Около 600-х годов до н.э. Ассирия уступила главенство в регионе вавилонянам. Они, в свою очередь, были оттеснены в тень персидской династией Ахеменидов, переживавшей подъем с начала правления Кира Великого около 560 года до н.э. После его сына Камбиза (правил в 530–522 годах до н.э.) престол унаследовал Дарий (правил в 522–486 годах до н.э.). Он начал войну, пытаясь овладеть Грецией, но знаменитое поражение у Марафона в 490 году до н.э. положило конец его планам. Второе вторжение в Грецию, затеянное 10 лет спустя сыном и преемником Дария Ксерксом, также окончилось неудачей — в 479 году до н.э. персы были разбиты при Платеях.

Армии, возглавляемые этими представителями династии Ахеменидов, были ничуть не менее сведущи в искусстве осады, чем их ассирийские предшественники. Исторические источники дают описания различного осадного вооружения, подкопов, повествуют о строительстве земляных насыпей, превосходивших высотой стены осаждаемых крепостей. При любом удобном случае Ахемениды прибегали также и к военной хитрости.

Греческий писатель Ксенофонт сам принимал участие в персидских войнах, поскольку служил наемником в том регионе около 401 года до н.э. Он пишет, что в 546 году до н.э., когда Кир захватил Лидию — королевство Креза на территории сегодняшней Турции, он приказал построить стенобитные орудия, чтобы напасть на сказочно богатую столицу Лидии — Сарды (Ксенофонт «Образование Кира» 7.2.2). Однако в течение двух недель его усилия не приносили результата. Тогда Кир пообещал награду тому, кто первый преодолеет стену по лестнице. Многие пытались сделать это, но без всякого успеха. Наконец, как рассказывает греческий историк Геродот, писавший свою «Историю» около 430 года до н.э., некий Гиреад нашел тропку к незащищенному участку акрополя, идущую по крутому склону и незаметную глазу. По его словам, Гиреад заметил, как один из солдат Креза, уронивший шлем, спустился по скале, чтобы его подобрать. Тут же он провел этим путем отряд персов, и город был взят (Геродот 1 84–86). Римский писатель Полиэн, около 160 года н.э. опубликовавший собрание военных хитростей, или стратагем (Stratagemata), утверждает, что Кир взял город именно хитростью, изобразив отступление, после чего устроил ночную эскаладу — штурм стен с помощью лестниц (Полиэн 7.6.2). Более того, он говорит, что лидийцы, укрывшиеся в акрополе, были вынуждены сдаться из-за угроз Кира убить их родных, захваченных в плен (Полиэн 7.6.2). Хотя Полиэн и не настолько надежный источник, чтобы спорить с Геродотом, но последний упоминает только о взятии акрополя, и вполне возможно, что внешние укрепления города действительно были взяты хитростью.

Геродот и Ксенофонт оба полагают, что Кир оказался перед непростым выбором — или позволить своему войску грабить, или спасти Сарды от разрушения. Когда Крез был захвачен в плен во время осады, он спросил Кира, что делают его воины, и тот ответил: «Растаскивают город и выносят твое имущество». На это Крез решительно возразил: «Нет, это твое имущество они грабят!» (Геродот 1.88). По Геродоту, Крез посоветовал Киру не допускать неупорядоченных грабежей, но собрать всю добычу в одно место под предлогом, что одна десятая должна быть посвящена богам. То же самое повторяет и Ксенофонт. Так ли это или нет, но приведенный рассказ ярко высвечивает одну из проблем, с которыми неизбежно сталкивался каждый военачальник, захвативший город в результате осады.

При раскопках на этом месте, проводимых Гарвардом, экспедиция, исследующая Сарды, раскрыла отрезок городской стены из необожженных кирпичей длиной 560 футов (170 м). Массивный барьер, 65 футов (20 м) толщиной, усиленный спереди покатым земляным слоем и все еще достигающий кое-где высоты 50 футов (15 м), несет в своей конструкции некоторые особенности. Например, каменный цоколь, или основание, на котором строилась кирпичная стена, имеет различную высоту — от 3 до 15 футов (1–4,5 м). В некоторых местах видно, что стена была сильно разрушена, хотя непонятно, случилось ли это во время осады или при последующем разорении города. Возможно, персы восприняли от ассирийцев обычай разрушать стены покоренных городов. Внешняя поверхность кирпичной стены имеет следы пожара, а обломки покрывает 4-дюймовый (10 см) слой горелой древесины. Посреди этих свидетельств драматической борьбы лежит скелет молодого воина, явно собиравшегося бросить камень. Будучи по возрасту лет двадцати пяти, он мог быть пращником или сбрасывателем камней, до конца защищавшим город. Найденный рядом шлем с необычным орнаментом не должен был бы принадлежать простому пращнику, но исследование черепа этого воина показывает, что за несколько лет до смерти он уже имел ранения головы, так что имел причину потратиться на шлем.

Вслед за захватом Лидии Кир обратил свое внимание на города Ионийской Греции, расположенные вдоль побережья нынешней Турции, и доверил их покорение своим военачальникам. Сначала Мазарес разорил Приену и Милет, затем Гарпаг направил военные действия на оставшиеся поселения греков. Геродот рассказывает, что он «осадил их в их городах, а затем, наращивая насыпи вдоль стен, покорил их» (Геродот 1.162). Ксенофонт пишет, что Кир приготовил машины и тараны для разрушения стен каждого города, не соглашавшегося признавать его власть («Образование Кира» 7.4.1). Но Геродот не упоминает ни о каком осадном вооружении, и вполне возможно, что эти насыпи должны были просто позволить пешим воинам подняться до верха стен, чтобы затем пробиться в город.

В Фокее, прибрежном городе в Турции, Гарпаг пообещал удержать свои войска от грабежа, если горожане сроют одну из своих башен. Но, воспользовавшись временным отступлением врагов, фокейцы бежали морем, прихватив с собой значительную часть имущества (Геродот 1.164). В 1990-х годах на этом месте археологи раскопали массивную стену, достигающую сейчас высоты примерно 16 футов (5 м), сохранившуюся в позднейших наслоениях или же в погребальном кургане. С внешней стороны основание стены было укреплено каменным слоем высотой 10 футов (3 м), видимо, чтобы противостоять возможным подкопам. Штурм явно происходил со стороны южных ворот, где видны следы огня. На полу внутри ворот лежат обугленные остатки балок ворот, а один из археологов, Омер Озигит, считает, что найденная там же амфора использовалась для того, чтобы заливать огонь. И правда, проход, где земля обычно всегда утоптана, превратился в грязь, сохранившую два четких отпечатка ног. О побоище говорит также множество наконечников персидских стрел, усыпавших эту территорию, и камень весом 48 фунтов (22 кг), который, видимо, был сброшен на головы атакующих с крепостной стены.

Последующие деяния Кира включают в себя покорение в 539 году до н.э. Вавилона, расположенного около теперешнего Багдада (Ирак). Вавилонский текст, известный как «Хроники Набонида», гласит, что Вавилон сдался после жестокого разгрома Киром расположенного неподалеку городка Описа. Точно так же персидский источник, известный как «Цилиндр Кира», рассказывает, как вавилонский бог Мардук позволил Киру взять город мирно: «Без битвы и сражения Мардук позволил ему войти в Вавилон». Но Геродот утверждает другое. По его словам, персы отвели воду реки Евфрат, понизив уровень так, что могли пробраться по ее руслу прямо в город. Жители отмечали какой-то местный праздник и заметили врагов слишком поздно (Геродот 1.191). Полиэн тоже повторяет эту версию, возможно, взятую у Геродота (Полиэн 7.6.5), но пишет, что персы отвели воду Евфрата, чтобы лишить город питьевой воды (Полиэн 7.6.8). Хорошая история, но большинство ученых считают, что она не может соответствовать действительности. Пусть персы и могли понизить уровень воды в реке, чтобы сделать ее преодолимой для армии, но более вероятно, что древних писателей смутил более поздний проект соединить реки Тигр и Евфрат.

Вскоре после того, как в 522 году до н.э. Дарий взошел на трон, Вавилон опять восстал. Осаждая город девятнадцать месяцев, персы так ничего и не достигли, и тогда некто Зопир придумал отчаянный план. Сначала он изуродовал свое лицо, чтобы убедить вавилонян, что впал у Дария в немилость. Затем, одержав над персами пару подстроенных побед, о которых заранее договорился с Дарием, он вошел в доверие к вавилонянам и удостоился их восхищения как спаситель. Наконец, добившись хитростью поста начальника охраны, он открыл персам ворота (Геродот 3.151–159).

Несколько лет спустя персидский правитель Египта напал на город Барка в Ливии. Более девяти месяцев персы пытались прорыть подземный ход в город, но кузнец Барки придумал эффективное противодействие. Укладывая бронзовый щит в разных местах около ворот, он мог услышать, где идет подкоп, поскольку вибрации земли заставляли бронзу резонировать. После этого рылись встречные подземные ходы (Геродот 4.200). Этот способ стал таким распространенным, что его даже включили в сборник средств защиты для осажденных городов, написанный почти на 200 лет позднее (Эней Тактик 37.6–7). В конце концов, не в силах взять город военными средствами, персидский военачальник Амасис пошел на хитрость. Он пригласил баркейскую делегацию встретиться на ничейной территории, чтобы заключить соглашение. Баркейцы согласились платить дань персам, а Амасис в свою очередь пообещал, что он не причинит им вреда до тех пор, пока земля тверда под их ногами. Но баркейцы не подозревали, что стояли не на твердой земле, а на замаскированной яме, вырытой персами прошлой ночью. Таким образом, клятва была ложной, и когда ничего не подозревающие баркейцы открыли ворота персам, те захватили город. Его жителей обратили в рабство и отправили в Персию.

Конечно, осада не всегда приводила к успеху. В 499 году до н.э. процветающий остров Наксос восстал против власти персов, но последовавшая за этим осада была снята через четыре месяца, поскольку у осажденных не было недостатка в припасах (Геродот 5.34). Видя успех Наксоса, Аристагор, низложенный правитель Милета, поднял другие греческие города на побережье Малой Азии на так называемое Ионийское восстание, которое длилось шесть лет. Он попросил помощи в Греции, но откликнулись только Афины и Эретрия. Они прислали пополнение в войско, которое осадило занятые персами Сарды в 498 году до н.э. (Геродот 5. 99–102). Однако Геродот отмечает, что им не только не удалось взять укрепленный акрополь, но даже поживиться за счет предместий не удалось, потому что дома там были крыты камышовыми крышами, которые легко воспламенялись, и весь город мгновенно был охвачен пламенем.

В том же году восстание перекинулось на Кипр, где персидское войско разбило объединенные силы киприотов в генеральном сражении, после чего персы начали осаждать города острова один за другим. Последним после пятимесячной осады пал город Солы — врагам удалось подкопать его стены (Геродот 5.115). В городе Палеапафосе (современная Куклия) археологические раскопки в 1950-х годах обнаружили большую осадную насыпь около северо-восточных ворот, заполняющую 12 футовый (3,7 м) защитный ров и поднимающуюся еще как минимум на 8 футов (2,5 м), вплотную к крепостной стене. При позднейшем восстановлении обороны города, через долгое время после осады, насыпь была превращена в выступающий вовне бастион, обнесенный укрепляющей стеной. Скорее всего, насыпь была значительно больше по всем параметрам, чем обнаруженные остатки, но сейчас уже невозможно точно определить ее размеры.

При создании насыпи персы, ведущие осаду, использовали все доступные материалы. Кроме земли, камней и бревен, в ней было найдено более 1000 фрагментов скульптур и архитектурных сооружений. Эти обломки, включающие статуи, алтари, фигуры сфинксов и львов, видимо, были взяты из некоего святилища, разоренного персами. Около 500 наконечников стрел и более 400 грубо отесанных метательных камней, найденных на этом месте, показывают, что работа велась под постоянным обстрелом защитников города. Кроме того, останки обгоревших костей среди материалов насыпи, а также найденный там бронзовый шлем и обломки железного шлема дают основание предположить, что могло иметь место и ожесточенное сражение.

Раскопки также дают картину сложных противоосадных действий горожан. Используя свой опыт по добыванию медной руды, защитники пытались разрушить персидскую насыпь, прорывая под ней большие ходы. Всего было прорыто пять подземных ходов, один из которых был крытой траншеей. Эта траншея 5 футов глубиной (1,5 м) проникала сквозь крепостную стену у самого подножия и тянулась еще на 40 футов (12 м), доходя до края оборонительного рва. Деревянные стойки, идущие по сторонам прохода шириной 6,5 фута (2 м), видимо, поддерживали дощатый потолок, а к концу траншеи потолок получал дополнительную поддержку за счет трех пилонов из необожженного кирпича, стоящих друг за другом посредине прохода. Остальные ходы начинались сразу в городской стене, уходя грубо вырубленными ступенями на восьмифутовую глубину (2,4 м), чтобы пройти под основанием стены, и шли около 66 футов (20 м), до рва. Выходя из глубины к заполненному обломками рву, копатели, без сомнения, начинали укреплять проход сверху и с боков досками. Ширина каждого подземного хода варьировалась от 3,5 до 5,5 фута (от 1,7 до 2,3 м). В стенах были сделаны ниши, чтобы ставить туда глиняные лампы. Выкапываемый грунт уносили в город и сваливали у устья каждого хода.

У концов первого и третьего ходов, как и у траншеи, археологи нашли остатки огромного бронзового котла, покореженного огнем и наполненного обугленным деревом и пеплом. Над каждым котлом образовался как бы свод конической формы, из породы, оплавленной жаром. Судя по всему, вместо того чтобы потихоньку вытаскивать материал насыпи через подземные ходы, горожане надеялись поджечь стенки и потолки проходов и вызвать неожиданное оседание насыпи. Ведущий раскопки археолог Франц Георг Майер предполагает, что целью этой операции было обрушить персидские башни, стоящие на насыпи. Но похоже, что в подкопах было слишком мало горючего материала, чтобы вызвать достаточные разрушения.

Ход № 2, самый восточный, остался неоконченным на длине 50 футов (15 м), явно после обрушения. Ходы 1 и 3 прямо из-под стены идут к оборонительному рву. Но западный ход (четвертый), идущий под городскими воротами, закругляется, смыкаясь в конце с боковым ответвлением третьего хода. Исследования показали, что в какой-то момент доступ к третьему ходу где-то в районе городской стены был полностью засыпан. Соответственно, родилось предположение, что четвертый ход прокопали для того, чтобы спасти рабочих, оказавшихся отрезанными в третьем ходе. Это подтверждает и то, что высота бокового хода на большом протяжении не превышала 2 футов (0,6 м), что говорит о чрезвычайности этой меры. Тем не менее нет уверенности, что ход 3 был заблокирован во время осады, а маленькие размеры хода 4 могут иметь другое объяснение. Возможно, он был сделан для того, чтобы обеспечить приток воздуха к костру в конце хода 3, и представляет лишь более искусный вариант первого подземного хода.

К несчастью, подкопы, видимо, не дали желаемого эффекта. Пожары не были достаточно велики, чтобы вызвать общее обрушение насыпи, и персы захватили город если не через стены, то через ворота, где раскопки выявили залежи наконечников стрел и копий, а также метательных камней. Геродот пишет, что «после года свободы киприоты опять были возвращены в рабство» (Геродот 5.116). Но на материковой части все еще оставались непокоренные города, и Ионическое восстание кончилось только с падением Милета в 494 году до н.э. Известно, что персы использовали здесь различные виды ведения осады, включая подкопы. Город был разграблен, а жители уведены в рабство в персидскую столицу Сузы (Геродот 6.6,18).

Мало что известно об осадных орудиях, использовавшихся персами. В отличие от своих ассирийских предшественников, Ахемениды не окружали себя скульптурными рельефами с изображениями войн, а описания осады нет ни в одном их литературном источнике. В противоположность этому Ксенофонт в своем апологетическом труде «Образование Кира» (Cyropaedia) пишет, как Великий Царь приказал сделать устройства, которые дал потом в руки инженерных войск (6.3.8). Правда, мы не можем с уверенностью сказать, что это были за машины. Упоминания Ксенофонта о «машинах и лестницах» («Образование Кира» 7.2.2) или о «машинах и стенобитных таранах» («Образование Кира» 7.4.1) мало что проясняет, однако французский ученый Ивон Гарлан считает, что речь идет об осадных башнях. Кир неизбежно должен был иметь подобную сложную тех- нику. Ксенофонт описывает одну из них так: «Нижний этаж, считая коле- са, возвышался на три орга (18 греческих футов, или 5,6 м). Башня имела переходы и места для сражавшихся и обслуживалась двадцатью воинами. Общий вес ее составлял 120 талантов (немногим более 3 тонн), так что ее легко тащила упряжка из 8 волов». Однако, хотя такие устройства сопровождали армию Кира в каждом походе, вероятно, они были предназначены не для осады, а для поддержки войска в битве.

Недавно было высказано предположение, что у персов не было технологий для пробивания стен. Кирпичные стены Ближнего Востока, как говорят, эффективнее было атаковать острыми таранами, направленны- ми вверх. Ряд параллельных ударов приводил к тому, что верхняя часть стены отваливалась. Однако нет свидетельств, что такая хитроумная техника когда-либо применялась на практике. Защитники этой точки зрения подчеркивают, что поскольку техника такого пробивания была бесполезна против каменных сооружений Кипра, персы там предпочли насыпать искусственные холмы вровень со стенами. Но кажется более вероятным, что тараны были известны персам, и насыпь в Палеапафосе соорудили для того, чтобы облегчить доступ стенобитного орудия к верхней части стены, где укрепления были наиболее слабыми.

Периодически ученые высказывают предположения, что у персов должна была существовать некая форма артиллерии. Раньше такие высказывания основывались на свидетельствах Библии. В пророчестве Иезекиля о осаде Иерусалима около 580 года до н.э. греческий вариант текста (так называемая «Септуагинта») упоминает belostaseis, или «артиллерийскую позицию» (Иез. 4.2; 21.22). Однако в оригинальном еврейском тексте стоит слово «карим», обозначающее стенобитный таран, так что упоминание артиллерии, должно быть, просто ошибка древнегреческих переводчиков. В другом месте рукописи говорится, как иудейский царь Уззия около 760 года до н.э. оборонял Иерусалим с помощью машин для метания снарядов и огромных камней (2 Хрон. 26.15), но это скорее всего анахронизм. Автор «Хроник» описал данное событие около 300 года до н.э., когда катапульты стали обычным делом на Ближнем Востоке, и легко заметить, как он расцвечивает свое повествование современными ему деталями. Все эти свидетельства вряд ли могут опровергнуть признанную дату появления артиллерии — 399 год до н.э.

Но позицию тех, кто относит появление катапульт к еще более раннему времени, недавно подкрепили археологические находки с двух мест, где персы вели осаду. В Палеапафосе на Кипре были найдены 422 грубо обработанных округлых блока известняка. Их диаметр колебался от 4³/₄ до 11 дюймов (12–28 см), а вес от 4¹/₂ до 48 фунтов (2–22 кг), причем подавляющее большинство весило 9–13 фунтов (4–6 кг). Эти последние были найдены только вне городских стен, в слое, связанном с персидской осадой, и сначала это привело исследователей к мысли, что это снаряды персидских катапульт. В окончательном докладе Элизабет Эрдманн также предварительно высказано это мнение, хотя она допускает, что наличие у персов примитивных катапульт — не единственное возможное объяснение, и камни с тем же успехом могли быть сброшены со стен.

Римские авторы Афиней и Витрувий рассказывают, что македонский инженер Диад разработал особый вид тарана под названием «бурав» (trypanon или terebra), хотя он не действовал буквально так, как одноименный плотницкий инструмент. Внешне он напоминал таранную «черепаху». Он был поставлен на прямоугольное колесное основание, примерно как и у других «черепах», но длинный брус с железным наконечником, который дал машине такое имя, двигался за счет механизма, отличавшегося от того, что был у «таранодержателя» (kriodoche).

Сам таранный брус располагался в ложе — деревянной балке с желобом (syrinx или candis), которая, по словам Витрувия, была длиной 50 локтей (75 футов, или 22 м), высотой 1 локоть (0,44 м) и стояла на опорах («Об архитектуре» 10.13.7). Как указывают оба автора, так же называлась балка с желобом у катапульты. Стрелу катапульты укладывали в желоб, который задавал направление выстрела. В «бураве» желоб нужен был, чтобы таран бил раз за разом в одну и то же точку. Кроме того, в задней части ложа находилась лебедка, так же, как и у катапульты. Однако в отличие от катапульт дно желоба в «бураве» имело ряд колесиков, чтобы облегчить возвратно-поступательное движение тарана.

Отвести таран назад с помощью лебедки было проще простого. Гораздо труднее было двинуть его вперед с силой, достаточной, чтобы проломить стену. Для этой цели у переднего конца ложа были еще два колесика с боков. Судя по всему, веревки, которые приводили таран в движение, были пропущены через эти колесики и шли назад. Команда, располагавшаяся по обе стороны машины под защитным навесом, могла с силой натягивать веревки, резко посылая таран вперед.

Недавно было высказано мнение, что эту машину предполагали использовать только против стен из необожженного кирпича. По этой теории, она была задумана для коротких ударов заостренного наконечника, которые заставляли глину трескаться, так что через некоторое время верхняя часть стены отваливалась. Это правда, что пробивание сквозь глинобитную стену не требует мощной энергии стенобитного тарана, и острие можно просто двигать взад-вперед с помощью лебедки, медленно и упорно. Однако и Афиней, и Витрувий дают слишком мало деталей, чтобы утверждать это с уверенностью.

Оба автора добавляют, что и таран, «и своды» должны быть укрыты сырыми кожами, как и сама «черепаха». Что это за «своды», можно догадаться, если сравнить длину ложа с длиной «черепахи» Диада, потому что ясно, что ложе должно выступать из-под «черепахи» примерно на 10 локтей (15 футов, или 4,4 м). Эта выступающая часть могла быть прикрыта чем-то вроде сводчатого навеса, хотя это и недостаточная защита от сбрасываемых сверху снарядов. Так что во время работы этой машины очень важно было вести огонь по крепостным стенам, чтобы не дать защитникам принимать ответные меры.

Эти споры возобновились после находки каменных снарядов в Фокее в 1990-х годах. Кусок известкового туфа, найденный на пороге у ворот, был грубо отесан до шарообразной формы диаметром 11¹/₂ дюйма (29 см) и весил 48 фунта (22 кг). Специалист по истории Ахеменидов Пьер Бриан высказал убеждение, что, судя по весу снаряда, он не мог быть брошен из ручного оружия, и предположил, что персидские войска использовали катапульты. То, что камень был снарядом осаждающих, а не осажденных, было признано как Брианом, так и ведущим раскопки Озигитом на том основании, что он был сделан явно наспех. Бриан еще добавляет, что если фокейцы имели катапульты, то об этом обязательно было бы упомянуто в исторических источниках. К несчастью, единственный автор, упоминающий катапульты в столь ранний период, — это Полиэн, чей сборник «Стратагемы» содержит как правду, так и вымысел, в зависимости от источника, из которого он черпал те или иные сведения. По его словам, когда Камбиз, сын Кира Великого, осадил в 525 году до н.э. египетский город Пелусий, египтяне использовали «катапульты для метания заостренных снарядов, камней и огня» (Полиэн 7.9). Скорее всего эта история является вымыслом.

Конечно, грубость обработки фокейского снаряда не может доказывать его персидское происхождение, с равным успехом это могло бы означать, в какой отчаянной спешке велись оборонные работы. Но, вопреки принятому мнению, каменный шар вообще не является доказательством наличия катапульты. Естественно, бросить такой камень вручную на приличное расстояние невозможно, но камень весом 22 кг можно было легко сбросить со стены на головы осаждающим. Такой тяжелый камень было нелегко затащить наверх стены, а шаровидная форма давала возможность его катить. Принимая во внимание все эти соображения, я склонен думать, что наличие у персов артиллерии в столь ранний период еще далеко не доказано.

Крепостные сооружения вокруг больших и маленьких городов Среди- земноморья в V и в начале IV века до н.э. обычно принимали форму «большой окружности». Вся территория города была обнесена стеной, которая чаще всего окружала наиболее высокие места или следовала за изгибами береговой линии, позволяя с выгодой использовать особенности местности. Самые уязвимые места, такие как ворота или углы стен, укреп- лялись башнями. Протяженность таких стен часто бывала очень велика, но это не представляло сложности, поскольку воины не должны были все вре- мя располагаться по всей длине стен. Если часовые замечали, что на каком- то направлении неприятель собирает войска для атаки, осаждаемые могли легко перебросить необходимые силы на данный участок. Кроме того, за счет умелого использования рельефа местности при постройке укреплений, осаждаемые заведомо находились в более выгодном положении. Это не да- вало наступающим возможности использовать численное преимущество и, как правило, вынуждало их воевать в неудобной позиции. Такую крепость при правильном ведении обороны невозможно было взять без использова- ния осадных технологий.

Изначально греческая стратегия строилась на карательных набегах, предполагающих открытый бой с неприятелем. По принятым тогда нормам противники должны были сойтись на поле, где происходило ритуализированное сражение гоплитов — тяжело вооруженных воинов. Накануне вторжения в Грецию Ксеркса Геродот рассказывает об этом в речи, которую он вложил в уста перса Мардония (Геродот 7.9).

Война тогда в общем и целом не сводилась к завоеванию городов и превращению их населения в рабов. Естественно, многие греки были знакомы с осадной техникой — те из них, кто жил в Малой Азии, столкнулись с персидским осадным оборудованием во время Ионийского восстания, кроме того, греческие наемники служили в армии Кира Великого. Но возможности обычного города-государства не позволяли осаждать окруженные крепостными стенами города.

Как следствие, греческие армии не имели опыта в этой отрасли военного дела. Это ясно показала попытка спартанцев свергнуть тиранию Поликра- та на острове Самос. Сначала спартанцы захватили плацдарм на обращенной к морю стене города, возможно, с помощью лестниц, но были оттеснены намного превосходящими их силами защитников. В схватке двое из них ринулись в город через открытые ворота, но были убиты уже внутри. Сорок дней спустя, исчерпав все доступные им средства осады, спартанцы ушли ни с чем (Геродот 3.54–6).

Событие, произошедшее в 489 году до н.э., показывает, что у афинян осадное дело также находилось в зачаточном состоянии. После победы над персами у Марафона афинский военачальник Мильтиад попытался наказать город на острове Парос за помощь персам. Но так как паросцы были надежно укрыты за городскими стенами, единственное, что оставалось нападавшим, — это разграбить остров. Ничего не добившись, греки через двадцать шесть дней отплыли восвояси. (Геродот 6.133–135).

В том же положении оказалась и соединенная армия под предводительством спартанцев, осадившая Фивы в 479 году до н.э. Персидские захватчики только что были разбиты при Платеях, что положило конец их попыткам захватить Грецию, но в Фивах укрылись греки, ставшие на их сторону. К счастью для спартанцев, предатели сдались после всего лишь двадцати дней осады (Геродот 9.86–87).

С какого-то момента афинян начинают считать мастерами осадного дела. Об этом говорит, например, историк Фукидид (1.102), хотя, как афинянин и воин, он, возможно, и не совсем беспристрастен. Конечно, это факт, что после битвы при Платеях спартанцам не удалось пробиться в крепость, где укрывались оставшиеся персы, пока не подоспели афиняне (Геродот 9.70). Но, если верить римскому историку Плутарху, то спартанцы просто не умели штурмовать стены (Плутарх «Аристид» 19). Можно сравнить этот эпизод с эпизодом битвы при Микале, произошедшей предположительно в тот же день. Во время преследования персов, бежавших и укрывшихся в обнесенном частоколом лагере, именно афиняне оказались во главе соединенных греческих сил и пошли на приступ (Геродот 9.102). Как правильно заметил Гарлан, афинское умение брать крепости было проверено только на деревянных частоколах, а не на настоящих укреплениях.

Это подтверждает и еще одно событие 479 года до н.э. Самая сильная крепость персов на европейской стороне Геллеспонта располагалась в городе Сеет, который оставался под властью персов даже после ухода Ксеркса из Греции. Этот город благодаря своему стратегическому расположению очень мешал торговле греков с черноморским регионом, поэтому Ксантипп, отец Перикла, повел на него афинский флот. Персидский правитель Артаикт был не готов к осаде, и вскоре персы начали голодать. Тем не менее греки немногого достигли, и со временем войска стали роптать, требуя вернуться домой. Лишь бегство Артаикта позволило жителям города открыть ворота грекам (Геродот 9.114–121; Диодор Сиц. 11.37.4–5).

Точно так же блокада города Эиона Кимоном, сыном Мильтиада, только тогда увенчалась успехом, когда персидский военачальник Бут поджег город, предпочитая погибнуть, но не сдаться в результате голода (Плутарх «Кимон» 7). Фукидид не пишет, каким образом город был покорен, но в записках известного путешественника и писателя Павсания высказывается предположение, что Кимон отвел воду от города (Павсаний 8.1.9).

Совершенно ясно, что афиняне не изобрели ничего принципиально нового в тактике осады. В 470–460-х годах до н.э., когда они строили свою морскую империю в рамках Делосского союза, они часто сталкивались с необходимостью приводить непокорные города к подчинению, но использовали при этом не приступ, а дорогостоящий метод блокады. Примером может служить осада Фасоса. Когда около 465 года до н.э. остров восстал, афиняне осаждали его более двух лет, пока фасосцы не сдались. Их стены были разрушены, флот захвачен, а на город была наложена ежегодная дань (Фукидид 1.101).

В 440 году до н.э. во время осады Самоса Перикл, по некоторым свидетельствам, возвел стены, блокирующие город с трех сторон (Фукидид 1.116), а афинские корабли сторожили четвертую, морскую сторону. Когда корабли ненадолго отошли, самосцы воспользовались моментом и напали на базу афинского флота, чтобы захватить припасы. Но корабли скоро вернулись, и блокада возобновилась. После девятимесячной осады город в конце концов сдался (Фукидид 1.117).

В 432 году до н.э. афиняне так же поступили с Потидеей, отвергшей их необоснованное требование разобрать свои укрепления. У города, расположенного на самой западной оконечности полуострова Халкидика, стены шли от моря до моря, отделяя южную часть полуострова от земли на севере. Во время отхода из Греции в 479 году до н.э. персы потерпели неудачу со штурмом города, но это произошло в основном из-за некомпетентности их военачальника (Геродот 8.129–9). Афиняне же применили другой способ: были построены две блокирующие стены, одна с севера, другая с юга, чтобы полностью перекрыть перешеек, а морские силы патрулировали оба побережья (Фукидид 1.64). К несчастью, город оказался на редкость упрямым. На второй год осады свежие греческие силы сделали неудачную попытку взять город штурмом с помощью «машин» (этим словом Фукидид часто обозначает лестницы). Неудачу усугубила последовавшая вспышка чумы, и через сорок дней греки опять отступили (Фукидид 2.58). Говорят, что к этому времени потидейцы, державшиеся более двух лет, были уже доведены до людоедства, так что вскоре они все-таки сдались (Фукидид 2.70; Диодор Сиц. 12.46.2–6).

Во время Пелопонесской войны (431–404 годы до н.э.) Афины несколько раз применяли технику ограждения (periteichismos), например, в 42§ году до н.э., когда восстал их бывший союзник — город Митилена на острове Лесбос. Окружная стена охранялась афинским гарнизоном, но это не по- мешало спартанскому лазутчику пробраться в город по высохшему руслу реки. К счастью для Афин, спартанский план освобождения Митилены про- валился — когда горожанам роздали оружие, они подняли восстание. Город перешел к афинянам, которые сначала хотели уничтожить всех жителей, но потом удовлетворились смертью 1000 мужчин, принимавших участие в восстании (Фукидид 3.18, 25, 27–28, 36, 50). Гораздо большую безжалостность афиняне проявили в Мелосе, который они осадили в 415 году до н.э. за отказ платить дань. При постройке окружной стены разные воинские части соревновались друг с другом. После того как жители города дважды прорывались через менее укрепленные участки, чтобы добыть пропитание, бдительность была усилена. На следующий год, когда город, наконец, сдал- ся, всех мужчин казнили, а женщин и детей продали в рабство (Фукидид 5.114.1–2, 115.4, 116, 2–3).

К этому времени постройка блокирующих стен стала любимым приемом Афин. В 426 году до н.э. при осаде Левкаса акарнанийские войска, союзники афинской армии, призывали полководца Демосфена окружить город стенами, чтобы ускорить его падение (Фукидид 3.94). Иногда осады принимали другую форму, как, например, у города Менда, к югу от Потидеи, где трения между горожанами и пелопонесским гарнизоном, помещенным туда Спартой, дали афинянам прекрасную возможность войти в город и подвергнуть его полному разграблению (423 год до н.э.); но акрополь оставался неприступным, так что они вынуждены были построить осадные стены (Фукидид 4.130). Вскоре после этого сосед Менды, город Скиона, был окружен афинскими осадными сооружениями; но, прежде чем строительство завершилось, войскам Менды удалось пробить окружение и прорваться в Скиону (Фукидид 4.131, 133). Это, впрочем, принесло им мало пользы, поскольку после двухлетней осады они в конце концов сда- лись и были поголовно казнены. Женщины и дети были проданы в рабство, а землю раздали союзникам Афин (Фукидид 5.32).

Этот способ был в ходу еще даже в 409 году до н.э., когда Афины добились покорения Халкедона, окружив город частоколом (Диодор Сиц. 13.66.1–3; Ксенофонт «История Греции» 1.3.4–7). Впрочем, при осаде го- рода Византий та же самая стратегия не принесла успеха. Правда, вскоре город был сдан предателями (Диодор Сиц. 13.66.3–67.7; Ксенофонт «История Греции» 1.3.14–22).

Нападение Афин на маленький остров Миною в 428 году до н.э. показывает, что иногда предпочитался более простой путь. Город-государство Мегара, расположенное на прилегающем побережье, построило там форт, но афинский военачальник Никий захватил его, доставив «машины» морем (Фукидид 3.51). Историк Эрик Марсден, известный прежде всего своими работами по древней артиллерии, считает, что этими «машинами» могли быть осадные башни, помещенные на корабли. Он, видимо, представляет себе транспортное судно, на котором афиняне установили деревянные башни, как это было в бою в сиракузской гавани (Фу- кидид 7.25). Но дело в том, что такие башни никогда не могли применяться для одновременного штурма и с моря, и с суши. Более вероятно то, что эти «машины» есть не что иное, как обыкновенные штурмовые лестницы. Афиняне собирались использовать остров как площадку для нападения на прибрежный городок Нисея, в котором находился гарнизон пелопонесских союзников Спарты, но когда дошло до активных действий, они приняли привычную для афинян форму блокады.

Чтобы обеспечить себе безопасный доступ к морю, мегарцы построили две «длинных стены», соединив свой город с Нисеей. Тем не менее в 424 году до н.э. шестьсот афинских воинов совершили ночной переход от острова Миноя и успешно преодолели эти стены, отрезав Нисею от Мегары. Силами четырех тысяч гоплитов и команды каменщиков они построили стену и ров вокруг города, используя все доступные материалы из окрестностей города и даже включая в свою постройку целые дома. За два дня блокирующие стены были достроены, и пелопонесский гарнизон сдался.

