Легче всего писать о героях, совершивших беспримерный подвиг. А как быть, когда тысячи выдающихся деяний, поразительных открытий, научных и человеческих подвигов один человек совершал каждодневно на протяжении всей своей почти 90-летней жизни? Только для перечисления его дел понадобился бы целый том. Человек этот – Александр фон Гумбольдт (1769—1859), великий немецкий ученый-энциклопедист, физик, метеоролог, географ, ботаник, зоолог и путешественник.
Уже с рождения Гумбольдту была уготована судьба необычайная. Его крестным отцом стал будущий король Пруссии Фридрих Вильгельм II. В детстве Гумбольдт получил прекрасное домашнее образование. Затем учился во Франкфуртском-на-Одере, Берлинском и Геттингенском университетах, Фрейбергской горной академии, изучая историю, экономику, ботанику, анатомию, медицину, физику, математику, астрономию, геологию, литературу, археологию и торговлю…
В 1792—1794 гг., в должности обер-бергмейстера, Гумбольдт уже на практике занимается горной промышленностью, много путешествует по Германии. Параллельно с успехом выполняет важные дипломатические поручения своего крестного отца – прусского короля. Выйдя в отставку, в 1796—1799 гг. живет в Йене, Зальцбурге и Париже, готовится к будущим путешествиям.
Наконец, 5 июня 1799 г. начинается его первая большая экспедиция – в испанские владения в Америке. Совместно с Эме Бонпланом Гумбольдт за пять лет вдоль и поперек пересек и изучил южноамериканский континент. Экспедиция принесла неисчислимые научные результаты. Полное описание этого путешествия заняло 30 томов и выходило 26 лет!
В 1829 г. Александр фон Гумбольдт совершил свое второе большое путешествие – по России. Итогом его стал трехтомный труд «Центральная Азия» (1843).
К концу жизни Гумбольдт пребывал на вершине славы – там, где холодно и одиноко. Три монарха почитали за честь быть его друзьями и покровителями. Он дружил с выдающимися современниками, – но к 1859 г. никого из них уже не было на свете. Остаток своей жизни Гумбольдт посвятил изданию «Космоса» – своду всех естественнонаучных знаний об окружающем мире, накопленных человечеством – и самим Гумбольдтом в том числе – к середине XIX века. В 1845—1857 гг. вышли первые 4 тома, 5‑й остался неоконченным…
Его нет с нами уже полтора века. Но уж вот к кому не применимы слова: «Sic transit Gloria mundi»! – так проходит слава человеческая. Его слава не померкла. И, видимо, уже не померкнет, потому что это – Вечный огонь.
Эта публикация включает в себя «Путешествие по Ориноко», в котором описывается важнейший этап четырехлетней (1799—1804) южноамериканской экспедиции А. Фон Гумбольдта и Эме Бонплана. Предваряет книгу одно из лучших жизнеописаний автора – биографический очерк М. А. Энгельгардта о жизни, путешествиях и научной деятельности Гумбольдта, изданный в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей».
Легче всего писать о героях, совершивших беспримерный подвиг. А как быть, когда тысячи выдающихся деяний, поразительных открытий, научных и человеческих подвигов один человек совершал каждодневно на протяжении всей своей почти девяностолетней жизни? Только для перечисления его дел понадобился бы целый том. Человек этот – Александр фон Гумбольдт (1769–1859), великий немецкий ученый-энциклопедист, физик, метеоролог, географ, ботаник, зоолог и путешественник.
Уже с рождения Гумбольдту была уготована судьба необычайная. Его крестным отцом стал будущий король Пруссии Фридрих Вильгельм II (1744–1797). В детстве Гумбольдт получил прекрасное домашнее образование. Затем учился во Франкфуртском-на-Одере, Берлинском и Геттингенском университетах, Фрейбергской горной академии, изучая историю, экономику, ботанику, анатомию, медицину, физику, математику, астрономию, геологию, литературу, археологию, и торговлю…
В 1792–1794 гг., в должности обер-бергмейстера, Гумбольдт уже на практике занимается горной промышленностью, много путешествует по Германии. Параллельно с успехом выполняет важные дипломатические поручения своего крестного отца – прусского короля. Выйдя в отставку, в 1796–1799 гг. живет в Йене, Зальцбурге и Париже, готовится к будущим путешествиям.
Наконец, 5 июня 1799 г. начинается его первая большая экспедиция – в испанские владения в Америке. Совместно с Эме Бонпланом Гумбольдт за пять лет вдоль и поперек пересек и изучил южноамериканский континент. Экспедиция принесла неисчислимые научные результаты. Полное описание этого путешествия заняло 30 томов и выходило 26 лет!
В 1809–1827 гг. Гумбольдт живет в Париже, занимаясь наукой, а затем по приглашению Прусского короля, Фридриха Вильгельма III (1770–1840), который так же, как его отец, чрезвычайно ценил Гумбольдта, ученый возвращается в Берлин.
В 1829 г. ученый совершил свое второе большое путешествие – по России.
Итогом его стал трехтомный труд «Центральная Азия» (1843).
К концу жизни Гумбольдт пребывал на вершине славы – там, где холодно и одиноко. Три монарха почитали за честь быть его друзьями и покровителями. Он дружил с выдающимися современниками, – но к 1859 г. никого из них уже не было на свете. Остаток своей жизни Гумбольдт посвятил изданию «Космоса» – своду всех естественнонаучных знаний об окружающем мире, накопленных человечеством (и Гумбольдтом в том числе) к середине XIX века. В 1845–1857 гг. вышли первые 4 тома, 5-й остался неоконченным…
Его нет с нами уже полтора века. Но уж вот к кому неприменимы слова: «Sic transit Gloria mundi»! Его слава – не померкла. И, видимо, уже не померкнет, потому что это – Вечный огонь.
В ряду громких имен нашего столетия имя Александра Гумбольдта пользуется едва ли не наибольшею славой. Кто не слыхал о нем даже из людей очень мало знакомых с наукой, кто не соединяет с этим именем представления о мудрости, славе и величии?!
Различные причины способствовали этой исключительной популярности.
Задачей своей жизни Гумбольдт поставил физическое мироописание. Для этой цели он работал почти 70 лет, ради нее посетил тропические страны Америки и Азии, овладел знаниями, какие не смог бы вместить ни один другой ученый. Физическое мироописание нельзя назвать самостоятельной наукой; это – свод целого ряда наук; оно требует занятий в самых разнообразных отраслях естествознания.
Работы Гумбольдта относятся к физике, химии, метеорологии, геологии, ботанике, зоологии, физиологии и сравнительной анатомии, географии, истории, этнографии, археологии и политике. Во всех этих отраслях ему принадлежат более или менее обширные исследования, во многих – блестящие открытия, некоторые, наконец, – как сравнительную климатологию и ботаническую географию – он впервые возвел в степень науки.
Это изумительное разнообразие занятий, конечно, не могло не отразиться на качественной стороне его трудов. Таких великих открытий, как, например, закон естественного отбора, периодическая система элементов и тому подобное, за ним не числится. Тем не менее остается изумительным и непонятным, как мог он вместить такую массу знаний и не быть ими раздавленным.
Как мог он, занимаясь почти всеми отраслями человеческих знаний, не остаться простым собирателем материала, но явиться творцом во всех своих исследованиях и оставить ряд открытий достаточно крупных, чтобы увековечить свое имя в науке.
Но «физическое мироописание» интересовало Гумбольдта не только с отвлеченной, чисто научной стороны – ученый соединялся в нем с художником. Он мечтал о картине мира, о художественном изображении Космоса. Исполнение этой задачи шло рука об руку с чисто научными занятиями. Для того чтобы написать такую картину, требовалось разработать, а частью и создать отрасли знаний, в то время едва затронутые исследованием. Этой стороне дела была посвящена масса специальных работ, которые принесли Гумбольдту громкую славу в собственно ученом мире.
Художественная обработка научных данных разносила эту славу в более широких кругах. «Картины природы» (1808 год), ряд великолепных изображений тропического мира доставили ему известность среди читателей-неспециалистов; публичные лекции 1827–1828 годов были событием, привлекшим, как говорится, «внимание всего образованного мира»; наконец, «Космос», прославленный «Космос», венец многолетней научной деятельности, распространил эту славу далеко, во всех странах, где только были люди, интересовавшиеся наукой…
Эта именно сторона деятельности ученого и окружила его имя таким ореолом. Изотермы, химический состав воздуха, открытия в области земного магнетизма и так далее – все это приводило в восторг специалистов; но художественное изображение мира – «от туманных звезд до мхов на гранитных скалах» – было близко сердцу каждого.
Далее, работы Гумбольдта имели огромное возбуждающее значение. Это – неистощимый рудник мыслей, обобщений, широких взглядов. В деле обобщения он превосходил всех других ученых: это его сила, его конек. Не имея возможности детально разработать тот или другой вопрос, он все же бросал ряд общих идей: другие подхватывали и развивали их. Гете уподобил его «источнику с тысячами труб: подставляй только ведра и изо всех получишь живительную влагу». Трудно сказать, что принадлежит Гумбольдту в нашем умственном достоянии: он пустил в оборот такую бездну мыслей, они так переплелись с чужими исследованиями, что теперь часто невозможно разобрать, что принадлежит ему, что другим.
Наконец, и другие причины содействовали его славе. Он был лично знаком почти со всеми выдающимися людьми конца прошлого и первой половины нынешнего столетия; он прожил 90 лет, сохранив до конца ясность и силу ума, позволившие ему завершить работы, начатые еще в молодости; он был другом двух королей и ни разу не употребил своего влияния во зло ближнему, но сотни раз пользовался им для поддержки нуждающихся, для защиты гонимых, для поощрения и развития науки…
Александр фон Гумбольдт происходил из дворянской семьи Нижней Померании. Фамилия Гумбольдтов принадлежала к мелкому провинциальному дворянству и не отличалась ни знатностью, ни богатством. Основа тому и другому была положена отцом нашего героя, Александром Георгом, – частью благодаря его личным заслугам, частью путем удачного брака.
Александр Георг Гумбольдт родился в 1720 году; шестнадцати лет поступил на службу в драгунский полк; дослужился до майора и во время Семилетней войны состоял адъютантом герцога Фердинанда Брауншвейгского. Насколько можно судить по скудным источникам, это был живой, веселый, любознательный человек, передавший сыну свой счастливый характер. Что он умел ценить преимущества образования, показывает тщательное воспитание, данное им детям.
В 1762 году он оставил военную службу и, получив звание камергера, поселился сначала в Потсдаме, потом в Берлине, где и доживал свой век частью в самой столице, частью в небольшом замке Тегеле, близ Берлина, поддерживая постоянные отношения с двором и аристократией.
Майор Гумбольдт женился в 1766 году на вдове некоего барона Ф. Гольведе, урожденной Коломб. С нею в семью Гумбольдтов явилось и богатство. Ей принадлежал замок Тегель, дом в Берлине и другое имущество.
От этого брака родились двое сыновей: старший, Карл Вильгельм, впоследствии знаменитый филолог, публицист и государственный деятель, – в 1767 году в Потсдаме; младший, Фридрих Генрих Александр, будущий «Аристотель XIX века», – 14 сентября 1769 года в Берлине.
Детство свое оба брата провели в Тегеле. Условия, при которых они росли и воспитывались, были как нельзя более благоприятны для развития. Правда, сама по себе среда, к которой они принадлежали по рождению, не отличалась высокими идеалами: мелкое провинциальное дворянство, спесивое и чванное, презиравшее «писак» и «аптекарей» (то есть писателей и ученых), могло только заглушать стремление к чему-нибудь повыше служебных отличий и чинов.
Но отец Гумбольдта сумел выдвинуться из своей среды и войти в круг высшей аристократии, а эта последняя в XVII столетии могла считаться весьма образованным сословием. Идеи французских вольнодумцев циркулировали в обществе и пользовались тем большим почетом, что сами правители подавали в этом отношении пример своим подданным.
То был век и меценатов. Великие, а за ними, как водится, и малые мира сего считали долгом обнаруживать любовь к просвещению и либерализм. Сам Фридрих II принадлежал, как известно, к числу esprits forts[2] восемнадцатого столетия, занимался литературой, поддерживал сношения с Вольтером и т. д.
Оба мальчика получили домашнее воспитание. В то время с легкой руки Ж. Ж. Руссо педагогические вопросы вошли в моду. Идеи «естественного воспитания» проникли в Германию и нашли здесь горячих приверженцев в лице Базедова, Рохова и других.
Первым воспитателем Гумбольдтов был Иоахим Генрих Кампе, впоследствии прославившийся на педагогическом поприще. Впрочем, он пробыл у них недолго и оставил дом Гумбольдта, когда Александру было всего три года. Ввиду этого вряд ли можно говорить о каком-либо влиянии его на ребенка.
За Кампе следовали несколько других воспитателей, тоже недолго остававшихся в семье Гумбольдта; наконец, в 1777 году он пригласил в качестве гувернера Христиана Кунта, двадцатилетнего молодого человека, который по недостатку средств должен был прервать свое собственное академическое образование.
Кунт оставался в семье Гумбольдта, пока не выросли оба мальчика, да и потом управлял их делами, и на всю жизнь сохранил с ними дружеские, семейные отношения. Это был человек разносторонних знаний, с энциклопедическими устремлениями, знакомый с немецкой, французской и латинской литературой, философией и историей, поклонник Руссо, старавшийся придать воспитанию своих питомцев по возможности универсальный характер.
В 1779 году, когда Александру не исполнилось еще десяти лет, умер его отец – майор Гумбольдт. Смерть его не внесла изменений в воспитание мальчиков. Госпожа Гумбольдт оставила воспитателем Кунта и сохранила прежний строй и порядок жизни. Вообще это была женщина рассудительная, спокойная и неизменная в своих привычках, обязанностях и склонностях.
В письме одной из знакомых, госпожи де ла Мотт-Фуке, мы находим следующую характеристику ее: «Все осталось по-старому в доме Гумбольдта. Люди и образ жизни те же, что и раньше. Но мне всегда будет недоставать его (то есть старика Гумбольдта). Его живой, веселый разговор представлял прекрасный контраст с тихим спокойствием и солидностью его жены. Она сегодня выглядит так же, как вчера и как будет выглядеть завтра.
Та же прическа, что и десять лет назад, – всегда гладкая, скромная, аккуратная. При этом бледное, тонкое лицо, на котором никогда не заметишь признаков хотя бы малейшего волнения; спокойные, уверенные манеры и непоколебимое постоянство в привязанностях.
При ней всегда живет ее зять, дочь и старая тетка, вечно лежит на диване старый пес Белькастель; хладнокровие не изменяет ей ни при каких семейных противоречиях и неурядицах. Можно поручиться, что какою вы застанете эту семью сегодня – такою найдете ее и через год».
В 1780 году у Гумбольдтов прибавился еще учитель, доктор Людвиг Гейм, пользовавшийся впоследствии большою известностью как врач и филантроп. Он занимался с детьми ботаникой и ознакомил их с системой Линнея. Занятия сопровождались экскурсиями в окрестностях Берлина и разнообразились рассказами о поездках Гейма по разным странам Европы.
Александру наука давалась туго. Память у него была хорошая, но быстротой соображения он не отличался и далеко отставал в этом отношении от Вильгельма, который легко и быстро схватывал всякий предмет.
Не только в это время, но и значительно позднее мать его и Кунт опасались, что он «вовсе не способен к учению». Странно звучат эти слова в применении к Гумбольдту, но, как мы знаем, многие из великих людей отличались в детстве неспособностью или, по крайней мере, казались неспособными окружающим. Назовем хоть Ньютона или – в совершенно другой области – нашего Пушкина.
Должно заметить, однако, что уже в ранней молодости Гумбольдт производил на некоторых иное впечатление, чем на мать и воспитателя. «Вильгельм, – пишет упомянутая уже госпожа де ла Мотт, – при всей своей учености, по-моему, просто педант. Но у него всегда есть острота (le mot pour rire) в запасе, и потому его любят в семье как ангела… Александр скорее маленький чертенок; впрочем, он очень талантлив».
Не в этом ли недоверии к способностям мальчика должны мы искать причину его горьких отзывов о своем детстве? «Здесь, в Тегеле, – писал он много позднее, – я жил среди людей, которые любили меня, желали мне добра, но с которыми я не сходился ни в одном впечатлении – вечно одинокий, вечно стесняясь и принуждая себя к притворству, жертвам и прочему.
Даже теперь, свободный и независимый, я не могу наслаждаться окружающей меня роскошной природой, так как каждый предмет возбуждает горькие воспоминания о детстве».
Несмотря на доброту и заботу матери, самолюбие ребенка оскорблялось недоверием к его способностям и несколько небрежным отношением к его занятиям.
В 1783 году братья вместе со своим воспитателем переселились в Берлин. Требовалось расширить их образование, для чего были приглашены различные ученые. Проповедник Леффлер, приобретший известность довольно вольнодумным сочинением об отцах церкви и неоплатонизме, преподавал им древние языки; Лебо де Нанс – новые; Энгель, Клейн, Дом – все более или менее известные ученые – читали им философию и юридические науки.
Вообще образование имело по преимуществу филологический и юридический характер, который определяли склонности старшего брата, уже тогда обнаруживавшего страсть к изучению языков. Младший интересовался преимущественно естествознанием, но его стремлениям не придавалось особенного значения ввиду его предполагаемой «неспособности к наукам».
Со стороны некоторых родственников эта любовь вызывала даже насмешки: какая-то тетенька, жена камергера, спросила его однажды, не собирается ли он сделаться аптекарем. «Да уж лучше аптекарем, чем камергером», – отвечал Гумбольдт, никогда не лазивший в карман за словом.
Братья занимались вместе, и младший изо всех сил тянулся за старшим. Трудолюбие и упорство возмещали недостаток способностей.
Общество, в котором они вращались, было разнообразное и блестящее. В числе их знакомых можно упомянуть об известной Рахили (жене Варнгагена фон Энзе) и Генриетте Герц, считавшейся тогда «самой блестящей женщиной Берлина».
В то время (1785–1787 годы) уже был прочитан гетевский «Вертер» (1774 год) и только что вышел в свет «Дон Карлос» Шиллера. Среди образованного общества было в моде сентиментальное настроение, восторженность, поэтический экстаз в манерах и разговоре… То, что теперь нам кажется слащавой и приторной чепухой – «дух пылкий и немного странный, всегда восторженная речь» и т. п., – в то время нравилось и трогало сердца.
Этому настроению поддался и старший Гумбольдт, на всю жизнь сохранивший отпечаток сентиментальности, тогда как более холодный, положительный и насмешливый Александр подтрунивал над его чувствительностью и идеальной дружбой с Генриеттой Герц.
Различие характеров, впрочем, не портило отношений между братьями. Они были очень дружны, и дружба эта возрастала с годами. Но с матерью и другими родственниками отношения были довольно сухие, как это видно, например, из следующего письма Г. Герц: «Когда Александру Гумбольдту случалось в эти годы писать мне из Тегеля, он ставил в заголовке «замок скуки».
Разумеется, это бывало по большей части только в письмах, написанных на еврейском языке, первые сведения в котором он и Вильгельм получили от меня… Сообщать в письмах, доступных всякому, что чувствуешь себя лучше в обществе евреек, чем в родовом замке, было бы не совсем благоразумно для молодого дворянина».
Кроме учебных занятий он уделял значительную долю времени и светским развлечениям, посещал салоны, учился танцевать, рисовал – в этом искусстве он достиг больших успехов и даже занимался гравированием. Музыка была ему совершенно чужда; он называл ее общественным бедствием (calamite sociale) и в этом отношении сходился с Вильгельмом, который тоже находил это искусство невыносимым.
Для пополнения картины его образа жизни в это время приведем следующую цитату из письма одной из его знакомых: «Он (Александр) теперь увлечен дамами. Носит две стальные цепочки, танцует, беседует в гостиной матери – короче, начинает играть роль. Он очень напоминает отца».
В это время уже сложился его характер: веселый, общительный, соединявший приветливость и снисходительность к людям с насмешливостью и скептицизмом.
Частные лекции и жизнь в Берлине продолжались до 1787 года, когда оба брата отправились во Франкфурт-на-Одере для поступления в тамошний университет. Вильгельм поступил на юридический факультет, Александр– на камеральный. Франкфуртский университет не принадлежал к числу выдающихся и был выбран ради матери, которой не хотелось отпускать сыновей далеко. Неизменный Кунт отправился вместе с молодыми людьми.
В это время способности Александра, которому уже минуло 18 лет, стали обнаруживаться. В письме его брата мы находим такую заметку: «Вообще люди не знают его, думая, что я превосхожу его талантом и знаниями. Таланта у него гораздо больше, а знаний столько же, только в других областях».
Александр оставался во Франкфуртском университете только год; затем около года провел в Берлине, изучая технологию, греческий язык и ботанику – последнюю под руководством Вильденова, своего приятеля, впоследствии знаменитого ботаника.
Весною 1789 года Вильгельм также оставил Франкфурт, и братья отправились в Геттингенский университет – один из славнейших в то время. Там читал анатомию Блюменбах, разделявший с Кювье славу основателя сравнительной анатомии, математические науки – Кестнер и Лихтенберг, известные своим остроумием и учеными трудами, историю – Эйхгорн и т. д.
Занятия Александра имели энциклопедический характер. Классическая литература, история, естествознание, математика интересовали его в одинаковой степени. Знаменитый филолог Гейне, ожививший в Германии любовь к классической древности, возбудил в нем охоту к археологии. Под влиянием Гейне Гумбольдт написал свое первое – не напечатанное – сочинение «О тканях греков».
В Геттингенском университете он познакомился с Георгом Форстером. Этот замечательный человек имел большое влияние на Гумбольдта. Не будучи звездою первой величины в ученом мире, он отличался широтою взглядов, огромными, всесторонними знаниями и пылким воображением.
Он сопровождал Кука в его втором кругосветном плавании в качестве натуралиста, и рассказы его о тропических странах оказали большое влияние на Гумбольдта, в котором уже тогда проснулась страсть к путешествиям. Он был гуманистом и сторонником Великой революции, человеком, свободным от национальных предрассудков, и называл себя «гражданином мира».
Эти взгляды тоже, конечно, имели значение в становлении молодого Гумбольдта, который никогда не мог назваться рьяным патриотом и всегда оставался верен либеральным идеям 1789 года. Наконец, Форстер стремился к популяризации науки и в этом отношении может быть назван предшественником и, вероятно, учителем Гумбольдта.
В Геттингенском университете Гумбольдт оставался до 1790 года. Здесь начались его самостоятельные занятия естествознанием. Осенью 1789 года, в то время как Вильгельм со своим бывшим воспитателем Кампе отправился в Париж, Александр предпринял экскурсию на Рейн, результатом которой явилось исследование о рейнских базальтах.
Вопрос о происхождении базальтов был в то время модным в геологии. Два враждебных учения – плутонистов и нептунистов – искали в нем подтверждения своих взглядов. Гумбольдт в своем исследовании, впрочем, имеющем фактический, описательный характер, склоняется на сторону нептунистов, то есть признает водное происхождение базальтов.
