Государь![11] Маркиз Бетюн[12], узнав в 1689 году[13], что шведский и бранденбургский посланники поехали в Московию, счел необходимым для пользы Вашего величества отправить кого-либо, кто мог бы узнать, в чем именно будут состоять переговоры упомянутых посланников с Московией.

Честь исполнения этого поручения маркиз возложил на меня, что меня очень поразило, так как я уже ранее совершил такое путешествие и неоднократно навлекал на себя подозрения этих варваров[14]. Но услыхав, что я могу быть полезным вашему величеству, я принял это предложение и просил лишь маркиза де Бетюна принять во внимание, что проезд в Московию разрешен только купцам и посланникам[15], почему он и решил просить в этом случае помощи короля польского[16].

Король с благосклонным участием заявил, что трудно предположить, чтобы я не был узнан в этой стране посланниками царя или другими людьми, видевшими меня при Варшавском дворе, и что в таком случае меня сочтут шпионом и сошлют на веки в Сибирь[17]; далее, говорил он, что раз дело идет об услуге Вашему величеству, то он охотно доставит мне возможность безопасно и успешно совершить это путешествие.

Согласно этому он выдал мне рекомендательные грамоты к царям и паспорта, и я отправился со свитой[18], соответственною моему званию, ибо последним договором Польши с Московиею положено не содержать присылаемых послов на счет того государства, в которое их отправляют, и не давать им подвод безденежно[19].

На четырнадцатый день достиг я границы, хотя расстояние от Варшавы до последнего польского города составляет около 160 немецких лье. Я известил о моем приезде и назначении палатина Смоленского герцогства[20], куда я направился на следующий день. Прием, оказанный мне в Смоленске, описан в моем дальнейшем рассказе.

Обождав десять дней, пока съездил гонец, которого палатин посылал ко двору за приказаниями относительно меня[21], я отправился в Москву, где и был помещен в доме, назначенном для меня первым министром[22], в 150-ти шагах от города.

Ко мне явился пристав Спафарий, уроженец валашский[23], приветствовал меня от имени министра и остался состоять при мне. Через неделю после этого он препроводил меня в приказ или совет[24], после чего я посетил[25]посланников польского, шведского, датского, бранденбургского и некоторых немецких офицеров.

При этом мне удалось открыть цель посылки шведского и бранденбургского поверенных; они присланы были в Московию для того, чтобы навлечь подозрение на поступки польского короля относительно москвитян, уверениями, что король действует в пользу Вашего величества, желая вопреки общему союзу заключить отдельный мир с турками и намереваясь после этого в угоду вашему величеству сделать нападение на герцогство Прусское[26].

Вслед за тем посланник голландский начал действовать против меня, сообщив москвитянам, что я француз и приехал для того, чтобы выведать их государственные тайны[27]. Его происки достигли того, что меня заключили на неделю в моем жилище; польский посол, однако, так энергично жаловался на этот поступок, как на оскорбление, нанесенное, в лице моем, его государю, что совет разрешил мне свободу, уверив, что, лишая меня ее на время, имелось в виду только предохранить меня от оскорблений враждебно настроенной толпы[28].

На эти извинения я отвечал, что знаю Францию очень хорошо и могу сказать, что, обладая миллионами, французский король тем не менее не пожелает истратить и сотни экю для того, чтобы проникнуть в тайны царей, и что, имея честь быть посланником польского короля, я никогда не побоюсь народной толпы.

Кончилось, однако, тем, что шведские посланники были удалены без всякого успеха, и я, извещая об этом маркиза де Бетюна, изъявил желание также быть отозванным, предвидя в недалеком будущем смятения[29]. При начале их я вынужден был для безопасности сидеть дома, затворив двери и никуда не выходя[30].

Все мое развлечение состояло при этом в разговорах с моим приставом, только два месяца тому назад вернувшимся из поездки в Китай. Сведения, полученные мною от него, весьма любопытны и могут быть весьма полезны вашему величеству, указывая на возможность организовать сухопутную торговлю с Китаем; поэтому я тщательно заметил все подробности слышанного мною от него.

Через некоторое время после моего возвращения в Польшу, когда маркиз Бетюн узнал, что курфюрст саксонский и герцог ганноверский решили свидеться в Карлсбаде, в Богемии, я пожелал, чтобы король польский послал меня для изъявления его прискорбия герцогу ганноверскому, лишившемуся в это время сына, о чем он извещал короля; при этом случае я надеялся узнать цель свидания упомянутых государей с тем, чтобы известить об этом ваше величество. Отправленный туда, я отдал потом отчет маркизу Бетюну обо всем, что успел разузнать, а именно, что с обеих сторон были сделаны кое-какие предложения относительно герцогства Лауембургского, но соглашения, однако, не последовало ни в чем[31].

В заключение, когда Ваше величество уведомили короля польского о кончине ее высочества дофины[32], он назначил князя Радзиевского[33] для изъявления Вашему величеству его прискорбия о кончине принцессы. Но маркиз Бетюн пожелал, чтобы назначение это принял я[34]; он надеялся, что в звании польского посланника я могу с большей безопасностью доставить Вашему величеству донесения его Вам и депеши посланнику Вашему в Гамбурге и что, исполняя это поручение, я могу посетить проездом некоторые дворы, при которых меня хорошо знают и всегда оказывали учтивый прием[35], и где таким образом я могу изучить хорошо положение дел: все эти дворы, исключая двора герцога ганноверского, я нашел в довольно расшатанном состоянии, поставленными в прямую необходимость поддерживать мир с Вашим величеством[36].

Облеченный ныне в звание Вашего дипломатического чиновника[37], я прошу Вас, государь, принять благосклонно то, что моя ревность на Вашу пользу заставляла меня предпринимать, и принять также рассказ, некоторые подробности которого могут быть любопытны, и, может быть, удостоятся Вашего чтения в часы отдыха от важных дел, которыми решается судьба Европы, Вашими победами и волею Провидения преданная руке Вашей.

Дерзая уповать на эту особую Вашего величества милость, пребываю неустанно усердный, неутомимый, Вашего величества покорнейший и вернейший подданный и слуга де ла Нёвилль[38].

Король польский почтил меня званием посланника своего в Московию[39] 1 июля 1689 г., и 19-го того же месяца я отправился из Варшавы смоленскою дорогою, так как дорога на Киев, хотя и ближайшая, была тогда подвержена набегам татар[40].

Как только губернатор Смоленской области, человек по образованию нисколько не походящий на москвитянина, услышал, что я выехал и приближаюсь к Смоленску, он прислал пристава или дворянина, с переводчиком, встретить меня; они приветствовали меня за полмили от города и препроводили в предместье на другой берег Днепра, временно в какой-то дом, до назначения губернатором другого местопребывания. Один из них отправился уведомить его о моем приезде, и он прислал поздравить меня, приложив при этом разные припасы, как-то: небольшой бочонок водки, другой вина, третий меду, несколько дичи, двух баранов, воз рыб и овса. Он предлагал мне выбрать дом для житья в городе или предместье, но я остановился на последнем, так как в предместье ворот не было, городские же ворота рано запирались.

На другой день я посетил губернатора в его дворце, где встретил митрополита[41] и нескольких почетных лиц. О Смоленске я ничего не могу сказать. Строение в нем, как и в других русских городах, деревянное; он окружен каменною стеною для защиты от нападения поляков.

Желая почтить меня или, скорее, стараясь придать себе более важности, губернатор собрал 6000 человек милиции, которую при таких случаях набирают из крестьян, разделяя их на полки и выдавая им на это время довольно чистую одежду; царь платит сей милиции по четыре экю и по осьмине соли в год. Каждый мальчик шести лет уже вносится в роспись и получает жалованье, так что вы видите тут и стариков и мальчиков, так как милицейские обязаны служить до смерти[42].

Я проехал между этими красивыми воинами, поставленными в два ряда от моей квартиры до губернаторского дома, в моей коляске, сопровождаемой верхом подстаростой Могилевским, королевским чиновником, которому с двенадцатью офицерами тамошнего гарнизона приказано было сопровождать меня до Смоленска.

Едва губернатор завидел поезд мой, как вышел ко мне навстречу и повел в комнаты. Там, после нескольких приветствий, произнесенных стоя, причем переводчиком был генерал-майор Менезиус, шотландец, знаток всех европейских языков[43], губернатор велел принести большие чаши с водкой, и мы пили за здоровье короля и царей. Потом мы распростились, и губернатор проводил меня на крыльцо, стоя там, пока я не сел в коляску.

Мы возвратились прежним порядком, но дома я застал у себя генерала Менезиуса, которому губернатор приказал быть моим собеседником, пока я пробуду в Смоленске. Я был приятно удивлен, найдя человека его достоинств в варварской стране, ибо кроме знания языков, которыми генерал владел превосходно, он был всесторонне образован и приключения его заслуживают описания.

Обозрев большую и лучшую часть Европы, он поехал в Польшу, предполагая оттуда возвратиться в Шотландию. Но в Польше он завязал интригу с женою одного литовского полковника. Муж приревновал, заметив частые посещения гостя, и велел слугам умертвить его. Полковница уведомила о том своего друга, который и успел, таким образом, вовремя принять меры: он вызвал мужа на дуэль, убил его, принужден был бежать, и попался, сбившись с пути, в руки москвитян, воевавших тогда с Польшею. Сначала с ним обходились как с военнопленным, но когда узнали причину его бегства, то предложили либо служить в царских войсках, либо отправляться в Сибирь. Он соглашался лучше на последнее, благодаря своей наклонности к путешествиям, но отец нынешних царей[44] пожелал лично видеть его, нашел в нем приятного человека, принял его ко двору и дал ему 60 крестьян, — каждый крестьянин приносит в России помещику около восьми экю в год. Потом он женился на вдове некоего Марселиса, который был первым основателем железных заводов в Московии, приносящих ныне царям ежегодно дохода до 100 000 экю[45]. Не сомневаясь более в его верности, царь послал его в Рим, в 1672 году, сделать папе Клименту предложение относительно соединения русской и латинской церквей на некоторых условиях[46]. Возвратясь без успеха, он был произведен в генерал-майоры, и через некоторое время царь Алексей Михайлович, незадолго до своей кончины, назначил его гувернером к своему сыну, юному принцу Петру[47], с которым он и занимался до начала царствования царя Иоанна[48], когда принцесса Софья[49] и князь Голицын[50], недовольные тем, что он изъявил ревность свою к Петру, послали его в Смоленск принять участие в последнем походе в надежде, что он там погибнет[51]. Но такая немилость была впоследствии источником его благополучия, так как, подружившись здесь с дедом Петра со стороны матери, простым полковником смоленского гарнизона[52], он был взят им в Москву, как только внук его сделался властителем столицы[53]. И тут он меня нередко дружественно принимал и угощал вместе с Нарышкиными, отцом и сыном[54].

Первый министр, узнав, что я прибыл в Смоленск, главный город области этого имени, которую король польский уступил царям по трактату 1686 года[55], прислал указ губернатору препроводить меня обыкновенным образом в Столицу, что значит двор-город, который ошибочно называем мы Москва, потому что Москва есть только имя реки, там протекающей.

Мое путешествие началось 20-го августа; меня сопровождали пристав, капитан и шесть солдат. Первое доказательство храбрости этих господ я увидел, проезжая через лес, простирающийся льё на 20, в котором совершенно нет жилья[56]. Тут мы должны были переночевать, пустивши лошадей пастись. Ночью поднялась жестокая буря: лошади разбежались из нашего табора, как называют здесь загородку, устроенную из телег, и ушли в лес. Я просил офицера послать наших провожатых ловить лошадей, а другим велеть, между тем, нарубить в пятидесяти шагах от нас дров для разведения огня. Но офицер и солдаты единогласно сказали, что они и за сто червонцев не отойдут от табора, так как лет семь тому назад некоторые из их товарищей, при подобном же случае, были именно здесь в лесу убиты. Так простояли мы до утра, пока лошади по свистку этих трусов, который они пускают в ход взамен кнута[57], пришли в табор сами[58].

Отсюда продолжали мы путешествие и прибыли наконец в предместье столицы, отделяемое от города рекою Москвою, которую здесь переходят вброд. Тут офицер оставил меня в каком-то доме и просил подождать, пока он съездит к первому министру и уведомит его о моем приезде. Через два часа он воротился с приказом министра перевезти меня через реку и препроводить в назначенный для меня дом. Сюда явился пристав Спафарий приветствовать меня от имени первого министра, сказать, что он определен ко мне, что, сообразно здешнему обычаю, офицер и шесть солдат останутся для моего охранения, и что им велено строго наблюдать, чтобы никто не приходил ко мне и не видался со мною в течение недели.

По прошествии этого срока князь Голицын приказал позвать меня в приказ — обширное здание, состоящее из четырех огромных корпусов и выстроенное князем Голицыным. В нем находится несколько палат, из которых каждая предназначена для особого совещания. Совещания эти до вступления Голицына в министерство происходили в ригах[59].

Я увидел министра, сидящего со многими боярами по сторонам[60], в конце большого стола. Он велел подать мне кресла, и, когда я сел, переводчик спросил у меня по латыни о моих письмах. Я представил министру письма, посланные со мною к нему от литовского великого канцлера[61], в которых он уведомлял его, что я послан в Московию по делам его величества короля польского, вручившего мне особую грамоту к царям.

Министр отвечал мне, что переговорит с царем Иоанном, который один находится в столице, и надеется, что мне вскоре назначат аудиенцию. Потом, по обыкновению, спросил он меня о здоровье канцлера, не дерзая из почтения спросить о здоровье короля[62]. После этого я встал, чтобы удалиться, министр также встал, желая мне вскоре удостоиться счастья видеть царя.

Через несколько дней потом я послал из вежливости попросить у него свидания в его доме, где и приняли меня не хуже, чем при дворе какого-нибудь итальянского князя. Разговаривая со мною по латыни о делах европейских и спрашивая моего мнения о войне, начатой против Франции императором и союзными князьями[63], и особенно о революции в Англии[64], министр потчевал меня всякими сортами крепких напитков и вин, в то же время говоря мне с величайшей ласковостью, что я могу и не пить их[65].

Он обещал доставить мне аудиенцию через несколько дней и, конечно, исполнил бы свое обещание, если бы не впал в немилость, каковое обстоятельство до такой степени изменило порядок вещей, что были пущены в ход оружие и огонь, и если бы не смелое и счастливое вмешательство царя Петра, приказавшего схватить главных представителей партии царевны Софьи, то разгорелся бы бунт, подобный тем, о которых мы уже упоминали.

Прошло времени недель шесть, и, будучи все еще в неведении относительно того, к кому мне отнестись, я решился писать к молодому Голицыну, любимцу царя Петра[66], изъявляя ему мое удивление, что мне не дают никакого ответа касательно моей аудиенции и грамот, которые должен я вручить. Он извинялся, слагая вину на смятения, бывшие в последнее время, и уверил меня, что царь скоро приедет в столицу, что и случилось действительно 1-го ноября.

Едва услышал я об его прибытии, как послал к его любимцу просить аудиенции. При посещении его он не беседовал со мною так, как его родственник, но только угощал меня водкою, и все время свидания с ним прошло в питье. Я мог узнать при этом от него, этого пьяницы, только то, что аудиенцию дадут мне через три дня, после чего могу я ехать, если мне будет угодно. Но до истечения назначенного срока и этот Голицын впал в немилость, и я принужден был принять другие меры.

Должность думного дьяка или государственного секретаря иностранных дел была тогда временно отдана некоему Емельяну[67]; имя это значит по-славянски «когти», или «лапу», и очень кстати было ему, ибо он прежадный до корысти и загребает, где только может. Хотя он был одною из креатур великого Голицына и всем своим счастьем был обязан ему, бывши первоначально простым писарем, но он первый, однако же, стал чернить своего благодетеля.

Оскорбившись на меня за то, что я за разрешением мне отъезда обратился не к нему, а к любимцу царя Петра — (Борису Алексеевичу) Голицыну, Емельян, как только этот Голицын впал в немилость, отказался исполнить приказание, данное ему насчет меня Голицыным от имени царя Петра, коим мне предоставлено было либо дожидаться аудиенции до Крещения, либо уехать, следуя приказанию короля польского, опасавшагося за последствия этих смятений.

Емельян успел извернуться перед царем, уверивши его, что меня надобно задержать на некоторое время, ибо король польский прислал будто бы меня вести переговоры с бывшим первым министром и уверить принцессу Софью и Голицына в его покровительстве. Доказательством своего мнения он приводил то, что вопреки обыкновению, соблюдаемому в Московии, и противно обязанностям моего звания я многократно бывал, как частный человек, у князя Голицына[68]. Узнавши о хитрости Емельяна, я решился прибегнуть к верному средству, а именно: предложить ему под рукою сотню червонцев, и вместо того, чтобы послать к нему деньги, как уговорились с ним, я решился сам поехать к нему и заплатить ему взятку лично.

Приятель мой Артемонович[69] (в оригинале именно так. — Прим. ред.), которому я рассказал о моем деле, нарочно пришел к Емельяну в то время, в которое он назначил принять меня, и я сурово объяснился с Емельяном в его присутствии, ибо я успел уже ознакомиться с характером москвитян, незнакомых с правилами вежливости. Чтобы достигнуть каких-либо результатов, с ними не должно обращаться учтиво и еще менее пускать в ход просьбы, так как такое обращение вызывает с их стороны презрение; напротив, для достижения своей цели следует говорить с ними гордо и внушительно.

Я сказал, что в лице моем нарушены все народные права[70]; что король весьма ошибся, когда посылал меня и уверил, что ныне москвитяне уже не варвары; я сказал, что мне так тяжело быть у них, что я готов купить за деньги разрешение уехать[71], но, будучи посланником великого государя, соседа и союзника царского, мне остается только сообщить ему, что мне препятствуют исполнить его приказание, и, не испросив себе аудиенции, возвратиться к его двору.

Когда все это было сказано мною на латыни и Артемонович перевел слова мои Емельяну, мы выпили несколько чарок водки и вина за царское здоровье, и я простился с ним, приказавши одному из польских дворян[72] отдать обещанные сто червонцев, присовокупляя, что они предназначаются якобы для его секретаря. Емельян не осмелился принять эти деньги, вследствие чего я повсюду восхвалял его великодушие, зная, что только этим путем я могу получить право уехать.

Между тем Пётр снова призвал ко двору (князя Бориса Алексеевича) Голицына[73], и я поспешил посетить его и вместе с ним порадоваться его возвращению. Он сказал мне, что весьма удивляется, каким образом Емельян (Украинцев) мог остановить мое дело, о котором уже было приказано до удаления его, Голицына, от двора, что он будет жаловаться о том царю, который считал меня уже отбывшим, и что он берет на себя доставить мне честь целовать царскую руку.

Через два дня явились ко мне два дворянина, царские спальники, что меня приятно поразило. Впрочем, эти чиновники люди незначительные и живут небольшим жалованьем, получаемым от царя, ливров по 200 в год[74]. После обыкновенного обряда, состоящего в том, что они, осеняя себя несметное количество раз крестным знамением, молились перед образом Богоматери, всегда находящимся в углу каждой комнаты, они приветствовали меня от царского имени и спрашивали о моем здоровье. Я ответствовал чарками водки в большом изобилии.

После чего они сказали мне, что царю угодно видеть меня, дать мне подарки, заплатить мне все издержки со времени приезда до отбытия моего, и что он посылает мне свой царский обед. Я отвечал, что донесу королю обо всех почестях, каких меня удостоят, что я и исполнил в точности.

Присланный ко мне царский обед состоял из огромного куска копченого мяса, в 40 фунтов весом, многих рыбных блюд, приготовленных на ореховом масле, половины свиной туши, непропеченных пирогов с мясом, чесноком и шафраном, и трех огромных бутылей с водкою, вином[75] и медом; по исчислению присланного можно понять, что обед был мне важен как почесть, а не как угощение.

На другой день известил меня один дворянин, что на завтра назначена мне аудиенция, но вместо аудиенции опять прислали сказать мне, что цари уехали на богомолье и я не могу видеть их до возвращения. Я отправился к Голицыну и застал у него Артемоновича. Они спрашивали, как показался мне царский обед? Я отвечал, что, к несчастию, французские повара до того испортили мой вкус, что я не могу оценить русских лакомых блюд.

Тут они выразили желание отведать французского стола, и я пригласил их на следующий день откушать у меня. Они охотно согласились, с условием, что у меня будут только знакомые им люди, выбор которых я и предоставил им. Они пригласили датского резидента и кое-кого из иностранных купцов, к которым они ходили пить, с целью сберечь свое вино.

Оба гостя мои были чрезвычайно довольны моим столом, так что послали даже некоторые из блюд к своим женам, и без дальних церемоний забрали с собой все сухие фрукты, уверяя, что в жизнь свою не случалось им так хорошо пообедать, но чтоб я не надеялся на такое угощение у них.

Через три дня потом Артемонович пригласил меня к себе и угостил довольно прилично. Накануне начался у русских пост, а потому обед наш состоял из рыбы — доставляемой в Москву в садках с Волги и с Каспийского моря. Желая почтить меня особенно, хозяин привел свою жену, которую мне представил; я приветствовал ее на французский лад, а она выпила за мое здоровье чарку водки и предложила мне последнюю, приглашая сделать то же самое. Кажется, она единственная женщина в Московии, которая не белится и не румянится, будучи и без того довольно красива собою[76].

Князь Голицын хотел было также пировать с нами, но царь Пётр прислал за ним поутру, и мы удовольствовались тем, что только пили за его здоровье и здоровье других, и погуляли без него до полуночи. Гости были те же самые, что и у меня.

Артемонович человек молодой, но весьма умен, хорошо говорит на латыни, любит читать, слушает с удовольствием рассказы о Европе и питает особое расположение к иностранцам. Я советовал ему учиться французскому языку, уверяя его, что, будучи только двадцати двух лет от роду, он легко может выучиться и тем удовлетворить свою страсть к чтению, так как все лучшие, древние и новые писатели переведены на французский язык.

Он сын Артемона, литовского уроженца[77], а мать его была шотландка[78], латинскому языку выучился он у поляка, которому разрешено было ехать с его отцом в ссылку. Эта немилость постигла его при царе Феодоре, у которого Артемон был первым министром[79]. После кончины этого государя они оба были возвращены, но Артемонович испытал новое ужасное несчастие — видел, как на глазах его был зарезан его отец, вскоре по возвращении из ссылки, во время бунта Хованского[80].

Цари возвратились с богомолья, но три дня прошло, и я ничего не слыхал от них, почему я и послал узнать у молодого Голицына: чего должно мне еще ожидать? Он отвечал, что в совете положено отсрочить мою аудиенцию до Крещения, но я волен дожидаться сей чести или ехать, ибо все готово к моему отбытию.

Такая перемена чрезвычайно удивила меня, если бы я не узнал от датского комиссара, что Нарышкины считают себя оскорбленными, почему я не посетил их, и досадуют на то, почему я угощал Голицына, который опять начинал приходить в немилость у царя; потому, по их интригам с Емельяном, царь, назло Голицыну, переменил решение, на которое склонил было его в отношении меня его любимец.

С радостью принял я разрешение уехать, тем более что все поручения, для которых я приехал в эту страну, были мною исполнены[81], и меня мало занимала обещанная аудиенция, а еще менее того честь, которую думали мне оказать, показав мне царей. К тому же поступки этих варваров мне опротивели, и мне было крайне неприятно быть невольным свидетелем всех смятений и раздоров, имевших там место и заставивших меня сидеть взаперти в обществе одного только моего пристава.

Правда, он был человек умный и приятный собеседник и значительно сократил бы мне скуку моего одиночества, если бы был откровеннее, и, как вполне понятно, не был связан страхом, препятствовавшим ему сообщить мне много любопытных данных касательно особенностей этого двора, так-таки и не дошедших до меня и, к сожалению, не попавших в мой рассказ.

Через него я известил русских министров о решении моем уехать, и через два дня, т.е. 16-го декабря[82], отправился в обратный путь с прежней свитой и провожатыми. 20-го (декабря) утром я прибыл в Смоленск, немедленно засвидетельствовал мое почтение палатину[83], который осыпал меня приветствиями, и отсюда продолжал путь мой с прежними приставом, переводчиком и солдатами до Кадина, потом до Вильны и до Варшавы, куда прибыл 3-го января 1690 года.

Причина, почему я так скоро совершил мое путешествие, была та, что зима есть лучшее время для езды по Московии, самой низкой стране из всей Европы, и потому весьма болотистой, так что иногда летом едва можно в день проехать четыре или пять льё. Случается, что надо бывает рубить лес и делать гати через болота и мосты через небольшие потоки. Гати, намощенные бревнышками, простираются в иных местах на 10, на 12 льё и, устроенные плохо, часто бывают непроходимы. Зимою, напротив, едете в санях, где можете спокойно лежать, как будто в постели, и вас везде мчит лошадь по гладкому снегу. Обыкновенно ездят на собственных лошадях[84] днем и ночью, часов по 16-ти в сутки, легко проезжая немецкую милю в час. 