Только в Сиракузах афинская стратегия «перитейхизмов» не привела к успеху, но вину за это можно в большей степени возложить на слабое руководство. В 415 году до н.э., когда Афины решили распространить свое влияние на Сицилию, захватив этот преуспевающий портовый город, целый год был проведен в мелких стычках, что дало сиракузцам время организовать оборону и привлечь в союзники спартанцев. В начале 414 года до н.э. афиняне взяли Эпиполейское плато, возвышающееся над городом, и построили форт у Сики, как поворотную точку все той же неизбежной осадной стены. К средине лета от плато к гавани протянулась двойная стена, несмотря на попытки сиракузцев пересечь ее своими частоколами (Фукидид 6.97–101). Впрочем, афиняне затянули с завершением осадных сооружений на севере. Эта важнейшая ошибка была тут же использована сиракузцами, которых возглавил только что прибывший спартанский военачальник Гилипп. Они пересекли линию осадной стены своей стеной, которая, к вящему унижению противника, была частично построена из камней, приготовленных для афинской стены (Фукидид 7.4–6). Тем самым они сразу обратили ситуацию в свою пользу, сорвав планы афинян блокировать город.

Оксфордский ученый Дж. Б. Гранди довольно точно оценил высокую репутацию афинян в деле осады как «славу одноглазого среди слепых». Но если их репутация и не была результатом каких-то выдающихся успехов, она, видимо, основывалась на умении афинских стратегов организовать и финансировать труд, необходимый для такой операции. И в самом деле, из всех союзных войск, осадивших Милет в 411 году до н.э., именно афинская армия додумалась строить осадные стены (Фукидид 8.25).

Конечно, блокада в принципе возможна и без строительства стен, но то, что Афины так охотно прибегали к ним, говорит о том, что они давали реальные преимущества. Помимо того что «перитейхизмы» защищали осаждающих и скрывали их передвижения, здесь, видимо, существовал еще и психологический фактор, ибо сам вид этих стен как бы говорил осажденным, что их дело безнадежно.

Отставание спартанцев в осадном деле широко известно, но оно объясняется реалиями того времени, когда основой войска были гоплиты. Спартанцы доминировали на Пелопонесе за счет своих успехов на поле брани. Когда их армия вторгалась на поля соседних городов-государств, горожане не могли себе позволить отсиживаться за стенами и отдавать на разграбление свой урожай; экономическая необходимость вынуждала их защищать поля в открытом бою, а именно тут спартанская армия не знала себе равных. Таким образом, необходимости в осадном искусстве у спартанцев не возникало, а значит, и не было возможности в нем совершенствоваться.

Это хорошо продемонстрировало вторжение спартанцев в Акарнанию. Неукрепленная деревня Лимнея была захвачена сразу, но стены Страта, главного города Акарнании, представляли гораздо более сложную проблему. Похоже, спартанцы рассчитывали только на то, что перепуганные жители сами откроют ворота (Фукидид 2.80–1). Так же и в нападении на Навпакт в 426 году до н.э. спартанцы легко захватили неукрепленную часть города, но когда увидели крепость, да еще с хорошим гарнизоном, решили отойти (Фукидид 3.102). За несколько лет до этого они пытались захватить Ойней, «используя машины и другие средства» (Фукидид 2.18), но все попытки провалились. Видимо, их так раздражали стены, что при атаке на Мантинею в 385 году до н.э. они запрудили реку Офис, протекающую через город, чтобы поднявшаяся вода подмыла стены из необожженного кирпича (Павсаний 8.8.7; Диодор Сиц. 15.12.1–2; Ксенофонт «История Греции» 5.2.4–6).

Такая ограниченность в тактических средствах была свойственна не только Спарте. Когда в 431 году до н.э. фиванцы решились напасть на свое- го ненавистного соседа — Платеи, им удалось проникнуть в город лишь с помощью предателя. Но там передовой отряд из трехсот человек натолкнулся на отчаянное сопротивление горожан, и воины были частично уби- ты, частично проданы в рабство (Фукидид 2.2–4).

В 420 году до н.э. митиленцы напали на соседнюю Метимну, рассчитывая на помощь одного из горожан. Когда же этот план сорвался, они так и не смогли добиться успеха (Фукидид 3.18). Фукидид пишет также, что в начале 418 года до н.э. аргосцы, потерпевшие неудачу при штурме Эпидавра с помощью лестниц, только потому и решились на приступ, что считали город незащищенным (Фукидид 5.56).

Позже в том же году соединенные силы мантинейцев и элейцев покорили город Орхомен, проведя ряд атак на довольно слабые укрепления города. Испугавшись, что мощная объединенная армия в конце концов проломит стены, горожане сдались (Фукидид 5.61). Быстрая капитуляция, очевидно, показалась им предпочтительнее, чем риск подвергнуться зверствам разъ- яренного сопротивлением противника.

При событиях в Пилосе в 425 году до н.э. была также использована осадная тактика. Когда афинский полководец Демосфен захватил этот город, рас- положенный прямо под боком у Спарты, спартанцы не могли не принять ответных мер. Но нападение спартанских войск с моря и с суши было очень плохо организовано. Надеясь легко взять город, «потому что он не имел запасов, так как был только что захвачен афинянами» (Фукидид 4.8), они поспешили ударить до того, как прибудет афинский флот. Однако, хотя на суше силы были примерно равны, на обращенной к морю стороне частокол, возведенный Демосфеном, выдерживал атаки спартанцев в течение двух дней. Тем временем спартанцы вы- садили 420 гоплитов на расположенный неподалеку остров Сфактерия, чтобы афиняне не смогли укрепиться там и господствовать над заливом. Когда же афинский флот, наконец, появился, спартанские корабли обратились в бегство, бросив своих товарищей на острове. После этого осада Спартой Пилоса превратилась в осаду Афинами Сфактерии, причем использовались привычные методы блокирующих стен. И только когда выяснилось, что спартанцы на острове снабжаются извне, Демосфен был вынужден прибегнуть к более активным шагам — высадив на остров 800 гоплитов, 800 лучников и 2000 воинов в легком вооружении, он окружил и разбил спартанцев (Фукидид 4.31–9).

В свете этой нелепой истории кажется еще более удивительным, что именно спартанцы, судя по надежным источникам, были первыми греками, которые штурмовали городские стены по научным методикам персов. В 429 году до н.э. спартанский царь Архидам появился около Платей во главе пелопонесской армии, намереваясь рассчитаться за поражение, которое потерпели двумя годами ранее его фиванские союзники; еще одним поводом напасть на этот маленький городок было его подчинение Афинам. Обычное требование сдаться было отвергнуто городом, и Архидам дал приказ о разграблении пригородов. Одновременно пелопонесцы возвели частокол вокруг всего городка, чтобы никого не выпускать (Фукидид 2.75).

И вот тут происходит нечто, представляющее настоящий сюрприз для ученых: пелопонесцы начинают возводить напротив городской стены осадные насыпи. Никто не знает точно, почему они прибегли к этой тактике, но известно, что Архидам поддерживал связи с персами, так что мог воспользоваться их советами в отношении методов осады. В расположенную поблизости гору Цитерон перпендикулярно стене врыли двойной ряд досок, а в середину набросали земли, камней и дерева, так что получился гигантский пандус. Тем временем и платейцы не дремали — они надстроили стены там, где к ним подходила насыпь, и установили щиты, сплетенные из ремней, для защиты от огня. Затем они прорыли ход под свою же стену там, где она смыкалась с насыпью, и стали потихоньку перетаскивать оттуда землю внутрь городских стен. Хотя их замысел был вскоре обнаружен и отверстие в стене засыпано, платейцы продолжали упорно прокапываться вглубь под насыпь. Одновременно они начали сооружать вторую стену в форме полумесяца на случай, если первая падет. В этот момент пелопонесцы привезли стенобитные тараны, но не преуспели из-за умелых действий горожан, которые захватывали арканами наконечники таранов или же отсекали их, сбрасывая сверху тяжелые доски (Фукидид 2.75–76).

Потерпев неудачу с персидской тактикой, пелопонесские войска обратились к тактике своих афинских противников, а именно — к блокирующим стенам. Они окружили Платеи двойной стеной из необожженного кирпича, с зубцами и башнями, как у городской стены. По обе стороны ее тянулись рвы, оттуда выбиралась земля для кирпичей. Блокада тянулась восемнадцать месяцев, после чего платейцы предприняли отчаянную попытку пробиться наружу. В темную бурную ночь 212 человек с помощью лестниц незаметно преодолели стены и скрылись. Оставшиеся 200 защитников города сражались еще шесть месяцев, после чего сдались. Спартанцы казнили всех мужчин, а женщин продали в рабство (Фукидид 2.78; 3.20–24; 3.52; 3.68).

После этого спартанцы еще 40 лет не использовали технику ограждения и, даже построив стену со рвом вокруг Мантинеи (385 год до н.э.), все же предпочли другую тактику (Ксенофонт «История Греции» 5.2.4–6). Этот метод не прижился и в других городах-государствах. Но еще через двадцать лет аркадцы использовали двойной частокол, чтобы окружить спартанский гарнизон в городе Кромне (365 год до н.э.). Оставшиеся снаружи силы не смогли помочь осажденным, так что они были взяты в плен и поделены среди союзников Аркадии (Ксенофонт «История Греции» 7.4.21–27).

Мы уже знаем, что на Ближнем Востоке в древности ассирийцы хорошо владели различными осадными приспособлениями, и существуют также свидетельства, что и персы использовали тараны при осадах. Конечно, было очевидно, что смышленые западные воины тоже вскоре обнаружат, какую ценность может представлять прочное бревно для открытия запертых во- рот. Историк Диодор Сицилийский, работавший в I веке до н.э., считал, что Перикл был первым греком, использовавшим таран во время осады Самоса в 440 году до н.э. (Диодор Сиц. 12.28.3). Его инженер Артемон происходил из Клазомен (город в современной Турции), где вполне мог познакомиться с персидскими машинами.

Другие авторы время от времени упоминают, что греки использовали осадные машины, но их скорее всего вводит в заблуждение общепринятая высокая оценка афинян. К примеру, в 489 году до н.э. при осаде Пароса Мильтиад явно надеялся выманить защитников из-за стен крепости, поскольку не имел средств прорваться в город. Однако когда Корнелий Непот писал «Жизнь Мильтиада», он добавил упоминание про «навесы и укрытия» (vineis ас testudinibus) вроде тех, которые употребляли современные ему римляне при наступлении на осажденный город (Непот «Жизнь Мильтиада» 7). Но мы уже знаем, что Диодор Сицилийский, описывая то же время, что и Непот, утверждал, что только в 440 году до н.э., через много лет после смерти Мильтиада, греки впервые использовали навесы и тараны. Версия Непота век спустя была повторена Плутархом, который ссылается на Эфора (Плутарх «Перикл» 27). Но работа этого историка, от которой остались лишь фрагменты, была написана через целых сто лет после осады Самоса, т.е. в то время, когда осадные машины уже были широко известны. Да и сам Плутарх оговаривается, что не все верят этому замечанию Непота.

На самом деле, за исключением использования таранов спартанцами при Платеях в 429 году до н.э. (которым защитники успешно противостоя- ли), греки в том же V веке не проявляли никакого интереса к машинам. Так что, имея столько свидетельств их отсталости в технике осады, ученые подвергают законному сомнению и рассказ Павсания об осаде Эниад. В нем говорится, что мессенийцы подкопали стены и привели технику (mechanemata) для того, чтобы сокрушить укрепления (Павсаний 4.25.2), после чего горожане заключили соглашение о своем беспрепятственном выходе из города, дабы избежать ужасной участи в случае поражения.

Однако скорее всего Павсаний добавляет детали, знакомые ему по современной ему военной технике императорского Рима, но еще неизвестные в V веке до н.э.

В основном греческие писатели применяют термин «машины» (mechanai) к достаточно широкому спектру различных устройств. Фукидид дважды говорит о спартанских машинах, пробивавших стены в Платеях. Из контекста, а также судя по использованию Фукидидом слова embole, которое обычно означает бушприт корабля, это определенно стенобитные тараны, причем довольно примитивной конструкции, судя по той легкости, с которой платейцы с ними справлялись. В двух других случаях Фукидид употребляет слово «машина» для обозначения примитивного, но действенного огнемета, который вражеские силы использовали против афинских деревянных укреплений в городах Делия и Лекиф в 424 году до н.э. А в 403 году до н.э. афиняне так боялись прибытия «машин» из Пирея, что по совету инженера (mechanopoios) нагромоздили на дороге валуны, чтобы помешать их доставке (Ксенофонт «История Греции» 2.4.27). К несчастью, мы не можем сказать, что за хитроумное изобретение на колесах имелось в виду. Тем не менее остальные восемь раз, когда Фукидид использует слово «машина», он имеет в виду просто осадные лестницы, и нет причин считать, что в обычных обстоятельствах греки использовали что-то более сложное.

За годы, прошедшие после Пелопонесской войны, западная военная технология сделала большой скачок. Так же обстояло дело и на Сицилии, когда расположенное в Северной Африке государство Карфаген возобновило свои попытки захватить остров. Предыдущее нападение в 480 году до н.э. под предводительством Гамилькара было отбито Гелоном, чье царство с центром в Сиракузах представляло главную силу на острове. Гелон нанес решительное поражение карфагенянам, осаждавшим город Гимеру. Диодор рассказывает, что его сиракузская кавалерия хитростью проникла в лагерь Гамилькара и поразила карфагенского военачальника, когда он приносил жертву Посейдону (Диодор Сиц. 11.20–22). Геродот же, наоборот, пересказывает маловероятную легенду о том, что Гамилькар пропал во время последней битвы с сиракузцами и его больше никто не видел. По совпадению, которое просто завораживает греческих историков, Гамилькар был разбит именно в тот день, когда персы во главе с Ксерксом были изгнаны из Саламина (Геродот 7.166–167).

В течение нескольких поколений карфагеняне избегали вмешиваться в дела Сицилии, хотя имели свои интересы в северо-восточной части острова, в районе городов Мотия и Панорм. Однако в 410 году до н.э. город Сегеста обратился к ним за помощью против союзника Сиракуз, города Селинунт. Карфагеном правил тогда Ганнибал, внук Гамилькара, погибшего в 480 году до н.э. при Гимере. Как пишет Диодор, он жаждал мести (Диодор Сиц. 3.43.6).

Все это подготовило почву для появления в классическом мире сложной осадной техники, потому что народ Карфагена происходил со Среднего Востока и был прекрасно знаком с использованием осадных башен на колесах и стенобитных таранов.

Ганнибал привез с собой «машины для осады, снаряды и все прочее вооружение» (Диодор Сиц. 13.54.2), которое и обрушил на ничего не подозревающие греческие города совершенно в стиле своих персидских предков. Сначала, у Селинунта, он разделил свои силы надвое, видимо, расположив их по разным сторонам города. Затем он «установил шесть башен исключительной высоты и бросил против стен равное количество стенобитных орудий» (Диодор Сиц. 13.54.7). Его машины возвышались над обороняющимися, которые и так впали в отчаяние, а лучники и пращники легко поражали защитников, если те появлялись на стенах (Диодор Сиц. 13.55.6–7).

Такая же стратегия была принята и при Гимере, где Ганнибал «стал лагерем вокруг города» (Диодор Сиц. 13.59.6), а потом установил машины, разрушавшие стены одновременно в нескольких местах. Осадных башен не использовали, зато «он также подкопал стену, укрепляя подкоп деревянными балками; когда балки были подожжены, большой участок стены неожиданно рухнула (Диодор Сиц. 13.59.8). Эта жутковатая удачливость представляет резкий контраст неудачной осаде Гамилькаром этого же города в 480 году до н.э.

При Акраганте в 406 году до н.э. Ганнибал начал военные действия при помощи двух огромных осадных башен (Диодор Сиц. 13.85.5), но когда защитники сожгли их, он предпочел возвести насыпь по персидскому методу. Чтобы набрать материал для насыпи, его воины разрушали памятники и гробницы вокруг города (Диодор Сиц. 13.66.1). Это поразительно перекликается с событиями при Палеапафосе за 90 лет до этого.

Наконец, при Геле Гимилькон, преемник Ганнибала, упорно пробивал стены таранами, но горожане раз за разом ночами заделывали бреши (Диодор Сиц. 13.108.8). В результате карфагеняне только тогда смогли прорваться в город, когда жители покинули его. 

Карфагеняне вели свои военные действия с редкой жестокостью. Конечно, для современников было привычно, что тяготы длительной осады ложились на плечи горожан. Афинский драматург Эсхил, славно сражавшийся при Марафоне в 490 году до н.э., жаловался на «многочисленные и ужасные бедствия, если город не устоит» (Эсхил «Семеро против Фив»339). Правда и то, что греческая армия V века до н.э. известна своей безжалостностью — примером может служить хотя бы отношение Спарты к покоренным Платеям, а Афин к Мелосу. Однако Диодор выражает особое возмущение поведением наемников Ганнибала после взятия ими Селинунта. Многие горожане были сожжены в собственных домах, беззащитных людей резали прямо на улицах, женщин насиловали, святилища подвергали осквернению (Диодор Сиц. 13.57.2–5, 58.1–2, 111.4).

Так как карфагеняне происходили от финикийцев, а именно — от жителей города Тир, они явно переняли персидские традиции осадного дела. Римский архитектор и инженер Витрувий, как и его современник, греческий философ Афиней, приписывал карфагенянам изобретение стенобитного тарана (Витрувий «Об архитектуре» 10.13.1–2; Афиней «О машинах» 9.4–10.4). Они оба рассказывают, что, осадив Гадес (испанский Кадис) около 500 года до н.э., карфагеняне долго не могли пробить городские стены, пока не сообразили, что деревянным тараном можно разрушать стену постепенно, ярус за ярусом от верха до низа. Точно так же эти два автора считают, что тирский кораблестроитель Пефрасмен был первым, кто догадался подвесить таран, вместо того чтобы держать его в руках. По словам Афинея, «он установил мачту, подвесил на ней другое бревно, наподобие коромысла весов, и стал ударять в стену, отводя горизонтальное бревно за веревку» (Афиней 9.9–13). И, наконец, честь подъема всей машины на колеса приписывается карфагенянину по имени Герас, который, по некоторым свидетельствам, «сделал колесную платформу и установил таран горизонтально, и не тянул его за веревку, а толкал вперед силами большого количества людей» (Афиней 9.15–10.2).

Мнение, что карфагеняне активно внедряли изобретения в жизнь, явно было общепринятым. В 209 году н.э. карфагенский священник Тертуллиан писал следующее:

«Таран (причем не животное с загнутыми назад рогами и обросшее шерстью, а деревянная машина, пробивающая стены), никогда ранее не подвластный человеку, говорят, был впервые использован Карфагеном, городом, наиболее яростным в войнах, потому что маятниковый размах удара приравнивает силу машины к ярости животного, бьющего своей головой» (Тертуллиан «О плаще» 1.3).

Другой римский писатель, Плиний Старший, считал, что баллиста и праща были финикийскими изобретениями (Плиний «Естественная история» 7.201), и хотя это мнение почти наверняка ошибочно, древним оно казалось вероятным. Конечно, карфагеняне не могли быть изобретателями стенобитной технологии, потому что ассирийцы использовали передвижные тараны уже около 850 года до н.э. Тем не менее вполне возможно, что карфагеняне первыми познакомили Запад с осадной техникой. Так или иначе, все эти высказывания свидетельствуют как минимум о том, что их считали нацией, искусной в осадном деле.

Успехи Карфагена в городах Сицилии встревожили Дионисия, сиракузского тирана (правил в 406–367 годах до н.э.). Во время своего завоевания Восточной Сицилии он испытал временную неудачу у Леонтин именно из-за отсутствия осадной техники (Диодор Сиц. 14.14.3–4). Правда, горожане вскоре покорились ему, напуганные судьбой своих соседей, но случившееся стало Дионисию уроком. С одной стороны, он усилил, насколько можно, укрепления своего города, которые и сейчас охватывают плато Эпиполеи, а одновременно с этим собрал мастеров со всего Средиземноморья, чтобы пополнить свой арсенал. Привлеченные обещанием щедрой платы, люди приходили из Италии, Греции и даже из Карфагена. Производились различные виды вооружений, включая «доселе незнакомые машины, способные давать огромное преимущество» (Диодор Сиц. 14.42.2). Еще долго потом об этом вспоминали как о «всей области изобретений в механике, созданных во время тирании Дионисия Сицилийского» (Афиней 10.5–7).

К 399 году до н.э. он уже обладал осадными башнями, стенобитными таранами и еще одни оружием, которому суждено было сыграть важную роль в осадном деле, — катапультой.

Однако, хотя Диодор Сицилийский отмечает, что катапульта (которую он называет katapeltikon) была изобретена под руководством Дионисия, (Диодор Сиц. 14.42.1; сравни 50.4), это орудие появилось отнюдь не на пустом месте. В работе под названием «Изготовление метательных орудий Ктесибия» (Ktesibiou Belopoiika) римский инженер Герон Александрийский, писавший около 60 года н.э., объясняет, что конструкция катапульты была навеяна более ранним механическим орудием, «брюшным луком» — гастрафетом. В своей первоначальной форме орудие состояло из мощного сложного лука, укрепленного крестообразно на брусе так, что он напоминал более поздний арбалет. Свое имя — «брюшной лук» — он получил из-за дуги сзади, в которую лучник упирался своим животом, натягивая тетиву.

Судя по источникам, можно сделать вывод, что станковые луки, или стрелометы, были известны еще до 399 года до н.э. Битон описывает две машины, изобретенные Зопиром, одну действовавшую при Кумах, возможно, в связи с завоеванием сабеллов в 421 году до н.э., а другую при Милете, наверное, до персидского захвата этого города в 401 году до н.э. Первая, так называемый горный гастрафет (на илл. слева), имела станину длиной 5 футов (1,5 м) и лук 7 футов (2,2 м); вторая (на илл. справа) имела 7-футовую станину (2,2 м) с укрепленным на ней 9-футовым (2,8 м) луком и явно могла стрелять двумя снарядами сразу. Такие громоздкие машины никак не могли использоваться в качестве ручного оружия. Не говоря о размерах и весе, луки были слишком тугими, чтобы их можно было натянуть вручную. Однако Зопир включил сюда два элемента, которые постепенно могли бы преодолеть разрыв между этими машинами и торсионной катапультой: систему оттягивающей тетиву лебедки, необходимой для растущей мощности лука, и стойку, которая делала возможными применять все более тяжелые машины.

В целом текст Битона редко бывает достаточно ясен, чтобы добиться четкого перевода. Это относится и к станине машины-лука. Милетская машина предположительно стояла на «пьедестале» (базе) высотой 1 фут (0,3 м), длиной 9 футов (2,7 м) и шириной 3 фута (0,9 м), на котором возвышалась «опора высотой 5 футов (1,5 м), но далее Битон говорит, что опора была 3 фута (0,9 м) высотой. Шрамм считает, что эта фраза — ошибка переписчиков, которые не раз переписывали греческие тексты на протяжении веков, и что Битон просто говорил о пятифутовой опоре с тремя ногами; другими словами, о треноге. Но пятифутовая тренога, помещенная на базу 1 фут высотой, сделала бы машину высотой более 2 м, и спусковой крючок оказался бы выше головы лучника, вне его досягаемости. Шрамм поясняет, что Битон, должно быть, просто имел в виду треногу достаточно высокую, чтобы поднять гастрафет на 5 футов над землей.

Кроме базы и опоры, Битон упоминает в своем описании милетской установки еще один элемент — вертикальный пилон 2 фута высотой (0,6 м), установленный в центре базы. Шрамм отошел от описания Битона, представив себе опору со скобой наверху, которую он установил на гастрафете прямо за луком. При таком устройстве задняя часть орудия остается без поддержки, так что пилон, о котором говорится у Битона, Шрамм поставил сзади на опору.

Когда тот же текст анализирует Марсден, он пытается рационализировать измерения Битона, предположив, что каждая из ног треноги имела длину 5 футов, но они были особым образом укреплены на базе, имевшей форму игрека. Он поставил вертикальный пилон обратно в середину базы, чтобы он мог служить центральной опорой треноге, но сохранил скобу, как у Шрамма, которую также прикрепил к переду гастрафета, у лука. Это был практически шраммовский чертеж, за исключением заднего пилона. Но, убрав задний пилон, Марсдену пришлось придумать распорку, выполняющую те же функции.

Надо заметить, что Битон, говоря о милетской машине, не упоминает ни о скобе, ни о задней распорке. Однако его описание машины при Кумах (так называемого «горного гастрафета») добавляет интересную деталь. Здесь с самого начала он говорит о двух опорах — пятифутовой (1,5 м), снабженной «скобой в виде бочки» (agkona kratera), и о трехфутовой (0,9 м) — обе укрепленные на пьедестале толщиной в 1 фут (0,3 м). Как и в отношении милетской машины, Шрамм считает, что главная опора горного гастрафета должна была быть достаточно высокой, чтобы поднимать лук на 5 футов над землей. Так же он представляет себе и вторую опору, поддерживающую заднюю часть орудия в 3 футах над землей, тем самым добиваясь особого угла опоры на базу, который, как он считает, был удобен для человека, приводившего в движение лебедку. Наконец, он разъясняет, что загадочная «скоба бочкообразной формы» — это тот же механизм накручивания, который он добавил к милетской машине. И опять он помещает скобу в передней части гастрафета, хотя Битон определяет позицию на 4 фута (1,2 м) «от лица (prosopon)» (Битон 65.10).

Марсден считает «бочкообразную скобу» предшественников тем же, что и кархесий (karchesion) в торсионной катапульте, это слово он переводит как «универсальное соединение». Это был крутящийся механизм, который Герон явно связывает с движением катапульты вверх-вниз и вправо-влево. Но Битон нигде не говорит, что его машины-луки могли действовать таким образом. Марсден также считает, что подставки двух машин-луков были в значительной части аналогичными. Например, он посчитал заднюю опору горной машины в Кумах распоркой вроде той, что была добавлена им к милетской машине; но он не мог сделать платформу основания в форме игрека из-за значительно меньших размеров — 3,5 фута вместо 5 (1,1 м вместо 1,5).

Эта проблема не имеет точного решения. Хотя реконструкции Шрамма очень функциональны, это достигается в ущерб исторической точности. Точно так же частые отклонения Марсдена от текста датский ученый Ааге Драхманн определил как «своеволие». Добавление вращающегося механизма особенно проблематично, потому что он может быть не тем, что Битон называет «чашеобразным воротом», а если даже и так, то это может относиться только к горному гастрафету.

Другой античный автор, Битон, часто несправедливо обвиняемый в вымыслах, описывает две более развитые формы гастрафета. Он приписывает его Зопиру, инженеру из Тарента в Южной Италии, который, насколько известно, работал в конце V века до н.э.

Исследователь античности сэр Вильям Тарн считал, что инженеры Дионисия изобрели именно это орудие, — предположение, на которое британский ученый Эрик Марсден опирается в своем исследовании античной артиллерии. Однако немецкий офицер артиллерии, генерал-майор Эрвин Шрамм предпочитает ссылаться на Диодора, относя изобретение катапульты к первым годам IV века. По Шрамму, это была полноценная торсионная катапульта, а не ее предшественница, со сложным луком на брусе. Тем не менее есть и третья вероятность. Битон, собственно, называет машины типа гастрафета «катапелтиконом», тем самым словом, которое Диодор использует для описания машин Дионисия. Если Зопир или его собратья в 399 году до н.э. представили сиракузскому тирану именно эту мало кому известную машину, ничего удивительного, что современники посчитали ее только что изобретенной.

Объявив войну Карфагену, Дионисий направился на запад, устраивая по пути набеги на Панорм, Сегесту и Энтеллу, но главной его целью был стоящий на острове город Мотия, колония карфагенян и их главная база в Сицилии. В качестве оборонительной меры горожане разрушили дамбу, соединяющую остров с берегом лагуны, и первой задачей Дионисия было восстановить ее, чтобы иметь возможность подвезти к городу тяжелые машины (Диодор Сиц. 14.48.2; 49.3). Когда карфагенский флот попытался вмешаться, он был отбит отрядами стрелков, размещенных на кораблях, и огнем «расставленных вдоль берега катапульт для дротиков» (Диодор Сиц. 14.50.1–4). Ученые продолжают спорить, были ли эти katapeltai теми торсионными катапультами, подобные которым использовали Александр Великий и его последователи. Но более вероятно, что Дионисий пользовался гастрафетами и их более крупными сородичами, вся сила которых была в громадных сложных луках. Такие орудия были непривычны для того времени и легко застали карфагенян врасплох.

Слова Диодора о «машинах всех сортов» (14.51.1), продвигавшихся к Мотии, представляют собой характерную гиперболу. Он также часто упоминает «снаряды всех сортов». Кроме катапульт, он конкретно упоминает только стенобитные тараны и шестиэтажные башни на колесах. Машины также использовались при Кавлонии в 389 году до н.э. (Диодор Сиц. 14.103.3); а для осады Регия в следующем году Дионисий «приготовил огромное количество машин невероятных размеров, которыми он сотрясал стены, пытаясь взять город силой» (Диодор Сиц. 14.108.3). Во время осады Мотии горожане встретили нападавших старым способом защиты — с помощью огня: «Они подняли воинов, сидящих в «гнездах», укрепленных на реях, подвешенных к самым высоким мачтам, и те с высоты осыпали машины врага зажженными стрелами с паклей и смолой» (Диодор Сиц. 14.51.2). Очевидно, что сиракузцы не изобрели достаточно эффективной защиты от огня, потому что им пришлось постоянно его тушить (Диодор Сиц. 14.51.1–3); возможно, были созданы отряды водоносов, которые передавали по цепочке ведра с водой из лагуны.

Как только сиракузцы прорвались в Мотию, Дионисий сразу же ввел в город свои башни, где их устройство позволяло опускать перекидные мосты прямо на крыши городских зданий, и последовала длительная рукопашная битва, в которой нападавшие победили только за счет численного преимущества. В хаосе остались живы только те, кто укрылся в храмах, а город был полностью разграблен. Совсем по-другому разворачивались дела в Регии, который держался почти год, пока голод не вынудил жителей сдаться; шесть тысяч выживших были отправлены в Сиракузы в качестве рабов (Диодор Сиц. 14.111.1–4).

Однако осадные машины не были универсальным средством покорения укрепленных городов. Еще при Мотии Дионисий убедился, что для использования тяжелых машин нужна ровная поверхность, но и она не гарантировала быстрого успеха, как показал пример Регия. При первой попытке взять город в 393 году до н.э. Дионисий устроил ночную эскаладу, явно желая избежать необходимости доставлять сюда машины. Ему удалось поджечь ворота, но горожане тут же сами стали поддерживать огонь, который и помешал сиракузцам войти (Диодор Сиц. 14.90.5–6).

В других случаях машины вообще нельзя было применить. Тавромений, город в горах, был едва доступен даже для пеших воинов, не говоря о машинах. Зимой 394 года до н.э., когда Дионисий предпринял рискованный штурм этой занесенной снегом крепости, его воины были легко отброшены защитниками и обращены в бегство (Диодор Сиц. 14.87.5–88.4).

Мы можем получить широкое представление о греческом искусстве осады того времени из книги Энея Тактика, который, видимо, был аркадским военачальником в 360-е годы до н.э. Эней рассказывает читателям, как выжить, повергшись осаде, дает инструкции по защите стен, ворот, по борьбе с поджогами, но главное место в его работе занимают способы уберечься от предательства. В этом Эней просто отражает реалии современного ему осадного дела. Например, спартанская армия, воевавшая в 399 году до н.э. на северо-западе Малой Азии, ряд городов взяла силой, а некоторые — хитростью (Диодор Сиц. 14.38.3).

Когда нападающий не мог рассчитывать на предательство кого-то из осажденных, осадные лестницы, видимо, оставались самым распространенным способом атаки. Эней рекомендует защитникам города отталкивать лестницы от стен, используя шесты с раздвоенными наконечниками, и описывает сложные передвижные устройства для этой же цели (36.1–2). Он также говорит, что огонь может быть хорошим союзником как для нападающих, так и для осажденных. Помимо создания дымовой завесы (32.1), защитники должны использовать огонь, если «появятся осадные щиты» (33.1), добавляя смолу, паклю и серу, чтобы усилить горение. Осаждающие, находясь около стен, где они могут быть обстреляны, должны разработать разные варианты укрытий. Например, Ксенофонт пишет, как в 399 году до н.э. при египетской Ларисе спартанский генерал Фиброн попытался выкачать городской запас воды, прокопав подземный ход, а входное отверстие хода, где шли работы, защитил деревянным навесом (Ксенофонт «История Греции» 3.1.7). Но навес был сожжен. От этой опасности Эней тоже предостерегает читателя, советуя не выставлять вблизи осажденного города никаких деревянных конструкций. Он рекомендует защищать такие строения сыромятными плетеными матами или покрывать их птичьим клеем — вязким веществом, получаемым из ягод омелы. Ну, а уж если что-то загорелось, то лучшим средством тушения считался уксус (33.3; 34.1).

Когда Эней упоминает «крупные машины», посылающие потрясающее количество зарядов «из катапульт и пращ» (32.8), он, судя по всему, представляет себе нечто вроде подвижной башни, какие использовал Дионисий на Сицилии. Видно, что Эней знаком с историей Сицилии — в отрывке о тайных сношениях он поминает события, произошедшие на этом острове в 357 году до н.э. (31.31). Что же касается материковой Греции, осадные башни там стали широко известны лет через двадцать после написания его труда.

Точно так же и катапульта, под которой Эней скорее всего имеет в виду гастрафет, или стреломет, была редкостью в Греции. Но сочетание стрельбы из катапульт со стрельбой из пращ — единственного оружия, способного поспорить с луком, стало обычным в осадном деле.

Как только речь заходит о стенобитных орудиях, ясно, что свои знания Эней почерпнул из описания Фукидидом пелопонесского нападения на Платеи. Например, он советует смягчать удары тарана с помощью мешков с соломой и шерстью или подушек из воловьих шкур, всячески мешать машине, захватывая ударный конец тарана арканом, или совсем отламывать его, бросая сверху тяжести (32.3–6). Да и вряд ли он мог привести другие примеры. Конечно, это факт, что в 376 году до н.э. Хабрий Афинский осадил Наксос, «подвел к стенам машины и начал сотрясать ими стены» (Диодор Сиц. 15.34.4), а еще он вроде бы использовал тараны в своей более поздней осаде Дриза (Полиэн «Стратагемы» 2.22.3), но это были лишь отдельные эпизоды. Ничего подобного не отмечено до 350 года до н.э., когда греческие наемники, служащие в персидской армии, разрушили стены Пелусия, используя «машины» (Диодор Сиц. 16.49.1).