В марте 1790 года он предпринял путешествие вместе с Форстером из Майнца по Рейну в Голландию, оттуда – в Англию и Францию. Значение этого путешествия для Гумбольдта он выражает так: «Сопутствие Форстера, знакомство с сэром Джозефом Банксом (известный путешественник и натуралист того времени), сильная и внезапно пробудившаяся страсть к путешествиям и посещению отдаленных тропических стран имели огромное влияние на планы, которые могли быть исполнены только по смерти матери».
После этой поездки мы видим Гумбольдта как бы в нерешительности – куда ему направиться. На некоторое время он поступил в Торговую академию в Гамбурге, где изучал новые языки, увлекаясь в то же время ботаникой и минералогией. Оттуда отправился в Берлин, где прожил несколько месяцев, занимаясь ботаникой с Вильденовым. Результатом этих занятий явились несколько мелких ботанических работ – и, между прочим, открытие ускоряющего действия хлора на прорастание семян.
Желание поближе познакомиться с геологией и слава Фрейбергской горной академии увлекли его во Фрейберг, куда он отправился в 1791 году и где пробыл до 1792 года. Здесь читал геологию знаменитый Вернер, глава школы нептунистов, ученый, за всю жизнь написавший лишь одно небольшое сочинение и, тем не менее, заслуживший огромную славу.
Лекции Вернера привлекали учеников со всех концов Европы. Под его влиянием образовались некоторые из знаменитейших геологов Европы, между прочими Леопольд фон Бух, друг и приятель Гумбольдта.
С оставлением Фрейберга окончились учебные годы Гумбольдта, так как с 1792 года началась его служебная деятельность. В это время ему было 23 года. Способности Александра, которые, как мы видели, очень туго проявлялись в детстве, теперь уже обнаружились в полном блеске.
Он обладал обширными и разносторонними сведениями не только в естествознании, но и в истории, юридических науках, классической литературе и прочем, владел несколькими языками, напечатал ряд самостоятельных исследований по геологии, ботанике и физиологии и обдумывал планы будущих путешествий.
Только физически он оставался слабым. Болезни преследовали его много лет, и лишь в эпоху американского путешествия в нем совершился перелом, превративший его из хилого, болезненного человека в богатыря, который мог прожить 90 лет, предаваясь до последних дней жизни почти невероятной деятельности и уделяя сну только четыре-пять часов в сутки.
Период жизни и деятельности Гумбольдта, о котором мы будем говорить в этой главе, имел для него огромное значение. Человек сформировался: определились его направление, характер, основные задачи и стремления. Поэтому мы остановимся на нем несколько подробнее.
Весной 1792 года Гумбольдт получил место асессора Департамента горных дел в Берлине, в июле сопровождал министра франконских княжеств, Гарденберга, игравшего впоследствии такую видную роль в политической жизни Пруссии, в Байрейт для исследования тамошнего горного и рудного дела; а в следующем месяце был назначен обер-бергмейстером (начальником горного дела) в Ансбахе и Байрейте, с жалованьем в 400 талеров.
Занятия, связанные с этой должностью, вполне гармонировали с желаниями Гумбольдта, очень интересовавшегося минералогией и геологией. Постоянные разъезды, которых требовала должность, имели значение как подготовка к будущим путешествиям.
«Все мои желания исполнены, – писал он своему другу, геологу Фрейеслебену, – теперь я буду жить исключительно для минералогии и горного дела». И действительно, он ревностно принялся за новые занятия.
Независимо от надзора и контроля над существующими учреждениями он старался поощрять и развивать горную промышленность, изучал ее историю по архивным документам, возобновил заброшенные рудокопни в Гольдкронахе, устроил школу горного дела в Штебене и т. д. Благодаря его энергичной деятельности в Байрейте, до тех пор почти вовсе не дававшем дохода, уже в 1793 году было добыто железа, меди, золота и купороса на 300 тысяч гульденов.
Он обратил внимание на вредные и опасные для жизни стороны горного дела, занимался изучением газов, скопляющихся в шахтах, пытался изобрести безопасную лампу и дыхательную машину для употребления в тех случаях, когда в шахте скопляется много углекислоты или других вредных для дыхания газов.
Опыты эти были не совсем безопасны: однажды его пришлось вытаскивать из шахты бесчувственного и едва не задохнувшегося. Однако ему не удалось получить вполне успешных результатов.
Эти практические работы не составляли, впрочем, его главного занятия. Параллельно с ними шли ученые исследования. В различных специальных журналах – немецких и французских – им был напечатан ряд статей и заметок по геологии. В то время Гумбольдт еще находился под влиянием Вернера, и все эти исследования написаны в духе нептунистов, представляя различные доказательства в пользу теории водного происхождения земной коры.
В 1792 году он напечатал «Флору тайнобрачных растений Фрейберга» и «Афоризмы из химической физиологии растений» – резюме своих опытов по вопросам о раздражимости растительных тканей, питании и дыхании растений и пр.
Крупнейшей работой этого периода были обширные исследования над электричеством животных, предпринятые Гумбольдтом после ознакомления его с открытием Гальвани. Результатом этих исследований явилось двухтомное сочинение «Опыты над раздраженными мускульными и нервными волокнами», напечатанное только в 1797–1799 годах.
Часть этих опытов была им произведена над собственным телом при содействии доктора Шаллерна: спина Гумбольдта служила объектом исследования, на ней делались раны и гальванизировались различными способами; Шаллерн наблюдал за результатами, так как Гумбольдт, понятно, мог только ощущать их.
Излагать содержание этого труда и входить в подробности спора, возникшего вследствие открытий Гальвани и Вольты, мы не будем. Гумбольдт доказывал, что источником электричества является животная ткань, и связывал развитие электрических токов с нервной деятельностью.
После открытия Вольтова столба, в котором электрический ток развивается помимо животных тканей, это физиологическое объяснение гальванизма было на время заброшено и только значительно позднее возродилось и подтвердилось в исследованиях Дюбуа-Реймона. Связь гальванических явлений с химическими изменениями, указанная Гумбольдтом, была также подтверждена впоследствии. Наконец, работа его представила массу новых фактов по предмету, едва затронутому исследованиями.
Все это доставило ему со стороны некоторых ученых титул основателя нервной физиологии, что, впрочем, нельзя не считать преувеличением.
К этому же периоду относится начало его исследований над земным магнетизмом, над химическим составом воздуха и подземными газами.
Занятия Гумбольдта нередко прерывались более или менее продолжительными поездками. Так, в 1792 году он путешествовал в Баварию, Зальцбург и Галицию для изучения соляного дела. В 1794 году посетил для той же цели южную Пруссию и берега Вислы.
В следующем году отправился в верхнюю Италию – уже для собственного удовольствия, познакомился и вступил в сношения с Вольтою и анатомом Скарпою, а на обратном пути исследовал вместе с Фрейеслебеном Юру, Швейцарские и Савойские Альпы.
Так прошло несколько лет. Лабораторные и кабинетные занятия чередовались с экскурсиями и служебными делами. Эти ученые исследования доставили Гумбольдту почетное имя в науке. В 1793 году он был избран членом Леопольдино-Каролинской академии.
В жизни великих людей мы замечаем одну общую черту: основные задачи и направления их деятельности и отличительные свойства характера обнаруживаются очень рано, в самом начале пути,
В «Путешествии на корабле “Бигль”» Дарвина мы уже находим зародыш теории естественного отбора; в письмах Кювье – еще безвестного домашнего учителя – намечены великие реформы, произведенные им впоследствии, и т. д. То же самое повторяется и в жизни Гумбольдта.
На первый взгляд, в его занятиях царит полнейший хаос. Движение тычинок у Parnassia palustris, влияние хлора на прорастание семян, электричество животных – что общего между этими явлениями? Можно подумать, что ученый мечется от одного предмета к другому, руководствуясь только случаем.
Попалось одно – исследует, подвернулось другое – переходит к нему, без определенной идеи, без общей цели. На самом же деле все эти работы посвящены одному основному процессу – раздражимости, которая в то время сильно занимала физиологов. Исследовать условия и ход этого процесса, его различие и сходство в растительном и животном мире – вот задача, которой он посвятил ряд крупных и мелких исследований.
Таким образом, здесь уже проявилось стремление отыскивать общую основу разнороднейших с виду явлений, характеризующее всю последующую деятельность Гумбольдта.
В 1796 году он пишет: «Я имею в виду физику мира, но чем более чувствую ее необходимость, тем яснее вижу, как шатки еще основания для такого здания». «Физика мира» составила задачу всей остальной его жизни. Пока она рисуется ему лишь в смутных очертаниях, он отвлекается от нее побочными вопросами, он пробует силы во всевозможных областях науки; но раз зародившаяся мысль становится все яснее и яснее, и к концу этого периода он уже вполне определенно приступает к ее выполнению.
Характер ученого – проницательного, смелого, но в то же время осторожного в выводах и не терпящего туманных объяснений, которые ничего не объясняют, – также обнаруживается в этих первых работах. В «Афоризмах из химической физиологии растений» он еще стоит за «жизненную илу», действующую вопреки законам химии и физики; но уже в исследованиях об электричестве животных излагает вполне рациональный взгляд на жизнь, установившийся в науке только в 30—40-х годах нашего столетия.
Мы уже упомянули, что его воззрения на электрические явления в животных тканях подтвердились пятьдесят лет спустя в работах Дюбуа-Реймона. Можно бы привести еще несколько примеров таких почти пророческих обобщений; укажем одно: мнение о значении минеральных солей (считавшихся в то время случайной примесью в растениях) как необходимого составного элемента пищи растений. Только после работ Соссюра, Либиха и других мнение это утвердилось в науке.
Нечего и говорить, что его светлый ум сразу оценил значение великих открытий Пристли, Лавуазье и других, в то время признанных еще далеко не всеми учеными.
Эти примеры показывают нам проницательность ученого, опережающего свой век. Но он является в то же время осторожным и строгим исследователем: «Если есть что-либо прочное в науке, – пишет он, – так это факты. Теории – порождение мнения (opinion) и так же изменчивы, как оно». – «Я собираю факты и не доверяю своим собственным гипотезам». – «Будем наблюдать, собирать несомненные факты – только таким образом физические теории можно будет утвердить на прочных основаниях» – и т. д.
Наконец, стремление передать научные выводы в художественной, образной форме, плодом которого явились впоследствии «Картины природы» и «Космос», проявилось у него уже в этом первом периоде деятельности. В статье «О родосском гении» он пытается изложить свои воззрения на жизнь. Статья не вполне удачна: прекрасно написанное, но вычурное, аллегорическое – в духе того времени – изображение «жизненной силы».
Она была напечатана в 1795 году в журнале «Ноrеn» Шиллера. Впоследствии Гумбольдт перепечатал этот грех молодости в «Картинах природы», хотя, как мы только что упомянули, уже в сочинении о раздражимости мускулов отказался от этой таинственной силы. Во всяком случае, в этом юношеском произведении уже проглядывал будущий мастер слова.
«Мою биографию ищите в моих работах» – говорил сам Гумбольдт, и эти слова как нельзя более справедливы. Наука составляет все в жизни Гумбольдта; только в этой области он был активным деятелем, а ко всему остальному относился как зритель: с участием, с интересом, но стараясь по возможности отклонить от себя активную роль.
По своим убеждениям он был и оставался всю жизнь поклонником либеральных идей XVIII века, равно далеким от революционного и реакционного фанатизма. Молодость его совпала с Великой революцией, значение которой он охарактеризовал следующими словами: «Республиканские драгонады так же возмутительны, как и религиозные.
Но одно благодеяние – уничтожение феодальной системы и аристократических предрассудков – добыто и останется, хотя бы монархические учреждения распространились так же повсеместно, как теперь, по-видимому, распространяются республиканские» (1798 год).
В этом письме ярко проявились основные черты его политических воззрений: скептическое отношение к внешним формам общественной жизни, формам, которые могут меняться, как картинки в калейдоскопе, и глубокая вера в незримый, но неуклонный процесс развития человеческого духа…
Кажущееся торжество республиканских учреждений не пленяет его: он предвидит возможность победы учреждений совершенно противоположных – победы, тоже только кажущейся, ибо то, что раз выработано сознанием человечества, уже не может быть отнято у него.
Поставив своей задачей ученую деятельность, воздерживаясь от активной политической роли, он, однако, не мог вполне устраниться от политики. Связи его с лицами высшей администрации, среди которых его брат уже начинал играть видную роль, близость ко двору, к наследному принцу, лично знавшему и ценившему обоих Гумбольдтов, – все это нередко заставляло его принимать участие в делах государства.
Роль, которую ему приходилось играть в этих случаях, была обыкновенно ролью посредника в затруднительных обстоятельствах.
Обходительный, любезный, остроумный, красноречивый, удивительно легко и быстро сходившийся с самыми разнообразными людьми, Гумбольдт как нельзя более годился для подобной роли, хотя и не прошел дипломатической школы.
В первый раз это случилось в 1794 году. За два года перед тем европейские державы обрушились на Французскую республику, чтобы «раздавить гидру революции». Пруссия принимала участие в этой войне. В 1794 году, при заключении договора между Англией, Австрией и Пруссией, упомянутый уже нами Гарденберг отправился во Франкфурт-на-Майне для переговоров с английским и голландским уполномоченными.
Его сопровождал Гумбольдт в качестве посредника при переговорах. Он сам сообщает об этом в письме от 10 сентября 1794 года: «Никогда еще я не вел такого рассеянного образа жизни, как теперь. Я оторван от своих занятий, завален дипломатическими поручениями Гарденберга, нахожусь большею частью в главной квартире фельдмаршала Меллендорфа, а теперь в английском лагере.
Веселого тут мало, но и грустить некогда. Я узнал много нового, а постоянные разъезды по местностям, интересным в минералогическом отношении, доставили мне много материала для моей книги об отношениях и наслоениях горных пород».
«Гидра революции» оказалась, однако, гидрой не на шутку: из оборонительного положения она быстро перешла в наступательное и заставила геркулесов старого порядка отступить. Пруссия первая показала пример, заключив с французами мир в 1795 году (Базельский мир).
При этом Гумбольдт был послан к Моро, французскому главнокомандующему, для переговоров относительно владений Гогенлоэ (прусское правительство боялось их опустошения французами). Поручение это ему удалось исполнить с полным успехом.
Мечты о далеком путешествии все более и более овладевали им. Грандиозные планы носились в его воображении. Впоследствии он не мог вспоминать без волнения об этом периоде своей жизни. «Штебен (местечко, где Гумбольдт жил в должности обер-бергмейстера) имел такое влияние на мой образ мыслей, я замышлял в нем такие великие планы, что боюсь теперь впечатления, которое он произведет на меня, если я опять его увижу.
Там, особенно зимою 1794 и осенью 1793 года, я постоянно находился в таком напряженном состоянии, что по вечерам не мог без слез смотреть на домики рудокопов, мелькавшие на высотах».
Для подготовки к путешествиям он занимался практической астрономией, определением широты и долготы мест и т. п. Среди этих занятий получил он в 1796 году известие от брата о смерти матери, болевшей уже более года. Таким образом, исчезло главное препятствие его планам: мать не хотела отпускать его в отдаленное путешествие.
В письме к Фрейеслебену Гумбольдт так передает свое впечатление от смерти матери: «Я давно уже приготовился к этому. Смерть ее не огорчила меня, но скорее успокоила: по крайней мере, она недолго мучилась. Только один день она испытывала большие страдания, чем обыкновенно. Она скончалась спокойно. Ты знаешь, друг мой, что мое сердце не может особенно огорчаться этой потерей: мы всегда были чужды друг другу».
Тотчас по получении известия Гумбольдт отправился в Йену, к брату, и начал деятельно готовиться к путешествию в Вест-Индию.
Прежде всего он вышел в отставку, решившись в будущем жить исключительно для науки.
В Йене он вошел в близкие отношения с Гете и Шиллером. Первый был в восторге от своего нового знакомца, но Шиллер отозвался о нем очень резко. «Я еще не составил себе определенного представления о нем, – писал он Кернеру, – но думаю, что, при всех своих талантах и неустанной деятельности, он никогда не создаст в науке ничего крупного; мелкое беспокойное тщеславие руководит его деятельностью.
Я не заметил в нем ни искры чистого, объективного интереса, и, как это ни странно покажется, я нахожу, что при огромных знаниях у него не хватает разума, а это – самое скверное при его занятиях.
Это – голый, режущий рассудок, который пытается измерить природу, неизмеримую и недоступную, и с дерзостью, для меня непонятной, думает вместить ее в рамки своих формул, часто скрывающих под собою только пустые слова и всегда узких. Короче, мне кажется, что он слишком мало восприимчив для своего предмета и очень ограниченный человек»[3].
Резкость этого отзыва, вероятно, объясняется скептической и холодной натурой Гумбольдта. Мы только что видели, какое впечатление произвела на него смерть матери, быть может, и не умевшей оценить способности сына, но все же заботливой и нежной, добросовестно исполнившей свой долг в отношении детей.
Но Гумбольдт и вообще, по-видимому, не отличался способностью к сильным привязанностям. Гуманный и приветливый к людям, всегда готовый помочь словом и делом каждому – и действительно помогавший в тысяче случаев, – он, как это часто бывает у подобных людей, не чувствовал сильной любви к кому-либо в частности – особенно теперь, в молодости, когда в нем кипел избыток сил и в голове теснились грандиозные планы будущих работ и путешествий.
Чувствительность, поэтическая лихорадка, «кисельные чувства» (Breiigkeit des Gemüths), как он выражался, всегда встречали с его стороны насмешку, что, конечно, не могло нравиться Шиллеру, вечно переполненному энтузиазмом.
Проницательный и ясный ум его не терпел туманных умозрений. Это, конечно, тоже не могло нравиться людям, которые находят грубым и неуютным прочное здание науки и видят грандиозные дворцы в карточных домиках метафизики. Но упреки, подобные упрекам Шиллера, всегда сыпались на головы величайших деятелей науки.
Им подвергался и Дарвин, и Ньютон, и Лаплас, им, без сомнения, и впредь будут подвергаться великие ученые, потому что всегда найдутся люди, для которых простое, ясное и определенное будет казаться узким, пошлым и сухим, а туманное, расплывчатое и непонятное – возвышенным и величавым…
Из Йены братья отправились в Берлин для приведения в порядок дел о наследстве, которыми занялся их бывший ментор Кунт. Александру досталось состояние круглым счетом в 85 тысяч талеров.
Покончив с делами, они намеревались съездить в Италию. Александру хотелось ознакомиться с действующими вулканами; Вильгельма, филолога и эстета, привлекали памятники классической древности. Болезнь жены Вильгельма задержала их на несколько недель в Дрездене; по выздоровлении ее вся семья отправилась в Вену, но тут опять вышла задержка. Война в Италии и победы Бонапарта заставили Гумбольдтов отказаться от поездки.
В октябре 1797 года Вильгельм с семьей отправился в Париж, Александр с Леопольдом фон Бухом в Зальцбург, где провел зиму 1797/1798 года, занимаясь геологическими и метеорологическими исследованиями.
Здесь ему подвернулся было случай отправиться в Африку. Он познакомился с богатым английским лордом Бристолем, большим любителем изящных искусств, древностей и т. п., задумывавшим поездку в Египет. Пораженный познаниями Гумбольдта в истории и археологии, Бристоль предложил ему отправиться вместе.
Путешествие должно было совершиться по Нилу до Ассуана; издержки брал на себя Бристоль. Гумбольдт согласился и отправился в Париж для приобретения необходимых инструментов. В Париже он должен был ждать письма Бристоля и затем присоединиться к нему. Но письма он не получил, а вместо того Гумбольдт узнал, что лорд Бристоль арестован по приказу Директории, заподозрившей в его путешествии политическую интригу со стороны Англии.
За этой неудачей последовало несколько других. Вообще время тогда было не совсем благоприятное для больших экспедиций. Брожение, охватившее всю Европу, беспрестанные войны, политические передряги не оставляли в покое и мирных ученых. Правительства, подозрительно следившие друг за другом, не доверяли и ученым путешественникам, склонны были подозревать в их экспедициях тайные политические цели.
Политическая неурядица помешала путешествию Гумбольдта в Египет; из-за нее же он должен был отказаться от планов кругосветного плавания. В Париже он узнал, что директория намерена снарядить экспедицию вокруг света с научными целями под начальством капитана Бодэна. В качестве натуралистов ее должны были сопровождать Мишо и Бонплан. Гумбольдт поспешил познакомиться с ними и особенно близко сошелся с последним, молодым ботаником, страстно преданным своей науке и, так же как Гумбольдт, мечтавшем о путешествии.
Экспедиция, однако, не состоялась. Финансы Франции были в самом плачевном состоянии, а между тем непрерывные войны, которым и конца не предвиделось, требовали больших издержек. Ввиду этого директория решила отказаться от экспедиции.
Думал было Гумбольдт присоединиться к экспедиции французских ученых в Египет, но поражение французского флота от Нельсона при Абукире прекратило сношения Франции с Александрией.
В то время как эти различные планы составлялись и терпели крах, Гумбольдт жил в Париже, вращаясь главным образом в кругу ученых. Париж понравился ему и навсегда остался его любимым городом. Он перезнакомился и подружился с самыми выдающимися натуралистами и математиками того времени и приобрел огромную популярность во французском обществе.
Осенью 1798 года случилось ему познакомиться с шведским консулом Сквельдебрандом, который отправлялся в Алжир с подарками дею от шведского правительства. Гумбольдт решил воспользоваться этим случаем для путешествия по Африке. Консул охотно согласился перевезти его в Алжир, и Гумбольдт, запасшись необходимыми инструментами, отправился вместе со своим новым другом, Бонпланом, в Марсель, куда должен был явиться шведский фрегат, чтобы перевезти консула и его спутников.
Но тщетно они ожидали его в течение двух месяцев, ежедневно взбираясь на гору «Notre Dame de la Garde», откуда открывался широкий вид на море и можно было видеть приближающиеся корабли, – фрегат не являлся, и, наконец, пришло известие, что он сильно пострадал от бури и не явится раньше следующего года.
Возвращаться, однако, было чересчур обидно, да и вид моря раззадорил жажду к путешествиям; поэтому друзья решили ехать во что бы то ни стало. В Марселе стояло небольшое судно, отправлявшееся в Тунис; капитан его взялся перевезти наших путешественников. К счастью, вовремя пришедшее известие об аресте всех французов в Тунисе удержало Гумбольдта.
При таких условиях нечего было и думать о путешествии в Африку. Ввиду этого Гумбольдт и Бонплан решились отправиться пока в Испанию и там поискать случая к дальнейшему путешествию. Америка, Африка, Азия – для них было в сущности безразлично: все страны одинаково новы и, стало быть, одинаково интересны; им хотелось, собственно, увидеть тропический мир, ознакомиться с тропической природой.
Пока приходилось довольствоваться той, которая была под руками. Впрочем, и в ней имелось достаточно материала для исследований: во время поездки по Испании Гумбольдт определил высоту многих пунктов, изучал климатические условия страны, орографию и прочее; Бонплан собирал растения.
В начале февраля 1799 года они прибыли в Мадрид. Здесь Гумбольдт ознакомился с местными учеными и знатью – и ему удалось, наконец, привести в исполнение давно задуманный план. Саксонский посланник Форель познакомил его с испанским министром иностранных дел, доном Луисом Урквихо, который отнесся к его планам вполне сочувственно и помог устроить ему аудиенцию у короля.
