Но что бы радиовещание ни предпринимало, оно должно всегда стремиться противодействовать той беспоследственности, которая делает столь смехотворными чуть ли не все наши общественные институты.

Мы имеем беспоследственную литературу, которая не только старается сама не иметь последствий, но еще всячески старается нейтрализовать своих читателей, изображая все вещи и обстоятельства без их последствий. Мы имеем беспоследственную систему образования, которая педантично старается дать образование, не имеющее никаких последствий, и сама она не является следствием чего-либо. Все наши идеологически-образовательные институты видят свою главную задачу в том, чтобы сохранить беспоследственную роль идеологии, в соответствии с таким пониманием культуры, согласно которому создание культуры уже закончено и культура не нуждается больше в продолжении творческих усилий. Не будем здесь заниматься исследованием, в чьих интересах эти учреждения должны быть беспоследственными, но если изобретение, столь естественно пригодное для решающих общественных функций, наталкивается на такое педантичное старание превратить его в беспоследственное, как можно более безобидное развлечение, тогда неизбежно возникает вопрос, нет ли какой-нибудь возможности противопоставить тем, кто властен выключать, организацию тех, кого выключают. Малейшее продвижение по этой линии сразу же увенчалось бы естественным успехом, намного превосходящим успех всех мероприятий кулинарного характера. Любая кампания с отчетливыми следствиями, то есть любая действительно вмешивающаяся в действительность кампания, ставящая себе целью изменение действительности, пусть даже на участках скромного значения, скажем, в раздаче общественных строений, обеспечит радиовещанию совершенно иное, несравнимо более глубокое влияние и совершенно иное общественное значение, чем его нынешняя чисто декоративная позиция. Что касается техники всех подобных мероприятий, которую еще надо выработать, то она ориентируется на главную задачу, заключающуюся в том, что публика должна не только учиться, но и учить.

Формальная задача радиовещания – придать мероприятиям по обучению интересный характер, то есть сделать интересы интересными. Какой-то части, особенно части, предназначаемой для молодежи, оно может придать художественную форму. Этому стремлению радиовещания облечь обучение в художественную форму соответствовали бы стремления современного искусства приобрести поучительный характер.

Как пример подобных возможных занятий, использующих радиовещание в качестве коммуникативного аппарата, я уже называл во время Недели музыки в Баден-Бадене, 1929, «Перелет через океан».[3] Это образец нового использования ваших аппаратов. Другим образцом может служить «Баденская учебная пьеса о согласии». При этом педагогическая партия, которую берет на себя «слушатель», является партией экипажа самолета и партией толпы. Она связывается со включенной радиовещанием партией обученного хора, партией клоуна, партией диктора. Я умышленно ограничиваюсь рассмотрением принципиального, ибо путаница в эстетическом является не причиной беспримерной путаницы в принципиальной функции, а ее простым следствием. Эстетическим постижением не преодолеть ошибку – очень полезную для некоторых ошибку – в отношении подлинной функции радиовещания. Я мог бы вам сказать, что использование, скажем, теоретического опыта современной драматургии, а именно драматургии эпической, в области радиовещания дало бы исключительно плодотворные результаты.

Нет ничего более неподходящего, чем старая опера, которая стремится вызвать состояние опьянения, ведь она застигает у приемника человека, находящегося в одиночестве, и из всех алкогольных эксцессов нет ничего более опасного, чем пьянство в одиночку.

Почти непригодна для радиовещания также и старая драма шекспировского типа, ибо контакт, происходящий у приемника, заставляет не массу, а отдельного, отъединенного человека вкладывать свои чувства, симпатии и надежды в интригу, единственная цель которой – дать драматическому персонажу возможность выразить себя.

Эпическая драматургия с ее членением на отдельные эпизоды, ее разделением элементов, то есть отделением образа от слова и слов от музыки, в особенности же ее дидактическая установка, могла бы во многом послужить для радиовещания практическим образом. Но ее чисто эстетическое применение привело бы лишь к новой моде, а у нас достаточно старых мод! Если бы возник театр эпической драматургии, педагогически-документального изображения, радиовещание могло бы ввести совершенно новую форму пропаганды театра, а именно подлинную информацию, незаменимую информацию. Такой тесно связанный с театром комментарий, являющийся полноценным, равноправным дополнением к самой драме, мог бы выразить совершенно новые формы и так далее. Можно было бы организовать также прямое сотрудничество между театральными и радиотрансляционными мероприятиями. Радио могло бы транслировать хоры в театре, так же как оно могло бы с организованных наподобие митингов постановок учебных пьес передавать решения и выступления публики и т. д.