У нас так и остается подозрение, что стенобитные тараны (а точнее сказать, все осадные машины) применялись в то время очень редко, возможно, из-за отсутствия опыта, возможно, из-за трудностей, которые представляло маневрирование тяжелой колесной техники в гористой греческой местности.

Небольшая глава у Энея, посвященная подкопам (37.1–9), позволяет предположить, что осады того периода часто включали подкапывание городских стен. Конечно, тот факт, что эта персидская (и карфагенская) техника была известна всем, читавшим Геродота, не значит, что каждый военачальник стремился применить ее на деле. Греки того времени были, конечно, знакомы с технологией подкопа, но, как заметил американский ученый Джош Обер, у воинов-граждан было скорее всего крайне смутное представление об этой работе, которую обычно выполняли рабы. И уж конечно, если бы подкопы были распространены в греческом осадном деле, Эней наверняка выбрал бы более яркий пример, нежели осада персами Барки (37.6–7).

Похоже, что до появления Филиппа II Македонского (правил в 359–336 годах до н.э.) греки не осознавали в полной мере всех возможностей, которые давала механизация осадного дела. Отчасти это объясняется тем, что создавать различные виды осадного вооружения было дорого. Кроме того, владение таким снаряжением предполагало его частое применение, а такая необходимость появилась только с возникновением македонского империализма. Наконец, нужна была армия иного типа — современные знатоки отмечают решительность, с которой профессиональная армия Филиппа штурмовала стены, которые побоялось бы штурмовать гражданское ополчение греков в V веке до н.э. И что еще важнее, профессиональный характер македонской армии позволил привлечь нужных специалистов — мастеров и инженеров, без которых Александр Великий (правил в 336–323 годах до н.э.) так и не имел бы осадного вооружения.

Демосфен, великий афинский оратор, в своих филиппиках обличал македонский стиль ведения войны: сражение не было больше честным и открытым противоборством, назначенным на летний день. Наоборот, Филипп мог появиться под стенами города в любое время года, установить свои машины и начать осаду (Демосфен «Третья филиппика» 50). Филипп, как и Дионисий до него, особенно прочно ассоциировался в античном сознании с применением осадных машин. И действительно, первый греческий военный инженер, чье имя нам известно, а именно — Полиид Фессалийский, служил у него, «когда Филипп, сын Аминта, осаждал Византий» в 340 году до н.э. (Витрувий «Об архитектуре» 10.13.3; Афиней «О машинах»10. 7–10). Есть сведения, что Полиид разработал разные типы стенобитных таранов, также он вошел в историю как строитель гигантской осадной башни (гелеполя).

Античные авторы сохранили длинный, но далеко не исчерпывающий, список завоеваний Филиппа: Амфиполь в 357 году до н.э., Пидна и Потидея в 356-м, Мефона в 355-м, Феры и Пагасы в 352-м, Стагеира в 349-м, Олинф в 348-м, Халус в 347-м, Пандосия, Бучета и Элатея в 342-м (Демосфен «Первая Олинфская речь» 5, 9, 12; Халонн. 32; Диодор Сиц. 16.52.9), не говоря уже о тридцати двух фракийских городах, разрушенных им до основания (Демосфен «Третья филиппика» 26). Мефона была точно взята штурмом, потому что именно здесь Филипп был ранен стрелой в глаз (Диодор Сиц. 16.31.6, 34.5; Полиэн «Стратагемы» 4.2.15). Известно также, что при Амфиполе, «используя машины против стен, а также проводя яростные и продолжительные атаки, он опрокинул часть стены стенобитными таранами и, войдя в город сквозь брешь и поразив множество противников, овладел городом» (Диодор Сиц. 16.8.2).

Интересно, что, по словам Демосфена, и Амфиполь, и Пидна («Первая Олинфская речь» 5) были захвачены в результате измены кого-то из горожан, потому что царь был известен своей привычкой решать дела подкупом. Говорят, что, по крайней мере, Месиберна и Торона пали «благодаря предательству, без той опасности, которую представлял открытый бой» (Диодор Сиц. 16.53.2), а возможно, что и многие другие города были взяты тем же способом. Демосфен жалуется на быстрый рост в каждом греческом городе числа изменников, готовых договориться с Филиппом (Демосфен «О венке» 61). Существует предание, что когда жители некоего города похвастались неприступностью своих укреплений, Филипп хитро осведомился, неужели и золото не взберется по этим стенам (Диодор Сиц. 16.54.3).

А Цицерон приводит памятное изречение Филиппа, что можно взять любую крепость, если туда пройдет хотя бы один ослик, груженный золотом. (Цицерон «К Аттику» 1.16.12).

Но и Филипп не всегда добивался успеха. В 340 году до н.э. его осада Перинфа кончилась жалкой неудачей, несмотря на использование полного набора осадной техники.

«Построив осадные башни высотой 80 локтей (37 м), которые были намного выше башен Перинфа, он продолжал поражать осажденных, используя свое положение: он сотрясал стены таранами, подкапывал их подземными ходами и опрокинул большой участок стены. Но когда перинфяне решительно отразили атаку и быстро соорудили вторую стену, действия свелись к боям на стене и около нее. С обеих сторон было выказано немало упорства, с одной стороны, царь, вооруженный разнообразными и многочисленными катапультами, посылающими стрелы, поражал защитников стен, но с другой стороны, перинфяне, понесшие большие потери, получили помощь от своих союзников из Византия, подошедших со снарядами и катапультами» (Диодор Сиц. 16.74.3–4).

Артаксеркс, персидский царь, тоже не хотел, чтобы Филипп получил плацдарм на Геллеспонте. Он послал на помощь Перинфу армию наемников с «изобилием припасов, достаточным количеством зерна, снарядов и всего, что нужно для войны» (Диодор Сиц. 16.75.2). Когда Перинф получил поддержку и Византия, и персов, осада стала затягиваться. Более того, одновременно с этим Филипп попытался напасть на Византий, рассчитывая, что город оставлен беззащитным, но соседние греческие города дали ему такой отпор, что Филипп был вынужден снять обе осады (Диодор Сиц. 16.76.4, 77.2).

Македонская осадная башня

Во время осады самый легкий способ для нападающих взобраться на стены осажденного города — это использовать лестницы. Однако это часто связано с опасностью — лестница не слишком устойчива, ее легко оттолкнуть, а лезущие по ней воины не защищены от обстрела сверху. Наличие осадной башни делает подъем гораздо менее рискованным, предоставляя солдатам защищенную лестницу с перекидным мостиком, который можно опустить прямо на вражескую стену. Первое применение этих устройств при Мотии в 398 году до н.э. достаточно хорошо демонстрирует возможности этой техники (Дионисий даже ввел свои башни через проломы в стене в город и мостики опускались прямо на крыши домов).

Помимо этого, за счет своей высоты башня представляет прекрасную площадку для обстрела защитников на стене. При Перинфе в 340 году до н.э. осадные башни Филиппа, спроектированные скорее всего инженером Полиидом, достигали высоты почти 130 футов (40 м), что давало возможность вести подавляющий огонь всеми видами снарядов по башням, укреплениям и. возможно, по территории за стенами.

Инструкции по постройке таких башен, оставленные Диадом, учеником Полиида, дошли до нас в трех древних источниках. Это работы Афинея и Витрувия, обе написанные к концу I века до н.э., и компиляция византийского безымянного автора под названием «Инструкции по осадному делу» (Parangelmata poliorketika). Судя по ним. Диад советовал иметь башни двух размеров. Маленькая была высотой 60 локтей (90 футов, или 26.6 м), сужающаяся от квадратного основания со стороной 17 локтей (25 футов, или 7,5 м) до квадрата со стороной 13,5 локтя наверху (20 футов, или 6 м). Она делилась на 10 этажей, представляющих не полные платформы, а скорее площадки, укрепляющие систему внутренних лестниц.

Большая башня имела просто невероятную высоту 120 локтей (180 футов, или 53,2 м), ширину 23,2 локтя (35 футов, или 10,4 м) и сужалась к площадке со стороной 19 локтей (27,5 фута, или 8,4 м) наверху. И опять же, каждый из двадцати этажей принимал форму прохода шириной 3 локтя (4,5 фута, или 1,3 м), идущего вокруг центрального пролета, в котором помещались марши лестницы. Для защиты от огня вся машина покрывалась сырыми кожами.

К сожалению, не сохранилось точных сведений об ее нижней части, хотя византийский анонимный автор говорит, что меньшая башня опиралась на шесть колес, а большая на восемь. Нет также никаких указаний в отношении перекидного моста (epihathra), который служил для переброски штурмующих войск на вражеские укрепления. Было особенно важно, чтобы он был достаточно прочным, чтобы выдержать вес нападавших. Можно вспомнить, что один из первых мостиков Александра при Массаге в 327 году до н.э. подломился, так что воины посыпались на землю и оказались прямо под огнем противника. По бокам мост имел плетеную ограду высотой до пояса, которая давала войскам, бегущим по мостику, хоть какую-то защиту с флангов и не позволяла им оступиться. Забавно, что, по словам античных авторов, Диад обещал написать о перекидных мостах. но так этого и не сделал.

^{Реконструкция осадной башни, сделанная шевалье де Фоляром в XVIII веке, остроумна, но кое в чем ошибочна — башня должна была ездить на колесах, а не на подобной усложненной системе катков, а открытые галереи делают машину более уязвимой.}

Сын и преемник Филиппа, Александр, относился к осадному делу совершенно не так, как его отец. Как еще давно отметил сэр Франк Эдкок, «он доводил свои осады до конца с яростным и хорошо подкрепленным упорством», а не путем хитрости и предательства. Марсден предпочитает приписывать успех Александра его владению осадной техникой более высокого уровня. Действительно, известно, что при осаде Милета в 334 году до н.э. Александр «сокрушал стены машинами» (Диодор Сиц. 17.22.3; Арриан «Поход Александра» 1.19.2), создавая бреши, через которые потом атаковал. А через несколько недель, при Галикарнасе, его люди заполнили ров шириной 30 локтей (44 фута, или 13,5 м) под прикрытием навесов на колесах, чтобы обеспечить доступ машин к стенам (Арриан «Поход Александра» 1.20.8). И опять Александр «сотрясал таранами башни и стены между ними» (Диодор Сиц. 17.24.4), пока неуклонное разрушение укреплений не вынудило персидский гарнизон бежать.

Ясно также, что Александр, безусловно, пошел бы на приступ и без поддержки тяжелых машин. Например, при Фивах в 335 году до н.э. македонцы «собирали осадные машины» (Диодор Сиц. 17.9.6) в течение трех дней. Но когда фиванцы решили выйти из города навстречу врагам, чтобы сразиться с ними в открытом бою, македонская фаланга разбила их и ворвалась в город за ними по пятам, машины же так и не были использованы. Точно так же машины, собранные для нападения на главный город страны Малли в Индии в 326–325 годах до н.э., прибыли недостаточно быстро для Александра (Диодор Сиц. 17.98.4), и он начал штурм без них. А раньше, при Сангале, он «собрал свои машины и установил» (Арриан 5.24.4), намереваясь разбить городскую стену, но к этому времени его люди подкопали ее, обрушив участок стены, и перебрались через пролом по лестницам (Курций 9.1.18).

Конечно, решение, использовать или нет осадные машины, зависит от многих факторов, в значительной мере — от надежности и расположения укреплений. В 329 году до н.э., услышав о восстании в Согдиане, Александр приказал приготовить только штурмовые лестницы; полдюжины городов, охваченных восстанием, имели столь низкие стены, что воины взяли их, легко преодолев с помощью лестниц (Арриан 4.2.3). Иные же условия могли потребовать применения машин. Во время осады Галикарнаса Александр совершил нападение на Минд, не имея осадного вооружения и рассчитывая, что город падет в результате измены, но был обманут, и, хотя его люди начали подкопы, вскоре ему пришлось отступить перед приближением союзных сил (Арриан 1.20.6).

О мастерстве Александра в осадном деле часто судят по красочной осаде Тира, города-острова у побережья сегодняшнего Ливана. Чтобы подвести машины к стенам города, македонцы перекрыли пролив длинным и широким настилом, но, потратив полгода на его строительство, Александр, должно быть, понял, что, атакуя город со столь узкого участка, он окажется в невыгодном положении. Тогда он потребовал приспособить корабли, чтобы они могли нести «машины, особенно тараны» (Курций 4.3.13; Диодор Сиц.

17.43.4, 46.1; Арриан 2.23.3), чтобы атака могла вестись одновременно со всех сторон острова. В конце концов войска смогли прорваться в город со стороны моря через проломы в стене, в то время как другие переходили на стены по мостикам с осадных башен, установленных на настиле.

Эти машины имели «высоту, равную стенам» (Диодор Сиц. 17.43.7), а стены, по словам Арриана, были 150 футов (45 м) высотой (Арриан 2.21.4). Немецкий ученый Эрвин Шрамм пытается объяснить эти невероятные цифры тем, что укрепления могли идти по краю скалы, которая с тех пор разрушилась, но это кажется маловероятным; большинство ученых соглашаются, что Арриан просто преувеличил. «Сам царь взобрался на наиболее высокую осадную башню, проявив великое мужество, — пишет Курций (4.4.10), — а когда македонцы с Александром перешли по мосткам через стены, город был взят» (Диодор Сиц. 17.46.3). Хотя эта осада и тянулась очень долго, но ее техническая сторона поразила воображение древних.

Последующие военные действия при Газе (332 год до н.э.) труднее анализировать, потому что два дошедших до нас описания — Арриана и Квинта Курция — не полностью совпадают.

Осада Александром Тира в 332 году до н.э.

При Тире Александр предположительно мобилизовал десятки тысяч людей для строительства дамбы шириной 2 плефра (62 м) и длиной 4 стадии (740 м). Строительные материалы брались из разрушенного города на материке, а дерево доставлялось с ливанских гор; целые бревна и куски скал были вбиты в почву, чтобы служить опорой всему сооружению. Рабочих защищали плетеные щиты, также были возведены две осадные башни, с которых стрелки и метатели камней прикрывали их огнем. Тирцы в ответ послали к дамбе поджигательный корабль — большое судно, начиненное горючими материалами, управляемое парусом. Висящие на реях котлы были привязаны так, чтобы поджечь судно, когда оно достигнет цели. В результате македонцам был нанесен большой урон, особенно что касается осадных башен, но инженеры Александра возобновили работу, и дамба в конце концов была построена. И Диодор, и Курций свидетельствуют, что стены Тира были оснащены катапультами для стрельбы дротиками, а городские мастера соорудили различные устройства, чтобы противостоять македонцам. Щиты из натянутых шкур помогали защищать обороняющихся от обстрела. Говорится также о «железной руке», или «гарпаксе» (справа), — устройстве, предназначенном для захвата людей или машин.

Расположение города на возвышении требовало сооружения осадной насыпи, а это неизбежно замедляло операцию. Оба автора упоминают машины (Арриан 2.27,2; Курций 4.6.9), при этом Курций добавляет, что песчаная почва провалилась, повредив ходовую часть осадных башен. Но если Арриан сосредоточился на насыпи, утверждая, что она была 2 стадии (около 1215 футов, или 370 м) шириной и 55 футов (17 м) высотой, то из рассказа Курция ясно, что главные усилия нападавших были направлены на подкоп стен (Арриан 2.27.4; Курций 4.6.23).

Осады Тира и Газы свидетельствуют о способности Александра задумывать долгосрочные операции и о решимости доводить их до конца. Точно так же при Массаге в 327 году до н.э. в осаде произошла девятидневная задержка из-за того, что надо было заполнить огромный ров (Курций 8.10.24; 30–31). Вскоре стены были пробиты «машинами» (Арриан 4.26.5), но, проникнув в крепость, воины Александра встретили стойкое сопротивление. Город сдался только тогда, когда их военачальник пал от стрелы, выпущенной из катапульты.

В следующем году при осаде Скалы Аорн армии Александра также потребовалось проводить большие земляные работы. Семь дней ушло у них на заполнение глубокого ущелья, чтобы иметь возможность подобраться к неприступной твердыне (Арриан 4.29.7–30.1; Курций 8.11.8–9; Диодор Сиц. 17.85.6–7).

Совсем другая тактика была использована несколькими месяцами ранее при Согдианской Скале, жители которой не только отказывались признать власть Александра, но и хвастались неприступностью своей крепости. «Они советовали Александру поискать крылатых воинов» (Арриан 4.18.6). Действительно, скала со всех сторон обрывалась крутыми уступами, глубокий снег затруднял приближение, более того, согдианцы запасли большое количество провизии, имея при этом неисчерпаемый источник воды. О каком-то традиционном методе осады не могло идти и речи, так что Александр послал отряд из 300 человек, знающих горы, на рискованное восхождение. Когда они внезапно появились наверху, пораженные защитники сдались.

В стремительном стиле осад Александра не было места пассивной блокаде. Хотя мы и видим, что время от времени он прибегал к старой афинской стратегии «перитейхизмов», или к ограждению, этим он никогда не ограничивался. Например, во время кампании против восставших городов Согдианы в 329 году до н.э. Александр потребовал от своего генерала Кратера окружить самый сильный из них, Кирополь, рвом и частоколом (Арриан 4.2.2). Но целью было просто удержать там восставших, пока он расправлялся с остальными городами.

Вернувшись к Кирополю, он начал крушить укрепления и, пока защитники были увлечены боем на стенах, пробрался в город через осушенный водосток, повторив прием, использованный персами в Вавилоне за триста лет до него. Ворота удалось открыть изнутри, и после отчаянной битвы город был взят.

^{Река Инд и скала Аорн в горной цепи Пир-Сар (Пакистан), вид с северо-запада. Исследователь сэр Аурел Стейн идентифицировал местоположение Аорна и Пир-Сара, пологого хребта в левой части фотографии. Александр подошел с запада (справа), и ему пришлось перекрывать насыпью с деревянным каркасом ущелье Буримар-Кандао глубиной 500 футов (150 м).}

Большие и сложные машины было трудно строить и применять, а нужны они были практически только для захватнических войн. Так что ничего удивительного, что они практически исчезли на 50 лет, последовавших за кампаниями Дионисия I Сицилийского, прежде чем появиться вновь в македонской армии Филиппа II и его сына, Александра Великого. Филипп прочно занимает почетное место в истории развития осадной техники, но Марсдена очень заинтересовала его неудача в Перинфе. Он предположил, что около 350 года до н.э. Филипп открыл постоянные мастерские для работ в области механики, но в кампании 340 года до н.э. выявились их недоработки, и к моменту осады Византия был назначен новый главный инженер. Марсден считает этим инженером Полиида, чью службу датирует 340–335 годами до н.э. Конечно, это только предположение. Имя Полиида совершенно точно связано со строительством гигантской осадной башни при Византии (Лат. Алекс. 8.5–8: «Человек, построивший гелеполь при Византии и четырехколесник при Родосе»), но трудно сказать, было ли это в начале его карьеры или в конце.

Предположение Марсдена, возможно, подтверждается тем, что ученики Полиида, Диад и Харий, видимо, с самого начала «участвовали в походах Александра» (Витрувий «Об архитектуре» 10.13.3; Афиней «О машинах» 10.9–10). Наверное, именно они разрабатывали навес на колесах — «черепаху» (chelone или testudo), который позже стал все чаще применяться при осадах, особенно чтобы обеспечить доставку тарана к стене. В античности Диад прославился как «человек, покоривший Тир с Александром» (Лат. Алекс. 8.12–15), и скорее всего именно при этой осаде он разработал свои знаменитые перекидные мостики. Позже авторы высказывали сожаление, что он не оставил письменных инструкций по их строительству (Витрувий 10.13.8; Афиней 15.5–7).

Массивные и сложные машины, часто используемые македонской армией, должны были быть дорогими в изготовлении. Потерпев поражение при Ферах, Филипп не захотел бросить свои машины и послал инженеров разобрать их под покровом ночи. Положение воинов вблизи вражеского города было достаточно уязвимо, поэтому они производили такие звуки, как будто строили новые машины; напуганные горожане всю ночь, не покладая рук, укрепляли свои рубежи, так что не заметили скрытного отступления Филиппа (Полиэн 4.2.20).

Перевозить такие огромные машины было также очень хлопотно. Известно, что после падения Милета Александр морем перевез свое осадное оборудование в Галикарнас (Диодор Сиц. 167.24.1), а артиллерия, использовавшаяся при Газе, была также кораблями доставлена туда из Тира (Арриан 2.27.3). Перевозка по суше была, наверное, еще труднее, но мы знаем, что башни Диада были разборными (Витрувий 10.13.3; Афиней 10.11), и скорее всего именно это новшество позволило Александру использовать сложную технику в горной местности Гиндукуша.

Марсден считает, что частое применение Александром артиллерии стало возможным за счет технических достижений инженеров его отца. Это вполне вероятная гипотеза, тем более что в одной афинской пьесе того времени Филипп изображается, окруженный катапультами (Мнесимах «Филипп», фрагмент 7), а словарь, составленный около 150 года н.э., содержит выражение «македонские катапульты» (katapeltai Makedonikoi), что, конечно же, говорит об особой роли македонских мастеров в развитии артиллерии.

Разработка торсионной катапульты должна была быть долгим процессом проб и ошибок, а камнеметные орудия, впервые появившиеся при Галикарнасе и Тире, еще не могли быть особо мощными. Диодор явно преувеличивает, говоря, что при Тире «Александр крушил стены камнеметными машинами, а стрелометами сгонял врагов с укреплений» (Диодор Сиц. 17.42.7). Использование в этом качестве машин по метанию стрел вполне естественно, но то, что камнеметные машины способны пробить стену, вызывает большие сомнения.

Некоторые города Восточного Средиземноморья уже были к этому времени снабжены катапультами. В 340 году до н.э. Византий одолжил несколько катапульт Перинфу, Галикарнас имел их в 334 году до н.э., а тирцы «имели большое разнообразие катапульт и всех других осадных машин» (Диодор Сиц. 17.41.3). Даже персидские войска, остановившие Александра у Персидских ворот, имели катапульты. Арриан утверждает, что они не только скатывали с обеих сторон тропы огромные валуны, но и пускали залпы стрел из «машин» (Арриан 3.11.3). Марсден считает, что это были катапульты типа гастрафета, но вопрос остается открытым. Даже если торсионная технология и была изобретена македонцами, что вероятно, странствующие мастера могли распространить ее по Восточному Средиземноморью.

Гелеполь Посидония

Термин «покоритель городов», или гелеполь (helepolis), обычно вызывает в воображении гигантские башни, оснащенные артиллерией, которые использовал в конце IV века до н.э. Деметрий Полиоркет, но машина имеет длинную родословную.

Полиид был известен как «человек, построивший гелеполь при Византии» — во время неудачной осады Филиппом этого города в 340 году до н.э. Хотя о его машине ничего не известно, скорее всего ее целью было поднять отряды стрелков на такую высоту, чтобы они господствовали не только над стенами, но и над башнями крепости, не говоря уже о внутреннем пространстве города за стенами. После этого термин гелеполь, надо думать, стал прилагаться к любой особенно впечатляющей модели осадной машины. Доподлинно известно, что в Римскую эпоху он короткое время служил определением стенобитного тарана, но в IV веке н.э. он опять ассоциировался с осадными башнями.

«Покоритель городов» Посидония, описанный Битоном, был построен для Александра Великого скорее всего в 330-х годах до н.э. Рассуждая о сортах дерева, наиболее подходящих для осадных машин, автор советует употреблять ель или сосну для длинных досок или обшивки, но для несущих элементов, таких как колеса и оси, рекомендует использовать дуб или ясень. Кроме того, длинные балки должны быть укреплены железными полосами.

Краткость описания этой машины у Битона привела к разногласиям среди современных ученых. Действительно, еще не так давно принято было отмахиваться от этого автора как от не стоящего доверия лжеца. Датский ученый Ааге Драхманн дошел до того, что заявлял, будто бы «в текстах Битона вообще нет никакого смысла», но это высказывание слишком резкое, чтобы его принимать. В описаниях Битоном осадных машин все-таки достаточно много ценного.

^{Гелеполь Посидония. Вряд ли этот рисунок из рукописи XI–XII вв. был скопирован с оригинального чертежа Битона. Не говоря уж о самом изображении, в тексте Битона основные детали машины должны были обозначаться греческими буквами. Этот византийский рисунок, скорее всего, представляет попытку исследователя того времени реконструировать машину по одному лишь тексту.} 

Основание башни Посидония, 60 футов (18,5 м) в длину и 50 (15,5 м) в ширину, было значительно больше, чем у современных ей осадных башен Диада. Битон говорит, что оси башни поддерживались балками, окованными железными полосами, длиной 60 футов (18,5 м) и высотой 3 фута (0,95 м).

Эрик Марсден предположил, что обе стороны колесного основания опирались на две такие балки, расположенные рядом, обхватывающие с двух сторон колеса. Текст Битона не содержит таких подробностей, но предположение выглядит разумным, если учесть, что позже, в древнеримских машинах, такая конструкция встречается.

Там должны были быть также и поперечные балки.

Нижний этаж, по-видимому, опирался на стойки высотой 2 фута (0,62 м), приделанные к балкам над осями. По Битону, эти стойки были достаточно велики, «чтобы обода колес не терлись (видимо, о перекрытие над ними), и людям, толкающим машину (т. е. стоящим на земле между нижних балок) не было тесно» (Битон, 53.9). Если предположить, что балки опирались на оси, это дает пространство 5 футов в высоту (1,5 м) между осью и первым перекрытием. Фраза о «трении» указывает, что колеса занимали большую часть этого пространства, и должны были быть немногим меньше 10 футов (3 м) в диаметре, а это давало толкающим людям достаточно места, чтобы держаться прямо.

Однако позже Битон говорит, что колеса были только 3 фута (0,92 м) в диаметре и 9 футов (2,8 м) в окружности (Битон 55.5–6). Марсден довольно смело предполагает, что колеса имели спицы и были высотой 6 локтей (9 футов, или 2,8 м) и толщиной 4 фута (1,2 м), а указанный Битоном диаметр относился якобы только к центральной средней части колеса. Однако колесо со спицами внесло бы в конструкцию излишнюю хрупкость, и кажется маловероятным, что такая массивная машина имела несплошные колеса. Но далее: колеса диаметром 3 фута сделали бы движение машины крайне трудным — чем больше колеса, тем легче двигаться. Кажется более вероятным, что 3 фута у Битона относилось к толщине колеса, а высота была равна 9.

Битон продолжает замысловатым образом описывать расположение балок и стоек, которые явно образовывали 17-футовый (5,2 м) колесный механизм (эскарион) гелеполя.

По обеим длинным сторонам машины по центру были арки-входы (propylis) для прохода внутрь, где начиналась ведущая вверх лестница.

Остальная часть машины представляется довольно туманно. В начале Битон разумно советует, что осадные башни нужно строить разной высоты в зависимости от высоты вражеских стен, но дальше предлагает сооружение высотой 50 локтей (75 футов, или 23 м), вероятно, возвышающееся на 17-футовом колесном механизме и 9-футовом базовом этаже и достигающее чуть ли не 100 футов (31 м) высоты.

Иногда важнее была не высота башни, но расположение в ней перекидного моста, чтобы, подведя машину к стенам крепости, войска могли высадиться на стены. К сожалению, Битон не объясняет, как именно это получалось, но ясно, что в передней стене осадной башни должен был быть проем для выхода штурмовых отрядов. Что же касается самого моста, существует два варианта: во-первых, он мог быть просто чем-то вроде трапа, расположенного в башне горизонтально, который выкатывался вперед, возможно, на колесиках; во-вторых, он мог быть укреплен на передней стене башни и поднят вертикально наподобие подвесного моста, а при необходимости его опускали лебедкой. Второе кажется более практичным, но римляне позже использовали оба варианта.

Битон говорит, что снаружи осадные башни покрывались известью с птичьим клеем и закрывались овечьими шкурами. Это было лишь одним из многих-средств, чтобы защитить машины от огня.

Филон из Византия рекомендует смазывать наружные деревянные конструкции смесью золы и птичьего клея (клейкое вещество, добывающееся из ягод омелы) для защиты от огня и упоминает об использовании с этой же целью овчин, вымоченных в уксусе или воде. Нет сомнения, что слой овчины помогал также смягчить удары снарядов.

«Черепаха» для засыпания рвов

Колесная осадная техника требовала создания дороги — ровной, гладкой и прочной. Заставить двигаться огромный гелеполь было и так достаточно трудной задачей, даже без борьбы с кочками и ухабами. И, как мы уже видели, эти машины были уязвимы на непрочной земле. Известно, что при атаке прибрежного города Газа в 332 году до н.э. колеса башен Александра увязли в песке, так что основания были повреждены и башни пришлось тащить назад. Помимо этого, в середине IV веке до н.э. многие города имели защитные рвы, которые приходилось засыпать, чтобы подтащить башню к стене. В греческом мире не слышали об искусственных насыпях, так любимых римлянами, зато выравнивать почву для продвижения тяжелой осадной техники здесь было привычным делом.

Естественно, занимающимся этим требовалась какая-то форма защиты, которая двигалась бы вместе с ними и позволяла бы работать без урона, Решением стала «черепаха», засыпающая рвы (testudowm chelone chostris), вид навеса, напоминающий по форме черепичную крышу на колесах. Эти машины были устроены так хитро, что любой снаряд только скользил по ним и скатывался, не причинив вреда. Имелся также и огнезащитный слой. Диодор Сицилийский упоминает применение таких машин при осаде Александром Галикарнаса в 334 году до н.э., а позже Деметрий использовал восемь таких машин при Родосе, чтобы подготовить путь для гелеполя. Подобные же машины и через сто лет были на вооружении как у македонской армии, так и у армии Селевкидов.

Афиней описывает, как строили машину вокруг центрального отсека высотой около 7 локтей (10 футов, или 3,1 м), стоящего на квадратном колесном основании — эскарионе — площадью 14 кв. локтей (20 футов, или 6,2 м). Заостренная крыша, являвшаяся главной особенностью данного сооружения, выступала еще на 4 локтя (6 футов, или 1,7 м) в каждую сторону. Однако больший уклон шел не к боковым сторонам, а вперед и назад. Все четыре склона сходились к поперечному коньку на высоте примерно 23 фута (7 м) от земли.

Афиней приписывает разработку этой машины «Филону Афинскому», который явно является ошибочным обозначением Филона из Византия, чья «Механическая энциклопедия» (mechanike syntaxis), составленная в конце III века до н.э., включала работы по артиллерии и осадному делу. В последней он проводит различие между «плетеной черепахой» (gerrochelone) и «черепахой для заполнения рвов» (chelone chostris). Плетеная «черепаха», видимо, представляла собой простой навес, открытый на концах, который римляне называли винеей, тогда как «черепаха» для засыпания рвов была полностью закрыта.

«Черепаха» для засыпания рвов также имела на каждом углу эскариона массивные колеса толщиной 1 фут (29,5 см) и высотой 3 локтя (4,5 фута, или 1,33 м). Каждое имело свою ось, оси были вделаны в хитроумный регулирующий механизм, который позволял колесам катиться то прямо, то вбок. По предположению Витрувия, они могли также катиться и наискосок, однако непонятно, как это достигалось. Одно из предположений, что каждое колесо могло двигаться независимо (подобно роликам на современной мебели), маловероятно; Витрувий описывает систему колес, которую можно было поворачивать на 45 градусов, тогда как такой ролик вращался бы постоянно.

^{В «черепахе» для засыпания рвов в каждом углу был квадрат из планок с углублениями для осей, который Афиней называет тележной опорой (hampaxipous), а каждое колесо имело отдельную короткую ось. Ось можно было вставлять в опору по-разному, так что машина катилась или прямо, или вбок.} 

Афиней рекомендует делать край крыши из пальмового дерева, отличающегося особой упругостью, и покрывать ее плетенками из лозы. Качества пальмового дерева, видимо, были хорошо известны; Филон также говорит о его широком использовании в осадных машинах, но советует обшивать «черепаху» железными листами и чем-то вроде подушек. Очевидно, что Афиней имеет в виду покрытие из подушек, сделанных из сыромятной кожи, набитых водорослями или вымоченной в уксусе мякиной, применяемых как для того, чтобы гасить удары снарядов, так и для защиты от огня.

«Черепаха» для засыпания рвов занимала площадь около 1300 кв. футов (120 кв. м). Воины явно могли с удобством работать в большей части этого пространства, судя по высоте внутри машины, но только практический эксперимент покажет, как можно приводить ее в движение.

^{Немецкий ученый Вальтер Сакур предложил любопытное решение, позволяющее машине двигаться по диагонали, как это пишет Витрувий. Две наружные опоры закреплены так, что могут поворачиваться, тогда колеса меняют направление.}

Таранная «черепаха»

Помимо преодоления стены с помощью лестниц или осадных башен, для осаждающих была еще одна возможность прорваться внутрь крепости — пробить брешь в стене. Большинство античных источников, говоря о таких операциях, упоминают просто «стенобитные тараны», что привело к предположению, что этот механизм состоял просто из сооружавшегося у стены помоста с деревянной рамой, к которой подвешивался таран. Понятно, что ничем не защищенная конструкция из дерева недолго простояла бы под носом у врагов, даже если бы ее команда и прожила достаточно времени, чтобы ее построить. На самом деле совершенно ясно, что с середины IV века до н.э., если не раньше, стенобитные машины, как правило, укрывались поставленными на колеса навесами и доставлялись на место так же, как и любые осадные башни.

Возможно даже, что греческая версия таранной «черепахи» была создана инженером Полиидом, который, по словам Витрувия, разработал стенобитные тараны, которые «было легче использовать» (Витрувий 10.13.3). Афиней и Витрувий описывают машину, построенную для Александра Великого Диадом, учеником Полиида. Как и другие укрытия для засыпания рвов или для подкопов, она более или менее напоминает чердак четырехскатной крыши на колесах, и ее соответственно относят к «черепахам» (testudo или chelone).

Как и в случае с осадной башней, у Диада наверняка были большой и маленький варианты, но размеры даются только для большого. Его общие размеры были 30 локтей ширины (44 фута, или 13,3 м) на 40 локтей длины (60 футов, или 17,7 м), а самая высокая точка заостренной крыши достигала 16 локтей (24 фута, или 7,1 м). Все сооружение было покрыто кожами. В отличие от обычных «черепах», машину Диада венчала трехэтажная башенка. Этот факт, как и неоднозначное замечание о промежуточном этаже внутри навеса, привел к большой путанице среди ученых.

^{Таран. Реконструкция Фолдера.} 

Самая правдоподобная интерпретация текста Афинея (в соответствии с более обобщенной версией Витрувия) представляет нам машину, очень похожую на «черепаху» для засыпания рвов. Как и та, таранная «черепаха» основывалась на трех ключевых элементах: прямоугольном колесном основании, главном внутреннем помещении и уже знакомой четырехскатной крыше. В этом случае загадочный «промежуточный этаж» должен быть пространством между главным внутренним помещением и коньком крыши. Без сомнения, это было нужно для доступа в башенку, поднимающуюся из центра крыши.