Царь Феодор Алексеевич[85], сын царя Алексея Михайловича, умер на 22-м году жизни, не оставив после себя детей. Царевич Иоанн и царевна Софья были его единоутробные брат и сестра[86].

Царевич Пётр, хотя младший и от другой матери, сначала наследовал ему, ибо старший брат был неспособен к правлению[87]. Но вскоре затем Иоанн был также избран, объявлен и коронован в цари происками сестры своей Софии[88], хотя он страдал падучей болезнью и подвергался ей ежемесячно, как и брат его Феодор, от нее даже и умерший[89].

Софья простирала честолюбивые замыслы на правление царством, хорошо предвидя, что может сделаться самовластной правительницей великого государства по причине слабоумия Иоанна и малолетства Петра, которым предоставится при ней только титул царей, ей же достанется вся власть.

Опасаясь, что противниками её замыслов могут сделаться придворные и знатные люди, в частности из расчётов личного честолюбия, вообще же из нежелания видеть во главе правления женщину[90], Софья, при посредстве Хованского, которого она склонила на свою сторону[91], стала возбуждать стрельцов, — род милиции, подобной турецким янычарам[92].

Под предлогом мщения за смерть Феодора, который был будто бы отравлен[93], стрельцы произвели такое кровопролитие между знатными, что если бы Софья, видя бунтовщиков, зашедших слишком делеко, не вышла к ним из царских палат, то они продолжали бы резню виновных и невинных[94], присваивая себе их имущество[95].

Бояре, или сенаторы, и патриарх[96] со своей стороны спешили остановить кровопролитие[97], и когда жар мятежа несколько утих, царевич Пётр Алексеевич был ими коронован царем ко всеобщей радости русских.

Пётр очень красив и строен собою, и острота ума его дает большие надежды на славное царствование, если только будут руководить им умные советники[98].

Принцесса Софья не очень была довольна его избранием, ибо она предпочитала видеть корону на голове Иоанна Алексеевича, брата единоутробного и единокровного, который был бы царем одним, без сотоварища, причем ей по праву принадлежало бы регентство[99].

Честолюбие не допустило царевну скрывать долго свое неудовольствие; она публично противилась коронованию Петра, утверждая, что этим наносят оскорбление его старшему брату. Бояре и патриарх представляли ей неспособность Иоанна, принца больного, слепого и наполовину парализованного[100].

Для достижения своей цели Софья решилась снова возмутить стрельцов, которых всегда 18 000, разделенных на 28 полков, находится в Москве для охранения царей. Боярин Хованский, начальник приказа этих воинов, сделавшись приверженцем Софьи, посредством возмущения столь огромного числа войск легко заставил провозгласить и короновать при Петре Иоанна, и даже старшим царём, определив ему царствовать вместе с Петром[101]. Потом тем же самым средством, так как оба царя были несовершеннолетние, Софья захватила правление в свои руки[102].

Можно было после этого надеяться, что все смятения кончились и что все останется уже в совершенном спокойствии. Но тогда снова возник заговор среди милиции, составленной частью из стрельцов, частью из граждан этого города, большинство которых очень богатые купцы, охотно зачисляющиеся в ряды и считающиеся весьма лестным для себя числиться на службе[103].

Для случая, когда всем надлежит быть в карауле, им выдают одежду, которую необходимо возвратить в её первоначальном виде; в противном случае они получают столько ударов палкой, сколько на платье оказывается пятен, ибо одежды эти всегда остаются в Москве, исключая тех, которые выдаются стрельцам, следующим в походах верхом за царём; гражданам же разрешено, если наступает их очередь, замещать себя в таких случаях слугами. Обыкновенно, чтобы избегнуть палочных ударов, они покупают новые платья, так что последние обретаются всегда в чистом виде[104].

Получив известие о начале нового бунта и не зная еще причины его, но подозревая великую опасность, двор тайным образом удалился из Москвы в Троицкий монастырь, находящийся в 12-ти немецких милях от столицы. Через несколько дней по удалении двора милиция возмутилась снова, и отсутствие двора увеличило смятение и беспорядок[105].

Боярин Хованский допустил стрельцов грабить и убивать всех людей противной ему партии под предлогом, будто они участвовали в погублении царя Феодо-ра[106]. Главный врач покойного царя, обвиненный в отравлении его, был изрублен стрельцами в куски[107], а великий канцлер временщик Долгоруков и сын его были умерщвлены[108]. Словом, буйство и свирепость были таковы, что неприятно даже о них рассказывать.

Софья, слыша, что происходит в Москве, и полагая, что все это делается ради неё, послала благодарить Хованского за его усердие в отмщении за смерть её брата, уверяя, что весьма ему за то обязана. Она принуждена была употребить такую хитрость, так как надо было обольстить безумца, который был страшен с оружием в руках[109].

Но ласковость царевны имела последствия, каких она вовсе не ожидала: Хованский подумал, что после всего сделанного им для Софии и после изъявлений ее дружбы и благодарности он может надеяться достигнуть многого, и даже царского престола.

Дело казалось ему весьма легким и сбыточным, так как он видел, что, допустив убийство между знатнейшим дворянством, имевшим власть и силу и, следственно, заступавшим ему дорогу, он получил за это похвалу и даже благодарность; потому, заключал он не без основания, милиция всегда будет ему преданной, так как он разрешил ей всякие злодейства и грабежи, и никто из подчиненных его не откажется быть слепо согласным на то, что ему угодно, — одни из благодарности, другие из надежды наживы и возвышения во время смятений.

Он особенно старался распространить между стрельцами нелюбовь к царям, — Иоанну по причине его болезней и неспособности, Петру по его малолетству, и потому что по всем признакам он будто бы подвержен той же болезни, какою страдал брат его Феодор, и, следовательно, нельзя было надеяться видеть в нем государя достойного и умеющего награждать заслуги[110].

Решившись возвыситься насколько возможно, Хованский думал, что он с большим правом и приличием достигнет своей цели, если только ему удастся вступить в родство с царским семейством, каковое обстоятельство легко скрыло бы его замыслы, придавая совершенно другое освещение исполнению их. Он предположил женить сына своего на царевне Екатерине, младшей сестре Софии[111]. Дерзость его предложения не имела, однако, предполагаемого успеха и оскорбила двор царский.

Поняв, что такой союз грозит безопасности молодых царей, Софья сама нашла средство предупредить событие, последствия которого могли оказаться пагубными для Российского государства. Она справедливо рассудила, что честолюбие Хованского гораздо опаснее для её власти, нежели все те люди, которые были им убиты, и потому первая решила отделаться от него и наказать его за все те злодейства, большая часть которых совершилась с её согласия.

В Московии есть обычай торжественно праздновать именины в царском семействе. Принц или принцесса, чьи бывают именины, приглашают вельмож на пир и приветствуются знатнейшим дворянством. Двор назначил праздновать день св. Екатерины — день ангела принцессы, предназначенной Хованским сыну своему, — в Троицком монастыре, и Софья пригласила на праздник всех бояр, но особенно просила она приехать Хованского, продолжавшего свирепствовать в Москве[112]. Делая вид, что одобряет его бесчинства, она приняла между тем меры, чтобы избавиться и от этого претендента на престол.

Боярин князь В.В. Голицын, о котором будем еще иметь случай говорить, посоветовал действовать, не теряя времени, и действительно, 200 конных воинов, находившихся в засаде, на Троицкой дороге, схватили Хованского, свели его в ближайший дом, прочли ему и сыну его смертный приговор и отрубили им головы[113].

Стрельцы были поражены известием о смерти их начальника как будто громовым ударом, но едва прошло первое изумление, как они пришли в величайшую ярость, вопия, что они потеряли отца своего и хотят страшно отомстить за него губителям, кто бы они ни были. Они захватили арсенал и военные снаряды и грозили всеобщим разрушением[114].

Двор, извещенный об опасности, грозившей государству, призвал все другие войска, всегда ненавидевшие стрельцов, и приказал немецким офицерам, бывшим в полках в большом количестве, без замедления явиться в Троицкую обитель[115]. Все они повиновались приказу, оставив в Москве своих жен и детей, и никого из них не остановило опасение, что стрельцы могут на их семействах сорвать свою злобу за повиновение их царям. Такого рода опасения были бы и небезосновательны.

Немцы обитали в предместье Москвы, называемом Кокуй[116], и стрельцы решили было направиться туда с целью сокрушить всё и вся. Но благоразумнейшие из стрельцов уговорили остальных, представляя им, что мужья и отцы будут мстить за жен и детей своих, когда придут с царскими войсками, и что тогда нельзя уже будет ожидать никакой пощады и найти средства к примирению.

Приняв все это в соображение, стрельцы, боясь последствий, решились пощадить предместье и, оказавшись без начальника, стали искать средства к примирению, на что двор охотно согласился, ибо, сказать правду, он только этого и желал[117].

Дело кончилось умерщвлением нескольких стрелецких полковников и офицеров и посылкой ко двору старшин с просьбой о прощении[118]. Они получили его без больших затруднений, и вскоре потом цари прибыли в Москву с дворянами и иностранными офицерами.

Стрельцы встретили царей, кланяясь в землю и моля о помиловании. Цари сделали знак рукою, что все ими позабыто, и раскаявшиеся бунтовщики проводили своих государей во дворец со слезами радости, видя их возвратившимися в столицу весьма милостивыми[119].

В тот же день князь Василий Васильевич (Голицын) был возведен в звание великого канцлера и временщика, или временного государственного министра, т.е. правителя государства на известное время[120].

Этот князь Голицын, бесспорно, один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня остальных держав. Он хорошо говорит на латыни и весьма любит беседу с иностранцами, не заставляя их пить, да и сам он не пьет водки, а находит удовольствие только в беседе.

Не уважая знатных людей по причине их невежества[121], он чтит только достоинства и осыпает милостями лишь тех, кого считает заслуживающими их и преданными себе.

Канцлер начал свое управление строгим следствием над виновными стрельцами, казнил главных зачинщиков бунта и сослал других[122]. Из этих сосланных были составлены четыре полка и посланы: один в Белгород, находящийся на границе с Татарией, другой в Симбирск на Волге, в царстве Казанском, третий в Курск, в Украину, а четвертый в Севск, находящийся в той же самой области.

Окончив это важное дело, князь Голицын взял себе места, которые оказались свободными вследствие гибели многих во время смут, и между прочим, место начальника Иноземного приказа[123], т.е. управления войсками, устроенными на иностранный манер, как-то: солдатами, кавалерийскими и драгунскими полками[124]. Управление это всегда находилось у боярина-сенатора приказа Белорусского или управления Белой Россией, в котором обыкновенно решались дела казаков и Украины[125].

Далее он назначил Шакловитого главным судьей над стрельцами; последний достиг такого небывалого счастья, будучи простым дьяком; в настоящее время он окольничий — звание, ближайшее к боярину-сенатору[126].

Своему двоюродному брату князь Голицын отдал приказ Казанский, или управление дел по Казани, Астрахани и Черкасии[127], а думному дьяку Емельяну Украинцеву — Малороссийский приказ, или управление городов, расположенных по Дону[128]. Казну или царскую сокровищницу он отдал окольничему Толочанову, начальнику Дворцового приказа, т.е. палаты коронных доходов[129].

Одним словом, все управления, бывшие до сих пор в руках у бояр-сенаторов, которые в состоянии были препятствовать временщику или временному первому министру, как они говорят, в его предприятиях, были заменены людьми простыми, так как князь Голицын желал иметь подчиненных, а не товарищей[130].

Такое самовластие возбудило против Голицына великую ненависть знатных людей, когда они увидели себя лишенными преимуществ и принужденными раболепствовать перед ним, чего не бывало при его предшественниках[131]. Но они ничего не могли ему сделать, и Голицын повелевал всем государством, так, как ему казалось лучше и выгоднее.

Он заключил мир с Швецией, посланники которой, находясь тогда в Москве, были удовлетворены во всех своих требованиях[132]. Через несколько лет по заключении договора с Швецией, Империя и Польша начали войну против Турции[133]. Первые хотели увлечь в союз с ними москвитян, но посольство ничего не могло успеть[134].

Польша воспользовалась этим случаем для того, чтобы предложить полный мир и склонить москвитян на свою сторону[135]. Для этого было послано в Москву посольство, в которое вошли три коронных и три литовских чиновника; со стороны коронной — палатин познанский Гримультовский и графы Приимский и Потоцкий, со стороны литовской — великий канцлер и его племянник Огинские и граф Сапега[136]; последний остался в Польше за смертью брата, а пятеро товарищей его благополучно прибыли в Москву.

После многих конференций, даже получив уже за несоглашением свою отпускную аудиенцию, послы успели поладить: поляки отказались от своих притязаний на Украину, или казацкие земли, на герцогство Смоленское и на другие области, завоеванные москвитянами, а цари обязались за это напасть на перекопских татар и препятствовать вторжениям их в Польшу[137].

В честь соглашения сторон устроены были торжественные празднества: послов угощали, и сами цари предлагали им пить, касаясь руками чаши, которую один из знатных бояр обносил гостей, — честь, никогда не выпадавшая на долю послов.

После этого москвитяне отправили своих послов ко всем христианским государям, возбуждая их к союзу против турок. Боярин Борис Петрович Шереметев послан был в Польшу и оттуда проехал в Вену, откуда вся Европа узнает о политических договорах[138].

Князь Яков Феодорович Долгоруков, спальник или чиновник царской опочивальни, послан был во Францию и в Испанию. Он происходит от одного из древнейших знатных родов московитских[139]. Он был изумлен величием двора его христианнейшего величества и объявил по приезде, что если цари в лице его и были оскорблены во Франции, тем не менее ему понравился французский двор более, нежели испанский, хотя там принимали его гораздо лучше[140].

командора. В Северной войне был лучшим из русских полководцев и наиболее бережно относился к солдатам. Отвергал искательство перед Западом, свойственное необразованным выскочкам, презирал фаворитизм и отказывался участвовать в грязных делах двора, типа суда над царевичем Алексеем. Слава фельдмаршала Шереметева всячески умалилась злобной завистью Петра и его «птенцов».

Племянник его, которого оставлял он во Франции учиться французскому языку[141], есть единственный москвитянин, говорящий по-французски. Во всей этой стране всего четверо таких, которые могут говорить на латыни, учившись сему языку у польских наставников[142].

Одним словом, к каждому государю в Европе были тогда отправлены послы московские.

Между тем все было приготовлено к походу в 1687 году и положено вступить в Крым. Выбор полководца длился несколько времени. Князь Голицын назначил многих на эту должность, но все говорили, что если он заключил мир и союз с Польшей, то он должен взять на себя и труды похода, чтобы доказать таким образом, что завоевание Перекопа было действительно так легко, как он представлял его себе[143].

Людовик XIV даже не хотел дать послам аудиенцию, а когда они, выдержав осаду в доме, из которого французы вывезли даже мебель, добились официального приёма, — не удосужился встать и снять шляпу при чтении имён наших царей! Князь Долгоруков королю, который в жизни не терпел возражений, на это указал, а ответные угрозы отмёл афоризмом: «Гнев без вины вовсе не страшен». Разъярённый «король-солнце» не позволил послам проехать из Франции в Испанию, но Долгоруков не отступил, и посольство добралось туда морем. Французы издали в честь послов гравюры, а король Испании обещал помощь Священной лиге.

Голицын сделал все, что мог, чтобы отклонить от себя эту должность, так как он справедливо предполагал, что трудностей будет ему весьма много и что вся ответственность за неудачу падет на него, какие бы меры предусмотрительности и предосторожности он ни предпринял, и что ему трудно будет сохранить свою славу, если поход будет неудачен.

Войско, вверяемое ему, было, правда, очень велико числом, но его составляли беспорядочные толпы грубых крестьян, не закаленных в битвах, с которыми он не мог ни начать, ни совершить с честью никакого важного военного предприятия[144].

Быв более великим государственным мужем, нежели полководцем, он предвидел, что отсутствие его в Москве причинит ему более вреда, нежели принесло бы славы само завоевание Крыма[145], так как оно не поставило бы его выше, звание же начальника войск решительно ничего не прибавляло к его могуществу. Он очень хорошо понимал, что люди, более всех настоявшие на вручении ему этой должности, действовали только по зависти, с намерением погубить его, хотя внешне казалось, что титулом генералиссимуса ему оказывали великий почет.

Вельможи, утвердившие назначение Голицына, были именно те, которые не соглашались на союз с Польшей, так как они очень хорошо понимали, как трудно будет вторжение в Крым, и старались удалить Голицына из Москвы, потому что в отсутствие его надеялись ослабить его уже слишком большую власть. Большинством голосов Голицын назначен был полководцем к его великому неудовольствию, и он должен был принять на себя честь руководить походом.

Подробности последнего были следующие. 

После многих и зрелых прений в военном совете определили послать многочисленное войско в малую Татарию и выбрали князя Голицына большим воеводою, или генералиссимусом[146]; боярина Алексея Семёновича Шеина, воеводу Новгородского, генералом казанских войск[147]; думного дворянина Ивана Юрьевича Левонтьева воеводою ертаульным, т.е. генералом небольшого числа казаков и других легко вооруженных войск, которые всегда идут впереди армии и которые, собственно говоря, могут быть названы пропащими головами[148].

Окольничий Леонтий Романович Неплюев, воевода Севский, назначен начальником севских войск[149], а князь Михаил Андреевич Голицын, воевода Белгородский, — белгородских воевод[150]. Он был двоюродный брат великому Голицыну и так любил иностранцев, что когда отправился в вверенную ему область, то взял многих с собою, и между прочим француза, который обучал его французскому языку.

Когда все войска Белой Руси были снабжены начальниками, а казаки — гетманом, то приступлено было к совещаниям относительно военных припасов, провианта и средств к их доставке. Все подданные царей должны были заплатить по рублю со двора, а так как цена рубля равняется пяти французским ливрам, то можно себе представить, какая большая сумма была тогда собрана[151].

Князь Голицын испросил, чтобы сын его был определен товарищем его по должности канцлера, и согласие царевны было новым знаком её уважения к нему[152].

Общее место сбора войск назначено было в (Слободской) Украине, земле казаков, независимых от гетмана и управляемых своими полковниками. Войска московские собрались в Артеке (Ахтырке), новгородские в Оске (в Сумах), казанские в Рублевске, севские в Красном Куту, а белгородские, которые должны были находиться на границах, в Белгороде, Гетман собрал свои войска в Гадяче[153].

И так как всем отрядам велено было явиться на сборные места к 1-му марта, то всю зиму 1686 года продолжалось движение войск, 1-го мая отряды соединились и составили ополчение в 300 000 пехоты и 100 000 конницы[154], образовав лагерь за рекой Мерло. Через несколько дней вслед за тем начался поход на Полтаву — город, принадлежащий гетману[155].

Дойдя до Скарина на реке Арите (р. Орель), ожидали некоторое время образа Богоматери, который легковерным москвитянам казался чудотворным и о котором один инок передал начальникам войска свое видение, возвестившее ему, что без помощи сего образа поход на Крым будет безуспешен и что необходимо привезти образ в армию. Снисходительность начальников и суеверие солдат, которому москвитяне преданы более всех других народов, совершенно напрасно задержали дальнейшее движение армии в течение двух недель. Встретив с должными обрядностями чудотворную икону, продолжали поход.

15-го июня достигли реки Самары, которая, как и все вышеупомянутые реки, впадает в Днепр. Тут устроили мосты, по которым и перешла вся армия. 20-го июня оставили Самару, имея Днепр направо, и остановились на Татарке, от Татарки шли до реки Московки, потом до Каменки, Конских Вод и Карачакрака.

Отсюда войско не могло идти дальше по причине засухи, которая была так велика, что, по собранным известиям, все поля и луга выгорели на 50 миль кругом и невозможно было никоим образом достать фуража. Изумленный таким неожиданным событием, главнокомандующий переменил намерение и вместо нападения со своим полумиллионным войском на хана решился на поспешное отступление[156].

Он обратился к Карачакраку и остановился на берегу Днепра, чтобы собрать фураж, сохраненный от огня и засухи разливом этой реки и чтобы облегчить себе возвращение. Справедливо можно было предположить, что татары нападут на войско, которое хотя и сильно было само по себе, но чрезвычайно затруднялось огромным обозом. Я слышал от немецкого офицера, что обоз москвитян состоял из миллиона лошадей, что хотя покажется невероятно, но тем не менее очень правдоподобно, так как польская армия в 24 000 человек, посланная в 1686 году к Черному морю, вела за собою около 45 000 телег.

Понятно, что множество людей и лошадей должно было погибнуть у москвитян вследствие сильной жары и недостатка фуража. Многие умерли или сделались неспособными к битвам от кровавого поноса, недостатка пищи и ее плохого качества, так как по причине поста, справляемого в августе, солдаты московские принуждены были питаться соленой полусгнившей рыбой[157].

Отряд из 30 000 человек, под начальством Леонтия Романовича Неплюева, начальника севских войск, отправлен был к Запорожью с целью заставить татар думать, что кроме этого отряда другого войска не было[158].

Сын гетмана Ивана Самойловича был также послан с отрядом казаков[159].

Остаток армии перешел к реке Самаре, где Голицын, осмотрев местоположение, решил построить город, дабы держать из него в повиновении казаков и стеречь татар, хотя последние и вторгаются в Московию с разных сторон. В следующем году этот город был уже готов, как расскажу я впоследствии.

От реки Самары войско двинулось к реке Мерло, где ожидали повелений из Москвы о том, должно ли распустить войско. Здесь Голицын, чтобы отстранить при дворе нарекание о малом успехе похода, решился свалить всю вину в неудаче на гетмана Ивана Самойловича. Хотя гетман был весьма силен, начальствуя всею Украиной, которая возмутилась некогда в царствование Владислава против Польши[160], и хотя он всегда мог выставить в поле 100 000 своего казацкого войска, но Голицын, имея на своей стороне царевну, решился погубить его.

Он писал ко двору, обвиняя гетмана и утверждая, что он был причиной всего происшедшего в походе[161]; вместе с тем он просил позволения низложить его и избрать на его место другого. Когда приказ об этом был получен, Голицын приказал немедленно тем самым стрельцам, которые были, по желанию гетмана, приставлены к нему для охранения его, ибо он не доверял казакам, захватить его в полночь[162].

Ивана Самойловича привели, связанного веревками, на то место, где находилось московское войско, и которое всегда учреждается в русских армиях при главной квартире и называется шатер, т.е. палатка правосудия. Туда утром созвал Голицын всех своих офицеров и дворян. Генералы-бояре заняли свои места, и гетман был представлен перед ними. Прежде всего, прочитан был царский указ. Затем гетмана свели с главными казаками, которые, будучи подкуплены, стали обвинять его в сношениях с ханом и в приказании тайно жечь траву в степях[163].

Бедный казацкий начальник увидел судьбу свою мгновенно совершенно переменившейся: вместо вельможного, т.е. «всемогущего», он услышал название «скурвый сын»[164], и раболепные дотоле подчиненные ему казаки забыли всякое уважение. Один из их полковников, по имени Димитруки[165], обнажил даже саблю и хотел убить его. Но Голицын остановил кровопролитие, сказав, что гетман приведен был для того, чтобы судить его по форме, а не для убиения.

По окончании этого военного суда гетман задержан был под крепкой стражей, и к Леонтию Романовичу Неплюеву послан был курьер с приказанием захватить сына гетмана, который был отделен от своего отца. Несколько верных казаков постарались предупредить этот приказ, желая спасти несчастного. Неплюеву нелегко было после этого достать гетманского сына, который удалился от него со своими войсками как можно дальше.

Хотя главные казаки соглашались с полученным приказом и готовы были выдать своего начальника, точно так же как и компанейщики, или конные казаки, но сердюки, или казацкая пехота, окружили его палатку и не позволяли взять своего начальника: наконец их уговорили, и с общего согласия сын гетмана был отдан в руки Неплюева, который гордился своей добычей, радуясь, что может благодаря этому восстановить к себе доверие, потерянное после неудачной схватки с Нурадином-султаном у Камистана на Днепре[166]. С торжеством отправился он со своим пленником в главную армию.

Достав в свои руки сына гетманского, бояре-генералы рассуждали о том, как разжаловать отца и как избрать на место его нового гетмана. Самойлович был сослан в Сибирь, а казаки, созванные для выборов, избрали Мазепу, писаря, или своего государственного секретаря, и с радостью провозгласили его гетманом[167].

Этот князь некрасив собою, но человек весьма сведущий и говорит на латыни превосходно[168]. Он родом казак и был пажом у короля Казимира, а затем офицером в его гвардии, и поэтому очень привязан к полякам.

Князь Голицын одобрил выбор казаков, но большая часть их, которую не призывали на выбор, изъявила несогласие. Некоторые казацкие города возмутились, и дома некоторых полковников были разграблены в их отсутствие. Новый гетман, желая прекратить беспорядки, просил войска у Голицына, который и дал ему 3000 человек из смоленских полков и 1000 конных, для того чтобы они проводили его до Батурина, обычной резиденции гетмана[169].