Я не расшифровываю это «и так далее», умышленно не касаюсь возможностей отделить оперу от драмы и их обеих от радиопьесы или решить подобные эстетические вопросы, хотя знаю, что вы, вероятно, ждете этого от меня, поскольку вы намереваетесь продавать искусство посредством ваших аппаратов. Но чтобы продаваться, искусство сегодня сперва должно покупаться. А я ничего не хотел бы вам продавать, хочу лишь сформулировать принципиальное предложение: сделать из радиовещания коммуникативный аппарат общественной жизни. Это новшество, предложение, которое кажется утопическим и которое я сам называю утопическим, когда говорю: радиовещание могло бы, или: театр мог бы; я знаю, что большие институты не все могут, что могли бы, равно как и не все, что они хотят. От нас они хотят, чтобы мы их снабжали, обновляли, сохраняли жизнь путем нововведений.

Но это отнюдь не наша задача – обновлять идеологические институты путем нововведений на базисе данного общественного порядка, – но нашими нововведениями мы должны побудить этот порядок к отказу от своего базиса. Итак, за нововведения, против обновления! Постоянными, никогда не прекращающимися предложениями для лучшего использования аппаратов во всеобщих интересах мы должны подорвать общественный базис этих аппаратов, поставить на обсуждение их использование в интересах немногих.

Неосуществимые при этом общественном порядке, осуществимые при другом, эти предложения, являющиеся лишь естественным выводом из технического развития, служат пропаганде и формированию этого другого порядка.

1932

«Радио – допотопное изобретение» не только критикует техническую легкомысленность буржуазии, но и уверенно пророчит ей скорую и неминуемую гибель. «Если бы я считал, что эта буржуазия проживет еще сто лет, я был бы убежден, что она еще сотни лет будет нести чепуху о неслыханных “возможностях”, заключенных, например, в радио». Со времени, когда было написано эссе, прошло почти девяносто лет, а буржуазия все так же и даже более вдохновенно продолжает «нести чепуху о неслыханных возможностях». Только теперь новые возможности подсказывают другие технологии. То, почему капиталистический строй так и не рухнул тогда, когда многим в Веймарской республике это казалось делом решенным, вынуждены были потом, в конце 1940-х годов, объяснять соотечественники Брехта, Адорно и Хоркхаймер. После Второй мировой войны стало ясно, что «техническая воспроизводимость» сначала вытравила из искусства ауру, а потом породила «культурные индустрии», которые, заслоняя истину от масс, продлили жизнь и капитализму, и буржуазии.

Радио, «изобретенное буржуазией», сделало очевидным, что «буржуазии нечего сказать». Брехт критикует существующий эфир за пестроту и случайность содержания, а радио и другие современные ему институции – за «беспоследственность». «Беспоследственность» в его системе координат приравнивается к бессмысленности. Он пишет, что радио «никому ничего не приносит… оно лишь раздает». Распределительный характер радио порождает сумбур «пестроты» радиоэфира: «В этом акустическом универмаге можно было учиться по-английски под звуки хора пилигримов разводить кур, и лекция была дешевой, как водопроводная вода». Эта метафора оказалась не совсем случайной: приятель Брехта, упоминаемый им в «Предложениях для директора радиовещания», диктор Альфред Браун, работал в студии, которая располагалась в универмаге: «У нас не было своей радиостанции, это была практически радиоточка, размещенная на третьем этаже большого торгового здания, где находились по соседству адвокатские конторы, всевозможные представительства, агентства и различные фирмы. У нас были свои дикторы, хор, оркестр. Так, поначалу, чтобы добиться желаемого эффекта звучания при трансляции, пришлось расставить музыкантов в фойе и на лестнице здания. Радиослушатель и предположить себе не мог, каким хитроумным и в то же время простым способом было достигнуто желаемое крещендо».[6]

