© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru) 

Книга – это дверь, знаешь ли. Так всегда было и вечно будет. Книга – это дверь в другую комнату, в другое сердце, в другой мир.

Жила-была девочка по имени Сентябрь, и однажды у нее завелся секрет.

Секреты, скажу я вам, дело тонкое. Наполнят сердце блаженством – и ускользнут, как кошка, которая заприметила особенно жирного воробья и ловко сцапала, не дав задеть себя ни клювом, ни когтем. Но могут и засесть внутри и медленно-медленно вываривать ваши кости, томя на огне полный горечи бульон. Тут уж не вы владеете секретом, а он вами. Так что остается только порадоваться, что Сентябрь сумела овладеть своим секретом и носить его при себе – как пару нарядных перчаток, которые можно достать из кармана и натянуть на озябшие пальцы, чтобы припомнить тепло ушедших дней.

Секрет у Сентябрь такой: она побывала в Волшебной Стране.

На протяжении мировой истории такое случалось и с другими детьми. Об этом написаны тысячи книг, мальчики и девочки читают их и перечитывают, и мастерят деревянные мечи и бумажных кентавров, и дожидаются своей очереди. Черед Сентябрь настал прошлой весной. Она сражалась со злой Маркизой и спасла целую страну от ее жестокости. Она завела друзей, и мало того, что они забавные, храбрые и умные, – они еще и виверн, марид и говорящий фонарь!

Беда только в том, что в книгах о безрассудных искателях приключений почти ничего не говорится о том, как себя вести, когда вернешься домой. Сентябрь изменилась: из девочки, которая отчаянно мечтает о чудесах, она превратилась в девочку, которая знает, что чудеса бывают. Такие перемены – это вам не новая прическа. Скорее уж новая голова.

Что не слишком облегчало ее жизнь в школе.

Раньше она выглядела тихоней со странностями, которая на математике глазела в окно, а на основах гражданского права читала из-под парты большие книжки с яркими картинками. Теперь же дети почуяли в ней что-то дикое, чужое. Одноклассницы и сами не смогли бы объяснить, что их так раздражает в Сентябрь. Даже если бы усадить их перед собой и спросить напрямую, то в лучшем случае они бы сказали: «Она просто не такая, как мы».

Так что они не приглашали ее на дни рождения и не спрашивали, что она делала на каникулах. Зато они крали ее книжки и врали про нее учителям. «Сентябрь списывала на алгебре», – ябедничали они якобы под строгим секретом; «Сентябрь на физкультуре читает дурацкие старые книжки»; «Сентябрь ходит с парнями на пустырь за химической лабораторией». Они перешептывались у нее за спиной и фыркали так презрительно, что вокруг скопления кружевных платьев и пышных бантов будто вырастала колючая изгородь. Из этого фырканья и шепотков было ясно, что Сентябрь навек останется снаружи этой изгороди.

Сентябрь держалась только благодаря своему секрету. Когда становилось тоскливо, одиноко и холодно, она доставала свой секрет и раздувала его, как уголек, чтобы он засветился и она снова увидела их всех: вот От-А-до-Л, ее Вивернарий, сопит в синюю щеку Субботы до тех пор, пока тот не засмеется, а вот Зеленый Ветер шагает по пшеничному полю в своих изумрудных снегоступах. Все они ждут, когда она вернется, и она вернется, очень скоро, ужасно скоро, теперь уже в любую минуту. Она напоминала себе собственную тетю Маргарет, которая, возвращаясь из путешествий, всякий раз казалась совсем другой. Тетя подолгу рассказывала про Париж, про шелковые брюки, про красные аккордеоны, про бульдогов, и никто толком не понимал, о чем это и к чему. Однако все вежливо слушали, пока она внезапно не умолкала, глядя в окно, будто вместо бесконечных полей пшеницы и кукурузы там вдруг потекла река Сена. Сентябрь чувствовала, что теперь лучше понимает тетю, и решила быть повнимательнее к ней, когда та снова приедет.

Вечера походили один на другой. Сентябрь мыла все те же желто-розовые чайные чашки, присматривала за той же маленькой и все более беспокойной собачкой и слушала в гостиной радиосводки о войне, на которую ушел папа. Радиоприемник в массивном корпусе из орехового дерева был таким огромным, что казался ей зловещей дверью, которая может в любой момент открыться и впустить плохие новости. Каждый вечер, глядя, как солнце садится в бескрайней желтой прерии, она зорко следила, не блеснет ли зеленая вспышка на горизонте, не мелькнет ли в траве пятнистая шкура, не послышатся ли знакомый смех или урчание. Но осенние дни шуршали, как колода золотистых карт, и никто не появлялся.

По воскресеньям у мамы на авиационном заводе был выходной, поэтому Сентябрь полюбила воскресенья. Они с мамой уютно сидели у огня и читали, а собачка играла со шнурками их туфель. Или мама залезала под несчастный старый «фордик» мистера Альберта и колотила по нему до тех пор, пока Сентябрь, повернув ключ зажигания, не услышит, как он, хрипя, снова возвращается к жизни. Раньше, еще недавно, мама читала ей вслух книжки про волшебников, воинов и первопроходцев, а теперь они уже читали вместе, каждая свою книгу или газету, как читали мама с папой до войны – Сентябрь это хорошо помнила. В воскресенье, лучший из дней, казалось, что солнце не заходит долго-долго, и Сентябрь расцветала под маминой широкой, открытой улыбкой. По воскресеньям она не страдала. Она не тосковала по тем местам, про какие не расскажешь взрослым. И не мечтала, чтобы скромный ужин из небольшой порции тушенки превратился в неземное пиршество из жареных перцев в карамели и пурпурной дыни.

По воскресеньям она почти не вспоминала о Волшебной Стране.

Порой она подумывала, не рассказать ли маме обо всем, что произошло. Порой просто сгорала от этого желания. Но что-то внутри ее, старше и мудрее, чем она сама, подсказывало: есть вещи, которые лучше таить в себе. Она боялась, что, если сказать об этом вслух, все исчезнет, улетучится, словно пух одуванчика. А если на самом деле ничего не было? Если все это ей только приснилось, или, хуже того, она просто сошла с ума, как папина кузина из Айова-Сити? Думать обо всем этом было невыносимо, но и перестать думать она тоже не могла.

Всякий раз, когда в голову приходили эти мрачные мысли – что она просто глупая девчонка, которая прочла слишком много книг и сошла с ума, – Сентябрь озиралась и вздрагивала. Потому что у нее было доказательство, что все происшедшее ей не померещилось, а было на самом деле.

Там, у далекого города, что стоит на далекой реке, она потеряла свою тень. Она утратила нечто большое и настоящее и не могла получить это обратно. Если кто-то заметит, что она не отбрасывает тени ни вперед, ни назад, придется обо всем рассказать. Но пока ее секрет оставался секретом, она чувствовала, что может вынести все – девочек в школе, мамины длинные рабочие смены, отсутствие папы. И даже зловещий радиоприемник, который потрескивает, как искры в негаснущем костре.

Сентябрь приподняла голову над бледной травой, потом пошатываясь встала и потерла ушибленные колени. На этот раз переход из нашего мира в Волшебную Страну оказался не таким гладким. Она одна, без защитника в зеленом пиджаке, который мог бы ловко и без всякого ущерба протащить ее через таможню. Сентябрь утерла нос и огляделась, чтобы понять, куда угодила.

Вокруг возвышался лес. Сквозь него светило яркое полуденное солнце, воспламеняя каждую ветку золотом и рассыпая пурпурные искры, ибо каждое высоченное дерево было сделано из волнистого, прихотливо скрученного пузырчатого стекла. Стеклянные корни бугрились и ныряли в заснеженную землю; стеклянные листья покачивались и, соприкасаясь друг с другом, звенели как бубенцы. Ярко-розовые птицы на лету срывали стеклянные ягоды округлыми зелеными клювами. Низкими альтами они выводили ликующие трели, в которых явственно слышалось яснопонятно! и страннаядевочка! страннаядевочка! В каком заброшенном, холодном и прекрасном мире жили эти птицы! Белесый подлесок полз по узловатым стволам пламенеющих дубов. На листьях дрожала стеклянная роса, а стеклянный мох нежно похрустывал под ногами девочки. Там и сям проглядывали пучки крошечных серебристо-голубых цветочков в кругах из стеклянных грибов цвета червонного золота.

Я вернулась! О, я вернулась! Сентябрь рассмеялась и закружилась, раскинув руки, но вдруг прижала их ко рту – слишком уж странным эхом отдавался ее смех в стеклянном лесу. Не то чтобы звук был неприятным. На самом деле это было даже забавно, будто говоришь в морскую раковину. Я здесь! Я снова здесь, и это лучший подарок ко дню рождения!

— Здоро́во, Волшебная Страна! – закричала она. Эхо расплескалось по воздуху, словно краска.

– Страннаядевочка! Страннаядевочка! — ответили розовые и зеленые птицы. – Яснопонятно! Яснопонятно!

Сентябрь снова засмеялась. Она потянулась к нижней ветке, с которой за ней наблюдала любопытными стеклянными глазами одна из птиц. Та протянула ей свой радужный коготь.

– Здорово, птичка! – радостно промолвила Сентябрь. – Я вернулась, а тут все так же странно и прекрасно, как мне запомнилось. Если бы девчонки из моей школы увидели это место, они бы тут же заткнулись, скажу тебе откровенно. А ты говорящая? Ты можешь рассказать мне про все, что тут случилось, пока меня не было? Теперь все хорошо, правда? Эльфы и феи вернулись? Деревенские танцы каждый вечер и кружка с какао на каждом столе? Если не умеешь говорить, то и ладно, а если умеешь, то ты должна мне все рассказать. Когда ты рад, становишься жутко болтливым. А я ужасно рада, правда-правда, птичка! – Сентябрь рассмеялась в третий раз. Она так долго таилась и молча хранила свой секрет, что теперь слова рвались на волю, словно ручеек весенним днем.

Но тут она кое-что заметила, и смех застрял у нее в горле. Кто-то другой, возможно, заметил бы это не так быстро и испугался бы не так сильно, но она – она слишком долго с этим прожила и знала, что это значит.

Птица не отбрасывала тени.

Даже если эта птица и умела говорить, то решила этого не делать. Она молча глядела на девочку, склонив головку набок. Потом вспорхнула и полетела – должно быть, искать стеклянных червяков. Сентябрь смотрела на заиндевевшие луга, на склоны холмов, на грибы и цветы. Желудок ее шевельнулся и притаился под ребрами.

Ничто не отбрасывало тени. Ни деревья, ни трава, ни прелестные зеленые грудки других птиц, все еще наблюдавших за ней с любопытством. Стеклянный лист сорвался с ветки и медленно полетел вниз, не отбрасывая тени.

Низкая стенка, о которую споткнулась Сентябрь, тянулась в обе стороны, насколько хватало взгляда. Бледно-голубоватый мох торчал из каждой трещины, как непослушные вихры. Черные стеклянные камни блестели, в них просвечивали жилки белых кристаллов. Стеклянный лес обрушил на Сентябрь лавину дважды и трижды отраженного света, маленьких радуг и кроваво-оранжевых лучей. Сентябрь несколько раз закрыла и открыла глаза – просто на всякий случай, просто чтобы убедиться, что она вернулась в Волшебную Страну, а не лишилась ума от удара о землю. И еще один последний разок – проверить, действительно ли вокруг нет никаких теней. Глубокий вздох с шумом вырвался из нее, точно пар из чайника. Щеки стали розовыми, как птицы над головой и листья на низеньких стеклянных кленах.

В самом воздухе этого леса без теней было разлито ощущение неправильности происходящего, но девочку все равно наполняли тепло и радость, а в голове, точно гладкий блестящий шар, крутилась чудесная мысль: я здесь, я дома, никто меня не забыл, и мне еще не восемьдесят лет.

Сентябрь огляделась по сторонам, ожидая увидеть От-А-до-Л, и Субботу, и Светлячка, и Зеленый Ветер. Они наверняка знали, что она вернется, они должны ее встретить! Устроить большой пикник, рассказать новости, вспомнить старые шутки. Однако вокруг никого не было – только розовые птички удивленно взирали на шумное существо, внезапно объявившееся в их лесу, да в небе висела пара длинных желтых облаков.

– Ну, хорошо, – смущенно принялась оправдываться перед птичками Сентябрь, – согласна, я слишком многого хочу – чтоб все мои друзья сидели в кружок и поджидали меня с чаем и пирожными!

Большая птица, по виду самец, присвистнула и тряхнула прекрасным хвостовым оперением.

– Наверно, я попала в какую-нибудь чудну́ю дальнюю провинцию Волшебной Страны, – продолжала Сентябрь, – и должна найти дорогу отсюда одна-одинешенька. Поезд же не до самого порога нас довозит, верно? Приходится искать того, кто любезно подбросит тебя до дома.

Птичка поменьше, с черным пятном на груди, глядела на нее с сомнением.

Сентябрь вспомнила, что Пандемониум, столица Волшебной Страны, не стоит на месте, а движется, чтобы угодить всем, кто его ищет. Надо только вести себя как героиня, выглядеть решительной и стойкой, храбро чем-нибудь размахивать, и очень скоро она снова окажется в прекрасных ваннах мыльного голема Алкали, отмываясь дочиста для посещения великого города. От-А-до-Л, должно быть, живет в Пандемониуме, предположила Сентябрь, и радостно работает на своего дедушку – Городское Книгохранилище. А Суббота, наверно, каждое лето гостит у своей бабушки, океанской стихии, а в остальное время просто взрослеет, как и она сама. На этот счет она совсем не беспокоилась. Скоро они все будут вместе. Они узна́ют, что случилось с тенями в лесу, причем узна́ют быстро – так же, как мама успевает еще до ужина разобраться с бесконечными чихами и хрипами машины мистера Альберта.

Сентябрь тронулась в путь, выпрямив спину, ее деньрожденное платье трепетало под легким ветерком. Вообще-то это было мамино платье, ушитое и безжалостно укороченное, того красивого красного оттенка, который уже практически можно назвать оранжевым, что Сентябрь и делала. Она прямо-таки светилась в этом стеклянном лесу – язычок пламени, шествующий по белой траве между прозрачными стволами. В отсутствие теней свет, казалось, проникал повсюду. Подстилка леса была такой яркой, что Сентябрь приходилось щуриться. Но как только солнце скатилось с неба алым ядром, лес тут же остыл, и все деревья утратили свои великолепные цвета. Взошла луна, одна за другой появлялись звезды, и мир вокруг Сентябрь сделался голубым и серебряным, а она все шла и шла – очень решительная, очень храбрая, но очень далекая от Пандемониума.

И все-таки Алкали, мыльный голем, любила Маркизу, подумала Сентябрь. А Маркизы больше нет. Я видела, как она уснула мертвым сном; я видела, как Пантер Суровых Штормов унес ее. Возможно, и ванн для отмывания мужества больше нет. А может, и Алкали больше нет. Может, Пандемониум теперь стоит на одном месте. Кто знает, что случилось с Волшебной Страной, пока я учила алгебру и проводила воскресенья у огня?

Сентябрь оглянулась на розовых птичек, к которым чувствовала симпатию, поскольку только они составляли ей компанию, – но птички все разлетелись по своим гнездам. Она прислушалась, не слышно ли сов, но ни одна сова не скрашивала уханьем безмолвный вечер. Молочный лунный свет лился сквозь стеклянные дубы, стеклянные ясени и стеклянные сосны.

– Наверно, придется здесь заночевать, – вздохнула Сентябрь. Она уже начинала дрожать от холода, а весеннее деньрожденное платье не подходило для ночевки на холодной земле. Но она стала старше с тех пор, как впервые выбралась на берег Волшебной Страны, и потому теперь безропотно принялась обустраиваться. Для ночлега она выбрала приятный пятачок ровной травы, с трех сторон окруженный хрупкой оградой из стеклянных берез. Сентябрь набрала стеклянного хвороста и сложила шалашиком, перед этим очистив землю от пахнущей лимоном травы. Под травой показалась черно-синяя земля, и девочка почувствовала ее свежий влажный запах. Она ободрала с веток стеклянную кору и обложила шалашик этими завитками – получилась стеклянная пирамидка. Сентябрь воткнула в нее там и сям пучки сухой травы для растопки и, критически осмотрев свою работу, решила, что сойдет – вот только спичек не хватает. Она читала, что ковбои и другие лихие парни высекали огонь с помощью двух камней, но сомневалась, что обладает всеми необходимыми познаниями на этот счет. Тем не менее она подыскала два хороших гладких темных камня, не стеклянных, а по-честному каменных, и что было силы брякнула их друг о друга. По лесу разнесся ужасный звук, похожий на хруст костей. Сентябрь попробовала еще раз, но опять ничего не вышло, кроме треска, от которого гудели ладони. На третий раз она промахнулась и угодила по пальцу. Она сунула его в рот, чтобы унять боль, и задумалась о том, что проблема добывания огня сопровождала человечество на протяжении всей его истории. Эта мысль не слишком утешала: здесь-то не обычный мир людей – так почему бы ей не найти куст, на котором растут славные курительные трубки или цветы в виде спичечных коробков, а еще лучше какую-нибудь чародейку, которая взмахнет рукой – и в костре затрещит огонь, а над костром появится котелок с жарки́м…

Все еще баюкая свой палец, Сентябрь вгляделась в легкую дымку. Между деревьями, озаряя ночь то красным, то оранжевым, светил огонек.

Да, огонек, причем не так уж далеко!

– Эй, есть там кто-нибудь? – закричала Сентябрь. В стеклянном лесу голос ее казался очень тонким.

– Может, кто и есть, – раздалось после долгого молчания.

– Я гляжу, у вас там что-то рыжее и пламенное? Не будете ли вы так добры, не поделитесь ли со мной огоньком, чтобы я могла согреться и приготовить ужин – если, конечно, найду здесь что-нибудь съедобное.

– Так ты охотница, что ли? – спросил голос, полный страха и надежды, нужды и ненависти. Никогда еще Сентябрь не слыхала такого голоса.

– Нет, нет! – поспешила ответить она. – Правда, я однажды убила рыбу. Так что в лучшем случае я рыбачка, хотя вы же не станете называть пекарем того, кто всего один раз испек хлеб! Я просто подумала, что, может быть, приготовлю пюре из какой-нибудь стеклянной картошки или из стеклянных бобов, если мне повезет их найти. Я придумала, что вместо котелка возьму большой лист. Он же стеклянный, значит, не сгорит, если обращаться с ним аккуратно. – Сентябрь гордилась своей изобретательностью. Кое-чего в ее плане недоставало, а именно картошки и бобов, но сам план был вполне четким. И главную роль в нем играл огонь; с огнем она бы уж точно показала этому лесу свою храбрость.

Красный огонек приближался до тех пор, пока Сентябрь не увидела, что это всего лишь крошечный уголек внутри трубки с очень большой чашей. Трубку сжимала в зубах юная девушка. Волосы ее были белыми, как трава в лесу, но лунный свет окрасил их серебристо-голубым. Вся ее одежда была из мягкого светлого меха и стеклянной коры, поясом служила цепочка из грубых фиолетовых камешков. В больших темных глазах девушки плескалась тревога.

В завитках ее бледных волос обнаружились короткие мягкие оленьи рожки и длинные мягкие черные ушки, тоже как у оленя; в ночной тьме они светились изнутри чистым лавандовым светом. Девушка медленно осмотрела Сентябрь с ног до головы, при этом нежное ее лицо приняло настороженное выражение. Трубка засветились красным, оранжевым и снова красным.

– Звать меня Тайга, – сказала она наконец, протягивая руку в льняной митенке. – Плюнь ты на эту ерунду. – Странная девушка кивнула в сторону жалкого шалашика на устроенном Сентябрь привале. – Пошли со мной на холм, там мы тебя покормим. – Должно быть, вид у Сентябрь сделался огорченный, потому что Тайга поспешила добавить: – Не, девочка, костер у тебя вышел бы что надо, не сомневайся. Верх мастерства. Но ничего съедобного в этой лесной глуши ты не найдешь, да еще и охотники повсюду рыщут… норовят подстрелить себе жену, прости за выражение, конечно.

Сентябрь знала несколько ругательств – слышала, как девчонки в школьном туалете произносят их шепотом, будто от этих слов может что-то случиться, будто это не просто слова, а волшебные заклинания, и так к ним и надо относиться. Но девушка-олень ни одного из этих слов не сказала.

– Выражение? Вы имели в виду слово «охотники»? – предположила Сентябрь, потому что Тайга, произнося это слово, скривилась, словно от боли.

– Не-а, – ответила Тайга, пнув землю носком башмака. – Я имела в виду слово «жена».

Сентябрь брела, обхватив локти ладонями. Звезды сверкающей процессией тянулись к востоку. Они с Тайгой шагали молча, но Сентябрь хотелось поговорить – слова так и бурлили в ней, как суп в кастрюле, оставленной на огне без присмотра. Она хотела спросить, что произошло в Волшебной Стране, пока ее не было. Она хотела спросить, далеко ли до Осенних Провинций и Одинокой Темницы – сто миль, тысяча? к северу, к югу? Она даже хотела броситься на шею девушке-оленю, чья волшебность была такой явной, такой очевидной, засмеяться и закричать: знаешь, кто я? Я та самая девочка, что спасла Волшебную Страну!

Сентябрь покраснела в темноте, внезапно поняв, как это было бы бестактно, и мысленно взяла свои слова назад, не успев произнести их вслух. Тайга все шла вперед, местность становилась все холмистее, а к стеклянным деревьям примешивались настоящие, черно-белые. Тайга молчала, но ее молчание было таким подчеркнуто неслучайным, что Сентябрь тоже помалкивала.

Наконец трава под ногами вспучилась холмом – таким, будто здесь похоронили слона, причем не самого мелкого в слоновьем семействе. По холму раскатились какие-то большие глянцевитые плоды, за которыми волочились стебли. Какого они цвета при свете дня, Сентябрь затруднилась бы сказать, но во тьме они мерцали снежно-голубым.

– Давай угощайся, – сказала Тайга и впервые слегка улыбнулась. Сентябрь знала эту улыбку. Так улыбается фермер, который вырастил хороший урожай и знает это. Такой хороший, что он наверняка получит все награды на окружной ярмарке, но в приличном обществе не следует этим хвастать. – Лучшие лунофрукты к востоку от Асфодели, что бы тебе кто ни говорил. К утру они все исчезнут, так что наедайся, пока спелые.

Сентябрь добралась до середины холма и выискала плод поменьше, чтобы никто не мог назвать ее обжорой. Она завернула его в подол и стала было спускаться, но Тайга вдруг припустила навстречу и, промчавшись мимо нее, оказалась на вершине. Последним гигантским прыжком она взмыла в воздух, перекувыркнулась и камнем ушла под землю.

– Ой! – вскрикнула Сентябрь.

Ей ничего не оставалось, как тоже лезть наверх, пробираясь между огромных сияющих лунофруктов. Ползучие стебли переплетались, извивались, цеплялись за ноги. Достигнув вершины, Сентябрь увидела, куда подевалась девушка-олень. Кто-то проделал дыру в макушке холма, темную яму с неровными краями; трава окуналась в нее, камни и корни на срезе торчали наружу. Девушка легко пройдет в такую дыру, прикинула Сентябрь, а вот мужчине туда не пролезть.

Сентябрь охотно сделала бы сальто и нырнула бы в дыру головой вперед, словно гимнастка, – но не умела. Она хотела, жаждала почувствовать, как ее тело вращается в воздухе. Ее новенькое безрассудное сердце вопило: нет проблем! мы справимся! – но прежние рассудительные ноги слушаться не желали. Поэтому она сунула бледный плод в карман платья, легла на живот и принялась задом сползать в дыру. Ее голые ноги болтались в пустоте, уходящей в глубь холма. Сентябрь плотно зажмурилась, задержала дыхание и, цепляясь за траву до последнего момента, провалилась вниз с хлюпающим звуком.

Падать оказалось неглубоко, всего пару футов.

Сентябрь открыла глаза, сначала один, потом другой. Она стояла на высоком книжном шкафу, под которым располагался другой, поменьше, потом еще меньше, и еще, и еще, – изящная винтовая лестница из книжных шкафов, спускавшаяся из-под купола лунного холма. Внизу парни и девушки, похожие на Тайгу, оторвались от своих дел, чтобы посмотреть на пришелицу. Кто-то из них ткал огромное одеяло из лишайника, кто-то варил из стеблей лунофруктов густое жаркое, пахнувшее странно, но приятно, – как перечная мята и хорошая разваристая картошка. Некоторые, в очках, озабоченно уставились в бухгалтерские книги, другие подливали масла в симпатичные светильнички, третьи просто отдыхали и дымили курительными трубками. Сентябрь, чьи окоченевшие руки и ноги все еще пощипывало от холода, восхищенно смотрела на эту уютную сцену. Повсюду виднелись предметы, от которых дом становится живым: картины на стенах, ковры на полу, буфет с фарфоровой посудой, мягкое кресло, которое ни к чему не подходило. У всех обитателей были изящные босые ступни.

– Между прочим, есть такая удобная штука – дверь, – рассмеялась Сентябрь, спускаясь. – И сделать ее нетрудно, нужны только петли и ручка.

Тайга протянула ей руку, помогая спрыгнуть с самого нижнего шкафа.

– Нам так безопаснее. А в дверь того и гляди вломятся охотники.

– Вот опять вы про охотников да про охотников! Мы, пока сюда шли, ни одного не встретили. И вообще, поверить не могу, что кто-то охотится на девочек! Из девочки ни окорок приличный не зажаришь, ни шубы не сошьешь.

– Они не затем на нас охотятся, чтобы убить, – мрачно ответила Тайга, – а затем, чтоб на нас жениться. Мы же веркарибу.

Сентябрь прикусила губу. Дома она привыкла знать то, чего никто не знает. Это было приятно. Почти так же приятно, как хранить какой-нибудь секрет. Теперь она вернулась в страну, где всегда чего-нибудь не знала.

Тайга вздохнула. Она сняла ботинки, митенки и куртку и аккуратно сложила это все на ни к чему не подходившее кресло. Потом глубоко вдохнула и потянула себя за оленьи уши. Все ее тело свернулось, словно рулонная штора, – и вместо девушки перед Сентябрь оказалась олениха-карибу с черным мехом и белыми пятнышками на лбу, с большим влажным носом и раскидистыми тяжелыми бархатистыми рогами. Сентябрь раньше думала, что северные олени повыше. Олениха была достаточно рослой, чтобы посмотреть прямо в глаза девочке, но при этом не такой высокой, чтобы ее испугать. При этом Тайга не походила на милых олешков Санта-Клауса из рождественского журнала. Под шкурой ее играли мускулы, поджарое грациозное тело наводило на мысли о скорости, силе и диком желании кусаться. Тайга повернула голову, ухватила себя зубами за ухо, грубо дернула, стройная олениха свернулась в темную лужицу. Перед Сентябрь снова стояла девушка с белыми волосами и черными ушками.

Тайга медленно подтянула черную лужицу к себе. Та оказалась пушистой; девушка нежно погладила черный мех.

– Это моя шкура, видишь? – прошептала она. – Когда мы в человечьем облике, из него всегда торчат уши северного оленя. Не просто оленя, заметь. Обычные олени – сплетники, проказники и воришки. Мы же – северные олени, веркарибу. И мы нездешние. Мы родом с небес, луна – наша родина.

– Но на луне никто не живет! – возразила Сентябрь. – Там слишком холодно и совсем нет воздуха. Я хожу в кружок по астрономии, и мисс Гильберт нам про это много рассказывала.

–Что ж, тогда мне жаль вашу луну – какая бедная, унылая планета! Ладно, из уважения мы оставим ей место за обеденным столом. Наша луна богата и полна жизни. Повсюду, насколько хватает глаз, рисовые поля и лунофрукты. И нас, веркарибу, полным-полно, мы рассеяны по всей луне, точно споры мха. И охотников тоже полно, всех мастей – эльфы, сатиры, хрустальные сердца, ледяные гоблины. Когда-то луны хватало на всех. В оленьем обличье мы убегали и прятались от охотников за шкурами и голодных лучников. Это было нормально. Так уж на луне все устроено – она хозяйка суровая. Мы питаемся, и они питаются. «Расти проворным и ловким» – такая у нас была колыбельная. Обедает тот, кто не угодил на обед охотнику. Но когда охотники увидели, как мы превращаемся, и узнали наш секрет, они захотели большего, чем жаркое из оленины. Они воровали наши шкуры и прятали их от нас, а когда твоя шкура у кого-то в руках, ты остаешься с ним и занимаешься стряпней и уборкой, и рожаешь ему оленят, пока он не умрет от старости. Но даже после этого не всегда удается найти спрятанную шкуру. Приходится сжигать дом, чтобы выловить ее, всплывающую из пепла. Они гнались за нами всю дорогу до Волшебной Страны. С небес и прямо в лес. С тех пор мы и прячемся здесь от них.

– Вы же все равно убираете и готовите, – нерешительно проговорила Сентябрь. Один из мальчиков-веркарибу с оленьими ушами, месивший тесто, поднял на нее взгляд; уши его были припорошены мукой. Сентябрь вспомнила, как однажды, вместо того чтобы учить длину окружности и площадь круга, читала про селков – как эти прекрасные морские котики в пятнистых шкурах превращались в женщин и селились уже не в море. Тут же она представила скоростное шоссе на луну, освещенное жемчужными уличными фонарями. Это было так прекрасно и пугающе, что руки ее слегка задрожали.

– Мы готовим для себя. Убираем тоже для себя – мы любим, чтобы полы блестели, – отрезала Тайга. – Это совсем другое. Если ты ухаживаешь за домом и улучшаешь его, потому что это твой дом, дом, который ты построил и которым гордишься, – это совсем не то что надраивать его, потому что кто-то тебе так велел. Охотники по-прежнему любят оленину, но здесь, в Холме, мы в безопасности. Мы выращиваем лунофрукты, и они кормят нас; нам хорошо в лесу, и он тоже по-своему к нам привязан. Стекло сверкает, но и режется, одно без другого не бывает. Мы живем сами по себе и ходим в Асфодель, только когда нам нужны новые книги. Или если какой-нибудь пришлец начинает так громко топать, что приходится выйти и посмотреть, кто это устроил переполох.

Сентябрь выдавила из себя улыбку.

– Это про меня, да? Я только что появилась в Волшебной Стране, и мне пока что трудно перемещаться бесшумно. – Чтобы не показаться наивной и бестолковой, она поспешила уточнить: – Я хотела сказать, я уже бывала здесь, в самом Пандемониуме и гораздо дальше. Но мне пришлось уехать, а теперь я вернулась; но я не хотела вас беспокоить, я сама могу позаботиться о чистоте моих полов, хотя вечно жалуюсь, что приходится их мыть. Я бы, наверное, жаловалась, даже если бы наш маленький домик принадлежал лично мне, а не маме с папой, потому что, как ни крути, читать и мечтать я люблю больше, чем возиться с мастикой для паркета, которая к тому же ужасно пахнет. Я, честно-честно, только хочу узнать, где нахожусь, я совсем не охотница, и замуж я не собираюсь и не скоро соберусь. Тем более что в моей стране, когда парень хочет жениться на девушке, то ведет себя очень мило, ухаживает за ней, а потом делает предложение и никого не похищает.

Тайга почесала щеку:

– Хочешь сказать, что у вас никто никого не преследует и никто не убегает? Что девушка может выйти замуж за кого захочет, и никто не сделает за нее этот выбор? Что можно прожить одной хоть всю жизнь, и никто не посмотрит на тебя косо?

Сентябрь прикусила губу. Она думала о мисс Гильберт, учительнице французского, которая вела астрономический кружок, и о том, какой случился скандал, когда та задумала бежать с учителем математики мистером Хендерсоном. Его родители были богаты и ни в чем не нуждалась, жили в больших домах, разъезжали на больших машинах, а математику он преподавал просто потому, что любил решать примеры. Так вот, его семья запретила ему бежать с мисс Гильберт. Они нашли ему девушку, откуда-то из Сент-Луиса, с прекрасными рыжими волосами, и велели им не мешкать с женитьбой. Сердце мисс Гильберт было разбито, но кто же станет спорить с Хендерсонами; тогда-то и возник кружок астрономии. Хендерсоны определенно были охотниками и в два счета выследили эту красавицу из Сент-Луиса. Затем Сентябрь вспомнила бедную миссис Бейли, незамужнюю и бездетную, жившую в маленьком сером доме с миссис Невиц, которая тоже не была замужем, они вместе варили варенье, вязали, разводили кур, и Сентябрь это умиляло. Однако все остальные судачили о них, и жалели, и говорили, что жизнь их проходит зря. Еще она вспомнила про мистера Грейвза, который преследовал повсюду свою миссис Грейвз, пел ей серенады и покупал дурацкие подарки – фиолетовые ромашки, медовые соты, даже щенка бладхаунда, – пока она не приняла от него кольцо и не сказала «да», и все это действительно было похоже на охоту.

И все-таки что-то в этих примерах у Сентябрь не сходилось. Похоже, да не то же. Потому что она думала еще и о своих родителях, о том, как они познакомились в библиотеке, поскольку, как оказалось, оба больше любят читать пьесы, чем смотреть их. «У себя в голове можно устроить самый великолепный спектакль, и совершенно бесплатно», – говорила мама. Если это и была охота, то охотились оба – преследовали они друг друга среди библиотечных залежей и кидались томами Шекспира в качестве предупредительных выстрелов поверх головы.

– Мне ка-а-ажется, – протянула Сентябрь, складывая и вычитая супругов в уме, – что в моем мире, когда дело касается женитьбы, люди договариваются о чем-то вроде сезона охоты. Одни соглашаются быть дичью, а другие – охотниками. А некоторые не хотят быть ни тем, ни другим, и это ужасно трудно, но зато они много узнают о созвездии Гончих Псов, и о равноденствии, и о том, как извлечь семена из шиповника, что идет на варенье. Как они понимают, кто будет кем, для меня загадка, но надеюсь, что придет время, когда я это пойму. В одном я уверена точно: когда это время придет, дичью я не буду, – добавила Сентябрь тихо. – По крайней мере, на вас я бы охотиться не стала; да я бы даже не откусила и кусочка лунного плода, если бы вы сами меня не угостили. Я просто хочу узнать, где я, и далеко ли до Пандемониума, и сколько времени меня тут не было. Вот если бы я, к примеру, спросила о Маркизе – вы бы поняли, о ком речь?

Тайга тихонько присвистнула. Некоторые веркарибу успели обернуться оленями и теперь полеживали, демонстрируя мягкие брюшки и раскидистые рога. Они решили, что незнакомка не представляет для них опасности, раз она не поволокла Тайгу под венец после того, как та показала ей свою шкуру.

– Поганая это была история, – сказала Тайга, потирая голову.

– Да, но это древняя история или современная? – настаивала Сентябрь.

– Маркиза в Весеннем Округе, это последнее, что я о ней слышала. Думаю, что она там надолго. Мы с Нипом, – кивнула она в сторону присыпанного мукой мальчика, – однажды ходили в город в кино и видели ее в новостях. Она просто лежит в своем турмалиновом гробу, как будто крепко спит, а верный черный кот ее охраняет, и лепестки сыплются, и она ни капли не постарела, точно такая же, как в тот день, когда отреклась.

– Она не отрекалась! – возразила Сентябрь, не сумев сдержать негодования. Отречение – это дело мирное, когда человек говорит, что ему надоело править, так что всем спасибо. – Я ее победила. Можете мне не верить, но это правда. Она сама погрузила себя в сон, чтобы я не отправила ее туда, откуда она появилась. Я Сентябрь. Я… Я та девочка, что спасла Волшебную Страну.

Тайга оглядела ее с ног до головы. Нип тоже. Да ладно, ври больше, было написано у них на лицах, ты даже в оленя не можешь обратиться, что с тебя взять?

— Кстати, о твоем вопросе: это было несколько лет тому назад, – наконец произнесла Тайга. – Кажется, в июле. Король Хрустикраб еще объявил этот день выходным.

– Король Хрустикраб? Чарли Хрустикраб? – в восторге взвизгнула Сентябрь, услышав имя паромщика, который однажды, не так уж и давно, доставил ее на своем судне в Пандемониум.

– На самом деле он не любит, когда мы зовем его королем, – уточнил Нип. – Когда он выступает по радио, всегда говорит: «Я вам не Король и не Маркиз какой, давно пора выкинуть из гардероба эту мишуру, эх, вздернуть бы вас всех на рее». Но он дядька добрый, хоть и ворчит все время, что приходится носить эту дурацкую корону. Просто народ подумал, что в Бриарий непременно должен въехать эльф, а никого другого поймать не сумели.

Сентябрь опустилась на диванчик кофейного цвета, сложила руки и спросила:

– А тени, Тайга? Что стало с тенями?

Она догадывалась, что́ услышит в ответ, хотя все еще надеялась.

Тайга отвела глаза. Потом подошла к котелку с жарким и стала старательно его помешивать, соскребая со стенок вкусную корочку. Она наполнила большую миску и сунула ее Сентябрь.

– Лучше про такое не слушать на голодный желудок. Ешь! И лунофрукт тоже. Ты должна с ним расправиться до восхода солнца. Они же ночные твари. К утру он засохнет.

В первый миг Сентябрь отшатнулась – инстинктивно, как отдергивают руку от огня. Она хорошо помнила, как опасалась Волшебной Еды и избегала ее, предпочитая мужественно голодать, – а все потому, что Зеленый Ветер сказал, что если она отведает хоть кусочек, то останется здесь навсегда. Но теперь-то все, что могло произойти, уже произошло, и до чего же она этому рада! Так что Сентябрь принялась за еду, и вкус ее оказался так же прекрасен, как и запах. Крупно нарезанная картошка, заправленная перечной мятой, и что-то еще, легкое и сладкое, вроде зефиринок, только полезнее. Немыслимая смесь – казалось бы, с чего ей быть вкусной? Однако пища была чудесна, она напоминала еще и тыкву, нежную и томную, которая сумела поладить со свежими зелеными яблоками и холодными зимними грушами. Мало того, что Сентябрь насытилась, – душа ее тоже окрепла, будто пустила корни в землю и теперь могла выстоять против невзгод.

Наконец Тайга забрала у нее миску, прищелкнула языком и сказала:

– Идем к очагу, девочка. Ты увидишь, что я ничего от тебя не скрываю. Я только хотела, чтобы ты сначала поела и набралась сил.

Все веркарибу потянулись в дальний конец длинной пещеры, кто в оленьем облике, кто в человечьем. Там стояло что-то большое, накрытое холщовой тканью, однако ни дров, ни угольев видно не было. Нип сдернул холстину. Под ней оказался радиоприемник. Не такой, как дома, не в ореховом корпусе. Этот сверкал и переливался, он был сплетен из веток черного дерева и стеклянных лоз, на которых кое-где еще пылали огненные стеклянные цветы, будто солнце освещало их изнутри. Рукоятками служили твердые зеленые грибы, а решетка была из моркови. Тайга склонилась над приемником и принялась крутить рукоятки, пока не послышался эфирный шум и потрескивание. Все веркарибу придвинулись ближе.

– Это был вечерний выпуск Агентства новостей Волшебной Страны, – прорезался молодой и приятный мужской голос, – при поддержке Объединенной службы волшебной прессы и Лабаза неподъемных изделий Белинды Капусты, предлагающего новинки Безумных научных приборов. Наше Агентство выражает глубочайшие сочувствие гражданам Пандемониума и особенно Нашему Чарли, утратившим сегодня свои тени; таким образом, за последнюю неделю это бедствие охватило уже шесть округов и еще один полицейский участок в придачу. Если бы вы только видели, дорогие радиослушатели, как я прижимаю к груди фуражку, не в силах сдержать слез. Мы вновь обращаем наши мольбы ко всем добрым обитателям Волшебного Подземелья и заклинаем их перестать враждовать. Из других новостей: рационы вновь уполовинены. Новые талоны можно получить в муниципальных органах. Передаем в связи с этим глубочайшие сожаления нашего Короля Ч. Однако, друзья, сейчас не время бояться – время сплотиться и идти вперед. Сохраняйте спокойствие, наши дорогие! Даже лишенные тени, мы должны оставаться стойкими. Доброй ночи и доброго здоровья.

Затренькала музыка – что-то с гобоем, банджо и деликатными ударными. Тайга выключила радио.

– Это радио должно само на тебя настраиваться и находить станцию с музыкой или новостями, которые ты хочешь услышать. Это лучшее из всего, что производит Капуста. – Тайга похлопала Сентябрь по коленке. – Вся беда от Волшебного Подземелья, все это знают. Тени просто просачиваются сквозь землю и исчезают. Они крадут наши тени, и никто не знает, зачем. Чтобы их есть? Убивать? Жениться на них? Развешивать по стенам, как головы оленей? В Волшебном Подземелье полно чертей и драконов, и добра от них не жди.

Сентябрь встала. Она смахнула с деньрожденного платья случайное семечко лунофрукта. Она посмотрела вверх, и сердце ее заныло. Оно, сердце, захотело заполучить сюда друзей – Вивернария Аэла и марида Субботу, – да так сильно захотело, что чуть не выпрыгнуло из груди, чтобы в одиночку отправиться за ними. Но «чуть» не считается, и сердце осталось на месте, а Сентябрь повернулась к Тайге, с которой пока не могла даже как следует подружиться, потому что ей, Сентябрь, предстоял еще долгий путь.

– Расскажите мне, как попасть в Волшебное Подземелье, – попросила она тихо, но настойчиво, как будто была гораздо старше.

– Зачем тебе туда? – внезапно спросил Нип высоким срывающимся голосом. – Там кошмар. Темнота, беззаконие, да еще птицы Додо недавно устроили бучу, будто последние крысы. А еще, – он понизил голос до шепота, – там Фриц.

Остальные веркарибу содрогнулись.

Сентябрь расправила плечи.

– Я верну все ваши тени. И тень Нашего Чарли тоже верну. И даже мою́. Потому что это я во всем виновата. Все из-за меня. Всегда нужно убирать за собой, даже если то, что ты оставил, выглядит точь-в-точь как ты, да еще и издевается, реверансы делает, а на самом деле думает: буду творить пакости без конца и края.

И Сентябрь рассказала им, как она лишилась своей тени, как отказалась от нее, чтобы спасти девочку-оборотня, и позволила глаштину отрезать тень ужасным костяным ножом. Как тень обернулась девочкой, ну почти девочкой, и сделала зловещий пируэт на одной ноге. Она рассказала Тайге и Нипу, как глаштин заявил, что они возьмут девочку-тень с собой и будут любить ее и ставить во главе всех парадов, а потом все они нырнули в подводное королевство, явно бывшее частью Волшебного Подземелья. Сентябрь, сама не зная почему, была уверена, что ее тень, как и все остальные тени, была частью целого, которое поломалось, а то, что поломалось, надо починить любой ценой, особенно если ты сам это поломал. Однако Сентябрь рассказала им о своих подвигах ровно столько, сколько было необходимо, и ни словом больше. Конечно, они бы больше в нее верили, если бы узнали, как ловко она управлялась с волшебным гаечным ключом, – но она не могла рассказать им об этом; хвастать было нечем, раз ей пришлось в ужасном огорчении покинуть Волшебную Страну. Так что она снова попросила объяснить ей, как попасть в ту, другую, Волшебную Страну. Она готова была рискнуть, несмотря на охотников, безумствующих в лесу.

– Сентябрь, но это же не то что открыл люк, нырнул – и готово, – увещевала ее Тайга. – Сначала нужно повидать сивиллу. А зачем тебе это? Зачем идти говорить с этой ужасной старухой, если можно остаться с нами, в полной безопасности, и грызть лунофрукты, и читать книжки, и играть грустные песенки на фисгармонии?

Девушка-олень оглянулась на свое стадо, на длинные морды и худые тревожные лица – и все до одного кивнули.

– Но я не могу остаться, вы же понимаете, – сказала Сентябрь. – Что подумает обо мне мой виверн, если я буду играть песенки, пока Волшебная Страна страдает от боли? А Кальпурния Фартинг, эльфиня-наездница, а мистер Мапа, а Суббота – что они все подумают? Что я сама о себе стану думать, в конце концов?