Приказ распустить войско получен был вскоре после этого с грамотой их царских величеств, которая прочитана была перед всеми офицерами и им особенно была приятна, ибо они услышали в ней похвалы за свою службу. Каждый генерал получил золотую медаль с изображением обоих царей с одной и царевны с другой стороны[170] для ношения на золотой цепи, из которых каждую с медалью ценили в десять червонцев. Каждый полковник получил по медали, но без цепи, ценою в червонец, каждый подполковник и майор — медали в полчервонца и каждый солдат и стрелец — золотую копейку в 25 су ценою, — серебряная московская копейка стоит одно су.

Посредством этих наград, испрошенных Голицыным у царей или, лучше сказать, у царевны, в пользу армии, он надеялся укоротить ропот, начавшийся против него в войсках, в чем и успел совершенно. Он возвратил также себе и привязанность главнейших знатных, отдав им разные должности и заплатив им издержки похода, так что, когда он прибыл в Москву, то уже никто не восставал против него. Царевной он встречен был со всеми знаками милости и принял вновь правление делами государства с большим против прежнего самовластием.

Первое предложение, сделанное Голицыным в совете, было относительно пользы, которую должна принести постройка города на берегу реки Самары, где могли быть собраны запасы всякого рода. Предложение было одобрено, и окольничий Леонтий Романович Неплюев был отряжен с 30 000 человек с приказом построить город. Гетман со своими войсками должен был следовать за ним, а план крепости составил голландский инженер полковник Вазаль[171].

Посланные войска собрались в Рыльске и в последний день мая были на Самаре. В один месяц город был кончен, так как он состоит только из ретраншемента, который может останавливать набеги татар и покушения казаков; его назвали Ново-Богородицк, т.е. город Богоматери[172]. Оставив в нем гарнизон, остальное войско воротилось; окольничий за свое старание и труды получил чин боярина. В походе 1689 года на опыте узнали, как полезен был этот город, — место снабжения войск всеми необходимыми предметами из его магазинов[173].

Князь Голицын, видя, что партия царя Петра ежедневно усиливается, и опасаясь, что могущество ее увеличится еще более в его отсутствие, всеми средствами старался передать начальство над войсками в другие руки. Убедившись, однако, что ему весьма трудно исполнить свое желание, он сам, добровольно, не без задней мысли, предположил себя опять в полководцы, справедливо рассуждая, что для него почетнее будет принять добровольно то, что, как он ясно видел, ему навяжут и против его желания.

Он принял всевозможные меры, чтобы второй поход был успешнее первого. Будучи более великим политиком, нежели полководцем, и легко получив все, чего он требовал, он решил, что войско выступит в поход ранее прежнего. Часть неудачи первого похода необходимо было приписать медленности воинских движений, а потому всем войскам приказано было собраться на назначенном месте к 1-му февраля. Приказ исполнен был в такой точности, что войска начали сходиться со всех сторон в декабре, исключая Сибирь, откуда совершенно не вытребовано было войско вследствие войны, которую необходимо было вести против обитавших по соседству с Сибирью жителей Великой Татарии[174].

Приготовления были гораздо значительней, чем в первом походе, но налог на народ не превосходил прежнего, ибо взимаемо было, как обыкновенно, по рублю со двора.

Московские войска собрались в Сумах, новгородские — в Рыльске, казанские — в Богодухове, белгородские — в Каменке, а севские — в Калантаре. Все отряды находились под начальством прежних полководцев, исключая белгородский, который передан был Борису Петровичу Шереметеву, по причине смерти князя Михаила Андреевича Голицына.

Отряды оставались не долго по своим квартирам, так как князь Голицын приказал выступить прежде, чем растает лед на реке Мерло, что было весьма благоразумно, ибо многие реки, лежавшие на их пути, вскрываясь, сильно разливаются при наступлении половодья. Пехота стала лагерем на другом берегу реки, при входе в лес, а конница разместилась по прибрежным городам. Переждав оттепель, Голицын 1-го апреля поставил свой шатер на другом берегу реки, то же самое сделали генералы, и 6-го апреля москвитяне двинулись к Самаре, где все их полки и соединились. Гетман Мазепа также прибыл туда.

13-го все войска перешли за реку и без замедления направились к Перекопу, которого достигли через месяц. Обоз препятствовал делать большие переходы, так как каждый солдат имел с собой запас на четыре месяца, кроме розданного в Самаре и степи, по которой проходило войско. Громадное скопление запасов значительно замедляло движение, как и артиллерия, состоявшая из 700 пушек и множества мортир.

Наконец армия достигла Карачакрака, где и стала лагерем. Лошади были пущены на пастбище, так как трава была еще слишком низка, и косить ее было невозможно, солдаты же спокойно отдыхали до полуночи, когда все вдруг были испуганы сильным шумом, казавшимся, при ржании лошадей и воплях людей, ужасным. Предполагали уже внезапное нападение татар, но оказалось, что смятение это причинили вырвавшиеся и бегавшие по лагерю лошади. На другой день увидали, что около 6000 лошадей из московского отряда убежали в степь, хотя им и были связаны ноги. Вследствие этого оказалось необходимым дать каждому время на поимку его лошади, большая часть которых и приведена была обратно в лагерь.

На другой день войско двинулось и через несколько дней достигло берега Днепра, известного под именем Каирки. Здесь москвитяне захватили нескольких татар, от которых и узнали, что хана нет в Перекопе, что он в Буджаке и что он никак не подозревает, чтобы против него направлена была такая страшная армия; а напротив, сказывали ему, что хотя войско и находится в пути, но оно займется строением крепостей, как делали москвитяне в прошлом году. Далее они сообщили, что они посланы султаном-калгой для разведок.

От Каирки перешли к Каирке-Мечетной, где Голицын приказал положить на каждую телегу фашиннику, по четыре кола и взять воды, так как далее нельзя было найти уже леса. Здесь войско, оставив берега Днепра, направилось на юг, прямо на Перекоп, и шло два дня по безводной степи.

13-го мая высланные рано утром передовые известили, что приближается неприятель. Москвитяне приготовились встретить его в порядке. Обоз, прикрытый пехотой и артиллерией, расположен был на правом фланге, кавалерия же и дворянство находились на левом фланге каждого отряда. Московские войска, предводимые Голицыным, были в средине; новгородские направо, гетман налево, а еще левее его находились Шереметев и Долгорукий; отряд Неплюева составлял арьергард.

Татары напали на авангард Шеина, а от него, после небольшой стычки, внезапно свернули справа налево и напали на отряд Шереметева, который, будучи самым малочисленным, был смят и обращен в бегство. Конница смешалась; неприятель ворвался в обоз, который и был уже почти захвачен[175], но Голицын послал Шереметеву помощь, и татары принуждены были удалиться, оставив москвитянам свободный проход до Черной долины, где войско стало лагерем, чтобы запастись здесь водой, так как это место болотистое и, находясь всего в 5 льё от Перекопа, является также лучшим пастбищем всей местности.

Небольшой отряд татар с султаном-калгою приблизился для рекогносцировки, желая узнать силу и недостатки войска; он захватил нескольких пленных, от которых выведал все, что необходимо было узнать. Пленных отвезли к хану, который в трех милях оттуда стоял лагерем на Каланчаке, небольшой речке в двух милях от Перекопа, берущей начало в степях и впадающей в Азовское или Черное море. Едва только услышал хан, что москвитяне идут на Крым, он явился из Буджака с 4000 конницы для защиты своих владений. На Каланчак он пришел только за два дня до москвитян, перейдя Днепр под Аслан-Керменем, городом, лежащим на этой реке и принадлежащим туркам[176].

16-го мая армия москвитян двинулась и перешла к Зеленой долине, в одной миле от Черной долины. Здесь хан встретил москвитян со всеми своими силами, которые он успел собрать и которые простирались до 30 000–40 000 конницы, двигавшейся во множестве небольших отрядов. Москвитяне незаметно были окружены татарами и принуждены остановиться[177].

Оба воинства наблюдали друг за другом, не предпринимая ничего, хотя и казалось, что москвитяне были за нападение. Но они были рады выжидать, находясь в безопасности за крепкими палисадами, привезенными на телегах. Пехота и артиллерия так хорошо защитили свой лагерь, что татары не могли в него ворваться. Конница же не была защищена палисадом, что и побудило три или четыре отряда татар, в 1000 лошадей каждый, напасть на нее. Но татары принуждены были отступить в беспорядке, так как большую помощь оказал коннице обоз, из-за которого москвитяне поражали татар из пушек и ружей; они положили на месте 300 или 400 неприятелей, хотя при этом поразили и многих своих соотечественников[178].

В то же время, с другой стороны, султан-нуредин напал со своим отрядом на казаков Сумского и Ахтырского полков, бывших под начальством Емельяна Украинцева, думного дьяка или государственного секретаря. Он очень плохо знал военное дело и, как настоящий москвитянин, до того испугался, что не устоял против татар. Они ворвались в обоз, перерезали лошадей, трупы которых мешали затем отряду спасаться бегством, разграбили возы, прошли даже в средину лагеря и увлекли с собою 20 пушек, вполне снаряженных и готовых к делу[179]. Одним словом, если бы боярин Долгоруков не выдвинулся со своим отрядом, казаки были бы решительно разбиты.

На Шереметева напал в то же время другой отряд татар, который и пробился было до обоза; но он сам сумел защититься лучше Емельяна и принудил татар к отступлению, выказав здесь отличную храбрость, так как он человек с великими достоинствами, но только смертельный враг Голицына, который был бы рад, если бы Шереметев потерпел поражение и погиб бы, что действительно и могло случиться, если бы к нему не подоспела быстрая помощь[180].

Когда таким образом татары были отбиты, успев, однако же, ограбить обоз и захватить добычу, армия двинулась вперед, с целью достигнуть местности, в которой можно было бы получить воду. На другой день она двинулась к Каланчаку, и так как найдено было неудобным вести конницу отдельно от обоза, то приказано было соединить ее с последним, и все разделенное до сих пор войско соединилось в один отряд, имевший более 200 000 возов, которые составили каре. Обоз же прикрыт был артиллерией и пехотой, которая несла на плечах палисады для того, чтобы быть более подготовленной к устройству, в случае нужды, ретраншемента[181].

Во время, как москвитяне двигались в таком порядке, татары явились было опять, но осмотрев армию со всех сторон и видя, что конница, которую они полагали найти отделенной, присоединена к обозу, удовольствовались тем, что держали москвитян в страхе. Затем они удалились, чтобы позаботиться о защите Перекопа, который, как они полагали, должен был подвергнуться нападению этого многочисленного неприятеля.

В этот день москвитяне стали на Каланчаке и на другой — перешли вброд эту реку. Не встретив здесь татар, они ободрились, а некоторые из них, оставив обоз, взошли на холм, с вершины которого Перекоп казался им объятым дымом и пламенем, так как татары сами зажгли предместье города Ор, боясь, что москвитяне завладеют им. 16-го мая войско двинулось далее, по направлению к Перекопу, и остановилось на расстоянии пушечного выстрела, имея направо Черное море, налево же — степи. Татары не стреляли в москвитян из города, так как за большим расстоянием не могли причинить им вреда, но беспрестанно палили с башни, стоявшей на берегу Черного моря.

Когда москвитяне подошли к Перекопу, было 10 или 11 часов утра, и все надеялись, что ночью будет предпринят штурм на Перекоп или его валы. Но вечером, когда офицеры ожидали приказаний, все были изумлены, услышав, что на другой день положено отступать. Отступление москвитян было столь неожиданно, что надо рассказать о причинах его.

Когда московское войско стало близко к городу, ногаи и калмыцкие татары, подданные московского царя, бывшие разведчиками, часто выезжали на бой с перекопцами. Один из ногаев, служивший хану, увидел нечаянно знакомого ему москвитянина и закричал ему издали на своем языке: «Из-за чего мы боремся? Почему не скажешь ты своему боярину, чтобы он помирился с ханом?» Москвитянин отвечал, что если бы боярин был уверен в желании хана заключить мир, то и он, вероятно, изъявил бы согласие, но что если хан действительно желает мириться, то он может послать от себя кого-либо, чтобы переговорить об этом. «Хорошо, — сказал перекопский ногаец, — ступай же к своему боярину или генералу и уверь его, что если он желает мира, то хан согласится на него». Московский ногаец[182] явился к Голицыну, рассказал все, что слышал от татарина, и нашел генерала расположенным вступить в переговоры и воротиться без пролития крови.

Голицын приказал написать письмо от имени московского ногайца к его знакомцу приблизительно в таких выражениях: «Я донес боярину Голицыну о том, что мы с тобою говорили, и он очень рад идти на примирение, поэтому пусть пришлют к нему кого-либо, кто изложил бы доводы и требования хана». Письмо было передано первому показавшемуся из Перекопа татарину и принесено хану, который был в раздумье и советовался в то время с своими мурзами, как им избавиться от страшного неприятеля.

Прочитав письмо, хан послал спросить у Голицына, с согласия ли его оно писано, и, получив утвердительный ответ, отправил мурзу Сулешева[183], москвитяне же прислали заложником одного дворянина, Змиева[184]. После этого начали договариваться, причем москвитяне поставили пять следующих условий: татары должны отдать всех русских пленников, прекратить нападения на царские области, отказаться от 80 000 экю дани, ежегодно платимой москвитянами, не нападать на Польшу и не помогать туркам[185].

Мурза, прекрасно понимая, что такому огромному войску невозможно долго оставаться без фуража и воды, желал лишь продлить переговоры и дал поэтому некоторую надежду на соглашение. На следующий же день он сказал, что хан требует тех же условий, на которых им был заключен мир с царем, что он не только настаивает на платеже ежегодной дани, но требует непременно уплаты 240 000 экю, не заплаченных ему за последние три года[186].

Князь Голицын не мог согласиться на такие условия. Находя невозможным стоять дальше лагерем на песчаной, безводной степи, он решился отступать. Боясь преследований, он взял с собою мурзу до Каланчака; оттуда послал его в Перекоп и получил своего заложника. Вот краткий очерк событий Крымского похода.

После этого русское войско шло три недели до Самары, где, оставив тяжелый обоз свой, перешло реку и через шесть дней достигло реки Мерло. Голицын послал между тем курьеров к царям и к польскому королю, хвастая, что он разбил татар и прогнал их в их земли[187]. Царевна, получив эти известия, приказала торжествовать победу по всему государству и, согласно обычаю, послала окольничего с хвалебной грамотой войску и с червонцами для наград[188]. В заключение прислан был указ распустить войско, и только боярин Волынский[189], воевода новобогородицкий, был оставлен на Самаре, с пятью или 6000 человек.

Таков был успех двух походов москвитян в Крым, которые не только не принесли им никакой пользы или славы, но, напротив, причинили, насколько можно судить, величайший вред государству тем, что вскоре после возвращения последовало падение их полководца Голицына.

Все рассказанное здесь я слышал от посланников польского короля, бывших при московском дворе и находившихся при войске московском во всех походах со времени[190].

Теперь мне остается рассказать подробности событий, которых я был очевидцем, так как я имел смелость нередко ходить переодетым по городу и посещать даже Троицкий монастырь.

Князь Голицын, по возвращении в Москву, нашел дела в совершенно ином положении. Враги его, узнав истину о его походе, сделали его ненавистным царю Петру. Он отказал Голицыну в аудиенции, и только посредничество царевны сделало то, что царь допустил его к целованию руки. Но он осыпал его горькими укоризнами и не хотел слышать его оправданий.

Затем Голицына оставили на несколько дней в покое, но щедрость царевны в наградах вызвала новое следствие. Она желала раздать боярам значительные богатства, чтобы таким образом признать их заслуги государству, но царь воспротивился этому и хотел, прежде всего, исследовать их заслуги, чтобы сообразно с ними назначить награды.

Царевна, желая настоять на своем, упорными просьбами склонила царя на исполнение её желаний. Она пожаловала Голицыну 1500 крестьянских дворов в различных местах. Другим боярам, начальникам отрядов, дано было по 300 дворов, остальным главным офицерам — соразмерно чину каждого. Вообще всем дворянам, бывшим в походе, даны были награды с целью привлечь всех на сторону царевны^{62}.

Подобные награды никогда до сего времени не были в обычае у москвитян, и цари довольствовались всегда тем, что давали царский кафтан тому, кого хотели особенно почтить[191].

Голицын продолжал управлять со своим прежним обычным самовластием и, поддерживаемый царевной, решился на смелое предприятие. За все время, что гетманы считались подвластными царю московскому, они никогда не являлись в Москву. Голицын же, под предлогом награждения гетмана честью быть представленным царям, на самом же деле совсем с другими намерениями, приказал Мазепе прибыть в Москву с 500 главными его офицерами.

Во время пребывания гетмана в Москве[192] я не мог добиться у москвитян позволения видеть его, и потому несколько раз, ночью, я, переодетый, навещал его, сопровождая немца, царского лекаря, ходившего к нему, чтобы уверить его в покровительстве польского короля[193].

Царь Пётр находился в одном из своих увеселительных дворцов, называемом Преображенское и расположенном на берегу реки Яузы, на расстоянии менее мили от Москвы, когда царевна Софья и Голицын составили заговор, о котором мы здесь и расскажем подробнее.

Царевна, предвидя, что со временем, рано или поздно, Пётр сделается камнем преткновения для ее власти и опасным препятствием ее властолюбию, если она заблаговременно не предупредит опасности, очень раскаивалась, что послушалась прежде мудрых и умеренных советов Голицына[194]. Она видела, какого труда ей стоило испросить аудиенцию для своего любимца, и притом еще столь неприятную, и была очень обижена этим, как и теми упреками, которые Голицыну пришлось выслушать. И хотя ей удалось затем уговорить царя разрешить ей раздачу щедрых наград по ее желанию, но она не могла забыть, как дорого все это ей стоило и какое сопротивление ей пришлось при этом преодолеть. И ко всему этому она была более чувствительна, чем кто-либо другой, так как она до сих пор в течение нескольких лет управляла государством безотчетно, как только ей было угодно[195].

Она совершенно справедливо предвидела, что в будущем ей нельзя уже надеяться на то же, что лучшее, что могло ее ожидать, было — постепенная потеря власти, по мере того как власть брата постепенно возрастала бы. В этом она справедливо видела и причину того, что брат не окончательно воспротивился её желаниям. Но она понимала, что со временем всякие снисхождения относительно ее уступят место оскорблениям со стороны приверженцев ее брата, в то время как ее сторонники будут уничтожены, и что сама она, после многократных неприятностей, будет вынуждена отказаться от всяких притязаний и укрыться в свой монастырь[196].

Все эти соображения побудили царевну, честолюбивую и смелую более, нежели можно было ожидать от женщины, решиться на все, чтобы удержаться на той ступени величия, на которой она находилась и к которой она всегда стремилась. Во время своего правления она делала всё, что только могла, чтобы привлечь к себе сторонников. Этой же целью объясняются и раздававшиеся ею щедро, под предлогом вознаграждения за оказанные государству услуги, награды, так как она понимала, что эти дары окажут большее впечатление на тех, кто их получал, чем почесть, которую мог им оказать царь, раздавая им, по примеру его предшественников, кафтаны.

Она внушила Голицыну опасение, что общие враги их не удовлетворятся постепенным умалением ее власти, но пойдут далее; что они захотят заключить ее, против ее воли, в монастырь, что, разумеется, неизбежно повлечет за собой и его падение, и погибель всех его родных и друзей. Голицын должен был убедиться ее доводами. Хотя он был осторожен, и умен, и по природе не терпел никаких насилий, он не мог противиться намерениям царевны.

Он желал только, прежде чем приступить к делу, послать старшего своего сына в качестве посла в Польшу с большей частью своих сокровищ, чтобы сберечь себе, таким образом, пристанище при наступлении бурь, исхода которых он, как умный человек, не желал предугадывать[197]. Но нетерпеливость царевны, которая доказывала Голицыну, что не следует терять ни минуты времени и что это было бы излишней предосторожностью, так как в успехе сомневаться невозможно, одержала верх.

После всех с давнего времени принятых ею мер она решилась на последнее средство и исполнителем своего замысла избрала Феодора Шакловитого[198], начальника Стрелецкого приказа, который благодаря поддержке царевны из ничтожного писца стал окольничим или меченосцем, — звание, следующее непосредственно за званием боярина-сенатора.

Шакловитый, обещав в точности исполнить волю царевны, собрал в замке Кремль — обычной резиденции царя и патриарха, в котором находятся все государственные приказы, — 600 надежных стрельцов под начальством полковника Резанова[199] и, став во главе их, приказал им следовать за ним в Преображенское. Но в то время как он отдавал этот приказ, двое из бывших в Кремле стрельцов, мучимые угрызением совести, решились не обагрять рук кровью своего государя и, скрывшись, дали знать обо всем царю Петру[200].

Изумленный до крайности, он вскочил с постели и тотчас послал за своими дядями, братьями матери, и впопыхах советовался с ними о том, что следует предпринять. Решено было послать в город, чтобы удостовериться в истине происшествия. Один из царских дядей и князь Борис (Голицын) отправились с этим поручением. На пути они встретили Шакловитого, едущего со стрельцами, скрылись от них в сторону и поспешили затем обратно спасать царя.

Бедный Пётр едва имел время сесть в коляску с матерью, супругою, сестрою и, сопровождаемый немногими верными слугами, поскакал в Троицкий монастырь. Заговорщики, приехав, начали искать царя, но стрельцы, бывшие на страже у царя, не знавшие ни о чем и удивленные лишь бегством его, рассказали своему начальнику или судье, что его величество поспешил уехать с величайшей поспешностью.

Упустив из рук свою жертву, Шакловитый возвратился поутру к царевне, которую нашел не менее опечаленной, нежели он сам, неудачей этого предприятия. Бегство это вызвало большое изумление среди жителей Москвы, и никто не мог угадать причины его. Но к вечеру стало известно, что царь Пётр послал к царевне, упрекая ее в злодействе, а она совершенно отреклась от всего, уверяя, что произошла ошибка, что за заговорщиков приняли стрельцов, которые приезжали сменять караулы, и что ее жестоко оскорбляют, считая её способною на такое отвратительное дело, как убийство родного брата.

Объяснение всего происшедшего прибытием стрельцов для смены караулов показалось всем слишком недостаточным, так как смена производилась всегда днем, а стрельцы приезжали в Преображенское ночью. Но, как бы то ни было, царь Петр, достигнув благополучно Троицкого монастыря, написал ко всем боярам, чтобы они без промедления явились к нему туда. Он написал также ко всему дворянству и послал приказы во все города держать милицию наготове для поддержки его.

Когда все государство узнало, таким образом, о заговоре Шакловитого, к царю стали стекаться люди из разных концов государства, и менее чем за неделю собралось в Троицкий монастырь множество дворянства. Немедленно послал царь указ Голицыну явиться к нему, но Голицын уклонялся под предлогом, что его не отпускает царь Иоанн.

Царевна делала между тем все, что только было возможно, чтобы иметь на своей стороне стрельцов, на которых Пётр рассчитывал. Она созвала к себе их пятидесятников[201] и десятников, которые в подобных случаях могли иметь на умы солдат более влияния, нежели полковники и другие офицеры. Расставив их у лестницы, она после обедни вышла к ним с царем Иоанном, и, остановившись на верхней ступени, царь сказал им следующее: «Брат мой удалился в Троицкий монастырь по неизвестным мне причинам; нет сомнения, что он хочет нарушить спокойствие государства, и я сам слышал, как говорили, что он приказал вам явиться к нему, но мы запрещаем вам под страхом смертной казни повиноваться его приказаниям, чтобы избегнуть всех печальных последствий, могущих вследствие этого произойти».

Царевна подтвердила приказ Иоанна; стрельцы, тем не менее, придали ему очень мало значения; они отправились в Троицкий монастырь и уверили царя Петра в своей преданности. Видя их поступок и зная, кроме того, что большая часть бояр также присоединилась к Петру, царевна решилась примириться с ним, для чего и отправила к нему двух своих теток, сестер отца, царевну Анну Михайловну и сестру свою Марфу Алексеевну[202].

Прежде чем идти дальше, необходимо сказать, что факт управления государством царевной Софией возбудил и в других принцессах царской крови сильное желание оставить, подобно ей, свои монастыри и перейти, как она, в царский дворец. С этим она и должна была мириться во время своего правления из опасения, чтобы те доводы, на которые она могла бы ссылаться, отказывая им, не были бы обращены против нее самой и чтобы она не вынуждена была в таком случае своими противниками к возвращению в свой монастырь.

Кроме тех вышеназванных принцесс, Авдотья, или Доротея, Екатерина, Софья, Мария, Феодосия или Феодора, были родные сестры по отцу и матери царя Иоанна Алексеевича[203]; мать их была из рода Милославс-ких[204]. Царь Пётр и царевна Наталия[205] были от второго брака Алексея с девицею из рода Нарышкиных[206].