Привыкший беседовать и ладить с сильными мира, Гумбольдт сумел заинтересовать короля настолько, что последний дал ему разрешение посетить и исследовать испанские владения в Америке и Тихом океане без всяких стеснительных условий и обязательств.
Местным властям были разосланы предписания оказывать путешественникам всякое содействие; Гумбольдт и Бонплан получили паспорта и разрешение пользоваться астрономическими и геодезическими инструментами, снимать планы, определять высоты, собирать естественные произведения, которые покажутся им интересными, и пр.
Со стороны подозрительного испанского правительства, ревниво оберегавшего свои владения от посторонних взоров, такая доверчивость – да еще в тревожное, смутное время – была поистине замечательным явлением. «Никогда путешественник не получал такой неограниченной свободы действий, – говорит по поводу этого сам Гумбольдт, – никогда испанское правительство не оказывало такого доверия иностранцу».
Но если легко было получить разрешение, то воспользоваться им оказалось довольно трудно, благодаря все той же политике. Порт Корунья, откуда Гумбольдт и Бонплан намеревались отплыть в Америку, был блокирован английскими кораблями, так как Испания в то время воевала с Англией. Пришлось дожидаться удобного случая, чтобы проскользнуть незаметно мимо англичан. В ожидании его наши путешественники продолжали заниматься научными исследованиями.
Между прочим Гумбольдту удалось открыть важный в практическом отношении факт: быстрое понижение температуры воды при приближении к мели. Оказалось, что термометр во многих случаях выдает существование последней раньше, чем лот, и, таким образом, может предупредить моряка о близкой опасности.
Наконец наступил давно желанный день. Сильная буря заставила английские корабли удалиться от испанского берега в открытое море, и капитан корвета «Писарро», на котором отправлялись Гумбольдт и Бонплан, решил воспользоваться этим случаем.
Свои ощущения в день отъезда Гумбольдт выражает в письме к Фрейеслебену: «Голова моя кружится от радости. Какую массу наблюдений соберу я для своего описания строения земного шара!» И к Моллю: «Я буду собирать растения и минералы, производить астрономические наблюдения при помощи превосходных инструментов, исследовать химический состав воздуха…
Но все это не составляет главной цели моего путешествия. Мое внимание будет устремлено на взаимодействие сил, влияние неодушевленной природы на растительный и животный мир, их гармонию». «Моя главная цель, – писал он Лаланду немного позднее, уже из Америки, – физика мира, строение земного шара, анализ воздуха, физиология растений и животных, наконец, общие отношения органических существ в неодушевленной природе, – эти занятия заставляют меня охватывать много предметов зараз».
В бурную темную ночь Гумбольдт и Бонплан оставили европейский материк. Вряд ли когда путешественник отправлялся так хорошо подготовленным к своей задаче, как Гумбольдт. Путешествия по Европе развили в нем привычку к наблюдениям и ознакомили его практически с приемами исследований, с употреблением инструментов, которыми приходится пользоваться путешественнику.
Самостоятельные занятия в разнообразных отраслях естествознания поставили его au courant[4] научного движения: он знал, что нужно наблюдать и исследовать, какие вопросы стоят на очереди. Основная цель его стремлений уяснилась настолько, чтобы служить руководящей нитью в лабиринте разнообразных исследований. Наконец, об энтузиазме, о научном рвении, о жажде знаний и говорить нечего.
Плавание совершалось благополучно и быстро. Материал для исследований представился в достаточном изобилии с первых же дней. Морские течения, морские животные и растения, фосфоресценция моря и т. п. – все это было ново и интересно для Гумбольдта, все это было еще едва затронуто наукой.
Первая внеевропейская почва, на которую вступил Гумбольдт после отплытия из Испании, были Канарские острова. «Невозможно передать словами, – говорит он по этому поводу, – какое чувство испытывает натуралист, вступая первый раз на неевропейскую почву. Внимание устремляется на такую массу предметов, что едва можешь разобраться в своих впечатлениях. На каждом шагу ожидаешь увидеть новое и в этом настроении часто не узнаешь предметы, которые принадлежат к числу самых обыкновенных в наших музеях и ботанических садах».
На Канарских островах путешественники пробыли несколько дней, поднимались на Тенерифский пик и занимались метеорологическими, ботаническими и прочими исследованиями. Здесь, при виде различных растительных поясов Пика-де-Тейде, появляющихся один над другим по мере движения к вершине, явилась у Гумбольдта мысль о связи растительности с климатом, положенная им в основу ботанической географии.
Дальнейшее путешествие совершалось так же беспрепятственно. Ни английские крейсеры, ни бури не тронули путешественников. Только к концу плавания эпидемия, начавшаяся на корабле, заставила их высадиться раньше, чем они предполагали: в Кумане, на берегу Венесуэлы. Это произошло 16 июля 1799 года.
Богатство и разнообразие тропической природы совершенно вскружило им головы. «Мы – в благодатнейшей и богатейшей стране! – писал Гумбольдт брату. – Удивительные растения, электрические угри, тигры, броненосцы, обезьяны, попугаи и многое множество настоящих, полудиких индейцев: прекрасная, интересная раса…
Мы бегаем как угорелые; в первые три дня не могли ничего определить: не успеем взяться за одно – бросаем и хватаемся за другое. Бонплан уверяет, что сойдет с ума, если эти чудеса не скоро исчерпаются. Но еще прекраснее всех этих отдельных чудес общее впечатление этой природы – могучей, роскошной и в то же время легкой, веселой и мягкой…»
Из Куманы они предприняли ряд экскурсий в соседние местности, между прочим в Карипе, поселение католических миссионеров, которые приняли их любезно, хотя и удивлялись чудачеству людей, предпринимающих далекое и опасное путешествие для собирания растений, камней, птичьих шкурок и тому подобной «дряни». Старый приор откровенно высказал это Гумбольдту, прибавив, что, по его мнению, из всех удовольствий жизни, не исключая даже сна, нет ничего лучше хорошего куска говядины.
Несколько позднее другой патер ни за что не хотел верить в научную цель путешествия Гумбольдта и, подобно Тяпкину-Ляпкину у Гоголя, заподозрил в их поездке «тайную и более политическую причину». «Так вам и поверят, – заметил он, – что вы бросили свою родину и отдали себя на съедение москитам, чтобы измерять земли, которые вам не принадлежат».
Не мудрено, что под руководством таких просветителей индейцы очень мало подвинулись вперед сравнительно со своими дикими соплеменниками. «В лесах Южной Америки, – говорит Гумбольдт, – обитают племена, спокойно проводящие жизнь в своих деревнях, под управлением своих вождей и возделывающие довольно обширные плантации пизанга, маниока и хлопчатой бумаги. Они вовсе не более варвары, чем индейцы миссии, приучившиеся креститься».
В Кумане путешественникам в первый раз в жизни пришлось испытать землетрясение. «С самого детства, – говорит по поводу этого Гумбольдт, – привыкли мы считать воду подвижным элементом, землю же – незыблемой, твердой массой. Этому учит повседневный опыт. Землетрясение разом уничтожает этот давнишний обман.
Это – род пробуждения, но очень неприятного: чувствуешь, что обманывался кажущимся спокойствием природы, начинаешь прислушиваться ко всякому шуму и не доверяешь почве, по которой издавна привык ходить доверчиво. Но если удары повторяются в течение нескольких дней, то недоверие скоро исчезает, и с землетрясением свыкаешься, как кормчий с качкой корабля».
Из Куманы путешественники отправились в Каракас, главный город Венесуэлы, где пробыли два месяца; отсюда в городок Апуре на реке того же имени, по которой хотели спуститься в Ориноко, подняться к его верховью и убедиться, точно ли система Ориноко соединяется с системой Амазонки.
Слухи об этом ходили уже давно; но точных сведений не было, а между тем факт представлялся интересным, так как обыкновенно каждая великая речная система образует отдельное, независимое целое. Дорога до Апуре вела через бесконечные травянистые степи, льяносы, так художественно описанные Гумбольдтом в «Картинах природы».
Здесь путешественники познакомились с «гимнотами», электрическими угрями, которые тем более заинтересовали Гумбольдта, что он давно уже занимался электричеством животных.
В материале для исследований недостатка не было. Все, каждая область явлений этой роскошной природы, представляло массу нового. Растительный и животный мир, геология и орография, климат – все в этой стране было почти или вовсе не затронуто исследованием, так что путешествие Гумбольдта и Бонплана по справедливости называют вторым – научным – открытием Америки.
В Апуре путешественники наняли пирогу с пятью индейцами. Здесь начиналась наиболее интересная часть путешествия, так как теперь они вступали в область, о которой имелись самые смутные сведения. Днем путешественники плыли в своем челне, любуясь картинами дикой природы.
Часто тапир, ягуар или стадо пекари пробирались по берегу или выходили к воде напиться, не обращая внимания на плывшую мимо лодку. На песчаных отмелях грелись кайманы, которыми изобилует эта река; в прибрежных кустах трещали попугаи, гокко и другие птицы. Все это население, непривычное к виду человека, почти не выказывало страха при его приближении.
«Все здесь напоминает, – говорит Гумбольдт, – о первобытном состоянии мира, невинность и счастье которого рисуют нам древние предания всех народов. Но если наблюдать попристальнее взаимные отношения животных, то вскоре убеждаешься, что они боятся, избегают друг друга. Золотой век миновал, и в этом раю американских лесов, как и повсюду, долгий печальный опыт научил всех тварей, что сила и кротость редко идут рука об руку».
Ночью выходили на берег и располагались на ночлег около костра, разведенного для острастки ягуаров. В первое время путешественники почти не спали из-за страшного шума, поднимавшегося в лесу по ночам. Этот шум происходит вследствие постоянной войны между обитателями леса.
Ягуар преследует тапира или стадо водосвинок; они бросаются в густой кустарник, с треском ломая сучья и хворост; обезьяны, разбуженные шумом, поднимают вопль с верхушек деревьев; им отвечают испуганные птицы, и мало-помалу все население пробуждается и наполняет воздух визгом, свистом, треском, ревом, воплями и криками на всевозможные лады и тоны.
Кроме этой адской музыки донимали наших путников и москиты – вечный предмет жалоб со стороны путешественников, муравьи, клещи – особенный вид, который внедряется в кожу и «бороздит ее как пашню», и т. п.
На шестой день плавания достигли реки Ориноко, где с самого начала едва не погибли вследствие сильного порыва ветра и неловкости рулевого. К счастью, все обошлось благополучно, и путешественники отделались потерей нескольких книг и части съестных припасов. Несколько дней они провели в миссии Атурес, осмотрели находящиеся поблизости водопады и отправились далее по Ориноко.
Им удалось добраться до его верховьев и убедиться, что Ориноко действительно соединяется с притоком реки Амазонки – Риу-Негру – посредством протока Кассиквиаре. Плавание по этому последнему было самой трудной частью путешествия. Москиты одолевали путешественников; съестных припасов не хватало, приходилось дополнять этот недостаток муравьями – особенной породой, в изобилии водящейся в этой местности и употребляемой в пищу индейцами.
Ко всем этим затруднениям присоединялась возраставшая теснота в лодке, которая мало-помалу загромождалась коллекциями и целым зверинцем: восемь обезьян, несколько попугаев, тукан и пр. делили с путешественниками их тесное помещение.
Убедившись в соединении двух речных систем, Гумбольдт и Бонплан спустились по Ориноко до Ангостуры, главного города Гвианы. Здесь окончилась первая часть их путешествия.
«В течение четырех месяцев, – писал Гумбольдт Вильденову, – мы ночевали в лесах, окруженные крокодилами, боа и тиграми, которые здесь нападают даже на лодки, питаясь только рисом, муравьями, маниоком, пизангом, водой Ориноко и изредка обезьянами…
В Гвиане, где приходится ходить с закрытой головой и руками, вследствие множества москитов, переполняющих воздух, почти невозможно писать при дневном свете: нельзя держать перо в руках – так яростно жалят насекомые. Поэтому все наши работы приходилось производить при огне, в индейской хижине, куда не проникает солнечный луч и куда приходится вползать на четвереньках…
В Хигероте зарываются в песок, так что только голова выдается наружу, а все тело покрыто слоем земли в 3–4 дюйма. Тот, кто не видел этого, сочтет мои слова басней… Несмотря на постоянные перемены влажности, жары и горного холода, мое здоровье и настроение духа сильно поправились с тех пор, как я оставил Испанию. Тропический мир – моя стихия, и я никогда не пользовался таким прочным здоровьем, как в последние два года».
Из Ангостуры путешественники отправились в Гавану, где пробыли несколько месяцев, делая экскурсии в различные местности острова Кубы и изучая природу и политическое состояние Антильских островов. Нужно ли говорить, что рабство негров встретило в Гумбольдте решительного и красноречивого противника?
С особенным негодованием говорит он о «писателях, которые стараются прикрыть двусмысленными словами это варварство, изобретая термины „негры-крестьяне”, „ленная зависимость черных” и „патриархальное покровительство”. Но изобретать такие термины, – прибавляет он, – для того чтобы затемнить постыдную истину – значит осквернять благородные силы духа и призвание писателя».
Покончив с Антильскими островами, Гумбольдт и Бонплан хотели отправиться в Мексику, но известие об отплытии капитана Бодэна в Южную Америку, впоследствии оказавшееся ложным, заставило их изменить план. Гумбольдт еще во Франции условился соединиться с Бодэном, если экспедиция состоится, и потому, получив известие, решил немедленно отправиться в Перу.
Друзья переправились в Бразилию, поднялись в лодке к верховьям реки Магдалены, а отсюда добрались до главного города Новой Гранады, Санта-Фе-де-Боготы. Тут встретили их весьма торжественно. Архиепископ выслал путешественникам свои экипажи, знатнейшие лица города выехали к ним навстречу – словом, их прибытие в столицу Новой Гранады было почти триумфальным шествием. Конечно, тут оказала влияние необычайная любезность испанского правительства, оказанная Гумбольдту.
Посвятив довольно долгое время изучению плато Санта-Фе, путешественники отправились в Кито через проход Квиндиу в Кордильерах. Это был опасный и утомительный переход: пешком, по узким ущельям, под проливным дождем, без обуви, которая быстро износилась и развалилась.
Приходилось, промокнув до нитки, ночевать под открытым небом, брести, утопая в грязи, карабкаться по узким тропинкам… Как бы то ни было, переход совершился благополучно, и в январе 1802 года путешественники достигли города Кито.
В благодатном климате Перу были забыты все невзгоды путешествия. Около года Гумбольдт и Бонплан оставались в этой части Америки, изучая со всевозможных точек зрения ее богатую природу. Гумбольдт поднимался, между прочим, на вулканы Пичиччу, Котопахи, Антизану и др. и на высочайшую в свете, как тогда считалось, вершину Чимборасо.
Впоследствии оказалось, что даже в Америке – не говоря уже о Старом Свете – есть более высокие горы; но в то время этого не знали, и самолюбию Гумбольдта льстило сознание, что он первый взобрался на высочайшую точку земного шара.
Из Южной Америки они отправились в Мексику, где намеревались пробыть лишь несколько месяцев, а затем вернуться в Европу. Но богатства природы в этой стране, также весьма малоисследованной в научном отношении, задержало их гораздо долее, чем они рассчитывали.
Гумбольдт определил географическое положение различных пунктов, изучал деятельность вулканов – между прочим знаменитого Иорульо, образовавшегося в 1755 году, – произвел массу барометрических измерений, подавших ему мысль изображать орографию местности в виде профилей, представляющих вертикальное сечение страны в известном направлении, исследовал пирамиды и храмы древних обитателей Мексики – ацтеков и тольтеков, изучал историю и политическое состояние страны и пр.
Наконец 9 июля 1804 года, после почти пятилетнего пребывания в Америке, Гумбольдт и Бонплан отплыли в Европу и 3 августа того же года высадились в Бордо.
Результаты их путешествия были впечатляющи.
До Гумбольдта только один пункт внутри Южной Америки – Кито – был точно определен астрономически; геологическое строение ее было вовсе неизвестно. Гумбольдт определил широту и долготу многих пунктов, произвел около 700 гипсометрических измерений (измерение высот), то есть создал географию и орографию местности, исследовал ее геологию, собрал массу данных о климате страны и уяснил его отличительные черты.
Далее, путешественники собрали огромные ботанические и зоологические коллекции – одних растений около 4 тысяч видов, в том числе 1,8 тысячи новых для науки.
Было доказано соединение систем Амазонки и Ориноко; исправлены и пополнены карты течения обеих рек; определено направление некоторых горных цепей и открыты новые, дотоле неизвестные (например, Анды Паримы), уяснено распределение гор и низменностей; нанесено на карту морское течение вдоль западных берегов Америки, названное Гумбольдтовым, и т. д.
Не оставлены без внимания и этнография, археология, история, языки, политическое состояние посещенных стран: по всем этим предметам собрана масса материала, разработанного впоследствии частью самим Гумбольдтом, частью его сотрудниками.
Но еще драгоценнее этой громады фактов были общие выводы, почерпнутые Гумбольдтом из изучения тропической природы и развитые в целом ряде трудов, о которых мы упомянем ниже.
История путешествий знает экспедиции гораздо более опасные, трудные, отдаленные, гораздо более эффектные, экспедиции, в которых приходилось испытывать неслыханные страдания, видеть смерть лицом к лицу почти на каждом шагу… Но вряд ли можно указать путешествие, которое принесло бы такие богатые плоды в разнообразнейших отраслях науки.
И вряд ли мог Гумбольдт выбрать страну, более подходившую к его стремлениям, чем тропическая Америка. Здесь он мог наблюдать грандиознейшие явления природы, сконцентрированные на небольшом пространстве.
Землетрясения, вулканы – потухшие, действующие и образовавшиеся почти на глазах, как Иорульо; огромные реки, водопады; бесконечные степи и девственные леса, где каждое дерево в свою очередь несет на себе целый лес лиан, орхидей и т. п.; все климаты и все типы растительного и животного мира: в долинах – роскошь тропической природы, на вершинах гор – безжизненность далекого Севера, – словом, все, что в силах подарить природа, все, что может поразить воображение, – все, кажется, собралось здесь в неисчерпаемом разнообразии форм и красок, подавляя своим величием простых смертных, но сочетаясь в грандиозное и гармоническое целое в уме Гумбольдта.
Из Бордо путешественники поспешили в Париж для приведения в порядок и разработки своих коллекций. В это время Вильгельм Гумбольдт находился в Риме в качестве резидента при папском дворе. Здесь получил он письмо Александра, в котором тот извещал о своем намерении вернуться в Европу.
Через некоторое время распространился слух, что Александр умер от желтой лихорадки. Разумеется, этот слух произвел переполох в семье Гумбольдта. Сам Вильгельм не мог отлучиться от места службы, но жена его отправилась в Париж навести более точные справки.
Тут, однако, ее опасения вскоре рассеялись, так как было получено письмо, извещавшее о прибытии Гумбольдта в Бордо, а вскоре затем явился и он сам – целый, невредимый и даже поздоровевший, пополневший и более чем когда-либо живой, веселый и разговорчивый. В Париже он был встречен с большим энтузиазмом.
«Вряд ли, – говорит госпожа Гумбольдт, – когда-либо появление частного лица возбуждало такое внимание и такой общий интерес». Причиной этого была не только его ученая слава и интерес к его путешествию, о результатах которого уже знали кое-что из его писем, но и его личное знакомство с большинством французских ученых, среди которых он пользовался огромной популярностью за свой общительный, благодушный характер, остроумие и красноречие.
Только при французском дворе ему почему-то не посчастливилось. Он представлялся Наполеону I, но великий полководец и самодур принял его холодно и ограничился пренебрежительным замечанием: «Вы занимаетесь ботаникой? Моя жена тоже занимается ею».
Гумбольдт решил остаться в Париже для разработки и издания собранных им материалов – частью потому, что ни в каком другом городе не представлялось такого богатства научных пособий и такого блестящего общества ученых, частью же просто из любви к Парижу и французскому обществу!
Издание «Американского путешествия» потребовало многих лет и сотрудничества многих ученых. Скажем здесь же несколько слов об этом гигантском труде.
Первый том его вышел в 1807 году, последний – в 1833 году. Сам Гумбольдт взял на себя главным образом общие выводы, сотрудники обрабатывали фактический материал. Вычислением астрономических наблюдений занялся Ольтманс, определением и описанием растений – Бонплан и Кунт (родственник воспитателя Гумбольдтов); в обработке зоологического материала приняли участие Кювье, Валансьенн и Латрейль; минералогического – Клапрот и Вокелен; окаменелости были определены Л. фон Бухом.
Гумбольдту принадлежит описание путешествия («Исторический отчет etc.», три тома in quarto), общая картина природы, климата, геологического строения, жизни и памятников диких племен страны и пр. («Виды Кордильер», два тома in quarto и 69 таблиц), трактат о географическом распределении растений («Опыт о географии растений»), сборник исследований по зоологии и сравнительной анатомии (два тома) и трактаты о политическом состоянии испанских колоний («Политический опыт о Новой Испании», два тома с 20 картами, и «Политический опыт об острове Куба», два тома).
Все издание состоит из 30 томов, содержит 1425 таблиц, частью раскрашенных, и стоит 2553 талера. Оно напечатано в Париже, на французском, частью на латинском языке. Само собою разумеется, что для публики такое сочинение было недоступно. «Увы, увы! – жалуется Гумбольдт в письме к Берггаузу (1830 год), – мои книги не приносят мне выгоды, на которую я рассчитывал: они слишком дороги.
Кроме одного-единственного экземпляра моего «Путешествия», который я оставил у себя для собственного употребления, в Берлине имеются еще только два. Один – полный – в королевской библиотеке, другой – в домашней библиотеке короля, но неполный: и для короля сочинение оказалось слишком дорогим».
О результатах путешествия и массе последующих работ, монографий, статей и заметок по разным вопросам естествознания мы еще будем говорить, здесь же упомянем о другой стороне деятельности Гумбольдта – стремлении передать результаты своих исследований в художественной, популярной форме, доступной для читателя-неспециалиста.
Результатом этого стремления явились (кроме описаний в «Историческом отчете», «Видах Кордильер» и др.) в 1808 году «Картины природы» («Ansichten der Natur») – ряд картин тропической природы, нарисованных с удивительным мастерством. Книга была переведена на все европейские языки и, без сомнения, представляет один из важных камней в памятнике славы Гумбольдта.
Если из богатой популярной литературы нашего столетия что-нибудь уцелеет в грядущих веках, то в числе этих уцелевших произведений первое место займут, конечно, «Картины природы». Это художественное произведение, не имеющее себе равных по красоте, силе и сжатости изложения.
Именно последнее свойство – сжатость, способность в немногих словах и на немногих страницах сконцентрировать самые яркие черты изображаемого мира – выгодно отличает эту книгу от других выдающихся произведений в том же роде, как, например, «Сцены природы» Одюбона.
Вообще это лучшее из популярных произведений Гумбольдта. «Космос» превосходит его глубиной и разнообразием содержания, но далеко уступает «Картинам природы» в красоте, живости и свежести изображения.