Тайга печально кивнула, будто говоря: с вами, людьми, спорить – только слезы лить. Она подошла к книжным полкам и сняла с самой верхней большой синий том. Для этого ей пришлось встать на цыпочки.

– Мы приберегали это для себя, – объяснила она. – Но там, куда ты идешь, тебе это пригодится больше.

И она открыла обложку цвета полуночи. В книгу был вложен, словно закладка, тоненький, изысканных цветов квадратный блокнотик с отрывными страницами. Их осталось всего две – остальные давным-давно оторвали и использовали. Корешок блокнота, изукрашенный серебром и звездами, ярко выделялся на фоне кремовых книжных страниц. По нему тянулась надпись:

Допустим, мир – это дом.

В этом просторном и красивом доме, где все устроено в точности как надо, наш с вами мир – ну, тот, в котором Омаха и Зимбабве, клубничное мороженое и пегие лошади, колеса обозрения и война в Европе, – служит гостиной. Это первое, что мы видим, входя в дом; это та самая комната, в которой всегда поддерживают чистоту на случай гостей. Волшебная Страна в этом доме – богато убранная спальня, полная безделушек, покрывал с золотым шитьем и гобеленов с танцевальными сценами в зеленых тонах; она соединяется с гостиной посредством длинного захламленного чулана и нескольких ступенек.

В доме могут быть и другие комнаты, в которых мы еще не побывали, восхитительные кухни и потрясающие столовые, головокружительные библиотеки, длинные веранды, залитые солнечным светом. Но сегодня мы этими комнатами не интересуемся. Сегодня мы вместе с Сентябрь ищем некую дверь, глубоко утопленную в стене. Это маленькая дверка, выкрашенная серой краской, с серебряной ручкой, которую давно пора отполировать.

В большинстве домов, о которых стоит говорить, есть подвалы, и в мире – тоже. Скрипучие лестницы ведут в темное пространство под людными комнатами, освещенное только свисающими с потолка на длинных шнурах лампочками. Здесь мир хранит огромное количество всякой всячины. Здесь настаиваются наливки и бродит темное пиво, дожидаясь лета, здесь хранятся кадки с картошкой и яблоками, поблескивают самоцветы банок с вареньем, маринуется мясо, просаливаются соленья, сохнут длинные связки трав, все тут работает, зреет, наливается, ожидает весны. Тут же, в подвале мира, хранятся коробки, аккуратно подписанные от руки, а в них – все вещи, которые старая добрая планета отправила на хранение после своих прошлых жизней: пирамиды, зиккураты и мраморные колонны; замки, башни и могильные курганы; пагоды, главные улицы и Ост-Индская компания. Все это просто спит в темноте, надежно упрятанное до тех пор, пока наверху, в доме, не сгорят пробки, и кто-то – возможно, маленькая девочка – не отважится спуститься по скрипучим ступеням, ступить на бугристый земляной пол и снова зажечь свет.

Волшебное Подземелье и есть такой подвал, а сивилла – это и есть та серая дверца, такая маленькая, что не сразу и заметишь, особенно если не искать ее специально.

Лестница закручивалась вниз все дальше и дальше. Деревянные ступеньки скрипели под ногами. Кое-где ступенек не хватало, они просто рассы́пались от старости. Как только глаза Сентябрь немного привыкли к темноте, в сумраке замелькали искорки света. Спустившись пониже, она поняла, что это звездочки, маленькие, но яркие, свисающие из-под каменистого потолка как старые лампочки, какие обычно болтаются на жестких витых шнурах. Они испускали тусклый, мерцающий свет, но не грели. Перила лестницы прихватило инеем. Сентябрь провела рукой по стене пещеры. Я не боюсь, напомнила она себе. Кто знает, что там, внизу. Не успела она это подумать, как рука набрела на гладкую, глянцевитую рукоятку, вмурованную в стену, вроде ручки гигантского рубильника, которым можно запустить огромную машину. Сентябрь с трудом различала эту изящную рукоять во тьме. Она вспомнила другой рубильник, оживлявший чудовище Франкенштейна в фильме, на который мама ее взяла с собой, о чем потом очень пожалела. Неделю после этого Сентябрь бегала по дому, включая свет в каждой комнате и выкрикивая слова, казавшиеся ей очень научными и профессиональными.

Сентябрь переключила рубильник. Она просто не могла поступить иначе – так удобно рукоятка легла ей в руку, изящная, но массивная, из настоящего дерева, идеальная, прочная и такая притягательная, будто сделана именно для нее. Бывают переключатели, которые невозможно не потрогать, и бывают дети, которые не могут удержаться, чтобы не включить-выключить такую штуковину – просто чтобы посмотреть, что произойдет.

Произошло вот что.

Зажегся свет.

В самом низу лестницы Волшебное Подземелье осветилось, словно поле, полное светлячков: вспыхнули уличные фонари, окна домов зажглись теплым красноватым светом. Миллион сверкающих пятнышек света и звука уходили вдаль, насколько хватало взгляда, и еще дальше – не просто город, а много городов и фермы между ними, лоскутное одеяло аккуратно нарезанных клочков плодородной земли. Она стояла будто бы на скале, озирая сверху всю страну. Надо всем этим висел на собственном витом проводе хрустальный шар; провод, черный и скользкий, исчезал в мягком влажном тумане. Великанский светильник горел вполнакала, словно огромная искусственная луна, окутывающая черноту подземелья вечными фиолетово-серебряными сумерками. На его прозрачной поверхности светились призрачные дымчатые римские цифры: XII.

Сентябрь больше не различала ни стен, ни потолка пещеры – только небо, холмы, торжественные перламутровые сосны, как будто это был верхний мир, а Волшебная Страна приснилась ей во сне. Тишина наполнилась голосами так же быстро, как тьма – светом; потом послышались обрывки музыки – тут рассы́пался аккордеон, там, вдали, запел рожок. Позади нее огромная лестница спиралью уходила вверх, исчезая в вышине. Ниже, всего в нескольких лестничных пролетах, раскинулся чудесный внутренний дворик, уставленный грациозными статуями, с фонтанчиком, в котором булькала чернильного цвета вода. В темноте она не видела, как близко было дно! Рядом с фонтаном призывно раскинулась парковая скамья, высеченная целиком из древней кости: можно было присесть, насладиться прекрасным видом, а заодно и с аппетитом перекусить.

А в дальнем углу дворика, совсем плохо скрытая статуей шута, жонглирующего драгоценными планетками с медными и бронзовыми кольцами, стояла очень знакомая фигура. Фигура с крыльями и длиннющим хвостом, с могучими задними ногами и с полным отсутствием передних.

– Аэл! – закричала Сентябрь, и сердце ее, выпрыгнув из груди, помчалось впереди нее вниз по винтовой лестнице; поворот, еще поворот, пока она наконец не влетела во дворик и не бросилась, раскинув руки, на толстую чешуйчатую шею Вивернария.

Простим ее за то, что она не сразу все рассмотрела. В мягких сумерках хрустальной луны многое выглядит темным и неразличимым. Сентябрь была так счастлива обнаружить поджидавшего ее друга, что вцепилась в него и не открывала глаз, пока чувство легкости и покоя не затопило ее, как внезапный летний ливень. Наконец она открыла глаза – и отпрянула, поняв, что существо, которое она так неистово обнимала, – это не От-А-до-Л, не ее возлюбленный Вивернарий, а всего лишь его тень.

– Привет, Сентябрь, – пророкотал Теневой Аэл радостно, нежно, но тихо и робко, будто готовый к тому, что в любой момент его могут отвергнуть. Когда Сентябрь обнимала его, он казался плотным, однако шкура его больше не переливалась алым и оранжевым. Она струилась оттенками черного, синего и фиолетового, дрожа и колеблясь, как дрожит тень, отбрасываемая на воду. Его добрые глаза светились в сумерках, темные, ласковые и очень неуверенные.

– Ох, Сентябрь, не смотри на меня так, – вздохнул Теневой Аэл. – Я знаю, что я – не твой Аэл, у меня нет ни больших апельсиновых глаз, ни огненно-рыжей полосы на груди. Я не умею улыбаться так, чтобы тебе сразу захотелось меня обнять. Но я был Тенью твоего Аэла всю его жизнь. Я лежал под ним на траве в тот день, когда вы встретились, и на земле у Бриария, когда мы нашли Субботу в его клетке, и на улице, мощенной кексами в Осенних Провинциях, когда тебе было так плохо. Я беспокоился о тебе вместе с ним. Я лежал на холодных камнях Одинокой Темницы, и я был там в самом конце, когда ты нас спасла. Я всегда был с ним и любил тебя так же сильно, как он. Мой отец был Тенью Библиотеки, я тоже знаю все, что начинается с букв от А до Л. Я могу тебе пригодиться, как пригодился Аэл, если ты не будешь обращать внимания на то, что я – не совсем он, хотя я понимаю, как это непросто.

Сентябрь не отрываясь смотрела, как застенчиво, будто бы в страхе, он вжимает голову в плечи. Пожалуй, если на лице у нее сейчас мелькнет недовольство, он просто убежит. Ей хотелось думать, что это ее Вивернарий. Пусть бы это был От-А-до-Л, тогда бы она не чувствовала себя такой одинокой. Но когда она попыталась снова протянуть к нему руку, у нее не получилось.

– А где же тогда Аэл?

– Я полагаю, в Публичной Библиотеке Броселианде. Он, то есть мы, проходили там стажировку и Учебный Кюрс у Алфавитария, Каталожного Бесенка. После того как ты исчезла, мы, то есть он, решил, что было бы неплохо совершить несколько Литературных и Типографических Квестов, прежде чем объявиться в Городском Книгохранилище Волшебной Страны. Даже в Публичной Библиотеке с ним разговаривали неприветливо, Библиотеки вообще редко меняют свои привычки и враждебно относятся к новеньким, особенно когда эти новенькие дышат огнем на Уникальные Коллекции. Зато у нас каждый день был обеденный перерыв, и мы могли раньше всех прочитывать новые книги. Мы были счастливы, хотя и безумно скучали по тебе. Мы даже завели специальную коллекцию предметов и событий под названием «То-О-Чем-Надо-Рассказать-Сентябрь-Когда-Она-Вернется». И вот однажды, когда мы ставили только что поступивший «Учебник Странной Пфизики, алое издание» под редакцией И. Иноходера на самую верхнюю полку, чтобы малыши до него не добрались и не натворили бед, я вдруг оторвался от себя. От него. От А-до-Л. С этими местоимениями просто беда, когда тебя двое! Не могу объяснить лучше. Это было не больно; я почувствовал, что меня всасывает, будто в груди открылось сливное отверстие. Только что я был в Библиотеке – и вот я уже кувырком лечу сюда, а за мной полным-полным других теней, прямо как черный ливень.

Теневой Аэл переступил с одной фиолетовой лапы на другую.

– Сначала я очень расстроился. Мы с братом с рождения жили вместе! Что мне без него делать? Я умел топать, только когда он топает, петь, когда он запоет, запекать тени яблок моим темным дыханием, когда он вздумает запечь своим огнем настоящие яблоки. Понимаешь? Даже я думал, что он – настоящий, а я – фальшивый. Мои крылья, моя чешуя, мои яблоки — да я тогда даже слова такого не знал – «мое». Все было его. Но ведь это неправильно. Это я говорю с тобой. Я – От-А-до-Л, даже если я – не тот самый От-А-до-Л. А кто может утверждать, что я – не тот самый От-А-до-Л, а он – не моя тень, пусть даже плотная и алая? Между прочим, так говорит Хэллоуин. Теневая Пфизика ужасно запутанная. Даже Иноходер не представляет, насколько. Когда я, наконец, благополучно здесь приземлился, оказалось, что я плотный, и голодный, и умею кувыркаться в воздухе, как пожелаю! Умею сам творить чудеса! Умею стоять на голове, если захочется, и говорить, не дожидаясь, пока заговорит он. Я был так счастлив, Сентябрь! Я поплакал немножко, не стыжусь признаться. А Хэллоуин сказала: «Будь сам по себе, будь своим собственным телом. Я сорвала с тебя оковы, раз – и нету! Хочешь – прыгай и пляши, хочешь – рычи и кусайся! Вы звери вольные».

Сентябрь сморгнула. Она не хотела спрашивать. Она уже знала ответ.

– Кто такая Хэллоуин? – прошептала она.

Теневой Аэл развернул и снова свернул шею кольцом, будто исполняя некий сумрачный танец.

– Хэллоуин, Королева Пустоты, Принцесса Ворочу-Что-Хочу, Лучшая Подруга Ночи, – Вивернарий остановился. – Короче. Она – это ты, Сентябрь. Твоя тень, которую утащили вниз глаштины. Она объявляет, когда начинаются вечеринки и как на них веселиться.

Сентябрь плотно сжала губы. Непросто сообразить, что делать, если твоя тень потерялась. Вот представьте, что копия вас, которая не слишком-то внимала, когда родители что-то вам объясняли, внушали или даже наказывали, решила сбежать и устроить себе отдых от воспитанности и прочих хороших манер. Вот что можно сказать более буйной и зловредной версии себя, как уговорить ее хоть немного угомониться?

– А где я живу? – нерешительно спросила Сентябрь. – Я хочу с собой поговорить.

Аэл поскреб свою иссиня-черную морду. Его серебристые усики подрагивали.

– Понимаешь, она – это больше не ты, вот в чем дело. А живет она в Тайне, который тень Пандемониума, в Клевере, который тень Бриария, и все это как раз под Нижней Луной. Но вообще-то она так занята, Сентябрь! У нее и минутки нет для посетителей. Сегодня вечером намечается Развеселье, а она даже наряд еще не выбрала, не говоря уж про шарики, чтобы всем хватило.

– Что такое Развеселье?

Аэл улыбнулся. Такой улыбочки на милом, любимом лице Аэла Сентябрь еще не видела. Улыбка охватила всю морду, включая серебристые усы, – лукавая, загадочная, таинственная. Такая улыбка будто приберегает в заднем кармане какой-то неприятный, скольз-кий сюрприз и не торопится его раскрывать.

– Тебе понравится. Ничего лучше не бывает, – сказал Аэл, и хвост его от восторга свернулся спиралью, томно обвив Сентябрь. Именно этот до боли знакомый жест и стал последней каплей. Возможно, Сентябрь следовало оставаться настороже, но она так соскучилась по своему Вивернарию. Ей так хотелось, чтобы снова он был ее, а она – его. И поэтому она позволила огромному фиолетовому хвосту обвить себя и сама обняла его, с закрытыми глазами уткнувшись лицом в шкуру Аэла. Он па́хнул как Аэл. Он выглядел как Аэл, если не считать лавандово-бирюзовых узоров, переливавшихся под ониксовой кожей. Он знал все, что знал Аэл. Чего же еще? Что такое личность, если не сумма знаний и внешний вид?

– Давай творить чудеса, Сентябрь! – воскликнул Вивернарий неожиданно высоким голосом, едва ли не завыв на хрустальную луну от радости, что Сентябрь не оттолкнула его, а крепко обняла. – Это так здорово! Мне раньше такого не дозволялось. Разве что дышать огнем да сортировать книги. А вечером мы пойдем на Развеселье, ты наденешь платье с кучей блесток, будешь объедаться бисквитами, тоже с кучей блесток, и отплясывать с удалым Карликом.

Сентябрь даже засмеялась:

– Ох, Аэл, я никогда тебя таким не видела!

Теневой От-А-до-Л посерьезнел и приблизил свою добрую морду к ее лицу.

– Вот что значит быть Вольным, Сентябрь. Воля – на букву В, и я – вольный. Я люблю блестки, люблю танцевать и летать, и вытворять Черт-Те-Что, и я не желаю больше отправляться в постель только потому, что туша, пристегнутая ко мне, улеглась дрыхнуть. Я вообще никогда не буду спать!

Сентябрь нервно стиснула руки:

– Но я не могу ходить на всякие развеселья и заниматься пустяковой магией! Я появилась здесь, чтобы исправить свою ошибку и вернуть Волшебной Стране ее тени. После этого я хочу вернуться в Верхнюю Страну, и чтобы было настоящее Приключение, с единорогами и пиром на весь мир. Я не ожидала тебя встретить, но я рада за тебя, потому что ты явно счастлив быть своим собственным Зверем; однако это не значит, что я позволю Хэллоуин присваивать то, что ей не принадлежит.

Аэл слегка прищурился:

– Но ведь и тебе не принадлежит. И, как бы там ни было, неужели ты не хочешь увидеть Субботу и Светлячка? Я думал, ты их любишь. Что это за любовь, которая живет только на солнце? Ну а если по дороге мы споткнемся и нечаянно вляпаемся в магию, разве это будет наша вина? Вперед, Сентябрь. Раньше ты не была такой занудной, как старая дева.

Сентябрь раскрыла рот. Вивернарий словно по-настоящему ужалил ее. Яд медленно расползался холодом под кожей.

– А ты не был таким жестоким, – парировала она.

Глаза От-А-до-Л расширились. Он мотнул головой, будто лохматая собака, отряхивающая воду.

– Я сказал что-то жестокое? Я не хотел! Просто я не привык говорить от своего имени. Этим всегда занимался другой Аэл, и у него так здорово получалось – видишь, он и с тобой подружился вмиг, без всяких усилий, а все потому, что умеет так сладкозвучно и умно говорить. Я бы на его месте принялся мямлить и бормотать, и в итоге ты предпочла бы мне какого-нибудь величавого Дракона – приличного, четвероногого. И вот я на самом деле мямлю и бормочу! Теперь ты никогда не подумаешь, что я красивый, или мудрый, или достоин сопровождать тебя в Приключении. Бедный я, несчастный! Несчастье начинается на Н, но сегодня я точно знаю, что это значит. Боль, Агония и Безутешность, вот что это значит.

Громадные оранжевые слезы выкатились из глаз зверя, будто огненные шары.

В этот миг внутри Сентябрь произошло нечто удивительное, хотя она и не понимала, что именно. Как голая жесткая ветка внезапно взрывается зелеными почками и розовыми цветами, так и сердце девочки, которое, как мы уже знаем, было совсем новеньким и продолжало расти, пустило длинный побег с темными цветами. Сердца – создания непростые, с характером, потому-то дети от них избавлены. Но Сентябрь почти перестала быть ребенком, и тяжесть сдавила ее грудь при виде бедной тени, трепещущей от душевных мук. С момента рождения сердцам суждено искать другие сердца; они плетут ужасно тугие и прочные сети, и в конце концов ты понимаешь, что крепко-накрепко привязан – пусть даже к тени зверя, которого ты когда-то давно знал и любил.

Сентябрь сунула руку в карман красного пальто и вытащила книжечку с волшебными талонами. Пальто не очень-то хотело отпускать книжечку и хватало девочку за руку, но Сентябрь все-таки победила. Поколебавшись, она показала ее Аэлу.

– Я знаю, твоя магия будет потрясающей, и если бы у меня были лишние талоны, я бы тут же выложила их на бочку… но у меня нет лишних, Аэл. Мне нельзя транжирить. Я твердо решила экономить. Если ты съешь весь свой сахар сегодня, что ты будешь делать, когда наступит день рождения? И что плохого в старых девах, между прочим? У них красивые кошки и милые вазочки, полные конфет. Миссис Бейли и миссис Невиц – самые добрые тетушки на свете, и к тому же всегда добавляют капельку сиропа в чай.

Аэл поклялся, что больше никогда в жизни не будет ее обзывать, но с любопытством обнюхал книжечку с отрывными талонами. С обложки угрюмо глядел портрет Короля Хрустикраба со щитом, украшенным геральдическим гербом – два краба, скрестившие клешни поверх блистающего драгоценностями молота.

– Но здесь-то они тебе не понадобятся, Сентябрь. Здесь они не нужны, в том-то и дело!

Прекрасная тень От-А-до-Л взвилась вверх и бешено завертелась вокруг своей оси – будто огромное черное одеяло взметнулось в воздух. Он по-бычьи пригнул голову, ударил ногой о землю, будто копытом, и трижды обежал вокруг Сентябрь – три стремительных сужающихся темных круга. Все кругом нее задрожало и затрещало, волоски на коже встали дыбом. Ей показалось, что все тело ее вспухло, отвердело и затекло, как затекает рука. Вокруг мелькали какие-то мерцающие огни. Аэл резко затормозил. Морда его выражала восторг, озорство и великолепное настроение.

А Сентябрь была уже не Сентябрь, а симпатичный виверн средних размеров, с алой опушкой вокруг шеи, где был воротник ее красного пальто, с кожей пламенно-рыжей от усов до хвоста.

Мерцающая тень От-А-до-Л высадила Сентябрь на широкую лужайку коричневого цвета. Это был не противный, неопрятный, пожухлый коричневый, а густой, насыщенный, красивый – цвет хорошего кофе, или дорогого шоколада, или, быть может, настоявшегося крепкого чая. Звезды на проводах и огромная хрустальная луна освещали коричневые листочки, почки и цветочки. В стручках цвета корицы гремели горошины, с красно-коричневых одуванчиков летели облачка пуха цвета поджаренных тостов. Подземный бриз с ароматом мирры ерошил стебли коричневой травы, которые все как один клонились к центру поляны, где высился необыкновенный дом.

Сверкающий и величественный, этот дом являл собой грушевидный серебряный котел искусной работы, увенчанный переплетением золотых ветвей с медными цветами и длинными узкими бронзовыми листьями. Котел стоял на четырех золотых когтистых лапах. Четыре грациозно изогнутых золотых крана опоясывали его округлое брюшко. Золотые ветви были затейливо увиты лентами красного металла, который Сентябрь раньше никогда не видела, а в изгибах этих лент уместились нарядные серебряные чайные чашки. Одна из них пыхтела уютными клубами дыма, как печная труба. Раз имеется труба, значит, это дом, решила Сентябрь, и в нем определенно кто-то есть!

Когда они с Теневым Аэлом подошли поближе, Сентябрь разглядела изящное фарфоровое крыльцо с фарфоровыми ступеньками. В брюхе котла была круглая дверца, обозначенная тончайшей линией – такой тонкой, что Сентябрь и не заметила бы ее, если бы не свет хрустальной луны.

– Куда ты меня привел, Аэл? – спросила она.

– Ах, ах, я совсем не умею хранить секреты и устраивать сюрпризы! И то и другое начинается с буквы С! – Аэл с трудом сдерживал волнение, прыгая с одной сине-черной ноги на другую в длинной шоколадной траве. – Так уж вышло, что это место тоже начинается на С. Но я часто сюда прихожу, когда хочу взбодриться и вытряхнуть из сердца грусть. Так что теперь я про него все знаю. Это Самовар, старинное красивое название чайника. Здесь живут Герцог и Вице-Королева.

Сентябрь молча прикидывала, будет ли Герцог похож на Маркизу и кто вообще такая Вице-Королева, если уж на то пошло. Ведь не может же быть, чтобы этот Аэл привел ее на погибель в дом злого Герцога! Или… или все-таки может?

Фиолетовые усы на темной морде Аэла трепетали от восторга.

– Нет, я не могу испортить сюрприз. Другой Аэл тоже не стал бы этого делать; он бы просто помалкивал да подмигивал, вот и я так буду, иначе сюрприз не будет сюрпризом.

От-А-до-Л подмигнул огромным, полным предвкушения черным глазом и припустил вперед своим цыплячьим аллюром. Вскоре они приблизились к крыльцу. Сентябрь уже различала журчание, смех и звон посуды.

Аэл радостно ударил теневой головой в дверь Самовара – точь-в-точь как другой Аэл однажды бился головой о ствол хурмы, добывая завтрак для Сентябрь. Из-за двери донесся низкий певучий голос:

– Перечислите, пожалуйста, все элементы Периодической Таблицы Чаепития в правильном порядке.

От-А-до-Л уселся на свои могучие задние лапы, закрыл глаза и приступил:

– Черный чай, травяной чай, брусничные булочки, варенье из лесных ягод, сливочное масло, сливки, пирожное «Наполеон», апельсиновый джем, сахарная глазурь, крапивный чай…

– Довольно, довольно! – Голос рассмеялся. Щелкнул замок, с веселым звоном отодвинулась задвижка, и дверь в Самовар радушно распахнулась.

Из серебряного дверного проема со свистом вырвался столб ароматного пара. Из пара проступило приятное округлое лицо с коричневыми щеками, обрамленное завитками коричневых и зеленых листьев. Листья были скручены в толстые валики, а сзади болтался хвостик, перетянутый шнурком, – как старомодный парик. Влажные, янтарного цвета глаза сияли дружеским теплом, а на теле красовался изумительный костюм из тысяч крохотных белых цветочков. Похрустывающие ароматные эполеты из чайных пакетиков подсказали Сентябрь, что перед нею, должно быть, Герцог. Тот лучезарно улыбнулся ей.

От-А-до-Л сделал книксен по-виверновски и произнес:

– Позвольте представить вам моего друга Сентябрь из Небраски. Сентябрь, это Герцог Чаепитий и его супруга, Вице-Королева Кофе.

Пар постепенно рассеялся, и рядом с Герцогом из тумана появилась Вице-Королева, хотя, конечно, она там была и раньше. Ее темно-каштановые волосы были уложены в сложное сооружение, имеющее определенное сходство с золотым букетом на крышке Самовара. Вице-Королева была одета в переливчато-карамельное платье с кринолином. Единственным украшением ей служило кофейное зерно на прекрасной смуглой шее. У ног Герцога и Вице-Королевы копошились дети с такими же румяными коричневыми щеками, с ягодами и листьями в волосах. Завеса пара поднималась к потолку и уходила в трубу, открывая взгляду Сентябрь обширные внутренности Самовара.

В Самоваре был самый разгар вечеринки. Вдоль стен тянулись роскошные диваны всех мыслимых расцветок, а между ними располагались красные, зеленые и фиолетовые самоварчики – точная копия самого́ дома. На каждом диване кто-то возлежал – нарядная дама или кавалер. Некоторые из них были тенями, некоторые нет. Сентябрь обратила внимание на симпатичного старика с багряно-лиловой кожей, чья одежда походила на дощечки дубовой бочки, стянутые железным обручем. Склонившись, ему на ухо что-то нашептывала девушка, абсолютно белая – от блестящих гладких волос, из которых торчали два аккуратных коровьих рожка, до пышного пенно-кружевного платья и жемчужных ножек. Все вокруг смеялись и разговаривали изысканными голосами, с безупречным выговором, как у киноактеров, когда они играют кого-то очень утонченного. Мальчик с ярко-синими волосами, в костюме из серебряных пузырьков с воротником из крупных нефритов-оливок, плясал на столе, затянутом бархатом. Толстая веселая девочка с золотистой кожей и такого же цвета глазами, с длинными волосами, которые были и не волосами вовсе, а пучками соломы с завитками зеленых побегов, в темно-коричневом платье с проблесками алого и золотого, играла на ложках. Другие дудели в простые дудочки и распевали обрывки песенок. Изысканно одетая леди-гном с волосами-сосульками виртуозно играла на черной виолончели из вороньих перьев – с такой скоростью, что, казалось, вот-вот взлетит вместе со своей виолончелью. Герцог и Вице-Королева тенями явно не были, однако под потолком носились в хороводе несколько темных фигур. Тень русалки аккуратно обмакивала свой чернильный хвост в самый верхний из бокалов, образующих пирамиду шампанского, окрашивая черным все игристые водопады.

– Просим, просим, Дама Сентябрь, – прокричала Вице-Королева, и Сентябрь узнала мелодичный голос, который спрашивал пароль у двери. Вице-Королева расцеловала Сентябрь в обе щеки, а когда отстранилась, в воздухе остался висеть аромат специй. Ее ясноглазые детки с интересом поглядывали на Сентябрь. – Это мои крошки – Даржилинг, Кона, Маття, Кофейное Зернышко и, конечно, гордость нашего купажа – Крошка Граф.

На Даржилинг, старшей, было просторное прямое платье из десятков тонких, сверкающих серебром цепочек, каждая из которых заканчивалась ситечком в виде шарика с чайными листьями внутри. Крошка Граф, младшенький, подтолкнул эти шарики, и они звонко стукнулись друг о друга, будто костяшки счетов. Волосы его – спутанные тонкие черные листья – были завиты, как у отца, и украшены тонкой кожурой апельсина и смятыми лиловатыми лепестками.

– Это Королева! Королева пришла меня навестить. Она принесла мне подарки? – воскликнул он, тыча в Сентябрь пальцем.

Герцог и Вице-Королева вспыхнули от смущения и зашикали на сына.

– Но она правда Королева! – настаивал Крошка Граф. – Посмотрите на родинку у нее на щеке! И эти прелестные синие пряди!

– Что я тебе говорил о тенях? – строго выговаривал ему Герцог. – Ты не должен ее смущать такими речами!

Крошка Граф прищурился, глядя на отца. Взгляд его выражал сомнение.

– Ну, тогда она Тень Королевы, – убежденно молвило дитя.

– Наоборот, – ответила ему Сентябрь с вежливой улыбкой, но этим, кажется, ужасно напугала Крошку, и он спрятался за юбку матери.

Герцог Чаепитий развел руками:

– Трудно объяснять все это детям, сами понимаете! Тени прибывают такими темпами и в таких количествах, что мы не успеваем уследить за этикетом. Но раз уж дитя затронуло этот вопрос – скажите, дорогая моя, как вас титуловать? Вы определенно не королева, однако мне совершенно очевидно, что вы из знатного рода…

– О, нет, сэр, я совсем не из аристократов, я и не Дама никакая. Я – просто Сентябрь, вот и все.

Но Герцог уже погрузился в раздумья, постукивая по виску указательным пальцем, унизанным кольцами. Ведя всю процессию дальше, в широкий многолюдный центральный зал Самовара, он продолжал размышлять вслух:

– Ранг определяется степенью родства с Королевой, поэтому вас, разумеется, необходимо как-то титуловать. Иначе как мы узнаем, как вести себя с вами? Мы можем грубо нарушить этикет! Просто «Сентябрь» совсем не годится. Что, если назвать вас Принцессой Небраски? Это было бы сообразно духу времени.

Он согнал стайку холеных собачьих теней с лазурного дивана, чтобы Аэл мог присесть на задние лапы и лакать из бочки с превосходным горячим чаем. Сентябрь устроилась в золотом шезлонге и приняла черную фарфоровую чашку из рук Вице-Королевы. Чашка, однако, была пуста. Девочка по имени Маття, чьи длинные зеленые волосы плавали вокруг головы, будто под водой, поджидала, удерживая в руках сразу несколько лакированных заварочных чайников.

– Наша семья снабжает чаем и кофе всю Волшебную Страну, – сказала Вице-Королева с нескрываемой гордостью. – Утренний Кофе и Вечернее Чаепитие – наши Герцогства. Без нас не зацветет ни один чайный куст, не созреет ни одно кофейное зерно, ни один чайник не свистнет, ни одна чаинка не настоится. Наши семьи когда-то были заклятыми врагами. Какими дикими и жестокими были Войны Сахара и Сливок! Ни одна живая душа не могла остаться в стороне. Я познакомилась со своим мужем на поле битвы, в Обжаренных Доспехах, я уже занесла над его головой Гвоздичную Булаву – но тут я увидела это благородное лицо под Улуновым Шлемом и пропала навсегда. Вместо того чтобы нанести удар, я предложила ему руку, и наши дома объединились. Герольды возвестили Послеполуденное Перемирие. Все праздновали нашу свадьбу, поднимая полные чашки за здоровье молодых!

Герцог утер слезы умиления, проступившие от воспоминаний.

– Прошу тебя, мое драгоценное зернышко, давай прежде всего решим вопрос с ее титулом, или мне будет ужасно неловко. Это же Роялистский Дом, в конце концов. Мы не можем подать ей напиток, пока не определимся. Представь, что я собрался налить тебе чай «Рубиновый Хлыст Гнома», а ты при этом была бы не принцессой, а виконтессой! Ты нашла бы его отвратительным на вкус, а ночью тебя мучили бы кошмары.

– Муж мой, – высокомерно прервала его Вице-Королева, – что, если она предпочитает кое-что покрепче? Конечно, – обратилась она к Сентябрь, – будь ты на самом деле какой-нибудь Баронессой, я сварила бы тебе «Добычу Великого Змея» с кардамоном и кайенским перцем. На вкус как будто медную монетку лижешь, а еще от этого напитка развивается страсть к путешествиям в опасной форме.

Сентябрь пробовала кофе всего один раз – тетя Маргарет позволила ей украдкой отхлебнуть, пока мама не смотрит. Он оказался горьким, но странным и диким на вкус. Она бы не отказалась отведать его снова.

– Почему я обязательно должна кем-то быть? Ведь речь всего-навсего о чашке чая! И я не Принцесса Небраски, это уж точно.

От-А-до-Л рассмеялся. Это был почти тот самый смех, который Сентябрь помнила. Только чуть ниже и чуть мрачнее. Тень смеха. Вице-Королева Кофе грациозно присела на подлокотник золотого шезлонга.

– Там, у тебя дома, тебе когда-нибудь гадали на чайной заварке? – спросила она. Зеленая ягода сорвалась с ее волос и лениво покатилась по сверкающему полу, где ее подобрал Кона и тут же метнул в одну из сестер.

– Нет, – призналась Сентябрь. – Хотя мама притворялась, что умеет гадать. Она укутывала голову шарфом, долго смотрела в чашку, а потом говорила, что мне суждено полететь на луну или стать капитаном прекрасного золотого парусника. – Сентябрь поморгала и издала смешок. – Вообще-то, если посмотреть на это дело под другим углом, я и правда была капитаном!

– Я всегда говорю, что только так и следует смотреть на вещи, – заявил Герцог. – Под другим углом, под третьим, искоса и снизу вверх!

Вице-Королева положила свою коричневую ладонь на руку Сентябрь.

– Скажу тебе начистоту: гадание по чайной заварке – ничто в сравнении с гаданием по кофейной гуще. Кофе – это магия в чашке!

– О моя кофеиновая возлюбленная, ты порочишь меня! – возмутился Герцог. – Чай – ничуть не меньшее колдовство! В моем роду все были великими чародеями-чаеведами, и наши дети продолжат семейную традицию.

– Они будут петь Гимн Бессонного Труда, – настаивала на своем Вице-Королева. – Они начертают Тревожные Руны.

– Ну, не раньше, чем прочтут Заклинания Умиротворения Душ! – проревел Герцог. – Пока не овладеют Ремеслом Успокоения.

Даржилинг притопнула изящной ножкой по ковру.

– Терпеть не могу кофе по-турецки, – призналась она.

Кофейное Зернышко тряхнула мускатными кудряшками и презрительно посмотрела на сестру.

– А я ненавижу Лимонный Шабаш, – парировала она.

– Рано или поздно они обе поймут, – смеясь сказала Вице-Королева и примиряюще подняла руки. – Вот видишь, все пошло не так! В старые времена Кавалерия Робусты и Ромашковые Бригады рвали друг друга на куски. Мы, сторонники Мокрой Магии, все роялисты. Мы верны своим убеждениям. Мы жили в Волшебном Подземелье с тех пор, как на небо подвесили звезды, и пребудем здесь после того, как они перегорят. В конце концов, кофейное дерево вырастает из-под земли, да и чайные кусты тоже! Это мы упрашиваем их расти, мы объясняем им, какими они станут. Нас тут, внизу, великое множество. Вот это Барон Портвейн. – Она указала на мужчину с фиолетовой кожей. – Этот, рогатый и бледноволосый, – из Молочных Уолдгрейвов; с пшеничными волосами – Фараон Пива; тот, кто отплясывает на столе, – Дофин Джина. А вон та брюнетка с какао-бобами вокруг талии – это могущественная и чрезвычайно популярная Шоколадная Инфанта. Мы практикуем Мокрую Магию – сложную, глубокую, мистическую, ту, которую так трудно удержать в руке, но зато в животе она приносит наслаждение. Кофе – лучшее из ее проявлений, это очевидно. Этот напиток бодрит и оживляет, потому что и сам он немножко живой.

Маття потянула мать за мерцающую юбку.

– Чай тоже живой, мамочка. Поэтому у нас и бывают званые чаепития. Чтобы чаи могли играть вместе и рассказывать друг другу свои секреты.

Вице-Королева подхватила зеленовласую дочку на руки.

– Конечно, мой листочек. Если речь идет о чае, кофе и прочих наших жидких чарах, то для достижения наилучшего эффекта напиток должен идеально соответствовать пьющему. Если выбор правильный, то, пока ты пьешь кофе, он успевает получше тебя узнать, чтобы любить тебя и славить твои победы, даровать тебе храбрость и отвагу. Чай будет желать тебе добра и ограждать от страхов и печалей. Послеполуденный чай – это что-то вроде спиритического сеанса. И, наконец, чаинки, оставшиеся на дне твоей чашки, – это не то чтобы предсказания в чистом виде, но чаепитие пытается говорить с тобой, сообщить тебе что-то тайное и важное, то, что останется только между вами. Не обижайся на моего супруга за то, что он вел себя слегка неуклюже, – он ведь Герцог, а Герцоги – это медведи нашей аристократии. Он всего лишь хотел выяснить, какой чай подходит именно тебе.

Сентябрь вспомнила свои желто-розовые чайные чашки, оставшиеся в раковине на кухне, и как она их ненавидела, и прилипшие ко дну комки чайных листьев. Теперь, когда она узнала, что чай – это живое существо, которое желает тебе добра, ей стало неловко.

– Я не хочу быть Принцессой, – сказала она решительно. – Вы не можете меня заставить. – Она очень хорошо знала, что бывает с принцессами, поскольку о принцессах часто пишут книги. С ними либо приключается что-нибудь ужасное: то похитят, то проклянут, то пальчик уколет и отравится, то в башню запрут, – либо они сидят сложа руки и ждут, пока принц доберется до конца сказки и решит наконец, что пора жениться на принцессе. Сентябрь не желала иметь ничего общего со всем этим принцессизмом. Если уж так необходимо в это ввязываться, лучше быть Королевой. Однако мысли о Королеве снова приводили ее к Хэллоуин, и рука крепче сжимала чашку.

– Пожалуй, мы могли бы называть тебя «Сентябрь, Девочка из Верхнего Мира», хотя это и заурядно звучит. – Герцог почесал свой длинный нос.

– А если назвать ее Рыцарем? – застенчиво предложил Аэл.

Сентябрь на секунду оживилась, но память о ее тени все еще не покидала ее, и она снова поникла.

– Я была Рыцарем, – сказала она. – Это правда. Но с тех пор прошел целый год. И меча у меня больше нет, нет даже Ложки, и миссии у меня нет, кроме желания исправить то, что я сама натворила, – а рыцари обычно совершают подвиги, чтобы исправить то, что натворили другие. Я даже и не знаю, рыцарь ли я или уже нет. Рыцарь должен торжествовать после своих приключений, и я вроде как тоже торжествую, но из-за всего того, что случилось потом, мне странно и неловко.

– Считаю своим долгом сообщить, – молвила Вице-Королева таким тоном, каким матери пытаются отговорить детей от слишком дорогих игрушек, – что рыцари – ужасный народ, когда узнаешь их получше. Да, в книжках сплошь сияющие доспехи и знамена, но когда доходит до дела, оказывается, что это тупые вояки, которыми вечно кто-то помыкает.

– Может быть… – В голове у Сентябрь начала формироваться странная идея, так же медленно, как настаивается чай. – Если смотреть на все под углом, искоса и снизу вверх, как советует Герцог, и я больше не рыцарь, то, может быть, я могу вместо этого быть епископом?[1] В шахматах епископы ходят по диагонали и всегда нападают неожиданно, из-за угла.

– Мне кажется, у епископа должны быть сан и епархия, как у герцога – герцогство, и еще необходим эффектный головной убор. – Герцог Чаепитий указал на маленький чайник из тех, что были в руках у дочери, голубой со стальным отливом и гравировкой в виде облаков и ветров. – Но ты же ближе к Королеве Пустоты, чем кто-либо из нас, так что, полагаю, это дает тебе право титуловаться самостоятельно. Итак, Сентябрь, Волшебный Епископ Небраски, я заварю тебе «Долгий Сон Крокодила».

– Вздор, – отрезала Вице-Королева, у которой явно истощился запас терпения. Она выбрала из набора заварочных чайников кроваво-красный, с ревущими тиграми. – Ей ни к чему быть сонной мямлей! Ей нужно взбодриться, ей нужно самое яркое и самое жаркое из всех пробуждений, какие когда-либо протирали глаза спросонок! Я сварю ей «Пламенное Сердце Слона»!

Герцог приложил руку ко рту и дунул, будто посылая воздушный поцелуй, но это был не поцелуй, а струя чайных листьев цвета индиго и остролиста, которые устремились с его руки к чашке Сентябрь, пританцовывая в воздухе. Вице-Королева издала возмущенный крик и щелкнула пальцами. Из ее руки взвились кофейные зерна, вспыхнувшие розовым и мандариново-оранжевым, прямо в воздухе сами себя смололи в порошок и обогнали чай в гонке, зависнув над чашкой и опаляя приближающиеся чайные листья. Маття пожала плечами, явно присудив победу матери, и залила пылающий кофе кипятком из красного чайника, после чего предложила на выбор сахар и сливки. Сентябрь взяла и то и другое. Кофе в чашке расцвел черным с алой пеной, и в глубине его замерцали гранатовые язычки пламени. Сливки образовали на поверхности причудливые розовые облака, а когда они осели, из чашки показалась тонкая шелковая нить, будто это был не кофе, а чай из пакетика; она свесилась через край и распустилась изысканным пергаментным ярлычком, на котором значилось: ЧЕМ НИЖЕ УПАДЕШЬ, ТЕМ ВЫШЕ ВОСПАРИШЬ.

Граф ухмыльнулся.

– У сивиллы был похожий пакетик! – воскликнула Сентябрь.

Вице-Королева кивнула.

– Наши смеси повсюду, даже в верхней Волшебной Стране.

Сентябрь отпила. Огромная, громыхающая волна жара поднялась в ней и окатила снизу доверху. Даже корни волос стали горячими и будто потрескивали.

– Знаешь, Сентябрь, – Аэл (который, в отличие от ее Виверна в Верхней Стране, в основном довольствовался ролью наблюдателя) положил свой огромный темный подбородок ей на плечо, – епископ начинается с Е, и я мог бы много чего порассказать из истории епископов…

Однако реализовать эту возможность ему не удалось, ибо за соседним столиком поднялся нешуточный гвалт, от которого смешались чашки и блюдца. Все то, что прежде лениво тренькало и пиликало, вдруг взорвалось искрящимся облаком звуков и понеслось вскачь в поисках нового ритма. Вся семья Герцога, Аэл и Сентябрь обернулись – и все увидели одно и то же, но лишь Сентябрь ахнула и прижала ладони ко рту.

На столе вместе с Дофином танцевала тень марида, выбрасывая вверх длинные чернильные руки, выделывая дымчатыми ногами изящные коленца. Угольно-черный хвост волос развязался и мотался во все стороны, попадая в такт с виртуозной виолончелью гнома и с перестуком кофейных ложечек, на которых подыгрывал Фараон. По ярко-синим узорам, вьющимся по его коже, Сентябрь сразу поняла, что это Суббота, ее марид, – даже когда он совершил отчаянный прыжок в три оборота, чего от своего марида она никак не ожидала.

Приземлившись, Теневой Марид увидел ее. Он ловкими прыжками пересек комнату, с хохотом заключил Сентябрь в объятия и поцеловал прямо в губы, расплескав при этом ее чай. Сентябрь почувствовала себя так, будто внезапно свалилась с высокой скалы, и одновременно с этим точно так же, как тогда, когда впервые отведала Волшебной Еды. Произошло что-то прекрасное, пугающее и загадочное, такое, чего не повернуть вспять, даже если бы захотелось.

– Сентябрь! – закричал Суббота. – Я знал, что ты вернешься! Я знал! Мне так тебя не хватало!

– Суббота! – воскликнула Сентябрь. Она знала, что это всего лишь тень, но сердце ее радовалось. Однако при этом от сердца не ускользнуло и то, что марид не извинился за пролитый чай и, похоже, даже не заметил, что пролил его. Сердце ее было ранено поцелуем, потрясено, поражено и растревожено. Сентябрь думала, что поцелуй – это нечто милое и приятное, то, что нежно просят и радостно дарят. Но этот поцелуй был таким стремительным и резким, что у нее захватило дух. Наверное, она что-то сделала не так… Сентябрь решительно отложила поцелуй в сторонку, чтобы подумать о нем позже, а пока улыбнулась Субботе и натянула на лицо беспечное выражение.