Супруга царя Иоанна была из рода Салтыковых, имя ее Марфа[207]; все ошиблись, полагая, что она родит сына, так как она родила дочь[208].

Царь Пётр женился на девице из дома Лопухиных, по имени Марфия или Марфа[209]. Она так испугалась, бывши принуждена следовать за супругом своим в его ночном побеге, почти полунагая, чтобы спастись от смерти, — что неизбежно и случилось бы, если бы не предостерег младший Голицын, — что выкинула через несколько дней после этого. Но взамен того она родила сына в прошедшем феврале месяце, и рождение этого царевича[210] нанесло последний решительный удар партии царевны Софии. Возвращаемся к нашему рассказу.

Итак, две тетки царевны Софии и сестра её отправились в Троицкий монастырь с целью примирить племянника с племянницей. Придя в то место, где укрылся Петр, они просили его не верить слухам, заставившим его бежать; уверяли его, что тут вышло какое-то недоразумение, которое употребляют во зло, стараясь поссорить его с сестрой, и что он может возвратиться в Москву совершенно спокойно и безопасно.

Царь Пётр отвечал царевнам, что совсем не пустой испуг заставил его бежать и что действительно составлен был заговор умертвить его мать, его супругу, его дядей и его самого. При этом он рассказал им такие подробности заговора, что тетки не могли более спорить. С ужасом и плачем говорили они, что не участвуют в таком страшном заговоре, и клялись, что не возвратятся в таком случае в Москву, но хотят жить и умереть вместе с ним.

Узнав о плохом успехе переговоров теток своих с царем и недоумевая, что оставалось ей теперь предпринять, царевна Софья обратилась к патриарху (Иоакиму) и, объяснив ему свое горе, сумела так подействовать на него, что добрый человек предложил ей свое посредничество. В тот же день поехал он к царю, рассказал ему о причине своего приезда и говорил все, что только мог придумать для примирения всего царского семейства. Но он был весьма изумлен, когда ему сказали, что заговор распространяется и на него, ибо в нем участвует Лигомед, или игумен Сильвестр[211], который, в случае удачи заговора, будет патриархом. Такие известия очень встревожили патриарха, и он почел за лучшее остаться в Троицком монастыре, пока дело объяснится и все успокоится, издав между тем повеление захватить всех изменников.

В большем против прежнего затруднении царевна собрала всех своих приверженцев и советовалась с ними, что ей делать. Решено было, что окольничего Шакловитого скроют во дворце, а игумену Сильвестру дадут возможность спастись.

Сама же царевна с Голицыным и другими друзьями своими отправилась в Троицкий монастырь, чтобы постараться примирить брата, который со своей стороны прислал уже второй приказ стрельцам немедленно всем явиться к нему и привезти с собой изменников. Царевна не была еще на половине дороги, когда встретил её посланный Петром боярин Троекуров[212] и сказал, что она должна ехать обратно, уверяя, что её не примут.

Убежденная, что опасно было бы ослушаться и что у брата действительно ожидает её плохой прием, царевна воротилась в Москву. На следующий день стрельцы и немцы все явились в Троицкий монастырь. Бояре, по общему совету, решили послать захватить всех заговорщиков, где бы они ни находились.

Полковник Сергеев[213] с 300 человек был отправлен исполнить это поручение. Немедленно по приезде своем в Москву он пошел прямо в царский дворец, громко требуя выдачи Федьки Шакловитого. Вследствие открывшейся измены Шакловитого его называли уже не Фёдором или Феодором, но уменьшительным именем, что у москвитян означает презрение.

Царевна сначала оказала было некоторое сопротивление, но видя, что полковник очень решительно требует исполнения приказа и предчувствуя, с другой стороны, худые последствия дальнейшего сопротивления, выдала ему Федьку и его товарищей. Преступники, закованные в цепи, были препровождены в Троицкий монастырь в простой телеге.

С другой стороны, Голицын, видя близость падения всего своего величия и желая сделать все возможное для сохранения его, решился добровольно отправиться к царю. Он взял с собой сына своего Алексея, друзей, дворецкого Толочанова[214], великого казначея Ржевского[215], воеводу севского Неплюева, советника своего и любимца, свою креатуру Змиева[216], который в армии был генерал-комиссаром, и своего близкого приятеля, некоего Косагова[217]. Но ворота Троицкого монастыря оказались закрытыми для него и для его свиты. Вслед за этим к нему и его друзьям была приставлена стража с воспрещением им выходить из своих жилищ.

Едва только привезен был Федька в Троицкий монастырь, как его препроводили в большую залу, куда царь созвал всех бояр. Федьку расспрашивали четыре часа и потом увели в одну из монастырских башен, где его и пытали, или, лучше сказать, секли. Такая пытка называется «кнут». Жертву привязывают к спине сильного человека, стоящего прямо на ногах и опирающегося руками на особое приспособление, похожее на высокую, в человеческий рост, скамейку, и в таком положении наносят 200 или 300 ударов кнутом, преимущественно по спине[218]. Удары начинают наносить пониже затылка, и идут сверху вниз. Палач с таким искусством наносит удар, что с каждым разом отрывает кусок мяса, соответствующий толщине кнута. Подвергшиеся истязанию большей частью умирают или остаются калеками.

Ему связали на спине руки, подняли на воздух, и палач стал наносить удары кнутом, по длине похожим на кучерский, но отличающийся тем, что ремни его из толстой и жесткой кожи. При каждом ударе ремни глубоко врезались в тело и причиняли ему ужаснейшие боли. После нескольких ударов кнутом Федька признался, что хотел умертвить мать царя, его самого и трех братьев его матери. Удовлетворившись этим признанием, его отвели в темницу. Отсюда он письменно изложил Петру все подробности заговора, оправдываясь тем, что его вовлекли другие в это жестокое дело, и указывая на виновников заговора.

Царь, хотя и был уверен в вероломстве сестры своей, не хотел, однако же, подвергнуть публичному позору принцессу царской крови, а князь Борис Алексеевич Голицын должен был употребить все свое влияние на царя, чтобы убедить его не пятнать его рода (князей Голицыных) казнью его двоюродного брата.

После Федьки были допрашиваемы еще семь других заговорщиков, которые должны были быть исполнителями предполагавшегося кровопролития. Их подвергли необыкновенной пытке, несравненно более жестокой, чем первая. Им обрили голову и, крепко связав их, стали капать на нее горячую воду. Мучение злодеев было до того нестерпимо, что они тотчас сознавались в своем преступлении и, подобно Федьке, открыли имена всех виновников и сообщников заговора.

Два дня прошло после этого в совещаниях о том, как наказать злодеев. Князь Голицын, сын его и друзья были осуждены в ссылку, и приговор им был прочитан государственным секретарем на ступенях дворцового крыльца. Стоя выслушал его Голицын, окруженный стражей, которая привела его из квартиры. Приговор Голицына состоял в следующих словах: «По повелению царя осуждаетесь выехать в Каргополь и оставаться там до конца ваших дней, лишенные милостей его царского величества. Милосердие его, однако же, таково, что он назначает вам по три су в день на пропитание. Его правосудие предписывает далее, чтобы все ваше имущество взято было в казну»^{63}.

Несчастный князь Голицын слушал приговор, опустив голову, и отвечал только, что ему трудно оправдаться пред его царским величеством. Он удалился немедленно и был препровожден назначенным для этого полковником на место его ссылки. Один из государственных секретарей отправился в Москву, чтобы описать его дом и все сокровища.

Там оказалось очень много богатой мебели, 100 000 червонцев в сундуке, закрытом в погребе, взятых, как полагают, из имущества гетмана Ивана Самойловича, 400 пудов серебряной посуды, считая пуд по 40 фунтов, и разные серебряные монеты. Жена несчастного князя и невестка его сосланы были вместе с ним и его сыном, и всем четвертым было разрешено взять с собою только тридцать рублей[219].

Когда Голицын был выслан, боярин Леонтий Романович Неплюев, воевода севский, приведен был к ступеням и осужден на пожизненную ссылку в Пустозерск — город, лежащий гораздо севернее Каргополя, причем ему было заявлено, что так как он покушался лишить царя власти, то подвергается вечной немилости, имения же его конфискуются.

Венедикту Андреевичу Змиеву приказано, впредь до следующего повеления, жить в своих имениях. Косагов был лишен всех должностей и также осужден жить в своих поместьях. Дворецкий Толочанов назначен был на всю жизнь воеводой в Переяславль, — город неподалеку от Киева, на Днепре, а великий казначей (Ржевский) послан воеводой в Новобогородицк на реке Самаре.

На другой день Федьке отрубили голову на плахе. Ту же казнь потерпели и два стрельца, которые должны были быть исполнителями покушения. Полковник, которому предназначено было предводительствовать отрядом убийц, был высечен кнутом, после чего ему отрезали язык и сослали на всю жизнь в Сибирь, причем дали на пропитание по одному су в день. Остальным пятерым стрельцам также отрезаны были языки, и они сосланы были в Сибирь добывать соболей.

Когда окончились эти экзекуции, царь Пётр велел известить об этом царевну, приказывая ей оставить дворец и удалиться в монастырь, который она выстроила на расстоянии одной версты или пол итальянской мили от Москвы[220]. Она отказалась повиноваться приказу брата, ибо не могла решиться на пожизненное затворничество, из которого ей удалось вырваться вопреки обычаям страны, и предпочитала искать убежища в Польше[221]. Но когда уведомили об этом царя Петра, он послал приказание начальнику стрельцов препроводить царевну волею или неволею в монастырь, поставить кругом места ее заточения стражу и не допускать к ней никого, что и было исполнено.

Через два дня после этого царь Пётр возвратился в Москву и въехал в столицу верхом, причем ничего замечательного не было, кроме того, что восемнадцать тысяч вооруженных стрельцов находились при царе. Через четверть часа после этого прибыли в коляске супруга и мать царя, и все поехали прямо во дворец. Царь Иоанн встретил брата на дворцовом крыльце; они обнялись. Пётр просил Иоанна быть ему другом, и тот, который говорил за Иоанна, уверил Петра в его дружбе к нему. Затем цари удалились в свои покои, и с тех пор упоминали об Иоанне только в заголовках государственных актов.

Так кончилось правление царевны Софии, несколько лет бывшей повелительницей обширного государства Московского. Увлекаемая безмерным честолюбием, она хотела захватить в свои руки неограниченную власть, данную ей от имени братьев, и остаться навсегда независимой и самовластной, но кончила падением и заключением на всю жизнь в монастыре, с 800 монахинями, которых она нарочно вызвала из Киева, с намерением приобрести как можно больше приверженниц и в надежде, что они будут скорее блюсти интересы ее, нежели брата Петра, подданными которого они сделались только в 1666 году, когда палатинат и город Киев поляки уступили москвитянам. Но таковыми они оказались только по имени[222].

После подробного изложения московских событий необходимо объяснить, что смятения, как происшедшие уже в этом государстве, так и те, которые впредь могут произойти, есть следствие козней царевны Софии, ум и дарования которой нисколько не походят на ее наружный вид, ибо она очень безобразна, необыкновенно толста, с головой огромной, как подушка; на лице у нее волосы, на ногах наросты, и ей теперь, по крайней мере, сорок лет[223].

Но насколько стан её толст, короток и груб, настолько, напротив, тонок и проницателен ум; и хотя она никогда не читала и не изучала Макиавеля[224], но по природе знает его принципы и особенно то, что нет ничего, никакого преступления, которого нельзя было бы предпринять, раз дело идет о получении власти. Если бы она довольствовалась управлением государства и не пыталась бы избавиться от своего брата, то нет сомнения, что никто не возымел бы смелости образовать против нее партию в пользу брата Петра[225].

При конце жизни царя Феодора, предвидя, что он, при болезненном своем состоянии, недолго проживет, Софья, обладая вышеназванными качествами, решилась оставить свой монастырь, несмотря на строгий обычай, согласно которому все члены царского семейства женского пола обязаны проводить жизнь в монастыре в безбрачном состоянии[226].

Для этой цели она начала оказывать необыкновенную любовь и нежность к своему брату и сочувствие к его страданиям и начала скорбеть о своем несчастье, что она не может видеть столь нежно любимого брата и не может сама предложить ему всех тех услуг, какие можно оказать человеку, в здоровье которого мы заинтересованы. Во время приступов болезни Софья беспрестанно посылала спрашивать о нем, не пропуская ни одного случая, где бы она могла выразить свои чувства по отношению к нему и глубокую печаль о том, что она лишена возможности оказывать ему услуги, как любимому человеку[227].

Подготовив такими средствами умы к своим замыслам, она оставила монастырь под предлогом, что хочет ходить за своим больным братом и сделать все возможное, чтобы облегчить его муки; и она исполнила это, никого почти не допуская к нему, находясь беспрестанно при нем и давая ему сама все лекарства[228]. Умная принцесса предвидела, что чем больше она сделает для него, тем больше приобретет любви со стороны его и уважения со стороны всех других.

Она внушила, таким образом, благоприятное о себе мнение знатным, с которыми была крайне любезна и предупредительна[229], и расположила к себе народ своей ласковостью, стараясь, чтобы те и другие остались довольными её поведением и без неудовольствия смотрели бы на то, чего им до сих пор не приходилось видеть[230].

Казалось, что она могла удовольствоваться успехом своего выхода из монастыря, но так как она имела намерение более туда не возвращаться, то справедливо рассудила, что единственный способ избавиться от опасения быть когда-нибудь снова водворенной в монастырь был — стать полной повелительницей государства[231].

Такие замыслы не могли иметь успеха без поддержки большой партии. Она решилась образовать таковую и, взвесив достоинства окружавших её, не нашла более способного стать во главе этой партии, чем князя Голицына. Он был человек великих достоинств и происходил, бесспорно, от последнего литовского герцога из рода Ягеллонов[232]. Царедворцы были сперва очень довольны выбором его, думая, что он будет только по имени министр и что все они разделят власть с ним[233].

Голицын, обладая один большим умом, нежели все москвитяне вместе, без труда поддерживал в них такое мнение во все царствование Феодора. Неожиданная смерть последнего дала случай Хованскому, смелому, могущественному вельможе и непримиримому врагу Голицына, произвести возмущение и погубить всех знатных, которые могли противиться ему в намерениях его завладеть в свою пользу престолом, под предлогом мщения за смерть царя, будто бы отравленного, и наказания виновных. Но, будучи уже вполне уверенным в том, что престол достанется ему, Хованский, как видно в главе о 1682 годе, был, несмотря на то что ему некого было страшиться, наказан за свою дерзость и жестокости.

Смерть этого бунтовщика имела желанные для царевны последствия, ибо укрепила правление за нею.

В силу чего она отдала звание великого канцлера своему любимцу[234], который так сумел воспользоваться им, что нет примера, чтобы подданный управлял в этой стране с такой властью, как он[235]. Принцесса Софья, видя себя в состоянии предпринять все, что ей угодно, захотела, для успокоения своей совести, загладить свои скандальные отношения к своему любимцу таинством брачных уз[236].

Все затруднение состояло в том, чтобы отделаться от жены Голицына, на что этот князь не мог решиться, будучи от природы человеком благородным. К тому же он взял за ней большие богатства и имел от нее детей, которых он любил более, нежели детей, прижитых с царевной[237], которую он любил лишь как виновницу своего величия. Но благодаря женской изобретательности она так искусно повела дело, что убедила его уговорить жену сделаться монахиней. Вследствие этого, согласно религии москвитян, муж, выставив на вид силу своего темперамента, не дозволяющего ему оставаться вне брака, мог получить от патриарха разрешение снова жениться. Когда эта добрая женщина выразила свое согласие[238], царевна не сомневалась более в успехе своих замыслов.

Затруднение состояло лишь в том, чтобы заставить Голицына одобрить убиение обоих царей, что она окончательно решила, видя лишь в этом возможность удержать власть за собой, своим будущим мужем и детьми. Но князь этот, более тонкий политик, нежели влюбленный, представил ей весь ужас этого замысла, убеждая ее, что исполнение его несомненно навлечет на них гнев и ненависть всех и каждого. Эта ненависть, хотя и скрытая, может в один прекрасный день вспыхнуть и дать возможность и случай кому-нибудь из недовольных, под предлогом мщения за смерть царей, предпринять восстание, подобно Хованскому, который воспользовался подобным же предлогом, чтобы завладеть престолом. Последнее легко и могло случиться, если бы она не приняла надлежащих мер.

Голицын предложил Софии путь более разумный и, очевидно, более верный, состоявший в том, чтобы женить царя Иоанна и, ввиду его бессилия[239], подыскать его жене любовника, на что последняя согласилась бы для блага государства, с целью дать ему наследников[240].

Когда потом у Иоанна родится сын, царь Пётр естественно лишится всех своих друзей и приверженцев; царевна сочетается браком с Голицыным, а чтобы сделать их брак еще более приятным для всего света, в патриархи изберут Сильверста, инока греческой религии, но по рождению поляка[241], который немедленно предложит посольство в Рим для соединения церкви латинской с греческой, что, если бы совершилось, доставило бы царевне всеобщее одобрение и уважение[242].

Тогда царя Петра можно будет принудить постричься или, если это не удастся, то можно будет избавиться от него способом еще более верным и не столь ненавистным, как предлагаемый Софией. Когда это исполнится, надо будет повести дело так, чтобы Иоанн открыто признал дурное поведение своей жены, объявив, что не он отец ее детей. Доказательства на все это отыскать будет легко ввиду мер, которые они приняли для того, чтобы она имела детей. Затем последует развод[243], и после заключения царицы в монастырь царь женится вторично, но детей у него, разумеется, уже не будет. Таким безвредным средством они, без опасения наказания свыше, будут править государством во все время жизни Иоанна, а по кончине его сделаются наследниками, по причине пресечения мужского рода в царском семействе.

Царевна, усматривая в этом плане выгоду для себя, весьма охотно одобряла все эти предположения и предоставила Голицыну исполнить их. Ей и в голову не приходило, что у Голицына были свои дальнейшие замыслы, что, надеясь пережить Софию, он не сомневался в том, что после совершенного им присоединения москвитян к римской церкви, папа назначит его законного сына наследником престола вместо тех детей, которых он прижил с царевной[244].

Голицын начал женитьбой Иоанна, и так как цари московские никогда не сочетаются браком с иностранными принцессами, то приказано было представить ко двору всех красивых русских девушек. Здесь осматривают их обыкновенно мать, сестры и родственницы царя, с лекарями и хирургами, выбирая ту, которая им более всего нравится. Выбрать девушку, которая была бы наиболее удобна для их намерений, оказалось не трудно[245].

По вступлении ее в супружество с Иоанном ей был дан в любовники один итальянский хирург, от которого она вскоре и родила[246]. Но, к несчастью, ребенок оказался женского пола, и, таким образом, оставалось только выжидать лучшего[247].

Между тем приверженцы Петра, узнав о кознях царевны, составили противоположный заговор, но, находя себя бессильными привести его в исполнение, они склонили на свою сторону другого князя Голицына, Бориса, двоюродного брата любимца Софии, которого этот последний презирал за страсть к пьянству, так как его род не принадлежит, подобно другим, к рабским.

Этот Голицын, по проискам этой партии, и сделался любимцем царя Петра[248]. Затем, под видом оказания особенной чести, великого Голицына принудили принять на себя начальство над войсками во втором Крымском походе. В отсутствие его выбрана была Петру невеста, и он женился, несмотря на несогласие царевны[249]. Такой смелый поступок усилил партию царя Петра, и все молодые царедворцы, отцы которых всегда были на стороне Софии, перешли к нему.

Голицын, по возвращении своем, видя все свои замыслы разрушенными супружеством младшего царя и беременностью его супруги, согласился наконец отделаться от него. Но предприятие это не удалось, как мы уже рассказали в статье о 1687 годе. Голицын стал помышлять о бегстве и исполнил бы свое намерение, если бы Софья не воспротивилась этому, уверяя, что никто не осмелится посягнуть на ее власть. Он все-таки хотел послать своего старшего сына в посольстве в Польшу с меньшим сыном, внуком и всеми богатствами[250], потом отправиться самому, если заговор не будет иметь ожидаемого успеха, в надежде снискать покровительство польского короля обещанием набрать войско в его королевстве и, соединившись с казаками и татарами, достигнуть силой того, чего он не мог добиться посредством своей политики. Этот план мог бы осуществиться ввиду того, что в стране имелось много его приверженцев[251].

Но царевна, не желая терять его из виду, замедлила бегство[252] своего любимца до последнего дня, когда удаление его было уже неотвратимо. Но все же он мог и тогда еще спастись бегством, так как имел все государственные печати в своих руках и так как от Москвы до ближайшего польского города всего только сорок немецких миль. Я уверен, что он и убежал бы тогда, как предполагал прежде, но видя, что неистовство и опрометчивость Софии воспрепятствовали исполнению его замысла, он предпочел претерпеть все удары судьбы и даже казнь, нежели подвергнуть свое семейство всем оскорблениям, какие могла выдумать злость его врагов, и увидеть себя после такого высокого положения несчастным беглецом, без денег и имения на чужой стороне.

После того как Голицын отправился на место своей ссылки, Нарышкин, дед царя Петра по матери, видел только одно препятствие занять место князя[253] — в лице младшего Голицына, любимца царского, которого тем труднее ему было низвергнуть, что он сам (Нарышкин) был причиной его возвышения[254]. Но так как Пётр и любимец его были весьма неопытны, то старому дипломату[255] нетрудно было внушить своему внуку подозрение к этому любимцу, указывая на его постоянные просьбы сохранить жизнь двоюродному брату и обвиняя его вследствие этого в соучастии в замыслах великого Голицына.

Но царь, напротив, объяснял в ответ на это, как трудно ему подозревать верность человека, который три раза спас ему жизнь. Тогда Нарышкин явился к царю, сопровождаемый дочерью и сыновьями, и все они со слезами на глазах заявили, что если он не соглашается отставить теперь одного Голицына, своего любимца, то гораздо целесообразнее было бы призвать другого, великого Голицына. Человек, более царя Петра опытный, не поколебался бы такими словами, но царь весьма смутился и обещал сослать любимца своего на всю жизнь в его деревни.

Услышав о том, Голицын тотчас же уехал, не дожидаясь царского приказа. Едва сказали царю об его удалении, как он начал посылать к нему курьера за курьером, спрашивая о причине его бегства. На это он отвечал только, что если его прежнее поведение не могло убедить царя в его верности, то он после этого не желает никогда более являться ко двору. Царь был так тронут его ответом, что послал двух бояр приветствовать его от своего имени и через несколько дней после этого, сгорая нетерпением видеть его, послал к нему еще двух, чтобы просить его возвратиться, что тот тотчас же и исполнил.

Царь, встретив его тысячекратными лобзаниями, оказал ему этим такую почесть, что она испугала Нарышкиных и их партию и заставила их решиться искать дружбы царского любимца, который в течение нескольких дней представлял из себя важное лицо, рассыпая милости своим друзьям. Но затем этот князь, не имея ни одного из дарований своего мудрого родственника, начал подражать ему и низвергать знатных людей, раздавая места подобным себе пьяницам[256].

Вскоре он впал в немилость, так как противная партия так ловко повела дело, что заставила Петра опасаться возрождения партии Софии. Он решился вследствие этого отдать место великого Голицына, которого добивался Борис и которое он до сих пор занимал только временно, старому Нарышкину, отцу своей матери. Такой неожиданный оборот дела заставил всех обратиться к партии Нарышкина, сыновья которого вскоре заняли все важные места: старший сын его получил звание обер-гофмейстера, доселе принадлежавшее молодому Голицыну; последний до того оскорбился этим, что не мог скрыть своего негодования и укорял царя в слабоумии[257].

Враги его воспользовались его неосторожностью и уговорили царя, который не отличается никакими достоинствами, кроме жестокости, с позором изгнать своего любимца[258]. Теперь же они только и добиваются разрешения казнить обоих уже изгнанных Голицыных. Но те, кто радовался падению великого Голицына, вскоре раскаялись в его погибели, так как Нарышкины, которые управляют ими в настоящее время, будучи необразованны и грубы, начали вопреки всякому политическому смыслу и благоразумию уничтожать все, что этот великий человек умно и рассудительно ввел нового для славы и пользы нации; они желали приобрести всеобщее уважение, облекаясь снова в свою черную, зловонную шкуру.

Эти варвары снова запретили иностранцам въезд в Россию, равно как и отправление католической службы[259]. Один только польский посланник, и то с большим трудом, мог получить позволение устроить у себя на дому часовню. Говорят даже, что они заставят москвитян ограничиться изучением только лишь письма и чтения, проявляя и в этом случае, как и во всем другом, свою тираническую и деспотическую власть, что заставит всех сильно сожалеть о великом Голицыне[260].

Последний построил огромное прекрасное каменное здание для коллегиума, вызвал из Греции 20 ученых и выписал много книг. Он убеждал дворян отдавать детей своих учиться в это заведение[261], разрешил им посылать детей в латинские училища в Польшу, другим же советовал нанимать для детей польских гувернеров. Иностранцам он разрешил свободный въезд и выезд из Московии, что до него не было в обычае[262].