Вернемся к прерванной биографии Гумбольдта. Около года он провозился в Париже с разборкой и приведением в порядок коллекций, занимаясь в то же время исследованием химического состава воздуха с Гей-Люссаком.
В следующем, 1805 году, он отправился в Италию, к брату, которому передал материалы для изучения американских наречий, собранные во время путешествия; затем съездил в Неаполь – посмотреть на извержение Везувия, случившееся в том году. В этой экскурсии его сопровождали Гей-Люссак и Леопольд фон Бух.
Из Неаполя Гумбольдт отправился в Берлин, в самый разгар австро-французской войны, закончившейся Аустерлицем. Суматоха военного времени и скверная погода сильно затрудняли эту поездку. «Мое путешествие через Вену и Фрейберг затруднено войною… Наука теперь перестала быть палладиумом… А Готардский проход! какими ливнями, снегом и градом встретили нас Альпы! Нам пришлось-таки потерпеть на пути от Лугано до Люцерна. И это называется умеренным климатом!»
В Берлине он жил в 1806–1807 годах – в годы сильнейшего политического унижения Пруссии. После Аустерлица Австрия поспешила заключить мир с Наполеоном, но Россия еще не хотела уступать. В 1806 году она ополчилась на Францию в союзе с Пруссией.
Кампания, однако, кончилась так же быстро, как и предыдущая. Битвы под Йеной, Ауэрштетом и Фридландом принудили союзников заключить мир (1807 год). Берлин был занят французскими войсками, Пруссия низведена до степени второклассной державы, территория ее уменьшена наполовину.
Гумбольдт занимался в это время магнитными наблюдениями так усердно, что несколько ночей провел почти без сна, писал «Картины природы» и, кажется, не особенно заботился о политических невзгодах своей родины.
Как ни стараются немцы представить его патриотом, но, в сущности, в нем была слишком сильна космополитическая закваска. Семена, брошенные Форстером, упали на плодородную почву. Притом, как мы уже упоминали, он не придавал особенного значения военным триумфам и политической суете.
Не то чтобы он не интересовался ими – Гумбольдт интересовался всем, от таинственных космических процессов в туманных звездах до мелкого скандала в придворных кругах, – но он не придавал такого значения гибели генерала Мака или вступлению французов в Берлин, какое придает им большинство, видящее в подобных событиях суть исторической жизни.
Под этой рябью и пеной исторического потока он видел незримое течение идей, работу мысли, которая создает в жизни народов все.
Но если Гумбольдт чурался политики, то политика не хотела оставить в покое Гумбольдта. В июле 1808 года ему пришлось оторваться от своих научных занятий, чтобы сопровождать в Париж принца Вильгельма Прусского, который ездил туда для переговоров с Наполеоном.
Гумбольдт, пользовавшийся большим значением в парижском высшем обществе, знакомый с влиятельнейшими лицами во Франции, должен был, так сказать, готовить почву для принца, что и исполнил с успехом.
По окончании этой официальной задачи он просил короля позволить ему остаться в Париже и получил разрешение. После этого он прожил во Франции почти 20 лет (1809–1927 годы), уезжая из нее лишь изредка и ненадолго.
Париж в то время блистал таким созвездием великих ученых, каким не мог похвастаться ни один город в Европе. Тут действовали Кювье, в салоне которого Гумбольдт был постоянным гостем, Лаплас, Гей-Люссак, Араго, с которым Гумбольдт был на «ты», Био, Броньяр и другие. Сюда стремились и молодые ученые из других стран, чтобы получить патент учености в столице мира.
Все это кипело жизнью и деятельностью, все мечтало и грезило об открытиях, и Гумбольдт чувствовал себя в этой компании как рыба в воде. С Гей-Люссаком он работал над химическим составом воздуха, с Био – над земным магнетизмом, с Провансалем – над дыханием рыб…
Простота и свобода отношений – отголосок великой революции, – общительность, отсутствие мелкой зависти были ему по душе. «Даровитые люди, – писал он Берггаузу, – быстро находят оценку в столице мира, тогда как в туманной атмосфере Берлина, где все и каждый выкроены по известному шаблону, об этом не может быть и речи».
Пребывание в «столице мира» было посвящено почти исключительно работе. Гумбольдт вставал около 7 часов утра, в 8 отправлялся к своему другу Ф. Араго или в институт, где работал до 11–12 часов, затем завтракал на скорую руку и снова принимался за работу; около 7 вечера обедал, после обеда посещал друзей и салоны; около полуночи возвращался домой и опять работал до 2–2.30 ночи.
Таким образом для сна оставалось 4–5 часов в сутки. «Периодический сон считается устарелым предрассудком в семье Гумбольдтов», – говаривал он шутя. Такой деятельный образ жизни он вел до самой смерти и, что всего удивительнее, оставался всегда здоровым и сильным физически и умственно.
Многочисленные и разнообразные научные работы не мешали ему интересоваться политикой, придворными новостями и даже, попросту говоря, сплетнями и пустячками, известными под названием «новостей дня».
В салонах он блистал не только ученостью, красноречием и остроумием, но и знанием всяких анекдотов и мелочей, занимавших общество. Приведем здесь выдержку из письма Риттера от 17 сентября 1724 года о вечере у Араго на другой день после смерти Людовика XVIII.
«Около 11 часов явился наконец и Александр Гумбольдт, и все обрадовались его рассказам и новостям. Никто не знает столько, сколько он: он все видел, он уже с 8 часов утра на ногах, тотчас получил известие о смерти короля, говорил со всеми врачами, присутствовал при выставке трупа, видел все, что происходило во дворце, знает все, что произошло в министерских кругах, в семействе короля; побывал в Сен-Жермене, в Пасси, у разных высокопоставленных лиц и является теперь с полными карманами интереснейших анекдотов, которые рассказываются со свойственными ему остроумием и насмешливостью».
Огромное влияние, которое оказывал Гумбольдт на ученый круг Парижа, заставляло стремиться к нему всех приезжающих в Париж ученых. «Кто из приехавших в Париж, – говорит Голтей, – и имевших черный фрак, белый галстук и пару перчаток, кто не являлся к Гумбольдту?
Но – и это может показаться невероятным, хотя это истина – кто из оставивших свою карточку у этого благороднейшего, либеральнейшего, благодушнейшего из всех великих людей не получил дружеского ответного визита? Кто не пользовался предупредительной добротой, советом, помощью этого неутомимого благодетеля?»
Действительно Гумбольдт одинаково щедро расточал в пользу других и свое влияние, и свои деньги. Когда Агассиц, по недостатку средств, должен был прекратить занятия в Париже, Гумбольдт самым деликатным образом заставил его принять денежную помощь; когда Либих – еще неизвестный, начинающий ученый – прочел в Париже одну из своих первых работ, Гумбольдт немедленно познакомился с ним и оказал ему деятельную поддержку, благодаря которой перед молодым химиком открылись «все двери, все лаборатории и институты».
«Неизвестный, без рекомендаций, – говорит по поводу этого Либих, – в городе, где приток людей из всех стран света составляет громадное препятствие к личному сближению со знаменитыми тамошними естествоиспытателями – и я, как многие другие, остался бы незамеченным в толпе и, может быть, погиб бы; эта опасность была теперь устранена для меня».
И масса других ученых, путешественников, литераторов и т. д. находили у него поддержку и, в случае надобности, материальную помощь или протекцию.
Быть может, он даже грешил избытком снисходительности в этом отношении. Быть может, стремление к популярности играло при этом некоторую роль: так, по крайней мере, говорили охотники, выискивая пятна на солнце.
Но если это и так, если избыток снисходительности заставлял его иной раз оказать поддержку недостойному, то весь вред, который мог произойти от этого, с лихвою искупается пользою, которую принесла помощь, оказанная одному Либиху или Агассицу.
Еще в Америке Гумбольдт мечтал о путешествии в Азию и теперь деятельно готовился к нему, изучая между прочим персидский язык у знаменитого ориенталиста Сильвестра де Соси. Научные занятия и подготовка к путешествию заставляли его отказываться от официальных предложений, с которыми к нему обращались иногда из Пруссии.
Так, в 1810 году канцлер Гарденберг, давнишний знакомый Гумбольдта, пригласил его занять место начальника секции народного образования в министерстве внутренних дел в Берлине, но Гумбольдт отказался.
В следующем году его мечта о путешествии едва не осуществилась. Русский канцлер, граф Румянцев, предложил ему присоединиться к посольству, которое император Александр I отправлял в Кашгар и Тибет. Гумбольдт согласился и строил самые широкие планы насчет этой экспедиции, рассчитывая пробыть в Азии лет семь-восемь, но политические обстоятельства помешали ее осуществлению.
Началась война 1812 года, «нашествие двунадесяти язык», там – пожар Москвы, отступление и гибель великой армии и т. д. Все эти события поглотили внимание русского правительства, и предприятие Гумбольдта заглохло.
Пребывание его в Париже разнообразилось поездками в Вену, Лондон и пр.; мы не будем перечислять их. Научные занятия его не прерывались во время этих поездок, напротив, он пользовался ими для геологических, магнетических и других наблюдений, что в связи с наблюдениями в Америке давало богатый материал для сравнения и общих выводов.
В 1816 году он расстался со своим другом Бонпланом, который после падения Наполеона потерял место в Париже и отправился в Южную Америку, где занял место профессора естественной истории в Буэнос-Айресе. Скажем несколько слов о дальнейшей судьбе этого оригинального человека.
В 1820 году он предпринял экскурсию в Парагвай для изучения культуры «мате», парагвайского чая. Диктатор Парагвая Франциа, управлявший своей республикой с полновластием восточного деспота, воспретивший своим согражданам всякие, даже торговые, сношения с иностранцами, велел арестовать его и продержал в плену десять лет.
Все хлопоты Гумбольдта, все просьбы, обращенные к Франциа, остались тщетными, несмотря на вмешательство французского и английского правительств.
Только в 1830 году диктатор решил освободить своего пленника. После освобождения Бонплан женился на местной уроженке (которая, впрочем, убежала от него, оставив ему детей) и прожил почти тридцать лет отшельником вдали от мира, в небольшой усадьбе, заброшенной среди безлюдных степей, в цинически скудной обстановке, занимаясь естественными науками и обогащая свой огромный гербарий, для чего предпринимал поездки в различные местности Америки.
Он умер в 1858 году, за год до смерти Гумбольдта.
В 1818 году Гумбольдт был в Ахене, где в то время собрался конгресс для обсуждения французских дел и закрепления принципов Священного союза. В делах его Гумбольдт не принимал участия; он хлопотал больше об азиатском путешествии.
Личное состояние его было уже истрачено на американскую экспедицию, которая обошлась в 52 тысячи талеров, и издание ее результатов, стоившее 180 тысяч, так что теперь он мог путешествовать только на казенный счет. Король предложил ему 12 тысяч талеров ежегодно в течение четырех-пяти лет путешествия и такую же сумму на покупку инструментов. Но и на этот раз путешествие не состоялось, и Гумбольдт вернулся в Париж.
В 1822 году он отправился в Италию; встретившись в Вероне с королем, сопровождал его в поездке по Италии – причем еще раз посетил Везувий и исследовал изменения, происшедшие в нем между извержениями 1805 и 1822 годов. Из Италии он вместе с королем отправился в Берлин, где прожил несколько месяцев, но, несмотря на просьбы брата остаться на родине, предпочел вернуться в Париж.
Берлин и «берлинизм», как он выражался, внушали ему отвращение. Письма его переполнены насмешками над немецким обществом, которое «ненавидит все, что мешает спать», «становится тем одностороннее, чем шире развиваются воззрения в других странах» и т. д.
Однако то, чего не могли достичь брат и друзья, удалось королю. Фридрих Вильгельм III был лично расположен к Гумбольдту, любил его беседу и дорожил его обществом. В 1826 году он пригласил своего ученого друга переселиться в Берлин. Отвечать отказом на такое приглашение значило бы оскорбить короля, а это вовсе не входило в расчеты Гумбольдта.
Он был уже осыпан королевскими милостями: получил звание камергера, различные знаки отличия, пенсию в 5 тысяч талеров. Влияние, которым он пользовался, давало ему возможность оказывать поддержку другим ученым – тому выхлопотать пенсию, другому субсидию на какое-нибудь ученое предприятие или дорогое издание и т. п.
Вообще «житейская мудрость» не позволяла портить отношения с правительством, и, подчиняясь ее указаниям, Гумбольдт, скрепя сердце, оставил столицу мира и переселился в «туманный Берлин».
В предыдущей главе мы говорили о жизни Гумбольдта по возвращении из Америки; скажем теперь несколько слов о его научной деятельности.
Работы Гумбольдта представляют столь обширную энциклопедию естествознания, что самое сжатое изложение их потребовало бы порядочной книги. Мы ограничимся поэтому только кратким перечнем его важнейших открытий. Все они связаны в одно целое идеей физического мироописания.
Она определяет отношения Гумбольдта к исследуемому предмету. Так, например, он изучал состав атмосферы с Гей-Люссаком. Гей-Люссака вопросы о газах интересовали с чисто химической и физической стороны и привели к открытию законов объемных отношений; Гумбольдт видит в атмосфере оболочку земного шара, состав которой имеет огромное значение для всего органического мира, и с этой точки зрения занимается ее исследованием.
О работах первого периода его деятельности мы уже упоминали; здесь будем говорить только об открытиях, сделанных в эпоху от американского до азиатского путешествия. Этот период его деятельности можно назвать периодом открытий; последующие годы жизни были посвящены уже главным образом продолжению и развитию сделанных раньше исследований и сведению их в одно целое в «Космосе».
Перечисляя открытия Гумбольдта, начнем с атмосферы, перейдем к растительному и животному миру, далее к строению земной коры, к физике земного шара, орографии и географии и наконец – человеку.
Исследования химического состава воздуха, которые Гумбольдт начал еще во время службы обер-бергмейстером и продолжил впоследствии вместе с Гей-Люссаком, привели к следующим результатам: 1) состав атмосферы вообще остается постоянным; 2) количество кислорода в воздухе равняется 21 проценту; 3) воздух не содержит заметной примеси водорода. Это было первое точное исследование атмосферы, и позднейшие работы Реньо, Буссенго и др. подтвердили в существенных чертах данные Гумбольдта и Гей-Люссака.
Температуре воздуха посвящен целый ряд исследований Гумбольдта[5]. Распределение тепла на земной поверхности представляет крайне запутанное явление.
Различное удаление Земли от Солнца в разные времена года, вращение Земли, наклонение ее оси к эклиптике, воздушные течения, испарение воды и пр., – все эти условия влияют на температуру местности и, переплетаясь и сталкиваясь различным образом, производят такой хаос в распределении тепла, что разобраться в нем с первого взгляда кажется просто невозможным.
Во всяком случае, прежде чем открывать причины различия температуры, нужно знать самые факты, то есть иметь картину распределения тепла на земном шаре и метод для дальнейшей разработки этой картины. Эту двойную задачу исполнил Гумбольдт, установив так называемые изотермы – линии, связывающие места с одинаковой средней температурой в течение известного периода времени; например, с одинаковой годовой, летней (изотеры), зимней (изохимены) и прочей температурой.
Работа об изотермах послужила основанием сравнительной климатологии, и Гумбольдт может считаться творцом этой сложнейшей и труднейшей отрасли естествознания. Ученый мир встретил работу Гумбольдта с величайшим сочувствием; всюду принялись собирать данные для пополнения и исправления изотерм.
В первой его монографии об этом предмете (1818 год) мы находим только 57 мест с определенной средней температурой (годовой, по временам года, по самым жарким и самым холодным месяцам); в «Центральной Азии» (1841 год) число их достигает уже 311; в «Мелких сочинениях» (1853 год) – 506. Эти числа могут служить до известной степени меркой успехов климатологии, устремившейся по проложенному Гумбольдтом пути.
Кроме работы об изотермах, Гумбольдту принадлежит ряд капитальных исследований о климате южного полушария, о понижении температуры в верхних слоях воздуха и причинах этого понижения, о влиянии моря на температуру нижних слоев воздуха, о границах вечного снега в различных странах и др., излагать содержание которых мы не будем.
Все они важны не столько детальной разработкой предмета – что было невозможно при недостатке данных, – сколько мыслью, общими взглядами, лежащими в основе его исследований и послужившими руководящей нитью для дальнейшей разработки затронутых им вопросов.
Влажность и давление воздуха также много занимали Гумбольдта[6]. Он показал, что в тропических странах воздух в ясные дни содержит почти вдвое больше воды, чем в Европе, определил верхнюю и нижнюю границу пояса облаков под тропиками, дал точные сведения о суточном колебании барометра в тех же странах, описал смену сухого и дождливого времени в тропическом поясе и выяснил ее причины и пр.
К области метеорологии относятся и работы Гумбольдта над температурой почвы, преломлением света в атмосфере и другие более частные и мелкие исследования, которых мы не будем перечислять.
Распределение растений на земном шаре находится в такой строгой зависимости от распределения тепла и других климатических условий, что, только имея картину климатов, можно подумать об установлении растительных областей.
До Гумбольдта ботанической географии как науки не существовало. Было только имя ее и отрывочные указания в сочинениях Линка, Штромейера и др. Работы Гумбольдта[7] создали эту науку, дали содержание существовавшему уже термину.
В основу ботанической географии Гумбольдт положил климатический принцип; указал аналогию между постепенным изменением растительности от экватора к полюсу и от подошвы гор к вершине; охарактеризовал растительные пояса, чередующиеся по мере подъема на вершину горы или при переходе от экватора в северные широты; дал первую попытку разделения земного шара на ботанические области; указал относительные изменения в составе флоры, в преобладании тех или других растений параллельно климатическим условиям.
С тех пор ботаническая география сделала огромные успехи. Собраны бесчисленные материалы из самых отдаленных частей света, появилась масса детальных местных исследований; наконец, общие труды Скау, Декандоля, Гризебаха, Энглера и других превратили набросок Гумбольдта в обширную науку.
Тем не менее принцип, установленный Гумбольдтом, остается руководящим принципом этой науки, и хотя сочинения его устарели, за ним навсегда останется слава основателя ботанической географии.
Известные условия климата, почвы и пр. кладут известный отпечаток на растительность. Растения пустыни будут иметь нечто общее в росте, форме листьев и стебля, опущений и пр.; растения лесной области опять-таки имеют свой вид и т. д., так что ботаник, пересмотрев гербарий, может очертить общий характер местности, из которой взяты растения, прежде чем определит их.
Таким образом, независимо от научной классификации, можно разделить растительность на известные группы. Этой задаче Гумбольдт посвятил «Идеи о физиономике растений», удовлетворяя, таким образом, своей художественной потребности не только описывать, но и рисовать природу.
Мы уже упоминали о массе новых видов, привезенных Гумбольдтом и Бонпланом из Америки. Заметим мимоходом, что многие из растений, украшающих наши сады и цветники, доставлены Гумбольдтом, так что любитель цветов, наслаждаясь видом и запахом своих любимцев, может с благодарностью помянуть великого натуралиста.
Исследования Гумбольдта в зоологии не имеют такого значения, как его ботанические работы. Из Америки им и Бонпланом привезено много новых видов; далее, Гумбольдт сообщил немало сведений о жизни различных животных, дал превосходную монографию о кондоре, очерк вертикального и горизонтального распространения животных в тропической Америке и пр.
По анатомии и физиологии животных[8] ему принадлежат исследования над строением горла птиц и обезьян– «ревунов», об ужасном голосе которых упоминают все американские путешественники. Он изучил строение глотки у кайманов, благодаря которому они могут широко разевать пасть и хватать добычу под водою, не рискуя захлебнуться.
Вместе с Гей-Люссаком он исследовал строение электрического органа у рыб, оказавшееся аналогичным устройству Вольтова столба; с Провансалем– дыхание рыб и крокодилов. Конечно, анатомия и физиология не относились непосредственно к его задаче, и эти работы были, так сказать, случайными экскурсиями в интересную область.
Работы Гумбольдта в геологии[9] имели огромное значение. В начале нынешнего столетия эта наука еще только начинала становиться на твердую почву благодаря трудам Вернера, Вильяма Смита, Кювье и др. Самые элементарные с современной точки зрения вопросы требовали еще разъяснения.
Так, представлялось сомнительным, везде ли на земном шаре замечаются те же горные породы и тот же характер напластования, что и в Европе? В «Опыте о залегании горных пород в обоих полушариях» Гумбольдт отвечает на этот вопрос утвердительно, указывая на то, что строение земной коры сходно в обоих полушариях, что всюду она слагается из одних и тех же горных пород и представляет одинаковый порядок напластования.
Явившись в начале своей деятельности сторонником Вернера, Гумбольдт впоследствии сделался одним из главных двигателей плутонической теории, развитой главным образом Леопольдом фон Бухом. Гумбольдт не высказывался за нее вполне резко и определенно, но в значительной степени разработал аппарат фактов, на которых она построена.
Теория эта признает огненно-жидкое ядро земного шара, делит горные породы на осадочные и происшедшие путем остывания расплавленной массы, объясняет образование гор поднятием земной коры (учение Эли де Бомона), признает связь вулканов с огненно-жидким ядром и пр.
Короче, она объясняет многие геологические явления «реакциями огненно-жидкого ядра на твердую оболочку», по выражению Гумбольдта.
Учение об огненно-жидком ядре, о связи с ним вулканов и т. п. одно время казалось незыблемым догматом науки. Мы все учили его в школах. Теперь оно колеблется; теорию поднятий можно считать совершенно оставленной, да и «огненно-жидкое ядро» находит все больше и больше противников… Будущее покажет, на чьей стороне истина; здесь же, конечно, не место входить в подробности боя, разгоревшегося между геологами…
Во всяком случае, Гумбольдта мы должны признать одним из главных столпов учения, долгое время господствовавшего в науке.
Собственно, к физике земли относятся его исследования над земным магнетизмом[10], одним из любимых его предметов. В этой области принадлежит ему несколько важных открытий. Он первый фактически доказал, что напряженность земного магнетизма изменяется в различных широтах, уменьшаясь от полюсов к экватору.
Ему же принадлежит открытие внезапных возмущений магнитной стрелки («магнитные бури»), происходящих, как показали позднейшие исследования, одновременно в различных точках земного шара под влиянием неразгаданных еще причин. Далее, им было открыто вторичное отклонение магнитной стрелки в течение суток (стрелка не остается неподвижной, а перемещается сначала в одном направлении, потом в противоположном: Гумбольдт показал, что это явление повторяется дважды в течение суток).
Он же показал, что магнитный экватор (линия, соединяющая пункты, где магнитная стрелка стоит горизонтально) не совпадает с астрономическим. В работе, предпринятой вместе с Био, он пытался определить магнитный экватор, но недостаток данных заставил авторов предположить здесь гораздо большую правильность, чем существующая в действительности.
Позднейшие исследования показали, что магнитный экватор представляет весьма неправильную кривую, и, соответственно этому, местности с одинаковым наклонением и склонением магнитной стрелки распределены далеко не так правильно, как думал Гумбольдт. Тем не менее его важные открытия и масса данных, внесенных им в науку, дают право назвать его и в этой области если не создателем, то одним из главных двигателей.