– Что ты здесь делаешь? Только не говори мне, что ты тоже Граф Чего-Нибудь!

– Ну вот еще, конечно нет! Правда, я люблю горячий шоколад, молоко с пряностями, верноподданнические беседы, музыку, танцы… но вдруг – ты! Кому нужна вся эта дребедень, когда ты здесь? Мы с тобой так повеселимся! – Теневой Суббота засмеялся, сжимая ее руки в своих прекрасных терново-черных пальцах. – Мы будем петь и играть! Устраивать фокусы и загадывать загадки! О, я хочу все тебе показать, все – Железный Замок Гномов, Рынок Гоблинов, Цирк Кротов, угодья для охоты на Гиппогрифов! Я научу тебя взбираться на бутылочные деревья на башнях виноградника Грейплинг, и мы будем пить под расплывчатым восковым светом нашей драгоценной луны.

– Не помню, чтобы ты когда-нибудь произносил столько слов сразу, – пробормотала Сентябрь, чувствуя, как внутри волной поднимается застенчивость – быть может, взамен той, которой лишился Теневой Суббота.

– Это все потому, что я так долго ждал тебя, Сентябрь! Я копил подвиги, которые мы совершим вместе! Дождись Развеселья, и ты ни за что не захочешь уезжать.

Сентябрь отложила в сторонку застенчивость и крепко обняла Субботу. Его запах был точно таким, какой она помнила: запах холодного моря и холодных камней.

– Я спустилась сюда не ради какого-то там Развеселья, Суббота! И не ради за́мков и Гиппогрифов, хотя все это звучит ужасно заманчиво. Я пришла, чтобы увести тени обратно в Волшебную Страну. Там все очень нехорошо. Магия по талонам! Народ перепуган, растерян! Я знаю, ты не хочешь никого пугать; я уверена, ты просто не подумал об их чувствах, только и всего.

Суббота отстранился от нее. Лицо его стало таким, каким его помнила Сентябрь, – на нем была написана печаль, вина и надежда, только надежды не так уж много.

– Но мы не хотим возвращаться в Волшебную Страну. Нам и здесь хорошо. С тех пор как мы стали свободными, у нас тут появились новые друзья и куча занятий.

Герцог отвлекся от кормления своего потомства фиолетовыми кексами с глазурью и булочками с сахарной пудрой.

– В последнее время, – начал объяснять он, – тени прибывают целыми волнами, однако ребята они, похоже, славные, просто дико изголодались по всему, так что магия в них так и бурлит. Наше-то королевство, Волшебное Подземелье, процветает уже целую вечность, и все мы, Герцоги и Леди, тролли и летучие мыши, спящие мыслечерви и длинноносые тэнгу, с незапамятных времен возделываем наши сады и заменяем перегоревшие звезды. Тени – это, конечно, нувориши, но мы никого не отвергаем! – Говор его внезапно сделался быстрым и нервным, будто он пытался что-то доказать.

– Я думал об этом, – пробормотал Суббота, глядя на Сентябрь сверху вниз своими бездонными черными глазами. – Как они все должны себя чувствовать. Как должен себя чувствовать он… тот, другой Суббота. Он, наверно, растерян, обескуражен, беспомощен. Но и я всегда чувствовал себя беспомощным, когда ничего не мог сделать сам и вынужден был вечно следовать за ним и делать все, что он делает. Сидеть в той ловушке для омаров вместе с ним, хотя, будь я сам по себе, я бы просто проскользнул между прутьев клетки и был таков. Быть все время тихим и застенчивым только потому, что он такой, хотя я сам никогда не был застенчивым. Бороться с тобой, хотя мне вовсе не хотелось. Может быть, настал его черед оставаться беспомощным и без магии? Здесь не нужно бороться, чтобы исполнилось желание. Здесь все легко и просто, все происходит само собой. Но главное, – он снова восторженно схватил Сентябрь за руки, – главное, что ты здесь, внизу, со мной, а его тут нет! Он, другой Суббота, даже не знает, что ты вернулась! Я могу держать тебя за руки и целовать, как он всегда хотел, но ему не хватало смелости. Зато у меня смелости хоть отбавляй, Сентябрь! Я ни за что не вернусь назад! Я навсегда останусь вольной тенью и буду отплясывать на каждом Развеселье, а ты – ты будешь танцевать со мной!

Сентябрь не знала, что и думать. Робкий Аэл, сумасброд Суббота – да тут и правда все наперекосяк и вверх тормашками! Она еще не знала, что люди порой нарочно скрывают и хранят в тайне частички себя. Иногда это порочные и злые частички, но чаще – безумные и колоритные, находчивые, могущественные или просто чудесные, прекрасные частички, и все они заперты в глубине души, на самом дне. Люди запирают их, потому что боятся большого мира, стесняются, когда на них смотрят или когда рассчитывают на их доблесть и благородство. И вся эта храбрость, удаль, находчивость, все удивительные и прекрасные частички, упрятанные на дно и зарастающие в темноте странными грибами, – впрочем, порочные и злые частицы тоже, – все они в конечном итоге остаются в тени.

У Сентябрь, разумеется, тени больше не было. Но свою храбрость и находчивость она по большей части носила снаружи. А вот безумство и прочий колорит не так уж часто вытаскивала на свет. И хотя она, честно-честно, очень хотела совершить свой великий подвиг, она все-таки жутко соскучилась по Субботе; к тому же от такого количества пляшущих теней по коже ее бежали мурашки, а сердце билось чаще.

– Пожалуй, все-таки можно одним глазком взглянуть на Гиппогрифов, – сказала она наконец. – Все равно я пока не знаю, где искать Хэллоуин и что делать, когда ее встречу.

– Я знаю! – встрял Крошка Граф, чей рот все еще был набит кексом.

Сентябрь изумилась.

– Никогда не вмешивайся в Поллитику с полным ртом, дорогой, – мягко посоветовала Вице-Королева.

– Но я правда знаю! – Крошка Граф подпрыгнул так, что его волосы из чайных листьев тоже подпрыгнули, и положил руку на сердце, будто декламировал стихи. – Ты должна снова слиться с ней. Девочка и тень! – При этом он хлопнул ручкой по груди.

Сентябрь опустила глаза в чашку. Это она и сама знала. Она же не дурочка. Но как приманить к себе танцующую, развеселую тень и убедить ее остаться?

Черно-алая гуща на дне ее чашки собралась в комки, и эти комки пришли в движение. По мере того как крупицы кофе оседали и оползали, из них все яснее и отчетливее формировался какой-то образ. Наконец они сложились в лицо. Приятное, благородное лицо, которое Сентябрь не узнавала. Алые чаинки в кофейной гуще теплились слабыми влажными огоньками. Лицо было погружено в глубокий сон, кофейные глаза закрыты.

Вице-Королева заглянула в чашку и ахнула, невольно потянувшись дрожащей рукой к кофейному зернышку на шее. Она схватила Сентябрь за руку и проворно развернула ее лицом к себе и спиной ко всем остальным, потом наклонилась к ней – лицо ее при этом потемнело больше обычного, страх растекался по нему, как сливки, – и прошептала:

– Не показывай никому, что твоя чашка хотела тебе рассказать. Особенно теням. Мы здесь все роялисты! Мы верны Королеве! Ты же видишь, мы веселимся, танцуем и поем, всё как она любит!

– А чье это лицо? – спросила Сентябрь. – Я никогда раньше его не видела.

– Это Мирра, Спящий Принц, который мог бы стать Королем Подземелья, но никак не проснется. Он спит на дне мира в неоткрываемом ларце, в неразрушаемом доме. Но о Принце нельзя говорить, нельзя даже думать: наша Королева – Хэллоуин, и мы любим ее, да, любим! Она говорит, что История – это просто Правило, которое давно пора нарушить. И мы истинно верим в это!

Сентябрь вздрогнула, и ей это совсем не понравилось, потому что вздрогнула она от того напора, с каким Вице-Королева все это шептала.

Вице-Королева наклонилась еще ближе, так, чтобы никто другой не мог ее услышать. Опять грянула музыка, и Суббота потянул Аэла с диванчика, зовя потанцевать.

– А теперь, когда мы тебя так хорошо приняли, и вернули тебе твоего друга, и угостили славной чашкой кофе – да еще в придачу провозгласили тебя Волшебным Епископом! – ты ведь замолвишь за нас словечко перед Королевой, правда же?

– Вряд ли я имею на нее влияние, – возразила Сентябрь.

– А вот и имеешь. Не можешь не иметь. Ты вообще-то и есть она, даже если ты так не думаешь. Даже если она так не думает. Ты должна поручиться за нас. – Рука Леди все крепче и крепче сжимала руку девочки. – Скажи Королеве, что мы ей верны. Скажи ей, что мы играем барочную музыку и закатываем празднества в стиле рококо. Что мы были добры к тебе. Скажи ей, чтобы она держала своего красного карлика подальше от нас. Пожалуйста, Сентябрь. Пожалуйста.

Вероятно, заслушавшись увлекательных рассказов о жизни изнанки Волшебной Страны, вы успели позабыть о тех двух воронах, что гнались за Сентябрь по пути из обычного мира в Волшебный. Это вполне простительно! Они кажутся такими обыкновенными, эти вороны, кто на них обратит внимание? Но я-то про них помню, и давно уже пора рассказать вам, что приключилось с этими двумя нахальными птицами, которые вломились в нашу историю, будто в незапертый дом.

Во-первых, их звали Проницательный и Усердная. Может показаться, что для пары обычных ворон эти имена чересчур затейливы, но на самом деле всех ворон зовут примерно в таком роде. Все современные вороны происходят от королевских скандинавских прародителей, которых звали Думающий и Помнящая. Они обычно сопровождали одного славного парня, сидели у него на плечах и делились с ним своим мнением обо всем на свете. Большинство людей не стали бы слушать ворону, которая сидит у них на плече, – да и не смогли бы, даже если бы захотели. Тем не менее это наидостойнейшие имена для ворон даже в наши дни. За ужином каждая ворона откладывает ягодку или ножку кузнечика для Дядюшки Думающего и Тетушки Помнящей. Такова семейная традиция.

Как все вороны, Проницательный и Усердная обладали непреодолимой тягой ко всему блестящему и сверкающему. В тот день, когда Сентябрь кубарем перелетела через низкую каменную стенку и угодила в стеклянный лес, они заприметили крошечную прореху в ткани мира – в ней-то, собственно, и застряла нога девочки. Никогда они еще не видали, чтобы что-то так сверкало, сияло, светилось и переливалось, как эта малюсенькая трещинка. Сперва они заметили, как в ней исчезает гребная шлюпка с мужчиной в черном дождевике и серебристой дамой, а затем – как в той же трещине скрывается, хотя и не так грациозно, маленькая девочка; и, не успев каркнуть, вороны сразу поняли, что того-то им и надо. Проницательный и Усердная поплотнее сложили крылья и успели влететь в трещину за миг до того, как мир выправился и пшеница вновь мягко заколыхалась в сгущающихся сумерках.

Даже птицы мечтают о приключениях; даже птицы, которые прекрасно жиреют на фермерских посевах, мечтают о мире, который устроен не только для того, чтобы поесть и свить гнездо.

– Куда это мы направляемся, как ты думаешь, Проницательный? – прокаркала Усердная своему брату на тайном вороньем наречии.

– Не знаю, Усердная, но ведь круто же, правда? – прокричал Проницательный в ответ.

И они полетели еще быстрее.

Когда же они наконец прорвались через границу со взъерошенными перьями и слегка отмороженными клювами, то оказались вовсе не в стеклянном лесу, где Сентябрь как раз безуспешно пыталась развести огонь, а в странном городе из облаков. Как обитателей воздушной стихии, их это совершенно устроило. Вокруг них клубились и расцветали облачные мосты, облачные дома и облачные дороги. Вороны по очереди крутили сальто в гирляндах из облачных роз и выясняли, сколько ягод облачного шиповника умещается за их пернатыми щеками.

Они стремглав проносились через пустые облачные коттеджи и соборы, думая только о том, какое это счастье – заполучить в свое полное распоряжение целый город в небесах. Они ни разу не вспомнили о девочке по имени Сентябрь и о ее проблемах в подземелье, не говоря уже о том, чтобы задуматься, куда же подевались все обитатели облачного города.

Когда Сентябрь с друзьями, распрощавшись с обитателями Самовара – что было не так-то просто, – сошли с шоколадной лужайки на аккуратную дорожку, вьющуюся вглубь сумеречной страны, за ними наблюдали, можно даже сказать – крались. Сами они, разумеется, понятия не имели, что на них охотятся. Суббота приплясывал – его бирюзово-черные пятки оставляли на дорожке серебряные следы – и горланил песни о том, как им будет весело вместе. Аэл держался поближе к Сентябрь, свесив свою огромную голову до уровня ее плеча на случай, если она вдруг заговорит с ним. Она же смотрела вслед Субботе и никак не могла привыкнуть к этому шумному и болтливому мальчику-тени.

Они не знали, что на них охотятся, потому что ни один из троих не имел ни малейшего понятия о формальной магии. Они знали, что магия – это восхитительно и головокружительно, и даже примерно представляли, как она совершается, но это все равно что сказать, будто прекрасно разбираешься в устройстве самолета, на том лишь основании, что один раз слетал самолетом до самого моря. В Волшебной Стране множество видов магии. Белой и Черной магии было недостаточно, чтобы удовлетворить потребности каждого. В древности магия в Волшебной Стране была как слишком короткое одеяло, которого не хватало на всех. Так что магия послушно разбилась на лоскуты: Сухая Магия и Мокрая Магия, Горячая Магия и Холодная Магия, Толстая Магия и Тонкая Магия, Громкая Магия и Тихая Магия, Горькая Магия и Кислая Магия, Сочувственная Магия и Суровая Магия, Зонтичная Магия и Веерная Магия, Магия Веления и Магия Хотения, Яркая Магия и Тусклая Магия, Магия Находок и Магия Потерь.

Рынки используют Тонкую Магию, чтобы выслеживать и нападать. И вот один маленький голодный Рыночек крался за ними вне поля зрения Сентябрь, Аэла и Субботы, потому что уловил дуновение их Тонкости.

Понимаете, Рынок – это как тощая голодная собачонка. Он чует, когда вам что-нибудь нужно и у вас есть хотя бы немного денег, как собака знает, что по лесу шастает упитанный кролик. Он чует, когда у вас много денег и совсем мало здравого смысла, или когда вы ищете что-то конкретное, но при этом готовы соблазниться чем-то восхитительным и недоступным. Рынок принимает любые формы и размеры, чтобы ухватить добычу, заполнить себя тем или этим, в зависимости от того, в каком виде он желает вас заполучить.

Не успели они пересечь владения Самовара, устланные шоколадно-коричневой травой, и ступить на широкую обсидиановую равнину, как их со всех сторон окружила музыка, подобно внезапному пожару. Разворачивались и надувались яркие полупрозрачные палатки, раскладывались длинные столы черного дерева, ломящиеся от еды и от блестящих побрякушек, разматывались и развешивались по высоким столбам гирлянды разноцветных звездочек. Между палатками ковыляла карлица с огромными глазищами лунного цвета, длинными тяжелыми ушами, темной и замшелой, как древесный ствол, кожей, с всевозможными перьями и самоцветами в волосах.

Суббота всплеснул руками.

– А вот и Рынок Гоблинов! Видишь, Сентябрь, я же говорил, что прямо за углом нас поджидают чудеса! Здесь все самое лучшее!

Карлица, похоже, наконец, заметила их. Она сложилась пополам и медленно, не торопясь закувыркалась через двор по направлению к Сентябрь, переворачиваясь снова и снова как целеустремленный валун. Приблизившись, она оказалась коренастой и черно-зеленой. Колючие и гладкие участки кожи на ней чередовались, образуя сложный крутящийся узор. Агаты, гелиотропы, тигровый глаз усеивали ее голову и лицо, похожее на тускло поблескивающую маску.

– Налетай-покупай, покупай-разбирай, – начала она зазывания. Длинные бледные губы ее растянулись в улыбку. Она просунула гибкие пальцы с множеством костяшек в тяжелый черный жилет и извлекла пучок ослепительно-ярких морковок, толстых, кривых и заостренных, как нож, сверкающих так, будто их намыли в золотоносном ручье.

– Подходим, покупаем, подходим, покупаем, смотри, что предлагаем! Послушайте, послушайте, вглядитесь и прислушайтесь, милые дети солнца и луны, присядьте, отдохните, усталость утолите, поешьте, сколько сможете, за моим столом!

– Нет, нет, вот этого не надо! – воскликнул От-А-до-Л. Сентябрь тем временем разглядывала овощи, не прикасаясь к ним. Она уже научилась не пробовать ничего, прежде чем тщательно не исследуешь и не задашь достаточное количество вопросов. – Особенно остерегайся гоблинов, когда они начинают рифмовать, Сентябрь. От этих рифм добра не ж-ж-жди, – прожужжал он для убедительности.

– Добра, может, ждать и не стоит, – добавил Суббота задумчиво, – а вот чего-нибудь интересненького… Другой Суббота вообще парноколесных объезжал, а я что, не могу хотя бы морковку прикупить?

– Не надо, прошу вас! – заурчала гоблинша. – Зачем хулить мои товары? Шелк – что руно, а вот вино; цена – дешевле только даром! – Она прочистила горло и слегка смущенно уставилась на них оправленными в серебро глазами. – Прошу меня простить, привычка. Но осмелюсь заметить, здешнему народу нравится, когда так стараешься. Скороговорка – это не так-то просто, зверюга мой дорогой! Тут не обойдешься без Громкой Магии, а в ней я знаю толк. В гоблинских университетах хорошо учат! Ну да ладно, если хотите попроще, меня звать Толстянка Прекрасная, и у меня есть такое, сякое, всякое, никакое; что не купишь за грош, потом не найдешь… – Гоблинша сбилась и засмеялась над собой. – Да, не найдешь! Мы вашу нужду почуем за версту, в темноте и на свету. Мои морковки всем хороши, для лица румянца и огня души!

– Это уж точно, – фыркнул Аэл. – Распалить ее, раззадорить, чтобы плясала, пока не рухнет как подкошенная, вот уж спасибо, отлично придумано. И еще в придачу память ей отшибить, пускай забудет, как ее зовут. Или пусть превратится в маленькую гоблиншу, а ты за ней присматривай.

Гоблинша угодливо закивала.

– Может быть, может быть, кто знает. Только бизнес, ничего личного. Хотя я бы и не стала обращать ее в гоблиншу, не очень-то и хотелось. Мне и с моим Рыночком забот хватает – видите, какой беспорядок?

Свежий ветер надул радужные палатки и погнал между ними теневые сорняки перекати-поле. Платья затрепетали, амулеты забренчали.

– А почему беспорядок? – спросила Сентябрь. Морковь она не особенно любила, однако есть хотелось. Чашка кофе на обед – негусто. Гоблинша была совсем не противная и не страшная; и потом, разве не затем Сентябрь сюда явилась, чтобы превратить беспорядок в порядок?

Толстянка Прекрасная просияла, тигриные глаза ее заблестели.

– Видишь ли, Рынок Гоблинов – не совсем обычный рынок, это уж я тебя могу уверить. Когда гоблинша рождается и хочет чем-то заняться, а не просто так под мостом валяться (по мне – так лениться никуда не годится), она отправляется в Копеечный Лес в лучшем наряде, с угощением в кармане и, конечно, с узорным кремневым ружьем, а то и с двумя-тремя. Звери там не тихи, не кро́тки, ни по прозванию, ни по походке, что в хвост, что в гриву, что в гриву, что в хвост – иными словами, Лесок не прост. Так что дело ясное, Толстянка Прекрасная (шестая в роду, кого так нарекли), отправилась тоже, когда была помоложе, совсем девчонка, годков двести-триста, из монет монисто. В Копеечном Лесу много Рынков ко мне присматривались, все больше фруктовые, так уж повелось, – но я не обычный гоблин, мне они не по душе, тем паче что все мои сестры уже занимались фруктовым бизнесом. Терпеть его не могу. В клубнике нету глубины, а сливы вовсе не вкусны. Но дальше, в глуши, где Грошовые заросли извиваются, с Трехпенсовой лозой сплетаются, – там базары пряностей, там тележки жестянщиков, рыбачьи баржи, фактории контрабандистов, фонтаны спиртного, а еще дома́ из железа и кожи, на филинов похожи, бродят по лесу на совиных ногах, клюют прошлогоднюю листву коньками крыш, ухают на луну да фыркают на прохожих – не знают, бедняжки, как зазывать, как угодить, как напеть, только и знают, что громыхать да скрипеть. Помню, один гоблин, совсем малец, хотел заарканить Рынок, который был ему слишком велик, – текстильная ярмарка, парча и атлас, – так тот его сбросил на землю, как щенка, и отстегал рулоном лучшего шелка. Надо знать, какой Рынок тебе подойдет и хватит ли сил его обуздать. Я нашла свой на Шестипенсовой Пустоши – такой хорошенький птенчик, над головой флаги трепещут. Заморочила я его прибаутками, заманила монетами да куплетами, а потом хлоп по кассе – и скрутила прямо на месте. С тех пор мы повязаны, как касса с деньгами, да вот только нынче… – Гоблинша наклонилась поближе к Сентябрь, избегая взглядов марида и виверна, и весь ее Рынок будто склонился вместе с ней. – Нынче тени понаехали, денег-то у них нет, а хочется и того и сего. А магия из них так и сочится. Разбрасывают ее повсюду, где появляются, так что остался мой Рыночек без работы. Никому не нужны теперь магические товары. Тени чего ни пожелают, раз – и сбылось. А мой бедняжка не спит по ночам, косточки ломкие, пальтецо поизносилось. Совсем рассыпается на части, бедный малыш.

Теперь, когда Толстянка Прекрасная это сказала, Сентябрь и сама увидела, что ткани на прилавках побиты молью, с киосков осыпается краска, да и весь Рыночек стонет и жалуется. Неужели, когда они пришли, все здесь выглядело так же?..

– Но вы-то не таковы! – продолжала Толстянка. – Вам явно чего-то недостает. Вам что-то очень нужно. Вы пропахли этим, как мускусом, пропитались, как сыростью. Что бы это ни было – у нас это есть, быть такого не может, чтоб не было! – Толстянка подмигнула и облизала губы.

– И чего же нам недостает, если оно такое пахучее? – спросила Сентябрь. Ее желудок урчал, требуя морковки, но она знала, что лучше обойтись, ох как хорошо она это знала! – Что это за Рынок у тебя такой?

– Да неужели не видно? Это Гранд-Пассаж Желаний Мозга Костей.

– Мои кости ничего не хотят, – засмеялась Сентябрь.

– А у теней и костей-то нету, – проворчал Аэл.

– Оно и видно, солнышко! Ты наверняка слышала, как люди говорят о сердечных желаниях – так вот, все это полная чушь. Сердца глупы. Мягкие, пухлые плаксы, полные идиотских мечтаний. То бросаются сочинять стихи, то грезят о тех, кто того не сто́ит. Кости – вот кто должен заниматься настоящим делом, сражаться с чудовищами, преклонять колени перед теми, кто того заслужил. Сердце только строит грандиозные планы, а кости делают всю работу. Кости знают, что тебе нужно. Сердца же знают только то, чего ты хочешь. Мне больше нравится иметь дело с детьми, богганами и злодеями, у которых сердец вовсе нет, и они не мешают очень важной магии Сделал-Дело-Гуляй-Смело.

Сентябрь попыталась понять, чего хотят ее кости, но почувствовала только, что они очень устали.

– А чего тебе недостает, я, кажется, знаю, точно знаю! Нос гоблина из рода Прекрасных различает сотни нужд, а то и больше. Мой нос – моя волшебная палочка: продать, купить, возжелать, повздыхать, ударить по рукам и деньги на бочку. Идем скорее!

Они последовали за ней внутрь Рыночка. Тот специально для них прихорашивался, стараясь скрыть свою обшарпанность и повернуться лучшей стороной. Каждый прилавок намекал на чудеса, выуженные из глубин именно их, и ничьих других, желаний: фиалы с океанской водой и ажурные серебряные механизмы для передачи сообщений между маридами, которые плавают по времени, как по волнам прибоя. Букет из лимонного мороженого в сахарных рожках, стильный красный чешуйчатый плащ, на вид как настоящая кожа, и полная иллюстрированная многотомная энциклопедия от М до Я, в кожаных переплетах и с ленточками-ляссе. Суббота и Аэл жадно взирали на все это богатство. Сентябрь старалась не смотреть на крылья для девочек как раз ее размера, шапки-невидимки, настоящие мечи, гарантирующие изничтожение восьмидесяти пяти процентов Князей Тьмы, и даже на мамин родной, пыльного цвета шоколадный торт на потускневшей серебряной подставке.

– Не то чтобы я была так уже одержима торговлей! – сказала Толстянка Прекрасная, ведя их по Рынку хорошо продуманным путем. – Гоблины – гармоничные личности, какие бы подлые слухи о нас ни распускали. Я вот, например, люблю коллекционировать марки ничуть не меньше, чем торговаться. Марки, которые оплачивают доставку наших писем Наверх, – настоящие произведения искусства; они даже больше конвертов! У меня есть марка раннего периода царствования королевы Мальвы стоимостью в три поцелуя, а на ней оловянной краской нарисован вздыбленный носорогокентавр. Гордость моей коллекции. Ну и еще я садовник отличный, это само собой. Из гоблинских овощей фруктовый пунш выходит куда лучше, чем из неженок-абрикосов. А скоро еще турнепс пойдет!

– Простите, – еле слышно сказала Сентябрь, потом прокашлялась и попробовала сказать это снова. Ей было ни капельки не стыдно – в конце концов, ее сюда принесло даже без чемодана. – Простите, но у нас, боюсь, нет денег. Как вы и сказали.

– Вздор! – прокричала Толстянка и постучала указательным пальцем по носу, костистому и покрытому кусочками нефрита. – Ты за кого меня принимаешь? Я вас учуяла через всю черную равнину. Надо было только дождаться, пока вы выйдете из-под защиты герцогства, но я уж точно знала, что у вас есть чем заплатить. Вы богаты, как свекла сахаром.

Суббота нахмурился. На его лбу, как на воде, переливались дрожащие голубые тени.

– Это не так, – возразил он. – Конечно, мы не нищие; уверен, что у меня найдется пинта дыхания и ложечка слез, но называть это богатством – преувеличение.

Гоблинша прищелкнула языком, надувая и сдувая лягушачьего цвета щеки.

– Ну не знаю, марид, не знаю. Дыхание на этой неделе упало в цене, хотя Слезы пока держатся неплохо. Голоса взлетают все выше и выше, Первенцы вообще ничего не стоят, Кровь слегка опустилась с тех пор, как вернулись Ветры. Но все же Рынок растет, и у вас есть что ему предложить. Жаль только, что с тем поцелуем так получилось.

Сентябрь открыла рот, но тут же покраснела, вспомнив, что Суббота – Суббота, самый застенчивый мальчик в мире! – поцеловал ее в Самоваре.

– Да, моя девочка. Первый Поцелуй – это стандартная валюта! Если б я отловила тебя пораньше, ты бы могла скупить половину моих запасов за один только поцелуйчик. Очень жаль, конечно, но вот так бывает, когда крутишься среди аристократов. Они тебя досуха выжмут. Так, а вот, похоже, то, что нам нужно.

Они подошли к киоску, задрапированному темным шелком с бахромой из душистого мандрагорошка. Внутри было два пьедестала, накрытых подушками из фиолетового бархата. Огоньки мандаринового цвета изгибались дугой, образуя надпись: НЕОБХОДИМОСТЬ – МАТЬ ИСКУШЕНИЯ.

– Нам ничего этого не надо! – возмутился Суббота. – Мы идем в Тайн, на Развеселье. Там будет все, что нам нужно!

– Да, но как вы собираетесь туда попасть, мой синий дружок? Тайн – далеко, в центре Волшебного Подземелья, а Развеселье начинается в полночь. Боюсь, вам понадобятся Билеты, Маршрут, Поддержка и Поощрение. Хотя, конечно, нашу с вами подружку из рода человеков гораздо больше интересует аудиенция у Королевы, чем пляски до упаду, пока не стопчешь башмаки.

На одной из подушечек фиолетового бархата вдруг из ниоткуда возникли три красивых билета: раскрашенный пергамент с их именами и любопытной серой змейкой, ползущей сквозь затейливую буквицу и вдоль обрамления. На билете на имя Сентябрь значилось: РЫДАЮЩИЙ УГОРЬ, 7:35, ЭКОГНОМ-КЛАСС.

– Что можете предложить за билеты? – прощебетала Толстянка Прекрасная с ухмылкой. Она заарканила свою добычу и знала это. – Только не думайте, что сумеете добраться туда на своих двоих. Угорь – транспорт самый стремительный, убедительный и восхитительный, и вам его не догнать даже на крыльях виверна, которые, вы уж простите меня, молодой господин, и вполовину не так быстры, как крылья феникса или птеродактиля, говорю вам как на духу! И, кстати, пока мы тут с вами языками чешем, мой милый Рыночек уже перемещает нас к станции – не успеете оглянуться, и вы уже там, с настоящими прекрасными билетами, готовы к посадке. Вид у вас, правда, немного потрепанный для Развеселья, но зато вы проя́вите пунктуальность.

– Я… я не знаю! – нервно воскликнула Сентябрь. Гоблинша тараторила, не давая ей толком подумать; но, конечно, им нужны эти билеты – и прямо сейчас. Сердце ее отчаянно колотилось от страха, да и Аэл беспокойно переминался с лапы на лапу. – У меня ничего нет, кроме кожуры лунофрукта и пары луковиц, а вы говорили про стандартную валюту и про то, что дыхание падает, а слезы растут, а я понятия не имею, что все это значит.

– Гоблинские фьючерсы, – сказал Аэл. Как только ему выдался шанс прочесть лекцию, он сразу успокоился. – Ужасно сложные расчеты. Наверно, они даже входят в Странную Пфизику. В терминах чистой покупательной способности два Поцелуя равны одному Фиалу Слез, три Фиала равны Фунту Плоти, Пять Фунтов образуют Голос Девы, восемь Голосов дают Почести Принца, а шестнадцать с половиной Почестей равны одному Первенцу. Но всем этим торгуют на Большой Бирже, и в иные дни Почести Принца не стоят твоего отборного Поцелуя. Там и всякое другое можно купить-продать: Дыхание, Кровь, Желание, Час.

– Как можно продать Час? – спросила Сентябрь.

– Ох, Часы – это прелесть! – вздохнула Толстянка. – Их можно складывать стопочкой в сейф вместе с Получасами, Четвертьчасами, Минутами, Секундами, и это такая красота – все цвета, все формы, все перетекает одно в другое! Конечно, Час Часу рознь. Час Великой Битвы куда привлекательнее Часа Сна. Час Королевы бьет час Бродячей Кошки. И кстати, господин Виверн, я вынуждена вас поправить: Первенцев вывели из обращения. Вы не поверите, до чего перенасыщен ими Рынок. Ох уж эти современные родители! После Инцидента эта валюта полностью обесценилась. А виноват Сами-Знаете-Кто и его дурацкий фокус с превращением соломы в золото. Я сама еле пережила этот биржевой крах. В наши дни редко встретишь гоблина без целого выводка детей, которых надо кормить и воспитывать. У меня у самой трое. Теперь о билетах, – сказала Толстянка без малейшей паузы. Она выставила большой палец, прищурилась и снова прищелкнула языком, прикидывая размеры каждого – Сентябрь, Субботы и Аэла.

– С тебя я возьму кожуру лунофрукта и три твоих часа, – заявила она наконец.

– А с нас? – спросил Аэл.

– Не нужно ничего, это за всю компанию.

– Но мы же можем хотя бы часы поделить между собой, по часу с каждого из нас, – настаивал Суббота.

Вот он, думала Сентябрь, мальчик, который всегда защищал ее.

Толстянка Прекрасная рассмеялась. Смех ее словно доносился из-под воды.

– Мне не нужно твое время! Я хочу ее время. У нее-то есть на обмен Часы Героини, а это сто́ит больше, чем ты мог бы наскрести, вывернув все карманы – если бы, конечно, у тебя были карманы, мой милый теневой мальчик! А что до ее кожуры, на ней есть солнце. Толстый золотой слой, как кусочек масла. Мне это нужно, и я это получу.

– Какая из меня героиня, – тихо сказала Сентябрь. – Не в этот раз. Я Волшебный Епископ. Мне просто надо выполнить мою работу.

– Часы Епископа меня тоже вполне устроят, так что можешь звать себя как хочешь, дитя из Верхнего Мира. – Толстянка облокотилась на прилавок киоска, полностью в своей стихии.

Сентябрь фыркнула и сняла невидимую пылинку с воротника пальто.

– Ладно, – сказала она, – забирай кожуру и полчаса, по рукам?

Сентябрь, как мы уже отмечали, была девочка практичная, хотя до сих пор этим почти не пользовалась, – но когда потребовалось, ее практичность выскочила из засады с развернутыми знаменами. Она не собиралась отдавать целых три часа – с чего бы, это же насовсем! Она много раз ходила с мамой покупать семена, подкормку и саженцы и знала, что цена на ценнике и то, что платишь на самом деле, редко совпадают.

Толстянка всплеснула руками:

– Чудо-девочка! О, Алчный Пан, благослови мое великодушное сердце! В наши дни люди совсем разучились торговаться. Первенец? Запросто, по рукам! Хоть бы кто сказал: «А может, возьмешь не первого, а второго ребенка? Или лучше оставь их мне, всех этих сопливых плакс, а сама возьми вон те прекрасные доспехи!» Так вот: я не могу взять меньше, чем два твоих Часа, мой милый сельдерейчик. Иначе ты меня обдерешь как липку. Такие уж теперь времена.

Сентябрь, притворяясь, что обдумывает предложение, сняла еще одну невидимую пушинку с воротника своего пальто красного цвета.

– А если пятнадцать минут и поцелуй? Что скажешь? Сейчас я не то чтобы в плаксивом настроении, но могу припомнить что-нибудь печальное и добавить фиал-другой слез, чтобы скрепить сделку.

Толстянка посмотрела на Сентябрь с глубоким неодобрением. Уголки ее рта заблестели.

– Слезы должны быть искренними, лапушка, иначе они ничего не стоят. Я запросто могла бы довести тебя до слез, если б захотела. Доводить детей до слез легко, проще, чем картошку собирать. Но мне твой плач не нужен. Мне нужно твое время. Полтора часа и ни минутой меньше; да, и поцелуй тоже. Вторые Поцелуи не так хороши, но все же это устойчивая валюта.

–А по-моему, мы можем забраться на Угря прямо на ходу. – Сентябрь пожала плечами. – Я видела человека, который запрыгнул в вагон с зерном там, на путях, что у ручья. На вид не так уж и трудно.

Толстянка Прекрасная разразилась смехом во всю глотку.

– Давай попробуй, а я посмотрю! Будет о чем рассказать внукам! Кончится это тем, что тебя, крошка, поджарят на обед. Даже не спрашивай, что такое третий рельс Угря. Час с четвертью, поцелуй и локон твоих волос – последнее слово, соглашайся или разбежались.

Сентябрь издала тот же булькающе-фыркающе-кашляющий звук, который издавал папа, когда не хотел напрямую сообщать мяснику, что он думает о его цене на говядину.

– Покажи мне, пожалуйста, очередь за этими билетами по такой цене, и я заплачу, сколько ты просишь. Ну, где же она? – Сентябрь обернулась и посмотрела назад. Эта пантомима доставила ей удовольствие. До нее вдруг дошло, что это такое взрослое развлечение, что-то вроде игры в камешки или в рамми. Та часть ее, что была повзрослее и поумнее, почуяла азарт. – Что, нет очереди? Тогда – кожура и один час. Ни поцелуев, ни слез, зато мое рукопожатие в придачу.

Сентябрь протянула руку. Толстянка заухала от восторга, поплевала на ладонь (слюна ее оказалась лиловой) и пожала руку Сентябрь.

– Ну, – сказала Сентябрь слегка тревожно после того, как они ударили по рукам, – что такое час в вашей системе координат? Могу я выбрать, когда его отдать?

– Боюсь, что нет, – призналась Толстянка, – предложение превышает спрос. Но, как ты и сказала, что такое час?

Сентябрь крепко зажмурилась и кивнула. Она приготовилась к такой же боли, которую испытала, когда глаштин забирал ее тень, но ощутила только теплое прикосновение руки гоблинши на лбу и один-единственный острый промельк боли, будто стрелка на циферблате перешла на следующее деление.

– Но, дитя мое, ты не можешь пойти на Развеселье в таком виде, – доверительно зашептала ей Толстянка, заполучив Час в свои руки. – Ты же опозоришь свой народ. Ты ведь не хочешь, чтобы все подумали, будто в твоем никудышном мире не найдется экспорта получше, чем чумазые целеустремленные девицы?

– Я нормально выгляжу! – запротестовала Сентябрь.

Красное пальто, возмутившись намеком, плотнее обернулось вокруг нее, заняв оборону.

От-А-до-Л ухмыльнулся в свои длинные усы:

– Но разве ты не хочешь произвести впечатление на Хэллоуин, когда увидишь ее? Когда мы, ну, то есть он наконец отправится повидать своего дедушку, он перед этим непременно как следует вымоется. Может, даже потратится на галстук! Кстати! – Аэл замер, будто подумав о чем-то ужасном и прекрасном одновременно. – Как ты считаешь, в Тайне есть тень Городского Книгохранилища? – Он присел на свои темные лапы, будто сраженный этой совершенно новой мыслью, и хвост его, переливаясь фиолетовым, заходил ходуном с надеждой и тревогой.

Сентябрь не задумывалась о том, что будет, когда она встретит свою тень, и не знала, хочет ли произвести на нее впечатление. Это как встреча со школьной подружкой, которая давным-давно переехала в другой город, подумала она. Ты хочешь хорошо выглядеть, но не так, чтобы она почувствовала себя скверно. Конечно, если хочешь возобновить дружбу.

Пока она размышляла об этом, Рыночек принялся за работу.

На втором пьедестале, на подушке фиолетового бархата медленно появилось платье, словно сгустившись из тени и тумана.

Таких платьев Сентябрь еще не видела. От одного взгляда на него она почувствовала себя никчемной в перешитом деньрожденном платьице и старом красном пальто. Разумеется, платье было оранжевым. Никакой другой цвет ее бы не прельстил. Только это был густой, красноватый, взрослый оранжевый цвет с золотыми блестками. Глубокий вырез платья был обшит гранатами. Медно-красные воланы юбки мягко струились, сверкая драгоценными черными розочками. Темно-зеленый витой шелковый пояс трижды охватывал талию, а на турнюре ярко блестели двое медных карманных часов.

Это платье было слишком взрослым для нее. Слишком утонченным и искушенным. Сентябрь, практичная, но все еще маленькая девочка с полей Небраски, почувствовала, без видимых причин, что это платье опасно. Опушка на воротнике красного пальто встала дыбом и прильнула к ней теснее, будто хотела сказать: не нужна тебе эта расфуфыренная штучка. Я сама сумею тебя защитить и в компании не нуждаюсь.

– Это платье для леди, – прошептала Сентябрь.

– Это Бдительное Платье, – гордо просияла Толстянка. – Его сшили Бандерос высшего разряда в артели «Мушкетная мушка». Оно тебя никогда не подведет, а я еще дам в придачу прелестную брошку, совсем бесплатно. Когда камень потемнеет, ты поймешь, что твой Час ушел.

В руке гоблинши с мелодичным звуком появилась брошь, которую она тут же приколола на Бдительное Платье. Это была очень красивая серебряная брошь со светящимся дымчато-белым камнем, окруженным крохотными бриллиантами, как блестками измороси.

– Сентябрь, – ласково проговорил Суббота, – позволь мне купить тебе это платье. На него у меня хватит слез, я уверен.

– Это платье стоит куда дороже любых слез, паренек, – печально сказала Толстянка, качая зеленой драгоценной головой. – Дороже поцелуев и часов. И торговаться вам уже некогда. Слышите? – Издалека донесся низкий, мелодичный, печальный стон, похожий на гудок паровоза. – Угорь приближается к станции.

Вокруг Рынка в темном тумане загорелись синие лампы. Негромко зазвонил колокол. Висящее табло, покачиваясь, высветило название пункта назначения: СТАНЦИЯ ТУБЕРОЗА.

Толстянка Прекрасная расставила пошире свои большие шипастые ступни.

– Я рассказывала вам о Первенцах. У нас их столько, что девать некуда! Нет, они ребята неплохие, но я никогда не интересовалась детьми. Пусть мои братья этим занимаются, им нравятся все эти чепчики-распашонки. Мои сорванцы не дают Рынку покоя, все время скулят и просятся домой. Заберите у меня одного ребенка, и платье ваше. Дело того стоит, поверьте! Она, может, и покажется вам милой, но бесполезной безделушкой – но ведь то же самое говорят про всех мальчиков и девочек из Верхнего Мира, а они все равно могут сгодиться для чего-то хорошего. Баклажанчик, поди сюда!

Колокол зазвонил громче. Из-за прилавка возникло застенчивое существо, рослое, чуть повыше Субботы, с большими печальными темными глазами и длинным, толстым изогнутым клювом.

– Это Баклажанчик – Ночная Додо, – быстро сказала Толстянка. – Никто не умеет лучше них таиться и подкрадываться. Но она слишком большая, чтобы облапошить глупого тролля, а у меня, кроме нее, еще двое ртов. – Перья Ночной Додо отливали ярко-фиолетовым, с темно-изумрудной подпушкой и роскошным водопадом черного хвоста. Ноги ее, серые, как старый камень, выглядели сильными.

– Гоблины всегда припасают главный фокус напоследок! – сказал Аэл.

– Я не фокус, – тихо возразила Баклажанчик. Ее низкий, грудной голос отдавался эхом.

– Вы получили что хотели и еще небольшой шанс в придачу, – пожала плечами Толстянка. – Я даже не срифмовала ни разу, когда ее предлагала, а это чего-то стоит. С чего мне жульничать? У меня в кошельке уже есть Час высшей пробы. Мой Рыночек расправляет плечи.

Деревянные детали киоска разгладились, отполировались и выглядели теперь настолько гордо, насколько способна древесина.

– Аэл, да она же просто бедная потеряшка! – сказала Сентябрь и протянула птице руку. У Сентябрь не было предубеждения против потерянных существ, она сама была из таких. Она не могла бы выразить это словами, но своим новеньким, сияющим сердцем чуяла, что теперь умеет находить потерянных – и, если хватит смелости, делать их непотерянными. В конце концов, если много потерянных существ соберется вместе, то даже в самой темной глуши они уже не будут потерянными.

– Я и так взяла бы ее с собой и довезла бы до столицы, – сказала наконец Сентябрь, и Ночная Додо легонько и коротко прижалась клювом к ее ладошке.

Суббота пнул землю. Наверно, ему тоже не нужна была компания.

– Я мог купить тебе это платье. – Он вздохнул. – Да! Он никогда тебе ничего не покупал, а я мог.

Баклажанчик клюнула плечо Сентябрь большим темным клювом, и Бдительное Платье вдруг мягко и удобно легло на плечи Сентябрь, будто было сшито на нее и только на нее. Пальто красного цвета неприязненно сморщилось, оказавшись вдруг поверх незваного гостя. Оно немедленно надулось и вытянулось, чтобы скрыть и обездвижить платье.

В кармане пальто уютно разместились четыре билета.

Рыночек и Толстянка Прекрасная исчезли в облаке искр и дыма.

Оставшиеся четверо стояли на платформе, а со всех сторон уже доносился оглушительный звон станционного колокола. Влажный грохот сотрясал настил платформы. Они и парой слов не успели перекинуться, как по черной земле ниже перрона покатилась волна соленой дымящейся воды цвета индиго, и по этой пенной реке на станцию ворвался Рыдающий Угорь. Он замедлился и остановился – изящно, идеально точно.