Он желал также, чтобы дворяне путешествовали за границу для изучения военного искусства в иностранных государствах[263], так как он задался целью учредить порядочное войско вместо полчищ из крестьян, которые, будучи призываемы на войну, оставляют свои поля без обработки. Вместо этой бесполезной для государства службы он предполагал обложить население умеренной подушной податью[264].

Он думал также содержать постоянные посольства при главнейших дворах и дать полную свободу вероисповеданиям в Московии[265]. Допустив уже в страну иезуитов, он часто беседовал с ними. Но на другой же день после его падения они были высланы за границу, причем от имени царей было объявлено императору и королю польскому, которые прислали их, что отныне им навсегда запрещается приезжать в Московию[266]. Придерживаясь этого решения, они в марте 1690 года отказали послу польского короля, требовавшему от имени своего государя и от имени императора позволения проезда в Китай патеру Гримальди, находящемуся ныне в Польше[267].

Я никогда не кончил бы, если бы пожелал рассказать все, что знаю о князе Голицыне. Достаточно указать на то, что он хотел заселить пустыни, обогатить нищих, из дикарей сделать людей, превратить трусов в добрых солдат, хижины в чертоги, и что все эти предприятия погибли в Московии с его падением.

Собственный дом его был одним из великолепнейших в Европе, покрыт медными листами и внутри украшен дорогими коврами и прекрасной живописью. Он устроил также дворец для иностранных послов. Все это до того понравилось боярам и народу, что во время его управления в Москве было выстроено более 3000 каменных домов[268].

Такое число не покажется преувеличенным, если мы скажем, что в Москве находится до полумиллиона жителей, и что она состоит, собственно говоря, из трех расположенных один в другом городов; каждый из них огражден огромной стеной и рвом, наполненным водой для защиты Москвы от нападения татар и поляков. Первый из них называется Кремль, второй — Белгород, т.е. Белый город, а третий — Новгород, т.е. Новый город.

Любопытным для иностранцев является в этом городе то, что в декабре месяце возводятся на площади 2000 деревянных домов для восточных и европейских купцов. Князь Голицын построил также на Москве-реке, впадающей в Оку, каменный мост о 12-ти арках, очень высокий, ввиду больших половодий; мост этот единственный каменный во всей Московии, строил его польский монах[269].

Москвитяне, собственно говоря, сущие варвары, недоверчивые, лживые, жестокие, развратные, обжорливые, корыстолюбивые, нищие и трусы, все они рабы, исключая трех иностранных родов: князя Черкасского[270], бывшего владетеля страны того же имени, очень богатого, Голицына и Артамоновича. Они до того грубы и невежественны, что без помощи немцев, находящихся в Москве в большом количестве, не могли бы ничего сделать хорошего.

Они неопрятны, хотя и часто моются в специально построенных для этого банях, которые натапливаются до такой степени, что никто на свете не мог бы перенести такого жара. Мужчины и женщины ходят вместе в одну баню[271], которая обыкновенно ставится на берегу реки для того, чтобы кто не стерпит жара, мог бы идти и бросаться прямо в холодную воду, что они проделывают одинаково и зимою и летом.

Хотя москвитяне очень крепкого сложения, но к холоду они чувствительнее, чем поляки (т.е. лучше топят свои дома и теплее одеваются. — А.Б.). Пища и питье у них самые грубые. Обыкновенная пища состоит из огурцов и астраханских дынь, которые они мочат на зиму, заквашивают и солят. Они не едят телят из-за предрассудка, о котором стыдно рассказывать, а голубей — из-за того, что Святой Дух изображается в этом виде.

Мужчины одеваются почти так же, как поляки. Богатые носят зимой платья из голландского сукна, с дорогим меховым подбоем; шапки украшают драгоценными каменьями — те, кто может, или же вынизывают жемчугом, которого в этой стране очень много. Летом же одеваются в платья из персидских и китайских шелковых тканей.

Женщины одеты по-турецки. Самая беднейшая старается сделать себе шапку из персидского сукна, сообразно со средствами, более или менее дорогого. Богатые вынизывают свои шапки жемчугом или драгоценными каменьями. Зимние женские платья, или кафтаны, делаются из золотой парчи, подбитой куницами; летом — из китайских тканей. Под своим головным убором москвитянки тщательно прячут волосы. Ходят они с большим трудом, так как башмаки их сделаны на манер сандалий и в то же время — в форме туфель, которые слишком широко сидят на ноге.

Безрассудство этих женщин доходит до того, что они красят себе лицо, бреют брови, места которых раскрашивают в самые разнообразные цвета[272]. Они весьма расположены к иностранцам и легко вступают с ними в интимные связи. Они презирают своих мужей, которые выказывают свою ревность лишь в том случае, когда ухаживающий не делает подарков[273].

Москвитяне любят ходить пешком и очень быстро шагают. Экипажи у них самые жалкие, и большая часть москвитян ездит по городу верхом, на плохих лошадях, предшествуемые слугами, бегущими впереди, с непокрытой головой. Зимой лошаденку запрягают в сани — единственный их экипаж. Женщины ездят в дурных экипажах, колясках вроде паланкина, обыкновенно запряженных в одну лошадь. Садится их в такую повозку пять-шесть, как будто в ящик, потому что скамеек внутри нет. Хотя в Москве находится до 500 000, даже, может быть, до 600 000 жителей, но в ней нет и трехсот таких колясок, но зато имеется с тысячу маленьких тележек, запряженных в одну лошадь, для перевозки публики за небольшую плату с одного места на другое[274].

Имеется в Москве также несколько колясок вроде французских, которые более богатые люди выписали из Голландии и Данцига. Царские кареты все очень старые; причина этому та, что они сами таковых не покупают, так как надеются получить их в подарок от иностранных государей или посланников. Лучшие, которые они имеют, делаются, по обычаю страны, с дверцами или же в форме паланкинов.

Сани царские — великолепны. Те, которые открыты, делаются из золоченого дерева и обиваются внутри бархатом и широкими галунами. Их запрягают в шесть лошадей, шлеи которых украшены таким же бархатом. Те сани, которые закрыты, делаются в виде карет, со стеклами, снаружи обиваются красным сукном, внутри же соболями. В таких санях можно лежать и спать во время переездов, которые, ввиду такого удобства, москвитяне совершают зимой и ночью. Когда цари выезжают за город, то вместо саней и колясок употребляют обыкновенные простые экипажи[275].

В окрестностях Москвы цари имеют несколько деревянных домов, которые несправедливо называются «увеселительными», так как в них нет садов[276], а просто они окружены стенами, из опасения, чтобы не разорили их поляки или татары, которые нападали на Москву, что часто случалось еще лет за пятьдесят, не более, тому назад[277].

Пётр весьма высок ростом, хорошо сложен и довольно красив лицом. Глаза у него довольно большие, но блуждающие, вследствие чего бывает неприятно на него смотреть. Несмотря на то что ему только 20 лет, голова у него постоянно трясется. Любимая его забава заключается в натравливании своих любимцев друг на друга, и весьма нередко один убивает другого из желания войти к царю в милость. Зимою он велит вырубать огромные проруби во льду и заставляет самых толстых бояр проезжать по ним в санях. Так как молодой лед оказывается непрочным, то они проваливаются в воду и нередко тонут[278].

Любит он также звонить в большой колокол, но самая главная страсть его — любоваться пожарами, которые весьма часто случаются в Москве. Москвитяне не берут на себя труда тушить их, пока огонь не истребит 400 или 500 домов[279]. Правда, что дома москвитян не лучше свиных хлевов во Франции и в Германии; их продают на рынке совсем готовыми[280]. В 1688 году сгорело в Москве 3000 домов, и в прошлом году в продолжение четырех месяцев я видел три пожара, каждый из которых истребил, по меньшей мере, 500–600 домов. Пожары чаще всего происходят от пьянства и неосторожного обращения с огнем, так как они никогда не тушат свечей, горящих в их комнатах перед иконами.

Посту предшествует у них карнавал, который продолжается столько же дней, сколько и самый пост[281]. В течение этого карнавала беспорядок настолько велик, что иностранцы, живущие в предместьях, не решаются выходить из дому и ходить в город, ибо москвитяне дерутся как дикие звери и напиваются водкою и другими крепкими и отвратительными напитками, проглотить которые кроме них не в состоянии никто в целом мире.

Неудивительно, что москвитяне теряют тогда и последнюю каплю разума, которая у них еще имеется, и режутся друг с другом длинными ножами, похожими на штыки. Лучший друг готов убить своего же друга из-за копейки или су. Чтобы уменьшить этот беспорядок, довольствуются тем, что посылают стражу, но солдаты бывают не трезвее народа, появляясь почти всегда уже после преступления, и если им обещана часть добычи, то преступник может спокойно скрыться. Там не находят ничего ужасного в том, что почти ежедневно встречают на улицах трупы убитых людей[282].

Едят москвитяне так много, что после обеда они вынуждены спать часа три, и тотчас после ужина ложатся спать. Зато они встают весьма рано. Даже и в походах каждый солдат, не исключая и стражи, непременно спит после обеда.

Летом, в полдень, они совершенно раздеваются, купаются и спят в таком виде. Дождя они не любят, и дождь идет у них редко[283].

Они носят шапки, и при встрече с приятелем каждый крестится, после чего они жмут друг другу руку. Крестное знамение они, вероятно, делают с целью призвать Бога свидетелем их вероломства, ибо недобросовестность — одно из их качеств.

Вера у москвитян греческая, но ее можно назвать архисхизматической, ибо она изобилует ужасными суевериями, созданными их невежеством, так что москвитян можно назвать полуидолопоклонниками. Хотя у них и сохранилось духовенство, но уважение, оказываемое ему, чисто внешнее. Вне церкви они не задумываются оскорблять священников и монахов: они только срывают с них шляпы, бьют палками и после истязания одевают им шляпы снова[284].

Патриарх Московский прежде жил в Киеве, но когда сей город перешел к москвитянам, последние получили разрешение перевести его резиденцию в Москву[285]. Патриарх избирается обыкновенно из числа митрополитов и утверждается царем. Он не может быть свергнут, как это случилось с его предшественником, никем, кроме патриархов Царьградского и Антиохийского[286], которые нарочно поставили патриарха, бывшего в прошлом году, в царствование Феодора, и ныне умершего, в зависимость от царя; он был избран только за свою красивую бороду[287].

Патриарх и митрополиты носят всегда священническую рясу, которую никогда не снимают, едут ли в экипаже или даже верхом. Им предшествует с крестом прислужник, который, как и прочие, идет с обнаженной головой. Какова бы ни была погода, слуги, согласно обычаю, идут впереди господина с обнаженными головами. Мантии их отличаются от мантий наших епископов только тем, что они отделаны множеством погремушек и бубенчиков[288].

Священники их держат в руках четки, висящие до земли, и постоянно над ними что-то бормочут. Набожность их выражается главным образом в процессиях, которые совершаются со следующими церемониями: все духовенство в богатых облачениях, большей частью унизанных жемчугом, выходит толпой, в беспорядке[289], из одной церкви, с тем, чтобы направиться в другую, где назначена служба. Каждый священник держит что-нибудь в руках: одни — книги, другие — кресты, а многие — священнические жезлы. Идущие близи митрополита или патриарха несут огромные изображения Богоматери, украшенные золотом, серебром, драгоценными камнями и жемчужными четками. Другие несут огромные четырехугольные кресты, тоже весьма богатые и до того тяжеловесные, что некоторые из них с трудом поднимают четыре священника. Затем следуют те, которые несут евангелия, драгоценнее которых, несомненно, не найти во всей Европе, потому что одно такое евангелие стоит около 25 или 30 тысяч экю.

Я видел, между прочим, одно евангелие, которое отделано, по заказу царя Петра, французским ювелиром. Каждая сторона украшена пятью изумрудами, из коих самый малый стоит более 10 000 экю. Вес золотого переплета простирается до четырех фунтов, так как эти господа ценят работу лишь тогда, когда она тяжеловесна.

Затем следуют игумены, за ними митрополиты и позади всех, на некотором расстоянии, идет патриарх в жемчужной шапке, за исключением трех корон (на головном уборе папы) весьма похожей[290] на папскую тиару. Его должны поддерживать цари, но так как эти последние во время шествия сами должны быть поддерживаемы, то их заменяют знатные люди, нарочно для того определяемые. Впереди таких процессий около ста человек метут дорогу и посыпают ее песком. Это происходит от того, что до управления Голицына надо было шагать по грязи. Он же за отсутствием в этой стране какой бы то ни было мостовой приказал устроить деревянные мостки, но после его падения только главные улицы поддерживаются в таком виде[291].

Москвитяне ограничиваются лишь тем, что присутствуют при богослужении, которое священники их начинают обыкновенно в полночь, несмотря на то что оно очень долго продолжается. В церкви они никогда не садятся и молятся Богу только мысленно, так как большинство из них неграмотны, и никто, не исключая и священников, не знает греческого языка[292].

Праздников у москвитян очень много; празднуют они их всеобщим трезвоном, начинающимся накануне и кончающимся на следующий день с закатом солнца. Работают они во все дни года без различия. Москвитяне имеют большую склонность к богомолью. Царь Иоанн, несмотря на то что он совершенно парализован, проводит всю свою жизнь в посещении святынь. Между тем для него было бы гораздо выгоднее не показываться так часто в народе, но, напротив, совершенно скрыться в своем дворце, ибо он страшно безобразен и возбуждает только жалость, несмотря на то, что ему только 28 лет, так что на него трудно смотреть[293].

Когда москвитяне куда-либо входят, они начинают класть земные поклоны, многократно креститься и кланяться образам или тому месту, где они должны висеть. Священники их женаты, но не могут спать со своими женами накануне праздников. Что касается епископов и игуменов, то они должны жить в безбрачии. Если римский католик вступает в их религию, они его снова крестят; ежели он женат и жена его не соглашается вместе с ним переменить религию, он может жениться на другой.

Москвитяне в течение года соблюдают три поста: первый — как и у нас; второй — за шесть недель до Рождества, и третий — за две недели до Успения[294]. В течение этого времени москвитяне приготовляют все блюда на масле, которое, после них самих, несомненно, самое зловонное вещество в мире. Вследствие этого большинство солдат вымирает, так как рыба, которою они кормятся, сушится на солнце и почти всегда бывает гнилая, каковое обстоятельство и является источником ужасных болезней. Сюда следует прибавить, что вся эта дурная пища еще хуже переваривается благодаря их обыкновенному питью, состоящему из воды и муки и называемому — квас.

Они любят также строить церкви, и всякий боярин, прежде чем выстроить дом, воздвигает часовню и содержит сообразно со своими средствами большее или меньшее количество монахов. В Москве находится 1200 церквей, выстроенных из камня, куполообразной формы, что придает им мрачный вид. Все они имеют по пяти башенок с колоколами, на каждой башенке находится четырехугольный крест, из которых самый малый имеет высоту трех локтей.

Самые великолепные храмы Москвы — это церковь (Успения) Богоматери и церковь Архангела Михаила около царского дворца. Купол и башенки покрыты позолоченной медью, а кресты — вызолоченным серебром. Внутренность этих церквей раскрашена под мозаику. Против них находится огромная колокольня, где висит много больших колоколов, между прочим, один в 20 футов в поперечнике, в 40 футов в вышину и один локоть в толщину. Чтобы придать этому колоколу звучность, пришлось отнять от него при помощи резца до 40 000 фунтов. В него звонят только в праздник Крещения, который считается у москвитян самым священным. В этот колокол ударяют также, когда царь спит с царицей, с тем, чтобы народ стал молиться за дарование им наследника, ибо дочерей в этой стране ни во что не ставят[295].

Половина московских земель принадлежит монахам, ибо благочестие москвитян заключается в построении монастырей, из коих многие содержат более 100 монахов, живущих в полном изобилии, хотя и совершенном невежестве. Существует также много женских монастырей, которые имеют в обычае посылать старух на поиски за армянскими и европейскими купцами. Под предлогом купить у них товар они их убивают, после того как добьются самого существенного, если эти купцы мало знакомы с нравственностью этих святых дев и, влекомые страстью к наживе, соглашаются идти к ним[296].

Ни одно из вероисповеданий, за исключением католического, которое москвитяне после своего считают самым лучшим[297], не находит себе в Московии запрещения. Если какой-либо иностранец входит в их церковь, они заставляют его принять веру[298], так как прежде все, побывавшие в их церквах, потешались над их обрядами и пением, весьма похожим на пение немых.

Меховая торговля уже очень давно возникла в Московии, но она приняла теперь совершенно иной характер. В старину соболя в Московии были очень мало известны, и москвитяне пользовались только дешевыми мехами, исключая горностаевых, на которые они выменивали, что им было надобно. Дед нынешних царей, Василий (Иван. — А.Б.) Васильевич, прозванный Грозным[299], — справедливому названию этому не будут удивляться, если мы скажем, что жестокость его доходила до того, что он ради шутки забавлялся жизнью людей; так, однажды он велел кучеру своему ехать с каретою, в которой сидела супруга его, по едва замерзшему озеру, находящемуся в четверти мили от Москвы; карета провалилась сквозь лед и все сидевшие в ней утонули. Покорив царство Казанское и Астраханское, он открыл часть той обширной страны, которую называют Сибирью, что на славянском языке значит тюрьма, так как этот жестокий по природе властитель посылал в эту область, тогда не имевшую еще никакого названия, всех, кто лишался его милости.

Этим-то сосланным москвитяне и обязаны открытием дороги в Китай и множества куниц, которых они нашли на этих обширных пространствах, покрытых непроходимыми и неизвестными доселе лесами, которые, вероятно, простираются до самого Ледовитого моря. Охотники проникли в эти леса, подвигаясь постепенно вперед за ловлей разных зверей, как-то: черных лисиц, рысей и других диких животных, которыми изобилуют упомянутые не обитаемые никем леса и шкуры которых так дорого ценятся.

После смерти Грозного сын его, наследовавший ему, решил, что для государства его будет очень выгодно, если он разрешит въезд иностранным купцам. Голландцы первые пытались пройти в Московское море, но безуспешно. Англичане были счастливее их и достигли Архангельска — это порт, находящийся в море или заливе Св. Николая[300]. Царь, услышав о том, даровал им большие привилегии, состоявшие в том, что они не должны были платить пошлин за привозные и вывозные товары; он сделал это с целью побудить их развить свою торговлю в Московии.

Голландцы, завидуя этому открытию англичан, старались всячески повредить им, но царь, опасаясь, что это причинит только задержку развитию торговли, запретил голландцам вход в Архангельскую гавань. Таким образом, англичане остались хозяевами торговли в этой стране до смерти Карла I, короля Великой Британии[301].

Узнав о казни последнего, царь, в видах политики, как бы в наказание за такое деяние, совершенное над особою государя, отнял у англичан все их привилегии и разрешил голландцам въезд в этот порт, под условием платежа 15-ти процентов на все привозные и вывозные товары. Благодаря этому они так развили эту торговлю, что ныне находится в Московии более 200 голландских торговцев, большая часть которых уезжает (из Архангельска) зимой в Москву, по причине жестоких холодов. Тогда в первый раз введены были в Московии деньги, которые ныне там сделались так же обыкновенны, как в Польше[302].

В предместьях Москвы живет в настоящее время более тысячи купцов английских, голландских, фламандских, гамбургских и итальянских. Они торгуют русской кожей и кавьяром, или осетровой икрой, из которой они (русские) делают лепешки толщиною в палец и шириною с ладонь, солят их и просушивают на солнце; этот товар находит у них большой сбыт, так как в устьях Волги и других рек, впадающих в Каспийское море, они ловят бесчисленное множество осетров, которые затем доставляются Волгой в Москву и отсюда уже развозятся по всей Московии и в соседние государства, как это в этих последних делается с сельдями. Товар этот особенно находит себе потребление во время трех постов, которые они строго соблюдают.

Англичане и голландцы меняют москвитянам свои сукна и пряности на хлеб, пеньку, смолу, поташ для краски и золу. Фламандцы и гамбуржцы покупают у них воск и железо. Корабли этих народов приходят в Архангельск в июле и отплывают оттуда в сентябре; оставаясь долее, они рискуют погибнуть в море. Переход из Бергена в Архангельск[303] совершается обыкновенно в 15 или 20 дней, столько же времени длится и обратный путь. Торговля эта очень значительна, хотя в год приходит в Архангельск не более тридцати кораблей.

Прежде персияне возили свои товары на Архангельск, но Голицын разрешил им возить их прямым путем на Ригу, с тем, чтобы уплачивать 15 процентов в Москве, между тем как раньше они платили по 5 процентов в трех разных городах по дороге в Архангельск. Он дал им таким образом возможность выгадывать целый год, так как дорога из Риги в Голландию длилась 4 месяца, а из Риги в Испагань — 3 месяца. Персияне приплывают из Испагани через Каспийское море в конце октября и оттуда едут дальше на санях за счет царя пять недель[304]. Назад они спускаются по Волге и совершают путь в тридцать и сорок дней[305].

Голландцы уговорили великого Голицына послать нескольких из их моряков и плотников в Астрахань, которые и построили там два фрегата, на которых легко доходили по Каспийскому морю до Шемахи — первого из персидских городов. Но месяцев восемнадцать тому назад татары сожгли эти корабли[306]; нынешние же московские министры не разрешают строить новых, что окажется впоследствии весьма невыгодным, так как московские суда не что иное, как большие лодки, снабженные двумя рулями и парусом, который в случае непопутного ветра опускается, и судно, таким образом, отдается на волю ветра.

Намерением Голицына было поставить Московию на одну ступень с другими государствами. Он собрал точные сведения о состоянии европейских держав и их управлении и хотел начать с освобождения крестьян, предоставив им земли, которые они в настоящее время обрабатывают в пользу царя, с тем, чтобы они платили ежегодный налог[307]. По его вычислению, налог этот увеличил бы ежегодную доходность земель этих государей более чем вдвое, в то время как теперь получаемая прибыль не превышает 7 или 8 миллионов ливров французской валюты. Что касается до других предметов дохода, то трудно определить их действительную стоимость.

То же самое он хотел ввести по отношению к кабакам и разным продуктам и предметам торговли, полагая, что таким путем сделает народ трудолюбивым и промышленным, так как ему представится надежда на обогащение[308]. Что касается охоты на соболей, он не сделал никаких нововведений.

Добыча соболей производится преступниками, ссылаемыми в Сибирь, подобно тому, как во Франции ссылают на галеры, и солдатами, которых посылают туда полками, под начальством полковника, оставляя их там обыкновенно на семь лет. И те и другие обязаны приносить еженедельно известное количество шкурок. Причем они должны наблюдать, чтобы на них не было дырочек и чтобы они не были замараны кровью, от чего, как говорят, эти шкурки, в особенности же собольи, портятся. Поэтому за каждую продырявленную шкурку охотника наказывают палочными ударами; чтобы избежать их, они не стреляют иначе, как только одною пулею в голову зверька, к чему они почти все приучены, так как москвитяне вообще не знакомы с употреблением мелкой дроби[309].

Так как охота эта требует, таким образом, большого терпения и усердия, то офицерам разрешено, для того чтобы заинтересовать солдат, распределять между ними все те шкурки, которые они добудут сверх того числа, которое они должны еженедельно представлять в казну. Излишек этот бывает очень значителен, так что полковник в семь лет наживает тысяч до четырех экю, подчиненные ему офицеры по соразмерности; заработок же солдат составляет не более шестисот или семисот экю.

Нужно иметь, таким образом, добрых друзей, чтобы быть туда посланным, так как каждый дворянин получает в Московии жалованья не более 1000 экю, половина которых выплачивается притом же соболями, которые при этом оцениваются обыкновенно выше настоящей их цены. Полковник получает четыреста экю, а другие офицеры по соразмерности. Голицын хотел было установить, для пользы царя и офицеров, уплату всех государственных расходов сполна деньгами, для чего он намеревался посылать все меха, в которых не имеется надобности, через надежных людей в иностранные земли, чтобы продать их там или же обменять на нужные товары, которые были бы затем продаваемы в пользу царя[310].

То, что он сделал для утверждения сухопутной торговли с Китаем через Сибирь и Татарию, заслуживает особого описания.

Спафарий, родом волох, был изгнан со своей родины, после того как ему отрезан был кончик носа за то, что он открыл султану тайный договор между волошским господарем, его родственником, и королем польским[311], после чего господарь был низложен и принужден бежать в Польшу, где и получает при дворе короля определенную пенсию.

Спафарий удалился сначала к бранденбургскому курфюрсту, где был принят очень хорошо, так как он очень образован и хорошо знает греческий, латинский и итальянский языки. Но король польский уведомил курфюрста о вероломстве Спафария, и последний тотчас же должен был оставить его двор. Не зная, куда ему обратиться, он отправился в Московию. Голицын принял его очень хорошо, дал ему содержание, а через некоторое время потом отправил его от имени царя в Китай с поручением исследовать возможность учреждения сухопутной торговли между этим государством и Московией[312].