С универмагом сравнивали не только радио, «акустический универмаг», но и кинематограф. В 1910-е годы русский критик Н. Игнатов писал о кино: «Остается ждать, пока (публике) надоест этот движущийся “Мюр и Мерилиз”».[7] Русские критики осуждали смешение тем, возникавшее из-за разнородности небольших фильмов, мгновенно сменявших друг друга на протяжении киносеанса. В 1916 году поэт Александр Кранцфельд пишет о кинематографе: «Все вместе: денди и апаши, / Верблюд, мотор и варьете, / и бог войны, красив и страшен, / В последнем выпуске Патэ».[8] И Брехт, и русские кинокритики начала века – образованные носители культурной нормы. Под давлением привычки восприятия они искали связность и однообразие там, где их не должно было быть. Новые технологии упивались способностью демонстрировать разнообразие, наглядно предъявляя свои возможности. Иногда увлечение идеей обеспечения разнообразия заслоняло собой все остальное. Разнообразие ради разнообразия напоминает и о ренессансном роге изобилия, и о современном супермаркете. Современники Брехта вспоминали «Мюр и Мерилиз» или «Бон Марше» (Le Bon Marché Rive Gauche, самый старый универмаг Парижа и Европы, открыт в 1852 году).

Универсальные магазины и их вечно рассеянные посетители были в 1920-е годы такой же новинкой для растущих мегаполисов, как небоскребы. Небоскреб появляется у Хлебникова в связи с темой радиоклуба. Небоскреб и универсальный магазин – образцы новой для тех лет городской архитектуры. Беньямин соединяет архитектуру и кино в своих размышлениях о восприятии в условиях возникновения новых технизированных искусств: «Архитектура представляла прототип произведения искусства, восприятие которого не требовало концентрации и происходило в коллективных формах».[9] Брехту, единомышленнику и другу Беньямина, трудно было не вспомнить универмаг в разговоре о радио.

Общераспространенная среди носителей культурной нормы критика новых технологий за «всеядность» и «бессмысленность» приобретает у левого в своих интеллектуальных пристрастиях Брехта политическую окраску. Если буржуазии нечего сказать, пусть уступит место тем, кому есть что сказать. В 1932 году, когда появилось эссе Брехта «Радио как коммуникативный аппарат», в Германии шла общественная дискуссия о политизации радио.[10] В ней принимали участие управлявший радиовещанием государственный секретарь Почтового министерства Ганс Бредов и советник Министерства внутренних дел Веймарской республики доктор Курт Хаентцшель. Хаентцшель считал, что радио должно быть резонатором политической борьбы, оставаясь при этом нейтральным. Бредов настаивал на том, что радио должно быть полностью аполитичным и что политизация приведет к тому, что оно станет «яблоком раздора партий» и это приведет его к краху. Они оба были правы лишь отчасти. Радио действительно стало резонатором политической борьбы, но, конечно же, не смогло оставаться при этом нейтральным. Это вовсе не привело его к краху, а, напротив, стало причиной еще большего распространения радио и усилило его воздействие на умы.

Пока влиятельные фигуры Веймарского правительства вели этот во многом бессмысленный спор, будущий министр пропаганды Геббельс уже собирал приятелей Брехта, работавших на радио, Альфреда Брауна и Арнольда Броннена, за круглым столом для обсуждения «скрытых возможностей радио», которые не используются в полной мере «неумехами и недотепами» из Веймарского правительства.[11] Беньямин шестью годами позже объявил, что технизация искусства и утрата им «ауры» и связи с культом неизбежно ведут к его политизации. Эссе Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» написано в 1936 году, уже после прихода Гитлера к власти, эссе Брехта – незадолго до этого события. Беньямин завершает свое эссе драматическим пассажем о неизбежности выбора между коммунистической политизацией искусства и фашистской эстетизацией политики. Брехт пока более беспечен. Он, как и Геббельс, без колебаний выступает за политизацию радио, за прекращение его «беспоследственности». Но, говоря о путях политизации, он думает о радио скорее как о культурной институции, сближая его с искусством. Радио для него не столько готовый инструмент для реализации политической воли, сколько поле открытых возможностей. Брехт мечтает о возможности реализовать при помощи радио идеи, созвучные «эпическому театру».