Это явно был электрррический Угорь. Его синюшное тело с лавандовым отливом, длиннее и выше обычного поезда, освещали, с треском вспыхивая, сотни радужных, как павлиний хвост, шаров, а пониже, по бокам, располагались изящные бледные плавники. Громадную, благородную, гладкую морду Угря украшали жесткие усы, которые светились и мигали, сигнализируя о прибытии на станцию и об отправлении. Огромные прозрачные глаза, полуприкрытые тяжелыми отечными веками, исторгали потоки фиолетовых слез, образуя дополнительно два ручья.

Звали Угря Бертрам.

Вдоль всей его бесконечной спины теснились пассажиры с чемоданами и баулами. Они смеялись, прихлебывали напитки и, судя по жестикуляции, обсуждали что-то очень важное. Тележки с чаем и закусками катались туда-сюда, а разнообразные домовые, селки и ведьмины огни вопили, подзывая официантов. Похоже, спина Угря оказалась прекрасным местом для пикника.

Над головой Рыдающего Угря парил на зеленом шнуре красивый оранжевый фонарь с зелеными ножками и ручками. Если истории известны случаи, чтобы светильники умели улыбаться, то фонарь делал именно это. Тем временем с мягкого мясистого бока Угря спустилась лесенка для наших друзей.

– Светлячок! – закричала Сентябрь и бросилась в зеленые ручки подруги. Некоторые пассажиры принялись аплодировать, хотя и не знали, по какому случаю; просто им показалось, что сейчас подходящий момент похлопать, раз уж выдался такой чудесный денек. Однако среди русалок и нимф маячила пара ребят с темными лошадиными головами, которые не хлопали и не разговаривали, а наблюдали за Сентябрь недобрыми глазами.

– Но ты же не тень! – воскликнула Сентябрь, разжав наконец руки и передавая подружку в объятия Аэла и Субботы. Баклажанчик застенчиво топталась сзади. С подавленным всхлипом Рыдающий Угорь возобновил движение, мягко скользя в потоке собственных слез.

На оранжевом фонаре развернулась изящная золотая надпись:

– Но почему?! Ты что, ее на что-то обменяла, как я? Ужасно больно, когда ее забирают, правда?

– Ой. – Сентябрь покраснела. Она совсем забыла.

– Но сейчас-то ты в порядке! – сказал Аэл. – Помнишь, как мы с тобой ходили в Кокейн смотреть на Обалдуев? Мы все сделали, как ты просила, Сентябрь. Мы показали ей мир. Ну или часть его. Мир-то очень большой.

– Бедняжка! – воскликнула Сентябрь. – Мне так жаль! Просто я очень долго не могла вернуться, а когда вернулась, оказалось, что здесь все ужасно запуталось…

Золотистая надпись, стремительная и взволнованная, прервала ее:

– Как это, наверное, хорошо, – сказала вдруг Баклажанчик, – когда у тебя есть такой друг и тебе все так нравится.

– Далеко ли до Тайна, Светлячок? – спросил Аэл, у которого грудь распирало от радости за нее. – В подземелье так много всего начинается с букв второй половины алфавита…

Однако на его вопрос ответила Баклажанчик:

– Тайн – это тень Пандемониума. Он движется вместе со столицей Верхней Волшебной Страны. – Она покраснела, перья подернулись инеем. – Точнее, так было раньше. Пандемониум больше не движется. Я… я уверена, что все вы и так это знаете. Тайн давно был здесь, задолго до того, как начался тенепад, – идеальная тень, точная копия города наверху. Это был просто водопой, у которого собирались Рынки. Они уютно устраивались вокруг него и продавали что придется кому придется. Но через некоторое время большой город перестал перемещаться, и с Тайном произошло то же. Мы уже скоро приедем. Угорь не допустит, чтобы все эти пассажиры пропустили Развеселье.

– Откуда ты знаешь, сколько сейчас времени? Солнца же нет! – спросила Сентябрь, которая уже чувствовала, что ей не помешала бы хорошая доза солнечного света. Сумерки и лунное сияние наводили на нее сонливость и бдительность одновременно, и она теряла ощущение самой себя.

– А как ты узнаешь время по солнцу? – невинно спросила Баклажанчик. – С хрустальной луной это еще проще – взгляни наверх! Сейчас половина десятого.

Все действительно посмотрели вверх и увидели, что на поверхности луны неярко светится цифра X. Она слабо мерцала, еще не достигнув полной четкости.

Светлячок втянула ручки и ножки внутрь себя и спустилась пониже, чтобы обсудить что-то со своим необъятным другом, а наша четверка расположилась на вовсе-не-такой-уж-неприятной коже Рыдающего Угря, который любезно оттопырил для них влажноватые лавандовые сиденья и лавки. К ним подкатила чайная тележка, но Сентябрь решила, что чаю с нее на сегодня явно хватит. После того как Аэл заверил ее, что здесь можно без опасений есть все, кроме тех продуктов, что поставляются гоблинами, она попросила сделать ей сэндвич с горчицей. Ей вручили кондитерское сооружение, которое, может, и хотело поначалу быть сэндвичем с горчицей, но по ходу дела его амбиции заметно выросли. Сладкие листья цвета льда слоями лежали поверх темного, дымчатого масла и тягучего медового крема, перемежаясь черными сливами, инжиром еще чернее слив и торчащими во все стороны чернильными фруктами чернее инжира; все это было сдавлено с двух сторон тонкими ломтями, напоминавшими что угодно, только не хлеб. На вид они были мягкими как пух и казались полезными для здоровья, несмотря на голубино-серый цвет, а на вкус оказались чем-то средним между пирожным, сидром и снегом.

– А вы знаете, – сказала Сентябрь, вдумчиво и внимательно поедая сэндвич и давая откусить то Баклажанчику, то Субботе, – похоже, все тут знают свое предназначение, кроме меня! Когда я встретила сивиллу Перспективу, она сказала, что охраняла входы, еще когда была маленькой девочкой, младше, чем я! И Толстянка Прекрасная отправилась охотиться за своим Рыночком, когда была еще совсем юной. Даже Светлячок повзрослела и приобрела профессию. Наверно, я тоже должна думать о таких вещах, но я понятия не имею, что буду делать, когда вырасту! Вряд ли в Омахе и даже в Чикаго требуется так уж много Рыцарей, или Епископов, или Героинь. К тому же я уверена, что есть девочки, у которых все это получается гораздо лучше. По-моему, я пока еще не делала ничего такого, чем мне хотелось бы заниматься всю жизнь, вот как сивилле. – Сентябрь повернулась к Ночной Додо, история которой вызывала у нее жгучее любопытство, но ей не хотелось показаться бестактной. – А ты знаешь, чем будешь заниматься теперь, когда избавилась от Толстянки? Нет, я вовсе не хочу сказать, что она плохая. Она очень даже милая. Просто, понимаешь, – Сентябрь прокашлялась, слегка смущенная, – там, где я живу, Додо слегка… ну, вымерли.

Конечно, это было ужасно невежливо и Сентябрь не следовало затрагивать эту тему, пока они не познакомились поближе, но Ночная Додо только печально кивнула, вспушила перья и согнула колени. Сентябрь заметила, что, присев на своих сильных ногах, Баклажанчик формой тела немного напоминает Аэла – только хвост другой, нет чешуи и огнем не дышит.

– Я родилась очень далеко отсюда, – начала Додо застенчиво. – В городе Дронтбург, где живут все Додо, далеко за Лагуной, где поет Дункель-Рыба, дальше, чем Пустыня Тыквенных Цветов, где обитает великан Алифанфарон со своей прекрасной женой, и даже дальше Островов Пожирателей Лотоса и Леса Балалаек на берегах Моря Забвения.

– Волшебное Подземелье такое огромное? – спросила Сентябрь. И глубокое, а на самом дне еще спит Принц!

– Такое же, как Верхняя Страна. Это естественно, они же близнецы, зеркальные отражения, половинки друг друга. Но Дронтбург очень хорошо укрыт в центре Моря Забвения, на чудесном острове, полном сочных трав и высоких шишковатых тамбалакоков – это такие деревья с вкусными ягодами и маслянистыми семенами. В центре острова стоит небольшая гора, которой мы очень гордимся, а в ней множество пещер, где хорошо прятаться. Когда по всему Дронтбургу завывает ветер, наша гора поет. Милая Сентябрь, Додо вымерли везде или почти везде. Теперь мы живем только в Дронтбурге, там мы и разгуливаем вразвалочку, и громко кричим, как нам и положено. А во всех остальных местах люди нас истребили, охотясь на наши яйца.

– А что в них особенного? – спросил Теневой Аэл, стремясь расширить свои познания о предмете, который начинается с буквы Д.

– Я не скажу вам этого, господин Виверн, потому что все страстно хотели добраться до наших гнезд. В нас стреляли из ветвей наших любимых тамбалакоков, сгоняли в море, а сами разбивали скорлупу наших птенцов и жарили их на сковородках. Нет, я пока не могу открыть вам этот секрет. Но так случилось, что Гаффу, Великому Предку, в честь которого назвали мою мать, удалось улизнуть от особенно яростных охотников и скрыться в расселине в горах. Там он увидел прекрасную женщину. Прекрасную настолько, что, хотя Гафф знал, что людей следует опасаться, от нее он не сбежал. На ней был серебристый солдатский мундир, подпоясанный серебристым шарфом, серебристый защитный шлем и серебристые снегоступы. У нее были длинные серебряные волосы и серебряная кожа, и сидела она верхом на тигре, которого, как ни странно, отважный Гафф тоже не испугался. И она сказала: «Бедное, затравленное животное! Хочешь улететь со мной и всегда быть в безопасности?» Тут Гафф крякнул своим самым секретным и тревожным кряком, который призвал бы его стаю даже с самых отдаленных утесов, и все они действительно бросились к нему. Они протиснулись в расщелину вслед за хвостом тигра, как раз когда дробь первых выстрелов забарабанила по склону горы. Вот так Додо попали в Волшебную Страну.

– Должно быть, это Серебряный Ветер, – обрадовалась Сентябрь.

За спиной у нее пассажиры вновь разразились хлопками и подбадривающими криками, будто разделяли ее ликование. Парни с лошадиными головами по-прежнему не спускали с нее глаз. Сентябрь запомнила все цвета Ветров из Уэстерли: не только Зеленый, но и Синий, Черный и Серебряный, а еще Красный и Золотой. Серебряный, как она помнила, попал в какую-то беду. Кстати! У леди в гребной шлюпке тоже были серебряные волосы и серебряная кожа. Может быть, ее, Сентябрь, и второй раз принесло сюда Ветром, просто она об этом не знала?

– Они в таком восторге от катания на Угре, что будут хлопать чему угодно, – проворчал Суббота.

– А я вот думаю, есть ли у Зеленого Ветра тень, которую я могла бы повстречать здесь, в Волшебном Подземелье? – сказала Сентябрь. – Я так по нему скучаю, а он все не появляется, и, по-моему, это чуточку невежливо, но, должно быть, такие уж у Ветров манеры. Если вдуматься, я никогда не видела, чтобы порыв ветра отбрасывал тень, так что не надо слишком на это надеяться. И все-таки как удивительно, что нас обеих принесло в Волшебную Страну Ветром!

Баклажанчик печально щелкнула клювом.

– О, вершинное дитя, в Волшебной Стране все оказалось еще хуже! Феи и эльфы так любят играть в азартные игры. Они заморочили голову Гаффу и почти всем остальным и обманом втянули их в Варварисовые Ска́чки. Эти скачки устраивали каждое полнолуние на огромном беговом треке, опоясывающем границы Волшебной Страны. Вот как быстро умели бегать Додо в незапамятные времена. Скачки Додо вызвали острый ажиотаж в светских кругах Волшебной Страны. Седла для скачек, обшитые бахромой, кружевами и вишневыми ветвями, были устланы великим множеством волшебных ковров и подушек, наделенных такими магическими свойствами, какие никогда бы не понадобились эльфу-жокею и его Додо. Они заездили бедного Гаффа настолько, что во время Кремковатого Дерби его сердце просто разорвалось. Его жокей, терновая Ореада, похваляющаяся своей одной шестнадцатой крови королевы Маб перед всяким, кто спросит, а чаще перед теми, кто и не спрашивал, кубарем скатилась с высоченного сиденья и сломала шею. Тут все эти феи и эльфы, хотя покойница была им безразлична, взвыли и потребовали крови Додо, потому что месть – это еще одно их хобби. В ту ночь Шурх, сестра Гаффа, собрала в стойлах весь свой выводок, и они в отчаянии приняли решение. Они полетели на юг к Асфодели и исчезли в подземном мире навсегда, унося с собой свои изумительные, милосердно пустые седла. Эти седла все еще покоятся в Дронтбурге, в укромном саду волшебной мебели, куда мы приводим своих птенцов, чтобы рассказать им эту историю. Чтобы они знали, почему они должны скрываться и таиться в самом центре Моря Забвения, единственного безопасного места во всех мирах.

– Феи с эльфами больше не устраивают скачек, – тихо произнес Аэл.

– Вот и хорошо, – подытожила Баклажанчик. Ее не интересовала загадка исчезновения фей и эльфов – спросить ее, так хоть бы они и навеки сгинули.

– Но если это место такое тайное и безопасное, как же получилось, что тебя продали гоблинам? – спросил Суббота.

Мягкая тьма уплывала вдаль по обеим сторонам электрррического Угря. Огромное животное легонько покачивалось с боку на бок.

– В том-то и беда с этими Гоблинскими Рынками и Желаниями Мозга Костей. – По горлу Баклажанчика опять пополз морозный стыдливый румянец. – Они разыщут тебя где угодно. Едва Шурх и ее ватага расселись по насестам в Волшебном Подземелье на своих все еще сильных, но ужасно стертых и разбитых ногах, как Рынки их уже учуяли и были тут как тут. Конечно, нам не нужны были ни платья, ни прялки, ни сапоги-скороходы, ни приворотное зелье, ни порошки, ни даже молодильные яблочки. Ну, то есть яблок нам, конечно, хотелось, но к тому времени мы уже узнали кое-что о Волшебной Еде. Рынки позавывали, поныли, но убрались. Осталась только Толстянка Прекрасная со своими Желаниями Мозга Костей.

Сентябрь затаила дыхание:

– И что же она вам предложила?

Баклажанчик больше не могла сдерживать слезы. Они лились на сиреневую кожу Рыдающего Угря и, стекая, смешивались с соленым потоком его собственных слез, несущимся по колее.

– Дронтбург, – прошептала она. – Я описала вам его, но сама я там никогда не была. А у Толстянки он был в одном из киосков, – когда остальные Рынки разбежались, а она осталась, поняв, что только у нее есть та единственная вещь, которая нам по-настоящему нужна. Этот город в миниатюре возвышался на ее подушке фиолетового бархата: тамбалакоки, гора, полная пещер, мягкая трава, пруды с пресной водой. И все это в центре Моря Забвения, чтобы любой, кто найдет это место, забыл его, едва достигнет берега. Все было сделано просто идеально. Душа радовалась! Но как, – взгляд Ночной Додо обратился назад, к гоблинше и ее киоскам, которые давно скрылись из виду, – как мы могли ей заплатить? То было горячее время, время Рынка Дроф (Быки и Медведи – ничто по сравнению с Дрофами), а Толстянка не хотела поцелуев, не хотела времени, не хотела и слез, хотя наши слезы могли обогатить самого нищего эльфа, – но нет, куда там! Она хотела Первенца. Девочку-Первенца, разумеется. Никто еще в Волшебной Стране не знал секрета наших яиц, но гоблины знали, что все их хотят, а значит, они очень ценные. Толстянка хотела получить их первой из гоблинов, и разубедить ее было невозможно. Нельзя никого винить за то, что случилось. За Дронтбург ничего не жалко было отдать.

– Все Додоньи принесли своих неоперившихся первенцев Толстянке на выбор. Моя мать попыталась спрятать меня, приделав мне длинный хвост, чтобы я выглядела как Додон, но Толстянка – въедливый скупщик, ее не обманешь. Она смотрела на меня, и только на меня. Мы обе стояли не шелохнувшись.

Сентябрь, Аэл и Суббота тоже сидели неподвижно, затаив дыхание, хотя и знали, чем должна закончиться история. Пассажиры позади них вытянули шеи, чтобы лучше слышать.

– Беда в том, что ты права, Сентябрь. Иногда уже в юном возрасте знаешь, кто ты такой. Далеко не всегда – не терзай себя, добрая солнечная девочка! Но иногда такое случается. И вот у меня уже тогда был талант к Тихой Пфизике. Я стояла очень тихо, и это была ошибка, потому что когда я стою тихо – не просто тихо, а наитишайше, – происходят странные вещи. Иногда я исчезаю. Иногда становлюсь статуей черного мрамора. Иногда я свечусь ужасным светом, от которого замирают все, на кого он упадет, так что все вокруг становится таким же неподвижным, как я сама. Настоящий Мастер умеет этим управлять и делать много чего еще. За время, проведенное с моей хозяйкой Толстянкой, я стала всего лишь подмастерьем, хотя никакой Тихий Кворум и не признал бы меня им. Я просто исчезала, а Толстянка хрюкала от восторга.

Она вырастила меня как собственное дитя. Она куролесила по ночам, пила много кофе и воровала марки у любого незадачливого почтальона, что ей попадался, – но она не была жестока. Она назвала меня в честь любимого овоща, так же как и Пастернака, паренька-подменыша, и Цикорий, девочку-кобольда, которых она заполучила в других сделках. Она учила меня разбираться в курсах валют и следить за биржевой игрой и фьючерсами, а еще обучала своей Громкой Магии, которая мне совсем не давалась – нельзя идти против своей природы. Все это было, естественно, до краха Рынков, после которого мы, Первенцы, полностью девальвировались.

Короче говоря, Толстянка выбрала меня, а моя стая заполучила Дронтбург и быстроходную легкую проворную Шхуну Гоблинов, чтобы добраться туда, не пострадав от пагубного действия Моря Забвения. Я повернулась к маме, которую тоже звали Гафф, и сказала ей: «До свиданья». Очень тихо сказала.

Пассажиры схлынули с Угря все как один. Ударили колокола и гитары, грянул хор, а то и целых три, но потом они стихли: прибывшие на Развеселье успокоились и заполонили город разноцветным, радостным облаком. Почти каждый, едва коснулся ногами дороги, натянул на лицо маску. Когда ворота Тайна открылись, оттуда волной выплеснулась музыка – такая красивая, сумрачная и странная, что у Сентябрь перехватило дыхание и завязало его бантиком.

– Идем с нами, Светлячок, – сказала она наконец, оглядываясь на лавандовый бок Рыдающего Угря Бертрама и потрескивающие огни на его электрических шарах. Оранжевый фонарь, зависнув неподалеку от его огромных печальных глаз, снова запустила бегущую по дуге золотую надпись:

Сентябрь утерла подступившие слезы. Она затосковала о подруге, которая когда-то вела ее во тьме. Кто поддержит ее теперь? Ее новые друзья несли в себе темноту, а она рассчитывала – о, она рассчитывала на лучик света. Но хотя бы один из них будет знать, на каком она свете, и то хорошо.

О, Сентябрь! Слишком рано приходится тебе терять друзей, которые предпочли дружбе хорошую работу, странную любовь или высокие устремления. Эта печаль слишком взрослая для тебя, тяжкая, как бремя лет. Если бы я могла сделать так, чтобы ваша маленькая компания всегда оставалась вместе, я бы так и сделала. Но некоторые истории выпускают яркие побеги, которые, змеясь, исчезают из виду, унося с собой тех, кого мы больше всего любим, и если бы я знала, как принимать это с достоинством, непременно поделилась бы с тобой этим секретом. Итак, Сентябрь смотрит, как подруга ее скрывается из виду, уносимая потоком быстрых, как ртуть, слез в сиреневые сумерки, а мы пока давайте все вместе шепнем: «Как часто, милая девочка, свет рождается в тьме». Вдруг это поможет.

Если Пандемониум – это город атла́са и шелка, то Тайн – город камня.

После того как Бертрам и Светлячок умчались, на главной станции еще долго пенились, бурлили и растекались дорожки слез Рыдающего Угря. Опустевшая, чистая, тускло освещенная станция представляла собой хрупкое с виду сооружение из чего-то бледно-голубого, напоминавшего сахарную вату, но От-А-до-Л знал правильный ответ:

– Это кружевной агат, вот что это такое. На севере, в Бобинных Альпах, живут братья, которые вытягивают нить из необработанного агата и наматывают на огромные алмазные прялки, совсем как шерсть. Агатовая нить бывает такой тонкой, что можно продеть ее в игольное ушко, а бывает такой толстой, что из нее можно построить зимний домик. Ничто с ней не сравнится. Говорят, эти братья однажды встретились с Мойрами, что прядут нити судьбы, и устроили с ними состязание.

– Кто победил? – спросил Суббота, спрыгнув на своих теневых ногах с узорчатой, вымощенной камнем платформы.

– Оно еще продолжается, – пожал плечами Аэл и спланировал с платформы на своих теневых крыльях. – Рассказать тебе про Тайн, Сентябрь, прежде чем мы туда войдем?

Они стояли перед гостеприимно распахнутыми воротами, от которых начиналась серебристая дорога, переходящая в улицу, полную магазинов, битком набитых покупателями в шляпах из красного шелка и с длинными перьями. Из всех углов глядели маски с длинными костлявыми носами и вытаращенными черными глазами. Сверкали маски с бронзовыми птичьими клювами, сияли скуластые маски из театральных трагедий. На некоторых были длинные рога, как у единорога или антилопы; некоторые щеголяли париками из соломенных волос, в которые были вплетены черные камни. И хотя приятная сумрачная музыка все так же играла с невидимой башни, а воздух явно клубился от возбуждения, это место странным образом казалось спокойным.

Луна показала бледную, едва различимую цифру IX.

– Но Тайн начинается с Т, – возразила Сентябрь. Она смущенно прикоснулась к своим волосам, внезапно вспомнив, какими они стали – черными, с ярко-голубыми прядями. Как она выглядит среди всего этого буйного народа? Красное пальто стянулось вокруг нее потуже, словно говоря: что еще за глупости, прекрасно мы выглядим.

— Перекрестные ссылки! – радостно ответил От-А-до-Л. – Ты же меня научила, помнишь? Волшебное Подземелье – это на В, а главный город – это на Г. Так я и добрался до Тайна. – Его черная морда, фиолетовые усы и большие темные глаза – все сияло от желания разделить с ней этот миг, как бывало раньше, но на этот раз самому, а не в качестве молчаливой тени; запомнить его и сохранить в сердце, так, как это сделал бы тот, другой, Аэл. – Главный город Волшебного Подземелья, – продолжил он, не дожидаясь ответа, – омывается двумя реками – Амарантинкой и Рыжей Туманкой, обе они вытекают из Флегетона на Пустоши Огненной Лошади. Город состоит из четырех районов: Стеклянный Чеснок, Сумрачный Анис, Галопирующий Монстр и Ночная Луковица. Численность населения непостоянна и неизвестна. Высшая точка – Кольцевая Башня, полый рог нарвала, в котором размещен Питомник Пфизиков. Низшая точка – Впадина Нуньосов, и на их могильные курганы лучше не соваться, даже если тебе кажется, что выкрасть черный мед из их ульев очень легко. Главные виды импорта: рис, магнитный железняк, дождь, запасные двигатели, нежеланные дети, юные девы, герои, которым надо отличиться, призраки и тени. Главные виды экспорта: магия, чай, кофе и плоды гранатов. Реки пересекаются в центре города, вблизи королевской резиденции Клевер, стоящей на высоких амариновых ногах (это, Сентябрь, драгоценный камень, который выглядит как рожок с мороженым, весь такой розовато-пурпурный и желтый) и увенчанной остроконечной башней, склепанной из всех видов металла, кроме железа, – из бронзы, меди, золота, серебра, янтарина и свинцовых чушек. Два огромных жемчужных листа, один черный, второй белый, раскрываются, как лепестки, и продолжаются лестницами, которые спускаются в огромный Опаловый Павильон. Мимо не пройдешь!

– Спасибо, Аэл, – просто сказала Сентябрь. Невероятно, насколько это место отличалось от Пандемониума и при этом было на него похоже! Голова шла кругом, и очень хотелось, чтобы Светлячок была рядом и обнимала ее своими бледными зелеными ручками.

Однако теневой Аэл остался недоволен:

– Ты должна сказать: «Давай промотаем до того места, где говорится: «Город находится в стольких-то милях от девочки, которую зовут Сентябрь». Или хотя бы: «Давай промотаем хоть докуда-нибудь, потому что мы уже пришли». А ты меня совсем не прерывала и позволила рассказывать так долго. Это совсем неправильно!

– Я буду прерывать тебя почаще, чтобы тебе было приятно, Аэл! – Сентябрь улыбнулась, и ей захотелось обнять его и утешить, потому что не так уж он и отличался от того Вивернария, которого она обожала. Она решила этого не делать, но потом еще подумала и все же обняла. Его теневая шкура излучала тепло.

Вся четверка прошла в ажурные агатовые ворота Тайна.

Как только они это сделали, тут же в толпе впереди них раздалось звяканье и скрежет. Жуткий, отвратительный звук, будто кто-то играл на гармошке-концертине не то что плохо или неумело, но с таким ужасом в каждой ноте, что Аэл спрятался за спину Сентябрь – впрочем, безуспешно, – а Суббота схватил ее за руку. Баклажанчик застыла на месте. Она стояла так тихо, так ужасно, чудовищно тихо, что когда Сентябрь повернулась к ней, чтобы заключить и ее в семейные объятия, оказалось, что Ночная Додо просто исчезла.

Толпа расступилась, роняя где попало перья, шляпы и даже туфли, – по серебряной дороге к столице скрипя двигался огромный черный грузовик. Это, несомненно, был волшебный грузовик, весь в радугах таких сумасшедших цветов, что Сентябрь затруднилась бы их назвать – может быть, фиореневый, или серебрасный, или зеланжевый. Плети ежевики, усеянные светляками, и гигантские черные цветы выгибались и раздувались над его кузовом, как брезент над армейскими машинами. Фарами служили стеклянные шары, в которых плавали мерцающие серые свечи. Двигатель, если он там был, не производил никакого шума, но темно-зеленые колеса из кожуры кабачков катились по улице с влажным хрустом, да еще эта ужасная концертина…

– Кто бы там ни сидел за рулем, он явно приехал не на Развеселье, – сказала Сентябрь. – Я уверена, он не умеет веселиться… если только там вообще кто-то есть. – И действительно, как ни вглядывалась Сентябрь, она не могла разглядеть водителя – только странная остроконечная красная шляпа с двумя длинными полосатыми перьями пари́ла в кабине волшебного грузовика на том месте, где должна была располагаться голова.

Сбоку от нее, где еще недавно стояла Баклажанчик, раздался ее тихий голос.

– Это Фриц, – прошептала Додо.

Грузовик остановился. С крыши ежевичного тента начала расти, будто живая, длинная серебряная лестница, все выше, выше и выше. Она была бесцветной – просто сверкала, как вода. Наконец дверь грузовика открылась, и появилась красная шляпа; теперь, когда ее можно было разглядеть, она казалась еще краснее. Два пера фазана, а может, какого-то странного, жуткого попугая торчали из нее как рога. Шляпа начала взбираться по лестнице, и ее перекладины скрипели, будто карабкался кто-то тяжелый, однако ног видно не было. Лестница выросла настолько высоко, что Сентябрь, а с ней и всему Тайну, пришлось запрокинуть головы и заслонить глаза рукой, чтобы попытаться увидеть, где она кончается. Красная шляпа парила где-то там, за пределами их взглядов, в вышине Волшебного Подземелья, где его потолок переходил в пол Верхнего Мира.

Баклажанчик опять зашептала, незримо придвигаясь поближе к Сентябрь, – та почувствовала прикосновение мягкого оперения к своей руке, но Ночная Додо оставалась невидимой:

– Слушай. Он вытаскивает свой Бешеный Бурав. На нем рукоятка из черной кости. На рукоятке мерцают звезды. Бурав он получил от Хэллоуин на день рождения, а с ним и другие подарки – Разлучающий Сифон и пояс из карамельного стекла, чтобы носить их на обоих боках, как пистолеты. Это его орудия, и это его символы. Фриц приставляет Бурав к каменному своду мира. Бурав вгрызается в камень, и Фриц начинает поворачивать рукоятку. Раз, другой, третий. Появляется трещинка, не шире твоего мизинца. Фриц приставляет к ней раструб Разлучающего Сифона, и туда, как дымок, вплывает тень. Тень стекает вниз и струится через хрустальное колено сифона, а потом ниже и еще ниже по лестнице, до тех пор, пока какой-нибудь добрый или злой ветер не подхватит ее и не отправит искать свое место в Волшебном Подземелье.

– Как ты все это видишь? Я даже шляпу не различаю! – прошептала Сентябрь.

– Я слышу, – прошептала Баклажанчик еще тише. – Это тоже часть Тихой Пфизики. Очень трудная часть, которую я изучала под руководством Великого Граммофона Баритонного Ущелья, пока моя хозяйка-гоблинша продавала ему пеликана. Если научишься глубоко и полно слушать, слушать не только слова и звуки, но также и пневмодинамикку сердца и света, элементарные частицы грусти и радости, тонкую текучую динамикку сожаления, то не останется ничего, что не было бы тебе подвластно. Я слушала отражения звезд, повороты Бурава, падение теней и медленное ровное дыхание Фрица. Знаешь, он рыдает, когда поворачивает Бурав. Он рыдает, когда тень просачивается в сифон. Он думает, что никто не слышит, но я слышу. Фриц – красный карлик, лютин, из рода невидимых духов-проказников, и его красная шляпа – вроде сердца. В ней его сила и сущность, то есть та его часть, которую он готов демонстрировать всем. А плач лютина – самый тихий плач из всех. Невидимые слезы невидимого человека.

Лестница начала снижаться, убираясь обратно в грузовик, а с ней спустилась и красная шляпа. Где-то далеко за ними черный завиток поплыл навстречу судьбе. Все вокруг отчаянно старались не прерывать молчания. Сентябрь видела, как от напряжения многие хватали сами себя кто за живот, кто за спину и даже вспотели от усилий. Красная шляпа помедлила перед кабиной грузовика, как бы оценивая всех взглядом. Никто не дышал. Затем шляпа забралась в кабину, и на этих кабачковых колесах с желудевыми шипами Фриц медленно покатил прочь.

– Я понимаю, – сказала Сентябрь, когда все начали судорожно переводить дыхание и по улице побежал нервный смешок, – я понимаю, что здесь, внизу, он никому навредить не может. Он забирает тени из Верхней Страны, и это ужасно, это надо остановить; но кому он может причинить вред тут, в Тайне?

От-А-до-Л уставился на нее слегка пристыженно и слегка вызывающе, мотая хвостом из стороны в сторону, как кот.

– Ну что ты, здесь полно тех, кто не тени. Как в любом другом месте. Герцог Чаепитий, и Баклажанчик, и Толстянка Прекрасная, и вся эта компания. Глаштины. Нуньосы. И иногда, только иногда, не очень часто, понимаешь? – Фриц забирает их тени тоже.

– Они хотят сохранить свою магию, – пробормотал Суббота. – Нельзя их за это винить. Но когда приходит Фриц, лучше просто замереть, пока это не кончится.

Какие печальные, какие жалкие слова, подумала Сентябрь. Она вспомнила тот ужасный разрез, которым ее тень отделили от нее самой, и могла бы надолго погрузиться в воспоминания о том, как ей было больно и к чему это все привело, если бы участники Развеселья не разразились снова песнями и смехом, болтовней и танцами. Они кричали и улюлюкали еще громче, чем прежде, отплясывая так, будто хотели стереть память о Фрице и его огромных темных колесах.

Баклажанчик постепенно появилась вновь, перышко за перышком, блестя серьезными темными глазами.

Резонно предположить, что вы, дорогие читатели, за свою юную жизнь успели разок-другой побывать на вечеринках. Или на утренниках. Наверно, вы там получили в подарок колпак с блестками и мешочек малюсеньких игрушек. Наверно, вам подавали торт, и мороженое тоже. Если это был по-настоящему хороший праздник, то вы, наверно, играли в игры и выигрывали призы, или смотрели, как человек в клоунском наряде вытаскивает из рукава голубей, или заставляет танцевать марионеток, или даже играет что-то на банджо, гитаре или аккордеоне. Без сомнения, вы наелись и напились до отвала, и после всего этого вам хотелось вздремнуть.

И все же вы никогда не были на Развеселье.

По сравнению с Развесельем любая вечеринка – даже самая лучшая, с голубями, марионетками и аккордеоном, – это как крохотная зеленая ящерка, что лижет свои глаза на горячем камне, по сравнению с Королевой Драконов, которая летит, расправив крылья, дышит огнем и распевает песни своего народа.

А перед каждым Развесельем происходит Пиршество.

Центральный бульвар Тайна, который, как мог бы сообщить им От-А-до-Л, назывался Серебро Шута, был уставлен длинными столами, ломившимися от кулинарных шедевров доброй дюжины национальных кухонь. Гоблинские фруктовые пирожные и мед нуньосов в кувшинах из горного хрусталя; дымящиеся пироги спригганов с ягодой-сердцевикой, и с персиками блаженства, и с тыквой, и с лунофруктами, которые, как только к ним потянешься, становятся то больше, то меньше; зеленые полезные гномьи супы с приворотной травой, листьями любовного мака, невольничьими луковицами, незабудками и пучками доброго сладкого базилика и шалфея. Глаштинские овсяные лепешки и кексы из сена с золотистой корочкой, дриадское дождевое жаркое с солнечным соусом, ифритские огненные халы, маридское пирожное из гальки, настоящие жареные облака, груды дункель-рыбы на гриле и особый ярлоппский кофе со страстоцветом. Шотландские огры припасли к этому случаю лучшие торфяные настойки – и, конечно, тут и там, словно капли крови, алела любимая вивернами редиска – среди зачарованных тарталеток в форме старых книг, коричневых, рваных, с масляными пятнами.

На ближайшем столе Сентябрь обнаружила прекрасный оранжевый тыквенный суп-суфле с засахаренным миндалем, замок из моркови и батата, окруженный рвом с апельсиновым соусом, а также блестящий, будто лакированный, шоколадный торт – плотный, со слезой, насквозь промочивший алую салфеточку и бледное блюдо. Сентябрь вспыхнула, потому что он напрочь затмевал мамин торт. Сверкали и переливались глазурованные розы и ленты, а по ободку блюда было очень красиво выведено от руки: РАНО ИЛИ ПОЗДНО ЗА ВСЕ ПРИХОДИТСЯ ПЛАТИТЬ. Сентябрь пробежалась пальцами по буквам. Тот ли это почерк, что был на ярлычке чайного пакетика у Герцога? Может, да, а может, и нет.

Сказать, что они хорошо поели, означало бы несправедливо замолчать то, с какой жадностью и с каким ликованием весь Тайн набросился на любимые угощения и новые лакомства, не обращая внимания на творимый беспорядок, швыряясь друг в друга корками и кожурой, поднимая тосты за все, что в голову взбредет. «За гномов!» – неслось с одного стола, «За мою любимую гоблиншу!» – с другого, «Здоровье всех теней!» – с третьего. «Только пусть держатся подальше от моего болота!» – ревел в ответ огр. И с каждого стола, с каждой чашей: «Да здравствует Хэллоуин, Королева Подземелья, Королева Пустоты, Дева Всех Святых!»

В программе были предусмотрены и проказы. Водянистая тень наяды прикоснулась кончиком подернутого рябью пальца к красной глиняной чаше, которую держала лысая девушка, вся в золотой чешуе. Фонтаном полетели голубые искры, а напиток в чаше вспенилось, причем каждый пузырек оказался украшен крошечным сапфиром. Чешуйчатая дева взвизгнула, захихикала и выпила чашу одним глотком, после чего ее лицо исчезло, а на его месте выросла огромная слоновья голова с хоботом и бивнями, но по-прежнему покрытая золотистой чешуей, а глаза загорелись гранатовым пламенем. Голова затрубила, и из хобота понеслись лепестки бархатцев, которые опускались всем на плечи, превращаясь в крохотных алых воробьев. Воробьи грянули застольную песню и все как один исчезли под звон невидимых кимвалов. Участники Развеселья взорвались аплодисментами, а тень Наяды зарделась жемчужно-серым.

– Ой, я хочу попробовать! – закричал Суббота.

– А я уже превращал ее в виверна, – похвастался теневой От-А-до-Л.

– Я так и думал, – ответил марид, глядя на него большими печальными глазами. – Тебе и раньше всегда доставалось все лучшее. Ты первым ее встретил, позволил ей ездить на тебе, а я вступил в игру слишком поздно, и с тех пор все так быстро погрузилось во мрак…

– Это был не совсем я, Суббота, – вежливо возразил Вивернарий. – Я бы ни за что не стал лезть без очереди, отталкивая тебя. Да ты и не поздно появился, а почти сразу. Не забывай о парноколесных! – Он боднул Теневого Марида огромной головой. – Встряхнись! Мы же на Развеселье! Все дозволено!

– Стойте! – закричала Сентябрь. – Прекратите говорить обо мне, как будто я игрушка, которую вам приходится делить! У меня тут дела, и я не собираюсь…

Но было поздно. Суббота, ухмыляясь так, будто знал какой-то секрет, схватил обе ее руки и поцеловал их – раз, два, три раза. Четыре поцелуя за день, подумала Сентябрь, которая так и не решила, что она думает обо всех этих поцелуях, да и не было у нее времени о них думать. Без всякого предупреждения что-то внутри ее раздулось, будто яркий сияющий шар. Она обнаружила, что легко парит над своим стулом, а красного цвета пальто и платье гоблинши исчезли. Вместо этого на Сентябрь оказалось тончайшее платье из крыльев кузнечиков и крошечных паутинок, скорлупок лесного ореха, кружевных грибов, дубовых листьев, вороньих перьев и кукурузных рылец, расшитое светлячками и каплями дождя. Ее босые ноги болтались над плюшевым сиденьем, и она почувствовала на спине два длинных атласных крыла, которыми она медленно взмахивала так же естественно, как раньше поднимала руки.

Сентябрь превратилась в фею.

Слезы выступили у нее на глазах, но одновременно с этим она рассмеялась, а все вокруг растерянно глазели на нее с раскрытыми ртами, будто бы тоже не знали, плакать им или смеяться. Когда здесь, в Подземелье, в последний раз видели фею? Однако слезы так и не потекли – вместо них по щекам покатились черные жемчужины, распадаясь на множество серебристых мотыльков, которые слегка прикасались длинными крыльями к головам веселящихся теней, оставляя в волосах цветки лакрицы. Смех Сентябрь трепетал и отражался эхом, разматываясь в шелковую ленту цвета солнца, которая забила складками, как крыльями, и, пару раз обернувшись вокруг себя и подмигнув, исчезла в вихре света.

– Как приятно, что ты принарядилась для моей вечеринки, Сентябрь, – произнес сзади приятный хриплый голос.

Оказалось, все вокруг знают, что им делать. Они приветственно вопили и улюлюкали, колотили по столам и вновь и вновь поднимали тосты. Сентябрь накренила крылья и развернулась, изо всех сил стараясь не краснеть и не выглядеть по-дурацки, хотя боялась, что последнего не избежать. Однако получилось неплохо. Она широко взмахнула крыльями и встряхнула полночного цвета волосами. Светлячки на ее платье услужливо засветились. Вокруг босых пальцев обвились колокольчики.

Хэллоуин, Королева Пустоты, смотрела прямо ей в лицо. Сентябрь в ответ тоже не сводила с нее глаз. Ни та, ни другая не шелохнулись, а участники Развеселья продолжали буйствовать.

Тень была Сентябрь. Теневая Сентябрь, все еще одетая в тень ее старого оранжевого платья и, что еще хуже, в тень ее любимого зеленого пиджака. На ноге у нее была тень одной милой туфельки с ремешком. Лицо Королевы было точно таким, как ее собственное, хотя и с оттенками лазури и лаванды и, пожалуй, чуть похитрее, чуть понастырнее. Когда Сентябрь смотрела, как ее тень уходит под воду с глаштинами, та была плоской, темной и лишенной черт, а теперь у нее появился вес, форма, размеры. Хэллоуин была личностью. Во взгляде ее читалось озорство и тайное ликование. На голове, такой знакомой, красовалась дымчатая корона из осеннего тумана, а в ней, как главный бриллиант, – осенняя луна.

Сентябрь не испытывала ни смущения, ни страха. С чего бы – это же она сама была в короне, оставленная когда-то и ставшая с тех пор не от мира сего, но все равно это она. Не то что смотреть на Маркизу во всей ее красе. Сентябрь чувствовала, что вполне может поговорить с тенью, и немножечко сердилась на себя. Почему она раньше так боялась? Это же ее собственное лицо в зеркале! Это же она сама год назад, все еще в одной туфельке! Нет, она не боится. Но и не уверена в себе. Зачем только Суббота превратил ее в фею! Она чувствовала себя посмешищем. Другой Суббота ни за что бы так не поступил, по крайней мере без ее разрешения.

– Привет, тень, – сказала Сентябрь и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла неуверенной, едва заметной.

– Привет, девочка, – ответила Хэллоуин и улыбнулась в ответ точно так же.

Ничего не оставалось, кроме как попробовать. Сентябрь протянула руку, покрытую бледно светящимися татуировками, как у всех фей.

– Пойдем со мной. Разве ты не хочешь домой?

Королева Пустоты рассмеялась. Она смеялась так долго, пронзительно и громко, что смех ее эхом отразился от башен Тайна и вернулся удвоенным и утроенным. Все тени враз притихли, а слоновья голова чешуйчатой девушки снова уменьшилась. Пока Хэллоуин смеялась, тарелки сами собой наполнились, даже те, в которых не оставалось ни крошки.

– С чего бы вдруг мне хотеть домой? – огрызнулась тень Сентябрь ее собственным голосом. – Ты не замечала, что дома ужасная скука и никогда ничего не происходит? Так что не надо, Сентябрь! Ты целый год только и делала, что ждала, когда сможешь вернуться в Волшебную Страну, скажешь, нет? Сидела, чахла, читала про кентавров и все поглядывала в окно, нет ли там нашего Зеленого друга. – Хэллоуин раскинула свои теневые руки. – Ну давай, расскажи мне, как ты проводила свои дни, упиваясь красотами Небраски, наслаждаясь ее простыми радостями, и как у тебя было не меньше приключений, чем здесь; и как ты радовалась, что ты там, а не здесь, где настоящая магия и каждый знает твое имя! Посмотри мне в глаза и скажи, что это правда, я тут же вернусь с тобой обратно. Потащусь, как собачонка!

Сердце Сентябрь затопил стыд, и магия Субботы выбрала как раз этот момент, чтобы испариться. Крылья поникли. Тяжелое пальто красного цвета и упрятанное под ним платье поспешно вернулись, негодующе шлепнув ее по лодыжкам. Она приземлилась на свой стул и поспешно спрыгнула с него. Разумеется, они с Хэллоуин оказались в точности одного роста. Тень зеленого пиджака протянула любопытствующий пояс к красному пальто и с надеждой погладила его рукав. Пальто позволило своему поясу тоже распуститься, совсем немного, чтобы ответить на прикосновение. Обе девочки наблюдали, как их одежда приветствует друг друга.

– Нет, этого я сказать не могу, – признала Сентябрь.

– Еще бы! Вернуться с тобой домой? Да никогда и ни за что, даже через тысячу лет! Я не хочу ходить в школу и лежать там на полу, пока ты изучаешь деление в столбик! Не хочу мыть тени чайных чашек до тех пор, пока кожа на твоих пальцах не сморщится от мыльной воды! Вернуться, когда я могу быть Королевой и устраивать вечеринки, когда захочу, и есть тыквенные пирожные хоть каждый день, и танцевать на шляпках грибов, пока глаштины поют и барабанят всю ночь напролет? Нет, спасибо! Если бы ты подумала хоть полсекунды, ты бы со мной согласилась. Что это за жизнь – быть твоей тенью? Да и чьей угодно тенью! Меня зовут Хэллоуин, а не Сентябрь! Мы тебе не хвосты, чтобы нами махать! Мы сами себе псы, и никто нами больше помыкать не будет!