Два года провел Спафарий в путешествии, причем ему пришлось бороться с величайшими трудностями; но, будучи очень способен и умен, он собрал во время этого путешествия множество сведений о положении местностей, которые он проезжал, и по возвращении обнадежил Голицына, что во второе его путешествие можно будет устроить такой путь, который даст возможность ездить по этой стране так же удобно, как по всякой другой.

На основании этих уверений Голицын начал выбирать наиболее удобный и кратчайший путь для перевозки товаров. Найдя его, он стал изыскивать средства для учреждения там постоянного сообщения и решил построить от Москвы до Тобольска, главного города Сибири, несколько деревянных домов на каждой десятой миле. В домах этих должны были быть поселены крестьяне, которым предоставлены были бы доходы с известного количества земель с тем, чтобы каждый дом содержал по три лошади, которых на первый раз он должен был им сам выдать, с правом взимать с проезжающих в Сибирь и обратно по собственной надобности по 3 коп. с лошади за каждые 10 верст, равные двум немецким милям[313].

По всей сибирской дороге, так, как и по всей Московии, поставили столбы для указания пути и числа верст. В тех местах, где снег так глубок, что лошади не могут идти, также построили дома, в которых поселили осужденных на вечное изгнание, снабдив их деньгами, припасами и заведя у них больших собак, которые должны были вместо лошадей тащить сани по снегу. В Тобольске[314] же, городе, расположенном на реке Иртыше, который неправильно называют Обью, в которую он только впадает, Голицын велел выстроить большие магазины и в них иметь запасы, а также барки, караваны которых могли по реке подыматься до Кизильбаша[315], — озера, находящегося у подошвы гор Прагогских[316], где также были устроены необходимые для продолжения путешествия удобства.

Спафарий уверял меня, что он совершил свое последнее путешествие через Сибирь в пять месяцев[317], и так легко и удобно, как в нашей Европе. Я хотел узнать от него все подробности, а также имена рек, гор и областей, через которые он проезжал, но я нашел его очень осторожным в этом отношении и очень молчаливым. Я понял хорошо, что если он не удовлетворил моему любопытству, то только из боязни, что если это узнается, его обвинят в том, что он открыл что-либо, что они желают держать в тайне от всех других народов, и угождение, которое он оказал мне, объяснив мне то, о чем я его спрашивал, будет награждено палочными ударами, от которых не избавляют в Московии никого, начиная с последнего крестьянина до бояр[318].

Из слов его я, однако, понял, что он собирается в следующем своем путешествии найти путь более короткий и удобный. Голландцы, всегда завистливые к другим народам, что доказали они всеми учреждениями своими на Востоке, стараясь захватить в свои руки всемирную торговлю и исключить из нее все другие народы, убедили москвитян, после падения Голицына, запретить всем иностранным купцам проезд через русские владения (в Китай). Они опасались, что если эта дорога будет узнана лучше и по ней откроется легкий проезд, то французы непременно постараются завладеть ею, станут перевозить лучшие предметы торговли, которые охотно покупают китайцы и татары, отдавая за них свои лучшие и ценные товары; а это со временем может нанести значительный вред голландской торговле через мыс Доброй Надежды, Батавию, Малакку и другие места на Востоке, которые голландцы отняли у португальцев и англичан[319].

Они предвидели, что удобство и безопасность сообщения по сухому пути, раз навсегда уже установленному, заставит всех иностранных купцов предпочесть именно его, чем видеть себя подверженными ежедневно бурям, неудобствам, болезням и всякого рода случайностям морского пути — не говоря уже о годах, которые нужно употребить на такое путешествие. Таким образом, благодаря иностранцам могла бы со временем развиться по этому пути обширная торговля. Москвитян голландцам опасаться было нечего, ибо, как это им хорошо известно, они слишком мало имеют ума, чтобы добиться чего-либо значительного. Кроме того, они слишком бедны, чтобы покупать драгоценные товары этих стран, а потому они ничего и не будут в состоянии вывозить оттуда, кроме небольшого количества шелка, чая, деревянных изделий и разных безделок. Таким образом, голландцы могут быть уверены, что москвитяне ни теперь, ни в будущем не в состоянии будут соперничать с ними в торговле.

Король польский спустя несколько лет жаловался через своего посланника на это запрещение, так как оно совершенно противоречит трактату 1686 года, в котором прямо сказано, что подданные короля польского могут ездить по этому пути туда и обратно. Но в ответ на это он получил только то, что так приказали цари. Подобный же ответ дан был и шведскому королю, посланник которого Фабриций[320], для поддержания всеобщего мира, заключил в 1686 году с ними трактат по поводу торговли с Персиею. Москвитяне полагают, что они делают уже очень многое, разрешая польским послам ездить через их владения в Персию и доставляя им экипажи на всем протяжении до Астрахани.

Польский король включил вышеозначенную статью в трактат 1686 года по просьбе иезуитов, которые надеялись пробраться этим путем в Китай. Но Голицын, несмотря на все свое могущество, не мог, однако же, добиться позволения тем иезуитам, которых граф Сири посланник польский в Персии, привез с собою в Москву в 1688 г.[321], с просьбой короля об облегчении им пути в Китай. Дело в том, что голландский посланник в Москве, действуя в духе своей нации, немедленно дал под рукою знать москвитянам, что в числе 12-ти польских иезуитов находятся отцы Авриль и Бовилье, французы которых христианнейший король посылает будто бы разведать о пути в Китай[322].

После этого эти варвары объявили польскому посланнику, что он может взять с собой в Персию подданных польского короля, но что касается французов, король которых оскорбил царского посла (князя Я.Ф. Долгорукова), то им не будет никакой милости, кроме той что они могут ехать обратно дорогой, которой приехали в Москву. По возвращении их в Польшу, король польский препроводил их в Царьград.

Но можно надеяться, что по заключении мира, который принесет королю Франции столько же, а быть может и еще более славы, нежели заключенные раньше, ему легко будет принудить москвитян разрешить его подданным учредить торговый путь с Китаем[323].

В помощи Вышняго и в надеянии Его святой милости продолжение веку моего и во исцеление от моей болезни, начинаю сей увраж (опыт), давно от меня намеренной, в пользу моего Отечества Всероссийской империи и в угодность публичную, прося Вышняго, дабы благословил мне, по моему желанию, ко окончанию (сей труд) привести.

Понеже Российская империя от давняго времени славу свою имеет, как чрез дела военные, так и чрез распространение великое своих земель; славу же свою издревле так имела, что народ Славянороссийский от того свое имя восприял и назван Славянороссийский народ, то есть от славных своих дел военных.

Но доныне еще справедливаго описания гистории о сей Империи не явилось, того ради понужден сей увраж учинить — Гисторию о сей Империи, собрав из многих рукописанных ведомостей так пространно, сколько мог быть в состоянии собрать, присовокупляя притом о всех делах политических всего царствования Петра Великаго, императора Всероссийскаго, так и о всей войне противу Швеции, начатой 1700 году; также и о всех негоциациях с другими потенциями (сношениях с другими государствами), а особливо которые происходили чрез меня во всю мою бытность в посольствах при чужестранных дворах, начав с 1707 года — первой моей комиссии (дипломатической миссии) при дворе Римском — и по се число[334] последующих, как при республике Венецкой, при дворе Цесарском (императорском), с вольным городом Гамбургом, при дворе курфистра Гановерского, при дворе Агленском, при Статах генеральных Седми провинций (Нидерландов), при дворе Прусском и Дацском, при дворе Французском.

И разделяю сей мой увраж на части для лутчего вразумления читателю.

Первая часть: гистория Славянороссийской Империи древняя от начала и по царство царя Михаила Фёдоровича[335], первого сей царствующей фамилии Романовых.

Вторая часть: гистория с царства царя Михаила Фёдоровича и по се число.

Третья часть: особливо о войне со Швецией.

Четвертая часть: о всех придворных интригах, происходящих во время царствования Петра Великого, понеже я тому сам свидетелем был, и от младенчества лет моих воспитан был при дворе и всегда неотступно при нем был, во всю войну, и даже в самую баталию Полтавскую по 1709 г. А потом отлучился от двора отправлением моим ко двору Гановерскому и в Англию. И с того числа по се время отлучился двора и, при помощи Вышняго, продолжал моё время в политических делах. Однакож, хотя и отлучен был, но сколько мог сведом быть в отбытность мою, о интригах, при дворе происходящих, по самую смерть Петра Великаго и по нем, по се число, не оставлю ж объявить.

Пятая часть[336]: о всех негоциациях, происходящих чрез меня при всех дворех моей комиссии.

Сей мой увраж начал с помощью Вышнего, в слабом моем здоровье, уповая на Его святую милость благополучно ко окончанию в добром здравии привести.

При сем мой же не хочу оставить и не дать знать читателю, чтоб понимал так, что сия «Гистория» и все описание есть полное о сей Империи, понеже все, что мог собрать и к моему ведению есть — то объявил, и за верное имеет принять. Но полную Гисторию ожидать надобно чрез других, кто в том впредь труд свой также имеет приложить. Но прошу моего читателя в настоящее время сим удовольствоваться, а на предбудущее от других к своему удовольствию ожидать[337].

(В) 7190 году (от Сотворения мира), от Рождества 1682 г., его величество государь царь Фёдор Алексеевич преселился в вечное блажество апреля месяца (27)[338] числа в ночи. И был отягчен болезнями с младенчества своего, и особливо скорбутика (цинги) и слабости в ногах, от которой скончался. Всего лет жития его было (20 лет и 11 месяцев), всего царствования (6 лет и 3 месяца)[339].

И по обычаю, когда смерть случается коронованной главе или крови их, ударено было в соборной большой колокол трижды для знаку народного.

И тогда ж, и на утрие патриарх Иаким[340] и вся палата собрались, и все чины знатные и персоны ко двору. И когда патриарх объявил всем о смерти и предложил о избрании на царство из двух братьев, царевича Ивана и Петра Алексеевичей, и стало быть несогласие как в боярах, так и площадных: одни — одного, а другие — другова (хотели на царство).

Однако ж большая часть, как из бояр, и из знатных, и других площадных[341], также и патриарх явились склонны избрать меньшого царевича Петра Алексеевича[342]. И по многом несогласии того ж дня избрали царем царевича Петра Алексеевича. И в Крестовой (палате), и у Спаса (в домовом храме) начали крест целовати, также и в (Успенском) соборе и на площади шляхетству и народу, а на Красном крыльце гвардии стоящей того дня (было приведение к присяге новому царю).

И того ж времени на Лобном месте в народ об избрании прокламация учинена и указы посланы были по всем приказам стрелецким и слободам[343], дабы крест целовали, и по всем приходским церквам памяти были разосланы об молении (за нового царя) и упоминании церковных прошений. Также по всем провинциям и городам указы были посланы о прокламации новоизбранного государя и целовании креста[344].

(В) особливости надлежит объявить, кто партию держал царевича Иоанна Алексеевича, и также другую.

И первая партия весьма слаба была, токмо что Милославские — Иван Михайлович с родом[345], и некоторые по свойству к ним. А из площадных также некоторые малые.

Но партии царевича Петра Алексеевича первой князь Борис Алексеевич Голицын, который был кравчим (виночерпием) у умершего царя Фёдора Алексеевича. И оный с патриархом Иакимом вывел в Крестовую (палату) царевича Петра Алексеевича к боярам, и проклемовали (объявили царём), и крест стали (ему) целовать.

Также боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукой с сыном, князем Михаилом Юрьевичем, и весь их род линии Фёдоровичев Долгоруких[346]. Также князь Григорей Григорьевич Ромодановской[347] и другие многие, и из знатных, и из площадных.

И того ж дня послан курьер с указом на Пустоозеро к Артамону Сергеевичу Матвееву, и (бывший канцлер) оттуль из ссылки взят.

Но когда указы по слободам стрелецким явились о том избрании и целовании креста, тогда во многих приказах началось быть замещение, и многие полки креста не похотели целовать, обьявя, что надлежит быть на царстве большему брату[348].

И так продолжалось несколько недель.

А между тем временем царевна Софья Алексеевна, отца и матери одной с царевичем Иоанном Алексеевичем, а с царевичем Петром Алексеевичем разных матерей, которая партия была брата своего царевича Иоанна Алексеевича, желая его на царство посадить и правление государства в руки свои взять, всячески трудилась в полках стрелецких возмущение учинить. И все те происходили интриги чрез боярина Ивана Милославского и двух его держальников, Ивана Циклера[349] и Петра Андреева сына Толстого[350], которые по приказам стрелецким скакали и к бунту склоняли.

Царевна Софья Алексеевна, как была принцесса ума великаго, тотчас (после выступления стрельцов) взяла правление, а из бояр князь Яков Никитич Одоевский[351], который все похороны токмо отправлял. Хотя многие бояре, как отец его князь Никита Иванович Одоевский[352]и другие, но оные все первые бояре увидели интриги царевны Софьи Алексеевны, учинили себя неутральными (нейтральными) и смотрели, что произойдет, чая быть от того замешанию великому, что и учинилося.

Месяца 15-го[353] числа все полки стрелецкие по утру, пред обедом, вооружась, с пушки пришли в Кремль ко дворцу на Красное крыльцо и того ж часу почали требовать видеть царевича Иоанна Алексеевича для того, чая, онаго будто в животе нет и Нарышкины удавили. И в то ж время начали бить в набат большой, и били три дня сряду, кроме ночи.

И того ради прихода стрельцов тотчас призвали патриарха, и всех бояр собрали, и нареченнаго государя царя Петра Алексеевича и царевича Иоанна Алексеевича вывели на Красное крыльцо для показания стрельцам. При том были царица Наталья Кирилловна, мать царя Петра Алексеевича, и царевна Софья Алексеевна, сестра их, также Иаким патриарх и все бояре, между которыми Артамон Сергеевич Матвеев, который из ссылки привезен токмо пред тремя днями, и вступил в правление, которому с приезду начали двор все делать.

И одна авантура курьезная сделалась: помянутой Артамон Матвеев посылал одного (из) своих знакомцев к Ивану Милославскому говорить, чтоб возвратил его добрый конфискованныя (при осуждении и ссылке в 1676 г.). А ежели добродетельно не возвратить, что может произойти оттого ему, Милославскому, неприятнаго — который тогда притворно лежал, не хотя присягу чинить царю Петру Алексеевичу и все интриги к бунту приуготовливал. На что он, Милославский, ответствовал в кратких терминах, по сими фактивы, что «де я того и ожидаю», сиречь бунту. И на завтрие тех разговоров бунт сделался.

И когда стрельцы увидели царевича Иоанна Алексеевича, почали говорить, что (это) не он и подставлена иная персона. На что царевна Софья Алексеевна начала их уговаривать, чтоб заподлинно верили, что (это) справедливо царевич Иоанн Алексеевич, брат их.

Потом стрельцы почали требовать, чтоб выдали им изменников, а именно бояр Артамона Матвеева и Нарышкиных, которые будто извели царя Фёдора Алексеевича. И по тех запросах тотчас из-за царя Петра Алексеевича с великим невежеством взяли Артамона Матвеева, и при их (царских) глазах кинули с крыльца Краснаго на копья. И потом пошли во все апартаменты искать Нарышкиных[354]. И одного Нарышкина, Ивана, тут же ухватили и убили, а Афанасия[355] Нарышкина нашли в церкви под престолом и взяв убили ж.

И когда оное невежество на Красном крыльце начали чинить, тогда боярин князь Михаил Юрьевич Долгорукий, который сидел судьёю в Стрелецком приказе, начал на них кричать и унимать и называл сарынью (бандой), не ведая того, что его имя было написано «убить» в росписи[356], которого тотчас ухватили и пред лицом царским убили.

Между исканием Нарышкина Афанасия встретили Фёдора Салтыкова, Михайлова сына[357], который был спальником и сроден был тому Нарышкину, и оного также, не распознав, убили.

И одна партия стрельцов тут на дворе осталась, а другая разделилась по домам боярским бить и грабить, а именно: пришед в дом князя Григория Ромодановского, который был партии царя Петра Алексеевича, его убили и дом разграбили.

Также двух докторов, Данила жида и другого[358], взяв в домах их, на площади убили за то, будто оные по научению Нарышкиных царя Фёдора Алексеевича уморили.

Также Ивана Языкова[359], который был первым министром царя Фёдора Алексеевича и партии был царя Петра Алексеевича, убили. И дома всех тех побитых пограбили, а тела побитых на площадь к Лобному месту вытащили, и за караулом несколько дней на том позорище содержали.

Но по убитии князя Михаила Долгорукого пришли к дом к отцу его князю Юрию Алексеевичу Долгорукому, который за старостию уже не ездил и лежал на постели, с которым они, стрельцы, под его командою служивали многие времена; которому пришед, объявили о смерти сына его и извинялися. И так было его оставили, но един из жильцов, побежав на крыльцо, им, стрельцам, сказал, что «де князь мой говорит, что де хотя щуку убили — но зубы остались». Тогда они, стрельцы, поворотились назад и его, князя Юрия Алексеевича, взяв с постели, убили и дом его разграбили.

И все сие убийство учинилось в первый день (15 мая).

И с того времени царевна Софья Алексеевна взяла правление государства с Иваном Милославским.

И на завтрие стрельцы были опять на дворце и требовали, что избрать царевича Иоанна Алексеевича на царство, понеже есть большой брат. Что тотчас по их требованию учинилось. И как патриарх, так и все бояре, и площадь, и народ целовали крест. И так двух государей на царство учинили. И потом во свое время, по шести неделях, короновали обще двух, по обыкновению[360].

В то ж время[361] возстали раскольцы, под протекциею стрельцов, противу патриарха Иоакима (так!) за крест и протчее[362]; которые приходили диспуты чинить на Красное крыльцо. Однако ж до убивства не дошло.

И понеже царевна Софья Алексеевна, учиня по своему желанию все чрез тот бунт, начала трудиться, дабы оный угасить и покой возставить, и на кого ни есть сие взвалить. Того ради посадила в Стрелецкий приказ князя Ивана Андреевича Хованскаго, который был генерал добрый, и с ними, стрельцами, служивал, и человек простой. К тому стрельцы пришли будто в послушание и называли его отцом; у которого был сын князь Андрей Иванович Хованской; о котором внушили интригами, затея(в), будто сын его хочет жениться силою на царевне Софья Алексеевне и сесть на царство[363].

И понеже царевна Софья Алексеевна, видя, что от стрельцов замешание продолжается, тогда учинила поход с обоими царями и всем двором к Троице в Сергиев монастырь. И по приходе туда тотчас по городам послали указы всему шляхетству с доместики (боевыми холопами) своими сбираться вооруженными в Троицкий монастырь, куды чрез малые дни собралось более 20000 войска.

И тогда ж она, царевна Софья Алексеевна, по своей особливой инклинации (наклонности) и амуру (любви), князя Василия Васильевича Голицына назначила дворовым воеводою войски командовать и учинила его первым министром и судьею Посольскаго приказу. Который вошел в ту милость чрез амурные интриги, и почал быть фаворитом и первым министром, и был своею персоною изрядной, и ума великого, и любим от всех.

И тогда Иван Милославской упал, и правления его более не было. Однако ж, по свойству своему царевне Софье Алексеевне, всегда содержен был в консидерации (состоятельности) по смерть свою.

И по собранию войск шляхетства в Троицком монастыре, послан указ к Москве по полкам стрелецким, что(б) бунтовщиков выдали, также и шефа их князя Хованскаго, и сами б пришли в послушание их величеств. А ежели не выдадут, то их величества укажут своим войскам идти к Москве и всех их посечь и разорить.

И по первому указу помянутые стрельцы в послушание пришли. И тотчас, выбрав от всякого полку лутчих людей, послали в Троицкой монастырь с повинною. И объявили, что первых заводчиков выдадут, также и князя Хованскаго.

И тогда ж послан был окольничий князь Михаил Лыков[364] для взятия князя Хованского. И оной (князь) был и с первыми заводчиками стрельцов привезен в село Воздвиженское, где их величества из Троицкого монастыря нарочно приехали для тех розысков и окончания того дела.

И по привозе князя Хованского и заводчиков бунту и по приходе выборных стрельцов ото всех полков начался розыск пред всеми бояры. И князь Иван Андреевич Хованской и сын его князь Андрей Иванович были привожены в застенок и с[365] очных ставок были уличены будто от стрельцов, а именно: будто он, князь Хованский, хотел сына своего, князя Андрея, женить на царевне Софье Алексеевне и воцариться, а фамилию царскую всю разослать[366].

И сей розыск более не продолжался, как несколько дней, понеже был спешен от царевны Софьи Алексеевны, дабы как наискорее Хованскому князю голову отсечь и сыну его, также и некоторым стрельцам, и тем бы окончать все интриги того бунту и закрыть дело се самое и Ивана Милославского[367].

Понеже тот бунт сделался с воли и по наущению ее, царевны Софьи Алексеевны, чрез помянутого Милославского и держальников его, Циклера и Петра Толстова, дабы чрез то могла она получить правление государства в минорите (наследии) в свои руки и не отдать царице Наталье Кирилловне, матери царя Петра Алексеевича[368], и Нарышкиным, и Артамону Матвееву. И по своему желанию до того дошла и правление государства в руки взяла.

И на третий день по привозе Хованского князя и стрельцов некоторых, тому князю Хованскому и сыну его безвинным головы отсечены, также и стрельцам некоторым, которые были заматаи (запутаны), а не самим заводчикам. Понеже оные были сохранены для того, что все чинили по приказу царевны Софьи Алексеевны[369].

И потом она, царевна Софья Алексеевна, учинила судей: в Расправной палате князя Никиту Ивановича Одоевского; в Посольской приказ — князя Василия Васильевича Голицына; в Разряде — дьяка думного Василия Семенова[370] — для того из знатных не посадила, чтобы подлежал к ней и князю Голицыну[371].

Также в Стрелецкий приказ дьяка ж думного Фёдора Щегловитаго. Также в Земской приказ — дьяка дамнаго И…[372]. В Поместной приказ — князя Ивана Троекурова и ему товарища своей же партии Богдана Палибина[373]. Во Дворец, после смерти дворецкого князя Василия Фёдоровича Одоевского, посадила окольничего Семена Толочанова[374].

В Большую казну — окольничаго Алексея Ржевскаго[375]. В Казанской дворец — кравчаго Бориса Алексеевича Голицына, который был всегда партии главным царя Петра Алексеевича, и его одного употребили в дело для потешения той партии.

В Разбойной приказ думнаго дворянина Викулу Извольскаго[376]. (В) Иноземской приказ и Пушкарской Венедикта Змеева[377] — а под ведением князя Василия Васильевича Голицына.

А в Судный Московской и Володимерской[378] кого — того не упоминаю. В Сибирской приказ — князя Ивана Борисовича Репнина[379]. В Каменный приказ думного дворянина Петра Лопухина[380].

В Конюшенной приказ ясельничим Кондырева, который был также партии царя Петра Алексеевича[381]. А другие все вышепомянутые были партии царевны Софьи Алексеевны.

И тогда ж, в бытность в Воздвиженском, дворец сгорел, где царь Пётр Алексеевич был болен огневою; и едва в ночи от того пожару могли унести из хором. И причитали, что тот пожар нарочно учинен от царевны Софьи Алексеевны, дабы брата своего, царя Петра Алексеевича, умертвить и сесть ей на царство.

И потом пошли их величества все к Москве. И по приходе всякая тишина возставлена была и началось.

Правление царевны Софьи Алексеевны началось со всякою прилежностию и правосудием всем и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудраго правления в Российском государстве не было.

И все государство пришло во время ея правления, чрез семь лет, в цвет великаго богатства. Также умножилась коммерция и всякия ремесла; и науки почали быть возставлять латинскаго и греческаго языку; также и политес возставлена была в великом шляхетстве и других придворных с манеру польского — и в экипажах, и в домовном строении, и уборах, и в столах.

И торжествовала тогда довольность народная, так что всякой легко мог видеть, когда праздничной день в лете, то все места кругом Москвы за городом, сходные к забавам, как Марьины рощи, Девичье поле и протчее, наполнены были народом, которые в великих забавах и играх бывали, из чего можно было видеть довольность жития их.

И в первых, начала она, царевна Софья Алексеевна, дела вне государства — подтверждать аллиансы (союзы) (со) своими соседственными потенции (государствами). А именно со Швециею подтвердила мир учиненной отца их, царя Алексея Михайловича. С Польшею также подтвердила мир отца их, царя Алексея Михайловича, и брата своего, царя Фёдора Алексеевича. И чрез тот мир Киев, Чернигов, Смоленск со всеми принадлежитностьми остался в вечное владение к Империи Российской. И в тож время с поляки учинила алианс противу Крымского хана.

А для тех подтверждений мирных были присланы из Швеции и из Польши послы, и по ним насупротив также были посланы послы, а именно: в Польшу боярин Иван Васильевич Бутурлин[382] да окольничий Иван Иванович Чаодаев[383]. А вдругорядь был послом послан, как в Польшу, так и к цесарю боярин Борис Петрович Шереметев[384] да помянутый же Иван Чаодаев.