Верхние этажи башни вмещали «скорпионы и катапульты«-, тогда как нижний этаж содержал запас воды, чтобы тушить возможные пожары, вызванные зажигательными снарядами. Витрувий добавляет полезную подробность, что башня была шириной 4 локтя (6 футов, или 1,77 м). Термин «скорпион» обычно обозначает катапульту меньшего калибра для метания стрел, самый большой из скорпионов был, по-видимому, машиной для метания 70-сантиметровых стрел (равных 3 пядям). Станина такой машины была около 4 футов (1,2 м) длиной, и, хотя торсионная рама была только 20 дюймов (0,5 м) шириной, каждый рычаг выступал еще на половину этого расстояния, так что в сумме габариты достигали 1 метра.

Мы не должны недооценивать величину рабочего пространства, требующегося артиллеристам, особенно сзади, куда были оттянуты рычаги катапульты, но также и по сторонам, где станина поворачивалась, чтобы нацелить оружие. Не будет большой натяжкой предположить, что трехпядевый стреломет требовал пространство как минимум 5 на 8 футов (1,5 х 2,5м). Соответственно, было бы невозможно установить более одной катапульты в помещении 4 локтя шириной. Более того, башня должна быть гораздо больше в длину, чем в ширину, чтобы соответствовать размерам катапульты, и кажется разумным представить длину 6, даже 8 локтей (9–12 футов, или 2,7–3,5 м).

Конечно, «черепаха?» была просто подвижной платформой для «таранодержателя» (kriodoche или arietaria machina), на котором помещался таран. Этот таинственный компонент явно имел цилиндрическую форму и колесики. Думается, что если «таранодержатель» был установлен в «среднем этаже», это дает хоть какоето объяснение назначению данного помещения. Витрувий ясно говорит, что таранное бревно держалось на «таранодержателе» и приводилось в движение натягиванием и отпусканием веревок. Это кажется сомнительным креплением для тяжелого бревна, видимо, в описании упущена часть механизма.

То, что таран помещали на 6 м над землей, приводило к интересным изменениям процесса пробивания. Совершенно ясно, что Диад не собирался пробивать вражескую стену у основания, где она была толще и прочнее. Не целился он и в верхнюю часть стены, высота которой могла достигать 20 локтей (30 футов, или 9,25 м), что соответствовало рекомендациям Филона, а то и больше (хотя заявленная высота стен Пирея в 40 локтей вызывает сомнение). Скорее всего, целью был средний уровень стены, поражая который, можно было ослабить укрепления, идущие по ее верху, предотвращая тем самым возможность контрмер. Ведь известно, что защитники обычно старались помешать тарану, бросая на него тяжести или пытаясь захватить конец бревна с помощью петли, а это можно было сделать, лишь стоя прямо над тараном. Возможно, Диад нашел какой-то способ изменять угол тарана, чтобы потом, когда стена пробита, расширять пролом вниз, чтобы туда могла пройти пехота.

Эрик Марсден с его реконструкцией трехпядевого стреломета у Мейден-Кастла (Англия). Эта машина, пускающая стрелы 21/4 фута (69 см) длиной, была, видимо, стандартной катапультой с III по I в. до н.э.В античных источниках упоминалось об использовании гарпуна, или «железной руки», для захватывания людей или осадной техники. Диаду приписывают изобретение одного из таких устройств под названием «ворон-разрушитель» или corvus demolitor. Здесь дается предположительная реконструкция, сделанная Фоляром (коллекция автора).

Так называемые диодохи, или преемники Александра, больше известны своими полевыми сражениями, и существует распространенное мнение, что осаде в то время уделялось мало внимания. Впрочем, когда одна сторона ищет убежища за стенами крепости, другая вынуждена прибегать ко всем доступным ей осадным средствам. Сразу же после смерти Александра афинская армия под предводительством Леосфена нанесла поражение македонскому правителю Антипатру и осадила его в городе Ламия в Центральной Греции. Когда попытки взять город приступом оказались бесполезны, Леосфен прибег к тактике блокады и начал огораживать место стеной и рвом (Диодор Сиц. 18.13.3). Только его случайная смерть в стычке около осадных укреплений положила конец операции.

Зимой 317–316 годов до н.э. сын Антипатра Кассандр таким же образом окружил Пидну валом от моря до моря, собираясь штурмовать стены, когда настанет более подходящая погода. Тем временем гарнизон крепости так ужасно страдал от голода, что воины ели кавалерийских лошадей, а горожане, говорят, доходили до людоедства (Диодор Сиц. 19.49.1–50.1).

Примерно к такой же стратегии прибег и Антигон, командующий в Малой Азии, когда осадил Евмена в армянской крепости Нора (320 год до н.э.). Диодор пишет, что Антигон окружил крепость «двойной стеной со рвами и огромным частоколом» (Диодор Сиц. 18.41.6) и продолжал блокаду целый год. (Именно в тот период вынужденного бездействия Евмен придумал новый способ тренировать лошадей при помощи хитроумного механического устройства, чтобы они не теряли боеспособности.)

Далеко не каждый генерал предпочитал пассивную осаду. Когда Пердикка, унаследовавший великую армию Александра, вторгся в египетское царство Птолемея, его первым объектом нападения стала так называемая «крепость Камила»; но, хотя он сочетал использование лестниц с необычной тактикой штурма частоколов слонами, он не смог разбить войска Птолемея и был вынужден отступить (Диодор Сиц. 18.34.1–5).

Другой вид приступа применил Арридей против островного города Кизик, используя «все виды снарядов, и стрелометы, и камнеметные катапульты, и все прочие приспособления для осады» (Диодор Сиц. 18.51.1). Увы, без поддержки с моря его атака захлебнулась.

Когда в 319 году до н.э. Полиперхонт стал правителем Македонии после Антипатра, были опять использованы слоны — уже для атаки на город Мегалополь. И хотя горожане восстановили свои укрепления и сделали новые стрелометные катапульты, войскам Полиперхонта удалось подкопать и обрушить большой участок стены под прикрытием войск, стрелявших с осадных башен. В эту брешь и были направлены слоны. Но когда животные попали на утыканные остриями ворота, которые осажденные положили на их пути, то от боли взбесились и устроили погром среди войск самого Полиперхонта (Диодор Сиц. 18.71.3–6).

Укрепляя свои владения в Малой Азии и на Среднем Востоке, Антигон сумел взять Иоппию и Газу приступом. Но то, что он потратил пятнадцать месяцев, чтобы принудить к капитуляции Тир (Диодор Сиц. 19.61.5), представляет собой разительный контраст со стремительной осадой и покорением этого же города Александром на поколение раньше. В отличие от отца, сын Антигона Деметрий, известный потомкам как Полиоркет — «осаждающий», обычно воспринимается как человек, поднявший осадное дело на небывалую высоту. Конечно, один из его ближайших советников по имени Филипп вполне мог быть инженером Александра, носившим то же имя. Правда и то, что Деметрий одержал целый ряд побед, например, в 307 году до н.э., когда он покорил Пирей, Мунихию, Мегару, Уранию и Карпасию. На следующий год, при Саламине на Кипре, его разнообразная осадная техника показала себя наилучшим образом: «Приведя машины к городу и выпуская тучи снарядов, он разрушил укрепления своими камнеметными машинами и сотряс стены своими таранами» (Диодор Сиц.

20.48.4). Деметрий взял город, несмотря на то что горожанам удалось в процессе осады повредить многие из его машин. Тем более любопытно, что его помнят в основном по осаде Родоса в 305–304 годах до н.э., которая стала первой в цепи его неудач. Как еще давно заметил греческий ученый Арнольд Гомме, Деметрий был не ekpoliorketes — «покорителем городов», а просто «осаждающим города»; похоже, что подобное прозвище было дано ему в насмешку после неудачи при Родосе.

Поздние поколения явно не понимали оскорбительности клички; например, Диодор считал, что она дана вследствие того, что он «придумал много вещей помимо искусства инженеров» (20.92.2). Наоборот, тактика Деметрия не содержит ничего особо нового, но его справедливо помнят благодаря количеству и разнообразию бывшей в его распоряжении осадной техники.

При Родосе Деметрий вначале устроил атаку на гавань с помощью кораблей, надеясь отсечь морской город от союзников.

«Он начал готовить два навеса: один для камнеметных машин, другой для стрелометов. Каждый из них был привязан по сторонам к двум кораблям. Еще он построил две четырехэтажные башни, более высокие, чем башни гавани, каждая из них была установлена на два одинаковых корабля и привязана так, чтобы при движении вес распределялся равномерно. Он приготовил также плавучий частокол, скрепив прямоугольные брусья так, что когда они плыли, то защищали корабли от неприятеля, который мог бы подплыть и протаранить корабли, несущие машины. Когда все это было готово, он собрал наиболее крепкие суда, дополнительно обшил их досками, оборудовал щитами с бойницами, поставил в них трехпядевые стрелометы с наибольшей дальностью выстрела, и воинов, умеющих с ними обращаться, а также критских лучников. Затем, послав суда к берегу, он перестрелял тех людей на городских стенах, которые пытались надстроить крепостную стену» (Диодор Сиц. 20.85.1–3).

Неспокойное море и активное сопротивление защитников раз за разом срывали атаки Осаждающего, так что ему не удалось захватить гавань. Перенеся свое внимание на береговую сторону крепости, Деметрий приказал построить гелеполь в дополнение к различным «черепахам» и галереям, но и тут был отбит. Даже гелеполь пришлось отвести назад, потому что родосцы подожгли его. Наконец Антигон посоветовал сыну заключить мир с городом. Витрувий, единственный из историков, рассказывает красочную историю, как родоский инженер по имени Диогнет помешал продвижению гелеполя, накачав в низину на его пути грязь и сточные воды. Огромная машина, по его словам, «завязла в топи и не могла двинуться ни вперед, ни назад» («Об архитектуре» 10.16.7).

Гигантская осадная башня, или гелеполь (покоритель городов), стала чемто вроде визитной карточки Деметрия. Самая большая из них, использованная при осаде Родоса, была построена Эпимахом Афинским. Четыре античных автора сохранили нам детали: Афиней, Витрувий, историк Диодор Сицилийский и биограф Деметрия Плутарх, писавший около 100 года н.э. Конечно, все они сверялись с более ранними источниками, возможно даже и с утерянной работой самого Эпимаха; описание Диодора особенно похоже на пересказ технического руководства. Он отмечает, что колесное основание машины, или «решетка» (эскарион), имело стороны длиной «почти 50 локтей» (Диодор Сиц. 20.91.2), что совпадает с 48 локтями (72 фута, или 21 м) у Плуарха и Афинея; но «60 футов» Витрувия (17,75 м) — явная ошибка. Диодор говорит, что поперечные балки разделяли внутреннее пространство основания с интервалом 1 локоть (46 см), «так, чтобы оставалось место для тех, кому суждено было двигать машину вперед (Диодор Сиц. 20.91.2); ясно, что именно в эти балки должны были упираться множество людей, толкающих машину.

Машина катилась на восьми колесах, но неизвестно, располагались ли они в два ряда по четыре колеса или в четыре ряда по два колеса. Последний вариант, видимо, привел бы к образованию глубокой двойной колеи, тогда как при первом вес машины более ровно распределялся по поверхности почвы. Колеса были толщиной 2 локтя (3 фута, или 0,92 м) и обиты железом. Мы знаем, что гелеполь, построенный для Деметрия за три года до этого при осаде Саламина на Кипре, имел только четыре колеса, каждое высотой 8 локтей (12 футов, или 3,7 м), а более крупные колеса обычно делаются, чтобы двигать башню было легче, но нет никаких свидетельств, что машина при Родосе имела такие же колеса в 8 локтей. Диодор предполагает, что колеса также давали возможность машине двигаться вбок, но остается загадкой, как именно это достигалось.

Сам гелеполь был разделен на девять этажей, на каждый вело по две лестницы, одна для поднимавшихся, другая для спускавшихся, чтобы избежать столкновения. Афиней говорит, что в целом он был высотой 90 локтей (134 фута, или 39,9 м); меры Витрувия опять поскромнее — 125 футов, или 37 м, а цифра Плутарха — 66 локтей (98 футов, или 29 м) — скорее всего является опечаткой, а правильно — 96 локтей (143 футов, или 42,6 м). И опять же Диодор дает значительно больше сведений, говоря, что стойки по углам башни были «почти 100 локтей высотой» (Диодор Сиц. 20.91.4), но стояли не вертикально, а немного наклонно к центру. Подобное сооружение могло бы достигать 135 футов высоты (40 м), как предыдущий девятиэтажный гелеполь Деметрия в Саламине.

Каждый уровень имел спереди окна, прикрытые ставнями, через которые можно было вести огонь любыми снарядами. Ставни, очевидно, снаружи были обиты подушками из шкур, набитыми соломой, как матрасы, чтобы смягчать удары вражеских снарядов. Открывались ставни скорее всего наружу, но непонятно, крепились ли они к верхнему или нижнему краю окна.

Нижний этаж саламинской башни, который был лишь немногим меньше, чем у родосской, предположительно вмещал трехталантные камнеметатели, т.е. орудия для метания каменных шаров весом три таланта (171 фунта, или 78 кг). Такие машины весили очень много и были длиной около 33 фута (10 м), а шириной 20 футов (6 м), так что места хватило бы только для трех камнеметных машин, стоящих вплотную друг к другу. Однако даже сама торсионная рама превышала по высоте 13 футов (4 м), так что это помещение должно было быть значительно больше, чем в обычной осадной башне. Здесь явно прослеживается намерение сосредоточить обстрел тяжелыми снарядами на верхней части крепостных стен, где и люди, и каменная кладка наиболее уязвимы, но третий этаж гелеполя, судя по всему, уже был выше большинства городских стен. Было мало смысла развертывать артиллерию на верхних этажах башни, где ее неспособность стрелять вниз только мешала, но для стрельбы с большого расстояния расположение катапульт на третьем и четвертом этажах могло иметь смысл. Остальные этажи в этом случае вмещали стрелков из самого разного оружия.

Большое количество деревянных балок, из которых состояла машина, представляло большую опасность пожара. Диодор сообщает, что для защиты от огня передняя и боковые стенки башни обивались листами железа. Витрувий, с другой стороны, пишет, что машина была покрыта подушками из кож, что явно было и более легким, и более дешевым средством защиты от огня.

Но похоже, что Витрувий опять ошибается, потому что известно, что родосцам удалось сбить несколько железных листов с башни Деметрия, подставив деревянную конструкцию под удар зажигательных снарядов, после чего Деметрий предпочел отвести машину подальше. Задняя сторона башни вообще не подвергалась опасности, и самым разумным было оставить ее не только без защиты, но и вообще без всякого покрытия, обеспечив тем самым и необходимое освещение, и приток свежего воздуха.

Хотя Диодор, Афиней и Плутарх явно описывают одну и ту же машину, текст Витрувия, если его понимать буквально, рисует нам башню во всех отношениях меньшую. Он также единственный из всех приводит рассказ, как машина увязла в луже сточных вод, которую защитники крепости умудрились налить на ее пути. Ясно, что башня была столь тяжела, что колеса просто увязли в топи. Возможно ли, что Витрувий по ошибке описал здесь совсем другой гелеполь? Ведь известно, что Деметрий использовал такие же машины при Аргосе в 295 году до н.э. и при Фивах в 291-м. Рассказ Витрувия любопытным образом перекликается с текстом Плутарха, который отмечает, что гелеполь у Фив был таким громадным, что воины смогли продвинуть его лишь на две стадии (1200 футов, или 355 м). Не было ли это вызвано попаданием в топкое место?

Никто из античных авторов не говорит подробно о способе, которым приводились в движение эти тяжелые машины. В этой связи часто вспоминают отрывок современника Дионисия, историка Ксенофонта. Ксенофонт рассказывает, как персидский царь Кир в середине VI века до н.э. использовал восемь упряжек быков, чтобы тащить трехэтажную башню высотой 12 локтей (18 футов, или 5,55 м) с командой из двадцати человек. Однако это не была осадная башня. На самом деле она была предназначена для полевого сражения и располагалась позади основной армии для оказания ей поддержки. Нет сомнения, что после того как волы доставляли башню в нужное место, их распрягали и отгоняли в безопасное место. Введение осадной башни в самый момент боя требовало совсем других решений.

Очень убедительный аргумент против использования тягловых животных был продемонстрирован во время осады Рима готами в 537 году н.э. Предводитель готов Виттигис решил подвести башню к стене, но римляне, защищавшие крепость, просто перестреляли впряженных в нее волов еще до того, как башня приблизилась вплотную, тем самым мгновенно нейтрализовав ее.

Некоторые из машин были установлены на колесное основание, спроектированное так, чтобы вмещать не только оси, но и поперечные балки, упираясь в которые люди могли толкать башню. Однако даже в самой большой машине не было достаточно места для тех тысяч, о которых упоминается, что они якобы двигали эти махины. Конечно, древние прекрасно знали о шкивах и лебедках, и существует соблазн предположить, что они тоже использовались для движения колесных башен.

Кажется, башня, построенная Посидонием, действительно имела нечто вроде этого. По словам Битона, она была оборудована «местом для ворота […] который заставлял оси вращаться легче» (Витон 55.4–5). Марсден вслед за Шраммом принимает ту точку зрения, что ворот передавал вращение прямо на оси через нечто вроде ременного шкива. Но этот способ вряд ли появился прежде изобретения средневековой прялки, а если даже и так, его применение в осадной башне вряд ли было практичным, если вспомнить, какой огромный вес ему предстояло двигать.

Для лебедки Посидония, возможно, было другое применение. Представляется вероятным (хотя это чистое предположение), что спереди машины в землю забивались колья, за которые цеплялись веревки, идущие к расположенной в машине лебедке, так что люди, находящиеся внутри, могли подтягивать машину к кольям с помощью лебедок.

Конечно, подобная схема не требовала, чтобы лебедочный механизм обязательно находился на самом гелеполе, и нечто подобное могло быть использовано для движения любой тяжелой колесной машины. Если веревки были прочно привязаны к колесному основанию и шли вперед, вокруг опорных кольев, а затем назад, то команда (возможно, с помощью тягловых животных или же лебедок) могла тащить машину вперед, натягивая веревки. Единственным опасным моментом для людей была работа впереди машины, где они были уязвимы для вражеских снарядов.

Эти массивные машины должны были двигаться почти незаметно, проходя каждый день расстояние, едва ли равное своей длине. В этих обстоятельствах было бы достаточно вбивать колья в землю перед самой машиной и крепить канаты к самым задним балкам основания. Тогда вся система оставалась скрытой, пока машина проходила над ней. Конечно, всякая перевозка, и эта в том числе, могла сопровождаться участием множества людей, просто толкавших балки и широкие колеса.

Деметрия часто считают вдохновителем создания еще одной гигантской машины. Это была громадная «черепаха» с тараном, разработку которой и Афиней, и Витрувий приписывают неизвестному инженеру по имени Гегетор из Византия. Предположение об участии Деметрия в ее создании основывается на его известной склонности к очень большим машинам, хотя сам по себе этот довод не так уж убедителен. Историк Диодор Сицилийский говорит, что при осаде Саламина Деметрий «сконструировал огромные стенобитные тараны и две «черепахи» с таранами» (Диодор Сиц. 20.48.1), и что при Родосе его две таранные «черепахи» были «во много раз больше», чем предыдущие «черепахи» для засыпания рвов. Их тараны, по его словам, достигали длины 120 локтей (175 футов, или 53,2 м) (Диодор Сиц. 20.95.1). Это та самая длина, которую Афиней приписывает тарану Гегетора (Афиней 23.11), хотя практичность столь длинного тарана вызывает сомнения.

Афиней пишет, что таран Гегетора был прямоугольным в сечении и сужался от заднего конца 2 фута (59 см) «толщиной» (он имел в виду размер по вертикали) и 1¹/₄ фута (37 см) шириной до переднего конца размерами 1 на ³/₄ фута (29,6 на 22,2 см). Витрувий дает совершенно другие размеры: длина, по его словам, составляла 104 фута (30,75 м), задний конец 1¹/₄ на 1 фут (36,9 на 29,6 см), передний 1 на ³/₄ фута (29,6 на 22,2 см). (Византийский аноним еще больше запутывает дело, одновременно указывая длину тарана со слов Афинея, а толщину — со слов Витрувия.)

Шрамм считает, что пятидесятиметровый таран неминуемо стал бы изгибаться так, что концы касались бы земли, делая работу невозможной. Он предлагает читать текст Афинея с исправлениями: не 120 локтей, а 120 футов (35,5 м). Это, конечно, значительно меньше, но все-таки превосходит мерку Витрувия. Другой подход демонстрирует греческий ученый сэр Вильям Тарн, он считает, что в Македонии был в ходу «короткий» локоть около 34 см. Его расчеты уводят нас еще дальше от цифр Витрувия.

Немецкий ученый Отто Лендл предлагает более удачное решение, которое позволяет как-то примирить два источника; он утверждает, что греческий текст Афинея был искажен за несколько веков переписывания и что первоначальное число «70» локтей (hebdomekonta) было неправильно скопировано как «120» (hekatoneikosi) локтей. Длина 70 локтей (104 фута, или 31 м) очень близка к измерениям Витрувия. Однако остается неизвестным, как Диодор Сицилийский пришел к числу 120 локтей в отношении таранов Деметрия; возможно, они с Афинеем исходили из одного и того же источника, уже к тому времени содержащего ошибку.

На конце тарана был железный наконечник вроде бушприта (embole) боевого корабля. В основе своей он представлял пустотелую форму из железа, надевающуюся на конец тарана, и при этом укреплялся железными полосами длиной 10 локтей (15 футов, или 4,4 м), которые шли вдоль тарана и прибивались гвоздями. Витрувий называет их lamminae, что является обычным термином для полосы железа, но Афиней зовет их «железные спирали», считая, что они шли вокруг тарана. Далее таран скреплялся веревками, как скреплялись корпуса кораблей — техника, хорошо известная в античном мире, и был полностью укрыт шкурами — необходимая защита от огня, поскольку располагался он снаружи, над «черепахой».

Сама «черепаха» была размерами одинакова с моделью Диада. Афиней дает ее размеры так: длина 42 локтя (63 фута, или 18,62 м) и ширина 28 локтей (42 фута, или 12,42 м) (Афиней 21.2–3). Версия Витрувия — 60 х 13 фута (17,7 х 3,8 м) явно ошибочна (Витрувий 10.15.2) и обычно бывает исправлена с 13 (XIII) на 42 (XLII); 42 фута равны 28 локтям, и таким образом эти размеры совпадает с размером ширины у Афинея. Длина у Витрувия равна 60 футам — на 3 фута короче, чем у Афинея, но это также может быть ошибкой переписчика.

Машина ехала на 8 колесах, высотой 4¹/₂ локтя (1,99 м) и толщиной 2 локтя (0,88 м), которые, по Витрувию, состояли из трех слоев, каждый толщиной 1 фут, скрепленных между собой шпунтами и снабженных железными ободами. (Здесь опять Витрувий употребляет слово lamminae.) К несчастью, как и со второй восьмиколесной машиной — гелеполем Эпимаха, никто не говорит о расположении колес, но расположение их по четыре в ширину позволило бы ровнее распределить вес машины. Кроме того, машина, построенная по размерам Афинея и отвечающая принципам «черепахи» для засыпания рвов, должна была стоять на колесном основании со стороной длиной около 16 локтей (24 фута, или 7,1 м), следовательно, колеса, идущие друг за другом, просто не могли там поместиться.

Как и «черепаха» для засыпания рвов, таранная «черепаха» должна была иметь крышу с крутыми скатами, которые вверху образовывали поперечный конек. Вся машина обшивалась досками и покрывалась огнезащитным слоем. Как и у таранной «черепахи» Диада, этот вид конструкции заканчивался «промежуточным этажом» (mese Stege или media contabulatio), вызвавшим большое замешательство среди тех, кто пытался реконструировать эти машины. В случае с «черепахой» Гегетора этот второй этаж имел площадь 16 локтей (24 фута, или 7,1 м) в квадрате и верхнее помещение 8 локтей (12 футов, или 3,55 м) под самой крышей. Афиней говорит, что в нем располагалась «позиция для стрельбы» (belostasia), а Вирувий поясняет, что там находились скорпионы и катапульты. Это подразумевает, что в верхнем помещении имелись окна, через которые катапульты могли стрелять. Подобное устройство совершенно не вяжется с версией Диада, где артиллерия якобы занимала трехэтажную башенку, поднимавшуюся над промежуточным этажом, но кажется значительно более практичным решением, нежели размещение орудий в достаточно уязвимой и тесной башенке.

Но даже несмотря на то что Гегетор расположил необходимую артиллерию в промежуточном этаже, он не совсем отказался от средней башенки. По словам и Афинея, и Витрувия, таран каким-то образом помещался в клетке из брусьев, которая поднималась от промежуточного этажа и выступала примерно на 13 футов (4 м) над коньком крыши. Наверху она имела небольшую наблюдательную площадку.

Оценить артиллерийскую вооруженность «черепахи» можно, сравнив площадь среднего этажа с площадью, необходимой для размещения малых и средних катапульт, причем надо принимать во внимание как покатую крышу верхнего этажа, так и деревянные стойки, на которые опиралась башенка. Скаты крыши оставляли бы для катапульт только центральную часть перекрытия, а стойки-опоры башенки занимали бы самую середину пространства. Заднюю часть лучше было оставить для лестниц, позволяя команде перемещаться от основания до башенки, так что оставалось только пространство в передней части (около 12 футов, или 3,7 м, шириной и 9 футов, или 2,7 м, глубиной), достаточное для трех стрелометов, стоящих в ряд.

Конструкция башенки нигде не поясняется, и мы вынуждены прибегнуть к предположениям. Источники упоминают четыре крепкие стойки

24 локтя высотой (35 футов, или 10,64 м) и еще две стойки 30 локтей (44 фута, или 13,3 м). Эта пара поддерживала устройство, состоящее из двух колесиков, расположенных бок о бок. По словам Витрувия, «веревки, державшие таран, были привязаны к ним [колесикам]» (Витрувий 10.15.4). Он не дает название устройства, но параллельный текст Афинея упоминает таранодержатель, kriodoche или arietaria machina (Афиней 23.7–8). Но если таран Диада располагался в держателе, то таран Гегетора был подвешен посредине на толстом пучке веревок (Афиней 24.6–8). Интерпретация Лендлом этой загадочной структуры предполагает таранодержатель как точку подвешивания тарана, расположенный в центре и укрепленный на четырех стойках башенки, чтобы равномернее распределить вес. При этом просвет над крышей «черепахи» будет меньше 2 метров, так что такелаж должен быть довольно коротким, чтобы таран не задевал за конек крыши.

Позже было высказано предположение, что упомянутые Афинеем «веревки, держащие таран в центре» (Афиней 24, 6–8) — это просто обвязка для укрепления самого тарана. И тогда было предположено, что таран не подвешивался в середине, а лежал в держателе, как в версии Диада. Более того, «таранодержатель», как уверяли, представлял собой колесную тележку, катающуюся взад-вперед по рельсам, укрепленным над крышей «черепахи». К сожалению, в описаниях Афинея и Витрувия ничего не говорится о столь хитроумных приспособлениях; наоборот, слова о «веревках, идущих от колесиков к держателю и держащих таран» (Афиней 24.9–10), могут означать только подвешенный таран.

Высказывалось предположение, что эти веревки, идущие от колесиков, каким-то образом помогали изменить высоту ударного конца тарана, и в самом деле как Афиней, так и Витрувий предполагали, что вражеская стена могла быть разбита до высоты 70 локтей (104 фута, или 31 м). Это странное заявление, если знать, что таран был подвешен лишь на высоте 26 локтей (38 футов, или 11,5 м) над землей. В любом случае, высота в 70 локтей намного превосходит обычную высоту укреплений; даже в горизонтальном положении таран был бы выше, чем большинство городских стен. К несчастью, никто из авторов не дает никакого представления о том, как таран приводился в действие. Для необходимого раскачивания требовалось, видимо, чтобы несколько веревок было прикреплено к заднему концу и чтобы за них тянула команда, находящаяся внизу на земле. Более того, небольшая длина подвесов давала бы возможность только коротких движений. Неясно, насколько успешным был бы этот способ при любом наклоне тарана. В итоге надо признать, что многие аспекты «черепахи» Гегетора остаются для нас загадкой.

Хотя Лендл и воскликнул однажды: «Какая впечатляющая машина!», но при этом сам гадал, была ли она вообще когда-либо построена, не говоря уже о том, нашла ли она применение на практике. Тяга к разнообразию и большим размерам, особенно во времена Деметрия Полиоркета, наверное, вдохновляла инженеров вроде Гегетора испытывать пределы технических возможностей в теоретических разработках. В итоге мы должны признать, что скорее всего «черепаха» Гегетора существовала лишь в богатом воображении своего создателя.

Похоже, что первые торсионные катапульты были рассчитаны только на стрельбу стрелами. Катапульты, связываемые с именем Филиппа Македонского, были по своему типу katapeitai oxybeies — «катапультами для острых снарядов»; другими словами, стрелометами. Это Александр впервые стал использовать katapeitai petroboioi — «камнеметные катапульты» в осадном деле. На ранней стадии развития они были, наверное, достаточно легкими. Однако уже всего через тридцать лет Деметрий Полиоркет имел в своем распоряжении громадные машины, рассчитанные на стрельбу камнями весом три таланта (172 фунта, или 78 кг).

Тем не менее мы не должны принимать каждый случай метания камней за использование этих дорогих и сложных машин. В древнем мире существовала долгая традиция ручного метания камней в бою, но из контекста обычно ясно, что имеется в виду — машина или человек. Например, о фосийском военачальнике Ономархе пишут, что он расставил на вершине холма отряд метателей камней, чтобы поражать стоящие внизу македонские войска Филиппа. Рассказывая об этом случае, философ Полиэн, живший во II веке н.э., использовал слово petroboioi — «метатели камней» (Полиэн 2.38.2), что часто вело к неправильному истолкованию.

Правила создания работоспособной торсионной катапульты стали широко известны около 280 года до н.э., если не раньше; инженеры отточили идеальные пропорции и разработали сложную формулу для калибровки каждой машины. Филон Византийский говорит о долгом процессе развития, который привел к выработке свода правил: «Другие позднее изучили более ранние ошибки и, путем соответствующих опытов, выявили стандартный элемент, который мог бы представлять основной принцип и метод создания конструкции» («Механическая энциклопедия» 50.21–23). Он считает, что этот главный прорыв произошел в Александрии. И хотя точной даты не дается, но его слова, что исследования «были оплачены «честолюбивыми царями», дали Марсдену повод предположить, что речь идет о периоде правления Птолемея I (323–283/2 годы до н.э.) и Птолемея II (283/2–246 годы до н.э.).

Во время правления второго из них видное положение занимал Ктесибий, выдающийся механик. Хотя он не оставил после себя письменных трудов, его имя часто упоминается позднейшими инженерами. Например, сборник его работ по артиллерии Герон опубликовал во времена Нерона. Филон даже утверждает, что беседовал с человеком, который знал Ктесибия и был знаком с его машинами. Но напрашивается вывод, что артиллерийские конструкции были к тому времени уже общеизвестны, раз он мог позволить себе исследовать новые направления, такие как катапульта со сжатым воздухом или с бронзовой пружиной (насколько мы знаем, ни одна из них так и не нашла своего применения в войнах).

В то время как в восточной части Средиземноморского побережья и на Сицилии исследовали новые возможности артиллерии и машин, в Италии практиковался совсем иной стиль ведения осад. Наш главный источник по ранней римской истории — Тит Ливий, дополняемый до некоторой степени Дионисием Галикарнасским; оба автора жили в Риме во времена Августа (после 25 до н.э.), намного позже описанных ими событий, и большинство ученых подвергают сомнению достоверность их повествования до периода около 300 года до н.э. Например, оба писателя описывают осаду Кориоли в 493 году до н.э., известную тем, что в честь этого города получил свое новое имя молодой Кориолан. По словам Ливия, осаждающая армия оказалась застигнута врасплох между отрядом осажденных, совершавших вылазку из города, и подошедшей им на помощь колонной племени вольсков. Но Кориолан бесстрашно отразил вылазку, преследуя врагов, совершил смелый бросок прямо в город и поджег его (Ливий 2.33); эту историю позже пересказал Плутарх («Кориолан» 8). Дионисий же, напротив, рассказывает о стенобитных таранах, плетеных щитах и лестницах (6.91.1–6), хотя общеизвестно, что эти виды вооружения не были известны в военном деле Рима в V (и даже в IV) веке до н.э. Соответственно, Дионисия многие обвиняют в преувеличении, если не фальсификации.

Самая знаменитая из ранних римских осад, несомненно, покорение этрусского города Вейи в 396 году до н.э. Военные действия тянулись предположительно более десяти лет, хотя уж слишком прямая параллель с легендарной осадой Трои вызывает подозрение. Здесь события также связаны с личностью знаменитого римского героя, в данном случае это стойкий Марк Фурий Камилл, который сурово покарал фалерийского школьного учителя, предложившего сдать ему свой город и приведшего вверенных ему детей в римский лагерь в качестве заложников. Похоже, что, как и с Кориоли, истинная суть событий постепенно приукрашивалась с целью прославления главного героя. В начале осады, до прибытия Камилла, римляне, как говорилось, использовали «башни, передвижные щиты, навесы и прочее снаряжение для осады города» (Ливий 5.5), но напрасно. Скорее всего эти детали были добавлены позже, чтобы ярче оттенить последующий успех Камилла. Столь же невероятно, что Камилл послал многочисленные отряды копать ход в скалистом основании города, чтобы по нему пробраться в город и открыть ворота изнутри. Интересно, что в том месте существует целая паутина дренажных туннелей, что, по всей вероятности, и дало толчок этой широко распространенной легенде.

Нужно помнить, что Рим в конце IV века до н.э. был городом-государством, борющимся за главенство над своими соседями на Апеннинском полуострове. Он был полностью равнодушен к событиям на близлежащей Сицилии, где Сиракузы опять схлестнулись в битве с Карфагеном, и тиран Агафокл использовал весь набор осадных тактик, от окружения или подкопа при Кротоне (295 год до н.э.) до осадных машин при Утике (307 год до н.э.); в последнем случае к сторонам осадной башни были даже прикованы пленные — в жестокой попытке подавить противника психологически (Диодор Сиц. 20.54.2–7).

Римские осады того периода, наоборот, были довольно незамысловатыми. Ливий отмечает штурм Мурганции, Ферентина и Ромулеи в 296 году до н.э., последний хотя бы с использованием лестниц (Ливий 10.17), а в 293 году до н.э. ворота Аквилонии были пробиты войском, построенным «черепахой» — т.е. со щитами, сведенными над головами (Ливий 10.41).

Нестабильность в греческом мире конца IV–III веков вновь усилила интерес к городским укреплениям. Точно определить дату любой крепости очень трудно. Например, некоторые ученые считают, что углубленные ворота, стоящие внутри открытого двора и с башнями по сторонам, были ответом на развитие механизации осадного дела. Подобная планировка действительно встречается в крепостных укреплениях Перги и Сиды конца III века, но она уже применялась в Мессенах, где появилась соответственно в момент основания города в 369 году до н.э. (Диодор Сиц. 15.66.1). Часто высказывается предположение, что широкое распространение маленьких, вспомогательных ворот характерно для конца IV века до н.э. Якобы это было время, когда пехота предпочитала стратегию «активной обороны» и устраивала вылазки, нападая на осадные машины за стенами крепости; однако эти ворота точно так же могли быть использованы для удобства местного населения в мирное время.