Веселящиеся тени разразились одобрительным ревом.

– Может, я и согласилась бы, – сказала Сентябрь. – Может. Магия – это невероятно здорово, и да, я больше всего на свете хотела вернуться в Волшебную Страну. Вот только вопрос, в каком виде ты мне ее оставила, да не только мне, кому угодно. Разве ты не знаешь, что в Верхней Стране магия сейчас только по карточкам? Она обескровлена, потому что ты забираешь ее тени. Скоро там вообще никакой магии не останется. Все безумное, сказочное и странное будет твориться только здесь, в темноте!

Хэллоуин улыбнулась, но в этот раз улыбка была не похожа на улыбку Сентябрь. Гораздо тоньше и коварнее.

– И что? Я люблю темноту.

– Нельзя брать вещи без спросу, – сказала Сентябрь, уже чувствуя, что победить в этом споре будет не так легко, как она думала.

– С каких это пор ты так полюбила соблюдать правила? Волшебную Еду ела? В Чесаный Лес ходила? Скипетр, меч и еще кучу вещей без спросу брала? Конечно, настоящей девочке можно, а тени нельзя, да? – В голосе Королевы слышалась пронзительная, раскаленная боль – боль, и страх, и груда слов, которые слишком долго ждали, пока их произнесут. Сентябрь внезапно припомнила, что в Волшебной Стране прошел не один год. Хэллоуин стала опытной правительницей, и, хотя она и выглядит в точности как Сентябрь, она, наверное, гораздо старше; может быть, ей целых пятнадцать или даже шестнадцать. Почти взрослая. И она, должно быть, давным-давно носит в себе все эти мысли, снедаемая в темноте страхом. Страхом, что она не настоящая, что она всего лишь отражение Сентябрь, маленькая, брошенная бедная родственница. Сентябрь стало ее жаль. Но тут она вспомнила Тайгу и всех веркарибу, и сивиллу, и талоны на магию у себя в кармане, и гнев нахлынул на нее с новой силой.

– Я брала то, что мне было необходимо, не для забавы, а для дела! И ни одной вещицы я себе не оставила. Как можно все забирать себе? Гляди, сколько у тебя всего, разве тебе не хватает? Прекрати! Если бы мама была здесь, она бы отругала тебя за глупость.

Ужасный серый румянец залил щеки Хэллоуин. Сентябрь наступила на больную мозоль. Тень подступила к ней поближе и, вне себя от ярости, пронзительно завопила, все больше и больше напоминая ребенка:

– А вот так и можно все забирать себе! Все, что я захочу, будет здесь, со мной, и никто меня никогда не бросит из-за какой-то идиотской войны и не заставит страдать, потому что все мы будем вместе, в моем городе, в моем дворце, в моей Волшебной Стране! А до той Волшебной Страны, наверху, мне дела нет! Тем более мне дела нет до мамы – она хоть заметила мое отсутствие? Сомневаюсь! Что хорошего мне сделала Волшебная Страна? Ты меня выбросила, как только попала туда, ты, жалкая негодяйка! Я ненавижу тебя и всех их, и я буду брать, что захочу. Я всегда получаю, что хочу!

Хэллоуин постаралась успокоиться. Она разгладила подол теневого платья теневыми ладонями. Когда она снова заговорила, детский припадок ярости в ее голосе уступил место чему-то более сильному, прочному, застарелому.

– Я – хорошая Королева, Сентябрь! Я не Маркиза. Ты не найдешь среди моего народа никого, кто хотел бы от меня избавиться. Я хозяйка теней, и меня любят. Я стала тем, кем у тебя не хватает храбрости стать. У тебя не хватает храбрости даже признаться, что ты хотела стать тем, кем стала я, – Королевой Волшебной Страны. Самые лучшие героини сказок становятся королевами. И теперь Волшебная Страна здесь, в подземелье. Не Наверху, а Внизу. И я сделаю ее единственной Волшебной Страной. А на остальные мне наплевать – моя страна затмит их все. – Она снова улыбнулась и быстрым движением взяла руки Сентябрь в свои.

Сентябрь ахнула, ощутив, как дрожит и потрескивает пространство между их руками. Пальцы ее тени оказались прохладными и мягкими.

– Но мы не обязаны препираться, как сварливые сестры. Ты можешь остаться здесь – со мной, и с Аэлом, и с Субботой, и с этой твоей новой подружкой Додо. Ты можешь быть Королевой вместе со мной. Ты можешь быть Королевой всех, кто живет внизу, кроме теней. Это было бы изящное решение: каждому своя Королева. Королева Пустоты и Принцесса Диких Зверей – сперва ты, конечно, будешь Принцессой. Я-то этим дольше занимаюсь. Но я тебя всему научу, каждый день у нас будут занятия, вроде уроков по сочинению, это гораздо интереснее, чем делить в столбик. Выучишься – станешь Королевой. Я не буду жадничать и грести всю королевскую работу под себя. Будешь моей сестрицей. Мы будем всем делиться. Что толку становиться взрослой, заводить себе работу, детей, дом и все, что положено? Мы устроим такую Коронацию, такое Развеселье, какого никто не видал! И если ты хочешь, если ты так уж скучаешь, сможем и маму сюда забрать. Я почти уверена, что Бурав справится с этой задачей. Если найдем правильную точку. По крайней мере, получим ее тень. Мама построит нам аэроплан из паутины и лунного света! Будем летать вместе. Воздушные асы!

Ох, как же прекрасно все это звучало! Не заботиться о том, кем станешь, когда вырастешь, не писать сочинений, купаться в магии! Не нужно никуда уезжать, не нужно выбирать, какой части себя лишиться, потому что все уже собрались вместе, и все счастливы, и никому не больно. Наверное, не упомяни Королева Бурав, Сентябрь совсем забыла бы про Фрица и соблазнилась бы настолько, ну, то есть почти совсем настолько, чтобы сдаться.

– Но это же Бешеный Бурав, Хэллоуин, – сказала она тихо. – Все его боятся. Если и не боятся тебя, то боятся его, а он принадлежит тебе.

Хэллоуин склонила голову набок. Глаза загадочно заблестели.

– Когда узнаешь его получше, увидишь, что он на самом деле добрый и милый. Ты даже не представляешь, насколько он милый.

– С тобой – возможно.

– А больше ничего и не требуется.

Их руки были все еще сплетены. Раньше Сентябрь таила в себе крошечную, тусклую надежду, что если они коснутся друг друга, то тут же сольются воедино. Имейте в виду, она не думала, что это возможно, но надеялась. В Волшебной Стране так запросто ничего не получится. Можно было бы сформулировать Правило: «Здесь ничего не дается легко. Все движется в направлении наибольших трудностей». Тем не менее она по-прежнему крепко держала тень за руки.

– Ты совсем не похожа на меня, – прошептала Сентябрь. – Если бы ты была доброй и верной, Зеленый Ветер был бы здесь с тобой, танцевал бы на твоей вечеринке. Но его нет. И криком этого не изменишь.

– Да ну? – насмешливо переспросила Хэллоуин. – Я-то думала, ему нравятся своенравные и несдержанные. Доброта и верность – это золото эльфов. Выглядит заманчиво, но стоит отвернуться, как оно превращается в мусор.

Однако голос Хэллоуин уже чуточку дрожал, и она не стала отрицать, что Зеленого Ветра здесь нет, что он не развернул свои стяги рядом с ее знаменами. Королева разжала руки. И вновь сердце Сентябрь на миг захлестнула сумасшедшая надежда: вдруг, прикоснувшись друг к другу, они больше не разлучатся? Она постаралась захотеть этого изо всех сил – так, как Суббота хотел превратить ее в фею, как Аэл хотел превратить ее в виверна. Она задержала дыхание и сильно-сильно этого захотела.

На секунду их руки замерли, как два магнита, которые удерживают совсем близко друг к другу, и на один кратчайший миг Сентябрь поверила, что это сработает. Однако руки их медленно заскользили в противоположные стороны.

– Я не пойду с тобой, и ты не можешь меня заставить, – сказала Хэллоуин. – И нечего испытывать на мне эту твою Магию Хотения. Ты вообще никакой не маг, в отличие от меня, так что и не надейся. Никто не умеет Хотеть сильнее, чем я, а уж ты и подавно не умеешь. Но ты, конечно, можешь здесь остаться, потому что каникулы в твоей драгоценной Верхней Стране будут слишком скучными. Все закончилось, еще не начавшись. Зато тут все в твоем распоряжении – моя еда, мои друзья, мое радушие, – так что наслаждайся, мой дом – твой дом.

Хэллоуин пронзительно и оглушительно свистнула, и сверху, мимо вершин башен Тайна, вниз устремилась гигантская тень. Это было огромное создание, изящное и благородное, нелепое и прекрасное: оранжевый попугай размером с дом, с округлым клювом, черным и блестящим, с мягкими огненными перьями. Тот самый попугай, которого Сентябрь видела в зоомагазине… когда же? – кажется, уже сотню лет тому назад. Тот самый, которого она так сильно захотела взять домой, и любить его, и назвать его Хэллоуин. Ох. Ох! Горло Сентябрь опухло и сжалось. Она все же получила, что хотела. Что они обе хотели. На попугае было седло из темного дерева и меха, с золотой мишурой и вкраплениями какого-то зеленого самоцвета. Он издал радостный крик, обращенный к тени Сентябрь, и та вспрыгнула в седло и воздела вверх теневые руки.

– Так пусть же начнется Развеселье! – прокричала Королева Пустоты.

За спиной у нее взорвались фейерверки – оранжевые, красные, синие и фиолетовые вертящиеся круги, зеленые ракеты и золотые свечи, звездные фонтаны, поливающие дождем всех вокруг. Королева взмыла на попугае и заложила вираж над участниками Развеселья, которые уже пустились в безумный пляс; тысячи песен сливались в одну, сплетаясь мелодиями; гости крутили сальто, подпрыгивали высоко вверх и щелкали пальцами так, что заклинания и искры сыпались, как горсти риса на свадьбе. Какой-то орк жонглировал дюжиной феечек; водяные пускали цветные фонтаны над головами дриад, а те жадно пили, зачерпывая воду грубыми коричневыми ладонями. Многие целовались; Сентябрь то и дело из деликатности отворачивалась от целующейся парочки, но тут же натыкалась на другую: ифрит обнимал тень вампирши, гоблин ухаживал за юной ведьмочкой. Звонили колокола, били барабаны, скрипки рассыпались пассажами в миллион и больше нот. Сентябрь совсем растерялась в толпе, глядя вверх на свою тень, которая устремилась к хрустальной луне и уже почти скрылась из виду. Девочку толкали, пытались втащить в круг танцующих или просто прикоснуться к ней; тела так и потрескивали магией. Маски кружились в бешеном хороводе, песни становились все громче и громче, пока не задрожали сверкающие отражением огней камни мостовой.

И когда Сентябрь не могла уже выносить эту давку, она увидала самых исступленных и самозабвенных танцоров, топающих ногами в лад по крутой крыше: это были Аэл и Суббота, тени, пылающие магией и дикой, беспечной радостью.

Хрустальная луна показывала спящим бастионам Тайна призрачную цифру VII. Тени спали в фонтанах и свисали со статуй древних безымянных королей и королев Волшебного Подземелья. В Опаловом Павильоне стоял безмятежного вида мужчина из зеленого мрамора с медными весами в руках; на одной чаше весов лежало перышко, на другой – несколько теней гоблинов и пери. Молодая кентавриха, подоткнув под себя все четыре ноги, дремала под умоляющим жестом печального гипсового юноши с лирой за спиной. Воздушные шарики, будто привидения, все еще носились по улицам в поисках приключений. Воздух пах жжеными петардами, а со столов сочились или медленно сползали под напором свежего ветерка, дующего со стороны сплетенных рек, остатки великолепного Пиршества.

Сентябрь и сама удобно устроилась в мраморной корзинке в руках у статуи темного камня – хитроглазой, проницательной леди с огромными плодами граната в густых волосах. Баклажанчик угнездилась в босых ногах статуи, Суббота свернулся калачиком рядом с Сентябрь, а От-А-до-Л обвился вокруг компании всем телом и хвостом.

Сентябрь проснулась раньше всех. Весь город храпел. Она лежала без сна, глядя на тусклые звезды и шаткие верхушки башен. Все пошло не по плану. Если бы не ее острый приступ жалости к собственной тени, Магия Хотения могла бы сработать. А теперь… теперь надо придумать что-то другое. Посмотреть под другим углом, искоса и снизу вверх, как сказал Герцог. Сентябрь посмотрела на спящего Субботу, на гигантский силуэт теневого От-А-до-Л. Чьи они друзья – ее или Хэллоуин? Ее Суббота защищал бы ее от целого мира, а эти тени, если честно, были скорее незнакомцами. Новые существа с прежними именами и обликом. Запросто сорвать первый поцелуй и даже спасибо не сказать – ее Суббота ни за что бы так не поступил. Ни за что не превратил бы ее в фею, пока она сама не попросила бы. Но уверена ли она в этом? Ведь в том Субботе наверняка жила часть этого – и наоборот, в этом юном ловкаче, спящем рядом с ней, она замечала проблески своего доброго, благородного друга.

Сентябрь вдруг почувствовала, что отныне должна держать язык за зубами. Красного цвета пальто тут же одобрило это решение. Оно затянулось вокруг нее потуже, как бы говоря: да, никому ничего не рассказывай. Здесь небезопасно. Она должна сама о себе позаботиться. Никто для нее этого не сделает. Новый план проснулся в ней, заворочался и навострил уши.

Сентябрь потихоньку вылезла из корзины, не разбудив марида. Осторожно, чтобы другие не проснулись, она выбралась из корзины и спустилась вниз по статуе, легко ступая по зависшим в воздухе красно-оранжевым заиндевелым обломкам скалы Опалового Павильона. Вокруг нее тут и там плавали по воздуху другие обломки, образуя очень странную сцену: как будто камни были спящими птицами, ожидающими рассвета, чтобы стряхнуть с себя остатки снов. Сентябрь опустилась на колени у ног зеленой, как лес, статуи в утреннем холоде Тайна – и растолкала спящую Баклажанчик.

Ночная Додо зевнула во все птичье горло и хотела было издать пронзительный крик, приветствуя новый день, но Сентябрь прошептала:

– Т-ш-ш! Не буди их!

Баклажанчик со стуком захлопнула клюв и посмотрела на Сентябрь снизу вверх большими добрыми глазами. Можно ли довериться этой птице? Наверное, да, ведь у нее, как и у Сентябрь, больше никого нет. Я скоро вернусь, подумала Сентябрь, глядя на милые тени Вивернария и марида. Я вернусь, как только пойму, что делать, и тогда мы все вместе отправимся это делать.

— Я иду к Пфизикам, – сказала она наконец. – И хочу, чтобы ты пошла со мной. В конце концов, ты же и сама из них.

Кольцевая Башня – это идеальная тень Башни Стенающего Вихря, своего близнеца в Пандемониуме. Но если грузная, похожая на луковицу Башня Стенающего Вихря покрыта потрескавшейся кожей, то Кольцевая Башня твердая и живая; это длинный, закрученный спиралью рог черного нарвала, заполненный сотнями чистых белых комнат, в которых можно практиковать Чрезвычайно Приятную Пфизику и Потенциально Огнеопасную Пфизику. На самом кончике рога можно обнаружить весьма своеобразную библиотеку с весьма своеобразным библиотекарем, а также беззаветную преданность изучению Пфизики Приключений. Наряду с Причудливой Пфизикой и Тихой Пфизикой эта дисциплина является составной частью триады Перенобелевских Исследований. Когда родители, недовольные вашим поведением, говорят вам пф-ф-фи, они имеют в виду как раз эти Пфизики, потому что дети – наилучшие специалисты по Причудам и Приключениям. Что касается Тишины, с этим, конечно, сложнее.

Добравшись наконец до вершины рога, Сентябрь и Баклажанчик, еле живые после преодоления тысячи с лишним ступенек, увидели перед собой Этаж Приключений, освещенный яркими лампами. Над очагом в начищенном до блеска котелке булькал ранний обед. Стены были уставлены книгами; фолианты и свитки громоздились повсюду, насколько хватало взгляда. Вокруг верхних полок резвились клочки облаков. Лестницы лениво бродили по кругу. А на огромном столе, заваленном бумагами и чернильницами, поверх стопки рисунков лежала на животе крошечная особа и читала, болтая в воздухе ногами. Малюсенькая, не выше скамеечки для ног, в большой черной соломенной шляпе с широкими полями, в монашеском облачении цвета карамели, с пепельными бусами на шее. Она в задумчивости постукивала бусинами. Оливковые волосы под шляпой были коротко подстрижены. У нее было широкое коричневое лицо и темно-зеленые губы в тон волосам, ногтям и выглядывающим из-под одеяния полоскам на коже, как у зебры.

– Простите, – сказала Сентябрь и выразительно прокашлялась, видя, что на них не обращают внимания.

Маленькая монахиня слегка приподняла бровь, не отрываясь от книги.

– На указателе внизу сказано, что Приключения следует искать на сто сорок четвертом этаже, – снова попробовала Сентябрь, полная решимости выглядеть храброй. Она была уверена, что это необходимо. – И Аэл тоже сказал, что именно здесь обитают Пфизики Приключений, а он еще ни разу не ошибался, поэтому я думаю, что вы и есть Пфизик Приключений. Меня зовут Сентябрь. Я хочу отправиться на Поиски Приключений. Я хочу Квест.

Монашка подняла взгляд.

– Мы не приветствуем праздные запросы. Можете попробовать поговорить с Бардами на девяносто седьмом этаже, они интересуются всем понемножку и за умеренную плату готовы петь о чем угодно. Кажется, они положили Второй Закон Драконодинамики на что-то вроде музыки. Их фаготы вечно не дают мне заснуть.

Баклажанчик заговорила тихо – так тихо, что Сентябрь едва расслышала.

– Но вы же Пфизик? Настоящий? Вы… вы закончили университет, и на голову вам водрузили лавровый венок, и вы стали уважаемым ученым, и с тех пор можете высказывать свое мнение всякий раз, когда вздумаете?

Маленькая монашка хлопнула ладонями по бумагам.

– Какой у тебя нежный голосок, – сказала она, глядя оценивающе. – Я прямо чувствую, как он кутает меня, словно шерстяной шарф, трется о мои щеки и уверяет, что со мной ничего не случится, если я помогу бедной маленькой девочке не из нашего города. – Она слезла со своих бумаг, а потом спрыгнула с края стола, используя свою черную шляпу в качестве парашюта, что позволило ей ненадолго зависнуть в воздухе, прежде чем приземлиться перед ними. Она обличающе ткнула в Баклажанчика пальцем. – Ты – Тихий Пфизик, если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю! – вынесла она вердикт суровым голосом, хотя вид у нее был не такой уж недовольный. Когда Баклажанчик кивнула в знак согласия, крохотная девушка заулыбалась. – Почему же ты сразу не сказала? Как приятно встретить родственную душу здесь, среди Странных Искусств! Меня зовут Авогадра, а ты… должна признаться, я не встречала тебя ни на одной конференции. Ты член профсоюза или такой же дилетант, как те, с девяносто седьмого? Извини, что я так разволновалась, просто я тут совсем одна…

– Меня зовут Баклажанчик, и я совсем недавно начала изучать Тихие Науки, – робко сказала Ночная Додо.

– Глупости, ты уже очень далеко продвинулась! – воскликнула Авогадра. – Я сама едва не бросила, но потом взяла себя в руки. И я совсем не слышала тебя на лестнице! Эту я слышала, она громко топала, но ты! Тихо. Безупречно.

– А где все остальные Пфизики? – спросила Сентябрь, которая думала, что она ступала чрезвычайно тихо.

– В поле, разумеется, – сказала Авогадра. – Все мы, кто носит такой наряд, из семейства Монашелли. Раньше мы обычно отсиживались в подвалах монастырей, поджидая, пока братья соберутся по грибы. И тогда мы опрокидывали их чернильницы или строили домики из молитвенников, как раз когда поспеет славный портер с шоколадным привкусом. Но если случалось, что кто-то из братьев заблудился в катакомбах, или в лесу за аббатством, или с ним приключилось что-то ужасное, и все средства уже использованы, – тогда мы приходили к ним из темноты и указывали путь. Путь домой. Это у нас в крови. Мы слышали их несчастья как колокол, что гудит в наших костях. Мы и так неплохо жили, но потом вдобавок еще изучили монашеские рукописи и размышления так досконально, что стали разбираться в них получше самих монахов! И тогда мы их покинули. Мы перебирались в город парами, тройками, и Кольцевая Башня приняла нас всех. Мы возвели здесь свой собор и домик для священника, мы ходили к вечерне и к заутрене. Когда и чернильницы, и молитвенники принадлежат тебе, а не большим парням, которые только и умеют смешно размахивать руками сердясь, – тогда вовсе незачем все это портить, лучше использовать по назначению. Никто не искусен в третьей Пфизике так, как мы. Мы не можем отрезать ту часть себя, которая слышит, как гудит колокол в наших костях, когда наши старшие братья в беде или отчаянии. Мы обучились Поискам Приключений, следуя за ними во все гибельные места.

– Люди тоже научились искать приключения. Я вполне в этом уверена. Ланцелот, Галахад, Язон с аргонавтами и все такое, – смущенно произнесла Сентябрь. Как часто случалось в школе, она была почти уверена, что знает правильный ответ, но не могла заставить себя поднять руку.

Монашелли положила ладонь на свое маленькое сердце.

– Конечно, мы все глубоко признательны этим ранним теоретикам! И неустанно присваиваем им посмертные докторские степени. Но, честно говоря, все они были любителями. Они не выбирали своих Приключений, Приключения выбирали их. С самого начала и до самого конца каждого Приключения они были рады поскорее с ним разделаться. Мы же ищем Зоны Высокой Плотности Приключений и ныряем туда с головой. Мы Экспериментируем. Мы Доказываем. Брат Мерсенн удалился в Цирконовые Горы работать над диссертацией, в которой он исследует духовную связь между драконами и девушками. Брат Канделла в последний раз присылал весточку со дна Озера Черной Хандры, где проводил эксперименты с сокровищами на вольном выпасе. Красный Ньютон полностью посвятил себя изучению магических яблок, вызывающих бессмертие и наоборот, поэтому ему пришлось постоянно поселиться в Саду Аскалафа – садовника Аида. В отличие от остальных частей нашей триады, Причудливой Пфизики и Тихой Пфизики, нашей Пфизикой Приключений нельзя заниматься дома, в удобном кресле, – мы должны быть в гуще событий, с инструментами на ремне и распахнутым настежь сердцем. Сейчас моя очередь оставаться дома и поддерживать очаг для тех, кто в поле. Я только осенью закончила мои Уравнения Грааля. – Авогадра явно рассчитывала на то, что хотя бы одна из посетительниц слышала о ее работе, но, не обнаружив на их лицах и следа узнавания, издала томный усталый вздох. – Я живу надеждой на то, что именно мне рано или поздно предстоит открыть БУС – Большую Универсальную Сказку, которая свяжет воедино все наши Законы и Теоремы, не упустив ни единого Сиротки, Младшего Сына или Кубка Жизни и Смерти. Ни одного Расцвета или Упадка, ни одной Загадки, Головоломки или Фокуса. Это будет идеальная золотая карта, которая укажет путь любой душе к ее желанию и обратно. Я знаю, мне суждено это сделать. Надеюсь, что знаю. Знаю, что надеюсь.

– А я хочу отправиться на Поиск Приключений, – упрямо повторила Сентябрь. – Не в научных целях, а потому что это необходимо. Пусть я всего лишь человек и пусть я даже потерплю неудачу. У меня есть кое-какой опыт, и я умею доводить дело до конца. Если к чему-то у меня и есть талант, то как раз к этому. Я хотела посоветоваться с экспертом, но если вы не хотите, чтобы вас беспокоили, я сделаю все сама. Я, скорее всего, наломаю дров и устрою ужасную неразбериху, но с пути все равно не сверну.

Авогадра почесала голову под шляпой.

– Но какой именно Квест ты задумала? Для начинающих неплохо подходят Поиски Объекта и Дева в Беде. Правда, надо будет учесть Закон Сохранения Принцесс, но математика там несложная.

Сентябрь изо всех сил постаралась пригвоздить Авогадру к месту стальным взглядом.

– Я хочу отправиться вниз, в Волшебное Подземелье и разбудить Спящего Принца, – сказала она.

Баклажанчик изумленно повернулась к ней и в тревоге распушила перья.

– Никто даже не знает, где он, Сентябрь, – заволновалась она. – И как его разбудить. И существует ли он вообще. Герцоги и Графини любят о нем поговорить, но это ничего не значит. Это не значит, что именно он может выстоять против Хэллоуин и стать Королем Волшебного Подземелья, даже если все остальное – правда!

Авогадра положила ладошку на фиолетовую грудь Баклажанчика.

– Благодарю, сестра, – сказала она торжественно. – Отличная работа.

Баклажанчик поклонилась.

– Рада, что вам понравилось, – ответила она.

– Первый Закон Героики, – Монашелли ухмыльнулась, глядя на сбитую с толку Сентябрь. – Чтобы Квест мог продолжаться, в самом начале кто-то обязательно должен тебе сообщить, что это невозможно. Твоя подруга добровольно выступила в качестве Нэвклидова Компаньона, что тоже необходимо для перехода к следующему этапу.

Авогадра метнулась к громоздящимся одна на другой книжным полкам, запрыгнула на лестницу и оседлала ее, как необъезженного пони. Лестница брыкнулась и взвилась вверх. Сентябрь потянулась за другой лестницей, но не успела она ухватиться за нее, как пальто красного цвета вдруг распахнулось, явив прекрасное, медно-рыжее Бдительное Платье. Сентябрь попыталась запахнуть пальто обратно, но у платья были собственные планы. Двое карманных часов на цепочках, которые так изящно свисали с талии, раскрутились и взлетели. Зацепившись за выгнутые, почти лебединые шеи пары горгулий на стеллаже, они подняли Сентябрь в воздух и втянули на деревянную ступеньку рядом с Авогадрой.

– Вот это уж точно Полезная Вещь, – одобрила монашка.

Сентябрь не смогла удержаться от смеха. Щеки ее горели, сердце колотилось. Нелетающая Баклажанчик молча глядела снизу вверх.

– Я понятия не имела! – воскликнула Сентябрь.

Авогадра кивнула, пробегая пальцами по корешкам книг:

– Нужно узнать, что это за Объект. Существуют четыре класса Объектов: Полезный, Чудесный, Обманчивый и Изменчивый. Изменчивые всегда кажутся дурацкими или простыми, но на самом деле они удивительные. Или выглядят удивительными, а на самом деле бесполезные. Однако, если я не ошибаюсь, это платье Бандерос. Я слышала о таких платьях, но никогда не видела.

– Оно… злое, да? – спросила Сентябрь.

– Ну, это как посмотреть. Здесь, в подземелье, почти все вещи таковы. Бандерос – это шпионки. Девушки с крыльями летучей мыши, львиными хвостами и алыми глазами, которые видят в темноте на тысячу ярдов. Только девушки – и не спрашивай меня, как они размножаются, потому что они хранят это в секрете. Они одержимы секретами. Они их собирают. Складывают в сейф из шепчущего стекла высоко в горах, за противопожарной полосой. Кто-то говорит, что Бандерос питаются секретами, не могут без них, как ты без хлеба. А еще ходят слухи, что они продают их по заоблачным ценам. Наверное, я отправлю Мерсенна выведать секрет их секретов. Или сама пойду. Я уже извелась, сидя тут без дела. Так вот, все Бандерос носят такие наряды. Ценное подспорье в шпионаже! Но на обычной девочке без крыльев и хвоста я такое вижу впервые. Бандерос очень строго охраняют свои платья. О, наконец-то нашла.

Авогадра встала на цыпочки и потянулась вверх; карамельного цвета рукав упал ей на крошечное личико. Сентябрь тоже потянулась вверх, чтобы помочь ей, и вместе они вытащили большую голубино-серую книгу в бархатной обложке с серебряным тиснением. На обложке значилось: «Спящие особы королевской крови и другие поллитические загадки». Монашелли быстро пролистала изысканные иллюстрации: спящие красавицы, веретено, поперечное сечение какой-то горы и очень сложная схема яблока. В главе, на которой она остановилось, картинок не было.

– Засыпание на сотню лет и более представляет наибольшую опасность для королевских семейств в наши дни, если не считать революций и дворцовых переворотов. Все они подвергаются огромному риску, но не желают об этом слушать! Казалось бы, возьми на зарплату какого-нибудь Пфизика на такой случай, но где там – уж им-то такое не грозит, уж они-то пригласили на коронацию только тех, кого нужно! У них даже мачехи нет! – Авогадра нахмурилась. – Принц Мирра спит на дне мира, да, да, мы в курсе, – выговаривала она книге, как неразумному дитяти. – Зачем ты меня провоцируешь? – Книга в смущении срочно зашелестела листами и остановилась на странице, густо покрытой текстом. – Ага, вот это уже что-то.

– Тут сказано, где он?

– Ну нет, не до такой степени. Но если мои вычисления верны, то здесь не обошлось без минотавра, из чего вытекает, что мы имеем дело с базовой Квест-моделью Тезея для нашего приключения, а это существенно облегчает задачу.

– Да?

– Определенно! Это значит, что где-то там имеется лабиринт, потому что где минотавр, там и лабиринт, и наоборот. Не могу вообразить приличный лабиринт, который бы уличили в отсутствии минотавра. Так не бывает! Как ты не выходишь из дому без одежды, так и минотавр не выходит в мир без лабиринта, иначе он замерзнет.

Монашка перепрыгнула на другую лесенку, которая умчала ее к новым высотам рога нарвала. Бдительное Платье внезапно набрало в юбку воздуха, раздувшись как шар, и быстро выпустило его через турнюр, подбросив Сентябрь вверх как маленькую оранжевую ракету. Платье повторило эту процедуру несколько раз, пока Сентябрь опять не оказалась рядом с Пфизичкой, которая вытаскивала очередной необъятный фолиант. Эта книга была белой как мука, с тонкими и хрупкими, точно луковая шелуха, страницами – как у словаря, который Сентябрь однажды видела в огромной библиотеке в Омахе. «Полная, правдивая и прекрасная история Волшебного Подземелья (без сокращений)» – было написано на обложке. Эта книга не стала ждать упреков, а сразу, без уговоров, открылась и принялась перелистывать страницы, глава за главой. Монашелли со значением посмотрела на Сентябрь, как бы говоря: «Видишь, как примерно мои детки себя ведут?»

– Так же, как есть разные виды звезд – красные, белые, и коричневые, и голубые, карлики и гиганты и вот это все, – существуют и разные типы Квестов, и если мы узнаем, какой из них предстоит тебе, нам будет гораздо легче с ним управиться. Пока что мы продвигаемся неплохо. Мы уже знаем, что Принц Мирра – это Объект класса «Конец Игры» типа У, что означает Удивительный, хотя нам еще предстоит узнать, будет ли от него какая-то Польза для управления процессом. Он спит, подвешенный в нарративной матрице тезеева типа, однако и сам, по-видимому, оказывает определенное гравитационное воздействие на события, что для типа Т нехарактерно. Взять хотя бы тот факт, что по истечении стольких лет мы все еще его помним. Гораздо легче забыть что-нибудь, чем запомнить. Запоминание требует разных видов магии. Никто не знает, кто он, как выглядит и где его искать, и все-таки все мы о нем знаем. Мы знаем, что он спит в неоткрываемом ларце в неразрушаемом доме. Это ужасно сильное ЭВЗ-поле для одного небольшого существа!

– А что такое ЭВЗ-поле?

Авогадра усмехнулась:

– Будучи в экспедиции с целью подтверждения Правила Троекратности, мой высокочтимый коллега Черный Ферма́ выдвинул гипотезу, что определенные Объекты Квеста образуют вокруг себя поле, как магнит или планета, – так называемое ЭВЗ-поле. Так они притягивают ничего не подозревающих Героев. В зоне притяжения ЭВЗ-поля все знают об Объекте довольно много, даже если не могут сказать, откуда они это знают и почему так безумно важно помнить всю эту пыльную замшелую чепуху. Они готовы обсуждать Объект с первым встречным, словно свежайшие местные сплетни: «А-а, Кубок Троллей из Клинкстон-Холла? Его проглотил Забывчивый Кит и принес в свое стадо, чтобы они могли вернуть к жизни Китовую Деву Омоом. Это все знают! Меч Эскалибур? Приятная дама у озера за десять центов позволит вам на него посмотреть, а за доллар – и помахать. Это все знают!» Поверь мне, если хочешь выяснить суть, узнай то, Что Все Знают, – и сразу нападешь на след. Конечно, ЭВЗ-поле существует не само по себе. Смотри, что здесь сказано: «Давным-давно Великая Колдунья укутала Принца землею, как одеялом, и в темноте, на дне мира, усыпила его колыбельной. Чтобы охранять его сон, она созвала всю свою свиту – коней, быков, тапиров и прочих зверей. Затем она прошептала ему на ухо время и обстоятельства его пробуждения, но слышала это только земля». Возможно, Колдунья отредактировала эту историю, а мальчик на самом деле вовсе и не Принц. Эти колдуны склонны возвеличивать объекты своего колдовства, чтобы придать ему больше важности.

– А в этих книгах можно найти что угодно? – подивилась Сентябрь. – Вообще все, что касается Поисков Приключений?

– Почти! Конечно, библиотека никогда не бывает полностью укомплектованной. В этом наша радость. Мы всегда ищем, какую бы еще книгу добавить к собранию.

Сентябрь почувствовала укол вины за то, что оставила Аэла во внутреннем дворе Опалового Павильона. Как бы ему здесь понравилось!

– А можно здесь узнать, как снова соединить кого-то с его тенью?

Авогадра проницательно уставилась на нее.

– Ну и что, подумаешь? – Сентябрь перешла в оборону. – Не такой уж это странный вопрос. Да, Хэллоуин – моя тень! Это Все Знают. По крайней мере, похоже на то.

– Именно, – сказала Монашелли.

Она сунула два пальца в рот и резко, оглушительно свистнула. Тут же с дальней полки сорвалась книга и бросилась ей в руки. На черной обложке облачно-бледными буквами было выведено: «Стихи о Знании и Незнании». Книжка выглядела новой, только что напечатанной, или написанной, или как там делают книги в Волшебной Стране. Авогадра распахнула книгу и, лизнув большой палец, принялась перелистывать страницы.

– Вот оно! «Не сможет гвоздь, и болт, и клей, и нить тебя и тень твою соединить». Эти поэты, что бы мы без них делали! А может, это: «Смуглую леди ужасных машин найди, коли заблудшая тень подалась в бега»? Совсем неплохо! В качестве Пророческого Высказывания Третьего класса (Смутные Намеки и Загадочные Знаки) лучше и быть не может! Все ясно и прозрачно!

– А вот и нет! Я понятия не имею, о ком это или о чем! Топчусь на прежнем месте и не приблизилась ни на йоту.

– Так всегда бывает с Пророчествами Третьего Класса. Но ни одна из наших книг никогда ничего тебе не скажет напрямую. Иначе Квест будет испорчен. Это все равно что добавить к лекарству неправильный ингредиент. Оно станет ядовитым и мерзким. За Квестом не плетутся по пятам, его изобретают. Ну, давай, заходи.

Авогадра перелистнула несколько глав сразу и открыла страшную, отвратительную страницу, совершенно черную от края до края.

– Куда? Туда? – Сентябрь передернуло.

– Конечно. Ты же направляешься на дно Волшебного Подземелья. Это место многослойное, как большой шоколадный торт. Тебе нужно спуститься вниз, рано или поздно все равно придется, так что уж начинай. Просто прыгай, и все. Я знаю, страничка выглядит темной – так и есть, там действительно темно, потому что вообще-то это шахта. Но тебе как раз туда и нужно, а я открываю тебе дверь.

Сентябрь заглянула в абсолютную черноту страницы.

– Я не могу одна, без друзей, – прошептала она.

– Времени нет, – сказала Монашелли. – Книга – это дверь, знаешь ли. Так всегда было и вечно будет. Книга – это дверь в другую комнату, в другое сердце, в другой мир. Но сейчас перед тобой еще и дверь в прямом смысле слова. Они кочуют по всем книгам нашей библиотеки. В полдень они в отделе Биографий, после полудня перелетают в отдел Изощренных Убийств. Чуть промедлишь – упорхнут куда-нибудь еще, и придется неделями их искать.

– Не могу же я просто бросить друзей!

– Я с тобой, – тихо сказала Баклажанчик, и Сентябрь вздрогнула.

Оказалось, пока они стояли, уставившись в книгу, Ночная Додо без малейшего звука взобралась к ним по лестнице – медленно и неуклюже, цепляясь клювом за каждую ступеньку.

Но Суббота и Аэл все еще спят на утреннем холоде в Тайне! Она не может допустить, чтобы они, проснувшись, не нашли ни ее, ни записки о том, где ее искать. Или все-таки может? Я же улизнула от них, и ничего. Либо я доверяю им, либо нет. Внутри ее начал крепнуть настойчивый, храбрый, странный голос. Но он еще недостаточно окреп.

– Надо спуститься туда как-то иначе, – сказала Сентябрь. – Даже если этот твой путь легче. Очень уж там черно, на дне книги.

В корсаже Бдительного Платья открылась атласная дверца. Оттуда вылетели маленькие, очень взволнованные карманные часы, чья цепочка свернулась петлями, образовав пару крошечных крыльев. Часики жужжа метнулись прочь, так быстро, что движение их ускользало от глаз Сентябрь, – вниз по стопкам книг и наружу из большого круглого окна. Авогадра тревожно смотрела в открытую книгу. Пролетело мгновение, другое, третье. Черная страница пошла рябью, будто ей не терпелось начать движение.

И тут с порывом утреннего ветра на сильных теневых крыльях взвился вверх От-А-до-Л. Он вглядывался в окно, а на спине его сидел Суббота, протирая сонные глаза и отбиваясь от карманных часов: те звонили подъем прямо в ухо бедного юноши и с жужжанием описывали круги вокруг черно-синей головы.

– Я сейчас прихлопну эту штуку, вот увидите! – прорычал он.

– Ой, Аэл! – закричала Сентябрь. – Я не хотела тебя оставлять, честное слово! Сюда, сюда, скорее!

Вивернарий влетел внутрь, со стоном протиснувшись в окно. Он восхищенно глядел на сотни и тысячи книг, читая на лету их названия и мысленно расставляя по алфавиту. Наконец все четверо, вся шумная разношерстная компания, сбились вместе. Сентябрь обняла их, и Баклажанчика тоже. Одной рукой она взяла под руку Субботу, а другой уцепилась за темный коготь Аэла.

– Баклажанчик, тебе совсем не обязательно идти, – сказала она, сообразив, что надо было сказать это раньше. – Я знаю, Толстянка приказала тебе, но ты не обязана. Ты же не из нас. Ты – вольная птица. Ты можешь остаться, и заниматься исследованиями с другими Пфизиками, и быть счастлива.

Ночная Додо ничего не сказала. Она просто неслышно придвинулась поближе к Сентябрь, вот и все.

– Все готовы? – спросила Авогадра, сияя глазами из-под широкой черной шляпы. – Предлагаю прыгать немедленно.

– А мы куда? – спросил От-А-до-Л.

Прежде чем Сентябрь успела ответить, Монашелли сильно толкнула ее, и все четверо провалились в книгу. Они падали, казалось, ужасно медленно, а черная страница под ними все расширялась, пока не поглотила их полностью.

Сентябрь и ее друзья не падали в книгу – они в нее рушились.

Черный провал оказался не бездонной и пустынной дырой, а тоннелем, со стенками из шелестящих и рвущихся страниц и тяжелых кожаных переплетов, которые больно шлепали по коже, перьям и чешуе. Ничего не видя, Сентябрь кувыркалась, переворачивалась, билась о стены; летела она, судя по ощущениям, в основном вниз и чувствовала странный привкус чернил, когда страницы хлестали ее по лицу. Полет сопровождался грохотом, больше всего похожим на рев прибоя, и бумажные волны одна за другой разбивались об ее бедную голову.

Через какое-то время из темноты начали доноситься, нарастая, лязг и громыхание металла. Листы бумаги становились все тоньше, пока не разлетелись по сторонам, как прозрачные занавески. Сентябрь двигалась навстречу металлическому грохоту и скрежету, вслепую шаря руками. Наконец она ухватилась за деревянный косяк и твердую холодную дверную ручку. Дверь была чем-то заклинена снизу, а сверху на Сентябрь все сыпались страницы, оставляя на плечах слова-поцелуи. Сентябрь уперлась плечом в дверь и налегла. Дверь поддалась гораздо легче, чем можно было ожидать, и Сентябрь, вскрикнув, провалилась внутрь книги, покатившись по земляному полу. Клочки бумаги цеплялись к волосам и опушке красного цвета пальто, которое, ощетинившись, стряхивало их.

Авогадра не обманула: черный проход через книгу закончился шахтой. Повсюду были разбросаны острые камни и темные голубоватые валуны. По деревянному настилу, проложенному через эту огромную пещеру, катились шаткие вагонетки, одни пустые, другие нагруженные сверкающими драгоценными камнями. Теперь, когда глаза Сентябрь привыкли к полумраку шахты, она поняла, что свет исходит от стен. Толстые ветвящиеся и петляющие жилы кристаллического вещества, внутри которых словно жил огонь, светились ярче, чем любой самоцвет из тех, что видела Сентябрь, хотя, по правде говоря, не так уж много она и видела. Пестрые цвета смешивались и озаряли торопящихся рудокопов холодным сиянием – красноватым, зеленоватым, голубым, золотистым, лиловым. Никто и не заметил, что с потолка свалилась девочка.

Сентябрь смотрела на рудокопов во все глаза. Потому что это были пушистые кенгуру нежно-бирюзового цвета, с большими любопытными глазами и мощными хвостами. Они скакали с одной вагонетки на другую с жемчужными фонарями на лбу и прекрасными длинными ожерельями на шелковистых шеях. На груди у них перекрещивались коричневые кожаные ремни, которыми надежно крепились за спиной кирки и лопаты. На поясе, словно маленькие щиты, болтались сита для промывки золота. Однако главным шахтерским инструментом был, конечно, хвост. Кенгуру с воплями и трелями молотили хвостами по скалистым стенам, отбивали куски камня, промывали их, сортировали и протыкали. Один из них подскочил к стене совсем рядом с Сентябрь и покрепче уперся ногами, собираясь задать стенке хорошую трепку.

– Ух! – выпалил Кенгуру, изумившись внезапному появлению девочки в бальном платье, растянувшейся на полу, как хорошая толстая жила хризолита. – Ты выпала из стенки. – Его симпатичную морду перекосило от недоумения и тревоги: что-то не так, совсем не так!

– Да, – Сентябрь не знала, что еще сказать. Она вдруг поняла, что осталась совсем одна – ни От-А-до-Л, ни Субботы, ни Баклажанчика рядом нет. Кожу покалывало от холода.

– А ты рубин? Или турмалин? – спросил кенгуру без особой надежды.

– Нет, конечно, – ответила Сентябрь. Она подняла себя с пола, стряхнула с юбки камешки и клочки бумаги и, слегка дрожа, потуже запахнула пальто. С туго завязанным поясом ей было как-то спокойнее.

– Если ты ищешь работу, мы подберем тебе кайло, и лопату, и сито. Но, понимаешь, это мой пласт, и я… в общем, я не смогу тебе его уступить. Это не из невежливости, ты не думай. Все дело в том, что я забыл свою маму, а хризолит – вот эта вот красивая зеленая штуковина с блестками, которая… в общем, на которой ты сидишь, – он ужасно полезен для оживления воспоминаний о матери.

– Как же так получилось, что ты забыл свою маму? – спросила Сентябрь.

Кенгуру поправил коричневые лямки своей упряжи. Бледный желто-зеленый пласт, пылающий огнем, отражался в его сите.