Радио может транслировать комментарии к отчетам политиков и сами эти отчеты, а может – репортажи и спектакли. Главное, чтобы оно оставляло у людей ощущение сопричастности разворачивающейся вокруг истории. По мысли Брехта, слушатели должны иметь возможность задавать через радио вопросы политикам. «Радиовещание должно выйти из роли поставщика и сделать поставщиком слушателя. Поэтому абсолютно положительны все стремления радиовещания придать общественным делам подлинно общественный характер». Радио, по Брехту, должно стать интерактивным как «эпический театр», в котором разрушается «четвертая стена» между актерами и публикой. Мысль Брехта представляется нам сегодня утопичной. Во-первых, потому, что сама технология радиовещания, где волны распространяются во все стороны из одного источника, предполагает иерархичность организации вещания и осуществляемой через него коммуникации. Радио всегда будет представлять точку зрения тех, кто контролирует централизованно устроенные трансляционные устройства, а не весь спектр мнений, существующих в обществе. Во-вторых, на примере Интернета, которому не присуща иерархичность организации распространения сигналов, мы можем убедиться в том, что эта сеть хоть и открыла возможность задавать вопросы политикам, все равно не слишком способствовала осуществлению непосредственного влияния на их политическую волю и мотивации. Принципы организации коммуникации, реализованные в технологии сети Интернет, были изобретены в годы холодной войны, чтобы противостоять опасности изоляции отдельных бункеров в случае обмена атомными ударами. Участники коммуникации через Интернет равноправны, от них ожидается активность в обмене мнениями и информацией. Но та ли это интерактивность, о которой мечтал Брехт?

Брехт пишет о том, что радио должно разъяснять слушателям «обязанности, например, рейхсканцлера»; «высшие государственные служащие» должны «систематически через радио информировать народ о своей деятельности»; радио должно «организовывать требования отчетов», «устраивать большие беседы производителей и потребителей о нормировании предметов потребления, дебаты о повышении цен на хлеб, диспуты общин». В действующих у нас законах о функционировании общественных организаций есть параграфы, предполагающие необходимость для современных чиновников периодически отчитываться перед обществом через СМИ, публично отвечать на запросы граждан. Однако как тогда, так и теперь эти нормы мало меняют общественную ситуацию. Брехт предлагает всем задуматься, почему так происходит. Газета «Таймс» во времена Диккенса и даже во времена Брехта, печатала полные стенограммы парламентских заседаний на несколько разворотов, и находились читатели, у которых хватало терпения их внимательно прочитывать. Вопросы управления в современном «высоко специализированном» обществе мало понятны, особенно на слух, людям, не имеющим соответствующей подготовки. Сообщения такого рода просто тонут в уплотнившемся информационном потоке, не оказывая серьезного влияния на события и общественные настроения.

Брехт в конце 1920-х еще не задумывался о том, что при помощи радио можно вложить рекламу, лозунг, эмоцию в уши и мозги огромного количества людей одновременно, мгновенно растиражировав их так, как никакому кинематографу и не снилось. Ему важно, что при помощи радио стало вдруг возможным обратиться к людям напрямую, без усилий по сбору и завоеванию аудитории, без продажи билетов и утомительных переговоров с антрепренерами. Радио открыло дорогу к публичности для ораторов, музыкантов и актеров, так же как в наше время Интернет дал возможность эмансипации журналистов и писателей от издательств и изданий. Последствия выбора короткой дороги к публике уже стали смутно осознаваться Брехтом, который жалуется на всеядность радио и на ущемление профессионалов. Однако пока что для него главное завоевание радио состоит в том, что оно, как и «эпический театр», дает возможность разрушить пресловутую «четвертую стену», вернее, пройти с радиоволнами сквозь нее.

Размышляя о возможностях радио, Брехт упоминает о необходимости корректного обращения с этим новым «коммуникативным аппаратом». К концу 1920-х годов в Германии устанавливают громкоговорители в общественных местах. В эссе «Радио как коммуникативный аппарат» Брехт иронизирует над тем, что «теперь в залах для обогрева безработных и в тюрьмах устанавливали радиоприемники», и говорит, что в использовании радио для общественной коммуникации «необходим такт». Он вторит опасениям веймарских руководителей радиовещания, заботясь об этичности использования публичных пространств.

Умеренные и консервативные носители старых культурных норм часто не только просили защиты от все расширявшегося воздействия радио, но и испытывали серьезные затруднения в использовании его как «коммуникативного аппарата», даже в критических случаях. Затруднения такого рода испытывал не только патриархальный и консервативный в бытовом плане Сталин, но и скованный родословной и протестантским воспитанием английский король Георг VI. Сталин смог обратиться по радио к своему народу только 3 июля 1941 года, через три недели после начала войны. О том, какой стресс пережил в аналогичной ситуации Георг VI, нам со всей убедительностью недавно рассказал режиссер Том Хупер в фильме «Король говорит». Гитлер и Геббельс, хоть и объявили экспрессионизм «вырожденческим искусством», все же были в определенном смысле наследниками его стремления к прорыву через речевую размеренность. Они не испытывали затруднений, говоря по радио. Маклюэн создает впечатляющий образ Гитлера, который вместе со своими критиками и жертвами, как лунатик, «танцует под племенной барабан радио». Маклюэн жил во времена спутников и телешоу. Это дало ему возможность предположить, что если бы телевидение пришло раньше и люди получили бы возможность увидеть тщедушную фигуру вождя в дополнение к его зычному голосу, «Гитлера вообще бы не было».[12]