Еще один характерный момент, используемый учеными для датировки, — это башня. Более крупные размеры башни часто воспринимаются как доказательство присутствия оборонительной артиллерии, особенно при наличии окон (а не бойниц для лучников). Однако исследование башен — сложное дело, и существование большого помещения внутри еще не означает, что там стояла большая катапульта. В целом башни выполняли различные функции, которые включают и размещение караула, и предоставление лучникам возможности обстреливать пространство перед прилегающими частями стены, не надо забывать и о не менее важной функции наблюдения.

Когда в конце IV века до н.э. катапульты стали доступны для большинства городов, они, безусловно, ставились под укрытие, защищавшее их от солнца, дождя и вражеских атак; более того, нужда в свободном пространстве для действия, чтобы дать возможность машине и ее команде работать эффективно, лучше всего выполнялась в зале башни. Однако защита карфагенянами Лилибея от Пирра в 274 году до н.э. показывает, что при большой необходимости катапульты легко можно было расставить и по стенам (Диодор Сиц. 22.10.7). Марсден считает, что существенно важно выгадать в дальности стрельбы, поместив катапульты как можно выше, но никто из античных авторов никогда не высказывал подобных взглядов. Наоборот, действия торсионной артиллерии скорее подтверждают, что предпочиталась стрельба на короткие дистанции с низкой траекторией, дающая большую точность и силу попадания.

Греческий писатель Полибий составил историю Древнего Рима с 264 по 146 год до н.э.; как военный человек, он дал вполне надежную картину осадного дела тех лет. Действия римских войск во время I Пунической войны (264–241 годы до н.э.), которая впервые побудила их воевать за морем, включали в себя осаду ряда городов на Сицилии, во многих из которых все еще стояли карфагенские гарнизоны. Но римляне не обладали тогда ни снаряжением, ни опытом для успешного ведения осады, так что исход войны был решен в морских сражениях.

Это подтверждает, в частности, осада Агригента (греческий город Акрагант) в 262 году до н.э.. Римляне окружили город двойным кольцом рвов, внутренний препятствовал осажденным покинуть город, внешний был преградой на случай подхода к ним подкреплений. Главной целью было взять город измором (Полибий 1.18.2–3). Но после пяти месяцев продолжающейся блокады сами осаждающие стали испытывать недостаток провизии и страдать от дизентерии. Хотя они с легкостью разбили отряд карфагенян, спешащий на помощь городу, в конце концов их небрежность дала возможность гарнизону ночью скрытно уйти из города.

В следующем году кончилась неудачей семимесячная блокада Миттистрата (Диодор Сиц. 23.9.3). Город был взят лишь три года спустя, когда горожане по собственной воле открыли ворота римлянам (Зонара «Хроники» 8.11). Еще более яркий пример: при Лилибее, городе на побережье недалеко от Мотии, римская осада тянулась десять лет без всякого результата. Вначале римляне действовали активно. Применив осадную технику, видимо, предоставленную им их союзником, сиракузским тираном Гиероном, они смогли разрушить часть городских укреплений, но были отбиты яростными контратаками карфагенян (Полибий 1.42.8–13; 45.1–14). Позже шторм повредил римские машины, сведя на нет все их усилия. Осажденные немедленно воспользовались этим.

Вскоре все свелось к патовой ситуации, в основном потому, что римлянам не удалось перекрыть вход в городскую гавань, что делало блокаду неполной. Когда в 241 году до н.э. война закончилась, город все еще держался.

Осадное искусство этого периода освещено в «Механической энциклопедии» Филона. Кроме раздела о конструкции артиллерии (Belopolika), энциклопедия включает в себя также инструкции как для осаждающих, так и для осажденных; современные издатели обычно издают их вместе как единую книгу по осадному делу (Poliorketika).

По тексту Филона понятно, что он предполагает использование атакующими колесных машин. Он предлагает защитникам использовать подземные ходы, чтобы вытаскивать то, чем нападающий заполнил ров («Полиоркетика» 1.36), а известно, что заполнение рва всегда предшествовало подходу машин. Одновременно он предлагает зарывать за чертой города огромные глиняные сосуды горлышками вверх, затыкая горлышки водорослями и присыпая тонким слоем земли, чтобы создать ловушки для колес вражеских передвижных щитов и машин («Полиоркетика» 1.76).

Особое внимание он уделяет камнеметным катапультам. Маловероятно, что когда-либо существовали катапульты, способные разрушить стену, но они могли нанести серьезный урон защитникам на верхней части укреплений. Филон пишет, что нужно так закреплять зубцы («самые верхние блоки камня», по его словам), чтобы снаряды камнеметных орудий отскакивали, не пробивая их («Полиоркетика» 1.8).

Говоря об осадах, Филон упоминает ограждение блокирующими стенами лишь как дополнительную меру и только в связи с блокадой: «[город может быть взят] измором, если окружить его частоколом, создать хорошо укрепленные позиции у стен города с хорошей охраной, чтобы не допустить прорыва извне [с припасами] сушей или морем» («Полиоркетика» 4.84).

По контрасту, одна из первых его рекомендаций по взятию города — это «тайно подойти ночью к городским стенам с лестницами наготове, в пасмурную погоду или когда горожане пьяны ввиду какого-то городского праздника, и захватить несколько башен» («Полиоркетика» 1.12). Например, в 243 году до н.э. ахейцы захватили Акрокоринф именно так, преодолев с помощью лестниц необычно низкую часть укреплений (Плутарх «Арат» 18.4; 21.2–3). Чтобы избежать этого, Филон советует строить стены высотой не менее 20 локтей (9 м), «так чтобы лестницы не доставали до их верха» («Полиоркетика» 1.12). А в другом отрывке он рассуждает, что «необходимо, полагая, что какие-то башни будут подвергаться атаке осадных машин, строить их высокими и прочными, но другие [те, куда машины не имеют доступа] только такой высоты, чтобы лестницам было не достать до верха» («Полиоркетика» 1.26). Далее он описывает способы борьбы с лестницами с помощью шестов, «изогнутых наподобие якорей» или с раздвоенными концами, проволочных ежей («Полиоркетика» 1.79), а также путем сбрасывания горящих предметов («Полиоркетика» 3.39). Эта методы во многом сходны с теми, что рекомендовал Эней Тактик более века назад, и они оставались общепринятыми на протяжении всего упоминаемого периода.

В 219 году до н.э. Ганнибал начал новую войну с Римом, напав на Сагунт в Испании. Применяемые им методы идут от времен 400-х годов до н.э., когда карфагеняне осаждали сицилийские города. Прежде всего, вперед под прикрытием навесов были выдвинуты тараны, которыми пробили стену. Затем, когда горожане отразили атаки карфагенян и стали спешно заделывать брешь в стене, Ганнибал под прикрытием артиллерийской стрельбы из осадных башен устроил подкоп. Позже тараны снова применялись одновременно с разных сторон, но прочные укрепления города и удачное расположение на вершине холма позволили ему продержаться восемь месяцев (Ливий 21.15.3). Аппиан, писатель, трудившийся в 140-х годах нашей эры, но явно использовавший более ранние источники, говорит, что Ганнибал обнес территорию вокруг города строго охраняемым рвом (Аппиан «Испанская война» 10); и хотя это напоминает о методе «перитейхизма*, ясно, что Ганнибал отнюдь не ограничился пассивной блокадой. В сущности. комбинация старой тактики ограждения с активной стратегией штурма не была совсем новой, поскольку Антигон примерно так же действовал при Кавне в 313 году до н.э. (Диодор Сиц. 19.75.5).

Но что отличало осадное дело Ганнибала от современных ему военных действий Рима, так это именно использование осадной техники. Ливий отмечает, что в 216 году до н.э., при осаде Нолы, карфагеняне имели «все оборудование для осады города» (Ливий, 23.16.11), а если при Петелии они ограничились блокадой, то только потому, что защитникам города удалось сжечь все их машины. Среди снаряжения, которое Ганнибал привел под стены Кум, самой впечатляющей была громадная колесная башня, но и она была сожжена (Ливий, 23.37.2–4). Наконец, Аппиан описывает снаряжение Ганнибала при Таренте как «башни, и катапульты, и передвижные щиты, и крючья» (Аппиан «Ганнибалова война» 33).

Действия при Таренте продолжались с 213 по 209 год до н.э. Его быстрая сдача Ганнибалу недовольными горожанами вынудила римский гарнизон искать убежища в цитадели, стоящей на мысе между морем и гаванью. Им не грозил голод, потому что они постоянно снабжались по морю и даже получали подкрепление, но карфагеняне «замкнули их частоколом, рвом, валом и стеной» (Ливий 2.11.7). Как при Сагунте, Ганнибал явно собирался штурмовать крепость при помощи разных видов осадной техники, но когда римляне устроили вылазку и сожгли все это вооружение, наступило патовое положение (Полибий 8.32.3–34.2). В 209 году до н.э. в результате очередного предательства город опять был сдан, теперь уже римлянам. Римский консул Фабий Максим приплыл морем и сделал вид, что штурмует крепость; его флот имел «машины и средства для взятия стен», а также «артиллерию, камни и все виды снарядов» (Ливий 27,15.4). Тем временем итальянских наемников в армии Ганнибала убедили закрыть глаза на ночную эскаладу римлян, чей приступ был скоординирован с вылазкой бойцов цитадели. Оказавшиеся между двух огней жители Тарента стали жертвой повальных грабежей и убийств.

В 218 году до н.э. Гней Сципион, дядя знаменитого Сципиона Африканского, использовал метод блокады против карфагенских союзников в Испании; при Атанагре его армия «стала вокруг города» (Ливий 21.61.6), вынудив город к сдаче в течение нескольких дней, такой же способ в отношении Аусетан заставил горожан сдаться всего через тридцать дней. В этих случаях осадная техника не упоминается, впрочем, когда римляне действовали в Греции в 190-х годах до н.э., они иногда использовали просто окружение войсками, чтобы запугать вражеские города. Однако, когда три римские армии сошлись у прокарфагенского города Капуи в 212 году до н.э., они предпочли блокировать город, окружив его земляными укреплениями. Ничего подобного не делалось римскими армиями со времен осады Агригента пятьюдесятью годами ранее. Там город был обнесен двумя рядами рвов. На этот раз, по Аппиану, они построили также стену: «Они вырыли ров вокруг Капуи, а в дополнение ко рву они построили круговую стену вокруг всего места. Затем военачальники построили еще одну стену вокруг, а лагерь находился между стенами. Укрепления шли как по стене, обращенной к осажденной Капуе, так и по наружной стене, и все это выглядело как огромный город с маленьким городом в середине» (Аппиан «Ганн.» 37).

Выбор стратегии зависел, видимо, как от темперамента командующего армией, так и от наличия доступных ресурсов и рельефа местности. В 214 году до н.э. Клавдий Марцелл и Фабий Максим по прозвищу «Медлитель» (Cunctator) встретили упорное сопротивление при Касилине, занятом карфагенянами. Фабий был настроен отойти, но Марцелл привел «навесы и другие виды машин», при виде которых горожане в панике бежали, и город был взят.

Тем не менее римские армии того времени в целом были плохо экипированы для полноценных операций с применением осадной техники. Только при осаде Утики, выше по побережью от Карфагена, мы слышим об использовании сколько-нибудь значительного разнообразия осадной техники. Во время этой осады в 204 году до н.э. Сципион реквизировал машины и артиллерию с Сицилии, где она, по всей вероятности, была захвачена у карфагенян, и основал мастерские, чтобы сделать новую технику. Хотя осада в конце концов закончилась неудачей, Аппиан пишет, что Сципион возвел осадные насыпи, чтобы подвести к стенам свои стенобитные тараны (Аппиан «Пунические войны» 16).

Если такой факт действительно имел место, то он знаменует собой прорыв в римском осадном деле. До той поры большинство осад представляли собой прямолинейные штурмовые операции, например, у италийского города Арпи. Там мощный ливень заглушил шум приступа и загнал стражу под крыши, где она не могла оказать сопротивления (Фронтин 3.9.2). В 209 году до н.э. покорение Сципионом Африканским сильно укрепленного Нового Карфагена было достигнуто смелым приступом, а три года спустя, в Илургии, он грозился сам взобраться на стену по лестнице, чтобы приободрить свои войска, растерявшиеся после первой неудачи.

Для успеха подобного штурма решающим моментом всегда была высота лестниц. Плутарх пишет, что Марцелл самолично изучал стены Эпиполейского плато в Сиракузах, чтобы убедиться, что его лестницы достанут до верха (Плутарх «Марцелл» 18.3), — предосторожность, которую Сципион, видимо, упустил при Новом Карфагене, где многие лестницы оказались слишком короткими (Ливий 26.45.2). Для осады Локр в 205 до н.э. римляне уговорили местных ремесленников помочь им и спустить лестницы со стен (Ливий 29.6–8); по всей вероятности, они рассчитывали, что местные знают свои стены и лестницы будут достаточной длины.

Состояние римского осадного дела в конце III века до н.э. можно оценить на примере осады Сиракуз, начатой Марцеллом в 213 году до н.э., так как город перешел под власть Карфагена. Марцелл подготовил двойной удар, скоординировав свою атаку с моря на стену Ахрадины с атакой своего соратника Клавдия Пульхера на плато Эпиполеи с севера. Однако в его расчетах не доставало гения Архимеда, знаменитого сиракузского математика. Плутарх пишет, что Архимед хоть и не любил практическую механику (Плутарх «Марцелл» 17.3–4), но не мог стоять в стороне, когда потребовалось защищать родной город. Делалось это главным образом с помощью катапульт разного размера, которыми простреливались все подходы к городу, а также с помощью изобретенных им машин, которые топили римские корабли. Римляне вскоре перешли к блокаде города, но в начале 212 года до н.э., в разгар городского праздника, Марцеллу удалось захватить Эпиполейское плато путем ночной эскалады (Фронтин 3.3.2), буквально последовав советам Филона. Хотя гарнизон мощной крепости Евриал скоро сдался, Ахрадина пала лишь в конце 212 года до н.э. в результате долгой блокады. Говорят, что одной из жертв последующего за этим разграбления стал Архимед — не желая прерывать свои математические исчисления, он не подчинился римским захватчикам и был убит (Ливий 25.31.9).

Простое устройство, напоминающее колодезный журавль и одинаково используемое как осаждающими, так и осажденными. Оно состоит из длинного горизонтального рычага с шарниром посредине, который крепится к верхнему концу вертикально стоящей балки. Когда один конец тянут вниз, другой поднимается. Осажденные придумали массу способов, чтобы с его помощью помешать осаждающим в их действиях — они захватывали их машины крючком или ковшом, сбрасывали на них тяжести. В 213 году до н.э. в Сиракузах Архимед приспособил это устройство для выдергивания римских кораблей из воды, а в Кремоне в 69 году н.э. защитники захватывали с его помощью отдельных воинов противника и перебрасывали к себе через стену. В 429 году до н.э. осажденные платейцы использовали такую же машину (историк Фукидид называет ее keraia — «рея») для сбрасывания тяжелых балок на стенобитные орудия спартанцев, пытаясь отломать их ударные наконечники. Амбракийцы использовали такую же тактику в 69 году до н.э.

Интересный вариант для использования «толлено» осаждающими описан Вегецием в его «Сборнике военных предметов» (Epitoma rei militaris). Хотя он и написан в конце IV или начале V века н.э., считается, что сведения по осадному делу основываются на утраченной рукописи («Тактика»), принадлежащей перу писателя I века Фронтина. В tolleno Вегеция на одном конце рычага закреплена плетеная корзина, достаточно большая, чтобы вмещать нескольких воинов. Когда этот конец поднят, корзину можно закинуть прямо на стену, маневр очень опасный, но вполне выполнимый.

В конце III — начале II века до н.э. римские армии вели войну в Греции против Македонии, Спарты и Этолийской лиги. Благодаря союзу с Пергамом и Родосом часто применялась артиллерия, чаще стали использоваться машины, но главной тактической составляющей осады все еще оставался приступ. В то же время при Филиппе V (правил в 221–179 годах до н.э.) и его сыне Персее (правил в 179–168 годах до н.э.) произошло нечто вроде возрождения македонского осадного искусства, а недолгий период, когда Македония и Рим заключили союз, видимо, привел к плодотворному обмену идеями. Македонцы были всегда готовы применить подкоп, несмотря на сопутствующие опасности. В 217 году до н.э. армия Филиппа V девять дней рыла подземный ход к городу Фтиотидские Фивы и еще три дня подкапывала участок его стены на протяжении 200 футов (60 м), но подкоп обрушился раньше времени, погребя скорее всего и самих копателей (Полибий 5.100.2–5). Такая же операция в Пале — городе палеян за год до этого прошла без сучка и задоринки: стена была подкопана и подперта деревянными балками, городу предложили сдаться, а когда последовал отказ, деревянные конструкции подожгли, и часть стены обрушилась. Впрочем, изменник Леонтий, один из начальников армии Филиппа, сознательно сорвал заключительный приступ (Полибий 5.4.6–13).

В 201 году до н.э. в Принасе, а через 10 лет в Ламии скальное основание, на котором стоял город, оказалось слишком крепким для подкопа. В последнем случае выгодное для Филиппа сотрудничество с Римом привело к обратным результатам, потому что союзники велели ему отступить, и он вынужден был уйти с пустыми руками (Ливий 36.25.1–2). Но в первом случае он ловко обманул горожан: македонцы днем устраивали шум, как будто от копания, а ночью громоздили горы якобы выкопанной земли, принесенной на самом деле откуда-то со стороны, так что когда Филипп заявил, что подкопал около 200 футов (60 м) стены, принасийцы поверили и сдали город (Полибий 16.11.2–6). Этот замысел был настолько удачным, что позже он упоминается в работах как Фронтина (3.8.1), так и Полиэна («Стратагемы» 4.18.1).

Филипп редко основывал свою стратегию на применении машин, видимо, из-за сложности перевозки столь громоздких сооружений по греческой гористой местности. Применение им полного набора осадной техники мы можем видеть только однажды, при Эхине (см. илл. напротив) — городе, к которому можно легко было доплыть морем. Точно так же обстояло дело и с артиллерией — хотя Филипп определенно владел различными артиллерийскими орудиями, они использовались нечасто. Гораздо чаще он предпочитал идти на приступ, как, например, в Псофиде (219 год до н.э.), где три колонны солдат с лестницами совершили одновременный штурм с трех сторон крепости. Но город был взят, когда гарнизон сделал вылазку, которая была отбита, при этом осаждающие, преследуя противника, ворвались сквозь открытые ворота в город (Полибий 4.70–72).

Римские армии того времени продолжали применять сходную тактику. За десятилетия, последовавшие после поражения Ганнибала в 202 году до н.э., различные конфликты вынуждали римские армии передвигаться по всему Средиземноморью, но демонстрируемое ими осадное искусство сводилось, как правило, к штурму. В 200 году до н.э. Клавдий Центон устроил на рассвете нападение на главную македонскую базу в Халкиде. Один отряд с лестницами захватил башню и прилегающую часть стены, после чего тихо пробрался к воротам и открыл их всему войску. В последующем хаосе вспыхнул огонь, охвативший арсенал, полный артиллерии (Ливий 31.23.1–24.3).

Но лестницы были не единственным средством преодолеть стену. В 169 году до н.э. Гераклея была захвачена воинами, которые вскарабкались на стену со щитов, составленных в форме «черепахи» (testudo) (Ливий 44.91–10).

Знакомство Рима с Македонией, как с противником, так и с союзником, открыло римским военачальникам глаза на возможности более сложной стратегии и тактики. П. Сульпиций Гальба, пытаясь снять осаду Филиппом Эхина в 210 году до н.э., воочию познакомился с набором осадной техники македонцев и, естественно, оказался под впечатлением от увиденного. Постепенно стали использоваться по мере надобности разные виды машин. В 198 году до н.э. при Атраксе Квинкций Фламинин построил вал, чтобы подвести тараны к стенам. Хотя его войска и ворвались в город через пробитую брешь, гарнизон крепости отразил их атаку. Осадная башня, которую Фламинин ввел затем в бой, чуть не опрокинулась, попав колесом в колею, и римляне в конце концов отступили (Ливий 32.18.3). Их неудачу можно, наверное, объяснить неопытностью в ведении механизированной осады. Во-первых, их насыпь была, очевидно, слишком плохо укреплена, чтобы вынести вес тяжелой техники, во-вторых, они до этого редко прибегали к помощи осадных башен. Полибий упоминает о башнях среди техники, разрушенной у Лилибея за 50 лет до этого (Полибий 1.48.2), но они могли быть предоставлены Гиероном, да и в любом случае не сыграли большой роли.

При Гераклее в 191 году до н.э. Ацилий Глабрион разделил свое войско на четыре отряда и устроил между ними соревнование по постройке осадного вооружения. Возведя насыпи, они в течение двадцати четырех дней «упорно осаждали город с помощью осадных башен, таранов и прочей техники» (Ливий 36.22.9), прежде чем пошли на ночной штурм с помощью лестниц. Даже в Амбракии, которую обложил в 189 году до н.э. Фульвий Нобилиор, римляне прибегали к активной наступательной тактике «огнем и мечом» (Ливий 38.6.2), хотя и обнесли город осадной стеной. Защитники использовали всевозможные контрмеры, включая сбрасывание тяжестей с помощью «толлено» на римские тараны и использование специальных крючьев для захвата осадных механизмов. Проломы в стенах быстро заделывались, днем и ночью предпринимались вылазки с целью поджечь осадную технику Нобилиора. В конце концов римляне обратились к подкопам.

Горожане сорвали планы римлян, наполнив подземный ход ядовитым дымом, и Амбракия сдалась только тогда, когда все силы иссякли. Однако маленькие города часто сдавались с самого начала, боясь атаки римлян. Они хотели избежать участи таких городов, как Антипатрея. В 200 году до н.э. римский генерал Люций Апустий «напал и взял город приступом, убил всех мужчин боеспособного возраста, отдал своим войскам все награбленное, разрушил стены и сжег город» (Ливий 31.27.4).

В 199 году до н.э. город Келетр сначала отказался покориться римлянам, но, увидев войска, построенные в форме «черепахи», подходящие к воротам, тут же сдался (Ливий 31.40.1–3). Точно так же римский флот едва успел выгрузить осадную технику на остров Андрос, как защитники бросили свои укрепления и бежали (Ливий 31.45.3–8). Гитий, осажденный в 195 году до н.э., продержался немного дольше, но когда его стены пали одновременно от подкопа и работы таранов, горожане мгновенно капитулировали (Ливий 34.29.5–13). А в 190 году до н.э. фокейцы организовали сильную оборону, но вскоре все же поняли, что без своих союзников сирийцев обречены, и поэтому предпочли сдаться.

В эпоху так называемой III Пунической войны, в 149 году до н.э., Карфаген и сам подвергся осаде за то, что отказался исполнить жестокое требование Рима разрушить город. Уже успев к тому времени капитулировать и разоружиться, сдав более двух тысяч катапульт, город начал отчаянно перевооружаться. Ежедневно делались сотни орудий, и говорят даже, что вновь построенные катапульты оснащались тросами из волос, которые жертвовали женщины Карфагена (Аппиан «Пун.» 93).

Римляне все еще придерживались своей излюбленной тактики брать города приступом, причем их войска проявляли при этом редкую жестокость. Тем не менее первоначальные атаки римлян на Карфаген и его союзников не дали результатов. Даже все более привычное использование артиллерии не приносило успеха. Кстати, это говорит о том, что артиллерия не играла в то время такой уж большой роли. Например, в 149 году до н.э. при Гиппагретах, городке около Карфагена, римский консул JI. Кальпурний Пизон, говорят, провел целое лето, пытаясь прорваться в город, но защитникам удалось сжечь его осадные машины (Аппиан «Пун.» 110). Деревянные механизмы всегда были уязвимы для огня, к этой теме неизменно обращаются все авторы, пишущие об осадах. Однако в более поздние века артиллерия и метательные войска расставлялись так, чтобы обеспечить непрерывный огонь, что сводило на нет усилия поджигателей. Так или иначе, Пизон потерпел при Гиппагретах неудачу, тогда как более умелый военачальник мог бы добиться успеха.

Можно сказать, что события при Карфагене как в зеркале отражают особенности римского осадного искусства того периода. Консулы 149 года до н.э., не зная, что разоруженный город вновь спешно вооружается, наивно решили, что его легко будет взять путем эскалады — штурма с помощью лестниц. И только когда несколько попыток провалились, римляне начали сооружать осадные машины. Аппиан сообщает о строительстве «двух огромных машин с таранами» (Аппиан «Пун.» 98), предположительно с командой из шести тысяч человек. Их доставка на место потребовала укрепления дороги вдоль края высохшего Тунисского озера, что показывает, что они были нацелены на южную стену города. Попытка не удалась, и не только потому, что защитники быстро заделывали бреши, которые удавалось пробить римлянам. Однажды ночью они устроили вылазку и подожгли обе машины.

Не добившись ничего за целый год осады, римляне перешли к нападениям на города — союзники Карфагена на побережье Северной Африки. На третий год, в 147 году до н.э., в результате неумело проведенной эскалады несколько тысяч римских воинов оказались окружены на маленьком пятачке внутри городских стен. Их спасло только своевременное прибытие П. Корнелия Сципиона Эмилиана, принявшего командование в 146 году до н.э.

Сципион восстановил пошатнувшийся боевой дух своих солдат, устроив рейд на Мегару — один из районов Карфагена. Затем, обратившись к опыту прежних поколений, он решил полностью изолировать город и начал блокаду. Эта стратегия не использовалась ни в одной из знаменитых осад предшествующих лет. Но, будучи приемным внуком великого Сципиона Африканского, Сципион Эмилиан должен был слышать историю Оронгия, осажденного братом Сципиона Африканского в 207 году до н.э. Там город был обнесен двойным рвом и валом, после чего со всех сторон начался приступ (Ливий 28.3.2–16). Нечто подобное Сципион готовил и для Карфагена.

Прежде всего, он отрезал все пути к городу по суше, построив мощное земляное укрепление, которое одновременно и перекрыло перешеек шириной 2³/₄ мили (4,5 км), и дало укрытие римским войскам; по типу это был линейный вариант Капуанских круговых укреплений. Затем Сципион блокировал огромную гавань, связывавшую Карфаген со Средиземным морем, соорудив поперек входа в нее мол. Когда город был изолирован, можно было начинать штурм, и Сципион подвел тараны, чтобы пробить причальную стену. В отчаянии некоторые карфагеняне пытались переплыть залив, чтобы поджечь римские осадные машины, другие же начали укреплять причальную стену, но были отброшены от нее, понеся бесчисленные жертвы. Аппиан (вероятно, пересказывая свидетельство очевидца — Полибия) говорит, что «это место было настолько скользким от крови, пролитой в большом количестве, что [римляне] вынуждены были отказаться от преследования убегавших» (Аппиан «Пун.» 125). Оставалось лишь начать приступ, который бывал роковым для столь многих противников Рима. После шести дней целенаправленного разрушения город лежал в развалинах.

Если персы или карфагеняне давно были известны бесчеловечным отношением к побежденным городам, то римляне зачастую еще больше превосходили их в жестокости. Когда римляне вошли в Карфаген, одновременно с уличными боями началось планомерное разрушение города. Целые кварталы многоэтажных домов поджигались прямо с их обитателями, а выжившие тут же добивались отрядами, очищающими улицы. Аппиан говорит, что в течение шести дней и ночей солдаты постоянно сменялись, чтобы передохнуть от тяжелого труда, убийств и тягостных зрелищ (Аппиан «Пун.» 129–130).

По необычайному совпадению именно в тот год произошел разгром римлянами Ахейского союза. Вследствие усилий римского военачальника Луция Муммия богатый город Коринф лежал в руинах (Павсаний 2.1.2). Греки, перед этим разбитые в битве, даже не пытались удержать город, и римляне вошли в открытые ворота. Они перебили всех оставшихся мужчин, продали в рабство женщин, детей и рабов и унесли все, что представляло ценность (Павсаний 7.16.5).

Для римских армий была, видимо, естественна и жестокость, проявленная в 209 году до н.э. в отношении Нового Карфагена, с убийством всего живого, вплоть до собак и других животных, и разграблением города назначенными для этого отрядами, пока другие стояли на страже (Полибий 10.15.4–9).

Но разные полководцы все же по-разному вели себя в случае победы. После сдаче Фокеи недисциплинированные римские войска принялись грабить все без разбора вопреки приказам своего военачальника Эмилия Регилла, который считал, что добровольно сдавшийся город не должен подвергаться разграблению. Ему не удалось сдержать солдат, но он хотя бы смог защитить жителей города, собравшихся в форуме (Ливий 37.32.1–14). Видимо, именно для того, чтобы не потерять полностью контроль над ситуацией, Марцелл перед самым падением Сиракуз заявил, что в городе не должно быть убийств, только грабеж (Ливий 25.25.5). Правда, в конце концов, он был вынужден поставить караулы в наиболее важных местах, вроде королевской сокровищницы, чтобы защитить их от грабежа.

Писали, что после разграбления Вавилона в 539 году до н.э. Кир говорил своим войскам, что «таков обычай всех времен и всех народов, что если город захвачен в войне, то сами его жители и вся их собственность принадлежит победителям» (Ксенофонт «Образование Кира» 7.5.73). Точно такой же философии придерживался и Сципион. А в классической Греции награбленное принадлежало в первую очередь военачальнику. После выплаты жалованья и вознаграждения особо отличившимся воинам он, видимо, львиную долю приберегал для государственной казны; это был весомый вклад в возмещение издержек войны.

Хорошо известное заявление Филиппа V показывает, что он самолично контролировал всю добычу своей армии, во многом так же, как и современные ему римские военачальники: офицерам доверялось собрать добычу для последующего дележа по усмотрению полководца (Полибий 10.16.2–9).

Так, в Карфагене Сципион Эмилиан достойно наградил свои войска, сохранив при этом золото и содержимое храмов.

Начальник мог даже превысить свои полномочия, как, говорят, сделал Муммий, распространивший награбленное в Коринфе по всей Италии (Фронтин 4.3.15), но общий принцип ясен: решение зависело от действующего военачальника, по прецеденту, созданному за четыреста лет до этого Киром при Сардах (Геродот 1.89).

Раз уж Рим начал вмешиваться в дела Македонии и Греции, то оставался небольшой шаг до государств Малой Азии, однако какое-то время римляне упорно избегали перенесения военных действий далее на Восток. Впрочем, война продолжилась и без них, особенно в Иудее, где Иуда Маккавей возглавил восстание Хасмонеев против господства Селевкидов. В 163 году до н.э. он осадил крепость в Иерусалиме, так называемую Акру, и изгнал гарнизон. Очевидно, что осадное дело иудеев было на высоком уровне историк Иосиф Флавий пишет, что иудеи «подготовили машины и возвели насыпи» (Иосиф «Иудейская война» 12.363), тогда как более ранние источники подчеркивают использование «артиллерии и машин» (Библия, И. Макк. 6.20). Когда в 140 году до н.э. конфликт разгорелся вновь, брат Иуды Ионафан «привел много осадных машин» под стены Акры (Библия, И. Макк. 11.20), тогда как Симон осадил Вефсуру, один из главных центров власти Селевкидов в Иудее. Быстрое строительство насыпей и машин привело гарнизон в состояние паники, и войска отошли, заключив перемирие (Иосиф 13.156). Позже, при осаде Газары, Симон «построил гелеполь и подогнал его к городу, разрушил башню и взял ее». Тот факт, что «люди из гелеполя прыгали прямо в город» (Библия, И. Макк. 13.43–4), говорит о том, что он был спроектирован как осадная башня, но при этом машина явно имела и таран.

Позднее Ионафан был убит Трифоном, селевкидским претендентом на престол. В свою очередь, в 138 году до н.э. законный царь Антиох VII осадил Трифона в прибрежном городе Дора (Тель-Дор в Израиле). Силы Селевкидов окружили город, чтобы не дать осажденным бежать, и начали атаковать стены с помощью машин. Но Трифон не стал дожидаться исхода дела, предпочтя бежать морем в Апамею, где и встретил свой конец. Раскопки в Тель-Доре в 1980-х годах обнаружили камни для пращ, наконечники стрел и круглые камни, использовавшиеся для катапульт, а также и более крупные, видимо, предназначавшиеся для скатывания сверху.

Борьба Антиоха за восстановление своей власти над Иудеей в конце концов привела его под стены Иерусалима, который он окружил двумя широкими и глубокими рвами, семью лагерями и сотней трехэтажных башен (Иосиф 13.238–9). Город, измученный голодом, был вынужден сдаться, несмотря на попытки осажденных изгнать всех, кто не мог помочь в обороне.

Все это время римская армия вела военные действия в Испании, где поражение Карфагена оставило некий вакуум власти. Еще в 195 году до н.э. Марк Порций Катон достиг огромного успеха на юге, но когда он заявлял, что покорил 400 «городов» (Плутарх 10.3), он видимо, трактовал слово «город» весьма вольно. Точно так же в 181 году до н.э. Кв. Фульвий Флакк, как говорят, взял «много крепостей» (Ливий 40.33.9).

Так или иначе, римские кампании в горной местности на севере Испании вызвали среди местных кельтиберийских племен растущее недовольство против римлян, и это длилось не одно поколение. В 153 году до н.э. Кв. Фульвий Нобилиор, чей отец осаждал Амбракию в 189 году до н.э., попытался взять кельтиберийскую крепость Нуманцию, но потерпел неудачу, чем вынудил своего преемника заключить мирный договор.

В 142 году до н.э. пришел черед Кв. Цецилия Метелла, который за успешное подавление восстания в Северной Греции стал называться «Македонским». Его период пребывания в должности проконсула в Испании запомнился в основном событиями в двух кельтиберийских городах. Сначала поблизости от Контребии Метелл продемонстрировал новый способ обмануть противника. Его отряды начали маршировать взад-вперед безо всякой цели, пока горожане не привыкли к этому и не перестали обращать внимание. Тогда римляне внезапно напали на них и взяли город врасплох (Валерий Максим 7.4.5). В военных действиях Метелл настаивал на такой секретности, что даже ближайшие подчиненные не знали его планов. Говорят, когда Метелла спросили о приказаниях на завтра, он ответил: «Если бы моя туника могла это сказать, я бы сжег ее» (Фронтин «Стратагемы» 1.1.12).