– Я – ярлопп, – гордо сказал он. – Мы рождаемся вообще без воспоминаний. Говорят, что все младенцы ничего не знают и не ведают, но маленькому ярлоппу и вовсе никто не помогает. Если бы не мой Зажим, я бы и имени своего не помнил. Которое, если тебе вдруг интересно, звучит как Гнейс.

Гнейс приподнял свой кулон. Десятки сотен разноцветных камешков были сцеплены воедино, образуя блестящий шипастый шар.

Сентябрь нерешительно улыбнулась.

– Я слышала про ярлоппов! – сказала она. – Мистер Мапа мне рассказывал, что они хранят свои воспоминания в ожерельях. Одна ярлоппа, по имени Лиист, научила его наносить воспоминания на карту, когда они вместе сидели в тюрьме. Сейчас мне кажется, что этот разговор был давным-давно!

– Я не знаю ярлоппы по имени Лиист, но это не удивительно. Может, я ее и знал, но все позабыл, если рядом не нашлось подходящего пласта, который бы запомнил ее для меня. – Гнейс кивнул бирюзовой головой, указывая на стену. – Вот он, пласт. Толстая жила хризолита в черной земле. Именно она удерживает мир. Эти жилы – как нитки, стягивающие подкладку всего сущего. Без них все бы распалось. Но здесь, в глубине, самоцветы – это не просто красивые камешки, как на поверхности. Здесь это еще и воспоминания – память земли, закаленная и отполированная веками раздумий, мечтаний и волнений. В сравнении с памятью всей земли воспоминания ярлоппа – как песчинки. Они заполняют лишь самые крошечные трещинки и изъяны в кристаллах. Вот этот, видишь, полон воспоминаний о дрейфе континентов и мегафауне – а вот эта щербинка здесь? Это друг, разбивший мне сердце, кенгуру Мэрл. – Ярлопп показал на острый темно-красный осколок в своем Зажиме. В его центре виднелась бледно-кремовая щелочка. – Он убежал с кентаврихой и выбросил кусочек огненного опала, который помнил меня и всю его семью, нашу шахту, наши трапезы с грибами и травой забвения на каменных столах под каменными лампами. То есть он и не думал возвращаться, понимаешь? Назови ты ему мое имя, он даже не сумел бы его правильно выговорить. А я помню, как произносится его имя. Если я прижму его осколок к сердцу, то смогу оживить эти воспоминания столько раз, сколько захочу. Только камешек должен быть правильный. Для матерей – хризолит, для любимых – огненный опал, сапфир – для печали, гранат – для радости.

– А если кто-нибудь заберет твое ожерелье? Оно же такое хрупкое!

– Не скрою, нам приходится быть осторожными. Камень Осторожности – один из первых, какие мы получаем, такая красивая крупная жемчужина. Однако труд у нас тяжкий, и Зажим нет-нет да и ударится обо что-нибудь – как в тот раз, когда я позабыл маму. Я знаю, что забыл ее, потому что у меня есть топаз для отца и красный железняк для каждого из братьев, и все они знают про маму, так что, скорее всего, она у меня есть. И я как раз ищу хороший кусок хризолита, чтобы узнать ее.

– Гнейс, а до меня тут кто-нибудь появлялся? Из стены, я имею в виду. Один похож на черного дракона, другой – мальчик с темной кожей и голубыми узорами на ней, а третья – очень тихая птица Додо.

Гнейс улыбнулся. На кенгурином лице улыбка выглядела очень странно.

– Рубинчик мой, если бы я не вырезал себе кусочек оникса для Запоминания Незнакомцев, то, даже пройди прямо передо мной Королева, я не смог бы сообщить тебе об этом. Для новых воспоминаний нужно откапывать новые камешки, причем довольно быстро. Я стараюсь это делать только для самых важных воспоминаний – тех, что меня больше всего радуют или больше всего огорчают.

Сентябрь точно помнила, что в книгу Монашелли они ныряли вчетвером. Возможно, друзья просто запаздывают. Нужно набраться терпения, и рано или поздно они появятся. Она прижалась ухом к шершавой каменной стене, надеясь услышать шаги Вивернария.

– Жаль, что я не умею вот так удерживать свои воспоминания, – вздохнула Сентябрь, глядя на пылающую зеленую жилу. – Вечно все забываю. Если бы у меня был Зажим и я бы помнила, что надо быть осторожной, я бы никогда ничего не забывала! Могла бы одним глазком взглянуть на домашнее задание и тут же все идеально выучить. А когда мне одиноко, я бы прижимала его к сердцу и оживляла бы воспоминание о том, как мама поет мне перед сном.

Гнейс пожал плечами.

– А что, тут в двух шагах есть хорошая янтарная жила, и неглубоко. Я чувствую на тебе запах Верхней Страны – для юного существа, которому надо помнить не так уж много лет, янтарь будет в самый раз. И, кто знает, может быть, твои друзья выпадут из другого конца пещеры! Тут не угадаешь. Пойдем поищем, не одно, так другое.

Сентябрь прикусила губу и задумалась: сидеть и надеяться, что они с гиканьем и топотом вывалятся из стены вслед за ней, или искать их в глубине шахты? Тот самый странный настойчивый голос опять проснулся в ней, призывая идти, не останавливаться. На этот раз она послушалась и побежала вприпрыжку рядом с ярлоппом сквозь темный калейдоскоп шахты, стараясь успевать за его мощными скачка́ми. Другие ярлоппы махали им, пласты бежали по стенкам, как разноцветная рукописная вязь, но оттуда не выскакивал марид и не набрасывался на нее с поцелуями, и тихая Додо не возникала рядом с ней словно ниоткуда.

Наконец они прибежали к шишковатому густо-оранжевому камню с ярко мерцающими внутри его медными искорками. Гнейс посмотрел на Сентябрь сверху вниз и посветил ей в глаза жемчужным фонарем.

– Ух! – воскликнул он. – Ты кто? Рубин или турмалин?

– Нет, я Сентябрь! Ты привел меня сюда, чтобы найти моих друзей и сделать мне Зажим!

Гнейс поглядел на нее с сомнением.

– Когда это было, давно? А по пути у нас были приключения в бурном океане? Мы сражались вместе против алебастровых осьминогов или скрестили топоры с изумрудным огром?

– Нет, это было всего несколько минут назад. Мы и полмили не прошли!

– Ох, извини, рубинчик. После того как что-то происходит, у меня остается совсем маленький зазор времени, чтобы подобрать подходящий камешек и добавить его к Зажиму. А если я забыл это сделать, я тут же забуду, что забыл это сделать, не говоря уже о том, что забуду то самое, что собирался запомнить!

– А изумрудный огр… он что, на самом деле существует? – не удержавшись спросила Сентябрь.

– О, да! Только это не он, а она. Ее зовут Матильда, она живет в северной части рудника и готовит прекрасное рагу из шпината. Вот только совершенно помешана на хороших манерах. Забудешь сказать «пожалуйста» – она тебе тут же закатит оплеуху. Сделать тебе Зажим? Хорошо, но руду ты должна накопать сама. Если это сделаю я, толку не будет. – Гнейс передал ей свою кирку. Та оказалась тяжелой, но не настолько, чтобы Сентябрь не могла ее поднять. Гнейс помотал хвостом, примеряясь. – Держи наготове. Когда я хлестну хвостом, начинай!

Лазурный хвост звучно ударил по стене пещеры, и со стены на них обоих посыпался град из темной породы и блестящих самоцветов. Сентябрь замахала киркой, разбивая большие куски на кусочки поменьше и еще меньше, пока не вырубила неровный обломок янтаря, подходящего по размерам для ношения на шее. Гнейс достал цепочку, огромным острым зубом продырявил янтарь, нанизал его на цепочку и повесил на шею Сентябрь.

– Ну, вот, теперь здесь будет храниться все, что с тобой случилось до сих пор. Я добавлю кусочек гелиотропа, чтобы ты продержалась еще несколько дней, но если захочешь запомнить больше, тебе придется для этого копать новый пласт, понимаешь?

Сентябрь кивнула, пытаясь сообразить, где она будет брать самоцветы, когда вернется домой. На драгоценные камни, кажется, нет карточек. Гнейс лизнул продолговатый обломок зеленого камня с золотыми прожилками и просунул его в центр янтаря с такой легкостью, будто нанизывал зефир на прутик.

– Сентябрь! – раздалось из глубины ствола шахты.

Сентябрь повернулась на оклик так быстро, что чуть не запуталась в собственных ногах. Суббота! Вместе с Гнейсом она бросилась навстречу голосу. Она неслась вдоль двух тонких жил аметиста и золота, мимо вагонеток и наваленных грудами камней, пока не увидела их – всех троих своих потерянных друзей, наполовину торчащих из стены.

У Субботы были свободны руки и голова, и он проталкивался наружу, как пытаются высвободиться из мокрых брюк. От-А-до-Л и Баклажанчик оказались погребены в пещере по самую шею; головы их торчали из стены, как охотничьи трофеи. Сентябрь схватила Субботу за руки. Она тянула изо всех сил и еще немножко сильнее, но он не двигался с места.

– Мы потеряли тебя в книге, – пыхтел Суббота. – И мы, наверно, слишком медленно спускались, потому что вся эта штука вокруг нас вдруг раз – и захлопнулась. Может быть, дверь перебежала в другой том, пока мы были внутри. – Марид содрогнулся. – Ой! – внезапно вскрикнул он, посинев от стыда. – Как же я забыл? – Он закрыл глаза, раскинул руки ладонями вверх и спокойно сказал: – Желаю, чтобы мы все освободились из этой стены.

В следующий миг Вивернарий и Додо уже стояли рядом с ним ровной шеренгой.

– Но ты ни с кем не боролся!– воскликнула Сентябрь.

– Я же тебе говорил, что здесь нет всех этих ужасных условий, – пожал плечами Суббота. – Мне достаточно сильно Захотеть, и желание сбывается.

– Тогда почему у меня не получается хотеть так же сильно? Почему я не могу захотеть, чтобы все мы перенеслись к Спящему Принцу, или, еще лучше, захотеть узнать, как мне соединиться с моей тенью? – Сентябрь с трудом удержалась, чтобы не топнуть ногой от досады. Почему ему все дается так легко, а ей так трудно?

Баклажанчик вспушила зелено-фиолетовые перья:

– Потому что у тебя нет тени, – сказала она. – Ты не можешь творить магию.

От-А-до-Л кивнул.

– Ты и не заметила бы, что не все ладно, пока не попробовала бы сделать что-то недоброе или волшебное, но дикие частички тебя съеживаются и облетают одна за другой. Все потому, что в Небраске они тебе не нужны. Ты, вероятно, думала, что просто взрослеешь. Это обычная ошибка.

– Я думала, что я сама буду решать, какие части меня мне нужны и где!

– Ничего страшного, Сентябрь. Для тебя мы можем сотворить любую магию. Мы поможем. Что бы тебе ни потребовалось, просто попроси своих мальчиков, и мы будем наготове с желанием или заклинанием.

Сентябрь нахмурилась. Она не чувствовала, что внутри ее чего-то не хватает. Но разве она сама не задумывалась о том, как повлияет на нее долгое время, проведенное без тени? Разве не логично, что если Волшебная Страна наверху утрачивает свою магию в пользу Волшебного Подземелья, она, утратившая свою тень раньше всех, тоже должна чего-то лишиться?

– Я сама буду делать то, что требуется, благодарю вас, – ответила она наконец. – И очень вас прошу, перестаньте мне указывать, что мне нужно или полезно, как только я с вами в чем-то соглашаюсь. А главное, перестаньте превращать меня во всякое-разное, если я об этом не прошу, и целовать без спросу тоже прекращайте. Ты украл мой Первый Поцелуй, Суббота. Если я на тебя не накричала, это не значит, что я тебя уже простила. Мне просто было не до того. Я считаю, только мне самой решать, когда мне целоваться или превращаться в зверя! Хотя я не говорю, что быть виверном или феей неприятно…

Сентябрь не удержалась, чтобы не добавить эту примирительную оговорку. Однако она не станет безропотно сидеть и ждать, пока кто-нибудь другой надумает сражаться за нее, говорить от ее имени или загадывать ее желания. Она сама будет делать то, что может! Она много чего уже сделала самостоятельно, кому как не Аэлу это знать? Наверно, только ее милый красный Аэл понял бы, что она не может позволить другим выполнять ее работу за нее. Мама же не стала ждать, что кто-то придет и выполнит ее работу на фабрике. Она делает свое дело сама, и Сентябрь будет поступать так же.

Она сунула руку в карман красного цвета пальто, достала книжечку с волшебными талонами и, прежде чем кто-либо успел возразить, произнесла просто и громко:

– Хочу оказаться рядом с Принцем.

Она оторвала один талон. Талон растаял в руках, оставив после себя завиток зеленого дыма и острый запах нагретой солнцем травы и теплого ветра.

В шахте, прямо рядом с ними, открылся новый ствол, разломив пополам аметистовую и золотую жилы. Разлом зиял чернотой, уходя вглубь. Сентябрь с вызовом посмотрела на друзей.

– Ну что, идете? Или хотите сидеть тут и болтать о всякой ерунде? – Про манеры она все же не забыла и повернулась к ярлоппу: – Сердечно благодарю тебя, Гнейс. Я тебя не забуду, обещаю.

– Ух! – вскричал Гнейс, встопорщив голубой мех. – Ты рубин или турмалин?

Сентябрь наклонилась и подобрала крошечный кусочек янтаря.

– Помни обо мне, Гнейс. Если хочешь. Решай сам. Каждый должен выбирать свой путь, это я и имела в виду, когда раскричалась. Мой выбор – помнить тебя, и мне будет очень приятно, если ты ответишь тем же. В моей стране обычно так и бывает. Ох, так ли это, подумала Сентябрь. Если кому-то причинили боль, то этот кто-то старается забыть того, кто сделал ему больно, и никогда больше про эту боль не думать. От воспоминаний тоже бывает больно – например, когда я вспоминаю папу. Если бы я вообще о нем не думала, было бы гораздо легче. Я уверена, что он помнит мое лицо, но до чего мне трудно помнить его лицо, когда его так долго нет! Может быть, память – это такая вещь, над которой каждый должен сам трудиться, – это как сшивать большое лоскутное одеяло из всего, что когда-либо случилось с тобой.

Ярлопп радостно схватил камень и воткнул его в свой Зажим между кусочком яшмы и тигровым глазом. Сентябрь быстро обняла его и, стараясь никому не показать, как ей страшно, обеими ногами прыгнула в разлом.

– До свиданья, Сентябрь, – сказал голубой кенгуру.

Все остальные, оторопев всего на мгновение, прыгнули вслед за ней.

В стволе шахты верх и низ поменялись местами, так что, когда Сентябрь выбросило из каменного колодца в чистое поле, она аккуратно приземлилась на ноги. Вслед за ней, словно пушечные ядра, вылетели Суббота и Баклажанчик. От-А-до-Л немного застрял, но, извиваясь и протискиваясь, тоже выскочил наружу – куча-мала из темных когтей, спутанных усов и завязавшегося узлом хвоста.

Перед ними было почти голое и пустынное поле. Во все стороны простирался свежевспаханный чернозем. Кое-где из него сонно пробивались зеленые ростки, бледные до прозрачности. Сентябрь вгляделась в сумрак.

– Это что там, дом? Кажется, дом, – сказала она с сомнением. Тем не менее она двинулась в том направлении, все еще немножко сердясь и стремясь продемонстрировать, что будет вести себя, как ей вздумается, может быть и безрассудно, что здесь, что в Небраске. Баклажанчик издала скорбное уханье; она никого ничем не обидела, но все равно считала, что в этой компании она как кость в горле, и терзалась этим. Она даже попыталась взлететь и тем самым дистанцироваться от остальных, но сумела сделать лишь несколько вполне приличных прыжков. Суббота и От-А-до-Л храбро следовали за Сентябрь. Но та вдруг резко остановилась довольно далеко от цели. По коже ее побежали мурашки.

Это действительно был дом, хотя ужасно запущенный. Когда-то он был величественным: поверх серых деревянных башен красовались купола, похожие на потрескавшиеся головки чеснока. Его обшивка, оконные переплеты, большие двери подвала все были того же серого ископаемого цвета. Сентябрь знала этот серый цвет – по заброшенным фермам в прерии, по кукурузному полю, которое обратилось в пыль, а люди, на нем работавшие, разъехались примерно в то время, когда Сентябрь появилась на свет. Все выглядело так, будто там, в доме, кто-то выключил электричество. Это было похоже на любое из фермерских хозяйств, раскинувшихся на сотню миль вокруг дома Сентябрь, – за исключением того, что здесь все было пусто, выкрашено черным и освещено только светом звезд.

Поднялся ветер, и этот звук был тоже знаком Сентябрь – глухой, воющий шум ночи, проносящийся сквозь пустые разрушенные дома. Хрустальной луны больше не было видно – северный конец поля отгораживала зазубренная гряда высоких холмов, так что только свет звезд на проводах освещал это пустынное место.

– По-моему, там никто не живет, – тихо сказала Баклажанчик.

– Но я же использовала талон, – настаивала Сентябрь. – Значит, направление верное. Это должен быть дом Принца.

– Не беспокойся, дорогая, – сказал Суббота, положив теплую руку на плечо Сентябрь. – Я могу пожелать, чтобы это был правильный путь. – Он помолчал, прикусив черно-фиолетовую губу. – Но только если ты захочешь, чтобы я этого пожелал. Можем даже побороться, если от этого тебе станет лучше.

Сентябрь не ответила на его предложение.

– Может быть, мы уже на дне мира, – сказала она. – Судя по тому, как тут пустынно и голо… – Ей не хотелось даже представлять Принца Мирру в этом ужасном доме. Даже если он злой, или ленивый, или грубый – никто не заслуживает того, чтобы заснуть навеки в таком месте.

Дверь фермы отворилась, и хозяин дома выглянул, а потом и вышел на золотистый туманный свет. Это был мужчина – рослый мужчина с костлявыми руками и ногами. В пятнах звездного света, усеявших крышу дома, пашню и самого хозяина, Сентябрь увидела, что он не просто тощий: пальцами ему служили соломенного цвета кости, не обтянутые кожей. С рукавов бахромой свисали волокнистые корни. Голые крепкие кости стоп отсвечивали зеленым. Его облезлый и помятый костюм был сделан из тонкой луковой шелухи.

Вместо головы у него была огромная золотистая луковица без глаз и рта.

Пока они за ним наблюдали, Луковый Человек начал танцевать, двигаясь сначала в одну сторону, потом в другую, поднимая руки над головой, с внезапным резким хлопком бросая их вниз, двигая бедрами под неслышную луковую музыку. Он нырял головой вперед и отбрасывал ее назад, делал три оборота вокруг себя, а потом нюхал воздух, хотя носа на его лице вовсе не было.

В ночи раздался грохот, дребезжащий, рычащий шум, который все приближался. Баклажанчик нырнула за спину Сентябрь, и та инстинктивно обняла птицу за шею обеими руками. От-А-до-Л удивленно посмотрел на это сверху вниз. Наверно, он ждал, что Сентябрь бросится к нему – ведь он такой большой и за ним удобно прятаться. Но она стала старше, чем была, и эта взрослая, мудрая часть ее решила поддержать Ночную Додо, а не искать поддержки самой.

Однако, когда на черной каменистой узкой дороге, которую они и не заметили, из-за осыпавшегося угла фермы появился грузовик Фрица, бедная Сентябрь все-таки подвинулась в сторону тени своего Вивернария – правда, самую малость, потому что все еще его не простила. Она храбрилась, она старалась не бояться этой горы леденцовых свечей, катившей прямо на них. Аэл покрепче обнял девочку и птицу своим сине-фиолетовым хвостом, свернув его в тесное кольцо. Все молчали, пригнувшись и затаив дыхание. Теневые тела Аэла и Субботы растворились в ночи, Баклажанчик уже стала наполовину невидимой, настолько тихо и неподвижно она стояла. Только Сентябрь в ее красном пальто и медном платье выделялась на темном поле.

Луковый Человек видел, кто за ним приехал, но все равно продолжал танцевать. Руки опять пошли вверх, длинные изящные ноги – в стороны, сгибаясь в коленях, поднимаясь на цыпочки. Он выполнил балетный прыжок, раскинул руки и принялся покачивать своей луковой головой из стороны в сторону. Грузовик остановился. Темная дверь кабины отворилась, из нее выплыла красная шляпа с двумя одинаковыми перьями, торчащими из алого фетра как два ножа. Луковый Человек продолжал танцевать, его па становились все неистовее, а прыжки – выше и безумнее.

– Он заберет его тень, да? – прошептала Сентябрь.

Все промолчали, зная ответ. Суббота и Аэл потупили взгляды.

Красная шляпа подпрыгивала и кивала в такт Луковому Человеку, танцуя вместе с ним. В невидимых руках сверкали Бешеный Бурав и Разлучающий Сифон. С каждым поворотом и пируэтом красная шляпа подбиралась ближе. Но Сентябрь казалось, что в ее движениях есть какая-то нерешительность. Шляпа медлила, хотя могла этого и не делать; она поворачивалась вправо-влево, будто ее владелец с сомнением качал головой: нет-нет.

Внутри Сентябрь опять проснулся все тот же новый храбрый голос. Он встал у нее в груди во весь рост, выпрямившись, и тоже сказал нет. Сентябрь отпустила шею Баклажанчика, оттолкнула хвост Аэла и зашагала через пашню по сухой рассыпчатой земле, ужасно боясь и ужасно сердясь.

– А ну прекрати! – закричала она, и луковый танцор остановился. Красная шляпа тоже остановилась. Оба повернулись и посмотрели на нее в немом изумлении. – Он тебе ничего не сделал, мистер Красная Шляпа, а значит, ты просто хулиган. Не смей его трогать! – Красная шляпа даже пером не повела. – Я знаю, что я не такая ужасная с виду, как ты, и не помыкаю всеми, как Хэллоуин, но ты узна́ешь, на что способно мое платье, когда оно приходит в ярость, а я сейчас так злюсь, что готова взорваться! Это я покончила с Маркизой, а она была куда страшнее тебя, так что, если ты сам себе не враг, разворачивайся и проваливай, откуда пришел! – Все это было не такой уж правдой, зато звучало отлично, так что Сентябрь решила придерживаться выбранной линии поведения. Красная шляпа нерешительно оглянулась на свой грузовик, затем снова обернулась к Сентябрь. Та почти физически ощущала на себе взгляд невидимого существа в шляпе. Она вдруг почувствовала себя глупо в своем бальном платье и красивом пальто, с крупным самоцветом на шее и с сине-лиловыми прядями волос. Но Фрицу не удастся заставить ее почувствовать себя маленькой. Ни за что.

И тут она ощутила присутствие рядом с собой большого и сильного Аэла, а Суббота взял ее за руку. Ну вот. Вот же! Они ее не бросят. Ни за что и никогда! Какой она была глупой! Они же ее друзья, и всегда ими были. Друзья могут вести себя странно и делать то, что тебе не нравится, но от этого они не перестают быть друзьями.

– Я тебя ненавижу! – закричала Сентябрь сильным и громким голосом, окрепшим от силы окружавших ее друзей. – Убирайся отсюда, чудовище!

И, неведомым образом, по непостижимой причине, прямо у них на глазах, Фриц так и сделал. Красная шляпа отпрянула от Сентябрь, как животное от удара, и принялась мотаться из стороны в сторону, будто прочищая невидимую голову. Потом шляпа резко опустилась, и Сентябрь каким-то чудом поняла, что лютин под шляпой упал на колени, потому что ему плохо. Под ее взглядом шляпа задрожала. Так продолжалось несколько мгновений.

Потом шляпа беззвучно поднялась и вплыла обратно в грузовик Фрица. Грузовик потарахтел обратно по узкой каменистой дороге, а Сентябрь попыталась успокоить колотящееся как паровой молот сердце. Луковый Человек теперь стоял совершенно неподвижно. Сентябрь пыталась понять, о чем он думает, но безликая его голова не предлагала никаких подсказок.

Внезапно она почувствовала в карманах красного цвета пальто какое-то шевеление и сунула туда руки, чтобы проверить, в чем дело. Клапаны карманов зашелестели, задрожали, и оттуда, ловко проскочив мимо ее пальцев, выпрыгнули три луковички, которые она давным-давно подобрала в Вверх-Тормашках.

Три желто-лавандовых луковки весело приземлились и покатились к танцору. Они окружили его кольцом, радостно вращаясь. Существо с луковой головой наклонилось и протянуло к ним свои руки-кости, с любовью ероша хохолки из шелухи. Луковички катались, как толстые щенки, подставляя ему для почесывания круглые животики. Наконец они подскочили вверх и запрыгали в серый дом.

– Я не знала, что они ваши, – сказала Сентябрь извиняющимся тоном.

Луковый Человек наклонился, поскольку был ужасно высоким. Он взял лицо Сентябрь в свои костяные ладони и прижался луковым лицом к ее лбу. Глаза ее наполнились горючими слезами, как всегда бывало дома, когда она резала лук для воскресного супа. Луковый Человек снова начал приплясывать, опустив плечи и легонечко отстукивая ритм пальцами по щекам Сентябрь. Хотя от прикосновения костей ей было не по себе, они были теплыми и пахли как что-то живое и свежее, а совсем не как мертвое.

– Вы очень милы, мистер Лук, – сказала Сентябрь, – но я хотела бы понять, почему волшебный талон принес меня к вам. Я сказала, что хочу к Принцу, а вы, кажется, не очень на него похожи.

– И все-таки он немножко принц, – сказал Суббота. – В том же смысле, в каком Чаепитие – Герцог, а Кофе – Вице-Королева. Луковицы его любят и… смотри!

Под притопывающей ногой Лукового Человека из темной почвы пробивались крошечные бледно-зеленые ростки, подрагивая в такт ритму его танца.

– Когда дело доходит до магии, нужно выражаться очень конкретно, – робко сказал От-А-до-Л. – И как можно тщательнее подбирать слова. Магия – как машина, которая делает именно то, что ты ей велишь. Поэтому надо говорить с ней так, чтобы она тебя понимала. А понимает она, только если ты говоришь медленно и четко. И короткими словами. Ты же не сказала волшебному талону, к какому Принцу хочешь попасть и насколько быстро. Возможно, талон просто выбрал самый короткий путь – или подумал, что ты имеешь в виду вот этого нашего пахучего друга! А может, и Фриц тоже своего рода Принц. Принц – очень многозначное слово. Нельзя доверять словам из второй половины алфавита.

– Похоже, в Волшебном Подземелье все из королевских династий! – воскликнула Сентябрь. – Королевы и Принцы, Вице-Королевы и Императоры – будто в Европу попала!

Баклажанчик кивнула.

– Так и есть. И чем глубже – тем больше. Даже цветы в самых глубоких лощинах – и те герцогини, а лесные орехи – ханы. В начале начал все Короли и Королевы Волшебной Страны были родом из Подземелья. Когда им нужна была какая-нибудь императрица или там царь, они отправлялись к одному покрытому льдом озеру на Мерзлой Пустоши, проделывали прорубь и окунали в ледяную воду шест, который они называли Король-Рыбак. Мы все в Подземелье видели, что сверху к нам спускается огромный крюк, и по наживке понимали, какого рода правитель им требуется. Рябиновый венец – для королевы фей, обсидиановый – для повелителя тьмы, железный – для героя рода человеческого. На крюке могло быть что угодно. Поэтому все мы должны были быть готовы. В любой день каждого мог позвать долг. Так что все должны были упражняться в королевских манерах.

Луковому Человеку, похоже, не было дела до урока истории, который преподала Баклажанчик. Он потянул Сентябрь за руку, а сам поднял руку и изогнул дугой, чтобы девочка покружилась под ней. Другой рукой он приглашал к танцу остальных. Суббота уже размахивал руками над головой, выделывая самые удивительные па своими гибкими суставами и радостно ухмыляясь. Из его глаз тоже текли слезы, потому что чем оживленнее он плясал, тем крепче становился запах лука. Все они уже рыдали и смеялись над своими рыданиями. Аэл покачивался, переступая с одной задней ноги на другую, элегантно свивая и развивая хвост. Даже Баклажанчик, покрывшись от смущения инеем, распушила перья, распустила крылья и начала подскакивать в странном, но очень милом танце.

– Давай же, Сентябрь, – взмолился Суббота, и Луковый Человек вместе с ним, на свой молчаливый манер. Она ясно видела, что он счастлив. Его спасли. И хотя она до смерти стеснялась, хотя на Развеселье она не смогла заставить себя танцевать, здесь, в темноте, Сентябрь присоединилась ко всей честной компании, к ее веселой безмолвной пляске. Они держались за руки и кружились в хороводе, смеясь и плача, прыгая и кувыркаясь, как маленькие дети. И повсюду, где ступал луковый танцор, стре́лки лука поднимались из земли, росли, завивались спиралями и завитушками, пока не оказалось, что вся пятерка танцует в луковом лесу, в котором верхушки деревьев развертывают странные листья, чтобы уловить звездный свет.

И сквозь стволы луковых деревьев Сентябрь показалось, всего на мгновение, что она видит фигуру в серебряном облачении, скользнувшую через лес. Она окликнула фигуру, но та не задержалась, такая бледная и стремительная, что, может быть, ее там и не было вовсе.

И когда Луковый Человек, кружа в танце запыхавшуюся и раскрасневшуюся Сентябрь, высоко поднял ее, она прошептала туда, где, по ее мнению, могло располагаться его ухо:

– Покажите мне, пожалуйста, дорогу на дно мира!

Огни подземелья дрожали и расплывались в ее глазах. Луковый Человек опустил ее на ноги и указал длинной бесплотной рукой на обшарпанные двери погреба.

Сентябрь вскарабкалась на дюну, поросшую розовой травой; трава была покрыта соляной корочкой. Она вытащила Баклажанчик за коготь из подвального прохода и закрыла дверь за Аэлом, который встряхнул чешуей, как мокрая собака. С этой стороны дверь выглядела как прямоугольник сияющего красного дерева с аккуратной бронзовой ручкой. Рев моря приветствовал их, свежий ветер с залива трепал коралловую траву на дюнах. Крупные тяжелые серебряные пчелы сонно жужжали вокруг гигантских изумрудных цветов, усыпанных черной пыльцой. Придерживая свои темные волосы на ветру, чтобы не лезли в лицо, Сентябрь озиралась в поисках кого-нибудь или чего-нибудь, но видела только вздымающееся внизу море – дымчатое, морозное, оттенка лунного света; волны вспухали и накатывали на берег, где и разбивались о валуны и длинный темный пляж.

Она пожала плечами и двинулась вверх по дюнам. Рано или поздно я кого-нибудь встречу, сказала она себе. Это Волшебное Подземелье так и кишит народом. Она на ходу нашла руку Субботы и сжала ее. Через день-два я, может, и прощу тебе тот поцелуй, хотела она сказать этим. Если только ты всегда будешь меня поддерживать, как поддержал сегодня. Мне хочется думать, что ты такой же мой Суббота, как и тот, что наверху. Я хочу в это верить. И буду верить, сколько смогу.

Он стиснул ее руку в ответ.

Деревню они увидели, как только скатились по склону дюны, поросшему диким лакричником и грушанкой, от которых шел сильный и густой, как от лука, запах. Поодаль от пляжа, вокруг громадного очага, полного пылающих бревен, вынесенных на берег морем, сгрудилось несколько бунгало, защищенных от ветра округлыми холмами. Приблизившись, друзья разглядели, что все эти бунгало были из плетеной кожи, как конская упряжь. Крышами служили седла с лукой, покрытой водорослями, оконными рамами – серебряные стремена, украшенные шпорами, а над каждой дверью, словно кусочек солнца, красовалась золотая подкова.

Между домами никого не было, и за огнем никто не присматривал, но как только Сентябрь и ее шайка вступили на песчаный луг, из-за погнутого ветром куста боярышника выскочило существо с грубым костяным ножом наперевес.

Это был глаштин.

Мягкая черная конская голова уставилась на них прозрачными глазами, пышную гриву, украшенную острыми зазубренными раковинами, трепал ветер. Не считая этих украшений, глаштин был наг – чего Сентябрь давно перестала так уж сильно смущаться, – только колени и локти его были закрыты серебряными доспехами. Цвет кожи глаштина попадал в тон морю.

Глаштин изготовился преградить им путь ножом, хотя, чтобы остановить их, вполне хватило бы его сине-зеленых горящих глаз, похожих на сигнальные огни самолета. Но тут в этих огненных глазах мелькнуло что-то вроде узнавания, и глаштин с прищуром уставился на Сентябрь.

– Это же ты, правда? – прошептал он. – Точно, ты, кто же еще. Я тебя помню. Помнишь меня?

В нос его было вдето серебряное кольцо, как у быка. Сентябрь попыталась вспомнить именно этого глаштина. Зажим ярлоппов потеплел на ее груди. В глубине памяти что-то оживало.

– Кажется… кажется, помню, – прошептала она в ответ, и тень Субботы шевельнулась рядом с ней. – Кажется, однажды, давным-давно, ты забрал мою тень. На реке. – Сентябрь старалась скрыть от него, как она дрожит. В тот день он был страшен и жесток, и она помнила прикосновение этого костяного ножа.

Глаштин наклонил свою благородную голову, и вся его свирепость улетучилась. Он заговорил тихо и дружелюбно:

– Да, я сделал это, дитя из рода человеческого. Если ты хочешь узнать меня получше, то скажу тебе, что мое имя – Овсяный Рыцарь. По тебе видно, что тогда ты меня испугалась, тебе стало страшно. Я и был страшным, потому что такова была моя работа – быть страшным. Я стремился к ужасности, и мне приятно думать, что я часто достигал цели. Но Королева Пустоты, благословенно будь ее имя, разрешила мне наконец свернуть мою ужасность и спрятать ее в кофр в глубине моей души, надежно заперев на ключ. Ты знаешь, прежде чем Маркиза насильно завербовала нас буксировать паромы, я был миролюбивым пареньком, хотел стать фермером и выращивать стихи. Тебе, наверное, странно это слышать. Здесь, внизу, это очень простая работа, совсем не рыцарская. Рыхлишь копытом голубое поле, поливаешь водой и солнечным светом, и стихи так и прут из земли, как гигантские тыквы. – Глаштин мягко фыркнул, напоминая себе о правилах общения. – Я слыхал, что в твоих краях это не так легко.

Сентябрь вспомнила о стихах, которые ее заставляли писать на уроках в школе, о том, как она часами подбирала рифмы к тому или сему. Она любила поэзию, ей нравилось, что в хороших стихах слова пригнаны друг к другу как кусочки пазла. Но, по ее собственному мнению, ей самой так и не удалось сочинить хотя бы одно хорошее стихотворение. В ее стихах слова подходили одно к другому примерно как сломанный кран и злая коза.

– Да, потруднее, – признала она.

Овсяный Рыцарь кивнул:

– Так мне и говорили.

Несколько гибких юношей с лошадиными головами выглянули из плетеных домиков. Они проворно выскочили на песок и, замерев, уставились на Сентябрь. Овсяный Рыцарь положил холодную серо-голубую ладонь на ее руку.

– Прости, – сказал он. – Мы причинили тебе зло. Преломи с нами хлеб, и мы загладим свою вину.

Овсяный Рыцарь повел их к костру, а остальные глаштины вынесли чаши с чистой свежей водой, салаты из люцерны и яблок, овсянку, усыпанную кусками сахара, пропитанными медом и сливками, толстые сочные водоросли, черешки папоротника. В овсяной каше пряталась маленькая жареная птичка-ту́пик, поблескивающая коричневым жиром. Глаштины сидели на траве, скрестив ноги, и брали пищу руками, что могло показаться вульгарным, но на самом деле в их исполнении выглядело довольно мило. Сентябрь заметила даже несколько глаштинок с кольцами в бархатистых ушах, а не в носах. Баклажанчик отдавала должное угощению, но при этом все время посматривала на море, будто ждала, что на горизонте что-то появится. Суббота ел с большим аппетитом. Аэл ограничился овощами.

Овсяный Рыцарь представил своих соплеменников: Просяного Рыцаря, Кукурузного Рыцаря, Ячменного Рыцаря, Яблочного Рыцаря и Бобового Рыцаря, а также девочек-лошадок, которые тоже назывались рыцарями – Гречишный Рыцарь, Рисовый Рыцарь и Рутовый Рыцарь. Все они по очереди пожали руку Сентябрь, одновременно прикладывая руку к сердцу. После ужина Овсяный Рыцарь раздал каждому по глиняной чашке с яблочным какао, и они все вместе вышли на темный песчаный пляж. Хрустальная луна показывала на своем молочном лике четкую цифру V. Длинные пирсы из выбеленных солью досок уходили далеко в лунного цвета море. Сентябрь смотрела, как волны разбиваются о берег и превращаются в пену из крошечных черных бриллиантов.

– Я ведь сама так решила, ты знаешь, – сказала Сентябрь, смущенная затянувшимся молчанием и почтительностью Овсяного Рыцаря. – Сама согласилась на это. Я могла бы позволить вам забрать девочку-оборотня, а сама помалкивать… хотя, может, и не могла. У меня не очень хорошо получается держать рот на замке. Но ты не должен чувствовать себя злодеем. Это был мой выбор.

– Но ведь это мы заставили тебя принять такое решение, – с горечью возразил Овсяный Рыцарь. – И сделали это из себялюбия. Рыцарь не должен быть эгоистом. Однако мы ненавидели этот паро́м. И эту бесконечную работу – тянуть его туда-обратно. Мы хотели, чтобы это закончилось. Ради этого мы были готовы на все.

– И оно закончилось! – сказал Аэл. – Теперь вы можете быть счастливы.

Сентябрь не знала, что лошади краснеют, но с Овсяным Рыцарем произошло именно это: морда его вспыхнула и потемнела от стыда. Как можно было так испугаться этого мальчика? Он ведь едва ли старше ее!

– Теперь мы свободны от Маркизы. Мы больше не буксируем паро́м – мы не обязаны это делать. Не думай, что мы не испытываем чувства благодарности. Мы знаем, чего это стоило. Посмотри, Сентябрь, вот символы нашей признательности.

Сентябрь долго вглядывалась, прежде чем увидела. Это как с наполовину собранным пазлом: непонятно, что на нем изображено, пока зрение не сфокусируется и не охватит всю картину целиком. Красивые холмы, окружавшие деревню глаштинов, оказались вовсе не холмами – это были огромные, тяжелые цепи, поросшие травой, мхом и водорослями, а сквозь их позеленевшие звенья пробились отважные деревца.

На узкой грудной клетке Овсяного Рыцаря виднелись бледные шрамы в тех местах, где когда-то были цепи. Рыцарь легонько прикоснулся к ним.

– Быть может, когда-нибудь я благодаря тебе посею стихи, как и мечтал.

– А сейчас что не так? – спросила Сентябрь. – Почему ты выглядишь таким несчастным, когда у тебя есть свой собственный уютный городок у моря?

– Мне неприятно признаваться даме, что мы прибегали к обману, – сказал глаштин. Сентябрь очень нравилась его официальная манера выражаться. Так и должен говорить Рыцарь. – Мы предпочитаем во всем быть честными. Даже феи и эльфы подчиняются букве своих очаровательных законов.

– Я прощаю тебя, – сердечно сказала Сентябрь, хотя она и понятия не имела, о чем он. Но ей показалось, что Волшебному Епископу пристало прощать смиренных Рыцарей.

– Мы хотели увести ее вниз и использовать в своих корыстных целях, – признался Овсяный Рыцарь. – Я имею в виду твою тень. Нашу Королеву Пустоты. Ты не должна винить нас. Она была нам нужна. Потому что один из законов Волшебного Подземелья гласит: королев не похищать! Одна дева на воле лучше двух в цепях. И ты отдала ее нам. Не совсем по доброй воле, но почти, а в наше время всем приходится довольствоваться тем, что есть. Мы сказали, что поставим ее во главе наших парадов, и мы сделали это. Уверен, что ты это видела. Если в Волшебном Подземелье и есть на что взглянуть, так это роскошные Развеселья, которые она закатывает каждую ночь. Но мы хотели, чтобы она пошла дальше, в самые глубокие глубины Подземелья, где никто еще не бывал, и кое-что для нас отыскала. Кое-что очень ценное. На дне Волшебного Подземелья спит Принц всего Нижнего Мира. Принц Мирра, Который Никогда Не Просыпается. С принцами это случается, как ты знаешь. Засыпают на целые годы.

– Да, действительно знаю, – сказала Сентябрь.

Овсяный Рыцарь не выглядел особенно удивленным.

– Это, я думаю, все знают. Я вовсе не хотел свысока намекнуть, что ты можешь этого не знать, мой благородный друг. Мы хотели, чтобы Хэллоуин сделала то, что следует сделать. Найти Спящего Принца и разбудить его для нас. Но она не пожелала. Она сказала так: «Не хочу я выходить за какого-то дурацкого Принца, который не умеет даже будильник толком завести. Я буду Королевой сама по себе, и если ему это не нравится, пусть выпьет пару чашек кофе и придет со мной поговорить».

– Вот и молодец, – сказал Суббота, и Сентябрь в душе с ним согласилась. Ей не нравилась мысль, что какой-то юноша, о котором они с друзьями и не слыхали, использует ее тень в собственных целях. Но с другой стороны, она и сама собиралась использовать этого юношу в своих целях, разве нет? Она взглянула на свою чашку с какао, а потом вдаль, на волны, бьющиеся о пирс.

– Но мы на нее не в обиде, – продолжал Овсяный Рыцарь. – У теней есть безрассудство, которого мы лишены. А ты нанесла поражение Маркизе, за что мы тебе обязаны. – Глаштин опять отсалютовал ей, приложив руку к сердцу. – Строго говоря, чтобы подняться наверх и освободиться от нее, Принц нам был не так уж и нужен. Конечно, мы могли бы сделать это сами. Нам не нравится признаваться, что нас спасла девочка, явившаяся Издалека. Но, в конце концов, это не имеет значения. Все улеглось само собой, и долгое время Хэллоуин все так чудесно устраивала, что нам было все равно. Мы спросили, можно ли нам называть ее Спящей Принцессой, чтобы сбылось пророчество и все было точно и аккуратно. Она сказала, что можно, если мы не прочь признать поражение. Но мы… о нет, мы не были такими сильными, как наша Королева. Мы так уставали танцевать и пировать каждую ночь. Нам был нужен отдых. Поэтому мы пришли сюда и построили эту деревню. Мы хотели оставаться здесь на лето, а по осени возвращаться в Тайн.

– Но не смогли, – сказала Баклажанчик, и Сентябрь подпрыгнула. Ночная Додо умела быть такой тихой, что Сентябрь вздрагивала, когда та начинала говорить. – Сколько бы вы ни пытались вспомнить, как хорошо было в Тайне и как вы намеревались туда вернуться, это воспоминание постоянно от вас ускользало. Здесь столько сочных трав и съедобных птичек, а глядя на закат луны, чувствуешь себя сонным и счастливым.

– Да, – вздохнул Овсяный Рыцарь. – Ты это понимаешь.

Баклажанчик тихонько крякнула.

– Это Море Забвения. Там, посередине, Дронтбург, мой дом. Море веет бризом, брызги навевают сон, а если нырнуть в воду – и того сильнее.

– Но мы действительно собираемся вернуться, – печально подтвердил Овсяный Рыцарь. – Развеселья так прекрасны. А нас Хэллоуин особенно любила.

– Конечно, вы собираетесь, – утешила его Баклажанчик. – Это совсем не ваша вина.

– Если мы так близко к Дронтбургу, Баклажанчик, – тихо произнесла Сентябрь, – может быть, ты хочешь вернуться домой? Я уже предлагала, знаю, но ты же правда совсем не из моей компании. Ты мне ужасно нравишься, но ты можешь отправиться домой прямо отсюда прямо сейчас. А я пойду дальше, мы все пойдем, и все будет в порядке.

Ночная Додо оглядела лунные волны.