Необходимость осторожного обращения с радио проявилась со всей отчетливостью осенью 1938 года, еще до того, как население Земли стало в полной мере осознавать масштабы амбиций Гитлера. Сторонник умеренной политизации радио Хаентцшель только начал понимать, что оно может быть резонатором в политической борьбе. Хлебников поэтично пророчил, что «Радио скует непрерывные звенья мировой души и сольет человечество». Примеры не совсем осмысленного слияния и невиданного, хоть и несколько анекдотического, резонирования представились в знаменитом эпизоде с радиоспектаклем по роману Герберта Уэллса «Война миров». Брехт в 1927 году иронически цитировал слова газет о «радиоурагане, грозившем опустошить Америку». Метафора, использованная Брехтом, оказалась провидческой. В канун «Дня Всех Святых» 1938 года радиопостановка Орсона Уэллса и «Меркьюри-театра» по роману «Война миров», прервав вечерний концерт легкой музыки корпорации «Коламбия», вызвала массовую панику на Восточном побережье США. Деятельные американцы, послушав радиопередачу о высадке марсиан, обрывали телефоны госучереждений и мчались по шоссе, не разбирая дороги, чтобы спастись. Радио показало свою мобилизующую силу.

Маклюэн был свидетелем массовой паники 1938 года. Он только что вернулся из Кембриджа и начал преподавать английскую литературу в Сент-Луисе на Среднем Западе, когда радиопостановка спровоцировала сотни тысяч его соотечественников на безумные действия. В своем первом эссе Брехт назвал радио «допотопным изобретением», которое китайцы «уже давно забыли». В текстах Хлебникова о радио само это слово пишется с прописной буквы. У Брехта, как и в гораздо более поэтичных текстах Хлебникова, радио награждается родством с мощью древних архаических культур с их кровавыми пытками, неистовыми плясками и загадочными статуями с острова Пасхи. На Брехта и Хлебникова влияет симпатия к архаическим культурам, свойственная многим представителям модернизма. Маклюэн же, будучи в душе поэтом, подчиняется силе уже существующей метафоры. Он называет радио «племенным барабаном», подразумевая его способность мгновенно превращать цивилизованных людей в готовые на все первобытные орды. Во времена Брехта мобилизующие способности радио еще только предстояло открыть.

Маклюэн также назвал радио «нервной системой», вынесенной наружу. Он рассматривает все технологии в качестве протезов чувств, формирующих индивидуальное восприятие. Брехтовская идея эпического театра, как и его «пожелания» к устройству радио, критичны по отношению к индивидуализации опыта восприятия, которую несла современность. Он пишет, что по радио не следует транслировать оперу: «ведь она застигает у приемника человека, находящегося в одиночестве, и из всех алкогольных эксцессов нет ничего более опасного, чем пьянство в одиночку». Радио и театр должны стать политическими не в конкретных проявлениях, а в интенции к объединению людей для благих целей. Брехт отводил исключительное место в производстве политического сознания представлению и постановке, политизированными у него оказываются не только театр и радио, но и сама политика наделяется театральными свойствами.

Взгляд на тексты Брехта о радио через толщу времени позволяет считать, что сама природа радио (а не происки или недальновидность буржуазии) не дает ему стать подлинно «эпичным». Политизация театра и радио может давать совсем не те результаты, на которые рассчитывал Брехт. Однако не стоит искать причину разочарований в самом радио. Медиатехника – овеществление существующих в обществе отношений, правил и потребностей в общении. Ценность техники, и радио тут не исключение, в том, что она дает обществу возможность лучше осознавать себя. Сегодня накоплены практические навыки коммуникации при помощи радио. Мы знаем, как делать паузы, как размещать слова при посекундном монтаже эфирных материалов. Брехт оказался пионером в попытках осмыслить предназначение радио и важность этой технологии для общества. И чуть ли не единственным теоретиком этого медиа-ресурса.

Анна Котомина,историк медиа,директор кинотеатра«Круговая кинопанорама на ВДНХ»