Вторым городом была Кентобрига, и здесь Метелл использовал осадные машины. Писатель Валерий Максим, который собрал свои «Замечательные слова и дела» для императора Тиберия около 30 н.э., отмечает, что защитники схватили детей одного из предателей и «подставили их под удары машин» (Валерий Максим 5.1.5). Метелл немедленно прекратил штурм, чтобы спасти жизнь мальчикам, при этом соседние общины, потрясенные его благородством и милосердием, признали власть Рима. По тексту Валерия Максима можно понять, что римляне использовали стенобитный таран. Но в изложении Ливия этот эпизод звучит по-другому: «Жители Кентобриги подставили детей перебежчика Рефогена под выстрелы артиллерии» (Ливий «Периохи» 53). Конечно, Валерия Максима часто осуждают за неточности, но если использование римлянами тарана сопровождалось артиллерийской стрельбой, то правы оба историка.

Тем временем Нуманция так и не желала подчиниться Риму. Можно предположить, что положение города на вершине холма сильно затрудняло доступ к нему, но историк Веллей Патеркул, источник гораздо более надежный, чем его современник Валерий Максим, так и не мог решить, чем был вызван успех нумантинцев — их мужеством или же некомпетентностью римских стратегов (Веллей Патеркул 2.1.4).

Преемник Метелла, Квинт Помпей, решил отвести ручей, снабжающий город водой (Аппиан «Испанская война» 78), но его люди постоянно подвергались нападениям во время работы, а посылаемые им на смену скоро заболевали и умирали от дизентерии. Чтобы скрыть неудачу кампании, закончившуюся унизительным поражением, Помпей заключил договор с жителями города, но почти сразу же был смещен с поста консула в Испании.

Его преемнику, М. Попилию Ленату, довелось продолжать войну в 138 году до н.э. На этот раз нумантинцы твердо решили оставаться внутри своих укреплений, так что Ленат попытался преодолеть стены с помощью лестниц. Однако похоже на то, что, боясь ловушки, он отменил штурм в последний момент, тем самым подставив свои отступающие войска под удары сзади и подвергнув Рим еще одному унизительному поражению (Фронтин 3.17.9).

Год правления его преемника, 137 год до н.э., также был отмечен невезением и рядом поражений. В самом деле, дела шли так плохо, что Г. Гостилий Манцин покинул лагерь и ночью готовился скрытно отойти. Но нумантинцы стали преследовать его отходящую армию, римляне были окружены, и он вынужден был просить мира (Плутарх «Тиб. Гракх» 5.1–4). Сенат Рима отказался ратифицировать столь позорный пакт и даже выслал Манцина обратно в Нуманцию, давая понять, что не признает договор.

Тем временем преемник Манцина, М. Эмилий Лепид, обратил свое внимание на город Палланция. Однако, несмотря на использование осадных машин, действия тянулись столь долго, что римляне опять стали страдать от голода и болезней — бича любой армии, вынужденной долго стоять на одном месте. Лепиду пришлось самому прибегнуть к порочной тактике Манцина и тайно уйти под покровом ночи, оставив больных и раненых. В результате он был отозван в Рим и наказан (Аппиан «Исп.» 82–3). Заменивший его Кв. Кальпурний Пизон вообще держался подальше от Нуманции, предпочитая брать малое количество добычи с истощенной Палланции.

Таков был перечень неудач римлян, когда под Нуманцию прибыл Сципион Эмилиан, разрушитель Карфагена. Возможно, среди сопровождавших его друзей и свиты был и Полибий. Хотя работа этого историка заканчивается событиями 146 года до н.э., он сопровождал Сципиона, и распространено мнение, что именно он стал главным источником для описания Аппианом Нуманцийской кампании.

Что весьма характерно для римского военного искусства, действия начались со строительства лагеря невдалеке от города, прежде чем войска перешли к атакам (Аппиан «Исп.» 87). Это мог быть один из пяти лагерей, которые археолог Адольф Шультен нашел в 7 км к востоку от Нуманции на холме Рениеблас, хотя хронология раскопанных строений вызывает сомнения. Проведя издалека рекогносцировку, Сципион установил два лагеря вне города, один под своей командой, другой под командованием своего брата Квинта Фабия Максима (Аппиан «Исп.» 90). Шультен, проводивший раскопки с 1905 по 1912 год и прекрасно знавший эти места, считал, что Сципион располагался на холме Кастильехо к северу от города, а Максим — на юге, на горе Пенья-Редонда. Предположения Шультена основаны частью на особенностях топографии, и нельзя отрицать, что Кастильехо занимает главную стратегическую позицию, отделенную от города холмистой местностью протяженностью около километра. Но нет никакой особой причины относить лагерь Максима к Пенья-Редонда. Просто местоположение, делающее ее труднодоступной, привело к тому, что археологические останки сохранились почти нетронутыми, и эта хорошая сохранность сбила Шультена с толку. Лучшим местом для Максима кажется большой лагерь у Деэсильи. Господствуя над более легким путем в Нуманцию и предоставляя отличный вид на ее западную сторону, он дополнял Кастильехо, господствующий над севером и востоком.

Поскольку его предшественники перепробовали все известные им способы покорить город, Сципион направил свои усилия на сооружение многочисленных осадных укреплений. Аппиан описывает их последовательность, начиная с первых двух лагерей. За ними последовало строительство семи фортов вокруг города. Затем пришел черед реки Дуэро. Так как через нее нельзя было построить мост, «он поставил два форта по ее сторонам» как опорные точки для плавучего перекрытия (Аппиан «Исп.» 91). Помимо Кастильехо, Пенья-Редонда и Деэсилльи, Шультен определил еще четыре лагеря, гораздо хуже сохранившиеся, чтобы получилось нужные семь, и указал еще два «форта на реке», и с этой схемой в общих чертах можно согласиться.

Трудно сомневаться, что осадный лагерь площадью 17 акров (7 га) располагался на холме Кастильехо; помимо отдельных остатков фундаментов известняковых строений (возможно, это казармы и здание штаба), там находили римскую глиняную посуду, монеты и оружие. Точно так же в Пенья-Редонда очертания 27-акрового (11 га) лагеря четко очерчены фундаментами каменной стены-вала толщиной 13 футов (4 м). Многочисленные остатки казарм и других строений можно видеть до сих пор. На этом месте находки были такими же, как и в Кастильехо. К югу от Кастильехо и примерно в полукилометре к востоку от Нуманции Шультен наметил лагерь на низком холме Вальдеворрон. Хотя окружавший его вал так не смогли обнаружить, там находили керамику и мелкие предметы, в том числе и римские монеты. Это место позволяет размесить лагерь площадью до 22 акра (9 га). Большой просвет к северу был закрыт лагерем у Травесадаса, расположенным на десятиакровом (4 га) невысоком плато. Здесь были раскопаны остатки зданий и беспорядочные следы укреплений, а также остатки глиняной посуды и различная мелочь. Шультен нашел керамику и следы каменной кладки также и на холме Вальделило, но посчитал положение этого холма опасно близким к Нуманции, так что не включил в свой план.

Шультен считал, что Сципион расположил свой гарнизон к югу от Нуманции, но все, что он нашел на холме Раса, была часть стены длиной 330 ярдов (300 м) с двумя воротами, защищенными «титулусом» (так называют отрезок вала и рва, расположенных на некотором расстоянии от проема в укреплениях, это обычный римский способ защищать открытые ворота). Более поздние раскопки вообще не обнаружили там археологического материала, но испанские исследователи докладывали об осколках керамики и возможных следах укреплений на соседнем холме Каньял, который господствует над всем осадным комплексом. Более ясные археологические свидетельства были найдены на берегу реки у Молино, где раскопали фундамент одной или двух казарм, а также осколки керамики и мелкие предметы, включающие римский кинжал. Шультен считает это доказательством существования здесь маленького форта и определяет второй дальше к северу у Веги, где остатки менее ясны, но особенности керамики указывают на римское присутствие. Любопытно, что Шультен видит эти два «форта на реке» стоящими отдельно от главной цепи из семи лагерей. Вега, расположенная у слияния рек Дуэро и Теры, была бы, конечно, идеальным местом для Сципиона, чтобы перекрыть водный путь — поставленное здесь заграждение задержало бы любые припасы, направляемые в город. (Более того, Шультен предполагал наличие двух барьеров по реке, у Веги и у Молино, но описание Аппиана не четко. Он мог иметь в виду два форта напротив друг друга, создающих один барьер.)

Шультен был уверен, что лагерь стоял на Алто-Реал, низком холме, смотрящем на Вегу, но нашел там только разрушенную стену, и, несмотря на небольшое количество керамики, очень сомнительно, чтобы тут был один из фортов Сципиона. (Интересно, что Шультен даже высказался в том смысле, что эти находки недостойны римского уровня ремесла и могут принадлежать лишь иберийским отрядам, входящим в римскую армию!) Напротив, нет никакого сомнения насчет остатков на Деэсилье; хотя вспашка и повредила 35-акровое внутреннее пространство (14 га) лагеря, Шультен смог проследить весь его периметр. Между этими двумя на холме Пенья-дель-Худио, по его предположению, стояла башня, но найденный фундамент стены, огибающий холм, не дает четкого ответа, а соответствующие находки керамики рассыпаны на площади 10 акров (4 га).

Осадные сооружения Сципиона состояли не только из лагерей и фортов. Аппиан пишет: «Здесь Сципион сначала, я думаю, окружил город, который не отказывался от открытой битвы» (Аппиан «Исп.» 91). Как мы видим, это была та же самая тактика, которой он придерживался при Карфагене, и опять к ней прибегли как к последнему средству. (Отмечая новизну этого шага в Нуманции, Аппиан, вероятно, имеет в виду, что Карфаген был не окружен в строгом смысле слова, а просто отрезан от материка; кроме того, в отличие от нумантинцев, его защитники не спешили встретиться с римлянами в открытом бою.) Аппиан пишет, что Сципион огородил Нуманцию рвом и частоколом, затем еще одним рвом немного дальше и, наконец, стеной шириной 8 футов и высотой 10 (2,4 и 3,0 м), с башнями через промежуток в 1 плефрон (100 футов, или 31 м). Хотя Шультену не удалось обнаружить никаких рвов, он нашел следы «перитейхизма», о котором говорил Аппиан, или круговой стены, в разных местах вокруг Нуманции. Короткий отрезок между Кастельехо и Травесадасом был страшно разрушен, сохранилась только известняковая наружная кладка и метр бутового наполнения за ней. Однако по обеим сторонам от Деэсильи были раскрыты достаточно протяженные участки стены с внешним и внутренним слоями каменной кладки, пространство между которыми было заполнено необработанными камнями; общая ширина было примерно 12 футов (3,5 м). А на участке, идущем к Пенья-Редонда, к двум слоям кладки был добавлен еще один, так что ширина достигала уже 15¹/₂ фута (4,7 м). Судя по ширине этого фундамента Шультен решил, что по внутренней стороне стены шли ступеньки, чтобы солдаты могли подниматься на верх стены, где ее толщина была 2,4 м (соответственно 8 футов у Аппиана). Он подсчитал, что полная протяженность стены приближалась к 9 км; но поскольку раскопать удалось только 1680 м, то напрашивался вывод, что остальные участки стены были построены не из камня. Отсутствие рвов он объяснил расположением в отношении рек, предположив, что ров был только на восточной стороне, где не было реки, служащей естественной границей.

Были найдены лишь немногие следы сторожевых башен, о которых говорил Аппиан. Сначала Шультену показалось, что к югу от Деэсильи можно определить три помещения для стражи шириной 10 футов (3 м), прилегающие к внутренней стороне осадной стены и отстоящие друг от друга на промежуток примерно 80 футов (25 м). Однако археологические находки были слишком скудными. Другая пара таких же пристроек, дальше к югу около Молино, сохранилась лучше. Но более впечатляющими были массивные, облицованные камнем щели для часовых, найденные Шультеном сразу же за осадной стеной, на том же ее участке около Деэсильи. Он посчитал их укрытиями для угловых постов сторожевых башен, о которых говорил Аппиан, хотя так и не удалось найти все четыре из них. Тем не менее он решил, что на участке Молино — Деэсилья башни имели внутреннюю площадь примерно 17 на 17 футов (5 на 5 м) и были расположены через промежутки около 26 футов (8 м). По мнению Шультена, они имели два этажа и были построены из балок, причем передние стойки опирались прямо на стену. Но специалист по артиллерии генерал Эрвин Шрамм предпочел представить их расположенными внутри стен, что более безопасно. В его варианте это стоящие отдельно трехэтажные башни с одной или двумя легкими катапультами на уровне верхнего края стен и с сигнальной вышкой на верхнем этаже.

Шультен считал, что Сципион построил полную замкнутую окружность, соединив семь лагерей (Кастильехо, Травесадас, Вальдеворрон, Пенья-Редонда. Раса, Деэсилья и Альто-Реал) и два «речных форта» (Вега и Молино). Точное прочтение Аппиана говорит о двух лагерях, семи фортах и еще двух речных охранных фортах. Мы уже видели, что из точек, предполагаемых Шультеном, Расу, видимо, нужно заменить Каньялом, а Альто-Реал — Пенья-дель-Худио, тогда как статус Молино нужно поднять до форта; менее значительные находки Веги могли относиться к речному барьеру Сципиона. Если мы назовем Кастильехо и (что спорно) Деэсилью лагерями, то получается только шесть фортов, и возможно, что Вальделило и есть оставшийся седьмой. Но в любом случае приходится признать, что результаты археологических раскопок плохо сочетаются с описанием Аппиана.

После смерти Миципсы, лояльного Риму правителя Нумидии (Северная Африка), его приемный сын Югурта восстал против законного наследника Адгербала и осадил его в городе Цирте. Писатель и историк Саллюстий рассказывает, как после первоначального приступа «с навесами, башнями и машинами всех видов» (21.3) Югурта обнес город рвом и частоколом и возвел сторожевые башни. Блокада продолжалась четыре месяца, пока горожане не сдались, призвав Рим рассудить спор. Однако Югурта не упустил возможности убить своего соперника и казнить всех мужчин в городе. Саллюстий поясняет, что Югурта прибегнул к блокаде, «поскольку Цирта была слишком хорошо укреплена, чтобы взять ее приступом» (23.1). Вряд ли является совпадением, что при осаде Нуманции Югурта воевал вместе с римской армией в рядах союзных войск и видел, как Сципион применил метод блокады к городу, который невозможно было взять штурмом.

Когда Рим попытался восстановить справедливость, то несколько сменявших друг друга консулов не смогли покорить Югурту, в том числе и Квинт Цецилий Метелл, племянник Метелла, за тридцать пять лет до этого достигшего успеха в Испании. (Несмотря на это, по традиции своей семьи он взял прозвище «Нумидийский».) В 109 году до н.э. он окружил город Зама пикетами своих войск и попытался одновременно и подкопать стены, и взять их с помощью лестниц, под прикрытием стрельбы из пращ. Но оборона была отчаянной: расставив по стенам артиллерийские орудия, горожане скатывали вниз валуны, бросали заостренные пики, лили на головы римлян кипящую смесь смолы и серы.

На следующий год, преследуя Югурту, укрывшегося в Фале, Метелл окружил город рвом и частоколом, вероятно, сознательно копируя тактику Югурты при Цирте. Потом он вынужден был построить еще и насыпь, чтобы подвести к стене стенобитные машины, и через шесть недель пробил оборону. К несчастью, за несколько недель до этого Югурте удалось незамеченным покинуть город. Горожане в отчаянии сжигали свои пожитки и сами бросались в огонь.

Преемником Метелла был Гай Марий, пятидесятилетний воин простого происхождения, ранее отличившийся при Нуманции. Вопреки прежним римским законам и обычаям, он стал набирать в ряды войска всех граждан, независимо от их имущественного положения. Ряды армии он удачно пополнил безземельными бедняками, помещенными под строгую опеку заслуженных ветеранов. После взятия нескольких небольших городков, затеянного просто чтобы обстрелять свое пополнение, он решил покорить расположенный в пустыне город Капса, который «был защищен не только своими укреплениями, оружием и людьми, но в большей степени непроходимостью окружающей местности» (Саллюстий 89.4). И в самом деле, отдаленность некоторых североафриканских городов ставила римлян перед общей проблемой снабжения. При Тале первейшей заботой Метелла было снабжение питьевой водой, пока случайный ливень не решил эту проблему, одновременно убедив войска, что они находятся под божественным покровительством. Точно так же расположение Капсы в труднодоступных местах требовало особой тактики. Марий решил гнать стада скота вместе с войсками, так что его армия имела недельный запас свежего мяса и использовала шкуры для изготовления бурдюков, чтобы хранить запасы воды во время марша через пустыню. В трех днях пути от Капсы они перешли на серию ночных маршей с минимумом запасов и, появившись внезапно перед городом, быстро захватили ворота. Хотя население сразу же сдалось, войско Мария прочесало город, перебив всех взрослых мужчин. Саллюстий поясняет, что это отнюдь не объясняется алчностью или жестокостью самого Мария — целью было лишить Югурту людских ресурсов (Саллюстий 91.7).

Вторая значительная осада Мария была построена на рискованном приступе. Целью была сокровищница Югурты, расположенная в отдельном форте на скалистой возвышенности около реки Мулукка. По Саллюстию, «место было неподходящим для насыпей, осадных машин и прочей техники» (Саллюстий 92.7), а единственная дорога была узкой и крутой. Сбрасывая камни и горящие факелы, защитники легко разрушили навесы, скрывающие передовые отряды Мария. Однако благодаря счастливой случайности какой-то лигурийский наемник, собирая улиток себе на ужин, набрел на скрытую тропу, ведущую к крепости сзади. Мгновенно увидев возможность обманного маневра, Марий послал небольшой отряд с трубами этим обходным путем, тогда как сам ударил основными силами с фронта, под «черепахой» из щитов, при поддержке катапульт, лучников и пращников. Защитники были настолько уверены в своем превосходстве, что покинули укрывающие их стены и вышли навстречу римлянам, но звуки труб римского отряда, достигшего задних ворот крепости, повергли их в панику, и войска Мария легко разбили их.

Несколько лет правительство Рима вело так называемую Союзническую войну против восставших в Центральной Италии, желавших получить права римских граждан. В это время несколько городов подверглось осаде. К сожалению, нет подробного рассказа о восстании, но отдельные намеки встречаются, особенно у Аппиана и Диодора Сицилийского. События начались в Аскуле, где были убиты все римляне в городе. После этого восставшие напали на римскую колонию при Эзернии и нанесли поражение армии консула, попытавшейся освободить город. Диодор Сицилийский говорит, что горожане выгнали всех рабов, чтобы уменьшить число голодных ртов, причем некоторые знатные римляне также воспользовались этой возможностью для бегства. Когда условия ухудшились, горожане были вынуждены есть собак, и в конце концов голод вынудил их сдаться. Восставшим сопутствовала удача. Венафр пал в результате предательства, Нола также была предана, а блокада Нуцерии, сохранившей верность Риму, окончательно убедила соседние города капитулировать и дать войска для восставших.

Тем временем другая часть восставших осадила колонию Альба Фуценс и разбила консула П. Рутилия Руфа, которого увезли в Рим «истекающего кровью» (Флор 2.6.12). Заместивший его Гн. Помпей Страбон был осажден в Фирме, пока не появилась подмога, и вместе они гнали восставших до Аскула, который в свою очередь был осажден. Еще одна группа восставших под предводительством жителя Аскула смогла прорваться в город, после чего их командир совершил публичное самоубийство, в отчаянии от того, как его сограждане вели себя во время осады. Город сдался римлянам год спустя, в 89 году до н.э.

Примерно в это же время Л. Корнелий Сулла, в свое время служивший под началом Мария (обычно бесславно), подошел к городу Эклану. Горожане надеялись выстоять, но его войска нагромоздили хворост вокруг деревянных укреплений и подожгли их. Город сразу же сдался, а в наказание Сулла разграбил его. Другие города в 89–88 годах до н.э. также подверглись осаде, например, Канузий и Помпеи, но об этом известно лишь в общих чертах.

Больше осад пришлось на 83 год до н.э., когда Сулла, вернувшись из своего похода на Восток, столкнулся с армией сына Мария (сам Марий умер в 86 году до н.э., подняв весь Рим против Суллы). Закаленные в битвах легионы Суллы заставили воинов молодого Мария искать убежища в Пренесте, где окружили их рвом и стеной, чтобы лишить всякого снабжения. Хуже того, разбив спешившие на помощь отряды, Сулла приказал выставить головы их военачальников на виду осажденных, чтобы окончательно деморализовать их. Когда горожане, наконец, сдались, Марий укрылся в подземном ходу и покончил с собой.

Сулла не был в Риме четыре года в результате первой войны с Митридатом. В 88 году до н.э. понтийский царь Митридат захватил римские владения в Малой Азии. К физическому ущербу он добавил оскорбление: римского наместника, М. Аквиллия, подвергли поруганию, сначала провезя его по всему городу на осле, затем влив ему в горло расплавленное золото, карая тем самым римскую алчность. Затем Митридат обратил свое внимание на богатый торговый город Родос, жители которого немедленно укрепили свою оборону и «повсюду расставили военные машины» (Аппиан «Митридатова война» 24). Последовала грандиозная морская осада, однако секретное оружие Митридата, на которое возлагались такие надежды — устройство под названием «самбука» подвело его, рухнув под своим собственным весом. Думается, что огонь, якобы насланный на машину богиней Изидой, который видели участники события, на самом деле происходил из родосских зажигательных снарядов. К тому же смелость и мастерство родосского флота не позволили понтийским завоевателям войти в бухту, и Митридат ушел ни с чем.

Посылая свои войска в Грецию, царь поставил своего фаворита Аристона деспотом Афинским, тогда как его генерал Архелай стал правителем порта Пирей около Афин. К лету 87 года до н.э. пять легионов Суллы прибыли, чтобы осадить разделившиеся силы понтийцев. В Афинах Сулла оставил своих людей, которые должны были держать ситуацию под контролем, пока он самолично возьмет стратегически более важный Пирей. Однако отряды, которые он бросил с лестницами на штурм стен, были отбиты. Специалист по артиллерии Эрик Марсден считает эту атаку крайне легкомысленной, но он, видимо, принял всерьез слова Аппиана, что стены Пирея были высотой 40 локтей (60 футов, или 18,5 м) (Ann «Мит.» 30). Даже стены Тейхоса, укрепленного селения около города Дима, считались необычайно мощными, имея в высоту 30 локтей (46 футов, или 14 м) (Полибий 4.83.4), и уж совсем немногие города имели стены, превышавшие высотой 30 футов (около 10 м). В любом случае, преодоление стен с помощью лестниц было вполне оправданной тактикой; в конце концов, первые атаки на Карфаген и Нуманцию тоже были эскаладами, и римлянам подобные стремительные атаки часто приносили успех.

Тем не менее, чтобы добиться сдачи хорошо укрепленного города, необходимо было или везение, или полноценная механизированная осада. Сулла выбрал второе. После захвата соседних греческих городков с целью добыть снаряжение, включая катапульты, он велел своим людям строить осадные машины. У Плутарха мы встречаем поразительное утверждение, что для работы ежедневно использовались десять тысяч пар мулов, в основном подвозивших материалы (Плутарх «Сулла» 12.2). Тем временем легионеры Суллы возвели насыпь с помощью земли, дерева и камней, вытащенных из разрушенных «длинных стен, которые раньше связывали этот порт с Афинами». Спустя века существовала легенда, что один из людей Суллы был поражен молнией. Это, видимо, искаженное описание камней из пращи, которые просто тучами летали в воздухе. Но Архелай показал себя достойным противником. Построив осадную башню напротив места работы римлян и посылая своих людей на ночные вылазки, чтобы поджигать римское оборудование, он даже умудрился подкопать насыпь. Когда Сулла послал воинов рыть подземный ход в город, они были перехвачены прямо под землей и перебиты. Осада продолжалась зиму и весь следующий год. Наконец постоянный обстрел повредил башню Архелая, и тараны, установленные на восстановленную насыпь, пробили стену. Для надежности римляне подкопали также участок городской стены. Однако, хотя Сулла сменял наступавшие части, понтийский гарнизон все еще оставался достаточно многочисленным, чтобы отражать атаки.

Все это время Сулла препятствовал доставке снабжения из Пирея осажденному гарнизону Афин. Римские войска окружили город рвом. В результате афиняне ослабели от голода. Единственной их пищей были дикие растения и вареная кожа, а некоторые, как полагают, дошли до людоедства. Увидев плохо охраняемый участок стены, Сулла устроил ночную эскаладу и, добившись успеха, позволил своим раздраженным упорным сопротивлением солдатам выместить всю злость на горожанах. Этим он заслужил порицание от жившего позднее писателя Павсания. По его словам, Сулла «вел себя более дико, чем это можно было ожидать от римлянина» (Павсаний 1.20.4). Павсанию должно было быть известно, что убивать всех мужчин, способных держать меч, было обычным делом, а женщин и детей, как правило, продавали в рабство, как сделал Муммий при Коринфе в 146 году до н.э. (Павсаний 7.16.5). Сулла же вместо этого приказал убивать всех подряд, и Плутарх мог объяснить это только местью за многочисленные записки с оскорблениями и гадостями в адрес жены Суллы, которые кидали со стен защитники. Возвратившись к осаде Пирея, римляне набросились на стены с такой яростью, что Архелай был поражен и предпочел отступить, уйдя из города морем с оставшимися войсками.

От этого периода нам не осталось места, подобного Нуманции, где археология и письменные источники дополняют и проясняют друг друга. О многих осадах мы узнаем лишь из кратких упоминаний в источниках. Фронтин упоминает взятие города под названием Исавра в 75 году до н.э. П. Сервилием Ватиа, который прибег к старинной тактике отведения воды от города (Фронтин 3.7.1). Отрывок из «Историй» Саллюстия, кажется, описывает эту же осаду: он рассказывает о том, как осажденные устроили ночную вылазку, ошибочно полагая, что римляне ушли из своих укреплений. В результате «рвы были наполовину заполнены телами убитых» (Саллюстий «Истории» 2, отрывок 87). Случайно найденная надпись в пустынных районах Турции не только подтвердила местоположение города, но и сохранила текст посвящения Сервилия, выполнявшего обет, данный какому-то божеству ради успешного исхода осады.

Два консула 74 года до н.э., М. Аврелий Котта и Л. Лициний Лукулл, настояли на возобновлении войны с Митридатом; первый немедленно начал морскую операцию, но скоро был заблокирован в Халкедоне, и второму пришлось его выручать.

От Халкедона Митридат двинулся к Кизику. Теперь это полуостров, но в античности он был островом, соединенным с материком мостом. Плутарх пишет, что «Митридат осадил Кизик с двух сторон: с суши, окружив его десятью лагерями, и с моря, блокировав своими кораблями пролив, отделяющий остров от земли» (Плутарх «Лукулл» 9.3). Аппиан добавляет такую деталь: «Имея избыток в людях, он быстро вел осадные работы, отрезав гавань двойной стеной и окружив рвом остальные части города» (Аппиан «Мит.» 73); наряду с этим создавались насыпи, чтобы подвести к стенам тараны. Тем временем понтийский флот доставил к стенам осадную технику (см. илл.), включая деревянную башню высотой 100 локтей (150 футов, или 46 м), несущую катапульты и стрелков из пращ. Однако Митридату успех сопутствовал не в большей степени, чем пятнадцать лет назад при Родосе. Все его машины, «прекрасная работа Никонида Фессалийского» (Плутарх 10.2), были повреждены штормом, а в лагерях вследствие антисанитарии вспыхнула эпидемия. В конце концов Митридат вынужден был отступить.

Лукуллова стратегия изнурения противника, которую Плутарх образно называет «битьем Митридата по желудку» (Плутарх 11.1), не оченьто нравилась его легионерам, так как лишала их возможности пограбить. Возможно, вследствие этого Лукулл решительно бросил свои войска на Фемискиру. Для осадных башен построили насыпи, прокопали подземные ходы, «такие большие, что в них могло сражаться множество людей» (Аппиан «Мит.» 78). Однако от осады, видимо, прошлось отказаться, потому что защитники обнаружили подземные ходы и запустили туда медведей, других диких зверей и даже рои пчел.

Последовавшая за этим осада богатого Амиса (теперь это Самсун на черноморском побережье Турции) приняла форму многочисленных эскалад. Похоже, что воины Лукулла утратили желание вести полноценные осадные земляные работы. Когда римский штурм в конце концов застал стражу врасплох, Каллимах, наместник царя в Амисе, поджег город, чтобы скрытно бежать, и ему удалось вызвать большую неразбериху. Пока воины грабили горящие дома, Лукулл тщетно пытался спасти город от разрушения. На следующий день, говорят, он плакал при виде развалин, совсем как Сципион на руинах Карфагена (Плутарх 19.4; Аппиан «Пун.» 132).

Тем временем Котта находился дальше к западу, при понтийской Гераклее, где он «строил машины, такие как «черепаха», которые он считал наиболее страшными для осажденных» (Мемнон 34.1). Когда же осадная техника не принесла ему победы, он в ярости сжег ее и обезглавил инженеров. Затем последовала блокада, и в голодающем городе нашелся предатель — начальник гарнизона сам открыл римлянам ворота. Однако и успех обернулся против римлян: первые вошедшие части захватили почти все добро и отказались поделиться с товарищами в лагере. Яростного столкновения удалось избежать только тогда, когда всю добычу собрали в одно место и справедливо поделили между всеми.

Город Тигранокерта, где Лукуллу удалось, наконец, окружить Митридата в 69 году до н.э., был столь богат, что помимо награбленного каждый солдат получил еще и по 800 драхм из общей добычи (Плутарх 29.3). И хотя мятеж в рядах войска не дал Лукуллу возможности нанести Митридату смертельный удар, ему разрешили триумф в Риме, украшенный «вражеским оружием, которое было очень многочисленным, и царскими осадными машинами» (Плутарх 37.2).

Право нанести последний удар досталось другому протеже Суллы, Гнею Помпею (позже названному «Помпей Великий»), после чего, в 63 году до н.э., он отправился в Иудею улаживать кризис престолонаследия. Хотя два ссорящихся брата, Аристобул и Гиркан, согласились признать арбитраж Помпея, преданные Аристобулу люди захватили Иерусалим и нашли убежище на укрепленной Храмовой платформе. Подойдя с севера, Помпей велел построить насыпь, чтобы заполнить огромный защитный ров глубиной 60, а шириной 260 футов (18 и 77 м). Иосиф Флавий говорит, что львиная доля работ была сделана в субботу, когда иудеям нельзя было работать, и они не могли помешать римлянам (Иосиф 1.146). Для того чтобы пробить стену и обстреливать восставших, были привезены машины из Тира, и через три месяца римляне вторглись в храм. Из уважения к святости места Помпей не разрешил своим войскам привычного грабежа, но сам не удержался от святотатства и вошел в Святая Святых.

Во время нападения Митридата на Кизик с моря самое заметное место среди его осадных машин занимала стоящая на кораблях башня, «из которой, когда ее приблизили к стене, был перекинут мост» (Аппиан «Митридатовы войны» 73); описание вызывает в памяти самбуку, которую Митридат использовал за пятнадцать лет до этого при Родосе. К счастью, историк Полибий подробно описывает вариант, использованный римлянами при Сиракузах в 213 году до н.э., скорее всего, это первое появление подобной машины, и мы сделали ее центром сцены.

Аппиан пишет, что пока защитники пребывали в растерянности, четверым воинам Митридата удалось перейти на стену, но они тут же были убиты, и атака захлебнулась. О стенах древнего Кизика ничего не известно, так что мы предложили схему закрытых переходов по верху стен и бойницы, закрытые ставнями, как в Гераклее-у-Латмуса. Такие укрепления было трудно взять с помощью лестниц, что может объяснить неудачу Митридата.

К эпохе войн Цезаря римские легионы уже давно славились своим искусством в строительстве полевых укреплений. Лучше всего оно проявлялось в том, как они каждый вечер окапывали лагерь после дневного марша. Часто упоминается, что при осаде строился такой же лагерь, а то и два, как, например, у Сципиона в Нуманции. Однако немецкий ученый Вилли Либенам считал, что можно выделить особый стиль осады, когда римляне вообще отказывались от подготовительных работ ради внезапности. Забавно, что на эту мысль его натолкнула осада Гомфи, городка в Греции, который Цезарь подверг «решительной атаке» (repentina oppugnatio) в 48 году до н.э., когда город закрыл перед ним ворота. Но ведь даже здесь его легионеры первым делом построили лагерь около города, затем соорудили лестницы, крытые галереи и переносные щиты (Цезарь «Гражданская война» 3.80). Приступ, когда до него дошло дело, действительно был стремительным, но приготовления Цезаря велись со всей тщательностью.

Очень похожей была и ситуация в Кенабе (нынешний Орлеан во Франции) за четыре года до этого. Подойдя к городу слишком поздно, чтобы организовать атаку в тот же день, войска Цезаря остановились и окопали лагерь. Однако когда горожане под покровом темноты попытались бежать из города, легионеры мгновенно перешли к активным действиям — они подожгли городские ворота, без сомнения для того, чтобы осветить весь этот хаос, затем начали грабить и поджигать город (Цезарь «Галльская война» 7.11).

Известно не менее семнадцати осад, проведенных самим Цезарем, и во многих использовались строительные навыки его воинов. Ярче всего это проявилось в 52 году до н.э. при Аварике (современный Бурже), городе, почти со всех сторон окруженном болотами, кроме южной стороны, где единственную дорогу пересекал глубокий овраг. Осадив город, Цезарь вынужден был построить большую насыпь, чтобы дать возможность огромной массе воинов перейти через овраг и достичь верхнего края стен; за двадцать пять дней массивная насыпь шириной 330 футов (98 м) и высотой 80 (24 м) была построена. Такой же поразительный объем работ был выполнен на следующий год при Укселлодуне (Пюи д'Иссолю). Там Цезарь приказал возвести насыпь высотой 60 футов (18 м), чтобы десятиэтажная осадная башня, вооруженная артиллерией, могла бы вести огонь по источнику, снабжавшему жителей водой и тем самым продлевавшему их сопротивление.

Чаще насыпи служили в качестве подъездных путей, по которым тяжелые машины могли вплотную подойти к стенам осажденного города. Эту функцию выполняла насыпь Суллы при Пирее, насыпь Лукулла при Фемискире и Помпея при Иерусалиме. Этого же типа была и насыпь Цезаря при Новиодунте в 57 году до н.э.: «После того как навесы были быстро доставлены к городу, сооружена насыпь и возведены башни, галлы были потрясены размахом работ, ничего подобного которым они не видели и не слышали, и, встревоженные скоростью римлян, они послали к Цезарю послов, чтобы обсудить возможность сдачи» (Цезарь 2.12).

Точно так же, «когда адуатуки увидели, как вдалеке строят осадную башню, когда были установлены крытые галереи и построена насыпь, они сначала смеялись и потешались со стен, почему такая машина построена так далеко» (Цезарь 2.30). Но когда башня начала неуклонно двигаться к их стенам, насмешки сменились тревогой, и они немедленно запросили мира.