В правление же свое царевна Софья Алексеевна, по старому обыкновению, отравлено было посольство в Гишпанию и во Францию: князь Яков Фёдоров сын Долгорукой[385], да с ним товарищ князь Мышецкий[386].

И помянутой Долгорукой при дворе французском во всяком безчестии пребыл и худой естиме (отношении), понеже явно торговал соболями и протчими товары. И о всех его делах есть во Франции напечатанная книга[387].

А в Англию и к Статам (правительству Нидерландов) был отправлен дьяк Посольскаго приказу Андрей Виниус[388]. А в Швецию был отправлен послом думной дворянин Потемкин[389]. А к курфистру брандебургскому, к датскому двору[390], и в Венецию, и к лотаринскому (герцогу)[391] — дьяк Иван Волков[392].

И таким образом (царевна Софья) возставила корришпонденцию со всеми дворами в Европе[393].

А правление внутреннее государства продолжалось во всяком порядке и правосудии, и умножалось народное богатство.

И в 7193 (1684/85) годех[394] для подтверждения мира с поляки был держан совет в Палате, что с поляки ли мир подтвержать и аллианс противу татар учинить — или войну с поляки начать, а мир с татары учинить.

И о том было в Палате двух мнений противных, а именно, царевна Софья и князь Голицын (с) своею партиею были той опинии (точки зрения; букв.: мнения), чтоб мир с поляки подтвердить и войну против Крыму начать. Но другая партия бояр, как князь Пётр Прозоровской[395], Фёдор Петров сын Салтыков[396] и другие, были того мнения, чтоб войну против поляков начать.

И за несогласием тем (обсуждение вопроса) продолжалося 6 месяцев. И, наконец, согласилися мир с поляки подтвердить и аллианс с ними против Крыму учинить. И в 7194 (1986)[397] десяти договорам подтверждение учинено и аллианс заключен.

И в 7194 (1687) году война противу крымцов деклярована (объявлена) и бояре и воеводы с полками назначены. А именно: в Большом полку или воевода-аншев (главный воевода) — князь Василий Васильевич Голицын, а с ним товарищи, бояре с полками Алексей Семенович Шеин[398], Борис Петрович Шереметев, князь Василей Дмитриевич Долгорукой[399] и протчие, как увидишь о том в Разрядной книге обстоятельнее[400].

И вся Москва и городы, или все шляхетство было в том походе[401], что считалось с двести тысяч войск, и с гетманом казацким.

И того лета войска маршировали степью, и за поздним временем не могли дойти до Крыма, и поворотилися без всякаго плода. И при повороте сделали город Самару в степи, впредь для пристани, и тут все снаряды тяжелые оставили.

И на другое лето 7197 (1689)[402] году те ж воеводы с войски своими марш во(с) прияли к Крыму. И по приходе к Перекопу стояли три дни и учинили с татары перемирие. Также назад все войска поворотились без всякого плода.

Сие было первое падение князя Голицына к его несчастию.

И при повороте его, князя Голицына, из другаго (второго) походу царь Пётр Алексеевич не хотел допустить (его) своей руки целовать, как то обыкновенно было чинено.

Теперь напомянем о другом дворе — царя Петра Алексеевича и матери его, царицы Натальи Кирилловны, коим образом проводили свое время во все то правление царевны Софьи Алексеевны. А именно: жили по вся лето в Преображенском своим двором, аж до самой зимы, а зимою жили на Москве.

А двор их состоял из бояр, которые их партии были: князь Михайло Алегукович Черкаской[403], князь Иван Борисович Троекуров[404], князь Михаил Иванович Лыков, родом Урусов(ы)[405], родом Нарышкины, князь Борис Алексеевич Голицын кравчий, родом Стрешневы[406]; да спальники, которые привязаны все по чину своему и, почитай, все молодые люди были первых домов.

И царица Наталья Кирилловна[407] и сын ея ни в какое правление не вступали и жили тем, что давано было от рук царевны Софьи Алексеевны. И во время нужды в деньгах ссужали (их) тайно Иоаким патриарх, также Троице-Сергиева монастыря власти и митрополит Ростовский Иона[408], которой особливое почтение и склонность имел к царскому величеству Петру Алексеевичу.

И[409] понеже царевна Софья Алексеевна была великаго ума и великий политик, хотя себя укрепить вечно в правлении под именем своего брата царя Иоанна Алексеевича, взяла резолюцию его, брата своего, женить. И женила на дочери Фёдора Салтыкова[410] из добраго шляхетства, который был тогда воеводою в Енисейске, в Сибирском королевстве. И сию женитьбу в том виде учинила, чтоб видеть сыновей от брата своего и наследников к короне.

Однако ж Бог определяет все по своей воле — и достигнуть пожелаемого не могла. И усмотря, что дочери родятся, тогда начала план свой делать, чтоб ей самой корону получить и выйти б замуж за князя Василия Васильевича Голицына.

О сем упомяну токмо как разглашение было народное (т.е. молва), но в самом деле сумневаюсь, ежели такое намерение было справедливое (т.е. на самом деле). Правда ж, подозрение взято в сем на нее, царевну Софью, от ея самых поступок.

Первое, что принадлежит до получения ей короны, оная царевна начала ходить во все процессии церковные и публичные с братьями своими, что было противно царю Петру Алексеевичу. И единожды так публично вражда случилося, что был ход к Казанской Богородице[411], и сперва, по обыкновению, пришли оба государя и она, царевна Софья Алексеевна, в соборную церковь, откуль пошли в ход. И вышед из соборной церкви, царь Пётр Алексеевич просил сестру свою, чтоб она в ход не ходила. И между ими происходило в словах многое. И потом царь Пётр Алексеевич понужден был, оставя ход, возвратиться в свои апартаменты, понеже сестра его, царевна Софья, не послушала и по воле своей в ход пошла с братом своим царем Иоанном Алексеевичем.

Также она, царевна Софья, начала делать червонные[412] под своею персоною (портретом), и в короне, и имя свое внесла (в написание) титула государственнаго. Также учинила себе корону и давала овдиенции (аудиенции) публичные послам польским и шведским и другим посланникам в Золотой полате, — что все то принято было за великую противность от брата ея, царя Петра Алексеевича.

Во вторых, что прина(дле)жит до женитьбы с князем Василием Голицыным, то понимали все для того, что оный князь Голицын был ее весьма голант (ухажер[413]); и все то государство ведало и потому чаяло, что прямое супружество будет учинено[414].

По вступлении в правление царевна Софья[415] для своих плезиров (удовольствий) завела певчих из поляков, из черкас (украинцев). Также и сестры ее по комнатам, как царевны: Екатерина, Марфа и другие. Между которыми певчими избирали своих голантов и оных набогащали, которые явно от всех признаны были.

Надобно ж и о том упомянуть, что в отбытие князя Василия Голицына с полками на Крым, Фёдор Шакло-витый[416] весьма в амуре при царевне Софьи профитовал (получал прибыль) и уже в тех плезирах (удовольствиях) ночных был в большей конфиденции (доверенности) при ней, нежели князь Голицын, хотя не так явно.

И предусматривали все, что ежели бы правление царевны Софьи еще продолжалося, конечно бы князю Голицыну было от нея падение или б содержан был для фигуры за первого правителя, но в самой силе и делах бы был помянутой Шакловитый.

Помянутой Шакловитый, во время прошения выдачи его в Троицкой монастырь, был содержан в комнатах у царевны Софьи, и при выдаче его был исповедован и приобщен Святых Тайн отцем его духовным, ключарем Иаковом[417]. 

В 7197 (1689)-м царица Наталья Кирилловна[418], видя сына своего в возрасте лет полных, взяла резолюцию женить царя Петра Алексеевича.

И к тому выбору многая были из знатных персон привожены девицы, а особливо княжна Трубецкая, которой был свойственник князь Борис Алексеевич Голицын, и старался всячески, чтоб на оной женить.

Но противная ему, князю Голицыну, партия, Нарышкины и Тихон Стрешнев[419], того не допустили, опасался, что чрез тот марьяж (брак) оный князь Голицын с Трубецкими[420] и другими своими свойственниками великих фамилий возьмут повоир (силу) и всех других затеснят.

Того ради Тихон Стрешнев искал из шляхетства малого и сыскал одну девицу из фамилии Лопухиных, дочь Фёдора, Лопухину, на которой его царское величество сочетался законным браком.

А именовалась царица Евдокия Фёдоровна, и была принцесса лицом изрядная, токмо ума посредняго (посредственного) и нравом несходная к своему супругу, отчего все свое счастие потеряла и весь свой род сгубила, как будем о том впредь пространно упоминать.

Род же их, Лопухиных[421], был из шляхетства среднего, токмо на площади знатного. Для того, что в делах непрестанно обращалися по своей квалиты (здесь: роду деятельности) (среди) знатных, а особливо по старому обыкновению, были причтены за умных людей их роду, понеже были знающие в приказных делах, или просто назвать — ябедники.

Род же их был весьма людной, так что чрез ту причину супружества ко двору царскаго величества было введено мужескаго полу и женскаго более тридцати персон. И так оной род с начала самаго своего времени так несчастлив, что того ж часу все возненавидели и почали разсуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и всем государством завладеют. И, коротко сказать, от всех были возненавидимы и все им зла искали или опасность от них имели.

О характере принципальных (первых) их персон описать, что были люди злые, скупые ябедники, умов самых низких и незнающие нимало во обхождении дворовом, ниже политики б оной знали. И чем выступили ко двору, всех уничтожили, и Тихона Стрешнева в краткое время дружбу потеряли и первым себе злодеем учинили.

Правда, сначала любовь между ими, царем Петром и супругою его, была изрядная; но продолжилася разве токмо год, но потом пресеклась. К тому ж царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви. И так дошло до конца такого, что от сего супружества последовали в государстве Российском великие дела, которые были уже явны на весь свет, как впредь в Гистории увидишь.

И понеже царь Пётр Алексеевич склонность свою имел к войне от младенчества лет своих[422], того ради имел всегда забаву екзерциею военною (воинское учение). И начал сперва спальниками своими — как о том, и чинах их, увидишь в томе живота царя Петра Алексеевича — а к тому присовокупил и конюхов потешной конюшни. И потом начал из вольных чинов шляхетства и всяких прибирать в тот полк, и умножил до одного баталиона, и назывались потешные, которых было с триста человек. А другой полк начал прибирать в Семёновском из сокольников, и к ним также прибирать, и набрано было с триста ж человек. И первых назвал полк Преображенской, а второй — Семёновской.

И так помалу привел себя теми малыми полками в огранение от сестры или начал приходить в силу. Также с теми полками своими делал непрестанно екзерцию, а из стрелецких полков возлюбил Сухарева полк[423], и всякое им награждение давал, и к себе привлек, или сказать, верными учинил.

И во время того правления царевны Софьи Алексеевны и другого двора царя Петра Алексеевича ретираты (отступления; зд.: оппозиции) в Преображенском, министры с одной и другой стороны интриги производили, а именно.

Стороны царя Петра Алексеевича токмо един князь Борис Алексеевич Голицын, да при нем держалися Нарышкин Лев Кириллович, Тихон Стрешнев поддядька, да постельничей Гаврила Головкин[424], да из бояр походных, хотя в тот секрет допущены не были, князь Михаил Алегукович Черкаской, князь Иван Борисович Троекуров.

А с другой стороны, двора царевны Софьи Алексеевны, князь Василей Васильевич Голицын, Фёдор Шакловитый, который един в секрете самом был у царевны Софьи Алексеевны, также Алексей Ржевский, Семён Толочанов и некоторые их шляхетства посредняго (незнатного дворянства), а из больших родов (т.е. аристократии) никто не мешался.

И так те интриги со обоих сторон были употреблены: всякая партия к получению себе стрельцов, понеже во оных вся сила состояла, для того, что оных было на Москве жилых полков более 30000 (человек) и весь двор в их руках был, и между которыми главные были много людей умных, и богатых, и купечеством своим богатство не малое имели.

И чрез те интриги дошло до того, что в 7197 (1689) году царь Пётр Алексеевич понужден был в ночи из Преображенского, месяца августа[425], уйти в[426] Троице-Сергиев монастырь, верхом только с пятью человеки. А мать его царица Наталья Кирилловна со всем двором той же ночи бегом понуждена быть последовать туда ж. И в шесть часов скорым походом в тот монастырь пришли.

И той же ночи помянутые полки потешные или гвардия туда последовали, также и полк стрелецкой Сухарев, который тогда в Преображенском гвардию (охрану) имел, туда прибыл также. И многие бояре и другие чины, принадлежащие к тому двору, туда прибыли.

И со всеми оными его царское величество Пётр Алексеевич будто почитай в том монастыре в осаду сел. И ворота были несколько дней заперты, и пушки на стенах в готовности, и вся та гвардия по ночам была в ружье по стене, ожидая приходу с полками стрелецкими царевны Софьи Алексеевны.

Теперь будем объявлять, для чего оной поход учинился (в)незапной.

Для того, что царевна Софья Алексеевна, собрав той ночи полки стрелецкие некоторые в Кремль, с которыми хотела послать Шакловитаго в Преображенское, дабы оное шато (загородный дворец) зажечь и царя Петра Алексеевича и мать его убить, и весь двор побить, и себя деклеровать (объявить) на царство.

И о том собрании, приехав стрельцы главные полку Стремянного в Преображенское, царю Петру Алексеевичу объявили. И по тому доношению оной поход того ж часу (в)незапной учинился.

И по приходе в Троицкой монастырь царь Пётр Алексеевич отправил от двора своего одного (посланца) к брату своему царю Иоанну Алексеевичу со объявлением той причины, для чего он понужден ретироваться, объявя притом все злые умыслы сестры его, царевны Софьи, противу его.

И прося его о содержании братской дружбы, и дабы сестру его, царевну Софью, от двора отлучить, и правления государства отнять, и ретироваться (уйти) бы ей в монастырь. А без того (он, Петр) не может придти к Москве, в свою резиденцию, и будет понужден искать способ к своему обнадеживанию вооруженною рукою.

Равным же образом, то ж объявлено было обеим его величества теткам, сестрам отца его, царевнам Анне и Татьяне Михайловнам, также и патриарху Иоакиму, требуя (от) онаго, дабы прибыл в Троицкой монастырь.

Также спальник князь Иван Гагин[427] был отправлен с грамотами по всем полкам стрелецким, которым повелено было прислать выборных стрельцов в Троицкой монастырь от всякого полку.

Также по всем ближайшим городам посланы (были) грамоты, а велено всему шляхетству сбираться вооруженными в Троицкой монастырь и всем офицерам иноземцам из (Немецкой) слободы.

Также во все (ело) боды московские торговым (людям) и гостям (богатейшим купцам) грамотами о притчине походу его величества объявлено было.

А к боярам и всей палате указ был послан, дабы ехали в Троицкой монастырь.

И притом же требовано было у царя Иоанна Алексеевича, дабы Фёдор Шакловитой, главной (заводчик) того бунту, и стрельцы некоторые были выданы и за караулом присланы в[428] Троице-Сергиев монастырь.

И насупротив того присланного, (со) стороны царя Иоанна Алексеевича был прислан в[429] Троице-Сергиев монастырь боярин и дядька князь Пётр Иванович Прозоровской, который был человек набожной, и справедливой, и весьма противной царевны Софьи Алексеевны, со всяким братским обнадеживанием и (объявлением) дружбы, соболезнуя о такой притчине и протчее, и что будет стараться всячески все учинить ко удовольству его — любимого брата своего.

Которой князь Прозоровской был принят со всяким почтением и, по двух днях, возвратился с тою же ком-миссиею (поручением), дабы Шакловитого выдать и стрельцов заводчиков, и царевне Софьи ретироваться в монастырь девичей.

И по возвращении князя Прозоровского к Москве царь Иоанн Алексеевич позволил патриарху, и боярем, и всей палате ехать к брату своему, также и выборным стрельцам из полков идти. Которые по приезде в монастырь Троицкой записывали свои приезды, к чему был определен думной дьяк Автомон Иванов[430].

Еще забыл упомянуть, что царевна Татьяна Михайловна, тетка царя Петра Алексеевича, также в Троицкой монастырь пришла и было во всю ту бытность.

И так, по приезде патриарха Иоакима, и бояр, и всех знатных, уже двор царя Петра Алексеевича пришел в силу и тем начало отнято правлению царевны Софьи и осталось в руках царя Петра Алексеевича и матери его, царицы Наталии Кирилловны.

По приезде ж помянутый князь Прозоровской к Москве, учиня рапорт царю Иоанну Алексеевичу, который был в его, Прозоровского, руках и воле, начал он, Прозоровской, стараться, дабы Шакловитого царевна Софья выдала и сама ж также ретировалась в монастырь.

И по многих противностях и спорах она, царевна Софья, понуждена была Шакловитого выдать, которого князь Прозоровской, приняв в ея каморе (комнате) из рук ея, повез с собою в Троицкой монастырь за караулом, с которым сидели два полковника по переменкам.

И привезши в Троицкий монастырь (князь Прозоровский) вручил (Шакловитого) царю Петру Алексеевичу, а о царевне Софие объявил, что (она) взяла резолюцию (решила) ретироваться в девичей монастырь.

А когда бояре почали в Троицкой монастырь съезжаться, между которыми приехал князь Василий Васильевич Голицын, также Алексей Ржевский, Семён Толочанов и другие подобные, когда явилися к воротам монастырским, от полковника дневального были остановлены и на монастырь не пущены, и велено им (было) возвратиться на квартиры свои и так быть до указу.

И по трех днях князь Василий Васильевич Голицын был приведен в (Троицкий) монастырь. И на крыльце у палаты царского величества пред всеми боярами были ему чтены вины его, которые состоялись токмо в худом правлении государства и протчее, не упоминая ничего о бунте или каких замыслов противу персоны царскаго величества.

И чин боярства его отнят, и добры (имущества) его все взяты на государя, а ему сказано (ехать) в ссылку со всеми его детьми и фамилиею. И того ж дня отправлен в провинцию города Архангельского[431]. А Алексея Ржевского и Семена Толочанова послали по дальним городам также вместо ссылки.

И потом начался розыск с Шакловитым и другими привезенными стрельцами, как Амбросим Белаго полку и другие, которые были привезены от выборных стрельцов разных полков.

И по многим розыскам Шакловитому и его собеседникам стрельцам тут же на площади, в слободе Клементьевской, головы были отсечены, а других в ссылку сослали. И тем все то замешание окончилось.

И потом были призваны всех полков выборные на крыльцо к палатам царскаго величества, где сидели царское величество и мать его, царица Наталья Кирилловна, и патриарх Иаким. Которым чтены были разпросные речи (показания) Шакловитого и других бунтовщиков, и весь розыск объявляя в народ нарочно. И те выборные от полков уверены милостивым словом, и учинено (им) награждение, и отправлены к свои дома.

Потом новое правление государства началось, и Посольской приказ отдан Льву Кирилловичу Нарышкину, брату царицы Натальи Кирилловны, а во Дворец (сказано) Петру Аврамовичу Лопухину[432], а в Большую казну (поставили) князя Петра Ивановича Прозоровского, а в Иноземской приказ — князя Фёдора Семеновича Урусова, а в Разряд — Тихона Никитича Стрешнева, которой наиболее в делах был и секрет всех дел ведал со Львом Кирилловичем Нарышкиным, а в Конюшенной приказ — Алексея (Прокофьевича Соковнина)[433].

А других многих в чины жаловали, как Ивана Циклера из полковников в думные дворяне. Князя Якова Долгорукова (поставили) в Судной московской приказ; Александра (Петровича Протасьева)[434] в Судной владимирской; князя Ивана Борисовича Троекурова в Стрелецкой приказ, а на его место — в Поместной приказ — Петра Васильевича Шереметева.

Надобно ж упомянуть что сначала, по приходу в Троицкой монастырь царскаго величества, царевна Софья Алексеевна с Москвы поехала сама к брату своему приносить оправдание. И навстречу ей были посланы князь Гагин, чтоб не ездила, а потом спальник же Иван Бутурлин[435], чтоб не ездила. Однако ж она продолжала путь свой. А в третие (к царевне) был послан князь Иван Борисович Троекуров с тем, что ежели поедет — в монастырь не будет пущена, и велено будет по ней стрелять из пушек. И тогда от Воздвиженскаго поворотилась.

И по управлении всех тех дел царское величество Пётр Алексеевич в Троицком монастыре чинил потеху верхом военную, (в которой участвовали) все бояре и генералы иноземцы, как Пётр Гордон[436] и другие.

И в ту бытность в Троицком монастыре князь Борис Алексеевич Голицын тут привел в милость иноземцов, как: Петра Гордона генерала, полковника Лефорта[437], Радивона Страсбурга[438], Ивана Чамбурса[439] и других многих, то есть начала вступить в милость и фамилиариту (англ. familiarity — близость, фамильярность) иноземцам. И по приходе к Москве начал его величество в (Немецкую) слободу ездить чрез предвождение ж князя Бориса Алексеевича Голицына.

Потом его царское величество прибыл во всем двором к Москве, и начала мать его править государство, а он производить свое время непрестанно в екзерцициях военных.

Теперь будем описывать о начатом правлении царицы Наталии Кирилловны, и порядках двора, и про превожении времени (времяпровождении) царя Петра Алексеевича, и (о) бытности в монастыре царевны Софьи.

Во-первых, начнем писать о характере царицы Наталии Кирилловны. Сия принцесса добраго темпераменту, добродетельнаго, токмо не была ни прилежная, и не

полным генералом, командиром выборных солдат уволенных заслуженных генералов М.О. Кровкова и А.Г. Шепелева. Из обретенной дивизии сумел потерять в Азовском походе 1695 г. 2400 человек — и был назначен адмиралом, но от сражения с турецким флотом благоразумно уклонился. Уговорил Петра ехать за границу и возглавлял «Великое посольство», по возвращении участвовал в зверских расправах над стрельцами и вскоре умер от горячки.

искусная в делах, и ума легкого. Того ради вручила правление всего государства брату своему, боярину Льву Нарышкину, и другим министрам.

И помянутой Нарышкин был судьею в Посольском приказе, а под ним в том приказе правил Ефельян (Емельян) Украинцев, думной дьяк, человек искусный в своих делех, и был в тех делех (ранее) под князем (В.В.) Голициным сосланным.

Также к нему (Л.К. Нарышкину) все министры принадлежали и о всех делах доносили, кроме князя Бориса Алексеевича Голицына и Тихона Стрешнева.

Помянутого Нарышкина кратко характер можно описать, а именно, что был человек гораздо посредняго (посредственного) ума и невоздержной к питью, также человек гордый, и хотя не злодей, токмо не склончивой (неуступчивый), и добро многим делал без резону (причины), но по бизарии своего гумору (причудам своего настроения).

Боярин Тихон Стрешнев был в правлении в Разряде и внутри правления государственнаго большую часть он дела делал. О характере его описать можем только, что человек лукавый и злаго нраву, а ума гораздо средняго, токмо дошел до сего градусу таким образом, понеже был в поддядьках у царя Петра Алексеевича с молодых его лет и признался к его нраву и, таким образом, был интригант дворовой (придворный).

Князь Борис Алексеевич Голицын сидел в Казанском дворце и правил весь Низ (Поволжье к югу от Нижнего Новгорода) так абсолютно, как бы был государем, и был в кредите при царице Наталие Кирилловне и сыне ея, царе Петре Алексеевиче, по своим заслугам, для того, что дал корону в руки он сыну ея. Был человек ума великаго, а особливо остроты, но к делам непрележной, понеже любил забавы, а особливо склонен был к питию. И оной есть первым, который начал с офицерами и купцами иноземцами обходиться. И по той своей склонности к иноземцам оных привел в откровенность ко двору, и царское величество склонил к ним в милость, о чем будем впредь обстоятельно писать.

Гаврило Головкин в то время был постельничим, который крайнюю милость и конфиденцию у царя Петра Алексеевича имел и ни в какие дела не мешался. Однако ж в царском величестве великую силу имел и был партии вместе помянутаго князя (Б.А.) Голицына.

Протчие ж бояре первых домов были отчасти судьями и воеводами, однако ж без всякаго повоире (влияния; букв.: власти) в консилии (совете) или в палате токмо были спектакулеми (актерами, статистами).

И в том правлении наибольшее начало падения первых фамилий, а особливо имя князей было смертельно возненавидено и уничтожено, как от его царскаго величества, так и от персон тех правительствующих, которыя кругом его были, для того, что все оные господа — как Нарышкины, Стрешневы, Головкин — были домов самаго низкаго и убогого шляхетства, и всегда ему внушали с молодых лет противу великих фамилей. К том ж и сам его величество склонным явился, дабы уничтоживанием оных отнять у них повоир весь и учинить бы себя наибольшим сувереном (здесь: самовластцем).

Правление оной царицы Наталии Кирилловны было весьма непорядочное, и недовольное народу, и обиди-мое. И в то время началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которое доныне продолжается с умножением, и вывесть сию язву трудно.