Собственно, географические открытия Гумбольдта мы уже перечисляли в главе об американском путешествии. Введенный им способ изображения местности в виде профилей быстро вошел в общее употребление. Так, он был применен Парротом и Энгельгардтом для Кавказа, Валенбергом – для швейцарских Альп и Карпат и т. д. Исследования его над морскими течениями можно считать началом новой отрасли знаний, разросшихся в обширную науку благодаря, в особенности, работам Мори.
Наконец, человеку посвящено было также немало трудов Гумбольдта. Но эти исследования по самому характеру своему не поддаются краткому изложению.
Все собранные им данные о древней цивилизации ацтеков, о политическом состоянии испанских колоний, равно как и общие взгляды на отношение между человеком и природой, расслабляющее действие тропической природы на культуру и т. п., находятся в различных томах «Американского путешествия».
Вот краткий перечень важнейших работ великого натуралиста. Конечно, он может дать лишь крайне слабое понятие о массе фактов, внесенных им в науку, особенно же о мыслях, брошенных им в обращение, развитых другими и вошедших в общее сознание; масса эта так велика, что мы и сами не можем дать себе отчета, чем мы обязаны Гумбольдту.
В 1827 году Гумбольдт окончательно водворился в Берлине. Здесь жил он в постоянном общении с королем, часто бывал у него в Потсдаме и сопровождал его в поездках по Европе. Официальной роли он не играл, но старался по возможности противодействовать влиянию обскурантов.
В Пруссии реакция никогда не достигала таких уродливых размеров, как во Франции при Полиньяке или в Австрии под влиянием Меттерниха; отношения Гогенцоллернов к народу носили добродушно-патриархальный характер; «немецкая верность» вошла в пословицу; со своей стороны и короли не забывали девиз великого курфюрста «Pro Deo et populo» («Для Бога и народа»).
В эпоху крайней и общей реакции после изгнания Наполеона в Пруссии продолжались реформы, начатые под влиянием Штейна, Гарденберга и других.
В царствование Фридриха Вильгельма III (1797–1840 годы) было уничтожено крепостное право (1807 год), наделены землею крестьяне, поселенные на коронных землях (1808 год), введена всеобщая воинская повинность Шарнгорстом (1814 год), обязательное элементарное образование Альтенштейном (1817–1840 годы) – словом, произведен ряд глубоких, коренных реформ.
Это объясняет нам, почему либеральный Гумбольдт мог уживаться при реакционном дворе. Как мы увидим ниже, житейская мудрость не заставила его кривить душой и не мешала откровенно высказывать свои мнения. Но король ценил его знания, ум, блестящую беседу, а он ценил прогрессивную сторону деятельности короля и не хотел конфликтовать с ним, предпочитая своим личным влиянием бороться с влиянием людей, готовых заподозрить в излишнем либерализме самого монарха.
Направление эпохи давало себя знать и в Пруссии. Брожение в обществе, выразившееся различными демонстрациями, и особенно убийство Коцебу Зандом (1819 год) только усилили реакцию. Люди вроде В. Гумбольдта, Гарденберга и др. должны были устраниться от дел; на поверхность политической жизни выплыли Камцы, Штольцы и пр., не связавшие своих имен с великими делами, чтобы сохраниться в памяти потомства, но достаточно усердные в мелочной реакции и преследованиях, чтобы сильно надоесть современникам.
Вся эта компания ненавидела Гумбольдта, называя его «придворным революционером».
В первый же год своей жизни в Берлине он прочел ряд публичных лекций «о физическом мироописании» – первый набросок «Космоса». Лекции привлекли массу слушателей. Не только берлинские жители стекались на них толпами, но и из других городов Европы приезжали любопытные послушать Гумбольдта.
Начавши чтение в одной из университетских зал, он должен был перейти в более обширную залу Певческой [Берлинской музыкальной] академии. Вряд ли какому-нибудь ученому приходилось выступать перед такой блестящей и разнообразной публикой. Король и его семейство, важнейшие сановники, придворные дамы, профессора и литераторы присутствовали тут вместе с бесчисленной публикой из самых разнообразных слоев общества.
В наше время ученые стремятся к сближению с публикой, популярная литература достигает огромных размеров, публичные лекции стали заурядным явлением, и фигура ученого, говорящего только по-латыни и оберегающего сокровище своих знаний от посягательств невежественной черни, давно отошла в вечность.
Но в двадцатых годах нашего столетия наука только еще начинала спускаться со своих высот в сферу обыденной жизни. Как и во всем, что касается духовной жизни Европы, начало было положено Францией, и естественно, что Гумбольдт – полуфранцуз по характеру и воззрениям – явился инициатором этого дела в Германии.
Камергер, друг и приятель короля, светило науки является перед разношерстной публикой, стараясь изложить удобопонятным для нее языком результаты своей многолетней работы. Ученый профессор и грамотный работник, король и бедный студент собираются в одной зале поучаться мудрости.
Это было событием – и можно сказать, что лекции Гумбольдта знаменуют собой начало нового направления в духовной жизни Европы, направления, характеризующего собственно наше столетие и состоящего в сближении науки с жизнью, в стремлении сделать сокровище знаний, накопленное веками, достоянием всех и каждого.
Конечно, попытки к этому были и раньше. Но лекции Гумбольдта проложили широкую дорогу новому направлению, разом сорвали и уничтожили плотину, сквозь которую до него едва просачивались отдельные струйки нового направления.
Лекции Гумбольдта были в то же время первым очерком новой, вернее сказать, сводом целого ряда наук, из коих некоторые были им самим созданы. 16 лекций посвящены небесным пространствам, 5 – физике земли, 6 – геогнозии, 2 – орографии, 1 – морю, 10 – атмосфере и распределению тепла, 7 – географии растений и животных и 3 – человеку.
Чтения начались 3 ноября 1827 года и кончились 26 апреля 1828 года. По окончании лекций особо назначенный комитет поднес Гумбольдту медаль с изображением солнца и надписью: «Illustrans totum radiis splendentibus orbem» («Озаряющий весь мир яркими лучами»).
Разумеется, не обошлось и без нападок на Гумбольдта. В конце концов, лекции его были одним из проявлений демократического духа нашего столетия; это очень хорошо понимали обскуранты. Посыпались обвинения в якобинстве, противоречии со Священным писанием и т. п.
Повсюду в Германии выражалось желание видеть лекции напечатанными, и Гумбольдт решил обработать их в виде книги. Работа, однако, была отложена, так как в это самое время он получил от русского правительства приглашение предпринять путешествие в Азию. Случилось это следующим образом.
Министр финансов, граф Канкрин, обратился к Гумбольдту за советом относительно платиновой монеты, которую русское правительство намеревалось пустить в оборот. Гумбольдт в своем ответе перечислил неудобства, представляемые платиною для этой цели, и заявил, что, по его мнению, она не годится для монеты.
Взамен того он советовал чеканить из нее ордена для пожалования вместо табакерок, перстней и т. п.; таким образом, и избыток платины пойдет в дело, и расходы на золото и серебро уменьшатся. Этот чисто немецкий совет, однако, не был принят, и платиновая монета пущена в оборот, но практика вскоре доказала правоту Гумбольдта.
В ответе Канкрину он упомянул между прочим о своем намерении посетить Урал и Алтай. Не прошло и месяца после отправки письма, как он получил через Канкрина предложение от императора Николая предпринять путешествие на Восток «в интересе науки и страны».
Такое предложение как нельзя более соответствовало желаниям Гумбольдта, и он, разумеется, принял его, попросив только отсрочки на год для приведения к концу некоторых начатых работ и подготовки к путешествию.
Незадолго до отъезда, в конце 1828 года, он участвовал в качестве президента на седьмом съезде немецких естествоиспытателей. Собрание открылось речью Гумбольдта, а вечером он угощал более 600 друзей в театральной зале. Варнгаген рассказывает об этом: «Гумбольдт угощал чаем, полгорода было приглашено; король присутствовал в своей ложе; кронпринц и другие члены царствующего дома явились в залу и разговаривали с гостями.
Праздник вполне удался. На большом транспаранте горели имена немецких естествоиспытателей – только умерших. Угощение было роскошное. Музыка и пение часто прерывали оживленную беседу».
В начале следующего года умерла жена Вильгельма Гумбольдта, и Александр находился при брате, который был страшно огорчен этой потерей. Вскоре затем состоялось второе путешествие Гумбольдта. Перед отъездом он получил звание тайного советника с титулом «Exellenz» («превосходительство»).
Как уже упомянуто, путешествие совершалось за счет русского правительства. Все свое состояние Гумбольдт истратил на научные предприятия; пенсия в 5 тысяч талеров тоже расходовалась целиком – частью на себя, но еще больше на поддержку начинающих ученых, студентов и просто нуждающихся людей.
Щедрость и любезность нашего правительства не оставляли желать ничего лучшего. Еще в Берлине Гумбольдт получил вексель на 1200 червонцев, а в Петербурге – 20 тысяч рублей.
Всюду были заранее подготовлены экипажи, квартиры, лошади; в проводники Гумбольдту назначен чиновник горного департамента Меншенин, владевший немецким и французским языками; в опасных местах на азиатской границе путешественников должен был сопровождать конвой; местные власти заранее уведомлялись о прибытии путешественников и т. д.
Словом, это путешествие походило на поездку какой-нибудь владетельной особы и вовсе не напоминало того времени, когда Гумбольдт и Бонплан плыли по Ориноко в индейском челне или, босые и промокшие до нитки, пешком перебирались через Анды.
Гумбольдта сопровождали Г. Розе и Эренберг. Первый вел дневник путешествия и занимался минералогическими исследованиями; второй собирал ботанические и зоологические коллекции; сам Гумбольдт взял на себя наблюдения над магнетизмом, астрономическое определение мест и общее геологическое и географическое исследование.
Никаких стеснительных условий на него не возлагалось. Русское правительство заявило, что выбор направления и цели путешествия предоставляется вполне на усмотрение Гумбольдта и что правительство желает только «оказать содействие науке и, насколько возможно, промышленности России».
12 апреля 1829 года Гумбольдт оставил Берлин и 1 мая прибыл в Петербург. Отсюда путешественники отправились через Москву и Владимир в Нижний Новгород. Всюду, начиная с Петербурга, их принимали самым торжественным образом: «Постоянные приветствия, заботливость и предупредительность со стороны полиции, чиновников, казаков, почетной стражи! К сожалению, почти ни на минуту не остаешься один: нельзя сделать шагу, чтобы не подхватили под руки, как больного».
Из Нижнего отправились по Волге в Казань, оттуда в Пермь и Екатеринбург. Здесь, собственно, начиналось настоящее путешествие. В течение нескольких недель путешественники разъезжали по Нижнему и Среднему Уралу, исследовали его геологию, посетили главнейшие заводы – Невьянск, Верхотурье, Богословск и др., осмотрели разработки железа, золота, платины, малахита и пр.
Гумбольдт не мог не обратить внимания на жалкое положение крепостных и невозможное состояние промышленности, но говорить об этом было неудобно, и он обещал Канкрину – с которым переписывался вполне откровенно – не выносить сора из избы…
Осмотревши уральские заводы, путешественники отправились в Тобольск, а оттуда, через Барнаул, Семипалатинск и Омск, в Миасс. Путь лежал через Барабинскую степь, где в то время свирепствовала сибирская язва. Мириады комаров и мошек терзали путешественников не хуже американских москитов.
Зато удалось собрать богатейшие зоологические и ботанические коллекции, к великой радости Эренберга, который приходил в отчаяние, встречая от Берлина до Урала все те же растения.
Приветствия и торжественные встречи не оставляли их и на этих далеких окраинах. Можно себе представить, какой переполох вызвало появление Гумбольдта среди захолустного начальства, какие легенды создавались о нем среди местного населения!.. В Омске его приветствовали на трех языках: русском, татарском и монгольском.
В Миассе, где Гумбольдт отпраздновал шестидесятилетие, чиновники поднесли ему дамасскую саблю – подходящее украшение для ученого! На Оренгбургской военной линии коменданты маленьких крепостей встречали его в полной форме, со всеми военными почестями и рапортами о состоянии подведомственных им войск. Толпы народа сбегались посмотреть на загадочного путешественника, едущего с такой помпой.
Из Миасса Гумбольдт предпринял несколько экскурсий в Златоуст, Кичимск и другие местности; затем отправился в Орск, а оттуда в Оренбург. Здесь случилось довольно забавное происшествие. Гумбольдт написал оренбургскому губернатору, генералу Эссену, письмо, в котором просил его позаботиться о собирании местных животных.
Почерк Гумбольдта был крайне неразборчив, Эссен не мог прочесть письмо; оно долго ходило по рукам; наконец какому-то чиновнику удалось разобрать мудреную грамоту. Узнав о ее содержании, Эссен не на шутку обиделся. «Не понимаю, как прусский король мог дать такой важный чин человеку, который занимается подобными пустяками», – заметил он и уехал из Оренбурга, может быть, приняв просьбу Гумбольдта за насмешку.
Осмотрев илецкие соляные залежи, путешественники отправились в Астрахань: Гумбольдт «не хотел умирать, не повидав Каспийского моря». В Астрахани, как водится, торжественный прием: депутация от русского купечества с хлебом и солью и целая коллекция инородцев, живой этнографический атлас: персы, армяне, узбеки, татары, туркмены, калмыки – тоже в качестве депутатов.
Из Астрахани путешественники совершили небольшую поездку по Каспийскому морю; затем отправились обратно в Петербург, куда прибыли 13 ноября 1829 года.
Таким образом, путешествие продолжалось очень короткое время. В течение около восьми месяцев было сделано 18 тысяч верст; в том числе 790 водою – по рекам и Каспийскому морю; 53 раза переправлялись через реки; 658 почтовых станций должны были употребить в дело 12 тысяч 244 лошади. Можно сказать, что Гумбольдт не объехал, а облетел Азию. При таком полете, разумеется, многое достойное внимания было упущено из виду.
Так, Гумбольдт обратил внимание на замечательные геологические отложения Пермской губернии, но не успел исследовать их. Впоследствии, в письме к Мурчисону, предпринимавшему путешествие на Восток, Гумбольдт советует обратить внимание на эти отложения. Мурчисон выделил их в особую систему, которой дал название «Пермской».
Тем не менее благодаря удобствам, которыми пользовались путешественники, и их научному рвению эта экспедиция дала богатые результаты.
Обработка материалов, собранных во время азиатского путешествия, требовала личных сношений Гумбольдта с его парижскими друзьями. Политические обстоятельства также привлекали его в столицу мира. Тишина и порядок, установившиеся в Европе после реставрации Бурбонов, были внезапно нарушены французской революцией 1830 года и польским восстанием.
Последнее в особенности затруднило отношение Пруссии к новому французскому правительству, и Гумбольдт, которому уже не раз приходилось играть роль посредника в затруднительных обстоятельствах, был послан в Париж приветствовать династию Орлеанов и подмазать скрипевшее колесо дипломатических отношений.
В Париже он жил с 1830 по 1832 год, постоянно бывая при дворе и посылая в Берлин отчеты о состоянии политических дел. Личное отношение его к новому французскому правительству было отношением скептика, умудренного многолетним опытом жизни.
«Поверьте, друг мой, – говорил он принцу Гансу, возлагавшему большие надежды на Орлеанов, – мои желания совпадают с вашими, но мои надежды слабы. Вот уже сорок лет я вижу смену правителей в Париже; одни падают вследствие собственной неспособности, другие являются с новыми обещаниями, но не исполняют их, и повторяется прежняя история.
С большинством этих героев дня я был знаком, с иными близок: все это отличные, благомыслящие люди, пока не получат власти; но никто из них не выдерживал, все оказывались не лучше своих предшественников, а часто и еще большими плутами. Ни одно французское правительство не исполнило своих обещаний народу, ни одно не пожертвовало своим себялюбием общему благу. Нация всегда оставалась обманутой, и теперь будет то же. А ложь и обман будут снова наказаны».
События 1848 года, как известно, подтвердили это предсказание.
Жизнь Гумбольдта в это время была так же деятельна, как и раньше. Популярность его в Париже достигла апогея. «С Араго он на „ты”, – рассказывает К. Фогт, – с Броньяром – на близкой ноге, с Био, Гей-Люссаком, Шеврейлем его связывает многолетняя дружба. Вследствие этого… выборы в Академию происходят не в Париже, а в Берлине; кандидаты обращаются сначала к Гумбольдту, и, если он особенно расположен к кому-либо из них, то сам отправляется в Париж хлопотать за своего любимца.
А так как всякий француз, начиная заниматься наукой, ставит своей целью академическое кресло и пускает в ход все средства, чтобы добиться его, то расположение Гумбольдта всякому дорого и желанно». Несмотря на преклонный возраст, научная деятельность Гумбольдта не ослабевала. Скажем несколько слов о работах его, сделанных после азиатского путешествия.
Показав в работе об изотермах фактическое распределение тепла на земном шаре, Гумбольдт обратился к исследованию причин, от которых оно зависит. Он уяснил понятия о приморском и континентальном климате, показал причины, смягчающие климат в северном полушарии, и, приложив свои выводы к Европе и Азии, дал картину их климата, определил различие и причины, от которых оно зависит.
Мы не будем останавливаться на подробном развитии его взглядов, на массе числовых данных; равным образом ограничимся только указанием на его труды о причинах повышения и понижения снеговой линии, о влиянии почвы, высот, воды и пр. на температуру воздуха и т. д. Все это представляет такую массу фактов и общих взглядов, что решительно не поддается сжатому изложению.
Можно сказать, что он не только заложил фундамент сравнительной климатологии, но и участвовал в возведении самого здания как работник, собравший и принесший массу материала, а еще более как архитектор, творческий ум которого служил неисчерпаемым источником идей для других работников.
Исследование над относительной древностью гор и вулканическими явлениями представляет дальнейшее развитие взглядов, сущность которых мы уже излагали. Гумбольдт определил полосу землетрясений в Азии, классифицировал их, сводя к трем различным типам, и т. д.
Он продолжал также свои исследования над земным магнетизмом, собрав много данных в Азии и Европе. Кроме его собственных наблюдений по этому предмету большое значение для науки имели магнитные обсерватории, учрежденные по совету Гумбольдта русским, английским и североамериканским правительствами.
Географические работы его в эту эпоху относились к Азии. Он опроверг прежнее мнение об Азии как огромной, сплошной, плоской возвышенности и показал, что она прорезана четырьмя параллельными (а не расходящимися из одного центра) горными хребтами; сравнил ее орографию с орографией Европы и Америки и (по обыкновению) высказал много общих взглядов о влиянии ее природы и физического устройства на цивилизацию, странствования племен и пр.
Далее, им был издан огромный пятитомный труд по истории географии. Тут изложены причины, подготовившие открытие Нового Света, древнейшие сведения о нем, постепенный ход открытий в XV и XVI веках, сведения о старинных картах Америки и т. д. Это обширное сочинение явилось результатом многолетней работы в часы досуга, между делом.
Резюмируя в нескольких словах научную деятельность Гумбольдта (подразумеваем чисто научное значение, оставляя в стороне художественную обработку научных данных), мы можем сказать о нем: он создал сравнительную климатологию и ботаническую географию, был одним из главных двигателей плутонической теории и учения о земном магнетизме; сделал ряд крупных открытий в химии, физиологии, сравнительной анатомии, метеорологии, географии и оставил много трудов по истории, этнографии, политике и т. д.
С 1832 года Гумбольдт жил главным образом в Берлине, навещая, однако, по временам столицу мира и другие города Европы.
В Берлине он находился в постоянном общении с братом, дни которого были уже сочтены. Сношениям этим мешали только придворные обязанности Гумбольдта. В письмах своих он часто жалуется на «вечное качанье, подобно маятнику, между Берлином и Потсдамом», на осаждающих его принцев и т. п.
Вильгельм Гумбольдт скончался в 1835 году. Александр был сильно огорчен его смертью. «Я не думал, что мои старые глаза способны пролить столько слез!» – восклицает он в письме к Варнгагену.
Он взял на себя издание его сочинений и рукописей, из которых особенно замечательно исследование о языке кави. Сочинения Вильгельма были изданы в трех томах в 1836–1839 годах.
Кроме этих занятий время его делилось между научными трудами, обработкой «Космоса» и придворными отношениями.
Часто также видели его в университетских аудиториях, на лекциях Бека по истории греческой литературы, Митчерлиха – по химии, Риттера– по общему землеведению и др. Тут сидел он среди студентов, слушая и записывая лекции самым внимательным образом. На вопрос, зачем он это делает, он отвечал шутливо, что «хочет наверстать то, что упустил в юности».
7 июня 1840 года умер король Фридрих Вильгельм III, личный друг Гумбольдта, любивший его и, как говорит сам Гумбольдт, «предоставивший ему полную свободу действий и уважавший его дружбу с лицами, мнения которых не могли нравиться королю».
Высокое положение Гумбольдта, впрочем, не пострадало от его смерти. Новый король, Фридрих Вильгельм IV, сохранил с ним наилучшие отношения.
Это была странная, сложная натура. Богато одаренный от природы, прекрасно образованный, тонкий знаток искусства, он стремился окружить себя наиболее выдающимися представителями интеллигенции. Художники встречали в нем авторитетного критика, ученые – энциклопедиста, те и другие – блестящего, остроумного, красноречивого собеседника.
Гумбольдту чего-то недоставало в тот день, когда он не видал короля, король не менее дорожил его обществом. Он любил чертить планы построек в средневековом стиле, слушать духовную музыку и не питал никакого пристрастия к парадам и маневрам, отличаясь в этом отношении от всех остальных Гогенцоллернов.
Политические воззрения его носили отпечаток мистицизма. Воспоминания о Средних веках, опоэтизированных романтиками, переплетались в его голове с религиозными воззрениями де Местра. «Старая, святая верность», король в кругу вассалов, как отец среди детей, особенные дары, получаемые им от Бога, – смутные, поэтически неопределенные представления соединялись у него с ненавистью к рационализму, к жалкому человеческому рассудку, пытающемуся определить отношения монарха к подданным.
«Никакой власти в мире, – говорил он, – не удастся принудить меня превратить естественное отношение короля к народу в договорное; я никогда не допущу, чтобы между Господом Богом и этой страною втерся писаный лист в качестве второго Провидения».
С такими воззрениями приходилось ему управлять в эпоху скептицизма, недоверия к авторитетам и стремления к уничтожению всякой патриархальности, к приведению всех отношений в «рассудочные», юридические формы.
Конечно, при таких воззрениях политика его была реакционной. Но мягкосердечие и слабость характера мешали ему быть последовательным. Признавая себя непогрешимым в теории, он постоянно колебался на практике, уступал, когда требования становились слишком настойчивыми, но, уступив, постоянно возвращался к старому.
Характер короля и направление его политики причиняли много досады Гумбольдту. «Как жаль, что такой монарх пройдет так незаметно в истории!» – замечает он в одном из писем к Бунзену. Вообще его письма переполнены похвалами личным качествам короля и жалобами на его непоследовательность и противоречия. Политику его он сравнивает с путешествием Парри к Северному полюсу: путешественники долгое время двигались по льду на север и в результате совершенно неожиданно для самих себя очутились на несколько градусов к югу, так как лед, по которому они шли, незаметно относило течением.
Гумбольдт виделся с королем почти ежедневно в Берлине, Потсдаме или Сан-Суси и сопровождал его в поездках: в 1841 году – на Рейн, в 1842 году – в Лондон, куда король ездил крестить принца Валлийского, и т. д.