Во всех этих случаях именно конкретные топографические особенности, как, например, овраг при Аварике, делали насыпь необходимым условием успеха. При других обстоятельствах штурм мог состояться и без нее. Например, в 52 году до н.э. при Герговии, расположенной на высокой горе, доступной только с юга, Цезарь решил двигаться вперед по труднодоступной почве, утрамбовывая землю по мере продвижения. Разбив первый лагерь внизу к востоку от горы, он захватил Рош-Бланш, небольшой холм к западу, и «протянул двенадцатифутовый двойной ров от большого лагеря к малому, так что даже в одиночку можно было ходить из одного в другой, не опасаясь неожиданного нападения врагов» (Цезарь 7.36). К несчастью, его планы были нарушены: из-за своей нетерпеливости римские войска вынуждены были принять бой в невыгодной позиции и потерпели поражение. Во время отступления, сопровождавшегося боем, пало не менее сорока шести центурионов.

В 1862 году остатки земляных укреплений Цезаря были найдены полковником Юджином Стоффелем, который проводил археологические раскопки по заданию Наполеона III, собиравшего материалы для своей «Истории Юлия Цезаря». Недавняя работа Ассоциации по исследованию Железного века в Оверни (ARAFA) подтвердила существование двух лагерей Цезаря. Интересно, что ров, по большей части двойной, имел несколько участков, где был найден только один ров шириной 5 Уг футов (1,7 м) и глубиной 3¹/₄ фута (1 м). Это показывает, что укрепления могли и не быть одинаковыми по всей длине.

Фортификации при Герговии были очень скромного размера и напоминали скорее полевые укрепления (например, рвы и позиции артиллерии на боевой линии при Аксоне в 57 году до н.э.: «Галльская война» 2.8), нежели осадные. Однако сам факт обнесения валом вражеского города вызывает удивление, так как техника «перитейхизма», применявшаяся Сципионом при Нуманции, не использовалась, насколько нам известно, в течение двадцати пяти лет. Ее последним приверженцем был Сулла, который при осаде Пренесте «окружил город на большом расстоянии рвом и стеной» (Аппиан «Гражданские войны» 1.88). За четыре года до этого, при Афинах, он «приказал армии окружить город рвом, чтобы не один не мог убежать тайком» (Ann. «Мит.» 3§). Видимо, Цезарь в 50-е годы до н.э. оценил эту тактику, так же как Сулла — в 80-е.

Возможно, столь обширные земляные работы помогали поддерживать дисциплину в обстановке бездействия, сопутствующего подчас ведению осады. И действительно, Плутарх пишет, что, когда М. Луциний Красс в 71 году до н.э. загнал армию рабов под предводительством Спартака на самую оконечность Италии и велел обнести полуостров валом, одним из его побуждений было «дать солдатам занятие» (Плутарх «Красс» 10.7).

В равной степени такие опытные воины, как Сулла и Цезарь, должны были учитывать деморализующий эффект, который ограждение оказывало на врага. В 52 году до н.э., после того как Цезарь потратил два дня, окружая Веллаунодун, «на третий день из города были посланы послы, чтобы сдаться» (Цезарь 7.11). Если б этого не случилось, Цезарь скорее всего начал бы штурм. Во всяком случае, именно так он поступил в следующем году при Укселлодуне. Перед прибытием Цезаря его легат Г. Каниний Ребил устроил три лагеря на трех холмах поблизости и «сооружал вал вокруг города» (Цезарь 8.33). Впрочем, сдаться город заставило нападение Цезаря на их источник воды. Годами ранее, с целью удержать адуатуков в их стенах, пока он сооружает насыпь, Цезарь обнес город «валом 15 000 футов (4,4 км) длиной, с близко расположенными фортами» (Цезарь 2.30). Здесь блокада была лишь прелюдией к мощному приступу. Современник Цезаря, плодовитый писатель Цицерон, рассказывает, что применил эту же наступательную тактику, когда осаждал Пинденисс в 51 году до н.э. Подводя итоги всей операции в письме своему другу М. Порцию Катону, он писал: «Я обнес город валом и рвом, окружил шестью укреплениями и огромным лагерем, осадил при помощи насыпи, навесов и башен» (Цицерон 15.4.10).

Забавно, что не стремительная атака Цицерона на Пинденисс, а блокада Цезарем Алесии часто приводится в качестве типичного примера римского стиля осады. Топографически расположение Алесии на плато Монт-Оксуа поразительно напоминает Нуманцию, и избранная Цезарем стратегия была совершенно идентична стратегии Сципиона. Установив полную блокаду, он измором вынудил город сдаться.

Сам Цезарь так описывает последовательность событий: сначала армия была размещена по лагерям в удобных местах; затем было построено кольцо из двадцати трех фортов, чтобы вести наблюдение за городом; наконец, город был полностью окружен, и кольцо блокады замкнулось. Результаты раскопок полковника Стоффеля в 1862–1865 годах никогда полностью не публиковались, поскольку они предназначались в качестве вспомогательного материала для труда Наполеона III «История Юлия Цезаря», но недавно остатки осадных сооружений были изучены франко-германской командой под руководством Мишеля Редде с использованием современной археологической техники.

Наполеон в свое время пришел к выводу о наличии цепи из восьми лагерей, обозначенных с А до D, с G до I, и К. Основываясь на весомых археологических свидетельствах, лагеря А и В поместили на горе Флавиньи, а С на горе Бюсси; действительно, в 1860-е годы валы лагеря В все еще стояли, а аэросъемки 1986–1995 годов позволили поразительно подробно увидеть лагерь С. Однако помещение Наполеоном лагеря D у подножия Монт-Рея малообоснованно. Стоффель мог проследить там только отдельные участки рва, в то время как Наполеон вызывает в воображении картины отчаянной обороны лагеря; он заявляет, что смесь из поломанного оружия и домашнего мусора, включающего осколки глиняной посуды и мельничных жерновов, «может привести нас к предположению, что римляне бросали на наступающих все, что попадалось под руку». Основанная на столь малых и сомнительных свидетельствах, версия лагеря D уже давно подвергается сомнению.

Ни один из других лагерей Наполеона не показывает особого сходства с осадными строениями. Участок на Плен-де-Грезиньи, который он обозначил как лагерь G, лежит слишком открыто и далеко вне осадных линий, как и складки местности на Плен-де-Лем, где он предполагал лагеря Н, I и К. И действительно, недавние раскопки показали, что лагерь I датируется как послеримский, так что нужно быть очень осторожными в приписывании остальных лагерей Цезарю.

Еще хуже дело обстоит с двадцатью тремя «редутами» Наполеона, так как даже он сам признавал, что фактически установлены только пять, а остальные он наметил «в наиболее удобных местах», кольцом вокруг МонтОксуа. Из пяти установленных мест только № 10 на плане Наполеона, на северном склоне горы Флавиньи, достоверно является одним из фортов (castella) Цезаря. Пункт № 22, расположенный на высотах Монт-Рея, является доисторическим городищем, а три других, расположенных на горе Флавиньи (№ 11) и горе Бюсси (№№ 15 и 18), возможно, действительно являются лагерями, устроенными Цезарем. Военные действия были ограничены с трех сторон Монт-Оксуа долинами рек, но открытый луг на Плен-де-Лем к западу представляет вероятный маршрут как для массового исхода из города, так и для подхода внешней помощи. Поэтому Цезарь обезопасил это направление, прокопав ров предположительно шириной 20 футов (6 м) с вертикальными стенками. Стоффель нашел его, идущего дугой от реки до реки, но размеры рва скромнее, чем заявляет Цезарь. В 1996 году археологи сделали его поперечный разрез и увидели ров с плоским дном, шириной примерно 3,1 м и глубиной 1,3 м.

Цезарь описывает свои главные рубежи осады, представлявшие замкнутую линию длиной 11 миль (16 км), как состоящие из двух рвов, внутренний из которых был наполнен водой, и вала с частоколом наверху и с башенками через каждые 80 футов (24 м). Раскопки, проводимые в 1990-х годах на Плен-де-Лем, подтвердили главные очертания схемы Цезаря, но острее выявили различия в деталях. Например, ширина внутреннего рва, ближайшего к врагу, колебалась от 4 до 6,5 м, и нигде он не был глубже полутора метров, тогда как Цезарь говорил о ширине и глубине в 15 футов (4,5 м). Через пять метров шел другой ров, на всем протяжении имеющий ширину 2,7 м, но глубина опять нигде не превышала 1,5 м. Удивительно, но в полутора метрах позади был открыт третий ров, идущий вплотную к валу; он изменялся от 1,1 м до 3,2 м ширины и от 0,8 до 1,4 м глубины. Сам вал был дополнен четырехгранными башенками примерно через промежутки 15 м. Более мелкие различия в деталях были найдены на Плен-де-Грезиньи, где не обнаружили третьего рва, а между первыми двумя рвами были найдены остатки плетня.

Цезарь писал, что добавил и другие препятствия, «чтобы укрепления можно было защищать меньшими силами» («Галл, война» 7.73). Во-первых, там было по пять рядов бревен с заостренными сучками, вкопанных в пятифутовые (1,5 м) рвы и с грубоватым юмором называемых cippi — «могильные столбы». Затем шло восемь рядов ям глубиной 3 фута (0,9 м), расположенных в шахматном порядке и прикрытых сверху хворостом, в них вертикально ставились заостренные колья. Эти ямы называли лилиями. А перед всем этим без всякого порядка в землю целиком вкапывались колья длиной фут (0,3 м) с железными крючками, называемые stimuli — «шпоры».

Археологические исследования на Плен-де-Лем выявили небольшие расхождения с описанием этих препятствий: шесть рядов маленьких ямок, имеющих всего 1 фут (0,3 м) в диаметре, заполняли широкую полосу между вторым и третьим рвами в шахматном порядке. Они походили на «лилии» Цезаря, но были намного меньше. Там же, где линия поворачивала, огибая Монт-Рей, хотя и был найден только один ров, но перед ним было шестьсемь рядов маленьких ямок, опять в таком же шахматном порядке.

Дальше к востоку, на Плен-де-Грезиньи, внутренний ров имел впереди две параллельные узкие канавы на расстоянии 5 футов (1,5 м) одна от другой. Если это были канавы под «циппи», как предположили археологи, то мы имеем еще одно незначительное отступление от описания Цезаря. Цезарь говорит о «рядах по пять», но так и нет ясности, имел ли он в виду пять рвов или пять рядов бревен во рву. Наполеон предпочел первое объяснение, что повлияло на все последующие реконструкции осадных сооружений при Алесии, но специалист по классической эпохе Томас Райс Холмс считает, что вторая интерпретация более точно соответствует латыни Цезаря. К сожалению, траншеи Плен-де-Грезиньи, каждая около 10 дюймов (25 см) глубиной и 8 дюймов (20 см) шириной, слишком малы, чтобы вместить несколько рядов бревен.

Закончив одну линию укреплений, Цезарь построил еще одну, «точно такую же, но обращенную наружу, именно против ожидаемого извне неприятеля» («Галл, война» 7.74). Раскопки на Плен-де-Лем обнаружили, что перед внешним валом был ров шириной 11 футов (3,5 м), дальше шел промежуток 26 футов (8 м) и еще один ров шириной 19 футов (5,7 м).

Эта линия включала также поля заграждений между рвами и за внешним рвом. Исследователь и иллюстратор Питер Коннолли придумал термин «бициркумвалляция* для двойных линий обороны, когда одна из них обращена внутрь, а другая — наружу. Впервые подобный вид укреплений мы можем видеть при Агригенте в 262 году до н.э. и позже в Капуе в 212 году до н.э., и это в высшей степени разумное решение в обстоятельствах, когда атаку можно было ждать и извне, и изнутри. Однако победоносная римская армия редко оказывалась в подобном положении, что, несомненно, свидетельствует о ее высоких боевых качествах.

Осталось отметить одну деталь фортификаций при Алесии, а именно — укрытие, найденное между линиями обороны на Плен-де-Лем; его назвали «4 бис», и оно расположено примерно там, где Наполеон поместил кастеллум 4. Поперечные параллельные валы, как выяснилось, образовывали помещение, примерно размером 100 кв. м, между внутренней и внешней линиями; каждый вал имел впереди ров шириной 3,8 м и глубиной 1,1 м, а вход в образовавшееся пространство шел через ворота, расположенные там, где каждый вал смыкался с основными линиями обороны. Кажется, это первое помещение, которое вполне может быть одним из фортов Цезаря, а остальные, вероятно, еще будут найдены также внутри осадных рубежей.

Окруженные осадными укреплениями Цезаря, галлы изготовили плетни и вооружились лестницами и баграми. Плетни предназначались для преодоления рвов, наряду с заполнением их землей. Лестницы нужны были для залезания на вал, а багры для сбрасывания римских парапетов. Атаку поддерживали стрелки из пращ и лучники. Цезарь отмечает, что римляне заставили галлов отступить «с помощью пращей, стрелявших камнями весом 1 фунт, а также кольями, которые были расставлены внутри укреплений, и свинцовыми пулями», и добавляет, что «много снарядов было выпущено из метательных машин» («Галл, война» 7.81). Многие, кто уцелел при стрельбе, напоролся на острия или попал в ямы с «лилиями» в полосе заграждений, подготовленной Цезарем, и атака, наконец, захлебнулась.

Мы обратились к самым последним находкам, чтобы дать возможно более точную картину укреплений Цезаря на Плен-де-Лем; отметьте, например, близко расположенные башенки и легкие заборы, разделяющие части внутреннего рва. Самое интересное — это помещение между двумя линиями осады (известное как «4 бис»), которое было реконструировано как «кастеллум» — помещение, позволявшее разместить под крышей около половины когорты легионеров (Адам Хук Оспрей паблишинг Лтд).

Завоевание Цезарем Галлии было в основном закончено к 50 г. до н.э.; встревоженный все возраставшей враждебностью своего бывшего союзника Помпея, он решил вернуться в Рим. Последовавшая за этим борьба между партиями Цезаря и Помпея затронула весь римский мир и привела к нескольким известным осадам. Поразительно, но Цезарь продолжал использовать свою хорошо знакомую технику блокады. Например, в 49 г. до н.э. его силы подошли к стенам Корфиния и стали лагерями по обеим сторонам города. Чтобы не дать никому уйти, пока город не обнесен валом и рвом, войска расставили «в виде непрерывной цепи караулов и постов, так чтобы они имели связь друг с другом и заполняли все укрепления» (Цезарь 1.21). Через семь дней, прежде чем дошло до военных действий, город пал в результате предательства. Это случилось слишком рано, чтобы можно было понять, собирался ли Цезарь блокировать его, подобно Алесии, или хотел принять более активные меры, как, например, в городе адуатуков.

В нескольких случаях римлянами явно предпочиталась стратегия блокады. В 49 году до н.э., когда Помпей собирался вывезти свои войска из Италии через порт Брундизий, Цезарь попытался блокировать гавань. Опять его легионеры показали свое строительное искусство, проведя в море с каждого берега по молу и связав их понтонным мостом с достаточным количеством башен. Но тяжелые суда оказались способны прорвать незаконченное ограждение, и Помпей все-таки вывез свои войска в тот момент, когда Цезарь брал город с помощью лестниц.

На следующий год Цезарь обложил Помпея на Адриатическом побережье и попытался помешать ему дойти до своей базы в Диррахии (современный Дюррес в Албании), возведя кольцо земляных укреплений вокруг его позиций. В ответ Помпей начал строить свои укрепления внутри этого кольца, вынуждая врагов растягивать свою внешнюю линию, пока она не достигла 17 миль (25 км). «Это был новый и необычайный способ ведения войны, — пишет Цезарь, — как по очень большому количеству редутов, по огромному протяжению, по сложности фортификационных работ, по системе блокады, так и во всех других отношениях» («Гражд. война» 3.47). После множества мелких стычек Помпей увидел, что Цезарь слабее всего на юге, где он замкнул свое кольцо, возведя двойные валы до моря на расстоянии 600 футов (175 м) друг от друга, но еще не соединил их по берегу. (Если бы это было закончено, то напоминало бы один конец Сципионовых укреплений при Карфагене в миниатюре и отчасти фортификации при Алесии.) Объединенная атака с суши и с моря позволила Помпею преодолеть укрепления Цезаря, так что тот уже не стал их достраивать.

Самой интересной здесь является, однако, история с Кв. Кассием Лонгином, пропретором Цезаря в Испании. В 47 году до н.э., поссорившись со своим квестором М. Клавдием Марцеллом, он стал лагерем около города Улии, который считал верным себе. Однако и его войско, и город были окружены Марцеллом, чьи укрепления были, видимо, уменьшенной копией тех, что возводились при Алесии. Говорится, что силы, идущие на помощь Лонгину, были отбиты «с внешнего рубежа укреплений» («Александрийская война» 62). Вскоре губернатор той провинции М. Эмилий Лепид прибыл, чтобы рассудить дело, и приказал Марцеллу разобрать свои укрепления.

Конечно, не все осады того периода проходили как блокады. Например, нападение Цезаря на Атегуа в 45 году до н.э. напоминает его же более ранние действия при Веллаунодуне и Укселлодуне. Первым шагом было окружение занятого Помпеем города земляными укреплениями; после этого было начато строительство насыпи, хотя работам мешали атаки поджигателей. Часть стены была разрушена, нет сомнения, что именно тараном (текст «Испанской войны» в этом месте поврежден), но вокруг осадных укреплений продолжались мелкие стычки, и Цезарь был вынужден установить кольцо воинов вокруг города. Наконец, осада закончилась, но не вследствие приступа, а вследствие сдачи потерявших надежду атегуанцев.

Более красочный пример наступательной осады дает нападение на прибрежный город Массилия одного из военачальников Цезаря Г. Требония в 49 году до н.э. Он начал строить две насыпи в разных точках той стороны, которая обращена была к суше, но ему страшно мешала городская баллиста, спроектированная для стрельбы 12-футовыми (3,5 м) дротиками с железными наконечниками вместо обычных круглых камней. Плетеные галереи легионеров (винеи) не могли защитить от такого обстрела, так что Требоний велел построить галереи из досок толщиной 1 фут (30 см). Кроме этого, прямо около города было кирпичное убежище площадью 30 кв. футов (9 м), где рабочие были укрыты за стенами толщиной 5 футов (1,5 м). Требоний быстро сообразил, как полезна здесь будет башня, и опять использовал для ее возведения строительные навыки легионеров. Работы велись под постоянной угрозой обстрела, пока башня не достигла шести этажей. Теперь можно было двигаться дальше, и Требоний велел построить массивную галерею длиной 60 футов (18 м), идущую от кирпичной башни к городской стене. Осознав всю опасность этого, горожане бросали на нее со стен камни и бочки горящей смолы. Но артиллерия в кирпичной башне вынудила их отступить, а их импровизированные снаряды не причиняли вреда островерхой крыше толщиной 2 фута (60 см), покрытой глиной и слоем кож. Тогда, скрытые галереей, легионеры Требония подкопали городскую стену, после чего горожане потеряли всякую веру в победу и сдались.

Убийство Цезаря в 44 году до н.э. вызвало новый виток гражданской войны, в которой участвовали его приемный сын Октавиан (будущий император Август) и его бывший легат М. Антоний (известный по пьесе Шекспира). И опять искусство осады явило себя во всей полноте. Например, в конце 44 года до н.э. Антоний окружил Мутину (город Модена в Северной Италии), где нашел убежище один из убийц Цезаря, Децим Брут, но ему все в большей степени угрожали прибывающие к Бруту подкрепления, и весной следующего года он отошел. Октавиан, видимо, извлек урок из неудачи Антония. В конце 41 года до н.э., заманив в ловушку брата Антония, Луция в Перузии (ныне Перуджа), он построил сложную систему осадных укреплений «с двумя фронтами, обращенными один к осажденным, один — вовне» (Аппиан «Гражд.» 5.33); Аппиан добавляет, что ограждение длиной 10 км было укреплено деревянными башнями, а в ров были вбиты заостренные пики. После отчаянной, но безуспешной попытки прорваться из окружения Луцию пришлось сдаться.

В 40 году до н.э., когда Брундизий (современный Бриндизи — городок в самом каблуке «итальянского сапога») закрыл ворота перед Антонием, тот обнес город стеной и рвом и подготовил осадную технику, но поблизости стал лагерем Октавиан, и два полководца в конце концов пришли к соглашению.

Армии, действующие в восточных провинциях, с большей готовностью обращались к эллинской технике осадного дела, то ли потому, что там она была более известной, то ли потому, что усовершенствованные укрепления городов требовали особых мер. В 43 до н.э. еще один из убийц Цезаря, Г. Кассий Лонгин, перегородил стеной перешеек полуострова Лаодикея, поймав в ловушку правителя Сирии П. Корнелия Долабеллу, находящегося в расположенном там городе. Поражение на море не позволило Долабелле бежать морским путем, подобно Помпею из Брундизия, а Кассий продолжал строить насыпь, угрожая городской стене. Правда, пал город в результате предательства.

На следующий год, когда Кассий пошел дальше, осаждать Родос, его сообщник по заговору, Марк Юний Брут, напал на Ксанф. Горожане разобрали все дома вокруг крепости, чтобы лишить завоевателей дерева для строительства, более того, они выкопали пятидесятифутовый (15 м) защитный ров, но войска Брута работали день и ночь, чтобы выровнять почву, и вскоре римская осадная техника подошла к стенам. Жители города сразу же подожгли ее. Плутарх пишет, что перемена ветра понесла пламя обратно на город, вызвав пожары (Плутарх «Брут* 30–31), но Аппиан утверждает, что, когда римляне ворвались в город, его жители сами поджигали свои дома, принимая в них смерть (Аппиан «Гражд.» 4.80). Как бы там ни было, разрушение города расстроило Брута, который хотел только получить добычу и набрать воинов себе в войско.

Использовать весь набор осадной техники пришлось также в 37 году до н.э., когда Ирод Великий в союзе с одним из командиров Антония Ц. Сосиус попытался отбить Иерусалим у отступника Антигона. Как и при осаде города Помпеем в 63 году до н.э., были построены насыпи для продвижения осадных башен и стенобитных машин к мощным городским фортификациям, а укрепления на храмовой платформе были взяты приступом с помощью лестниц.

Антоний, подойдя к столице парфян Прааспе в 36 г. до н.э., видимо, планировал похожую по типу операцию, но его обоз отстал, и триста возов с осадной техникой стали легкой добычей парфян. Хотя Антоний и возвел осадные насыпи, видимо, надеясь использовать их для пехотного штурма, как это сделал Цезарь при Аварике, но вскоре был вынужден спасаться позорным бегством, во время которого потерял около двадцати тысяч легионеров.

Конечно, сложные земляные работы и осадная техника того времени поражают воображение, но римские армии все еще не потеряли интереса к простой лобовой атаке. Например, в 43 г. до н.э. П. Корнелий Долабелла (которому суждено было умереть через несколько месяцев в Лаодикее) взял город Смирну классическим приступом под покровом ночи. Когда командующий силами осажденных Ц. Требоний приказал взявшим его в плен солдатам отвести его к Долабелле, те ответили, что их начальник хочет видеть только голову Требония (Аппиан «Гражд.» 3.26).

В 35 г. до н.э. Октавиан попытался взять штурмом Метул, город в нынешней Хорватии, построив насыпи у стен и перебросив четыре моста на стены. Когда три из них обрушились под весом яростно дерущихся солдат, воины отказались использовать четвертый, пока сам Октавиан не взошел на него. И хотя и этот мост тоже рухнул, горожане были достаточно напуганы и сдались.

Когда мы обращаемся к принципату — периоду римской истории, включающему правление императоров до 284 года н.э., мы очень немногие из осад знаем в подробностях. Хотя Октавиан, известный

с 27 года до н.э. как император Август, продолжал прибегать к тактике ограждения, например, при горной твердыне Монс-Медуллий, основное значение опять придавалось приступу. В 9 году н.э., ведя боевые действия в Далмации (территория нынешних Хорватии, Боснии и Югославии), армии Германика и будущего императора Тиберия штурмовали ряд крепостей. При Сплонуме известен любопытный случай, когда кавалерист напугал защитников, обрушив часть парапета ударом камня; а при Ретинуме горожане дождались, пока римляне ворвутся внутрь, после чего подожгли город и успешно скрылись.

В следующем поколении Гней Домиций Корбулон, удачливый военачальник Нерона (настолько удачливый, что император приказал его убить), был известен своим изречением «главное средство победы над врагом — лопата» (Фронтин 4.7.2). Кто-то может подумать, что имелся в виду подкоп крепостных стен, но скорее эта фраза говорит о том, как важно обеспечить безопасность осаждающей армии, каждый вечер тщательно окапывая лагерь. При этом свойственный Корбулону динамичный стиль ведения осады отличался как раз яростными атаками, как, например, мы это видим при Боланде в 58 году н.э. Устроив обстрел с дальнего расстояния силами катапульт, пращников и метателей камней, он послал один отряд подкопать укрепления под защитой щитов, сложенных в «черепаху», пока другие приставляли лестницы к стенам. «Атака была столь энергичной, — пишет историк Тацит, — что за треть дня стены были очищены от защитников, баррикады у ворот разобраны, укрепления взяты с помощью лестниц, а все взрослые убиты» (Тацит «Анналы» 13.39). Когда после этого армия Корбулона подошла к Артаксате, горожане тут же сдались, чтобы спасти свои жизни, хотя это не помешало римлянам громить их город.

Предпочтение, которое римляне отдавали тактике штурма, опять проявилось в событиях при таких городах, как Иоппия, Габара, Яффа и Гераса, во время Первой Иудейской войны. Общим во всех этих случаях является то, что стены римляне преодолевали с помощью лестниц, после чего убивали всех, достигших возраста ношения меча, и легионеры получали полную свободу грабить и крушить. Но эти молниеносные победы затмили подробные описания более сложных операций при Иотапате, Тамале и Иерусалиме, а также история Масады, дополненная впечатляющими археологическими находками.

Во время осады Иотапаты в начале лета 67 года н.э., после того, как осажденные выдержали целую неделю сплошных атак и все их отбили, будущий император Веспасиан решил построить насыпь, доходящую до верхнего края стен. Он хотел дать войскам возможность штурмовать стены прямо с насыпи, как Цезарь при Аварике, но защитники не позволили ему осуществить план, спешно надстроив стены на участке напротив насыпи. Историк Иосиф Флавий, бывший военачальником осажденных, пишет, что тогда Веспасиан подвел к стенам таран, действовавший под прикрытием стрельбы камнями. Но хотя стену в конце концов проломили, атака римлян была отражена, и Веспасиану не оставалось ничего другого, как расширить арсенал применяемых средств. На этот раз напротив городских стен были сооружены три обитые железом осадные башни, а насыпь сделана еще выше. Наконец, пишет Иосиф, «на сорок седьмой день римская насыпь стала выше стены» (Иосиф «Иудейская война» 3.316). В ту ночь римские легионеры тихо перелезли через стену и начали убивать жителей, щадя только женщин и детей, чтобы продать их в рабство.

Через несколько месяцев, осаждая Гамалу, расположенную на высоком холме, Веспасиан опять столкнулся с необходимостью строить насыпь для стенобитных машин. Наконец легионеры ворвались в город, но сражаться в крутых узких улочках было крайне сложно. Лишенные свободы маневра, они сразу становились мишенью для снарядов защитников города, укрывшихся на вершине холма. В результате римляне поспешно покинули город. Вторая же атака, после того как подкопали одну из башен городской стены, была успешной. Легионеры занялись привычным делом, и, по словам Иосифа (вряд ли он сильно преувеличивает), «кровь, стекающая с холма, залила весь город» (Иосиф 4.72).

Война достигла своего апогея в 70 году н.э., когда римская армия опять подошла к Иерусалиму. Сын Веспасиана Тит развернул полномасштабную осаду, без сомнения, прекрасно зная о действиях римских войск в прошлые годы. Как позже писал Тацит, «были собраны все средства для покорения города, известные с древности и придуманные ныне» (Тацит 5.13). Были построены три насыпи для подведения стенобитных машин к внешней стене, затем две пары насыпей были возведены у Храмовой платформы. Когда одна пара обрушилась вследствие подкопа, а вторая была сожжена, Тит какое-то время раздумывал, не лучше ли перейти к блокаде, и даже велел своим людям построить блокирующую стену длиной 40 стадий (7 км) с тринадцатью фортами. Как это обычно бывает при исполнении больших задач, рабочие группы соревновались одна с другой, кто быстрее закончит. «Все сооружение было построено в три дня, — пишет Иосиф (5.509), — для работы, рассчитанной на месяцы, просто невероятная быстрота» («Уж действительно невероятная!» — ехидно заметил один из переводчиков). Но, как часто случалось и в прошлом, стоило закончить стену, как опять начался упорный штурм. Только что возведенная насыпь дала возможность таранам подъехать к мощной крепости Антонии, расположенной в углу Храмовой платформы. Разрушение крепости открыло доступ на платформу, и сам храм был в итоге разрушен, несмотря на протесты Тита. В последующие дни и недели город захлестнула волна грабежей и убийств.

Хотя падение Иерусалима обозначило конец войны, в руках восставших все еще оставались три крепости, построенные в свое время Иродом. Об осаде первой из них, Иродиона, нам ничего не известно. Про вторую, Махерон, находящуюся на территории современной Иордании, Иосиф пишет, что «после разведки местности (римский начальник Секст Луцилий Басс) решил подойти, возведя [насыпь] в восточном ущелье, и приступил к работе, торопя построить насыпь побыстрее, тем самым облегчив ведение осады» (Иосиф 7.190). Археологические находки показывают, что Басс, напротив, планировал приступ с запада. Именно с этой стороны до сих пор можно видеть незаконченную насыпь, а на некотором расстоянии позади нее — небольшой лагерь площадью 0,44 акра (0,18 га), в котором за валами толщиной 9 Уг фута (2,9 м) могло помещаться около сотни человек. Еще девять или десять лагерей, в основном намного меньшего размера, разбросаны вокруг, соединенные полуразрушенными участками круговой стены. Однако Басс взял это место не приступом, а хитростью: захватив одного из вождей мятежников во время атаки на римские оборонительные линии, Басс пригрозил распять его, после чего защитники сдались.

Третий из дворцов Ирода стал местом самой знаменитой осады Иудейской войны, возможно, вообще самой известной из осад, Масадской. Наряду с осадами Нуманции и Алесии она дает редчайшую возможность сверить историческое повествование с данными археологических раскопок. Басс умер, находясь во главе войска, так что сменить его послан был новый римский военачальник, Л. Флавий Сильва. Исторические источники свидетельствуют о том, что он принял командование в Иудее в 73 году н.э. и должен был прибыть к Масаде во второй половине года, чтобы начать подготовку к осаде. Как и Сципион при Нуманции, он «немедленно занял всю территорию, расставив гарнизоны в наиболее удобных местах, и возвел стену, обхватив кольцом всю крепость с прилегающей местностью, так чтобы осажденным было невозможно бежать, и расставил караулы» (Иосиф 7.275–276).

Изучая аэросъемку местности 1929 года, британский археолог Кристофер Хоукс решил, что Сильва сначала расположился на восточной стороне в лагере В, прежде чем перевел свой легион в лагерь F на западе. Однако, признавая параллель с Нуманцией, немецкий археолог Шультен пришел к выводу, что эти две позиции взаимно дополняли друг друга. Устраивая одновременно ряд лагерей, Сильва просто придерживался общепринятой традиции, стремясь к тому, чтобы осажденную крепость было как можно лучше видно. В этом отношении лагеря В и F играют ту же роль, что Кастильехо и Деэсилья (или Пенья-Редонда) при Нуманции или же лагеря А (или В) и С при Алесии. Как только осадная стена 4,5 км длиной была закончена, в лагере С разместились воины, охраняющие восточный сектор. Занимающий площадь немногим более 1 акра (0,43 га), он мог бы считаться слишком маленьким для форта, но если в нем отсутствовали обычные для форта административные здания, он мог вмещать около 500 солдат.

Равный ему по размеру лагерь Е, судя по всему, играл ту же роль на западе. Меньшие по размеру лагеря: A и D на востоке и G и H на западе, видимо, вмещали по 200–300 воинов. Даже сейчас, находясь на месте осады, можно оценить роль небольшого лагеря Я, расположенного высоко на скалах к югу, в качестве наблюдательного пункта, подобно Каньялу при Нуманции.

Обложив вражескую крепость со всех сторон, Сильва перешел к следующей фазе осады, начав строить насыпь. Опять же это была проверенная временем широко распространенная тактика, но объем подготовительной работы покажется современному человеку просто невероятным. Иосиф пишет, что Сильва нашел только один участок, способный выдержать вес насыпи, а именно Левкой («белое место»), которое он описывает как «очень широкий скальный отрог, лежащий на 300 локтей (450 футов, или 135 м) ниже горы Масада» (Иосиф 7.305). Когда Шультен в 1932 году исследовал окрестности, с ним был генерал Адольф Ламерер, который предположил, что римляне просто построили каркас своей насыпи на существующем отроге, идущем от подножия горы Масада. Теперь это доказано геологом Дэном Джиллом, который установил, что теперешняя выпуклость на склоне есть естественный выход мела, а на нем находится слой слежавшихся обломков, толщиной от 13 до 16 футов (4–5 м). Резко выделяющийся цвет меловой породы подсказывает, что это и есть «белое место» Иосифа (хотя лежит оно на 300 футов ниже плато, а не на 300 локтей). Иосиф так описывает строительство насыпи:

Никаких признаков этого верхнего слоя не было найдено. Иногда в этом описании видят отдельную площадку наверху насыпи, но осадная башня Сильвы требовала ровного подъездного пути до самой стены. Предположение Хоукса о мощенной камнем дороге, идущей до верха насыпи, наиболее вероятно, но размеры Иосифа весьма спорны, если только его слова «200 локтей» не относятся к самому отрогу, а «50 локтей» — к слою, наваленному римлянами сверху.

Но Джилл предположил, что изначально искусственный слой достигал в среднем 8 м толщины (примерно 6 м по хребту и 10 м по склонам), создавая ровную дорогу, которая в своей высшей точке была на 12 м ниже вершины горы Масада. Несомненно, что именно этим объясняется та невероятная высота, которую Иосиф приписывает осадной башне Сильвы; при высоте 60 локтей (27 м) она была значительно выше, чем предыдущие римские башни, но именно за счет этого она на 10 м возвышалась над стенами крепости.

Обитая железными листами башня была, по словам Иосифа, оснащена катапультами и, видимо, имела также таран, которым Сильва, наконец, начал пробивать стену. Но было хорошо известно, что тараны лучше всего работают против каменных стен, выбивая отдельные блоки и расшатывая всю конструкцию, так что когда римлянам удалось пробить стену крепости, защитники возвели земляной вал с деревянным частоколом, против которого таран был бессилен. Как пишет Иосиф, «удары машины были слабыми, потому что направлены были против материала, который поддавался и трамбовался с каждым ударом, становясь в результате только крепче» (Иосиф 7.314). Тогда Сильва прибег к старому как мир приему — он поджег деревянные конструкции. Но на следующий день, когда его войска вошли в Масаду, то обнаружили, что защитники крепости совершили массовое самоубийство.