– Без лодки я даже имя свое забуду, пока доберусь. – Она вздохнула. – Я, наверно, сумела бы построить Тихий Корабль, будь у меня достаточно времени. А здесь его предостаточно. И брызгам я могла бы сопротивляться долго. – Ветер ворошил ее фиолетовые перья. – Но только я не хочу возвращаться, – сказала тихая птица со свирепой решимостью, какой Сентябрь никогда прежде за ней не замечала. – Они продали меня Толстянке Прекрасной, и хотя я понимаю, что положение их было отчаянным, а Толстянка неплохо обо мне заботилась, они все равно использовали меня как разменную монету, и я не смогу этого простить. Я не монета. К тому же, когда мы покончим со всем этим, я хочу вернуться обратно в Тайн. Хочу вернуться в Кольцевую Башню и изучать Тишину, чтобы стать Тишайшей из всех, – так, чтобы юное создание, которое захочет стать Пфизиком, говорило: «Мама, я хочу быть такой, как Баклажанчик, Ночная Додо! Ведь это она была самым великим и могущественным Пфизиком?» А их мамы должны будут отвечать: «Да, да, конечно, она!»

Сентябрь снова подивилась тому, что даже Додо знает, кем хочет стать, когда вырастет. Сама она пока и представить не могла, чем хотела бы заняться. Сентябрь предполагала, что предназначение – так она мысленно звала профессию – просто садится на каждого, как корона, и с этого момента прекращаются любые сомнения и недовольство и остается лишь уверенность в собственной полезности для мира. Просто ее корона почему-то еще не появилась. Но Сентябрь надеялась, что та поторопится.

Сентябрь обняла Баклажанчика, прижав ее пернатую голову к своему пальто винного цвета.

– Я рада, что мне не придется с тобой расставаться, – сказала Сентябрь и повернулась к глаштину; мысли ее крутились вокруг чего-то, чему она пока не могла дать названия. – Но если вы так любите Хэллоуин, почему тогда вы не позабыли Принца целиком и полностью? Ведь вы живете в краю забвения! Мне просто интересно. Дело в том, что Мирра может оказаться ничем не лучше. Насколько я помню, в книжках люди засыпают надолго, только если они очень красивые, или очень глупые, или суют нос куда не следовало – всякие там яблочки, веретена и прочее.

И тут она вспомнила слова Авогадры о поле, которое излучает Принц и которое заставляет людей говорить о нем. Вот глаштины и говорят!

Сентябрь нахмурилась. События развивались так стремительно, что у нее не было даже возможности их обдумать. Но теперь эти раздумья обрушились на нее волной.

– А что касается королей, то очень глупо складывать все яйца в одну корзину. Если кому-то предстоит стать королем, это вовсе не значит, что он будет хорошим королем или станет делать то, что тебе понравится. Это же будет живой человек, с руками и ногами, и он может оказаться плохим. Любой может оказаться плохим. Имей в виду, в шахматах Король – фигура важная, но слабая. Ходить они могут только на одну клетку, и ставку на них никто не назвал бы разумной. Так почему бы просто не совершить революцию? Это же легче. Тогда вы сможете править сами.

Овсяный Рыцарь выглядел потрясенным:

– Мы любим нашу Королеву. Мы не хотим для нее страданий, изгнаний, унижений.

– Но она слегка склонна к насилию, – пояснил Аэл.

– Королевы прекрасны! – настаивал глаштин.

– Бесспорно! – радостно согласился Аэл.

– Как бы мы без нее узнавали время? И как бы мы жили без Коронаций и Королевских Банкетов?

– Можно учредить Конгресс, – кротко сказала Сентябрь. Здесь, на дне мира, это слово звучало довольно странно. – И выбрать Президента. Там, где я живу, все так и устроено.

– А какую корону носят президенты? – с сомнением спросил Овсяный Рыцарь. – Они знают достаточно загадок, чтобы править страной? А магию свою они где хранят? В Конгрессе?

Сентябрь прикрыла улыбку рукой.

– Думаю, что да, Конгресс – это то место, где Президент хранит свою магию, – сказала она. – Законы – это что-то вроде волшебства. В них много сложных слов, и они могут заставить тебя делать, что захотят.

– Можете звать свою Королеву Президентом, если вам так больше нравится, – пожал плечами Овсяный Рыцарь. – Дело же не в том, что мы не хотели Королеву Пустоты и Развеселье. Мы просто хотели, чтобы наш Принц тоже вернулся. И хотя мы и забываем, что хотим сделать в будущем, ошибки прошлого остаются в наших сердцах. Мы забрали Хэллоуин, чтобы использовать ее, как будто она не вольное создание, которое вправе выбирать свою судьбу. Я давно хотел признаться тебе в этом, Сентябрь, потому что тебе это тоже причинило боль. И вот – признался. – Он снова приложил руку к сердцу.

– Ладно. – Сентябрь улыбнулась и положила ладонь на его руку. – Я тебя прощаю и в доказательство хочу сделать тебе подарок: рассказать, куда мы идем. Я намерена разбудить Спящего Принца. – Сентябрь чуть было не сказала: и зуб даю – разбужу, но глаштин выглядел таким благородным и правильным, что вместо этого она произнесла: – Клянусь!

От-А-до-Л и Суббота уставились на нее. До сих пор они не знали ее плана, но теперь Сентябрь рассудила, что можно открыть им секрет, раз они проявили себя такими преданными и стойкими на луковом поле.

Они добрались до конца пирса. Он простирался бесконечно далеко в море, на глубину, полную теней рыб и темных провалов, куда не проникал свет хрустальной луны.

Сентябрь улыбнулась своим чудесным друзьям, во всей их красе, с блестящими глазами и благородными манерами.

– Знаете, в Волшебной Стране наверху говорят, что в Подземелье полно чертей и драконов. Но это совсем не так! Везде, куда ни пойди, народ – это просто народ, и только очень неприятные существа думают, что другой – это дьявол или дракон потому лишь, что он родом из другой страны или думает иначе, чем ты. Здесь все бурно, и быстро, и смело, но я люблю и то, и другое, и третье тоже!

Суббота положил ей руку на плечо, и они посмотрели в даль подземного океана, в сторону Дронтбурга, далекого и невидимого. Сердце Сентябрь забилось горячо и счастливо.

– Прости меня, – ласково сказал марид. – Я желаю тебе только добра. Сейчас ты этого не понимаешь, но поймешь потом. Все будет прекрасно, и мы будем жить вместе в домике из тыквы и золота.

– И я там буду жить, – сказал Аэл, со слезами, проступающими в его больших темных глазах. – И принесу тебе все книги в мире.

– О чем вы говорите? – засмеялась Сентябрь.

Но ответа она не услышала. Вместо этого, прежде чем Овсяный Рыцарь успел крикнуть берегись! и прежде чем Баклажанчик успела встать между ними, ее любимый Суббота посмотрел ей в глаза, поцеловал в щеку и толкнул ее изо всех сил.

Сентябрь, от потрясения не сумев даже вскрикнуть, упала в пенную глубину Моря Забвения.

Что же делали все это время наши смиренные вороны, спросите вы? Болтались в облаках или достались на обед какому-нибудь волшебному зверю?

Я вам расскажу, потому что мы с вами уже подружились, а друзья могут сказать друг другу что угодно.

Проницательный и Усердная летели высоко над Волшебной Страной, изумляясь и восхищаясь тем, что видели внизу. Страна в расцвете Осени и страна в разгаре Зимы – бок о бок! Стадо велосипедов, фыркающих, как бизоны! Город из шелка, хлопка, вельвета – и без единого камня. В золотой предзакатный час целая стая чугунных уточек пролетела мимо них выразительным острым клином, радостно прокрякав свои приветствия.

– Что за необычное место, Усердная! – воскликнул Проницательный, пролетая над тремя ведьмами, чьи волшебные палочки выглядели – нет, не может быть! – совсем как длинные деревянные ложки. – Я хотел бы жить здесь вечно!

– Интересно, а тут есть еще вороны или мы будем первыми? – поинтересовалась Усердная. – Может быть, будущие вороны будут откладывать тут ягоды и кузнечиков для Дядюшки Проницательного и Тетушки Усердной! Вот о чем можно будет покаркать дома.

Проницательный рассмеялся – у ворон это громкий, грубый звук. На птиц, издающих мелодичные трели, вороны смотрят немного свысока. Угождают человекам, говорят они. Стыд и срам.

Они увидели перед собой море, выглядывающее из-за выгнутого края земли. Фиолетовые волны били о берег, покрытый блестящим золотым мусором. Вороньи сердца забились сильнее, блеск и сияние золота словно опьянили птиц. Животы их урчали в ожидании вкуснейшей рыбы, которая в этой стране должна, конечно же, плавать очень близко к поверхности, даже не подозревая, что двое ловких и умных охотников уже в пути. Проницательный и Усердная полетели еще быстрее.

Они миновали луг, полный крошечных красных цветочков. Проницательный спикировал, подцепил жирную гусеницу в оранжево-зеленую полоску и поделился ею с сестрой. Усердная задержалась, чтобы поклевать с дерева сочную спелую хурму, оказавшуюся на вкус совершенно не похожей на хурму. Догнав брата, она угостила его кусочком плода в благодарность за гусеницу. Проницательный и Усердная очень заботились друг о друге. У ворон большие, темные и скрытные сердца.

Направляясь к берегу моря, где их зоркие глаза уже различали рыбу, выпрыгивающую из воды, и скипетры, разбросанные по всему пляжу и усеянные сверкающими самоцветами, они пролетели над весьма любопытной сценой. Однако они не придали ей особого значения, потому что это странная чужая страна казалась полной самых безумных и невероятных вещей.

Это был дорожный знак – яркий, бело-зеленый, официального вида знак, вроде того, на каком они привыкли сидеть дома, в нашем мире. Этот знак состоял из двух пересекающихся указателей. Один гласил «13-Я УЛИЦА», другой – «ФАРНУМ-СТРИТ».

– Послушай, а не на Фарнум ли стрит мы ели мышь не далее как в прошлое воскресенье? – прокаркал Проницательный.

– Похоже, мы возвращаемся домой! – пропела Усердная. – Но не раньше, чем я в этом хорошенько пороюсь! – Она принялась описывать круги над морем, все ниже и все быстрее.

Ни Проницательный, ни Усердная не могли знать, что всего несколько часов назад этот дорожный знак выглядел совершенно иначе. На нем было четыре надписи:

Сентябрь камнем ушла в воду.

Море Забвения потемнело быстро и бесповоротно, как только лунный свет перестал проникать в глубину. Холодный прилив больно дергал девочку цепкими пальцами, отбрасывая волосы назад, чтобы добраться до ее лица, рта, носа, проникнуть внутрь и отмыть ее добела. Однако Сентябрь хорошо плавала и успела сделать глубокий вдох, прежде чем плюхнулась в воду. Она била руками и ногами, стараясь подняться на поверхность, но с каждым гребком только глубже погружалась в студеную воду. Еще чуть-чуть – и в груди не останется воздуха, чтобы успеть вынырнуть; но чем больше она старалась, тем быстрее опускалась на дно.

Верхний ярус ее юбки, золотистая марлевая ткань, всплыл и залепил ей лицо. Сентябрь в панике пыталась освободиться, но юбка облепила лицо, как блестящая маска, натянулась вокруг головы, забилась в нос и в горло. Она пыталась сохранить остатки драгоценного дыхания, но только давилась тканью, проникавшей внутрь. Сентябрь смирилась с тем, что это конец, и просто ждала, пока соленая вода хлынет в нее, – а там, что ж, чернота и лишь бы поменьше боли. Теперь, когда она уже точно собиралась умереть, Сентябрь как-то перестала об этом беспокоиться. Она вспомнила рыбу, которую поймала и убила в другом море Волшебной Страны. Бедная рыбка! Наверное, ты бы посмеялась: мы обе погибли в море, вот так номер. Тот еще моряк из меня получился!

Сентябрь зажмурилась. Вот-вот океан проглотит ее, как она сама давным-давно проглотила ту печальную рыбку.

Но что это? Она дышит! Дышит так же легко, как если бы стояла на земле, на сильном ветру, залитая солнечным светом. Юбка преградила путь морской воде и пропускала живительный воздух в ее легкие. Остальная часть Бдительного Платья образовала вокруг нее шар, чтобы защитить ее хрупкие косточки от давления воды. Шар светился и даже излучал тепло, согревая холодную мокрую кожу. Пальто красного цвета неохотно растянулось вокруг сообразительного платья. Спасибо тебе, Толстянка Прекрасная, подумала Сентябрь с облегчением, которое ощутила одновременно с теплом.

Глубоко под собой она увидела бледное прерывистое свечение. Сначала ей показалось, что это всего лишь большая рыба проплывает мимо, но, устремившись вниз, она увидела, что свет становится ярче. Если уж нельзя плыть вверх, поплыву вниз, подумала она. Авогадра предупреждала, что рано или поздно мне придется опуститься очень глубоко. Похоже, скорее рано, чем поздно.

Бдительное Платье выпускало потоки пузырьков, всасывая через рукава струи воды и толкая Сентябрь вперед изо всех сил. Но свет был слишком глубоко, он исходил с самого дна Моря Забвения, а руки и ноги Сентябрь уже сводило судорогами от усилий. Суббота меня столкнул. Это ее разум настоял на том, чтобы поднять этот вопрос. Ей самой об этом думать не хотелось. Он хотел меня убить. Сентябрь попыталась сосредоточиться на источнике света, но мысли ее не слушались. Нет, не убить – заставить забыть. Забыть все. Он сказал, что мы будем жить в домике из тыквы и золота. Конечно, если я не буду помнить, зачем приехала в Волшебное Подземелье, забуду Волшебную Страну и Омаху, и даже маму и папу, то почему бы не остаться жить в Тайне и не пировать каждую ночь! Как он мог? Это же хуже убийства – отнять у человека все, чем он был. Сентябрь до этого не предавали. Она даже не знала, как назвать это горькое и тоскливое чувство.

Бедное дитя. Все когда-нибудь случается в первый раз, но последнего никогда не бывает.

Но почему же я помню, что он это сделал? Баклажанчик сказала, что даже морские брызги навевают сон. Но я прекрасно помню этот момент! И все, что было до него, тоже! Пожалуй, никогда еще я не представляла себе все так ясно! Теперь свет стал сильным и ровным, теплый рыжеватый свет, бьющий со дна океана. Он озарил всю-всю Сентябрь внутри ее платья-пузыря и глубоководной юбки-маски. Теперь она опускалась очень быстро. Бдительное Платье ритмично выбрасывало струи воды из рукавов и воротника.

Свет подрагивал и колыхался в темноте. Сентябрь уже вот-вот могла его коснуться. Она заработала ногами еще сильнее, подплывая ближе, и через секунду-другую разглядела, что это светильник, зажатый в крошечной ручке Монашелли.

Авогадра плыла вперед, освещая путь, облаченная в хитроумный костюм ныряльщика с огромным колоколом вместо шляпы. Она вытянула руку с лампой, чтобы указывать Сентябрь путь в океане. Если с братьями случилось что-то ужасное и все средства уже использованы, мы приходим из темноты и указываем им путь. Так поступали Монашелли, это их древний инстинкт, их профессия. Слеза скатилась по щеке Сентябрь. Юбка Бдительного Платья тут же впитала ее и промокнула щеку.

Авогадра опустилась на пустынное песчаное морское дно, где перед ней вырос стеклянный купол с люком. Маленькая монашка трижды постучала по люку лампой и тут же исчезла, оставив Сентябрь в одиночестве в бесконечной пустыне морского дна.

Неважно, как поступил Суббота или Аэл. Я должна идти дальше. Монашелли всегда идут дальше, что бы ни случилось.

В люке было стеклянное колесо, похожее на штурвал огромного корабля. Теплый, маслянистый розовый свет лился сквозь заиндевелое и местами обледеневшее стекло. Сентябрь со всей уверенностью ощутила, что там, внутри, телу девочки будет гораздо лучше, чем в морозной темноте Моря Забвения. К тому же сюда ее привела Авогадра. Это и есть путь наружу. Путь домой. Она потянулась к колесу. Бдительное Платье, когда оно раздулось в шар, превратило свои рукава в медно-красные перчатки, и это было сейчас очень кстати: даже сквозь перчатки колесо было таким холодным, что от прикосновения к нему нежная девичья кожа сразу бы почернела.

Сентябрь навалилась на колесо всем телом и толкнула что было силы. Колесо даже не скрипнуло. Несколько осколков льда откололись и медленно поплыли вверх. Она попробовала снова, дрожа от напряжения под золотой маской. Колесо отказывалось двигаться, как упрямая крышка банки с соленьями. Она ухватилась за спицу колеса и приготовилась к следующей попытке.

Рядом с ее руками объявилась еще пара рук – шелковистых, сильных, темно-зеленых рук, сделанных не из чего иного, как из длинного витого пояса Бдительного Платья. Новая попытка, на этот раз в четыре руки. Платье от натуги чуть треснуло по шву, потом еще немножко…

Два лоскута красного цвета кожи, взметнувшись, обернулись вокруг гладкой рукояти колеса. Это полы пальто, чувствуя, что пришел их час, навалились с такой силой, что едва не сбили Сентябрь с ног. И колесо сдвинулось. Оно медленно поворачивалось, куски льда откалывались от него и всплывали сквозь толщу воды. Колесо протестующе стонало и скрипело. Сентябрь опасалась, что, как только люк откроется, в него устремится все море, однако другого выхода не видела. Она подняла люк – но Море Забвения вело себя прилично.

Сентябрь облегченно выдохнула и спустилась в отверстие на дне моря.

Спрыгнув с верстака в сейф, Сентябрь провалилась во двор. Она была совершенно одна в первый раз с тех пор, как спустилась в Волшебное Подземелье. От двора, мощенного серыми, черными и грязно-белыми булыжниками, далеко, насколько хватало глаз, расходились дорожки, узкие и широкие. Несколько голых берез широко раскинули ветви над пустыми скамейками и такими же пустыми витринами магазинов. Над одним из них висела старая вывеска из крашеного дерева: ВСЕ ВАЖНОЕ ИДЕТ ТРОЙКАМИ И ШЕСТЕРКАМИ.

Медленно и бесшумно начал падать снег.

В середине двора рос садик, огороженный низкой стеной. Увядшие базилик и шалфей и растоптанные цветы мальвы оплетали черные извилистые стволы инжирного дерева. На ветвях висела высохшая кожура плодов, а корни были окружены сморщенными мертвыми поганками. В центре сада обнаружился пересохший фонтан: в высокой чаше темного мрамора устроилась по-турецки дева с рогом изобилия в руках. Когда-то его, должно быть, переполняла чистая сверкающая вода. Сентябрь устала как никогда, но лицо девы узнала сразу.

Это была статуя Королевы Мальвы.

Пальто красного цвета запахнулось вокруг Сентябрь потуже, меховой воротник не подпускал к ней мягкие сухие снежинки. Она шагнула вперед и увидела на дальнем бортике фонтана фигурку. Это была девочка; она сидела, подперев подбородок ладонями и болтая ногами. Сентябрь затаила дыхание и начала потихоньку обходить фонтан, чтобы лучше разглядеть ее. Девочка оказалась тенью; в черных глубинах ее кожи мерцали фиолетовые, серебряные и голубые огоньки. Тень была одета в теневое кружевное платье с пышными теневыми нижними юбками, а к платью прилагались элегантные теневые перчатки, теневые чулки и теневые тапочки.

И прекрасная шляпа.

Рядом с ней на страже стояла тень пантеры и неслышно вылизывала массивную темную лапу.

Сентябрь не двигалась. Она хотела засмеяться, потом она хотела убежать, потом – вытащить Заклепочник и немедленно открыть огонь. Ничего этого она не сделала. Просто стояла и смотрела на девочку – тень Маркизы. Смотрела так долго, что упустила момент, и Маркиза ее заметила.

– О! – сказала Маркиза, уронив руки на колени. – Это ты.

– Это я, – ответила Сентябрь.

Яго, Пантер Суровых Штормов, повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Взгляд его был непроницаем, как у любой кошки. Даже его тень не покинула ее, в восхищении подумала Сентябрь.

– Просто мимо проходила, – сказала наконец Сентябрь. – Я не хочу причинять тебе никаких неприятностей. Я вообще не хочу иметь с тобой ничего общего, если честно. У меня был жуткий день, и вот в эту самую секунду только тебя мне и не хватало. Я знаю, ты чувствуешь себя скверно из-за всего, что произошло в последнюю нашу встречу, но этого теперь не изменишь, все так и останется.

Маркиза внезапно встала.

– Ты проделала весь путь сюда в этих туфлях? – медленно спросила она, будто припоминая что-то из далекого прошлого.

Сентябрь посмотрела на свои туфли. Это были ее обычные школьные туфли, и следовало признать, что после Развеселья, луковых танцев, беготни по шахте и погружения на дно морское они изрядно пообтрепались. Зато на этот раз она, по крайней мере, сумела сохранить обе туфельки.

– Это, должно быть, ужасно больно. Какая ты отважная! – сказала Маркиза тем же медленным голосом, но в нем не было ни обиды, ни издевки – только искренняя жалость и сочувствие. Маркиза встряхнула головой, словно прочищая ее. На шляпе задрожали теневые перья, зазвенели теневые самоцветы.

– Ты мне это уже говорила, – сухо заметила Сентябрь.

– Говорила, – с явной неохотой согласилась Маркиза.

– Послушай, Мальва, я не хочу показаться грубой, но в какую бы ты игру ни собралась играть, я не знаю ее правил, так что на этот раз просто посижу в сторонке.

Маркиза вздернула голову. Толстые колбаски завитков сверкнули сиреневым.

– Не называй меня так, – произнесла она с былой силой. – Это не мое имя. Я – Мод. Я была Мод.

– Да, когда жила в Онтарио, на ферме у отца.

– Я его ненавижу! – вскрикнула Мод, как будто от удара. – Я туда никогда не вернусь. Ты меня не заставишь!

– Я знаю, – сказала Сентябрь, вопреки собственной воле слегка смягчаясь. У нее-то дома мама, которая любит ее, и папа тоже любит, где бы он ни был.

– Я все еще сплю, – прошептала Мод, глядя большими темными и очень обеспокоенными глазами.

– В каком смысле? Ты же сейчас бодрствуешь. Хотя и не должна бы.

Тень Яго наконец заговорила, и от его раскатистого громового голоса Сентябрь словно обдало жаром.

– В том смысле, что спит она, Маркиза, наверху, на турмалиновом ложе в Весеннем Приходе, где всегда опадают лепестки цветущей сливы. Я тоже здесь, только я не сплю. Нет, конечно, на самом деле я сплю очень много. В царстве Весны избыток солнечных лучей, а я все же из семейства кошачьих. Однако я не профессионал в этом деле, а она уже пару лет практикуется в хорошем сне, и это еще продлится неизвестно сколько. Когда наши тени были утянуты Сифоном, мы проснулись – я просто задремал, и не вздумай меня осуждать, это было в четыре часа пополудни, а все кошки знают, что четыре пополудни – это время Двенадцатого Сна, сразу после Чайной Дремы. Проблема в том, что, пока она спит там, наверху, таким глубоким неестественным сном, здесь, внизу, это слегка сбивает ее с толку. Иногда ей кажется, что она – это все та же Маркиза, иногда она вспоминает, что она – тень, и не хочет быть больше Маркизой.

– Я девочка практичная, – прошептала Маркиза. Яго нежно лизнул ее щеку.

Внезапно, так же стремительно, как нож входит под ребро, Маркиза обняла Сентябрь и уткнулась ей в шею.

– Прости меня, – прошептала она. – Я всего лишь хотела остаться. Тебе это далось так легко.

Сентябрь стояла, застыв в объятиях Маркизы. Эта девочка бросила в тюрьму ее друзей, вертела ею, как тряпичной куклой, и правила Волшебной Страной вот этими самыми руками, которыми сейчас обнимает ее. Но, с другой стороны, Маркиза так настрадалась! Сентябрь даже однажды всплакнула о ней. А это всего лишь тень той девочки. Разве Суббота, и Аэл, и Вице-Королева, и Хэллоуин и почти все остальные не говорили ей, что тени не совсем таковы, как их владельцы? Разве Хэллоуин не делала такого, чего сама Сентябрь ни за что не стала бы делать? И разве не делала такого тень Субботы?

Сентябрь не хотела сочувствовать Маркизе. Она знала, что именно так злодеи и берут над нами верх. Ты их пожалеешь, а они хвать и свяжут тебя, и бросят на рельсы. Но буйное, неискушенное сердце вновь расцвело в ее груди и выпустило темную ветку с увесистыми плодами.

Бедная Сентябрь! Насколько же легче быть жесткой, умной и бессердечной. Вместо этого в ее незрелом, совсем зеленом сердце происходила совершенно взрослая вещь. В мире существуют два вида прощения. Первое – когда все, что было прежде, действительно забыто. А второй вид прощения практикуют, когда кто-то отчаянно в нем нуждается или когда мы сами отчаянно хотим простить, не то сердце может вцепиться в старые раны и скиснуть от них, как молоко. Вы, наблюдательные и умные читатели, наверняка заметили, что я сказала «практиковать». Для правильного прощения всегда требуется практика, а Сентябрь была еще совсем новичком. У нее совсем не было опыта прощения первого вида. Но тень Маркизы так горько рыдала на ее плече! Все создания иногда бывают жалкими и нуждаются в утешении.

Сентябрь медленно обвила Маркизу руками. Девочки надолго застыли, обнявшись под падающим снегом. Пантер смотрел на них, низко урча.

– Ты сейчас занята чем-нибудь дерзким и хитроумным? – спросила Мод, когда они отпустили друг друга. На ее щеках остались теневые слезы, которые никого не стыдились. – Ты всегда была такая умная. Как я.

– Я хочу разбудить Спящего Принца, – ответила Сентябрь прежде, чем успела подумать, стоило ли это говорить.

Странная догадка мелькнула на лице Маркизы.

– Пробуждаться не всегда приятно, – сказала она. – Лучше спать. То, что ты делал во сне, потом не помнишь.

– Ты не такая, какой я тебя запомнила.

Маркиза пожала плечами.

– Я – тень. Я знаю, что я тень, Яго. Почти все время знаю. Только в те моменты, когда я не в силах больше видеть, как все тут, в подземелье, пялятся на меня, я заставляю себя забыть о том, что я тень. Тень – это обратная сторона себя. Я страстно мечтала быть хорошей, даже тогда. Просто я была сильнее этой мечты. Когда я захочу, я могу быть сильнее чего угодно, правда. – Волосы Маркизы стали белыми как снег. – Знаешь ли ты, что мы сейчас прямо под Весенним Приходом? Это место – противоположность весны. Все уже отцвело и заколочено на зиму. Прямо над нами свет золотит нарциссы, полные дождевой воды, и сердце-траву, и ужасную, злую, печальную девчонку, к которой я не могу вернуться. Я даже не знаю, хочу ли я вернуться. Хочу ли я снова быть ею? Или я хочу быть свободной? Я прихожу сюда, чтобы подумать об этом. Чтобы быть поближе к ней и все взвесить. Мне кажется, я никогда уже не буду свободной. Мне кажется, что я променяла свою свободу на историю получше. Это и вправду была история получше, хотя над концовкой пришлось потрудиться.

Тень Маркизы запустила пальцы в шерсть на спине Пантера. Раньше, бывало, она доставала оттуда что-нибудь чудесное – тарелку Волшебной Еды, или пару волшебных туфелек, или лук с колчаном, увитый ледяными листьями. На этот раз ее рука вернулась пустой. Она просто рассеянно похлопала Пантера по спине.

– Моя магия здесь не работает, – сказала она скорбно. – Моя прекрасная, мускулистая, брутальная магия. Я чувствую, что она где-то здесь, будто в кармане, но когда я тянусь к ней, то нахожу только себя. Я просто Мод. Дочь фермера, который выращивает томаты. Даже не сама Мод, а ее тень. Вот так ты и должна меня называть теперь.

– Что в имени тебе твоем? – пророкотал Яго. – Все будут называть тебя, как захотят. Новый хозяин – новое имя. Если это тебя беспокоит, просто не отзывайся, когда тебя зовут. Постепенно все научатся. Я редко спешу на чей-либо зов. В конце концов, имя только для этого и дается.

– Ты мне кажешься все тем же Яго, хотя ты и тень, а не сам Пантер, – заметила Сентябрь озабоченно. Ведь если Яго тот же, то и Маркиза может быть той же, и Суббота, и Аэл.

Яго зевнул так широко, что выпучил глаза и показал острые белые клыки. Он облизнул свою темную морду.

– У кошек нет темных сторон. Тень – это не более чем темная сторона, и, хотя ты можешь быть предубеждена против темноты, следует помнить, что именно там живут звезды и луна, еноты и совы, светлячки и грибы, кошки и колдовство, и еще много чего хорошего и нужного. Воровство, кстати, тоже, а еще заговоры, доносы, секреты и желания такой силы, что можно в обморок упасть, если оно тебя накроет. Но и твоя светлая сторона не идеальна, уж поверь. Без темноты тебе не поспать. Не отдохнуть. Не повидаться с любимым на балконе в лунном свете. А чего стоил бы мир без всего этого? Твоя темная сторона тебе необходима, потому что без нее тебя остается всего лишь половинка. А вот у кошек более разумное устройство. У нас всего одна сторона – крадущаяся и спящая. Поэтому мы с тем Яго по-приятельски расположены друг к другу, в то время как моей сонной хозяйке там, наверху, вот эта версия самой себя была бы отвратительна: добрая, тихая, одинокая и довольно милая – все качества, которым оригинал не обладает. Моя любовь распространяется на обеих. Эта чаще меня гладит; та позволяет мне драть когтями все, что понравится.

– Я правда милая, – ласково сказала Мод. – Я могу быть милой, Сентябрь. Я могу тебе помогать, опекать, дарить чудесные подарки и все такое. Могу быть верным проводником.

– Но не бесплатно, – сказала Сентябрь. Она чувствовала себя как во сне, повторяя слова, которые уже говорила раньше. Будто бы она была тенью прежней себя, будто этот разговор был тенью всех прежних разговоров с Маркизой. – Бесплатно ничего не бывает.

– Не бесплатно. Возьми меня с собой. На самом деле я совсем не злая. Я могу быть ужасно доброй, Сентябрь. У меня к тебе очень теплые чувства, и я всего лишь хочу защитить тебя, так же, как хочу, чтобы кто-нибудь защищал меня. – Мод снова потрясла головой. Она на мгновение закрыла лицо руками и снова уронила их. – Возьми меня с собой. Где твой виверн? А твой марид? Тебе же нужен кто-то. Я-то знаю: Рыцарю всегда нужен спутник.

– Я не Рыцарь, я – Епископ. Или хотя бы пытаюсь им быть. Взять тебя с тобой – это самая кривая и косая идея, которая могла бы мне прийти в голову; но здесь это, видимо, значит, что так и следует поступить.

Яго распластался, чтобы девочкам удобнее было забраться к нему на спину. Затем в пустынном дворике произошла самая, пожалуй, поразительная вещь: Маркиза уступила Сентябрь почетное место впереди. Она обняла Сентябрь руками за талию – и даже не попыталась потянуться к Заклепочнику или, скажем, всадить ей стрелу в сердце. Сентябрь глубоко, нервно вздохнула.

– До сих пор, куда бы я ни попадала, я находила дверь. Здесь же – сотни дверей. Как бы мне пригодился Барометр Белинды Капусты! Но его у меня нет, значит, придется выбирать наугад и надеяться, что не ошиблась. Может быть, это не имеет значения и, чтобы двигаться дальше по туннелю из книжки Авогадры, достаточно просто пройти через любую дверь. А может, за дверью вообще обнаружится какая-нибудь кондитерская. Я, наверно, могла бы использовать последний талон на магию, но первый не очень-то помог, а впереди может быть еще долгий путь. Я постараюсь быть… практичной. Как ты и сказала, Мод.

Мод ничего не ответила. Она покрепче ухватилась за Сентябрь и положила голову ей на плечо.

– Пусть будет вон та дверь, с вывеской. На ней написано про важное.

Яго на мягких лапах проследовал к покосившемуся дверному косяку, в который была вставлена крутящаяся стеклянная дверь. Несколько стекол были выбиты при каком-то давнишнем ограблении или бегстве. Как только они приблизились, дверь скрипнула, заскрежетала и начала поворачиваться.

Темнота.

Крутящаяся дверь повернулась и остановилась за их спиной, после чего исчезла. Их встречала чернота, идеальная, атласная чернота; чернее, чем Пантер Суровых Штормов в гуще самой черной грозовой тучи; чернее, чем промокшая от чернил страница в книге Авогадры. Сентябрь до боли напрягала глаза, чтобы увидеть хоть что-то в этой темноте чернее воронова крыла. Яго, будучи кошкой, темнотой наслаждался. Он осторожно двинулся вперед, ступая бесшумно, словно оставлял следы лап на снегу.

Кто-то зажег свечу.

Оранжевое пламя вспыхнуло так ярко и внезапно, что Сентябрь и Маркизе пришлось заслонить глаза руками. Одна, вторая, третья, а затем еще три свечи зажглись, очертив венец чугунного канделябра. Огонь бросал неровный свет на круглое основание подсвечника, на котором можно было прочитать гравировку: «БЕРЕГИСЬ СОБАК». Медленно, по мере того, как пламя свечей успокоилось, в поле зрения начало проступать место, куда они попали. Сначала подсвечник, потом обширный древний стол, на котором тот покоился, потом, на углу стола, на полированной поверхности из тикового дерева – чернильница размером с тыкву, с опущенным в нее длинным павлиньим пером. Затем стены, тоже из выскобленного сияющего дерева, увешанные трофеями, как кабинет охотника на крупную дичь. Шесть длинных, покрытых блестками копий аккуратно развешаны в ряд над мертвым холодным камином. Семь греческих бронзовых шлемов таращатся на них пустыми глазницами, под ними – семь широких бронзовых ожерелий, какие покрывают грудь словно доспехи. (Сентябрь знала, что шлемы греческие, потому что в одной из ее книжек такой шлем был у героя по имени Персей.) Под аркой из трех кожаных щитов висел портрет: прекрасная девушка в цветастом платье держит в руках веретено с пряжей.

Рука, что зажгла свечу, принадлежала изысканно одетому Минотавру в очках.

Минотавр покоился в роскошном кресле шоколадного цвета, какие можно найти в кабинетах адвокатов и директоров школ. Читая о Минотаврах, Сентябрь привыкла думать, что все они мальчики, так уж ей казалось; но этот Минотавр явно был дамой, то есть Минотаврой. Огромные изогнутые рога венчали ее голову. Мех на широком носу, почти невидимый, становился заметен только в отсветах танцующего пламени свечи. В носу было толстое бронзовое кольцо, а длинные мохнатые уши напоминали коровьи. В остальном же лицо Минотавры было вполне человеческим, с большими влажными карими глазами под библиотекарскими очками, с полными темными губами. Руки Минотавра изящно сложила перед собой. Под столом из-под простой коричневой юбки, какие носят сельские учительницы, выглядывали сильные твердые копыта.

– Здесь что-то не так, – сказала Сентябрь, слезая с широкой спины Яго. Тень Маркизы последовала за ней, но держалась сзади, поближе к глянцевому боку Пантера. – Минотавр живет в центре лабиринта, а я пока и шагу не ступила ни в какой лабиринт! Думаю, я уж как-нибудь узнала бы лабиринт, если бы прошла его весь! – Она вглядывалась через стол в Минотавру, которая сидела так неподвижно, что вполне могла оказаться и статуей.

Минотавра медленно склонила голову набок.

– А что же ты в таком случае делала, – спросила она, – когда прошла через одну дверь вверх, потом через другую вниз, поворачивая туда и сюда, через страницы книги, и глубокую шахту, и целый океан, и укромное убежище мудрой женщины? Милая моя, лабиринты приманивают и запутывают, они сами неумолимо затягивают тебя внутрь – а иначе что это за лабиринт, если приходится с билетом в руке стоять в очереди перед дверью с надписью «Лабиринт»? Разве что из тюков сена, как на сельской ярмарке. В конечном итоге все подземелья – это лабиринты. А может, и все земли под солнцем. Да и весь мир – лабиринт, только очень большой.

– А может, тогда и Принц Мирра здесь? Нет ли в вашей коллекции неоткрываемого ларца?

– Нет. Здесь есть я! Я – темный якорь на дне мира. Мне решать, пропускать ли вас дальше вниз.

Сентябрь знала, что она должна задавать леди Минотавре важные и срочные вопросы. Но, опережая их, у нее внезапно без очереди вырвалось:

– Я думала, рога бывают только у быков.

Толстая бровь Минотавры изогнулась.

– А я думала, что все человечьи девочки носят платья. Но при этом я уверена, что тебе доводилось ходить в штанах. Разве тебе не хочется носить мальчишескую одежду в тех случаях, когда это удобнее и практичнее?

– Пожалуй, что да, когда надо заниматься тяжелым трудом.

– Ах, мое милое дитя! Я только таким трудом и занимаюсь.

Минотавра встала, возвысившись над ними. У нее были мускулистые плечи и до того мощные ноги, что это было заметно даже под грубой тканью юбки. Она перешла к самодельному креслу-качалке возле очага и устроилась в нем, вынув из корзинки незаконченное вязанье с клубком полупрозрачной пряжи – точно такой же, что и на веретене девушки с портрета. Рассеянным жестом она указала вязальной спицей на черные дрова в камине, и те тут же охотно загорелись. Пальцы Минотавры уже вовсю управлялись с вязаньем, когда она снова заговорила.

– Все минотавры происходят от одного бедного-несчастного предка. Вы, вероятно, о нем слышали, наш дедушка весьма знаменит. Королева одной далекой страны влюбилась в быка. Звучит странно, но не обращайте внимания – древний мир был в этом смысле довольно шокирующим. Но даже если бы и не был, любовь может вспыхнуть между любыми существами, в любом количестве, которые выглядят слегка повернутыми и даже перевернутыми. Особенно если одно из них – это Волшебный Бык, который умеет говорить и писать стихи, пить чай и рассуждать о натурфилософии. Так или иначе, королева и бык – это элементы, которые не так-то легко соединить, поэтому наша Королева обратилась за помощью к Волшебному Изобретателю. Я так понимаю, что вы встречались с его праправнучкой. В былые времена перемещаться между мирами было так же просто, как в наше время прокатиться на троллейбусе. Изобретатель прибыл посредством пары восковых крыльев, которые он сам изобрел, и изготовил из слоновой кости, кожи и зеркал корову, в которую должна была забраться Королева, чтобы королевская свадьба могла состояться. Когда появился их первый ребенок, он, как легко предположить, оказался наполовину человеком и наполовину быком – огромное, страшное чудище. Когда он закричал, требуя молока, его родная мать спряталась за комодом. Поэтому Изобретатель построил лабиринт, в котором можно было спрятать ребенка, – да, чтобы матери не пришлось на него смотреть, а еще затем, чтобы никто в стране не попытался бы, похваляясь своей силушкой, заколоть его или одолеть иным способом. Время от времени к этому первому минотавру подсылали друзей, чтобы те с ним поиграли, но игры с минотавром плохи, так что выжили не все. Хотя кто-то, должно быть, и уцелел. Через некоторое время Волшебный Бык погиб в схватке с одним негодяем из Вавилона и его гигантским волосатым братцем. Королева нашла приятного молодого человека, который не задавал вопросов о ее первом браке, и родила ему очаровательную дочурку – вот она, моя тетушка. – Минотавра показала на портрет над своей головой. – За это время здесь, в лабиринте, в темноте, выросла целая деревня. Дедушка прекрасно уживался с юношами и девушками, которые без особого желания, но все же спускались сюда, чтобы скрасить чудовищу жизнь. Они вместе строили в лабиринте дома́, торговали зерном и маслом, устраивали деревенские танцы, учились делать сыр. Подрастая, юноши и девушки начинали находить удовольствие в том, что никто не беспокоит их всякими глупостями вроде налогов или войн с чужими странами. Они оставались в городе-лабиринте, где заводили детей или же открывали приличное плотницкое дело. Минотавр оказался не так уж и плох, когда узнаешь его получше, особенно если ты достаточно проворен, чтобы не попасть ему на рога. И оказалось, что дедушку можно полюбить, если ты не его мать, – потому что одна смелая и благородная девица, который мы все обязаны жизнью, вышла за него замуж. Все мы, естественно, Тельцы по знаку Зодиака. Мы чудовища хорошие, здравомыслящие. Вот меня, например, зовут Левая, потому что если поворачивать все время налево, то найдешь выход из лабиринта, каким бы он ни был запутанным.

– Мисс Капуста сказала, что я тоже родилась под знаком Тельца, – отважилась вставить Сентябрь, надеясь, что это станет отправной точкой для начала дружбы.

– Ну, что ж, возможно, в тебе живет маленький минотавр, дитя мое. Конечно, для нашего города эта история добром не кончилась. Через несколько лет сюда ворвался один хулиган и проломил моему дедушке голову, просто чтобы показать своему папаше, какой он большой и сильный. Но все мы храним глубоко внутри память о городе, о его темных коридорах. В нашей чудовищной крови есть нечто такое, из-за чего нас тянет под землю, хочется уютно завернуться в лабиринт, хочется приманивать юношей и девушек и решать их судьбу, хочется охранять и прятаться. Нельзя сбежать от своей родины, Сентябрь. Какая-то часть ее всегда остается внутри тебя, как нежная белая сердцевина в центре самой крупной луковицы.

– Я чудовище, – внезапно сказала тень Маркизы. – Все так говорят.

Минотавра взглянула на нее.

– Как и все мы, дорогая, – сказала она благожелательно. – Надо только решить, каким именно чудовищем ты хочешь быть. Тем, которое строит города, или тем, которое их разрушает.

Яго зевнул, показав теневой розовый язык изрядного размера.

– Кстати, о разрушении. Когда что-то ломаешь, оно так приятно хрустит!

– Я разрушаю все, – прошептала Мод. Ее теневое лицо обрамляли темно-синие волосы.

– Т-ш-ш, – проурчал Яго. – Теперь с этим покончено.

– Мне нужно к Принцу, – сказала Сентябрь, положив руку на огромный стол.

– Знаю, – ответила Минотавра, не отрываясь от вязания.

– Ну так вы укажете мне путь или нет? – спросила Сентябрь.

Минотавра рассмеялась.

– Ты ужасно нетерпелива! И даже слегка вспыльчива, должна заметить. Есть ли причина так ужасно спешить?

– Фриц с каждым днем забирает все больше теней, и из Верхней Волшебной Страны утекает магия. Скоро там совсем ничего не останется.

– Неужели? И это все? Что же, может быть, они там, наверху, обойдутся и меньшим количеством волшебства. Ты же видела, как вот эта распорядилась своей магией! – При этих словах Минотавры тень Маркизы презрительно сощурила глаза, и в них промелькнула искорка былой Маркизы. – Впрочем, давайте разберемся. – Минотавра отложила вязанье, поднялась и запустила длинные пальцы за каминную полку очага, нащупывая что-то спрятанное. – Конечно, – задумчиво протянула она, – если это и есть все опасности, которые ты обнаружила за время своих странствий, то, может, ты и не подходишь для такого дела. Более любознательное дитя добралось бы до конца этой истории со всеми необходимыми познаниями.

– Я очень любознательная! – возмутилась Сентябрь. – Если впереди меня поджидает еще какой-то ужас, вы должны честно сказать об этом, а не дразниться. Это не очень-то любезно с вашей стороны.

– Мы ведь уже обсудили тот факт, что я – чудовище, а игры у меня жестокие. Вот что я тебе скажу: отдай мне твой прекрасный золотой пистолет, и я позволю тебе пройти.

Сентябрь положила ладонь на рукоятку Заклепочника. Ей ведь только что его дали, и к тому же она обещала Белинде Капусте вести подробные записи. Вряд ли это означало отдать его первому, кто попросит, и записать, что она за это получит. К тому же она просто сама хотела, чтобы Заклепочник оставался с ней. Он ее выбрал. С ним она чувствовала себя в безопасности, хотя и знала, что сам он может быть весьма опасен.

– Нет, – ответила она наконец. – Я не могу. Что, если он мне понадобится?

– Хорошая девочка, – сказала Минотавра. – Воин никогда не расстается со своим оружием.

– Я не воин.

– Разве?