В 1842 году он был назначен канцлером ордена «Pour le mе́rite» («За заслуги»), учрежденного еще Фридрихом II для награды за военные заслуги. Фридрих Вильгельм IV придал ему гражданский класс. Орден должен был выдаваться величайшим представителям науки, искусства и литературы в Германии и Европе.
Это новое назначение было очень лестно, но доставляло иногда большие хлопоты Гумбольдту и даже ставило его в неловкое положение. Так, в 1853 году орден был пожалован Уланду – по настояниям самого же Гумбольдта. К величайшей досаде последнего, либеральный поэт наотрез отказался от королевской милости. Просьбы, увещания, самые тонкие и политичные письма остались тщетными, и Гумбольдт очутился в довольно неприятном положении.
Мы не будем, конечно, перечислять всех наград и отличий, сыпавшихся на него со стороны правительств и ученых учреждений, всех орденов, им полученных, всех обществ, избравших его почетным членом.
Берлинская академия наук, членом которой он состоял с 1800 года, отпраздновала его пятидесятилетний академический юбилей торжественным заседанием и постановила украсить свою залу его бюстом, когда общая участь всех смертных отнимет его у ученого мира; Бразилия и Венесуэла избрали его почетным судьей, Берлин и Потсдам – почетным гражданином, и пр.
Имя его увековечено на географических картах, в учебниках зоологии и ботаники и т. д. Многие реки, горы носят его имя. В Америке есть горы Гумбольдта, река Гумбольдт; в Калифорнии целая местность носит название страны Гумбольдта, с городком Гумбольдт, при Гумбольдтовом заливе. Есть ледник Гумбольдта, Гумбольдтово течение в Великом океане; есть Гумбольдтовы горы в Австралии, Новой Гвинее, Новой Зеландии…
На Цейлоне растет дерево Humboldtia laurifolia, многие другие растения носят его имя, и даже целый пояс растительности в Андах называется «Гумбольдтовым царством». Есть минерал гумбольдтит. Наконец, есть Гумбольдтово общество, журнал «Гумбольдт» и, уж само собой разумеется, перья Гумбольдта, папиросы Гумбольдта и пр.
Вряд ли можно назвать другого ученого, пользовавшегося такой популярностью. Он был как бы солнцем ученого мира, к которому тянулись все крупные и мелкие деятели науки. К нему ездили на поклон, как благочестивые католики к Папе. Нарочно заезжали в Берлин посмотреть Александра Гумбольдта – «поцеловать папскую туфлю».
Друг королей, король ученых, он затмил в глазах современников все остальные светила науки.
Мы уже говорили о причинах такой исключительной популярности. Среди публики она поддерживалась главным образом его общедоступными сочинениями.
Эта сторона его деятельности увенчалась, наконец, давно задуманным «Космосом». Скажем несколько слов о постепенной выработке этого произведения. Мысль о «физике мира» явилась у него уже в 1796 году; в 1799 году, уезжая в Америку, он вполне определенно ставил ее своей задачей; в 1815 году начал писать свою книгу на французском языке под заглавием «Essai sur la physique du monde».
Лекции 1827–1828 годов были первым законченным наброском «Космоса». В 1830 году Гумбольдт пишет Варнгагену: «Моя книга будет носить название „Очерк физического мироописания”; а в 1834 году: «Я начинаю печатание моей книги (дела моей жизни).
Я имею безумное намерение изобразить весь материальный мир, все, что мы знаем о явлениях небесных пространств и земной жизни, от туманных звезд до мхов на гранитных скалах, – изобразить все это в одной книге, притом написанной живым, действующим на чувство языком. Тут должна быть отмечена каждая великая и важная идея наряду с фактами. Книга должна изобразить эпоху в развитии человечества, в познании им природы.
Я хотел сначала назвать ее „Книга природы” по имени средневекового сочинения о том же предмете Альберта Великого. Теперь я выбрал название „Космос”… Конечно, это слово громкое и не без известной напыщенности (affecterie); зато оно разом обозначает небо и землю».
Но только в 1845 году вышел наконец первый том сочинения, давно ожидавшегося ученым миром и публикой. «На склоне деятельной жизни, – говорит в предисловии Гумбольдт, – я передаю немецкой публике сочинение, план которого почти полстолетия носился в моей душе».
«Космос» представляет свод знаний первой половины нашего столетия и, что всего драгоценнее, свод, составленный специалистом, потому что Гумбольдт был специалистом во всех областях, кроме разве высшей математики. Это почти невероятно, но это так.
А это очень важно. Легко написать компиляцию, в которой важное будет перемешано с пустяками, мыльные пузыри со строго обоснованными теориями, но нелегко составить свод, подвести итоги, дать критическую проверку наших знаний. «Космос» носит именно такой характер. Разумеется, эта книга во многих частях устарела. В наше время нельзя написать Коран науки: она развивается слишком быстро и оставляет за штатом самые замечательные произведения.
Но как картина наших знаний в известную эпоху эта книга навсегда останется драгоценным памятником. Кроме строгой научности и художественного изложения, нельзя не упомянуть о другой черте «Космоса», общей всем сочинениям Гумбольдта, – о богатстве мыслей, общих взглядов. Приведем здесь отзыв астронома Аргеландера о третьей (астрономической) части «Космоса»:
«Ваше превосходительство назвали однажды вашу книгу „популярной астрономией”. Конечно, она популярна, потому что вполне способна возбудить любовь к астрономии и удивление к творению в народе; но она не популярна в том смысле, какой мы привыкли связывать с этим словом, применяя его к книгам, которые ученый специалист не станет читать, зная, что не найдет в них ничего нового…
Ваша книга содержит столько нового и неизвестного старого, что каждый астроном найдет в ней массу поучительного; я, по крайней мере, почерпнул из нее очень много; она подала мне мысль к нескольким исследованиям, которые я желал бы привести в исполнение».
Второй том вышел в 1847 году, третий – в 1852, четвертый – в 1857; пятый не был закончен, и работа над ним оборвалась вместе с жизнью Гумбольдта.
Книга была переведена на все европейские языки, не исключая испанского, венгерского, польского и т. п., вызвала целую литературу подражаний и комментариев, целую бурю хвалебных гимнов и – как водится – немало нападок. Пиетисты указывали на то, что во всех четырех частях «Космоса» ни разу не упоминается слово «Бог», обвиняли Гумбольдта в сочувствии нечестивому Фейербаху и т. п.
Короля старались уверить, что «Космос» – нечестивая и демагогическая книга. Но он не поверил и приветствовал Гумбольдта очень любезным письмом.
С появлением «Космоса» слава Гумбольдта достигла кульминационного пункта.
В момент выхода в свет первого тома ему было 76 лет. Физические и умственные силы его, однако, не ослабели под бременем этого возраста.
Трудно представить себе более счастливую жизнь. Судьба одарила его всем, что люди считают необходимым условием счастья. Богатство? – он был богат. Свобода? – он мог ею пользоваться в полной мере. Слава, почет, поклонение? – он при жизни пользовался ими в такой степени, как никто, и мог быть уверен, что имя его сохранится в потомстве.
Тем не менее и этот счастливейший из смертных находил причины жаловаться. Скорбная нота звучит в его письмах все сильнее и сильнее по мере приближения к концу. Усилившаяся реакция отравляла ему жизнь.
Для большинства придворных, знатных пиетистов (которые тогда были в силе) Гумбольдт был бельмом на глазу. «Аристократия ненавидит меня от всей души, – говорил он. – Я для нее старый трехцветный лоскут, который приберегают, чтобы в случае надобности развернуть».
Многие из ученых недолюбливали его за бескорыстную любовь к науке, заставлявшую Гумбольдта всеми силами выдвигать и поощрять молодые таланты; сторонники феодальных привилегий и крепостного права – за свободный образ мыслей. «Свобода и процветание – неразлучные идеи, даже в природе», – говорил он. Наконец, ханжи чуяли в нем старого вольнодумца еще вольтеровской эпохи.
Вся эта компания не смела нападать на него открыто: он был слишком велик и славен, да к тому же умел отбрить всякого, кто решался на прямое нападение. Но чем более льстили ему в глаза, тем сильнее работали языки за его спиной. Сплетни, наговоры, клевета – все орудия ничтожества пускались в ход.
Все это действовало, как комариные укусы, не причиняя существенного вреда, но раздражая пуще серьезной боли. В письмах к Лаланду, Фуркруа и др. из американского путешествия мы не встречаем таких жалоб на москитов, как в письмах к Бунзену, Варнгагену и пр. – на реакционных мошек.
«Без моих придворных связей я был бы изгнан из Берлина», – писал он Бунзену.
Он держался при дворе только благодаря личному расположению короля. Но своеобразная политика последнего доставляла ему много огорчений.
«Небо послало мне смутный, тяжелый закат жизни», – жалуется он Варнгагену еще в 1842 году.
«Столетия – минуты в великом процессе развития человечества. Но восходящая кривая имеет свои понижения, и очень неприятно попасть в момент такого понижения».
Все, что ему оставалось, – это действовать лично на короля. И нужно заметить, что он говорил с ним очень откровенно. Какого рода направление господствовало тогда, можно судить по тому, что в 1842 году пришлось, например, хлопотать за Мейербера, которого хотели обойти наградой за то, что он был еврей. В письме к королю Гумбольдт говорит между прочим: «Доверие к монарху сохраняется, пока чувствуют, что он стоит выше мелочных взглядов, что он соответствует уровню своего времени…»
В 1846 году, заступаясь за профессора Масмана, подозреваемого в неблагонамеренности, он писал королю: «Бояться всякой духовной силы – значит отнимать у государства всякую питающую, поддерживающую силу».
Нам уже не раз приходилось упоминать о «житейской мудрости» Гумбольдта. Приведенные цитаты показывают, что она не заставляла его кривить душой. Любезный и уступчивый в мелочах, он не доводил свою любезность до потакания злу и не обходил молчанием того, что его возмущало.
Уступчивость его выражалась в более мелких и невинных вещах. Вот, например, ее образчик: оказав содействие египтологу Бунзену в издании одного дорогого сочинения, он просит его посвятить эту книгу не ему, Гумбольдту, а королю. «Ему это будет очень приятно, – прибавляет он, – а мне даст возможность оказать содействие Лепсиусу».
Нельзя не сознаться, что подобные маленькие хитрости слишком невинны, чтобы осуждать их, в особенности если мы вспомним, что приобретаемое посредством них влияние употреблялось не для личной пользы, а для бескорыстного служения науке.
В 1847 году Гумбольдт в последний раз посетил Париж и пробыл в нем до Февральской революции (1848 год), по поводу которой король писал ему: «Обойдем молчанием акт правосудия Божия». Вскоре по возвращении Гумбольдта в Берлин произошло восстание в Пруссии.
Мы не будем входить в подробности этого и последовавших за ним событий. Общий характер политики остался тот же: пассивное сопротивление, уступки, а за ними возврат к старому. Это, конечно, не могло действовать утешительно на Гумбольдта. Особенно возмущало его правление Наполеона III. «Остается одно утешение, – писал он по поводу успехов последнего, – что из всего этого получится результат, которого вовсе не ожидают. Принцип переживет всех».
К недовольству общим положением дел присоединялось чувство одиночества, так как друзья и сверстники Гумбольдта умирали один за другим. Давно уже не было в живых Гете, Вильгельма Гумбольдта… В 1853 году скончался Леопольд фон Бух, с которым Гумбольдта связывала 63-летняя дружба; за ним последовал лучший из его парижских друзей, Франсуа Араго.
Ближайшие родственники Гумбольдта тоже умирали. В 1845 году скончался его зять (муж его племянницы) фон Бюлов, в 1856 году – старшая дочь Вильгельма, генеральша Гедеманн. «Я погребаю весь мой род!» – восклицает он по поводу этой смерти.
В последние годы жизни ближайшим другом его был Варнгаген фон Энзе; в беседе и переписке с ним Гумбольдт отводил душу после политических и придворных неприятностей.
Мы приближаемся к концу. Но прежде чем расстаться с великим ученым, скажем несколько слов о его занятиях в последние годы жизни, о его внешности, обстановке и пр.
С 1842 года он жил в Берлине, в доме своего друга, банкира Мендельсона. При нем постоянно находился камердинер Зейферт, сопровождавший его в азиатском путешествии.
Гумбольдт был среднего роста, с маленькими, изящными руками и ногами. Огромный лоб, обрамленный седыми волосами, юношески живые, быстрые голубые глаза, улыбка, то благодушная, то саркастическая, придавали его лицу выражение мудрости и в то же время тонкости и добродушного лукавства. Он ходил быстрыми, но в последнее время не совсем ровными шагами; во время разговора часто вскакивал и расхаживал по комнате.
Талантливый человек приводил его в восторг; он умел заставить всякого разговориться и чувствовать себя как дома. Беседа его, увлекательная, живая, пересыпанная шутками, остротами, иногда сарказмами, походила на фейерверк и обвораживала всех. Он владел несколькими языками, свободно говорил по-английски, по-испански, по-французски и т. д.
Необыкновенная деятельность и умственное напряжение, казалось, должны бы были ослабить его физические и духовные силы. Но природа сделала для него исключение. В последние годы жизни, приближаясь к девяностолетнему возрасту, он вел такой же деятельный образ жизни, как когда-то в Париже.
Он вставал обыкновенно в половине девятого, завтракал и читал письма, которых получал до двух тысяч в год и на которые по большей части отвечал немедленно, затем одевался и либо принимал посетителей, либо сам посещал друзей. В три часа отправлялся обедать к королю или кому-либо из друзей, большей частью к Мендельсону.
К семи возвращался домой, до девяти работал; затем снова уходил к королю или посещал салоны. Вернувшись около полуночи, садился за работу и писал до трех-четырех часов ночи. Главным его занятием в последние годы была обработка «Космоса».
Мало-помалу, однако, годы брали свое. 24 февраля 1857 года Гумбольдт был на придворном балу и вернулся домой, чувствуя себя не совсем здоровым. Ночью он захотел напиться, встал, но, не успев дойти до графина, упал. Зейферт, разбуженный шумом, нашел его на полу в бесчувственном состоянии. С ним случился удар.
Сознание и способность речи, однако, скоро вернулись. Шенлейн, лечивший его, сомневался в выздоровлении, однако Гумбольдт поправился. 13 марта его посетил король, и когда Шенлейн заметил, что Гумбольдт долгое время не будет свободно владеть левой стороной тела, последний отвечал с обычной живостью: «Это, однако, не заставит меня перейти на правую, к Герлаху».
Вскоре Гумбольдт вернулся к обычным занятиям. Однако силы начинали оставлять его. В особенности утомляли письма, сыпавшиеся со всех сторон. Чего тут только не было! Иные начинались: «О благородный старик-юноша (Jugend-greis)», другие просто: «Каролина и я счастливы: судьба наша в ваших руках».
Тот просил денег, другой рекомендации, третий автографа, четвертый предлагал услуги в качестве секретаря, компаньона, чтеца, пятый присылал проект воздухоплавательной машины с просьбой об отзыве… Какие-то дамы решили обратить старого вольнодумца в христианство и бомбардировали его анонимными письмами. Какой-то проходимец, написавший повесть «Сын Александра Гумбольдта, или Индеец из Майпурес», имел нахальство просить одобрения…
С другой стороны, конечно, не было недостатка и в восторгах, хвалебных гимнах, поздравительных адресах. В июле 1858 года граждане Соединенных Штатов прислали ему альбом с картами рек, гор и т. д., носивших имя Гумбольдта. 14 сентября 1858 года, в день своего девяностолетия, он был завален поздравительными письмами.
Эта расплата за знаменитость начинала сильно утомлять его. К утомлению присоединялось возраставшее чувство одиночества. Последние друзья Гумбольдта сходили с житейской сцены. Болезнь и слабость короля заставили его 7 октября 1858 года передать правление брату, принцу Вильгельму, а вскоре Гумбольдт навсегда простился со своим царственным другом, так как врачи отправили его в Италию.
10 октября 1858 года умер Варнгаген фон Энзе, последний из старых друзей Гумбольдта. «Какой день потрясения, скорби, бедствия для меня, – писал Гумбольдт Людмиле фон Ассинг, племяннице Варнгагена. – Я был в Потсдаме, чтобы проститься с королем. Он был глубоко растроган и плакал. Возвращаюсь домой и нахожу ваше грустное письмо, дорогая подруга! Он умер раньше, чем я, девяностолетний старик!»
Разумеется, и теперь не было недостатка в друзьях и почитателях. Напротив, никогда поклонники так не ломились к нему, как теперь, никогда не воскурялось столько фимиама, не раздавалось столько славословия…
Но общие воспоминания, долголетняя дружба, вместе пережитые невзгоды и радости бытия не связывали его с новыми поклонниками. Почести и фимиам надоели, потребность сердечных привязанностей сказывалась все сильнее и сильнее по мере того, как годы брали свое, а ряды сверстников все редели и редели, – и вот, наконец, он стоял одинокий в ореоле своей славы, усталый и грустный, отворачиваясь от надоевших поклонников и затыкая уши, оглушенные немолчным хором похвал…
«Берегитесь прожить так долго, – писал он в одну из грустных минут. – Слава растет вместе с ослаблением сил, и роль дорогого старика-юноши, достойного старейшины всех живущих ученых, Vecchio della montagna[11], – несносная роль».
Почерк его становился все менее и менее разборчивым, содержание писем короче; 2 марта 1859 года он напечатал в берлинских газетах объявление, в котором просил публику не обращать его дом в адресную контору и подумать о том, что 90-летний возраст делает для него невозможным отвечать на 1600–2000 писем в год.
В конце апреля 1859 года он простудился и слег в постель. Смерть приближалась быстро, но не причиняя сильных страданий. Он не разрушался от внезапно нагрянувшей болезни; он угасал, как солнце, склонившееся к горизонту.
Сознание сохранилось до последнего дня, но силы исчезали, дыхание становилось короче и прерывистее, дремота все более и более овладевала им и 6 мая 1859 года в 3 часа пополудни перешла в сон, от которого никто не пробуждается.
10 мая огромная и торжественная процессия направлялась от дома Гумбольдта к собору. За слугами покойного следовала депутация от студентов Берлинского университета, за ними похоронная музыка, духовенство; далее несли знаки Черного Орла и других орденов, за которыми двигалась похоронная колесница, запряженная королевскими лошадьми; за нею кавалеры Черного Орла, министры, придворные, генералитет, камергеры, депутации палаты депутатов, штаба, присутственных мест, магистрата, Академии и пр., наконец, парадные экипажи короля, принца-регента, королевы и бесчисленная вереница других.
На паперти собора процессию встретил принц-регент и другие члены царствующего дома с обнаженными головами. Бесчисленная толпа наводнила собор и площадь перед ним. Простой дубовый гроб, украшенный венками из белых азалий, пальмовых и лавровых веток, был опущен на эстраду перед алтарем. Вечером его перевезли в Тегель и поставили в семейном склепе, рядом с останками Вильгельма Гумбольдта.
Состояния Гумбольдт не оставил. Огромная библиотека и движимое имущество были им завещаны Зейферту; рукописи, ордена, медали и пр. последний передал родным Гумбольдта.
Памятники ему поставлены во многих городах Европы; но самый долговечный из них он сам воздвиг себе своею деятельностью.
Отъезд из Каракаса. – Горы Сан-Педро и Лос-Текес. – Ла-Виктория. – Долины Арагуа.
Чтобы добраться от Каракаса до берегов Ориноко самым коротким путем, мы должны были перевалить через южную цепь гор между Барутой, Саламанкой и саваннами Окумаре, пересечь степи, или Llanos, Оритуко и погрузиться в лодки в Кабруте близ устья реки Гуарико.
Но, избрав этот прямой маршрут, мы лишили бы себя возможности повидать наиболее красивую и возделанную часть провинции – долины Арагуа; мы не могли бы произвести барометрическое нивелирование интересного района – прибрежной горной цепи – и спуститься по Апуре до его слияния с Ориноко.
Путешественник, намеревающийся изучить рельеф и естественные богатства страны, руководствуется при выборе маршрута не расстоянием, а тем, насколько интересен район, который ему предстоит посетить. Это решающее соображение влекла нас к горам Лос-Текес, теплым источникам Мариара, плодородным берегам озера Валенсия и через огромные саванны Калабосо в Сан-Фернандо-де-Апуре в восточной части провинции Баринас.
Следуя этим путем, мы направлялись сначала на запад, потом на юг и, наконец, на восток-юго-восток, чтобы выйти по Апуре к Ориноко у 7°36'23''северной широты.
В тот день, когда мы покинули столицу Венесуэлы, впоследствии уничтоженную страшным землетрясением, мы остановились на ночевку у подножия лесистых гор, замыкающих долину на юго-западе. По очень красивой дороге, частично проложенной в скалах, мы шли вдоль правого берега реки Гуайре до деревни Антимано. Путь проходит через Ла-Вегу и Карапу. Церковь в Ла-Веге очень живописно вырисовывается на фоне холмов, покрытых густой растительностью.
Раскиданные тут и там дома окружены финиковыми пальмами и свидетельствуют о зажиточности их обитателей. Невысокая цепь гор отделяет речку Гуайре от долины Паскуа, столь знаменитой в истории страны, и от старинных золотых рудников Баруты и Ориноко. Поднимаясь к Карапе, мы еще раз увидели Силью, которая явилась нашим взорам в виде громадного купола, круто обрывающегося в сторону моря.
Ее округлая вершина и гребень Галипано, напоминающий зубчатую стену, представляют единственные возвышенности, придающие живописность ландшафту в этой местности, сложенной гнейсом и слюдяным сланцем. Другие вершины гор имеют однообразный унылый вид.
Приближаясь к деревне Антимано, справа от дороги можно наблюдать очень интересное геологическое явление. Чтобы прорезать новую дорогу в скале, в слюдяном сланце вскрыли две мощные жилы гнейса. Они залегают почти вертикально и пересекают все пласты слюдяного сланца; толщина их составляет около 6–8 туазов[12].
Жилы гнейса содержат не обломки, а целые шары зернистого диабаза с концентрическими слоями. Эти шары представляют собой тесную смесь амфибола и пластинчатого полевого шпата. Полевой шпат, когда он рассеян в виде тонких пластинок в зернистом диабазе, выветрившемся и издающем сильный запах глины, приближается иногда к стекловатому полевому шпату.
Диаметр шаров крайне различен – то 4–8 дюймов, то 3–4 фута; ядро у них более плотное, без концентрических слоев, бутылочно-зеленого цвета, переходящего в черный. Слюды я в них не заметил, но обнаружил – что весьма примечательно – множество рассеянных гранатов. Эти гранаты красивого красного цвета заключены только в грюнштейне, а не в гнейсе, цементирующем шары, и не в слюдяном сланце, пересеченном жилами.
Гнейс, составные минералы которого находятся в состоянии сильного разрушения, включает большие кристаллы полевого шпата; и хотя он слагает основную массу жилы в слюдяном сланце, он в свою очередь пересечен жилками кварца очень недавнего происхождения толщиною в 2 дюйма.