Современные ученые часто считают этот период высшей точкой в развитии осадного дела Древнего мира, хотя в осадах Суллы или Цезаря нельзя увидеть никакого особого превосходства над осадами других эпох. Например, Марсден считает решающим фактором победы в Иотапате те 160 артиллерийских снарядов, которые Веспасиан обрушил на город, и действительно, не говоря о прямом действии обстрела, его психологическое воздействие неизбежно должно было поддержать дух наступающих, так же как и подорвать уверенность защитников. Но тактике того периода можно легко найти параллели в осадах древности. Сложные приготовления к осаде Иотапаты напоминают работы Цезаря при Аварике, отчаянные стычки на улицах Гамалы похожи на сопротивление, оказанное войскам Цезаря в Герговии. Окружная осадная стена при Масаде есть прямое подобие ограждения Сципионом Нуманции, а тактика Сильвы копирует тактику Цицерона при Пиндениссе.

Даже в периоды завоеваний, отмечающие правление таких императоров, как Траян (правил в 97–117 годах н.э.) и Септимий Север (правил в 193–211 годах н.э.), сообщения об осадах малочисленны и далеко отстоят друг от друга по времени. Это не значит, что осад не происходило, просто до нас не дошли соответствующие исторические свидетельства. Например, Траянская колонна в Риме содержит сцены нападения племен даков на римские укрепления и сцены осады римлянами дакийских горных крепостей, а на колонне Марка Аврелия изображено, как легионеры грабят германские деревни. И особенно жалко, что отсутствует полное описание эпической осады Византия между 193 и 195 годами н.э., когда защитники отбивались от подчиненного Северу военачальника, Л. Мария Максима.

Историю осад на Востоке омрачили три неудачные попытки осады Хатры, расположенной на территории современного Ирака. Впервые Траян попытался захватить этот процветающий город в пустыне еще в 117 году н.э., но его чуть не застрелили во время рекогносцировки; тяжелый климат и наличие опасных насекомых вынудили его отойти. Восемьдесят лет спустя (198–199 годы) осаду Хатры вел уже Септимий Север. Дважды защитникам крепости удавалось сжечь его осадные машины. Наконец, римляне пробили внешнюю стену, но даже двадцать дней в такой жаре были невыносимы для ветеранов-европейцев, которые и так-то роптали, после того как Север казнил любимого ими командира. Так что Север, как и Траян, вскоре вынужден был признать свое поражение.

Стенобитный таран оставался обычным штурмовым оружием в течение всего римского периода. Географ Павсаний, писавший около 150 года н.э., дает интересные сведения, что стены из необожженного кирпича лучше выдерживали удары тарана, нежели каменные стены, отдельные блоки которых начинали шататься или выпадать под ударами (Павсаний 8.8.8). Такой же эффект отмечает и Аполлодор, который поясняет, что кирпичная стена гасит удар, тогда как удары тарана расшатывают камни (Аполлодор 157.7–158.4). Тем не менее к римским временам самые распространенные укрепления были из бута, облицованного камнем; разрушение внешнего слоя камней приводило к обрушению середины.

Естественно, Аполлодор включает таранную «черепаху» в арсенал машин, которые он предлагает императору Траяну. Однако четыре ключевых принципа ее строения представляют поразительный контраст подходу Диада и Гегетора. Прежде всего, канаты, на которых подвешивается таран, должны быть длинными, чтобы дать его движению достаточный размах и достичь нужной силы удара; во-вторых, «черепаха» должна быть компактной и простой в движении; в-третьих, ее скаты должны быть крутыми, чтобы тяжелые метательные снаряды скатывались, не причиняя вреда; а в-четвертых, «голова» тарана должна быть защищена специальным навесом.

Схема «черепахи», несомненно, была достаточно простой. Ее колесное основание шириной 12 футов (3,5 м) состояло из двух пар брусьев, между каждой парой крепились колеса, так же, как в осадной башне. От каждого из внешних брусьев вверх шло четыре балки, которые сходились вверху. По средине своей высоты они были подперты стойками, идущими от внутренней пары брусьев, а все сооружение обшивалось досками толщиной 4 дактиля — пальца (3 дюйма, или 7 см). Очевидно, что этот главный навес имел «еще один позади, пониже высотой, — для команды, и два еще более маленьких, необходимых для их безопасного прохода» (Аполлодор 155.13–15).

Во время действия тарана Аполлодор рекомендует ставить основание на клинья, чтобы машина не каталась взад-вперед с каждым ударом (Аполлодор 157.1–6). Защитный выступ крыши над тараном достигался тем, что балка, образующая конек крыши, была длиннее, чем балки основания. Если длину основания считать за 24 фута (7 м), как предлагает анонимный византийский писатель, то конек крыши должен достигать 30 футов (9 м) или около того. Это, безусловно, сходится с утверждаемой Аполлодором целью использовать короткие деревянные детали, чтобы строить легко перевозимые машины.

Аполлодор предлагает подвешивать таран так, чтобы передний конец был длиннее, а для равновесия в задний конец добавлялся свинцовый груз; это, по его словам, приводит к усилению мощности удара, как будто при более тяжелом таране. Упоминается обвязка веревками, но только в контексте составления более длинного тарана из двух или трех более коротких частей. В отличие от тарана Гегетора голова вбивалась в брус, который затем обжимался железным кольцом, чтобы дерево не расщеплялось.

Кажется, повсеместно было принято придавать железной «голове» тарана вид бараньей головы. Доказательством этому служит короткое описание таранов, используемых во время Иудейской войны (66–74 годы н.э.):

«Это огромное бревно, напоминающее мачту корабля; на его конце — массивное железо в форме бараньей головы, от которого он и получил свое имя. Он подвешен за середину на канатах, словно весы, и опирается на прочные опоры с каждой стороны. Когда группа людей оттягивает его назад, а потом отпускает, он ударяет по стене железной головой» (Иосиф 3.214–216).

Хотя Иосиф видел эту машину в действии, он плохо понимал ее строение, а возможно, никогда даже не заглядывал под навес. В своем описании он туманно говорит о плетеных панелях и кожах, защищающих машину и ее команду. Он часто называет машину гелеполем (там же 3.23–231), но это не должно привести нас к ошибочному выводу, что она совмещала в себе башню Вегеция и таран, потому что в описании нет ни малейшего намека на то, что это нечто большее, чем таранная «черепаха».

По счастливой случайности две таранные «черепахи» можно видеть на одном из рельефов арки Септимия Севера, построенной в 203 году н.э. Обе имеют крутую крышу и треугольное сечение, характерное для римского варианта машины, а вторая из них соответствует пожеланию Аполлодора, чтобы за тараном шла еще одна «черепаха» в качестве укрытия для команды.

Исторические источники, относящиеся к военному делу III века, дошли до нас в еще более фрагментарном виде, чем посвященные II веку, и современные ученые уклоняются от обсуждения этой темы. К счастью, археология пришла на помощь историкам, предоставив два великолепно сохранившихся места осады, первое при Дура-Европосе в Сирии, второе при Кремне в юго-западной Турции.

Около 256 года н.э. римский гарнизон, занимающий пустынный город Дура-Европос, начал подготовку к отражению предстоящей атаки персов. Поскольку город с трех сторон — севера, юга и востока — имел в качестве естественной защиты ущелья, внимания требовала только западная сторона. Здесь римляне возвели стену с мощными земляными валами спереди и сзади. Это не имело целью помешать осадной технике приблизиться к стенам — тут лучше бы помогли глубокие рвы, но должно было предупредить последствия возможного подкопа. Стену, зажатую валами, подкоп мог бы привести к оползанию, а не полному разрушению. И правда, когда персы успешно подкопали башню № 19, стоящую посредине крепостной стены, только эти меры спасли укрепления от разрушения. Тем не менее, судя по тому, что позже город был оставлен, можно предположить, что его все-таки удалось взять.

В начале 1930-х годов франко-американская команда археологов открыла персидский подземный ход (ход 1), примерно шириной 4 фута (1,2 м) и высотой 6 футов (1,75 м), проходящий под углом башни 19, затем поворачивающий и проходящий под городской стеной на расстояние примерно 50 футов (15 м). Следуя испытанному способу, персидские саперы, должно быть, укрепляли свой ход, так что башня и прилегающая стена в результате опирались не на скалу, а на деревянные стойки, которые должны были в нужный момент поджечь, чтобы вызвать обрушение. Предупрежденные о подкопных работах персов или звуками мотыг, или видом растущих отвалов земли в пустыне с восточной стороны крепости, римские защитники прорыли свою контрмину, чтобы предотвратить план персов. Так или иначе, подкоп был подожжен, но, к большому разочарованию персов, башня устояла.

Видимо, именно тогда они начали строить осадную насыпь немного южнее, вблизи башни № 15. Однако похоже, что их работе помешал сильный огонь из метательных орудий с башни № 14, самой южной башни, расположенной как раз там, где западная стена со стороны пустыни поворачивает и идет по краю южного ущелья. Чтобы нейтрализовать эту угрозу, персы прокопали еще один подземный ход (ход 2), войдя от края ущелья и искусно направляя его извилистый курс прямо под башню. Обратно к ущелью отходит второй ход поменьше, видимо, как вентиляционная шахта для главной камеры сгорания. И опять массивные подпорки — контрфорсы не дали башне рухнуть, но ее стены разошлись, когда она осела в подкоп. Мы можем лишь догадываться о предназначении любопытного узла подземных ходов, проходящих под насыпью. Археолог, ведущий раскопки, граф дю Мениль дю Бюиссон, заключил, изучив отметки от кирки на скалах, что два главных хода сделаны персами. По его схеме, когда ход 4 прошел под городской стеной, он пересекся с ходом римлян, которые продолжили его под насыпь в расчете ослабить ее. То, что им это удалось, по мнению графа, доказывает выраженная ступень, которую можно видеть на полпути вдоль насыпи. Более того, следы пожара, открытые при раскопках, показывают, что две галереи были построены и подожжены. В ответ персы прорыли еще один ход (ход 3), который, пройдя под городской стеной, поворачивает на север и доходит до большого помещения, где предположительно собирались римские саперы. Наконец, нейтрализовав опасность хода 4, персы использовали ход 3, чтобы прорваться в город, отвлекая внимание от своих товарищей, штурмовавших в тот же момент стены по частично рухнувшей насыпи. Весь этот сценарий, хотя и вероятный, основывается исключительно на археологических свидетельствах, которые можно толковать по-разному. Только дальнейшие исследования окончательно прояснят, как развивались события.

Осада Кремны в 278 году более проста. Историк Зосима пишет, что, когда римская армия прибыла, чтобы разобраться с главарем бандитов по имени Лидий, последний укрылся в хорошо укрепленном городе, который с трех сторон был защищен непроходимыми скалами. Его замысел изгнать всех, кто не мог носить оружие, не удался — римляне погнали изгнанников обратно в город, так что ему пришлось просто сбросить их всех со скалы.

Говорят, что Лидий особенно полагался на одного человека, «искусного в постройке машин и умеющего вести стрельбу из орудий с особой меткостью» (Зосима 1.70). К несчастью, этот стрелок был наказан за то, что промазал — случай для него крайне редкий. Оскорбленный, он переметнулся к римлянам и использовал свое искусство, чтобы застрелить Лидия, когда тот стоял у открытого окна. Зосима не говорит ничего об осадных укреплениях, которые были раскопаны в 1980-х годах. Археологи нашли там две параллельные стены, приблизительно в 840 футах (250 м) одна от другой, блокирующие единственный возможный проход в город; каждая имела ряд башенок в качестве наблюдательных пунктов. Поскольку единственный пригодный для опознания лагерь — небольшое ограниченное пространство 0,42 акра (0,17 га) — был расположен снаружи внешней стены, археолог посчитал, что осадные укрепления представляли собой двойную стену, обращенную лицом к городу. Однако ориентация башенок показывает, что западная стена обращена лицом наружу, как при двойной циркумвалляции. Значительная часть войска должна была действовать в пространстве между стенами, подобно армии Сципиона при Карфагене.

В соответствии с тактикой, проверенной временем, после сооружения осадных рубежей последовала подготовка к штурму. Самой примечательной чертой Кремны является искусственный холм, который возвышается в долине между осадными рубежами и городской стеной. Хотя некоторые считают его артиллерийской платформой для стрельбы по городу с близкого расстояния, он несет на себе все признаки незаконченной осадной насыпи. Без сомнения, рядом стояло наготове стенобитное орудие, готовое двинуться вперед, как только будет заполнен оставшийся провал в 20 м. Неудивительно, что в ответ горожане укрепили крепостную стену в этом месте, насыпав контрфорс 50 футов (15 м), предназначенный для поддержки стены во время неизбежной атаки тарана. Но убийство Лидия, видимо, привело к немедленной сдаче города.

История осадного дела от поражения Карфагена в 146 году до н.э. до III века н.э. относится в основном к римским армиям, осаждающим крепости не-римских (или других римских) армий. В начале этого периода Рим был настоящим властителем Средиземноморья, постепенно прибравшим к рукам приходящие в упадок эллинские царства Востока. Понтийский царь Митридат был последним восточным противником, обладавшим достаточным богатством и знаниями, чтобы построить набор осадных орудий; даже Ироду Великому потребовалась помощь Рима, чтобы в 37 году до н.э. отвоевать обратно Иерусалим. В 51 году н.э., когда другой Митридат, на этот раз царь Армении, подвергся нападению своих соседей из Иверии (современная Грузия), он нашел убежище в Горнее, где был римский гарнизон.

По поводу этого эпизода Тацит язвительно заметил, что «ни в чем варвары так не невежественны, как в машинах и деле осады, но уж нам-то эта область военного дела хорошо известна» (Тацит 2.45).

Общеизвестно, что парфяне, унаследовавшие большую часть территории древних Селевкидов в Иране, были так же неумелы в осаде во время бесконечной игры, которую они вели с Римом (причем каждый старался превзойти другого). Поменяв правителя Армении, император Нерон обеспечил своего ставленника, Тиграна V, римским гарнизоном. Парфяне тут же осадили его в Тигранокерте с помощью своих союзников из Адиабены. Однако, как говорит Тацит, «когда адиабенцы начали устанавливать свои лестницы и осадную технику, они были легко отбиты и вскоре перебиты нашими воинами, совершившими вылазку» (Тацит 15.4–5).

Римский историк считал, что у парфян недостаточно мужества для ведения осады. Несомненно, их конные армии были гораздо больше приспособлены к тактике быстрых атак и отступлений, с помощью которой и был разрушен набор осадных орудий Антония в 36 году до н.э.

Германские племена также часто обвиняют в слабом знании осадного дела. Хотя Тациту были известны два случая, когда германцы осаждали германцев, они больше полагались на численное превосходство, нежели на технологию или тактику. В 69 году н.э., когда германская коалиция, усиленная вспомогательными отрядами перешедшего на их сторону Батавиана, осадила лагерь легионеров в городе Ветера (сейчас Ксантен в Германии), их наскоро сделанные машины были легко разрушены защитниками со стены, а появления войск, спешащих на помощь осажденным, было достаточно, чтобы обратить их в бегство. Точно так же галлы, напавшие на лагерь одного из подчиненных Цезаря, Кв. Цицерона, в 54 году до н.э., бежали при приближении армии Цезаря. Что поразительно, во время предшествующих недель они имитировали технику циркумвалляции Цезаря и даже построили осадную башню под руководством римских пленников. Это яркое подтверждение того, что даже если римляне и были искуснее многих в осадном деле, они не были единственными, кто создавал и использовал машины; неримские ремесленники и рабочие вполне могли добиться в этом успеха, имея должное руководство.

Для Римлян было привычным делом укреплять лагерь каждый вечер после марша. Такие лагеря подробно упоминаются в связи с несколькими осадами, и кажется логичным предположить, что в большинстве случаев устройство лагеря было первоочередной мерой для всякого военачальника, так как позволяло обеспечить безопасное размещение своих солдат. Когда армия начинала осаду, требовался не один лагерь. Судя по историческим источникам, по разным сторонам вражеского города обычно ставились два лагеря, чтобы обеспечить всестороннее наблюдение за ним. Часто по всей окружности располагались еще и дополнительные посты для более тщательного наблюдения, во многих случаях они были связаны между собой каким-либо барьером. Вегеций поясняет, что «осаждающие роют ров вне досягаемости обстрела и }^гкрепляют его не только валом с частоколом, но также и башенками, так что могут отражать вылазки осажденных, они называют подобное осадное сооружение loricula» (Вегеций 4.28).

Термин «циркумвалляция» не встречается в римской литературе. Древние авторы часто используют слова с приставкой циркум (вокруг), чтобы обозначить окружение города: например, circummunire — окружать стеной или circumvallare — окружать валом. Но у них нет особого слова, аналогичного греческому «перитейхизму». При Алесии Цезарь говорит просто о «римских укреплениях» («Галльская война» 7.78), а его форты при Диррахии были связаны «протяженными укреплениями» («Гражданская война» 3.44). Однако, как редкое исключение из правила, вал и форты, которыми он окружил Коринф, он называет circummunitio, что означает буквально «окружающее укрепление» («Гражданская война» 1.19). Чаще для обозначения циркумвалляции писатели используют целую фразу, как, например, делает Цицерон в описании осады Помпея при Брундизии — «замкнут рвом и валом» («К Аттику» 9.12). А неизвестный автор «Испанской войны» использует другое иносказание, когда пишет: «Цезарь осадил Атегуа укреплениями и начал стягивать руки вокруг города» («Испанская война» 6). Дело в том, что отдельную стену часто называли brachium «рука», или по-гречески skelos «нога». В редких случаях, таких как Алесия с ее двойными осадными рубежами, вторая линия просто именовалась «внешние укрепления» («Галльская война» 7.77).

В XIX веке Наполеон III внес сумятицу в этот вопрос, называя линии окружения Цезаря, например, при городке адуатуков, «контрвалляции». Говоря об Алесии, он прилагает тот же термин к внутренней линии, а внешнюю называет «цирконвалляция». То был традиционный лексикон, употребляемый военными теоретиками Франции для описания двойных линий земляных укреплений, обычных для осадного дела XV и XVI веков. Однако Шультен отрицает французскую терминологию и предлагает поменять местами термины Наполеона, так чтобы внутренняя линия (действительно просто линия, потому что это была одна осадная стена) называлась circumvallation, а гораздо реже используемая внешняя получила бы современное имя «контрвалляция». В отношении Алесии французские ученые обычно придерживаются терминологии Наполеона, но в других случаях это действительно вряд ли уместно.

Интересно, что автор «Александрийской войны» говорит об осадных линиях при Улии, которые могли быть одним из вариантов двойной линии, как о munitions (укрепления) и opera (работы) в одном и том же предложении («Александрийская война» 63). Второй термин также очень проблематичен, потому что древние не делали различия между постройкой земляных укреплений и постройкой машин; и те и другие вполне могли обозначаться словом «работы», и часто только контекст дает возможность понять, что имел в виду автор. Например, описывая осаду Амбракии в 189 году, Ливий проводит различие между munimenta «которой был окружен город» и opera «которые консул приготовил, чтобы двинуть к стенам» (Ливий 31.5.1); первые, безусловно, укрепления, вторые — машины. С другой стороны, когда Гирций пишет, что Каниний построил opera вокруг Укселлодуна («Галльская война» 8.37), он имеет в виду циркумвалляцию.

Ров с частоколом был, видимо, самой распространенной формой заграждения. Даже когда упоминается только ров, как у Афин в 86 году до н.э. или у Тигранокерты в 69 году до н.э., извлеченная земля скорее всего образовывала нечто вроде низкого вала. Конечно, сам по себе ров, даже большой, не всегда казался надежной преградой, но он не мог не действовать психологически, усиливая ощущения «заключенности». А это, безусловно, была одна из важных целей циркумвалляции. Однако австрийский ученый Георг Вайт, будучи под слишком большим впечатлением от осад Нуманции и Алесии, заключил, что римские стратеги вообще предпочитали блокаду. Приписываемое Сципиону Эмилиану крылатое выражение, что только легкомысленный командир будет драться без надобности, было ошибочно понято так, что хороший военачальник должен избегать любого риска. Это в свою очередь стало аргументом в пользу утверждения, что римляне предпочитали морить врага голодом, нежели рисковать пролить кровь. Без сомнения, Шультен считал, что осада Нуманции (и скорее всего Алесии) воплощала широко известную стратегию sedendo et cunctando («сидеть и ждать»), с помощью которой Кв. Фабий Максим взял Ганнибала измором. К сожалению, это привело многих современных ученых к заблуждению. Они приписывают римским воинам совершенно надуманный принцип «терпеливого упорства и тщательности», игнорируя при этом множество примеров, когда города брались внезапным кровопролитным приступом.

Как мы уже убедились, необходимость сооружать насыпь у вражеской стены возникала довольно часто, иногда для того, чтобы обеспечить доступ пехоты на стены, но в большинстве случаев для того, чтобы облегчить продвижение тяжелой колесной техники по неровной местности, особенно там, где подъезду мешали ущелья и овраги. История показывает, что для ее постройки годился всякий материал. Византийский энциклопедический словарь X века определяет осадную насыпь как «военное сооружение, построенное из камней, дерева и насыпанной земли» («Суда» А 203). Преобладание в насыпи дерева подтверждается многими случаями, когда осажденные пытались поджечь насыпь (например, Аварик, Укселлодун, Массиллия, Иотапата, Иерусалим), а также фрагментами дерева, найденными при раскопках Масады. Поэт Лукан описывает насыпь Требония в Массилии как кучу земли и хвороста, зажатую по сторонам деревянным каркасом. Либенам считал, что, как правило, осадная насыпь нагромождалась слой за слоем, пока не достигала верха неприятельских стен. Однако в разных местах насыпи различались. При Аварике войскам Цезаря все равно пришлось использовать лестницы для штурма с насыпи, тогда как при Иотапате Веспасиан должен был оказаться на уровне верхнего края стены, если бы защитники не надстроили ее. Изменив свою тактику и решив использовать таран, Веспасиан вернулся к первоначальному плану и еще достроил насыпь, чтобы она была выше стен. Топография Гамалы требовала иного подхода; здесь насыпь просто выравнивала перепады местности, чтобы тяжелую технику можно было подвезти к стенам. Мы часто читаем о том, как защитники крепости пытались подкопать насыпь, что само по себе предполагает то, что насыпи были крупными сооружениями, даже если не доставали до зубцов стен. Например, при Пирее стены строились на цоколе высотой 7 футов (2 м), сложенном из огромных вытесанных из камня блоков, так что справедливо предположить, что насыпь Суллы должна была поднимать тараны выше этого уровня. 

Мнение Либенама о постройке слой за слоем тоже должно быть ошибочно. Более привлекательно суждение Стоффеля, что работа шла большими этапами, каждый отрезок достигал своей запланированной высоты, после чего переходили к следующему. В этом случае незаконченная насыпь не будет напоминать низкую платформу, достигшую желаемой длины, а не высоты, как считал Либенам; наоборот, она будет выглядеть как вал у Стоффеля, поднимающийся отрезок за отрезком на нужную высоту, но все еще не дошедший до вражеской стены. Именно это мы видим у Махерона, где постепенно повышающаяся насыпь была брошена, не дойдя 170 футов (50 м) до своей цели. Точно так же насыпь у Кремны обрывается в 65 футах (20 м) от стены; ее необычайная ширина, возможно, вызвана оползанием составляющих ее камней и земли вниз в долину.

Существовала давняя традиция писать инструкции для осажденных и осаждающих, особенно насчет постройки машин. Под патронажем императора Августа инженер и архитектор Витрувий посвятил 10-ю книгу своего трактата «Об архитектуре» разного вида машинам, некоторые из которых «были изобретены как защита от опасности и из необходимости обеспечить безопасность» (Витрувий 10.10.1). Во многом эти же темы раскрыты Афинеем, который написал свой труд «О машинах» (Peri mechanematon) для Марцелла — зятя и племянника Августа. Но их тексты описывают в основном осадные машины эллинского периода, и непонятно, насколько эти описания соответствуют состоянию военного дела при Августе. Конечно, философ Онасандр, чье сочинение «Наставления военачальникам» (Strategikos) было посвящено Кв. Веранию, одному из консулов в 49 году н.э., советовал военачальнику знать весь спектр осадных сооружений, чтобы уметь сделать правильный выбор, но его собственные предпочтения сводились, как видно, к штурму, к идущим одна за другой атакам, причем лучше всего, если они идут с самых неожиданных сторон (Онасандр

42.7–130). Точно так же военачальник высокого ранга и администратор Фронтин (который трижды был консулом, последний раз одновременно с императором Траяном) полностью пренебрегал осадными укреплениями и машинами, говоря: «Их изобретение давно прекратилось, и я не вижу никакого смысла в их дальнейшем улучшении» (Фронтин 3).

Жизнь показала, что мнение Фронтина было ошибочным. Помимо радикального пересмотра конструкции артиллерии, обычно датируемой периодом около 100 года н.э., мы имеем работы Аполлодора Дамасского, архитектора и военного инженера при Траяне, который был приглашен именно для того, чтобы разрабатывать новые осадные машины. Его текст под названием «Осадное дело» (Poliorketika) в качестве объекта осады рассматривает скорее форт племени на горе, а не укрепленный город. Во-первых, он советует читателю опасаться катящихся вниз по склону валунов, что сразу напоминает нам об осаде Андетрия; но где Тиберий готов был преодолеть сопротивление решительным приступом, Аполлодор рекомендует систему валов и рвов, чтобы отклонить летящие сверху валуны, бревна и повозки, и описывает навесы, специально рассчитанные для отражения таких предметов. Затем он говорит о навесах, необходимых или же для защиты легионеров во время подкопных работ, или для того, чтобы подвезти таран к башне, к воротам или к самой стене. Следующий раздел посвящен строительству осадной башни и сопровождается рассказом о новой системе взаимно соединяющихся лестниц. Заканчивает этот автор описанием укрепленного плота для нападения на врага через реку. Некоторые из его второстепенных усовершенствований довольно непрактичны, вроде дополнения торсионного траншона к концу тарана. Многие из подобных деталей, вероятно, добавлены уже позже увлекшимся переписчиком, но главное в тексте Аполлодора — описание набора машин, которые «эффективны и дают надежную защиту, причем, насколько возможно, сделаны из легко доступных материалов» (Аполлодор 137.8–9).

В 356 году будущий император Юлиан с небольшими силами был на зимней стоянке в галльском городе, когда на него напали германские племена алеманов, но они не смогли войти в запертые ворота. Аммиан Марцеллин, участник военных кампаний того времени и первоклассный историк, пишет, что «через сорок дней варвары отступили, ворча, что было глупо и бессмысленно даже думать об осаде города» (16.4.2). Возможно, продолжающиеся неудачи германцев в осадных делах больше являются следствием их темперамента, чем технологического отставания. В 376 году отряд взбунтовавшихся готских наемников, изгнанных из Адрианополя (теперь Эдирна в Турции), пригрозил осадить город, но стрелы и камни защитников прогнали их прочь. Два года спустя, после сильной битвы по соседству, готская орда опять попыталась устроить осаду, но и на этот раз не смогла добиться ни малейшего успеха.

Только с подъемом Сасанидской Персии Рим встретил врага, равно искушенного в деле осады. Будучи грозой для восточных провинций в период III века, когда персы покорили Дура-Европос, Нисибис и даже Антиох, они продолжали оставаться шипом в боку Рима. Аммиан описывает осаду персами Амиды в 359 году н.э. Нападавшие использовали артиллерию и машины, захваченные у римского гарнизона Синагры, а также начали возведение насыпей под прикрытием обитых железом осадных башен. Битва продолжалась день за днем, и ни одна сторона не добилась перевеса, пока огромный контрфорс из земли, который защитники построили для усиления своей стены, не рухнул вперед, сломав верхнюю часть укреплений и образовав мост с персидской насыпью снаружи. Аммиан описывает ужасающие последствия поражения.

Ворвавшиеся в город персы «избивали, как скотину, всех вооруженных и безоружных без различия пола» (19.8.4).

В следующем году персы достигли такого же успеха при Сингаре и Безабде, с таким же набором машин и артиллерии. Когда жители Сингары (в теперешнем Ираке) отказались сдаться, «был поднят флаг цвета пламени, как сигнал, и город начали атаковать со всех сторон; кто-то нес лестницы, другие собирали машины, и огромное количество под защитой навесов и переносных щитов пыталось найти способ разрушить основание стен» (Марцеллин 20.6.3). В результате персы подогнали мощный таран и пробили только что починенную башню, после чего захватчики вторглись в город. Несчастные горожане были взяты в плен.

Подойдя к Безабде, городу в теперешней Турции, персидский царь Сапор подвергся «острым уколам стрел и баллист» (Марцеллин 20.7.2) с городских стен, и только присутствие при нем охраны со щитами спасло его. Взбешенный царь повел яростное наступление, и его стенобитные орудия были встречены ливнем стрел и камней из пращ; «баллисты и скорпионы тоже не бездействовали, первые метали дротики, вторые — тучи камней» (Марцеллин 20.7.10). И опять башня была разрушена мощным тараном, и персы ворвались в город, сея смерть.

Римляне сами могли развернуть полный спектр осадных машин, знакомых предыдущим поколениям воинов. Например, в 324 году, загнав своего соперника Лициния в Византий, Константин (позже известный как «Великий») построил осадные башни, возвышавшиеся над стенами, чтобы защитить своих людей, строящих насыпь; когда стенобитные орудия были готовы подъехать, Лициний бежал, а горожане сдались. Конечно, наличие оборудования еще не гарантировало успех. В 360 году Константин II, один из сыновей Константина, устроил полномасштабную атаку на занятую персами Безабду. Однако персы защищались с гораздо большим рвением, чем жители Византия. Сначала они отняли у Константина всякую надежду подрыть стены, бросая на укрытия его саперов тяжелые кувшины, мельничные жернова и части колонн. Затем, когда римляне возвели насыпь и подкатили к стенам огромный таран, персы обрушили на него дождь из зажигательных стрел. Хотя огнеупорное покрытие машины и не дало ей загореться, она все-таки не смогла работать, потому что персы поймали конец тарана арканом, окунули его в кипящую смолу и забросали корзинами горящего угля. Только с большими трудами римлянам удалось спасти свою машину. Наконец, когда персы подожгли углями насыпь, отчаявшийся Константин вынужден был снять осаду.

Писатель и воин Аммиан Марцеллин на своем опыте знал особенности военного искусства римлян, набрав опыт в 360-е годы на восточном театре военных действий. В хорошо известном труде он пытается описать осадные машины и артиллерию того времени, но с переменным успехом, потому что его язык не техничен, что часто приводит к недоразумениям.

Стенобитное орудие он описывает так: «Выбирается высокая ель или горный ясень, к концу которого привязывается длинный тяжелый [кусок] железа, которому приданы очертания головы барана, эта форма и дала имя машине» (Марцеллин 23.4.S). Раньше в своей работе он дал подробную картину контрмер, применяемых персами против огромного тарана римлян при Безабде: «Они умело поймали в петлю выступающую железную голову […] с очень длинными веревками с обеих сторон, так что он не мог размахнуться для частых ударов по стене, и еще они лили на него кипящую смолу» (Марцеллин 20.11.15). Как видно, и спустя 800 лет техника, использованная осажденными платейцами, все еще была эффективной.

Гелеполь Марцеллина, к которому он переходит после обсуждения таранов, безусловно, является неточным описанием таранной «черепахи», причем слишком обобщенным, чтобы основывать на нем реконструкцию. Его описание баллисты вообще непонятно, зато он достаточно четко описывает «онагр» — любимую камнеметную катапульту IV века н.э.

Современные исследователи часто утверждают, что I век н.э. — золотой век осадного искусства, считая, что потом оно пало ниже. Распространено убеждение, что позднейшие армии стали менее искусны в осадном деле, забыв, как построить насыпь или сконструировать осадную башню. Британский ученый Эрик Марсден необдуманно писал о «почти полном отсутствии воинов, которые действительно знали, что военные машины могут дать им, и знали, как использовать их в полной мере». Это совершенно неверно. В IV веке римские и персидские армии одновременно использовали одинаковый арсенал вооружений, разработанных в греческом мире со времен Дионисия I и позже, и достигали такой же степени искушенности, как во времена Цезаря и Веспасиана.

В значительной мере ставший общепринятым в македонские времена, тот же основной набор осадных машин оставался в ходу и на протяжении всего римского периода, хотя часто говорится — конечно, ошибочно — что уровень их снизился. Напротив, осадную технику, используемую на восточных границах империи в 360-х годах н.э. Аммианом Марцеллином, узнал бы и оценил сам Юлий Цезарь на четыре века ранее. Правда, крайне малая ее часть оказалась бы новой для Сеннахериба, жившего за тысячу лет до этого. Стенобитные машины все еще употреблялись для разрушения стен, осадные башни все еще поднимали воинов, ведущих стрельбу, а защитники все еще надеялись на огонь, как на самого надежного союзника.

Даже использование осадной насыпи, которая на первый взгляд кажется римским нововведением, идет в глубь веков. Первые опробования римлянами этого сооружения во время II Пунической войны уже знаменуют отход от традиций эллинского периода, что сделало ненужными гигантские осадные башни македонян. Но была и более ранняя традиция, к которой обратились, видимо, спартанцы при Платеях в 429 году до н.э.; использование ими там осадной насыпи не было единичным случаем, как считают многие современные ученые, но основывалось на опыте персов и их ассирийских предшественников.

Существует поразительное сходство между осадными сооружениями, построенными при Лахише в 701 году до н.э., и сооружениями при Кремне, созданными почти на тысячу лет позже.

Римляне по-другому относились к осадным машинам, поначалу отводя им лишь вспомогательную роль в своих кровавых пеших приступах. Более сложные механизмы, такие как самбука, использовались очень редко, об использовании некоторых, таких как «теребра», мы вообще не знаем. В то же время совершенно точно известно, что употреблялись более функциональные виды навесов и галерей, не в последнюю очередь как дополнение к стенобитным орудиям.

Но хотя эллинистические инженеры предпочитали осадные машины громадных размеров, способные одним своим видом привести в трепет противника, просто поразительно, насколько единый основной арсенал машин использовался во все времена античности, чтобы нейтрализовать или обойти вражеские укрепления. Главное исключение, разумеется, это катапульта. Вопреки попыткам некоторых исследователей отнести это орудие к временам персов, а то и ассирийцев, кажется несомненным, что оно появилось лишь около 400 года до н.э.

Так же, как во времена принципата не существовало особого превосходства в осадном деле, так и в период Поздней империи не случилось заметного падения. Хотя ведение осады теоретически во многом зависело от военачальника, оно в большой степени определялось также способностью города защищаться и мерами, принимаемыми осажденными для обороны. Если не считать артиллерии, этот период видел мало технических новшеств, так что тактика Юлиана при Майозамальхе (363 год н.э.), где он возвел насыпи, использовал артиллерию и разрушил стены таранами, была бы вполне знакома Сципиону, Сулле и Цезарю. Точно так же за три года до этого, когда сасанидские войска осадили Вирту, «…используя насыпи […] и машины» (Марцеллин 20.7.18), их действия были бы вполне понятны ахеменидским предшественникам Сапора. Действительно, если не говорить о наличии катапульт (если они были среди тех «машин», о которых говорил Аммиан Марцеллин), то сасанидская осада была в общих чертах похожа на осаду Сеннахерибом Лахиша за тысячу лет до этого.