В сердце Сентябрь вдруг вскипела ярость. В миг, когда она собралась возвысить голос, угольно-черная рука Мод опустилась на ее плечо. Это только помогло бурлящему потоку выплеснуться наружу:

– Прекратите! Я устала, и у меня все болит, и все друзья меня покинули, не считая одной девочки, которую я надеялась никогда больше не увидеть. Я даже не знаю, где я и как отсюда выбраться. Или помогите мне, или сразитесь со мной, или скажите, что я никуда не гожусь и что я позор для Народа Минотавров – но только говорите прямо и дайте мне продолжить путь! Я хочу идти вперед! Сейчас же!

Из кармана красного цвета пальто пробилась струйка зеленого дыма с острым запахом нагретой солнцем травы и теплого ветра.

– О нет! – закричала Сентябрь, выуживая из кармана обугленную дымящуюся книжечку с волшебными талонами. Талонов в ней больше не было, и через мгновение она рассыпалась в зеленый пепел. – Но я же не просила никакого волшебства! Я хотела его приберечь!

Однако Минотавра уже нашла защелку на каминной доске и повернула ее. Пламя в очаге погасло, и вместо него в глубине камина показался жемчужный восковой свет, а сам камин превратился в длинный туннель.

– Твоя тень с тобой, – сказала Минотавра. – Прямо у тебя за спиной и держится крепко. Признаюсь, что чувствую себя немного глупо – я действительно хотела удержать тебя. Но твое Хотение оказалось ужасно сильным. Магия получает то, что хочет. Я же всего лишь чудовище, одно из многих.

– Она не моя тень!

Мод взяла Сентябрь за слегка опаленную руку.

– Мы похожи, я же говорила. Я уверена в этом. Я ее тень, но могу постоять и за тобой тоже. – Она замолчала, будто пытаясь выудить что-то из – глубины своей души. – Тебе лучше не знать, Сентябрь, насколько мы похожи.

– Ты Захотела этого и тем самым будто включила зажигание, – объяснила Минотавра. – Эта тень послужила искрой, от которой загорелся волшебный талон. А теперь, вместо того чтобы грубить, лучше следуй за мной, пока я добрая и держу для тебя дверь открытой. – Минотавра сморщила свой бархатистый нос.

Сентябрь выдернула руку из руки Маркизы. Она не желала слушать о том, как они похожи. С нее хватило и одного раза. Она переступила через обугленные поленья и прошла в начало туннеля, сделанного, похоже, из ровных кирпичей, какие использовали для оснований древних пирамид.

Вступив в огненное кольцо раскрывшейся раны, Сентябрь плотно зажмурилась, готовая к тому, что сейчас кто-нибудь выпрыгнет и вступит с ней в смертельный бой.

Но ничего не произошло.

Она открыла глаза. По-прежнему ничего.

Мод и Яго по-прежнему были рядом, прямо у нее за спиной, как положено теням, что Сентябрь совсем не нравилось. Минотавра исчезла. Исчезли также порывистый ветер и запах спутанных цветов пустоши. Вместо этого со всех сторон их окружал безмолвный темный дом. Повсюду разлеглись тени – самые обычные, плоские, бесплотные тени, которые не умеют разговаривать. Пошарив вслепую, Сентябрь нащупала перила лестницы, которая, как ей показалось, вела вниз. Она вошла в переднюю, где гостеприимно раскинулась большая вытертая тахта. В темном углу возвышался умолкший радиоприемник из орехового дерева.

– Это же мой дом! – закричала Сентябрь. В пустой комнате ее голос прозвучал оглушительно громко. – Это же наше радио – и смотрите, в раковине до сих пор полно желто-розовых чашек!

– Нет, – прошептала тень Маркизы. – Это мой дом. Вот сломанное кресло-качалка моего отца, а вот его шкаф, набитый банками, а вот томатный суп все еще стоит на плите.

Сентябрь посмотрела туда, куда указывала тень, но не увидела ни кресла-качалки, ни шкафа, ни кастрюли с супом.

– Посмотри, это же мамин зонтик в подставке для зонтов, он все еще мокрый. А на столе мои книжки. А за окном, я уверена, уже взошли подсолнухи, которые я посадила, вот увидишь…

Однако когда Сентябрь подошла к окну, она не увидела своих молодых подсолнухов, тянущих головки к солнцу. Она увидела зияющую бездонную пещеру, где сверкали сталактиты такого густого красного цвета, что они могли бы казаться черными, если бы не странный фонарик, который подсвечивал этот кровавый цвет изнутри. Узкая молочная река струилась через колоссальную пещеру, обрушиваясь водопадами в тех местах, где камни обломились или износились. Кривые деревья без листьев со стоном клонились над этим потоком, отягощенные плодами граната немыслимой величины, в добрых два обхвата.

Сентябрь ахнула и побежала к окну кухни – оттуда она непременно увидит свою собственную прерию, в которую вглядывалась по вечерам так долго, что знала каждый пушистый колосок пшеницы. Оттуда к ней прилетел Зеленый Ветер и спросил, не хочет ли она отправиться в Волшебную Страну. Но за окном бушевало черное море, чьи волны грохотали и вздымались так высоко, что если бы они вздумали обрушиться, то затопили бы весь мир, в этом Сентябрь не сомневалась. Только они никуда не обрушивались, а лишь набегали одна на другую без конца и края.

Сентябрь бросилась наверх, в свою спальню, где обнаружилась ее аккуратно застеленная постель, а в шкафу висела вся ее одежда. За окном не было ничего, кроме звездного поля, уходящего в никуда; ни земли, ни луны, ни солнца, только сияние звезд, насколько хватало глаз.

– Вы обе неправы, – сказал у нее за спиной Яго. Эта парочка проследовала за Сентябрь в ее комнату, бесшумные, как воздух. Маркиза прижимала руки к груди и выглядела так, будто сейчас заплачет. – Это мой старый дом в облачном городе Нефело, где я жил еще котенком, пока не отправился с Красным Ветром и не стал более космополитичным котом. Вот моя облачная лежанка со всеми кучевыми подушечками, как я люблю, а вот мое туманное зеркало, перед которым я прихорашивался, чтобы привлекательно выглядеть, и я не понимаю, как вы обе ухитрились не заметить внизу очаг из молний, в котором жарятся на вертеле вкусные жирные облака.

– Скоро придет отец, – сказала Маркиза. Сентябрь не верилось, что эта маленькая испуганная девочка держала Волшебную Страну в ежовых рукавицах.

Но Сентябрь показалось, что она разгадала эту головоломку:

– Если я вижу свою комнату, ты – свою, а Яго – свою, то, наверно, мы не дома, никто из нас не дома. В Африке есть ящерицы, которые умеют менять цвет, когда захотят, – чтобы получше спрятаться или чтобы больше понравиться другой ящерице. Может быть, этот дом пытается нам понравиться или хочет скрыть от нас, как он выглядит на самом деле. А может… может, мы, наконец, прибыли на дно мира, и здесь есть такое место, которое для каждого выглядит как его дом, потому что у мира, как и у каждого человека, должен иметься дом. И этот дом, в котором живет мир, должен содержать в себе дома всех, кто живет в этом мире. А снаружи… – Сентябрь не решилась снова посмотреть в головокружительную бездну звезд. – Снаружи сгрудились все кусочки Волшебного Подземелья, потому что мы находимся внизу, подо всем остальным. А может, это и не кусочки Волшебного Подземелья, а просто другие подземные миры, как сказал От-А-до-Л. Подземные миры до самого дна.

Однако тень Маркизы ее не слушала. Она выглянула из спальни на лестницу, по которой они поднялись, и прежде чем Сентябрь успела договорить все эти умные вещи собственного сочинения, Мод двинулась вниз по лестнице. Маркиза не сказала ни слова – она просто спустилась, обогнула перила и через кухню подошла к двери в подвал. Сентябрь поспешила за ней, содрогаясь от необъяснимого чувства узнавания. Даже если она сама поверила в то, что говорила о доме, все равно это был ее дом. Прошлой осенью они с мамой загружали в этот погреб соленья. Это она оставила отмокать в раковине сковородку и чайник, закопченный, что твой горшок. Разница только в том, что сейчас в доме пусто и ужасно темно, внутри ни души и ни звука, и даже собачка не скребется в поисках угощения.

Маркиза взялась за дверную ручку. Внезапно радио захрипело и ожило. Все вздрогнули и так испугались, что сердца заходили ходуном. Из приемника захрипел голос.

«…пропавшие без вести во Франции после военных действий, вспыхнувших в районе Страсбурга. Первые отчеты о потерях выглядят ужасно…»

Сентябрь резким движением заглушила радио. Кровь, прилившая к голове, стучала в ушах так жарко и сильно, что она едва ли расслышала эти слова. Никто не говорил, что это плохое место, утешала она себя. Никто не говорил, что дно мира – это непременно что-то ужасное. Здесь просто темно, а темнота не такая уж и страшная. В Волшебном Подземелье повсюду темно. Это не значит, что оно плохое.

Маркиза – Мод – начала спускаться в подвал. Старое дерево громко скрипело под ее ногами и еще громче под лапами Яго, который шел вслед за ней. Сентябрь не собиралась запрещать Маркизе делать то, что та захочет. Если она хочет беспардонно бродить сама по себе, хотя дураку понятно, что надо держаться вместе, – что ж, чего еще можно было ожидать от такой девочки? Но подвал, даже у себя дома, при наличии яркой лампы и мамы рядом, все равно немножко пугал Сентябрь. Такой темный, полный пыли и пауков! А они не у себя дома, как бы ни было это место похоже на дом. Так что Сентябрь тоже отправилась вниз, в черноту, потому что не могла позволить другой девочке пойти одной.

Так всегда бывает с теми, у кого есть сердце, даже совсем маленькое и юное. От сердца одни беды, и это чистая правда.

Темнота, поглотившая Сентябрь, отступила так же быстро, как набросилась. Девочка не чувствовала себя больной, только голова еще кружилась, и она едва устояла на ногах от неожиданно обрушившегося на нее света и шума.

Все вместе и каждый в отдельности громко кричали.

Принц Мирра, совершенно проснувшийся и раскрасневшийся, кричал от боли. Яго рычал и шипел на красную шляпу с двумя перьями, которая болталась в воздухе. Фриц уже достал свой Бешеный Бурав и вкручивал его в тень Принца Мирры, в то время как приятная леди в серебряном всеми силами демонстрировала презрение в адрес тени Маркизы. Крепкий мужчина в широкополой черной шляпе рыбака и дождевике кричал Сентябрь, чтобы она очнулась и что-нибудь сделала, другая леди, в пылающем красном платье, красном шарфе и красном военном шлеме, прыгнула на красную шляпу, которая нырнула и легко увернулась.

Сентябрь глянула вниз. Бледная брошь гоблинши потемнела. Она, Сентябрь, лишилась часа своей жизни, и за этот час все поменялось. Все они стояли на крыше башни Клевер, под ними раскинулись мерцающие огни Тайна, а вокруг завывали ветры. Серебряная леди сидела верхом на огромном тигре, а человек в черном – на полосатой и с виду очень голодной рыси. Ветры, екнуло сердце Сентябрь прежде, чем ее голова успела это сообразить.

Красный Ветер наносил удары и делал обманные выпады в сторону невидимого Фрица, с треском налетая на его невидимое тело. Принц Мирра, внезапно оказавшийся на свободе, прятался за своей матерью. Тень Маркизы в смятении пятилась. Сын цеплялся за нее, жалкий и бессловесный.

– Я не смогу защитить тебя, – сказала Маркиза в отчаянии. – У меня нет магии. Тебе надо было дождаться ее, твоей настоящей матери, на которую ты так похож. Она бы сокрушила их всех одним только словом.

Красный Ветер и Фриц неожиданно исчезли за краем крыши, и все крики тут же прекратились.

– Что происходит? – закричала Сентябрь. – Еще секунду назад мы были в моем доме… или в ее…

– Ты последовала за мной, дитя, – сказала Серебряный Ветер. – Как следовала за мной все это время. В подземелье я мала и слаба, потому что мне не хватает воздуха, чтобы разогнаться в полную силу. Но я могу быть для тебя серебряной путеводной нитью, вспыхивающей в темноте. Это одна из моих особенностей. Зеленый Ветер любит развеивать досаду. А я люблю выводить заплутавших из темноты на свет. Ты последовала за мной и Черным Ветром в моей лодке через твое кукурузное поле. Ты встречала меня в Вверх-Тормашках, и на луковом поле, и в подвале на дне мира – легкий серебряный вздох на лестнице, когда ты не знала, как оттуда выбраться. Потом ты снова последовала за мной, через дверь, пока наконец не догнала меня, и тогда я принесла тебя сюда быстро, как ветер. Фриц ждал нас, – добавила Серебряный Ветер мрачно. – Ты скакала на Цимбелине, Тигре Диких Шквалов, и ты сказала, что твое имя – Толстянка, что показалось мне очень странным, и еще ты сказала, что тебе очень нравится быть героиней и ты подумываешь заняться этим всерьез.

Даже среди всего этого хаоса Сентябрь не смогла не рассмеяться. Надеюсь, тебе понравилось, подумала она. Потому что мне совсем не нравится не знать, что происходило со мной между дном мира и его вершиной. Не говоря уже о пропущенной поездке на тигре.

Принц Мирра, явно пораженный ее смехом, уставился на нее большими темными измученными глазами.

– Привет, Мирра, – сказала Сентябрь.

– П-привет, – ответил он осторожно.

Он хотел сказать что-то еще, но в этот миг за его спиной промчалась Красный Ветер в развевающемся шарфе. Черный Ветер натянул бугристый арбалет, опутанный плетями ежевики, и выстрелил как раз пониже красной шляпы, которую теперь крепко держала Красный Ветер. Стрела отклонилась влево и пролетела мимо. Он выстрелил еще раз, и на этот раз попал под шляпу, но слишком низко, и потому выстрел не стал смертельным. Тем не менее шляпа рухнула на крышу, и Красный Ветер с пылающим лицом наступила на нее.

Там, куда упал Фриц, отскочил камень, а из-под него показалась маленькая мерцающая табличка. Сентябрь и Ветры столпились вокруг и принялись читать:

– Но я же знаю все эти слова! – воскликнула Сентябрь. – Я их уже встречала в разных местах.

Черный Ветер кивнул.

– Правила старше и глубже, чем подземные воды. Они всегда в движении, всегда заставляют понять себя и подчиниться. Они – часть само́й земли. Они – Пфизика: не Причудливая, не Тихая, не Пфизика Приключений, но чистый Закон. Хэллоуин уничтожила все объявления о Правилах, но сами Правила отменить не смогла. А здесь, в Тайне, в центре всего, ей не удалось уничтожить даже некоторые слова. Видишь, эта старая верная общественная доска объявлений уцелела. И разве ты не следовала им, даже если не знала этого? Разве ты не платила, не обнаруживала тройки, не испытывала искушений в нужде?

Сентябрь была согласна и собралась было об этом сказать, но осеклась, потому что Красный Ветер зевнула, как будто от смертельной скуки.

– Да ладно тебе, Братец Черный! Давай поговорим о чем-нибудь интересном! Я не попадала в такую заварушку с самой Войны Облаков! – Красный Ветер ликовала. Она тряхнула темно-красными волосами, выхватила из-за пояса парочку алых пистолетов, подбросила их вверх, поймала за барабаны и рукояткой вперед подала Принцу Мирре. – Если собираешься быть Королем, можешь начать с освобождения своего королевства от злодеев.

Принц Мирра встал и пристально посмотрел на Красный Ветер. Вид у него и правда был царственный, хотя волчьи ушки подергивались, а нижняя губа дрожала.

– Я совсем не собирался быть Королем, – сказал он. – У меня было более чем достаточно времени, чтобы подумать об этом, и я решил, что не хочу. Вы меня не заставите. Я вообще только что тут оказался. Быть Королем – дурацкое занятие. Все эти Короли только и делают, что плетут козни и заговоры, а в конечном итоге их все равно свергают. Я юноша практичный и не вижу нужды плести интриги, когда просто могу жить своей жизнью, читать, изучать магию, вечерами сидеть в кафе, а может быть, завести друга, который не очень-то интересуется историей. Я хочу быть просто парнем. Я хочу узнать, каково это – бегать, прыгать, есть, танцевать.

– Танцевать и Королю можно, – сказал Черный Ветер, чей голос был прекрасен и глубок, как полный колодец.

– Но не когда ему вздумается, – возразил Принц Мирра. – Он может танцевать только для удовольствия других, или когда какая-нибудь важная особа хочет потанцевать с ним, или когда танец служит средством для достижения какой-то королевской цели. А я хочу танцевать, когда хочу, просто потому, что вода показалась сладкой, или потому, что солнце светит – ох, как я мечтаю увидеть солнечный свет!

– Тебе нужно наверх, в тот, другой мир, – сказала Маркиза. – Можем пойти вместе, если это доставит тебе удовольствие. Можем найти ее, если хочешь. А я хочу лишь одного: снова лежать на земле. Пусть другая я беспокоится о своем дитяти и Волшебной Стране, пусть на нее все глазеют. Она всегда была сильнее меня.

– Кто-то должен положить этому конец! Нужно покончить с Фрицем и Хэллоуин! И хватит содержать два мира отдельно, иначе нам придется искать работу в рекламе, а я лично предпочту полностью сдуться, – сварливо заявила Серебряный Ветер. – Ты – Законный Король!

– С какой стати? – заорал Мирра. – По какому такому закону? Кто угодно может быть Королем, если он достаточно кровожаден, или ему очень хочется, или сильно не повезло. Или хотя бы если его родили правильные родители под правильным порядковым номером. Это вообще ничего не значит. Почему королем должен быть я, а не какой-нибудь несчастный подменыш? Я вообще ничего не знаю о работе Короля, и если вы меня вынудите, то я буду выполнять ее не лучше, чем, скажем, жонглировать. Но ведь никто меня не называет Законным Жонглером! А они, между прочим, в былые времена выуживали королей из пруда, вы об этом знали? Дремота мне все рассказал. Почему-то все начинают заботиться о Законности только тогда, когда собираются сбросить кого-то пинком с трона. Так что премного благодарен, но я хочу к маме. Я хочу пожить еще хотя бы полсекунды, прежде чем от меня опять потребуют кого-нибудь пристрелить!

– Кто же тогда? – спросил Черный Ветер, воздевая руки. – Если магический объект отказывается делать свое дело, что нам следует предпринять?

– До сих пор этим занималась я, – медленно сказала Сентябрь. – Это я отказалась от своей тени, я отправилась в Волшебное Подземелье и Волшебное-Ниже-Некуда, чтобы разбудить Принца. Я выстрелила в бедную Минотавру. Нельзя же передавать дела в ту же секунду, как Принц появился на сцене. Я должна еще с этим разобраться, как вы не понимаете? Хэллоуин потому и зовут Королевой Пустоты, что ей кое-чего не хватает, а именно – меня. Мы должны снова соединиться. И Принц тут никак помочь не может.

– Прекрасно. – Красный Ветер пожала плечами и развернула пистолеты рукоятями к Сентябрь. Ветрам совершенно все равно, кто именно сделает дело, лишь бы оно было сделано. Красный Ветер, похоже, впервые как следует разглядела Сентябрь. – Знаешь, мне кажется, что это мое пальто, – задумчиво проговорила она. – А это определенно мой кот.

Яго взревел, и это был рев любви и воспоминания, узнавания и раскаяния. Он не покинул Маркизу, но своим ревом ясно показал, что сожалеет об этом.

– Я так и не сумела заставить себя найти другого, после того как ты меня покинул, – вздохнула Красный Ветер.

Пальто красного цвета заерзало от удовольствия.

– Можешь оставить его себе, – в порыве чувств сказала Красный Ветер. – Я ведь сама бросила его сотню лет назад, когда мне нужно было спуститься Вниз и сразиться с одной юной выскочкой из огров, которая метила на мое место. Уж я ее поколотила! А ты как думала? Ветру не пристало быть кисейной барышней и чуть что падать в обморок.

Сентябрь все равно сняла пальто красного цвета и вернула его хозяйке, по которой оно явно истосковалось. Теперь она могла остаться в Бдительном Платье и не стыдиться ни себя, ни своего наряда. Пистолеты она тоже отвергла.

– У нее и свой есть, Красная, – подсказала Серебряный Ветер. Она спрыгнула со своего Тигра, чьи глаза ярко светились в темноте. Хрустальная луна показывала на своем гладком циферблате четкую цифру II. Черный Ветер тоже спешился со своей Рыси, и оба Ветра протянули руки к Сентябрь.

В одной руке оказалась серебряная заклепка, в другой – черная. Красный Ветер вздохнула, вложила пистолеты обратно в кобуру и тоже протянула Сентябрь заклепку, только алую.

– Возьми любую, – сказала Серебряный Ветер. – Возьми одну из них и приклепай себя обратно к своей тени. Фриц истекает кровью. Мы можем оставить его в живых или убить – как скажешь. Нам все равно. Мы, Ветры, потому и холодны, что у нас нет сердца.

– Как жаль, что с нами нет моего Зеленого Ветра!

– Зеленый и Синий – это Верхние Ветры, – сказал Черный Ветер. – Они имеют дело со всем живым и растущим. Только мы рискуем спускаться вниз.

– А что, если я выберу не ту? Они все разные?

– Наше дело предложить. Красный Ветер – Ветер Войны. Серебряный – это Попутный Ветер, он наполняет твое сердце, чтобы ты следовала за ним. Черный Ветер и его скакун Банко, Рысь Щедрых Ливней, – это Свирепый Ветер, который сдувает все помехи с пути. Мы не знаем, что тебе нужно.

Сентябрь рассудила, что все это время она следовала за Серебряным Ветром, благодаря чему и оказалась здесь. Она взяла серебряную заклепку и вставила ее в дуло Заклепочника, который проглотил ее, сдавленно фыркнув. Но она не отправилась тут же вниз, в Клевер. Она пока не могла.

Она подошла к Фрицу, и Заклепочник оживился, поскольку был уверен, что сейчас его Используют самым восхитительным образом. Сентябрь стояла возле красной шляпы, одиноко валявшейся на крыше. Какое же мерзкое, презренное создание! До чего же он, должно быть, отвратителен на вид, если с помощью неведомой магии превратил себя в невидимку! Она ненавидела его всей силой своего беспокойного юного сердца. Лицо ее пылало гневом. Она наклонилась, выдернула из шляпы два ужасных пера, похожих на рога, и швырнула их на землю.

Фриц замерцал, и между двумя вспышками Сентябрь ясно, как при свете дня, разглядела, что плечо его кровоточит, а темное лицо стало пепельным.

Это была тень ее папы.

Они спускались по ступенькам в недра Клевера, оставив наверху Принца, его мать и все Ветры. Сентябрь тащила на себе папину тень. Помимо раны в плече, у него еще была неестественно вывернута нога.

– Папа, ну почему? Как ты мог здесь оказаться? Зачем ты причинял боль всем этим людям? Я не понимаю, просто не понимаю!

Но он не мог говорить. Теневая кровь сочилась из-под стрелы Черного Ветра. Когда Сентябрь толкнула огромную темную дверь и прислонила тень отца к колонне, ее вопросы внезапно прервал резкий крик.

– Папа! – закричала Хэллоуин, спрыгивая с трона, яркого сооружения из тыквенной кожуры и зеленых самоцветов. Трон покоился под люстрой, которая висела над залом, как фальшивое солнце; на изогнутых костяных рожках покоились чаши из простой тыквы, и из тыквы-горлянки, и из гигантских яиц, и все они были наполнены жидким огнем. Тут же, рядом с троном, на плюшевых подушках развалились тени Субботы и Аэла (для Аэла подушек потребовалось довольно много). Баклажанчик стояла в стороне, выглядела очень несчастной и хранила молчание. – Кто это с тобой сделал?!

Королева Пустоты возложила руки на его раны и закрыла глаза. Стрела переломилась надвое, и кровь исчезла. Фриц слабо улыбнулся и откинул назад теневые волосы Хэллоуин. Тут он увидел Сентябрь и застонал.

– У меня получилось? – прошептал он. – Я дома?

– О чем ты? – спросила Сентябрь в ужасе.

– Не смей с ним говорить! – возмутилась Хэллоуин. – Это мой папа, это я забрала его сюда, у тебя нет никакого права!

– Что значит забрала?

Хэллоуин ухмыльнулась. Ее темное лицо победоносно сияло.

– У власть имущих есть свои привилегии. Эта глупая коровища наверняка показала тебе свою драгоценную стену – так вот, дыра далеко не сразу оказалась там, внизу; задолго до этого она открылась в Тайне. Прямо в реке, в Рыжей Туманке. И сквозь эту дыру было видно все. Я это сразу поняла – куда быстрее, чем ты! И начала толкать, искать проход, то там, то тут. Я надеялась: а вдруг… – Тень Сентябрь прервалась и крепко обняла отца. – Я просто хотела, чтобы все были вместе, и были счастливы, и увидели, как прекрасно мое королевство. Я хотела, чтобы он гордился мной. Я хотела, чтобы он увидел Субботу, и моего Вивернария, и как я выросла, и какой хорошей умею быть. Ты ведь тоже этого хочешь. Но ты говоришь себе: потерпи, все наладится. Ну, а я знала, что ничего не наладится! Я видела его сквозь воду. Он сражался, и его нога была сломана – так же, как мы с тобой сломали ногу, помнишь? Я набрала побольше воздуха и схватила его. Просто потянулась через дыру, зацепила его тень и втащила сюда. Поначалу он был совершенно сбит с толку и все кричал: Фриц идет! Фриц идет! Половина города это слышала. Они стали звать его Фриц, потому что он повторял это без конца. Несколько недель он не понимал, где находится.

– Фриц идет, – еле слышно прошептал папа Сентябрь. – Немцы наступают.

– Успокойся, папа, теперь все хорошо. Ты в безопасности. Так вот, Сентябрь, первое время он вообще не понимал, где он. Я его выходила, пока он не выздоровел полностью. Я, и только я!

– Я знаю, где я, – сказал папа Сентябрь. Голос его слегка окреп и стал уже немного похож на обычный. – Я читал книги, которые мы нашли в доме одной старушки под Страсбургом. Волшебные сказки и старинные легенды. Одна из них была про лютина, невидимого духа в красной шляпе с двумя перьями. Это был домовой, он защищал и оберегал дом. Когда она меня затащила сюда, я все думал: как бы стать невидимкой, чтобы незаметно переходить через линию фронта. И вдруг – раз! – так и вышло, я стал невидимым и получил красную шляпу. Все изменилось. И моя дочь тоже была здесь, как по волшебству; вернее, нечто похожее на мою дочь. Тень, как и я. Как все мы здесь. Но я хотя бы мог обнимать ее и разговаривать с ней. Она сказала, что это произошло, потому что я этого очень сильно хотел, и мое Хотение произвело магию. Когда она произносила слово «хотел», оно казалось огромным, куда больше, чем я мог себе представить. И она велела мне забирать все тени, все подряд. Я подумал, что она сошла с ума. Это было так жестоко; как я мог воспитать такую жестокую дочь? Но она сказала, что если я заберу все тени, то миры тут же объединятся – этот мир и Небраска. И я подумал: может быть, тогда я смогу вернуться домой? Домой, к моей настоящей дочери и к моей жене. И никто не пострадает, они просто буду жить в другом месте, а дома так красиво… Очень, очень красиво… – Он опять впал в забытье, прислонившись к колонне, теневые веки его сомкнулись.

– Прекрати, папа, – сказала Хэллоуин. – Я твоя дочь. Я же тебе говорила. – Королева Пустоты поцеловала его в щеку и встала. – Вот теперь почти все в полном порядке, – сказала она. – Моя семья со мной, и магии у меня больше, чем у кого бы то ни было за всю историю. На этом мы и продержимся здесь, пока неблагодарные Верхние сплывут. У теней будет своя страна, и в ней все мы будем вместе. Скоро я смогу забрать и мамину тень, и тогда мне ничего больше не будет нужно. У меня будут все, о ком только можно мечтать, – Суббота, и Аэл, и мама, и папа. Мне не нужно будет выбирать, как тебе. – Хэллоуин издевательски улыбнулась. – Суббота и Аэл всегда были моими любимыми, а не твоими, Сентябрь. Честно тебе говорю. Это я велела им отправиться с тобой и подыгрывать тебе изо всех сил, сколько продержатся. Я велела Аэлу поджидать тебя у подножия лестницы. Я велела всей стране притаиться в темноте, а потом выскочить, чтобы сделать тебе сюрприз. Но ты же должна была видеть, что они – тени, они ни за что не стали бы помогать тебе превращать их обратно в ничто. Они хотят жить. Я хочу жить.

– Прости нас, Сентябрь, – сказал Суббота с несчастным видом. – Мы любим тебя, но ты хочешь вернуть нас обратно, а мы не можем вернуться. Вот если бы ты все забыла, как и планировалось, мы могли бы жить все вместе долго и счастливо.

– Так не получится, – сказала Сентябрь. – Вы все тоже сплывете, а мы окажемся дома, только Волшебной Страны уже не будет – будет только Небраска, и на этом все закончится. Вы снова станете просто светом и тенью.

– Ты лжешь, – усмехнулась Хэллоуин.

– Нет, не лгу. Но это неважно. Мы с тобой забираем папу домой, прямо сейчас.

– Ну, хватит, – рассмеялась Хэллоуин. – Ты мне ничего не сделаешь. У меня есть все, а у тебя ничего. И скоро снова начнется Развеселье. Ты же слышишь трубы и арфы. – И действительно, далеко внизу заиграла приятная бодрая музыка.

– Тень, возьми меня за руку, – сказала она.

– Нет, девочка, – прошептала Хэллоуин.

Сентябрь наставила на нее Заклепочник.

Суббота и Аэл в отчаянии закричали.

– Сентябрь, пожалуйста! – взмолился Аэл, чье огромное сердце разрывалось между двумя девочками, которых он так любил. – Оставь нас, – прошептал он. – Мы просто хотим жить своей собственной жизнью. Хотим оставаться живыми.

– Где ты взяла это оружие? – испуганно спросила Хэллоуин.

– Мне его дала Белинда Капуста.

Лицо Хэллоуин исказилось. Это было собственное лицо Сентябрь, и оно разваливалось на части, слезы текли по щекам, голос дрожал.

– Ты не можешь этого сделать со мной. Я – это ты. Я – твоя сестра. Я была с тобой всю жизнь. Я делала только то, что и ты: пыталась смотреть на все под другим углом, и быть храброй, своенравной и несдержанной, старалась радовать мою семью, не упускала случая ввязаться в приключение и прихватить немного магии, когда она попадалась под руку. Пожалуйста, Сентябрь! Умоляю! Позволь мне жить. Ты ведь хочешь жить, что бы ни случилось. Что же ужасного в том, что я тоже хочу жить?

Сентябрь не стушевалась. Она попыталась схватить тень за руку, но Хэллоуин увернулась. Она бросилась к Субботе и Аэлу, и все трое в ужасе отпрянули от Сентябрь. Прежде им никогда не приходилось бояться за себя – они боялись только тогда, когда боялись их солнечные сущности. Теперь же они зарылись лицом друг в друга, готовясь испытать чудовищную боль. Хэллоуин поцеловала Субботу, потом Аэла, пытаясь им улыбнуться и прижимая их теснее к себе.

Не дрогнула только Баклажанчик. Она стояла очень тихо. Так тихо, как могут стоять только Тихие Пфизики. Но не исчезла из виду; вместо этого ее фиолетовые перья замигали холодным тусклым светом. Свет озарил Королеву и ее друзей, и они замерли, пригвожденные к месту.

– Я не знала, что они замышляют, Сентябрь, – прошептала Баклажанчик таким тихим, неслышным шепотом, что его едва ли можно было назвать звуком. – Поверь, не знала. Видишь, я обездвижила их для тебя, потому что ты мой друг. Смотри, у меня получилось! Тишина вышла из меня и сделала то, что я ей приказала. – Ночная Додо не удержалась, и перья на груди у нее слегка раздулись от гордости.

– Я верю тебе, Баклажанчик, правда, – тихо ответила Сентябрь.

Она взглянула на свою замершую тень, на замершего марида, на замершего Вивернария. Сейчас они беспомощны. Она могла бы взять Заклепочник и приклепать их друг к другу, и Хэллоуин не сумела бы ей помешать. Она могла бы сделать с ними все, что вздумается. Могла бы, но… но почему-то не могла. Она не могла быть хладнокровной и безжалостной, когда папа лежит здесь же, прямо у нее за спиной. Она не могла, потому что так поступила бы Маркиза, да и Хэллоуин, в этом и заключалась их сила. Делай что тебе вздумается и ни о ком не заботься.

Сентябрь было жаль Маркизу, но, когда понадобилось, она без колебаний причинила ей боль. И все же ее новенькое, незрелое сердце забилось сильнее, и, пока она смотрела на тени тех, кого так сильно любила, оно вдруг распахнулось. Она не могла думать о них плохо, не могла видеть в них только себялюбие и жестокость, – а ведь именно это нужно видеть в злодее, если хочешь биться с ним не на жизнь, а на смерть, и победить. Хэллоуин была ею. Она отправилась за папой, разламывая миры пополам, лишь бы только его вернуть. Разве Сентябрь не поступила бы так же? Но, с другой стороны, ей бы, скорее всего, и в голову не пришло нечто столь же отчаянное, странное и дикое. Вот та темная недвижная девочка, что замерла сейчас, крепко обняв своих друзей, совершила сотни поступков, каких сама Сентябрь не совершала. Хэллоуин была ее сестрой, но не ею самой.

Сентябрь опустила Заклепочник. Нет, она не станет этого делать. Хотя оружие изнывало от желания побывать в Деле, ради которого его изобрели, хотя его маленькое механическое сердце билось ради этого дня, – она все же не сделает этого. Она сделает что-нибудь другое. Поступит наперекосяк.

– Баклажанчик, – сказала Сентябрь. – Давай обнимемся и поздороваемся. Я скучала по тебе.

– Если я шевельнусь, они отомрут! – предупредила Ночная Додо.

– Все хорошо. Не беспокойся.

Баклажанчик распушила перья и в несколько прыжков пересекла тронный зал. Она прижала свою мягкую голову к груди Сентябрь и с облегчением вспыхнула серебряным светом.

Хэллоуин пошевелилась. Суббота и Аэл вздрогнули и изумленно открыли рты.

– Иди к нам, Хэллоуин, – сказала Сентябрь. – Иди, не плачь.

Хэллоуин замерла. На лице ее ясно читалось: она все еще думает, что перед нею палач, и ждет казни. За несколько мгновений неподвижности это не исправить.

Сентябрь протянула руки к своей тени.

– Мы наверняка придумаем что-нибудь еще, – продолжала Сентябрь.

Хэллоуин медлила.

– Мы же умные, у нас получится, – шепотом уверяла Сентябрь. – Нас же две, в конце концов.

И девочка-тень со своими заботами, и любовью, и ужасным Хотением вплыла в раскрытые объятия Сентябрь. Они крепко прижались друг к другу, а потом и Суббота с Аэлом обхватили их за плечи, а хвост Аэла обвился вокруг них всех. Баклажанчик тоже угнездилась рядом, и Сентябрь оказалась полностью укрыта тенями.

И улыбнулась в темноте.

Дверь рывком распахнулась, и в тронный зал ввалилось зеленовато-серебристое существо, похожее на печатный станок с когтями и зубами. Оно проскакало вокруг комнаты, разметав по сторонам испуганные тени. Вслед за ним, изрыгая проклятия и оскорбления, ворвалась женщина.

Это была Белинда Капуста.

– Будь ты проклят! Тормози! – вопила фея.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросила Хэллоуин, поправляя корону и утирая слезы.

– Генератор Сходства ночью сбежал, мерзкая тварь! Учуял запах Дела и сорвался, теперь не остановишь. К ноге, Генератор! – Генератор Сходства заскулил и врезался в темную стену. – Вряд ли этот глупый хищник вам пригодится.

Генератор Сходства завертелся волчком и бросился к Сентябрь. Он щелкнул когтями, и его движущиеся части завертелись. Генератор подпрыгнул, еще раз подпрыгнул и одним ловким движением отхватил зубами клок ее волос.

Через мгновение из его лицевой панели к ногам Сентябрь выползла зеленая дымчатая тень. Дымок коснулся девочкиных пяток, и внутри у нее вдруг оказалась крошечная горячая искорка, которая разожгла костер – вроде того, что ей так и не удалось развести в стеклянном лесу. Пламя в ней все разгоралось – пламя буйства и благородства, жестокости и волшебства. Настойчивый странный голос внутри ее переплелся с темными цветами, которые расцвели у нее в сердце, и Сентябрь наконец поняла, что ей нужно сделать.

Сентябрь забралась в люльку на конце лестницы грузовика Фрица. За руку она держала теневого папу, который по-прежнему выглядел неуверенно и отстраненно. Он был все еще слаб, его колени время от времени подкашивались. Люлька поднималась все выше и выше.

Хэллоуин летела вверх рядом с люлькой. За ней поднимались тени, десятки, сотни, тысячи теней, длинный темный хвост. Тени закручивались спиралью вокруг люльки, поднимаясь все выше и выше. Миновали хрустальную луну. На ней ярко светилась цифра I.

– А если ты ошибаешься? – спросила Хэллоуин.

Сентябрь улыбнулась, и в этой улыбке было столько безумной, головокружительной надежды, что Хэллоуин тоже улыбнулась.

– Чем ниже упадешь, тем выше воспаришь, – сказала она и сжала руку своей тени.

Когда люлька достигла потолка мира, Сентябрь приложила руку к земляному небу. Оно было теплым. Она ощущала солнечный свет по другую сторону. Конечно, сейчас она устроит страшный беспорядок, но ничего не поделаешь, не время об этом беспокоиться. Сентябрь вцепилась в землю ногтями, копая вверх и в стороны, а корни и черви, глина и песок сыпались ей на голову. Она почти не дышала, пробиваясь к солнцу. Время от времени она наклонялась, чтобы подтянуть повыше тень папы, и всякий раз обнаруживала, что Хэллоуин помогает ей, толкая его вперед и вверх.

Эта работа причиняла ей боль. Ногти обломались, руки болели. Но она копала, копала и копала. Вот один палец пробился к свету, к зеленому полю, поросшему высокой травой и усеянному пышными цветами; за ним второй, затем вся рука, и вторая тоже. Но выбраться наверх вся целиком Сентябрь не могла. Она слишком устала, слишком долго пробыла в темноте.

Так случилось, что две сильные вороны с необычными именами, проведя чудесный денек у моря, по пути домой пролетали как раз над этим живописным полем. Они увидели, как в траве что-то блеснуло, и устремились туда, поскольку все, что блестит, кажется воронам прекрасным. Руки девочки! И брошка на плече! Она-то и сверкнула, как звезда! Вороны вцепились в эти руки когтями и потащили вверх. Они понятия не имели, что стряслось с бедным ребенком и почему он застрял в земле, но не сомневались, что вытащат ее. Они же сильные, что ни говори. Такие сильные, что запросто могут перескочить в соседний мир и там неплохо угоститься.

– Давай, девочка! – каркнул Проницательный.

– Еще чуточку! – подбодрила Усердная.

И Сентябрь выбралась, протиснувшись целиком, отряхивая комья земли, измазанная с ног до головы, в разорванном Бдительном Платье. С волос ее быстро, будто смытая мылом, сошла чернота, а мерцающие цветные пряди поблекли, и локоны приобрели свой обычный шоколадный цвет. Вороны на миг приподняли ее в воздух, однако их сила пока еще не соответствовала волшебным стандартам. Они старательно, как умели, опустили ее на землю и улетели навстречу своим вороньим приключениям.

– До свидания, девочка! – каркнула Усердная.

– В следующий раз поосторожнее! – добавил Проницательный.

Ясное утро, золотое и розовое, поднималось над прерией. Сентябрь оказалась в высокой пшенице, в том самом месте, откуда начала погоню за гребной шлюпкой с Черным и Серебряным Ветрами. На ней снова было деньрожденное платье, и она люто проголодалась и мечтала только о завтраке. Интересно, что случилось с Принцем Миррой и нашел ли он Маркизу – вдруг именно он должен ее разбудить? Узнаю ли я когда-нибудь, куда подевались все феи и эльфы и что такого особенного в яйцах Додо? Узнаю, когда вернусь. На этот раз, я уверена, в мое отсутствие ничего ужасного не случится! И у нас с Субботой и Аэлом будет настоящее приключение, без грусти и без темных мест.

Сентябрь потерла глаза – после долгих блужданий в темноте солнечный свет казался нестерпимым. Все было таким ярким, что можно было подумать, будто Волшебная Страна ей только приснилась. Если не считать того, что в руке ее развевался большой черный лоскут, который мог быть флагом, но Сентябрь знала, что это не флаг.

Это был теневой папа. Она все еще держала его за руку.

На краю пшеничного поля ждал знакомый дом, теплый и уютный.

– Это дом? – спросила папина тень. – Это правда дом?

– Да, папа. Это дом. Там мама, и хороший кофе, и наша старая собачонка у огня. Я привела тебя домой. – Она так хотела, чтобы он гордился ею.

– Значит, все было не зря? Все, что я сделал?

– Не думай об этом, папа.

Тень отца печально посмотрела на нее.

– Войну забыть невозможно, Сентябрь, радость моя. Никто не может. И ты не забудешь свою войну.

Они направились к дому, хотя Сентябрь еле переставляла ноги. Она хотела продлить это последнее мгновение с папой, хотя, конечно, это была всего лишь его тень. А сам папа, во плоти, все еще сражался во Франции, и когда они с тенью дойдут до дома, она снова останется без папы.

Наконец Сентябрь остановилась, и тень остановилась вместе с ней. Сентябрь едва сдерживала слезы. Она умоляюще сложила ладони, как делала, когда была совсем крошкой и просилась на ручки, где было тепло и уютно.

– Я так по тебе скучаю, – прошептала она. – Иногда мне снится, что ты умер и я никогда больше тебя не увижу.

Отец повернулся. Он взял Сентябрь на руки, как давным-давно, закрыв черные глаза и положив большую темную руку на ее кудрявую голову. Она зарылась лицом в плечо тени и затихла. Если она отпустит его, он исчезнет. Это она знала точно.

В домике зажегся свет, и в этом свете Сентябрь увидела двоих, которые двигались и разговаривали. Сердце ее ухнуло вниз.

Не может быть! Или может?

Когда она добралась до крыльца, на котором молочник уже оставил бутылки, тень уменьшилась до лоскута размером не больше одеяла. Сентябрь прижала его к груди и надеялась изо всех сил. Она Хотела этого всем своим существом.

Мама стояла в гостиной около напольного радиоприемника в корпусе из орехового дерева. Лицо у нее было мокрое и распухшее от слез, и она крепко обнимала папу Сентябрь, настоящего папу, не тень, а мужчину в коричневой военной форме и фуражке с золотистыми штучками. Он опирался на темный костыль, потому что одна его нога была в гипсе.

Когда мама увидела Сентябрь, входящую с бутылками молока, она улыбнулась, как рассветное солнце, и раскинула руки, приглашая к объятиям и ее, их любимую маленькую девочку. У папы был изможденный вид, но он улыбнулся своей обычной кривоватой улыбкой и назвал дочь по имени. Взять ее на руки он не мог, как бы ему этого ни хотелось, но зато крепко прижал к себе, а собачка-подлиза прыгала, скакала и тявкала вокруг них троих.

Пока папа обнимал ее свободной рукой, Сентябрь осторожно прижала к нему темный лоскут. Измученная тень с облегчением улеглась на место. В этом мире Сентябрь не нуждалась в Заклепочнике – тень сама хотела соединиться с хозяином. Она никому не стала бы рассказывать о том, что с ней случилось, разве что тени своей жены, пока их хозяева спят. Тени как никто умеют хранить секреты.

Все трое долго-долго не разжимали объятий.

Когда же слезы высохли, объятия разомкнулись, завтрак был съеден, и этот радостный, невозможный, чудесный день занялся своими делами, мама Сентябрь заметила странную вещь. Она ничего не сказала – к чему это, когда семья наконец вместе и всем без того есть о чем подумать. Однако мама была почти убеждена, что дочкина тень стала темно-зеленой – как пиджак одного человека, которого она знала много лет назад, когда была маленькой девочкой.