Это явление производит весьма забавное впечатление: можно подумать, что пушечные ядра застряли в скалистой стене. В том же районе, в Монтанья-де-Авила и на мысе Бланко, к востоку от Ла-Гуайры, я, по-видимому, обнаружил зернистый диабаз с примесью небольшого количества кварца и пирита; он не заключает гранатов и залегает не в виде жил, а в виде подчиненных пластов в слюдяном сланце.
Такой характер залегания, несомненно, встречается в Европе в первозданных горах; но обычно зернистый диабаз бывает чаще связан с системой переходных горных пород, в особенности со сланцем (Übergangsthonschiefer), богатым пластами сильно углистого лидита, сланцеватой яшмы, ампелита и черного известняка.
Около Антимано во всех фруктовых садах было очень много персиковых деревьев в цвету. Эта деревня, Валье-де-ла-Паскуа, и берега Макарао снабжают каракасский рынок большим количеством персиков, айвы и других европейских фруктов. От Антимано до Лас-Ахунтас приходится семнадцать раз переходить реку Гуайре.
Путь очень тяжелый; все же вместо того, чтобы построить новую дорогу, лучше, вероятно, было бы изменить русло реки, которая теряет много воды в результате просачивания и испарения.
Каждый изгиб образует более или менее обширное болото. Следует пожалеть об этих потерях в провинции, вся возделанная часть которой, за исключением местности, расположенной между морем и прибрежной цепью гор Мариара и Нигуатар, крайне засушлива.
Дожди там бывают гораздо реже и гораздо менее сильные, чем во внутренних районах Новой Андалусии, в Куманокоа и на берегах Гуарапиче. Многие каракасские горы заходят за границу облаков; однако пласты первозданных горных пород имеют уклон в 70–80°, притом большей частью к северо-западу, так что вода или уходит в землю, или пробивается обильными источниками не на юг, а на север от прибрежных гор Нигуатар, Авила и Мариара.
Поднятие пластов гнейса и слюдяного сланца к югу, по моему мнению, в значительной степени объясняет исключительную влажность побережья. Во внутренних областях провинции встречаются пространства в два-три квадратных лье, где нет никаких источников.
Сахарный тростник, индиго и кофейное дерево могут там произрастать лишь в тех местах, где есть проточные воды, которые можно использовать для искусственного орошения в период больших засух.
Первые колонисты чрезвычайно неблагоразумно уничтожили леса. Каменистая почва в долинах, окруженных скалами, со всех сторон излучающими тепло, теряет очень много влаги вследствие испарения. Прибрежные горы напоминают стену, которая тянется с востока на запад от мыса Кодера до мыса Тукакас; они препятствуют проникновению во внутренние районы страны влажного воздуха побережья, тех нижних слоев атмосферы, что лежат непосредственно над морем и сильней всего насыщены водяными парами.
Там мало расселин, мало ущелий, ведущих, подобно ущелью Катия или Типе, от побережья к высокогорным продольным долинам. Нет ни одной большой реки, ни одного залива, где океан углублялся бы в сушу и увеличивал влажность путем сильного испарения.
На 8 и 10° северной широты в тех местах, где облака не опускаются до поверхности земли, деревья в январе и феврале теряют листву – конечно, не из-за понижения температуры, как в Европе, а потому, что в этот период, наиболее отдаленный от периода дождей, воздух достигает почти максимальной сухости. Только растения с блестящими и очень жесткими листьями выдерживают недостаток влаги.
Под прекрасным небом тропиков путешественника поражает почти зимний вид природы; но как только он достигает берегов Ориноко, вновь появляется самая свежая зелень. Там совершенно иной климат, и благодаря одной лишь тени от огромных лесов в почве сохраняется некоторое количество влаги, так как они защищают почву от жгучих лучей солнца.
За деревушкой Антимано долина заметно суживается. Берега реки поросли Lata, прекрасным злаком с двухрядными листьями, который достигает тридцати футов в высоту и который мы описали под названием гинериум. Каждая хижина окружена громадными деревьями Persea[13]; у их подножия растут кирказоны, Paullinia L. и множество других вьющихся растений.
Покрытые лесами соседние горы, по-видимому, способствуют сохранению влаги в западной части Каракасской долины. Ночь накануне прибытия в Лас-Ахунтас мы провели на плантации сахарного тростника. В прямоугольном доме помещалось около восьмидесяти негров; они лежали на бычьих шкурах, разостланных на земле. Дом был разделен на отдельные каморки, и в каждой жило четыре раба; это напоминало казарму.
Десять костров горели во дворе усадьбы, и на них варили пищу. Нас снова изумило бурное веселье негров, и мы с трудом заснули. Облака не мешали наблюдению над звездами. Луна показывалась лишь по временам.
Ландшафт был унылый и однообразный, так как все окрестные холмы поросли одной из разновидностей агав (Maguyes). Негры занимались рытьем отводного канала, по которому вода из реки Сан-Педро должна была поступать на плантацию.
Решительное предпочтение, отдаваемое в провинции Венесуэла культуре кофейного дерева, частично основано на том, что кофейные зерна сохраняются много лет, между тем как какаовые бобы, несмотря на все старания, портятся на складах по истечении десяти месяцев или года.
Во время длительных раздоров между европейскими державами, в эпоху, когда метрополия была слишком слаба, чтобы защищать торговлю своих колоний, приходилось останавливать выбор на тех отраслях сельского хозяйства, продукция которых не требует немедленного сбыта и может храниться в ожидании благоприятной политической и коммерческой обстановки.
По моим наблюдениям, на каракасских кофейных плантациях для создания питомников редко пользуются молодыми растениями, случайно выросшими под плодоносящими деревьями; чаще для этой цели вынутые из плода кофейные зерна с частью прилегающей пульпы специально проращивают в течение пяти дней в кучах между банановыми листьями.
Затем проращенные зерна сеют; они дают растения, которые переносят солнечный зной лучше, чем выросшие в тени на самой плантации. Обычно здесь сажают 5300 кофейных деревьев на участке площадью в одну ванегу, то есть в 5476 квадратных туазов.
Такой участок, если на нем возможно искусственное орошение, стоит в северной части провинции 500 пиастров. Кофейное дерево цветет только на второй год, и цветение длится всего сутки. Деревцо в это время представляет очаровательное зрелище; издали можно подумать, что оно покрыто снегом. На третий год урожай бывает очень обильный. На хорошо пропалываемых и хорошо орошаемых плантациях на недавно расчищенных землях встречаются взрослые деревья, которые дают по 16, 18 и даже 20 фунтов кофе.
Однако обычно можно рассчитывать лишь на урожай в полтора-два фунта с каждого дерева, но и такой средний сбор больше, чем на Антильских островах. Дожди, выпадающие в период цветения, недостаток воды для искусственного орошения и паразитическое растение – новый вид Loranthus L., – поселяющееся на ветвях кофейного дерева, приносят много вреда плантациям.
Если принять во внимание, какое громадное количество органического вещества содержится в мясистых плодах кофейного дерева на плантации с 80—100 тысячами корней, то невольно удивляешься, что из пульпы никогда не пытались получить спирт.
8 февраля на восходе мы двинулись в путь, чтобы перевалить через Игероте, группу высоких гор, разделяющих продольные долины Каракаса и Арагуа. Близ Лас-Ахунтас мы миновали место слияния речек Сан-Педро и Макарао, образующих реку Гуайре, и по крутому склону взобрались на плоскогорье Буэна-Виста, где стоит несколько отдельных домов. Оттуда открывается вид к северо-востоку на город Каракас и к югу на деревню Лос-Текес.
Местность дикая и очень лесистая. Растения Каракасской долины мало-помалу исчезли. Мы находились на высоте Попаяна, но средняя температура здесь равняется, вероятно, 17–18°. Горная тропа очень оживленная: каждую минуту мы встречали длинные вереницы мулов и волов. Это главная дорога, ведущая из столицы в Ла-Викторию и долины Арагуа. Она проложена в выветрившемся тальковом гнейсе.
Суглинок, смешанный с чешуйками слюды, покрывает скалу слоем толщиной в три фута. Зимой страдают от пыли, а в период дождей местность превращается в болото. При спуске с плоскогорья Буэна-Виста, в полусотне туазов к юго-востоку, мы увидели обильный источник, выходящий из гнейса и образующий несколько водопадов, окаймленных очень густой растительностью.
Тропинка, идущая к источнику, так крута, что можно рукой дотронуться до верхушек древовидных папоротников, стволы которых достигают в высоту свыше 25 футов. Скалы вокруг покрыты Junger-mannia и гипновыми мхами. Поток, питаемый источником и текущий под сенью геликоний, низвергаясь со скал, обнажает корни Plumeria L., Cupea, Brownea Jacq. и Ficus gigantea H. B. et K.
В этом сыром и кишащем змеями месте ботаники могут собрать богатейшую жатву. На Brownea Jacq., которую местные жители называют Rosa del monte или Palo de Cruz, бывает до четырехсот-пятисот пурпурных цветков, собранных в один букет. Каждый цветок неизменно имеет 11 тычинок.
Это чудесное растение со стволом вышиной в 50–60 футов становится все более редким, так как из его древесины получают уголь, пользующийся большим спросом. Земля поросла ананасами, Hemimeris Linn, fil., Polygala L. и меластомами. Вьющийся злак легкими гирляндами соединяет деревья, присутствие которых свидетельствует о весьма прохладном климате здешних гор.
К числу этих деревьев относятся Aralia capitata Jacq. [Oreopanax capitatum Decne et Planch.], Vismia caparasa H. B. et K. [V. acumirata Pers] и Clethra fagifolia H. B. et K. Среди растений, свойственных прекрасной зоне древовидных папоротников (region de los helechos), на полянах возвышаются немногочисленные пальмы и отдельные группы гуарумо, или Cecropia L., с серебристыми листьями, нетолстые стволы которых у вершин черные, как бы сожженные атмосферным кислородом.
Вы с удивлением видите, что такое красивое дерево, по внешнему виду похожее на Theophrasta L. и пальмы, обычно имеет всего восемь-десять конечных листьев. Муравьи, живущие в стволе гуарумо, или харумо, и разрушающие в нем внутренние перегородки, по-видимому, препятствуют его росту. Как-то в декабре мы уже гербаризировали в горах Игероте с их умеренным климатом; мы сопровождали тогда генерал-губернатора Гуэвара в путешествии, которое он совершал вместе с интендантом провинции в Valles de Aragua.
Тогда Бонплан обнаружил в самой чаще леса несколько экземпляров агуатире, древесина которого, знаменитая своим красивым красным цветом, может со временем стать предметом вывоза в Европу. Это Sickingia erythroxylon Willd., описанная Бредмейером и Вильденовом.
Спускаясь с поросшей лесом горы Игероте к юго-западу, вы попадаете в деревушку Сан-Педро, расположенную в котловине, где сходится несколько долин, и находящуюся почти на 300 туазов ниже плоскогорья Буэна-Виста. Там выращивают и бананы, и картофель, и кофе. Деревня очень маленькая, церковь в ней еще не закончена.
На постоялом дворе (pulperia) мы застали компанию испано-европейцев, чиновников табачного откупа. Их настроение представляло резкий контраст нашему. Усталые от дороги, они не переставая жаловались и проклинали несчастную страну (estas tierras infelices), в которой они вынуждены жить.
А мы без устали расхваливали дикую красоту ландшафта, мягкость климата. Около Сан-Педро тальковый гнейс Буэна-Висты переходит в слюдяной сланец с многочисленными гранатами, включающий подчиненные пласты змеевика. Эти условия залегания сходны с теми, которые известны в Зеблице, в Саксонии.
Нередко змеевик, очень чистый и красивого зеленого цвета, испещренный менее темными пятнами, появляется лишь поверх слюдяного сланца. Я нашел здесь несколько гранатов, но не обнаружил бронзита.
Долина Сан-Педро, по которой протекает река того же названия, разделяет два крупных горных массива – Игероте и Лас-Кокуисас. Мы вновь начали подъем к западу мимо небольших усадеб Лас-Лагунетас и Гараватос. Это всего лишь отдельно стоящие дома, служащие постоялыми дворами; погонщики мулов находят там свой излюбленный напиток гуарапо, то есть перебродивший сок сахарного тростника.
Пьянство особенно распространено среди индейцев, часто пользующихся этой дорогой. Около Гараватос стоит странной формы скала слюдяного сланца; она представляет собой гребень или отвесную скалу, оканчивающуюся башней. На самой вершине горы Лас-Кокуисас[14] мы вынули барометр: мы находились почти на той же высоте, что и на плоскогорье Буэна-Виста, всего на 10 туазов выше.
Вид, открывающийся от Лас-Лагунетас, очень широкий, но довольно однообразный. Гористая невозделанная страна между истоками Гуайре и Туй занимает площадь больше 25 квадратных лье. В ней всего одна жалкая деревня – Лос-Текес, к юго-востоку от Сан-Педро.
Поверхность земли как бы изборождена бесчисленными долинами; самые маленькие из них, идущие параллельно друг другу, открываются под прямым углом в большие. Вершины гор имеют такой же однообразный вид, как и ущелья. Нигде нет пирамид, зубчатых гребней, крутых откосов.
Я думаю, что преимущественно плоский и слегка волнистый рельеф этой местности обусловлен скорее длительным нахождением под водой и деятельностью потоков, чем характером горных пород, например выветриванием гнейса. В известняковых горах Куманы мы наблюдаем то же явление к северу от Турумикире.
От Лас-Лагунетас мы спустились в долину реки Туй. Этот западный склон группы гор Лос-Текес носит название Лас-Кокуисас; он порос двумя видами растений с листьями агавы – Maguey de Cocuyza и Maguey de Cocuy. Последний принадлежит к роду юкка[15].
Из его сока, смешанного с сахаром, гонят водку; мне пришлось видеть, как ели его молодые листья. Из волокон старых листьев делают исключительно прочные веревки[16]. Спустившись с гор Игероте и Лос-Текес, вы вступаете в прекрасно возделанную страну с многочисленными деревушками и деревнями; некоторые из деревень в Европе назывались бы городами.
Идя с востока на запад, вы на протяжении 12 лье проходите Ла-Викторию, Сан-Матео, Турмеро и Маракай; общее число жителей в них составляет свыше 28 тысяч. Равнины Туй можно считать восточным концом долин Арагуа, тянущихся от Гуигуэ, на берегу озера Валенсия, до подножия Лас-Кокуисас. Барометрическое нивелирование показало, что абсолютная высота Valle del Tuy близ усадьбы Мантеролы равняется 295 туазам, а поверхности озера – 222 туазам.
Река Туй, берущая начало в горах Лас-Кокуисас, течет на запад, затем поворачивает на юг и восток, чтобы обогнуть возвышенные саванны Окумаре, принимает воды Каракасской долины и впадает в море с наветренной стороны мыса Кодера.
Так как за длительное время мы привыкли к умеренной температуре, то в равнинах Туй нам показалось очень жарко. Однако температура днем, с 11 часов утра до 5 часов вечера, не превышала 23–24°. Ночи были восхитительно прохладные: температура воздуха понижалась до 17,5°.
По мере того как жара спадала, воздух все больше наполнялся ароматом цветов. Особенно сильно мы ощущали чудесный запах Lirio hermoso, нового вида Pancratium[17], цветок которого имеет 8–9 дюймов в длину и который украшает берега реки Туй. Мы очень приятно провели два дня на плантации дона Хосе де Мантерола, занимавшего в юности должность атташе испанского посольства в России.
Воспитанник и любимец Саведры, одного из самых образованных каракасских чиновников, он собирался отплыть в Европу, когда знаменитый государственный деятель был назначен министром. Губернатор провинции, опасаясь влияния Мантеролы, арестовал его в гавани; но когда прибыл приказ правительства об освобождении незаконно арестованного, министр оказался уже не в фаворе.
Не так-то просто добраться вовремя до Испании, отстоящей за 1500 лье от берегов равноденственной Америки, чтобы воспользоваться могущественным покровительством человека, который занимает важный государственный пост. На прекрасной плантации, где мы жили, выращивался сахарный тростник. Поверхность земли была ровная, как дно высохшего озера.
Река Туй извивалась между берегами, поросшими бананами и небольшим лесом из Hura crepitans L., Erythrina corallo-dendron L. и фикусов с листьями кувшинки. Русло реки покрыто кварцевой галькой; купаться в Туй приятнее, чем в любой другой из известных мне рек. Прозрачная как кристалл вода даже днем сохраняет температуру в 18,6°. Для здешнего климата и высоты в 300 туазов вода очень прохладная, но истоки реки находятся в соседних горах.
Дом владельца плантации, стоящий на холмике вышиной в 15–20 туазов, окружен хижинами негров. Женатые рабы сами заботятся о своем пропитании. Им здесь, как и повсюду в долинах Арагуа, выделяют небольшой участок для возделывания. Они работают на нем по субботам и воскресеньям, единственным свободным дням на неделе.
Рабы держат кур, а иногда даже и свинью. Хозяин хвастается их благополучием, подобно тому, как на севере Европы помещики похваляются зажиточностью крепостных. В день нашего прибытия привели трех беглых негров; это были недавно купленные рабы.
Я боялся, что мне придется присутствовать при одном из тех наказаний, которые повсюду, где царствует рабство, лишают сельскую жизнь всякого очарования; к счастью, с неграми обошлись человечно.
На плантации Мантеролы, как и на всех плантациях подобного рода в провинции Венесуэла, уже издали можно различить по цвету листьев три вида выращиваемого сахарного тростника: старинный местный сахарный тростник, сахарный тростник с Таити и сахарный тростник из Батавии.
У первого вида листья более темного зеленого цвета, стебель тоньше, узлы расположены на более близком расстоянии. Он раньше других был вывезен из Индии в Сицилию, на Канарские и Антильские острова. Второй вид отличается более светлым зеленым цветом.
Стебель у него выше, толще и сочнее. Внешний вид растения свидетельствует о более мощном развитии. Этой разновидностью мы обязаны путешествиям Бугенвиля, Кука и Блая. Бугенвиль привез сахарный тростник на Иль-де-Франс, откуда его культура была перенесена в Кайенну, на Мартинику, а с 1792 года – на остальные Антильские острова.
Введение культуры таитянского сахарного тростника, «то» островитян, следует считать одним из самых важных достижений, которым за последнее столетие колониальное сельское хозяйство обязано путешествиям натуралистов. Он дает с той же площади не только на одну треть больше везу (сока), чем местный (креольский) сахарный тростник, но благодаря толщине стебля и плотности деревянистых волокон и значительно больше топлива.
Последнее преимущество особенно ценно для Антильских островов, где уничтожение лесов уже давно вынуждает плантаторов пользоваться отжатыми стеблями сахарного тростника для поддержания огня под котлами.
Если бы не было открыто это новое растение, если бы земледелие не развилось на материке Испанской Америки и там не ввели бы культуру индийского и яванского сахара, тогда революции на Сан-Доминго и разрушение на нем крупных сахароварен оказали бы еще более сильное влияние на цены колониальных товаров в Европе.
Таитянский сахарный тростник был завезен в Каракас с острова Тринидад. Из Каракаса он перешел в Кукуту и Сан-Хиль в королевстве Новая Гранада. Теперь, после 25 лет его возделывания, почти полностью рассеялось первоначальное опасение за то, что, перенесенный в Америку, он начнет постепенно вырождаться и станет таким же тонким, как местный сахарный тростник.
Если он и представляет собой разновидность, то разновидность очень стойкую. Третий вид, фиолетовый сахарный тростник, называемый Caño de Batavia, или de Guinea, несомненно является туземным для острова Ява, где его выращивают по преимуществу в округах Джапара и Пасуруан. У него очень большие пурпурные листья; в провинции Каракас ему отдают предпочтение при изготовлении рома.
Tablones, то есть участки, засаженные сахарным тростником, отделены друг от друга изгородями из громадного злака – Latta, или Gynerium, с двухрядными листьями. На реке Туй заканчивали плотину для устройства оросительного канала. Это предприятие обошлось владельцу в 7000 пиастров, израсходованных на постройку, и в 4000 пиастров, израсходованных на тяжбы с соседями.
Пока адвокаты спорили о лишь наполовину законченном канале, Мантерола стал вообще сомневаться в выполнимости проекта. С помощью зрительной трубы и искусственного горизонта я произвел нивелирование местности и установил, что плотину возвели на семь футов ниже, чем следовало. Сколько денег тратится зря в испанских колониях на сооружения, проекты которых основаны на неправильном нивелировании!
В долине Туй есть свой золотой рудник, как и почти во всех уголках Америки, населенных белыми и расположенных у первозданных гор. Утверждают, будто в 1780 году какие-то чужеземные золотоискатели собирали крупинки золота и организовывали промывку в ущелье Оро.
Управляющий одной соседней плантации продолжил их работы; после его смерти у него нашли камзол с золотыми пуговицами, и по народной логике это золото могло быть добыто только из жилы, выход которой был закрыт обвалом. Напрасно я старался убедить, что по одному лишь виду местности без прокладки глубокой канавы вдоль жилы я при всем желании не могу высказать свое мнение о существовании рудоносного тела; пришлось уступить настояниям моих хозяев.
Камзол управляющего в течение 20 лет был постоянным предметом разговоров в округе. Золото, добытое из недр земли, прельщает людей гораздо больше, чем нажитое сельским хозяйством, которому благоприятствует плодородие почвы и мягкость климата.
К северо-западу от Hacienda del Tuy северная цепь прибрежного хребта прорезана глубоким ущельем. Оно носит название Quebrada seca[18], так как вода образовавшего ущелье потока уходит в расщелины скал, не достигая его конца. Вся эта гористая страна покрыта густой растительностью.
Повсюду, где местность повышается до зоны облаков и куда морские туманы имеют свободный доступ, мы видели такую же свежую зелень, какая очаровала нас в горах Буэна-Виста и Лас-Лагунетас. На равнинах же, как мы указывали выше, многие деревья зимой теряют часть листвы, и когда вы спускаетесь в долину Туй, вас поражает почти зимний вид ландшафта. Воздух настолько сух, что гигрометр Делюка показывает ночью и днем 36–40°.
Вдали от реки вы лишь изредка видите несколько Hura L., или перечных деревьев, простирающих свою крону над голыми рощами. Это явление обусловлено, вероятно, сухостью воздуха, достигающей своего максимума в феврале, а не, как утверждают европейские колонисты, «наступлением в Испании зимы, власть которой простирается и на жаркий пояс».
Только растения, переселившиеся из одного полушария в другое, как бы сохраняют в своей органической жизни, в развитии листьев и цветов связь с климатом далекой родины; верные привычке, они долго соблюдают в них прежнюю периодичность. В провинции Венесуэла деревья, теряющие листву, начинают вновь покрываться ею почти за месяц до наступления периода дождей.
Возможно, в это время электрическое равновесие атмосферы уже нарушается, и воздух, хотя облаков еще нет, мало-помалу становится более влажным. Небесная лазурь бледнеет, и высокие слои атмосферы насыщаются легкими, равномерно распределенными парами. Это время года можно рассматривать как период пробуждения природы, как весну, которая, по принятому в испанских колониях[19] выражению, возвещает приход зимы и следует за летним зноем.
Когда-то в Quebrada seca выращивали индиго; однако почва там, покрытая растительностью, не может давать столько тепла, сколько получают его и отражают равнины или дно долины Туй, а потому эта культура уступила место культуре кофейного дерева. По мере того как поднимаешься по ущелью, влажность увеличивается. Около hato[20] у северного конца Quebrada мы увидели ручей, бегущий по наклонным пластам гнейса.