Другая ж комната — царя Иоанна Алексеевича — содержала себя в тишине; токмо его величество отправлял церемонии церковные и публичные, а в правление никакое не мешалися. И той стороны токмо дядька его, боярин князь Пётр Прозоровский, сидел в Большой казне, и ведал Денежной двор, и управлял со всякою верностию и без мздоимства, понеже был человек набожный, который до своей смерти был содержан честно и так скончал свою жизнь.

Во время ж того правления царицы Наталии Кирилловны с потенциями (государствами) соседственными была тишина, и никаких знатных дел не происходило, токмо война на Украине продолжалася с татарами от курсов обыкновенная, где на Украине тогда был Борис Петрович Шереметев, а в Черкасах (Украине) гетманом Иван Степанович Мазепа.

Теперь будем писать о забавах Петра Алексеевича.

По возвращении из Троицкого походу 7197 (1689) году, его царское величество оставил свое правление, как мы упомянули, матери своей, а сам препровождал время свое в забавах екзерцицией военных, а именно: начал набирать свои два полка Преображенской и Семеновской формально.

И в первом, Преображенском, учинил 4 баталиона, а во втором, Семёновском, 3 баталиона. И над обоими теми полками учинил генералом Автомона Головина[440], человека гораздо глупого, токмо что оный из спальников первый, который знал солдатскую екзерцицию. И непрестанно время свое проводал его царское величество, уча оные полки в неделю по трижды.

И в помянутые полки набирали вольницу, как из шляхетства, так и из других чинов. И первое начало о вольности холопам боярским[441] учинено и дана свобода в те полки идти.

И по вся годы были деланы военныя екзерциции и бои между полками пехотными; и конница из шляхетства была сбирана ротами. И кампаменты (лагеря) были военные на Семёновском поле, где стояли дня по три и больше, и были чинены подъезды (конные нападения), также и даваны баталии (сражения).

Авойски оныя (устраивали потехи) под именами двух государей названных, с одной стороны князь Фёдор Юрьевич Ромодановской[442] назван был царь и государь Плесъпурхъской, котораго резиденция была сделана в Преображенском, на острову реки Яизы (Яузы), городок Плезъпурх.

Сей князь был характеру партикулярнаго (особенного), собою видом, как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по вся дни; но его величеству верной так был, что никто другой. Итого ради, увидишь ниже, что оному (Петр) во всех деликатных делах поверил и вручил все свое государство.

На другой же стороне был Иван Бутурлин-Ватупич, назван был царь и государь Семеновский. А Семёновское его резиденция была — Соколей двор на Семёновском поле. Человек был злорадной, и пьяной, и мздоимливой, которой обиды многим делал,

А во время тех екзерциций иноземцы офицеры имели окацию (случай) свою фортуну искать при его величестве, понеже они все установляли и разсказывали, как оныя екзерциции отправлять, для того, что из русских никого знающих не было[443].

И в то время названный Франц Яковлевич Лефорт пришел в крайнюю милость и конфиденцию (доверенность) интриг амурных.

Помянутой Лефорт был человек забавной и роскошной или назвать дебошан (буян) французский. И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и была. И тут в (его) доме первое начало учинилось, что его царское величество начал с дамами иноземскими обходиться, и амур начал первой быть к одной дочери купеческой, названной Анна Ивановна Монсова[444]. Правда, девица была изрядная и умная.

Тут же в доме (Лефорта) началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать, (так) что по три дня запершись в том доме бывали пьяны, и что многим случалось от того (пьянства) умирать. И от того времени и по сие число и доныне пьянство продолжается, и между великими домами в моду пришло.

Помянутой же Лефорт с того времени пришел до такого градусу, что учинен был генералом от инфантерии (пехоты), и потом адмиралом, и от пьянства скончался.

Теперь возвратимся на екзерции военные.

Об екзерциях военных можем сказать, что (они) были весьма к прогрессу обучения его величеству и всем молодым людям, также и народу, или ко обучению солдатства, и отчасти политикою, для того что с одной стороны всегда были полки гвардии Преображенской и Семеновской и два полка старых и первых солдатских Бутырской и Шепелевской или потом названной Лефортовской, а к ним присовокуплены были из полков стрелецких, которые верны были его величеству, как полк Сухорева и некоторые подобные ему. А с другой стороны были полки, которые были ему всегда противны и в интерес сестры его, царевны Софьи.

И так чрез те екзерции положена была вражда между теми полками, а особливо между солдат и стрельцами, что не могли друг друга (не) ненавидеть и непрестанно между ними драки бывали на всех сходбищах.

Правда ж не надобно забыть описать о тех екзерциях, что были великой магнификции (пышности)[445] и назвать надобно, (потому) что (из) забавы императора и государя великаго, и нечто являлося из того великаго.

А особливо, как я напомню о той потехе, которая была под Кожуховым[446] в Коломенских лугах, о которой могу сказать, что едва которой монарх в Европе может учинить лутче того.

Понеже оная потеха началась после Успеньева дня и продолжалась 6 недель до самаго октября месяца. И (бы) ло войск собрано, как с одной стороны, так и с другой по 15000 пехоты и конницы, которыя войски были командированы (управлялись) помянутыми потешными или шутошными государи и цари, князем Ро-модановским и Иваном Бутурлиным.

И к ним были во все чины дворовые и военные, по старому обыкновению, росписаны все из первых персон бояре и окольничие, также и все подьячие и дьяки из приказов были посажены на лошадей и под командою Бутурлина служили, от которых оной немалой себе про-фикт (доход) от них получал.

И при Москве реке, на Кожуховском лугу, была учинена фортеция; а войско Бутурлина стояло при ней в транжименте (полевом укреплении) для обороны. А царь Фёдор Плешпурской пришел с войски своими от Москвы, и перебирался Москву реку, и перебравшись чрез живой (наплавной) мост, взял (занял) свой лагерь и учинил также транжемент. А потом начал аттаку чинить к городу и вести обыкновенные опроши (штурмовые траншеи), на которые откуль (оттуда, т.е. из города) бывали частыя вылазки. И также фальшивыми бомбами бомбардировали и пушечною стрельбою, например, стреляли, будто бреши делали.

И по некоторых неделях не могли взять города, для того, что царь Семеновской был при том с войски своими и всегда переменял гарнизоны. Того ради была взята резолюция стороны царя Фёдора Плеш-пурскаго дать баталию генеральную и аттаковать траншимент. И баталия была дана в поле, понеже царь Семеновской не хотел сидеть в траншименте. И царь Фёдор Плешпурской царя Ивана Семеновского побил, и его взял в полон, и потом на другой день город взял приступом.

И так тем оная потеха или военная экзерциция окончилося. Во все то время хотя доброй порядок был учинен, однако ж с обеих сторон убито с 24 персоны пыжами и иными случаи, и ранены с пятьдесят.

Во время всего того правления царицы Наталии Кирилловны царевна Софья была в девичьем монастыре. И содержана была по обыкновению, со всеми дворцовыми доместики (слугами). Также и брат ея, царь Иоанн Алексеевич, и сестры ея к ней свободно ездили.

И в 7198 (1690)[447] году родился царевич Алексей Петрович[448], котораго рождение принесло великое порадование в народе, понеже сукцесия (удача) была весьма кратка. А на другой год родился царевич Александр Петрович[449], из котораго наибольшее порадование было.

И при тех рождениях последний церемонии дворовыя отправлялися как обыкновенно: патриарх, и бояре, и все стольники, гости и слободы были с приносом (подарками) и протчие.

Что же касается до церемоний придворных — уже в то время начало самое настало им изсякнуть. А наивпервых выходы (государей) в соборную церковь (Успения Богородицы в Кремле) отставлены были, и един царь Иоанн Алексеевич начал ходить. Также одеяние царское отставлено, и (Пётр стал) в простом платье ходить.

Также публичные авдиенции (приёмы) многим отставлены, как были даваны авдиенции приезжим архиереям, посланникам гетманским, для которых бывали выходы народные, но уже оным даваны были авдиенции при выходах просто. И топерь о всех тех церемониях обстоятельно упомянули[450].

Теперь будем говорить, что при наборах потешных в Преображенской и Семёновской полк произошло.

Многие из ребят[451] молодых, народу простаго, пришли в милость к его величеству, а особливо Буженинов[452], сын одного служки Новодевичья монастыря, также и Лукин[453], сын одного подьячего новгородскаго, и многие другие, которые кругом его величества были денно и ночно. И от того времени (из) простого народу во все комнатные службы вошли, а знатныя персоны (были от царя) отдалены.

И помянутому Буженинову был дом сделан при съезжей (избе)[454] Преображенского полку, на котором доме его величество стал ночевать, и тем первое разлучение с царицею Евдокиею началось быть; токмо в день приезжал к матери во дворец, и временем обедовал во дворце, а временем на том дворе Буженинаго. И так продолжалося до смерти царицы Наталии Кирилловны. Помянутая царица Наталия Кирилловна возненавидела царицу Евдокею и паче к тому разлучению сына своего побуждала, нежели унимала.

Его же царское величество начал быть склонен к морскому хождению. И во время (правления) матери своей начал в Преображенском на Яузе и на Москве реке делать суды морския и яхты, а потом самые корабли на озере Переславском об 24-х пушках, где была чинена военная екзерция на караблях.

И по такой своей склонности к морскому ходу и по своей куриезите (странности) обыкновенной ходил дважды к городу Архангельскому видеть море. И там на приуготовленных кораблях ходил морем в Соловецкой монастырь и в море Белое, где единожды от великого штурму (шторма) были все в великом страхе.

И то первое начало самое к морскому делу.

Также и первое начало к ношению платья немецкаго в тое время началося, понеже был един аглеченин торговой Андрей Кревет[455], которой всякия вещи его величеству закупал, из-за моря выписывал, и допущен был ко двору. И от онаго первое перенято носить шляпочки аглинския, как сары (лорды) носят, и камзол, и кортики с портупеями.

Также и во время всех потех оба шутошные помянутые государи и при них знатныя персоны были одеты в немецкое платье[456].

К тому же непрестанная бытность его величества началась быть в слободе Немецкой, не токмо днем, но и ночевать как у Лефорта, так и по другим домам, а особливо у Анны Монсовны.

И многие купцы агленские и голанские, как Андрей Стельс, Христофор Брант, Иван Любьс пришли в его величества крайнюю милость и конфиденцию и начали иметь свой свободный вход (к царю). Также все в слободе офицеры знатные из иноземцов и торговые, так и на Ганом пруде не могли единой свадьбы учинить, чтоб его величество не звать и при нем знатных персон на свадьбы. И особливые банкеты чинили, и балы, и супе давали, также и ко многим на погребение зывали, где его царское величество присутствовал со всеми своими дворовыми, по чину их, в епанчах (накидках) черных.

И по склонности своей его величество к иноземческому всему тогда ж начал учиться всех екзерцицей и языку голанскаго. И за мастера того языку был дьяк Посольскаго приказу, породою голанец, Андрей Виниус, человек умной и состояния доброго. А для екзерцицей на шпагах и лошадях (приглашен был) датчанин, сын Андрея Бутенанта[457]. А для математики, и фортификации, и других артей (искусств), как (например) токарнаго матерства, и для огней артофициальных (фейерверков) — един гамбурченин Франц Тимарман[458].

А для екзерцицей солдатскаго строю еще в малых своих летех (царь) обучился от одного стрельца Присвова Обросима Белого полку, а по барабаном от старосты барабанщиков Фёдора Стремянного полку, а танцо-вать по-польски с одной практики в доме Лефорта помянутого.

Его ж величество имел великую охоту к артиллер-ным делам и к огню артофициальному (фейерверку) и сам своими руками работал по вся зимы. Как тогда обычай был, на конец карнавала[459] или на масленице на Пресне, в деревне их величества, по вся годы потехи огненныя были деланы. И, правда, надобное сие описать, понеже делано было с великим иждивением, и забава прямая была мажесте (государю).

Их величества и весь двор в четверг на масленице съезжали в шато свое (походный двор) на Пресне и живали дня по два; где на обоих дворцах бывали приуготовления потех: на одном дворце с Пушкарнаго двора, а в другом дворце с Потешного дворца — строения рук его величества.

Тут же сваживали пушек по полтораста для стрельбы в цель. И в назначенной день тем потехам поутру начнется стрельба из пушек в цель и продолжается до обеду; и которой пушкарь убьет в цель — бывало награждение каждому по 5 рублей денег и по сукну красному или зеленому на кафтан[460].

И потом обед даван был всем палатным людям, а по обеде до вечера чинится приуготовление потех огненных. И чем ночь настенет, начинаются оныя потехи и продолжаются временем заполночь. И на завтрие их величества возвращаются к Москве.

Теперь не надобно сего забыть и описать, коим образом потешный был патриарх учинен, и митрополиты, и другие чины духовные из придворных знатных персон, которыя кругом его величества были, более ко уничтожению оных (духовных) чинов. А именно: был названной Матвей Филимонович Нарышкин[461], окольничий, муж глупой, старой и пьяной, которой назван был патриархом; а архиереями названы были другие чины и дьяконы из спальников.

И одеяние было поделано некоторым образом шутошное, а не так влас(т) ное, как наприклад (например) патриарху: митра была жестяная, на форму митр епископов католицких, и на ней написан был Бахус[462] на бочьке, также по одеянию партии игрышные (карты игральные) нашиты были; также вместо панагеи (нагрудной иконы) фляги глинины (глиняные) надеваны были с колокольчиками. А вместо Евангелия был сделана книга, в которой (было спрятано) несколько стклянок с водкою. И все состояло там в церемониях празднество Бахусово.

И во время дня Вербнаго воскресения также процессия после обеда отправлялась на Потешном дворе. Оный патриарх шутошной был возим на верблюде в сад Набережной к погребу фряжскому (итальянскому). И там, довольно напившись, разъезжались по домам.

Также и постановление тем патриархам шутошным и архиереям бывало в городе помянутом Плешпурхе, где была сложена вся церемония в терминах таких, о которых запотребно находим не распространять, но кратко скажем — к пьянству, и к блуду, и всяким дебошам^{78}.

Оный же патриарх с Рождества Христова и во всю зиму до масленицы продолжал славление по всем знатным дворам на Москве, и в слободе, и у знатных купцов с воспением обыкновенным церковным, в которых до-мех приуготаливали столы полные с кушанием, и где прилунится обедали все, а в других ужиновали, а во оных токмо пивали. И (так) продолжалось каждый день до полуночи, и разъезжались всегда веселы. Сие славление многим было безчестное и к наказанию от шуток немалому: многие от дураков были биваны, облиты и обруганы.

Теперь будем напоминать о начале придворных дураков и о ссорах во пьянстве между бояры.

Сей обычай был издавно — иметь придворных дураков для забавы, а временем оные служили и для политики, как мы покажем явно в сей Гистории, чему были явные свидетели.

И в первых взят был ко двору дворянин новгородец, Данило Тимофеевич Долгорукой[463] назывался; мужик старой, и набожной, и препростой, который больше не имел шуток никаких, токмо вздор говаривал и зла никому не капабель (не способен) был сделать.

Потом взят был Яков Тургенев[464], из дворян, также мужик старой и без зла, токмо утешен (забавен) был своими поступки и ума рехнулся.

И потом многие были другие взяты, как Филат Шанской[465] из дворян же. Сей пьяной человек, и мужик пронырливой, и употреблен был за ушника (доносчика), и при обедах, будто в шутках или пьянстве, на всех министров разсказывал явно, что кто делает, и кого обидят, и как крадут.

Потом были взяты многие, и собрание немалое, как было из знатных персон, так из простых. А особливо топерь упомянем о князе Шаховском[466], который был ума немалого и читатель книг, токмо самый злой сосуд и пьяной, и всем злодейство делал, с перваго до последнего. И то делал, что проведывал за всеми министры их дел, и потом за столом, при его величестве, явно из них каждого лаевал и попрекал всеми теми их делами, чрез которой канал его величество все ведал.

Оной же, Шаховской, во время славления, которой чин носил архидиакона, и ему были приказаны все выславление расписывать, наживал от того себе великие пожитки, понеже власть имел писать в то славление из стольников, и из гостей, из дьяков, из всяких чинов, из чего ему давали великие подарки.

Оные же дураки, как лепень прилипало, Шаховской и другие прочие, были употреблены (царем) для наказания многим знатным персонам и министрам, будто во пьянстве и от их (шутов) самаго произволения. И когда ему величеству на которого министра было досадно — и чтоб онаго пообругать, то при обедах и других банкетах оным дуракам было приказано котораго министра или которую знатную персону напоить, и побить, и побранить; (шуты) то тотчас чинили, и на оных никому обороны давано не было.

Возвращусь топерь описывать о забавах святошных, которыя при дворе бывали, внесены и начаты чрез одного вымыслом — из спальников Василия Алексеева сына Соковнина[467].

Старой обычай есть в народе российском, что пред праздником Рождества Христова и после играют святки, — то есть в дом друзья между собой сбираются в вечеру, и из подлых (низкородных) людей сами одеваются в платье машкараты, а у знатных людей люди их играют всякия гистории смешныя.

И по тому обыкновению царское величество при дворе своем также играл святки (со) своими комнатными людьми. И одного избрали за главу и установителя той потехи Василья Соковнина, котораго назвали пророком. Сей муж был злой и всяких пакостей наполнен.

И в тех святках, что происходило — то великою книгою не описать, и напишем, что знатнаго. А именно: от того начала ругательство началось знатным персонам и великим домом, а особливо княжеским домом многим и старых бояр.

Людей толстых протаскивали сквозь стула (стулья), где невозможно статься. На многих платье (раз) дирали и оставляли нагишем, иных гузном яицы на лохани разбивали. Иным свечи в (задний) проход забивали; иным на лед гузном сажали; иных в (задний) проход (кузнечным) мехом надували, от чего един Мясной[468], думной дворянин, умер. Иным многия другия ругательства чинили.

И сия потеха святков так происходила трудная, что многие к тем дням приуготовливалися, как бы к смерти. И сие продолжалося до езды заморской в Голландию[469]. 

Теперь возвращаюся на правление царицы Натальи Кирилловны. В правление ея знатного ничего не происходило, токмо все дела происходили с великими взятки. И в 7202 (1694)[470] году (царица) скончалась. Тогда весь говерноменът (состав правительства) пременился.

И по смерти ея вступил в правление его величество царь Пётр Алексеевич сам. И когда его величество получил известие о смерти своей матери, быв в доме своем в Преображенском, тогда был в великой печали, и на погребении у матери своей на был; токмо присутствовал брат его, царь Иоанн Алексеевич.

Сия смерть принесла падение Льва Нарышкина, понеже он от его царскаго величества всегда был мепризирован (презираем) и принят за человека глупаго.

И по смерти царицы Натальи Кирилловны, хотя его царское величество сам вступил или понужден был вступить в правление, однако ж труда того не хотел понести и оставил все своего государства правление министрам своим.

И сперва объявился было в фаворе и как бы быть за перваго князь Борис Алексеевич Голицын. Токмо сие не продолжалось более, как недели две, понеже был человек забавной и отлучался часто по своим деревням. Итак в кратком времени (власть) потерял, однако ж остался в прежнем градусе и правил или владел всем Низом. Но во все дела внутренния его величество положился и дал управлять на Тихона Стрешнева, хотя которого внутренно не любил[471], ниже эстимовал (ценил, уважал).

Топерь будем упоминать, кто вступил тогда в правление первых шаржей (ведомств) по смерти царицы Натальи Кирилловны[472].

Брат ея величества умершей — Лев Нарышкин, правил Посольской приказ. И первой год он, Нарышкин, правил тот Посольский приказ, и во всю езду его величества в чужестранные край. Но по возвращении (своём в Москву) от всех дел его, Нарышкина, его величество отставил. И Посольской приказ отдан со всем правлением Фёдору Алексеевичу Головину, которой был уже потом фаворитом[473].

А Казанской дворец правил и весь Низ с великою ауториею (властностью) князь Борис Алексеевич Голицын. Которой по смерти царицы Натальи Кирилловны вступил было во все правление государственное, как бы быть первым министром, в том надеянии, что его величество к нему естиму (уважение) великую имел за все его прежния показанныя службы во время царевны Софии Алексеевны; также и для другой притчины, что оной князь Голицын был друг душевный генералу Лефорту, которой был великим фаворитом у его величества. Однако ж помянутой князь Голицын в своем проекте весьма обманулся и был человек, правда, ума великаго, токмо погрешения многая имел: первое — пил непрестанно, и для того все дела неглижировал (пренебрегал); второе — великой мздоимец, так что весь Низ раззорил.

Однако ж за его заслуги великия его величество содержал его в своей милости по смерть, и некоторые годы поставил ему в правление, почитай суверенное[474], весь Низ. И когда его величество вступил сам во все правление государства и начал устанавливать новое определение правления — тогда Низ весь и оной (Казанский) приказ от него, Голицына, взят. И определено править по губерниям и протчее, как о сем будем ниже пространнее писать.

Протчие ж министры или судьи остались всякой в своем правлении, токмо все приналежали до Тихона Стрешнева, как мы выше упомянули.

В то ж время фавор к Лефорту продолжался, токмо был для одних вечеринок и пиров, а в делах оной Лефорт сил не имел и не мешался, и правления никакого не имел, токмо имел чин адмирала и генерала от инфантерии.

И понеже был человек слабаго ума и не капабель (способен) всех тех дел править по своим чинам, то все управляли другие вместо его. Помянутой Лефорт и денно и нощно был в забавах: супе, балы, банкеты, картежная игра, дебош с дамами и питье непрестанное, — оттого и умер во время своих лет под пятьдесят.

Но в то ж время Александр Меньшиков[475], почал приходить в великую милость, и до такого градуса взошел, что все государство правил почитай. И дошел до градуса фельдмаршала, и учинился от цесаря сперва графом имперским, а потом вскоре принцом, а от его величества дуком (князем) ижерским.

И токмо ему единому давалось на письме и на словах (титулование) «светлость». И был такой сильной фаворит, что разве в римских гисториях находят. И награжден был таким великим богатством, что приходов (доходов со) своих земель имел по полторасто тысяч рублев. Также и других трезоров (сокровищ) великое множество имел, а именно: в каменьях считалось на полтора миллиона рублей, а особливо знатную вещь имел — яхонт червщатой (рубин тёмно-красный), великой цены по своей великости, и тяжелине, и цвету, которой считался токмо един в Европе.

Характер сего князя описать кратко: что был гораздо среднего, и человек не ученой, ниже писать что мог, кроме свое имя токмо выучил подписывать, понеже был из породы самой низкой, ниже шляхетства.

Магнифиценция (пышность) жития его описана будет ниже, и все его авантажы (приключения) и при полки (при полках?) счастливые и несчастливые.

А для самой конфиденции к своей персоне (царь Пётр Алексеевич) всегда любил князя Фёдора Юрьевича Ромодановского, шутошного названного царя Плешбурхскаго, которому учинил новой приказ в Преображенском и дал ему все розыскныя дела о государственных делех, то есть что касается до его царской персоны, до бунтов и протчее, также и другие розыскныя самыя важныя дела.

Также оной правил судом всю гвардию Преображенскаго полку. Также оному дал власть: во время своего (царского) отбытия с Москвы и вне государства, как на приклад (на пример) в бытность свою в Голандии, и в Англии, и в Вене, также и в другия отбытности, — править Москву, и всем боярем и судьям прилежать до него, Ромодановскаго, и к нему съезжаться всем и советовать, когда он похочет.

А другим образом определено было съезжаться на дворец в приказ Счетной, где сидел Никита Зотов[476], думной прежде бывший дьяк, а потом думной дворянин, которой был учителем его величества писать.

О власти же его, Ромодановскаго, упоминать еще будем, что принадлежит до розысков, измены, доводов (доносов) до кого б какой квалиты (знатности) и лица женского полу или мужеского не пришло, мог всякого взять к розыску, арестовать, и розыскивать, и по розыску вершить (расправу).

И еще более: ежели б из фамилии его величества есть какая притчина, на которую явилась, что б касалася к предосуждению самой его величества персоны, мог бы, взяв, сослать в монастырь.

Оной же князь Ромодановской ведал монастырь девичей, где царевна Софья заключенная сидела, и содержал ее в великой крепости. И когда розыски самыя царевны Софии были[477], то его величество сам распрашивал ее в присутствии его, князя Ромодановскаго, и кроме его в тех делах никому конфиденции (доверия) не имел.

Оной же имел власть к своей собственной забавы всю его величества охоту соколью содержать на коште дворцовом (за счет дворцового ведомства); и как в лугах Коломенских, так и в других местах заказ (запрет) был тою охотою никому ездить, — сие токмо чинилось для его одного.

Оной же имел власть как из бояр, так из другаго шляхетства и из всякаго чину брать к себе и содержать для своей забавы, понеже был человек характеру партикулярного (особенного), а именно: любил пить непрестанно, и других поить, и ругать, и дураков при себе имел, и ссоривал, и приводил в драку, и с того себе имел забаву.