Там велись работы по постройке водопровода, который должен был снабжать водой долину. Без орошения развитие земледелия в здешнем климате невозможно. Наше внимание привлекло дерево[21] чудовищной толщины. Оно находилось на склоне горы над зданием hato.
Так как при малейшем оползне дерево упало бы и разрушило стоявший под его сенью дом, то его подожгли у основания и повалили так, чтобы оно легло среди огромных фикусов, которые не дали ему скатиться в ущелье. Мы измерили поваленное дерево. Хотя его вершина сгорела, ствол все же имел в длину 154 фута. Его диаметр равнялся у комля 8 футам, а у верхнего конца – 4 футам 2 дюймам.
Наши проводники, меньше чем мы интересовавшиеся величиной деревьев, все время торопили нас идти дальше на поиски золотого рудника. Эта редко посещаемая часть ущелья достаточно любопытна. Вот что мы выяснили относительно геологического строения местности.
У входа в Quebrada seca мы заметили большие толщи сахаровидного первозданного известняка синеватого цвета, довольно тонкозернистого, пронизанного бесчисленным множеством жил ослепительно белого известкового шпата. Эти известняковые толщи не следует смешивать с очень молодыми отложениями туфа или известняка, заполняющими равнины Туй: они образуют пласты в слюдяном сланце, который превращен в тальковый сланец.
Нередко первозданный известняк просто залегает согласно на последней горной породе. Около самого hato тальковый сланец становится совершенной белым и включает тонкие пласты мягкого и маслянистого графитового сланца. Некоторые куски, не содержащие кварцевых жил, представляют собой настоящий зернистый графит, пригодный для рисования.
Там, где тонкие листочки графитового сланца чередуются с волнистыми глянцевыми листочками белоснежного талькового сланца, горная порода имеет очень странный вид. Можно подумать, что углерод и железо, в других местах окрашивающие первозданную породу, сосредоточились здесь в чередующихся пластах.
Повернув на запад, мы достигли наконец Золотого ущелья (quebrada del Oro). На склоне одного холма с трудом можно было различить след кварцевой жилы. Обвал, вызванный ливнями, изменил рельеф местности и сделал невозможным всякое исследование. Там, где 20 лет тому назад работали золотоискатели, уже росли большие деревья.
Быть может, слюдяной сланец содержит здесь, как и около Гольдкронаха, во Франконии, и в провинции Зальцбург, золотоносные жилы; но как судить, пригодно ли это месторождение для разработки или же руда встречается в нем лишь в виде почкообразных включений и тем в меньшем количестве, чем они богаче?
Чтобы извлечь некоторую пользу из утомительной прогулки, мы долго занимались гербаризацией в густом лесу, который тянется за hato и изобилует Cedrela P. Br., Brownea Jacq. и фикусами с листьями кувшинки. Стволы фикусов увиты очень пахучими лианами ванили, обычно цветущими только в апреле.
Здесь мы снова были поражены теми деревянистыми наростами, которые в виде ребристых выступов необычайно увеличивают толщину стволов американских фикусов до высоты в 20 футов над землей. Я видел деревья, имевшие у корней 22,5 фута в диаметре. Иногда деревянистые наросты на высоте 8 футов отделяются от ствола, превращаясь в цилиндрические корни толщиной в два фута.
Дерево как бы стоит на подпорах. Впрочем, эти подмостки уходят в землю неглубоко. Боковые корни извиваются по земле; если на расстоянии 20 футов от ствола их обрубить топором, то из них брызнет млечный сок фикуса: утеряв связь с жизнедеятельностью органов растения, он изменяется и свертывается.
Какое чудесное сочетание клеток и сосудов в этой растительной толще, в этих гигантских деревьях жаркого пояса, которые непрерывно, быть может, на протяжении тысячелетия, вырабатывают питательные соки, поднимают их на высоту в 180 футов и уводят снова вниз к земле; под грубой жесткой корой, под слоями деревянистых волокон таятся все движения органической жизни!
Я воспользовался ясными ночами и произвел на плантации в долине Туй наблюдения над двумя затмениями первого и третьего спутников Юпитера. По результатам этих двух наблюдений я получил с помощью таблицы Деламбра долготу 4°39'14''. Хронометр дал 4°39'10''.
До моего возвращения с Ориноко больше затмений я не наблюдал; они дали возможность более или менее точно определить положение восточного края долин Арагуа и подножия горы Лас-Кокуисас. На основании меридиональных высот Канопуса я установил широту Hacienda de Manterola 9 февраля – в 10°16'55'', а 10 февраля в 10°16'34''.
Несмотря на исключительную сухость воздуха, звезды мерцали до высоты 80° – очень редкое явление в этом поясе, возвещавшее, вероятно, конец благоприятного времени года. Наклонение магнитной стрелки составляло 41,60 (стоград. шкала), интенсивность земного магнетизма выражалась 228 колебаниями за 10 минут времени. Склонение магнитной стрелки равнялось 4°30' к северо-востоку.
Во время нашего пребывания в долинах Туй и Арагуа почти каждую ночь появлялся зодиакальный свет необычайной яркости. Впервые я увидел его под тропиками в Каракасе 18 января после 7 часов вечера. Вершина пирамиды находилась на высоте 53°.
Свет полностью исчез в 9 ч 35 мин (истинное время), почти через 3 ч 50 мин после захода солнца, причем небо не стало менее ясным. Лакайль во время своего путешествия в Рио-де-Жанейро и на мыс Доброй Надежды был поражен красотой зрелища, какое являет зодиакальный свет в тропиках не столько из-за своего менее наклонного положения, сколько по причине исключительной чистоты воздуха.
Могло бы даже показаться странным, что мореплаватели, посещавшие моря обеих Индий задолго до Чайлдри и Доминико Кассини, не обратили внимания европейских ученых на этот свет, имеющий определенную форму и двигающийся в определенном направлении, – если бы мы не знали, как мало их интересовало до середины XVIII столетия все, что не имело непосредственного отношения к курсу корабля и к нуждам судовождения.
Сколь ни ослепителен был зодиакальный свет в сухой долине Туй, я видел еще более чудесный на гребне мексиканских кордильер, у берегов озера Тескуко, на высоте 1160 туазов над уровнем моря. На этом плоскогорье гигрометр Де-люка показывал всего 15°, и при барометрическом давлении в 21 дюйм 8 линий ослабление света было в 1006 раз меньше, чем на равнинах.
В январе 1804 года свет иногда поднимался выше чем на 60° над горизонтом. Млечный Путь казался бледным по сравнению со сверкающим зодиакальным светом; и если бы на западе скопились небольшие отдельные синеватые облака, можно было бы подумать, что восходит луна.
11 февраля на восходе мы покинули плантацию Мантеролы. Дорога шла вдоль живописных берегов реки Туй. Утро было свежее и сырое; воздух, казалось, был полон чудесным запахом Pancratium undulatum H. B. et K. и других крупных лилейных.
Чтобы попасть в Ла-Викторию, нужно пройти красивую деревню Мамон или Консехо, известную в провинции чудотворной статуей богоматери. Немного не доходя до деревни, мы остановились в усадьбе, принадлежавшей семье Монтера. Столетняя старуха негритянка сидела перед маленькой хижиной, построенной из глины и тростника. Ее возраст был известен, потому что она принадлежала к числу рабынь – местных уроженок.
На вид она была еще вполне здорова. «Я ее держу на солнце (la tengo al sol), – говорил ее внук, – тепло сохраняет ей жизнь». Способ показался нам жестоким, так как солнечные лучи падали почти отвесно. Люди со смуглой кожей, хорошо акклиматизированные негры и индейцы, достигают в жарком поясе счастливой старости. В другом месте я упомянул об одном уроженце Перу, умершем в возрасте 143 лет и прожившем с женой 90 лет.
Дон Франсиско Монтера и его брат, молодой, очень образованный священник, пошли с нами, чтобы отвести нас в их дом в Ла-Виктории. Почти все семейства, с которыми мы подружились в Каракасе, – Устарис, Товар, Торо – оказались в это время в прекрасных долинах Арагуа. Владельцы самых богатых плантаций, они соперничали между собой в том, чтобы сделать наше пребывание приятным. Перед тем как углубиться в леса Ориноко, мы еще раз насладились благами передовой цивилизации.
Дорога из деревни Мамон в Ла-Викторию идет на юг и на юго-запад. Вскоре мы потеряли из виду реку Туй; свернув на восток, она делает изгиб у подножия высоких гор Гуайраима. По мере приближения к Ла-Виктории местность становится более ровной; она напоминает дно вытекшего озера.
Можно подумать, что находишься в долине Хаслеталь в Бернском кантоне. Окрестные холмы, сложенные известняковым туфом, достигают в высоту всего 140 туазов; однако они очень крутые и выступают на равнине, как мысы. Их форма указывает на то, что они некогда составляли берег озера.
Восточный край долины сухой и невозделанный. Изобилующие водой ущелья соседних гор совершенно не использованы; но вблизи от города земля прекрасно возделана. Я говорю «города», хотя в мое время Ла-Виктория считалась лишь простой деревней (pueblo).
Трудно представить себе деревню с 7000 жителей, красивыми зданиями, церковью, украшенной колоннами дорического ордера, и со всеми отраслями промышленного производства. Уже давно жители Ла-Виктории просили испанский двор присвоить их поселению название villa[22] и предоставить им право избирать cabildo, то есть муниципалитет.
Испанское правительство отвергло просьбу, хотя после экспедиции Итурриаги и Солано на Ориноко оно по настойчивому ходатайству францисканских монахов предоставило пышное название ciudad, город, нескольким группам индейских хижин.
С точки зрения земледелия окрестности Ла-Виктории весьма примечательны. Пахотные земли расположены на высоте в 270–300 туазов над уровнем океана, а между тем поля пшеницы чередуются там с плантациями сахарного тростника, кофейного дерева и бананов. Если не считать внутренней части острова Кубы, то в равноденственных районах испанских колоний вы почти нигде больше не увидите европейских хлебных злаков, выращиваемых в большом количестве на столь незначительной высоте.
В Мексике прекрасные поля пшеницы находятся на абсолютной высоте от 600 до 1200 туазов; лишь изредка они спускаются до 400 туазов. Вскоре мы убедимся, что урожай хлебных злаков, если сравнивать области, расположенные на различной высоте, заметно увеличивается от высоких широт к экватору вместе с повышением средней температуры.
Успех земледелия зависит от сухости воздуха, от выпадения дождей в разные времена года или только в течение одного периода, от ветров, постоянно дующих с востока или приносящих холод с севера в низкие широты (например, в Мексиканский залив), от туманов, которые месяцами уменьшают интенсивность солнечных лучей, наконец, от тысячи местных причин, влияющих не столько на среднюю температуру всего года, сколько на распределение одного и того же количества тепла между различными частями года.
Поразительное зрелище представляют собой европейские хлебные злаки, выращиваемые от экватора до Лапландии, на 69° северной широты, в районах со средней годовой температурой от +22° до –2°, повсюду, где температура лета превышает 9—10°. Мы знаем минимум тепла, необходимый для вызревания пшеницы, ячменя и овса; менее ясно, какой максимум могут перенести эти злаки, в общем столь легко приспосабливающиеся.
Мы не знаем даже совокупности условий, которые благоприятствуют выращиванию хлебов в тропиках на очень малой высоте. Ла-Виктория и соседняя деревня Сан-Матео производят 4000 квинталов пшеницы. Ее сеют в декабре. Жатва производится на семидесятый или семьдесят пятый день. Зерно крупное, белое, очень богатое клейковиной; оболочка у него тоньше и менее твердая, чем у пшеницы с очень прохладных мексиканских плоскогорий.
Близ Ла-Виктории один арпан[23] обычно дает 3000–3200 фунтов пшеницы. Следовательно, средний урожай здесь, как и в Буэнос-Айресе, в 2–3 раза больше, чем в северных странах, и составляет почти сам-шестнадцать; между тем во Франции, по данным Лавуазье, урожай в среднем бывает не больше, чем сам-пят или сам-шест, то есть 1000–1200 фунтов с арпана.
Несмотря на такое плодородие почвы и благотворное влияние климата, культура сахарного тростника в долинах Арагуа выгоднее, чем культура зерновых.
В Ла-Виктории протекает речка Каланчас, впадающая не в Туй, а в Арагуа; отсюда следует, что эта прекрасная страна, которая производит одновременно сахарный тростник и пшеницу, относится уже к бассейну озера Валенсия, к системе внутренних рек, не сообщающихся с морем.
Квартал города, расположенный к западу от реки Каланчас, называется la otra banda[24]; это основная торговая часть. Повсюду выставлены товары. Ряды лавок образуют улицы. Через Ла-Викторию проходят два торговых пути: из Валенсии или из Пуэрто-Кабельо и из Вилья-де-Кура или из равнин, называемый camino de los Llanos[25]. В Ла-Виктории относительно больше белых, чем в Каракасе.
На заходе солнца мы побывали на холме, на вершине которого стоит крест. Оттуда открывается очень красивая и широкая панорама. На западе вы различаете живописные долины Арагуа – обширную территорию, покрытую фруктовыми садами, возделанными полями, группами дикорастущих деревьев, усадьбами и деревушками.
Повернувшись к югу и юго-востоку, вы видите тянущиеся до горизонта высокие горы Ла-Пальма, Гуайраима, Тиара и Гуирипа, скрывающие от взора огромные равнины, или степи, Калабосо. Эта внутренняя горная цепь продолжается к западу вдоль озера Валенсия к Вилья-де-Кура, Куэста-де-Юсма и к зубчатым горам Гуигуэ.
Она очень крутая и всегда окутана легким туманом, который в жарких странах придает отдаленным предметам очень яркий голубой цвет и не только не искажает их очертаний, но делает их более резкими и четкими. Полагают, что из гор внутренней цепи горы Гуайраима достигают высоты в 1200 туазов.
Мы не спеша продолжали путь через деревни Сан-Матео, Турмеро и Маракай к Hacienda de Сurа, прекрасной плантации графа Товара, куда мы прибыли лишь 14 февраля вечером. Долина постепенно расширялась; она окаймлена холмами известкового туфа, называемого здесь tierra blanca[26].
Местные ученые делали несколько попыток обжечь эту землю; они принимали ее за фарфоровую глину, которая образуется из скоплений выветрившегося полевого шпата. Мы остановились на несколько часов в усадьбе «Консесьон» у столь же почтенной, сколь и просвещенной семьи Устарис. Дом, где имеется прекрасно подобранная библиотека, стоит на возвышенности; он окружен плантациями кофе и сахарного тростника.
Роща бальзамических деревьев (balsamo)[27] дает прохладу и тень. Мы с живейшим интересом смотрели на множество отдельных хижин, разбросанных по долине и населенных отпущенными на волю рабами. В испанских колониях законы, общественное устройство и нравы больше способствуют свободе негров, чем в колониях других европейских государств.
Сан-Матео, Турмеро и Маракай – очаровательные деревни, в которых все говорит об очень большой зажиточности. Может показаться, будто вы находитесь в лучше всего возделанной части Каталонии. Около Сан-Матео мы увидели последние поля пшеницы и последние мельницы с горизонтальными гидравлическими колесами.
Урожай ожидался сам-двадцать; такой урожай считается небольшим, а потому меня спросили, лучше ли родятся хлеба в Пруссии и Польше. По довольно распространенному в тропиках заблуждению, хлебные злаки там считают растениями, которые вырождаются по мере продвижения к экватору, и думают, что в северных странах урожаи бывают более обильными.
После того как удалось получить цифровые данные о сборах сельскохозяйственных культур в различных поясах и о температурах, влияющих на развитие хлебных злаков, пришли к выводу, что за 45-й параллелью пшеница нигде не дает такого большого урожая, как на северном побережье Африки и на плоскогорьях Новой Гранады, Перу и Мексики.
Сравнивая не средние температуры всего года, а лишь средние температуры периода, на который приходится вегетационный цикл хлебных злаков, мы получаем[28] для трех летних месяцев: на севере Европы 15–19°, в Берберии и Египте 27–29°, в тропиках, на высоте от 1400 до 300 туазов, 14–25,5° по стоградусному термометру.
В четырех лье от Сан-Матео находится деревня Турмеро. Путь все время идет вдоль плантаций сахарного тростника, индиго, хлопка и кофе. Правильная планировка деревень напоминает о том, что все они обязаны своим происхождением монахам и миссиям.
Улицы прямые и параллельные; они пересекаются под прямым углом. На главной площади, образующей четырехугольник, в центре стоит церковь. Церковь в Турмеро – роскошное здание, перегруженное, однако, архитектурными украшениями. С тех пор как миссионеров сменили приходские священники, белые стали строить свои жилища вперемежку с жилищами индейцев.
Последние мало-помалу исчезают как самостоятельная раса, иначе говоря, в общем составе населения они представлены теперь метисами и самбо, число которых все время растет. Впрочем, я еще застал в долинах Арагуа 4000 индейцев, платящих дань. Больше всего их в Турмеро и Гуакаре.
Они маленького роста, но менее коренастые, чем чайма; глаза их выражают больше живости и ума, что зависит, вероятно, не столько от различия племен, сколько от большего развития цивилизации. Как свободные люди, они работают на поденщине.
То небольшое количество времени, которое индейцы заняты работой, они деятельны и трудолюбивы; но весь заработок за два месяца они тратят за одну неделю, покупая спиртные напитки в кабачках, число которых, к сожалению, с каждым днем увеличивается.
Мы попали в Турмеро к концу сбора местной милиции; один ее вид свидетельствует о том, что уже несколько веков здешние долины наслаждались непрерывным миром. Генерал-губернатор, надеясь вновь пробудить интерес к военной службе, приказал устроить большие маневры; в примерном сражении батальон из Турмеро открыл огонь по батальону из Ла-Виктории.
Наш хозяин, лейтенант милиции, без конца описывал нам опасность этих маневров. «Он увидел со всех сторон ружья, которые каждую минуту могли разорваться; его заставили четыре часа провести на солнце, не разрешив рабам держать над его головой зонтик». Как быстро самые мирные, казалось бы, люди приобретают военные навыки!
Робость, засвидетельствованная с таким наивным чистосердечием, заставила меня тогда улыбнуться. А 12 лет спустя долины Арагуа, мирные равнины Ла-Виктории и Турмеро, ущелье Кабрера и плодородные берега озера Валенсия стали полем самых кровавых и ожесточенных битв между местными жителями и солдатами метрополии.
К югу от Турмеро массив известняковых гор выступает на равнину и разделяет две прекрасные плантации сахарного тростника, Гуаявита и Паха. Последняя принадлежит семье графа Товара, владеющей землями во всех частях провинции. Около Гуаявиты обнаружили месторождение бурого железняка. К северу от Турмеро и в прибрежной кордильере вздымается гранитный пик Чуао, с вершины которого видны одновременно море и озеро Валенсия.
Если перевалить через этот скалистый хребет, который тянется на запад до самого горизонта, то по довольно крутым тропинкам можно добраться до богатых какаовых плантаций, расположенных на побережье у Чорони, Туриамо и Окумаре, одинаково знаменитых плодородием почвы и нездоровым климатом. Из Турмеро, Маракай, Куры, Гуакары, из каждого пункта долины Арагуа есть горная дорога, ведущая на побережье к одной из маленьких гаваней.
По выходе из деревни Турмеро вы видите на расстоянии одного лье какой-то предмет, вырисовывающийся на горизонте в форме округлого холма, поросшего зеленью tumulus[29]. Это вовсе не холм и не группа тесно растущих деревьев; это одно-единственное дерево, знаменитый лагуайрский саманг, который знают по всей провинции из-за его огромных ветвей, образующих полусферический свод окружностью в 576 футов.
Саманг – прекрасный представитель вида мимоз с изогнутыми раздваивающимися ветвями. Его тонкие нежные листья изящно выделяются на фоне небесной лазури. Мы надолго задержались под этим растительным куполом. Ствол лагуайрского саманга, стоящего на самой дороге из Турмеро в Маракай, имеет всего 60 футов в высоту и 9 футов в диаметре; но подлинную красоту придает ему общая форма вершины.
Ветви простираются наподобие громадного зонтика и повсюду наклонены к земле, от которой их отделяет примерно одно и то же расстояние в 12–15 футов. Окружность кроны, или вершины, такая правильная, что диаметры, проведенные мной в разных местах, равнялись от 192 до 186 футов.
Одна сторона дерева вследствие засухи была совершенно без листьев; на другой стороне оставались и листья, и цветы. Tillandsia, Lorantheae, Raquette Pitahaya и другие чужеядные растения покрывают ветки и губят их кору. Жители здешних долин, в особенности индейцы, почитают лагуайрский саманг, который первые испанские завоеватели застали, вероятно, в том же состоянии, в каком мы его видим теперь.
С тех пор как за деревом стали внимательно наблюдать, никаких изменений в его величине и в форме не было обнаружено. Этот саманг должен быть во всяком случае, не моложе драконового дерева из Оротавы. В старых деревьях есть что-то внушительное и величественное; поэтому осквернение этих природных памятников строго карается в странах, где нет памятников искусства.
Мы с удовлетворением узнали, что нынешний владелец саманга подал в суд на крестьянина, который осмелился отрубить одну ветку. Дело разбиралось, и суд приговорил крестьянина к наказанию. Близ Турмеро и Hacienda de Cura есть еще и другие саманги с более толстым стволом, чем у лагуайрского, но их полушаровидная вершина не так велика.
По мере того как вы движетесь к Куре и Гуакаре, расположенным на северном берегу озера, равнины становятся все более населенными и площадь возделанной земли увеличивается. В долинах Арагуа на пространстве длиной в 13 лье и шириной в 2 лье живет свыше 52 000 человек.
Плотность населения, таким образом, составляет 2000 человек на квадратное лье – почти такая же, как в наиболее густо населенных частях Франции. Деревня (или, скорее, местечко) Маракай была центром плантаций индиго, когда эта отрасль колониального производства больше всего процветала. В 1795 году там насчитывалось 70 владельцев лавок при населении в 6000 человек.
Все дома каменные; в каждом дворе растут кокосовые пальмы, вершины которых возвышаются над зданиями. В Маракай еще заметнее, чем в Турмеро, общая зажиточность. Anil, то есть индиго здешних мест, всегда признавалось купцами по качеству равным индиго из Гватемалы, а иногда даже превосходящим его. Эта отрасль земледелия возникла с 1772 года вслед за культурой какао и раньше культур хлопка и кофе.
Колонисты попеременно отдавали предпочтение то одной, то другой из этих отраслей сельского хозяйства; однако только какао и кофе остались важными предметами торговли с Европой. Во времена наибольшего процветания производство индиго почти равнялось производству его в Мексике; в Венесуэле оно достигло 40 000 арроб, или 1 000 000 фунтов весом, стоимость которых превосходила 1 250 000 пиастров.
В Маракай мы прибыли очень поздно. Лиц, к которым у нас были рекомендательные письма, не оказалось дома; как только жители заметили наше затруднительное положение, они наперебой стали предлагать нам поселиться у них, поместить наши приборы и выражали готовность взять на себя заботу о наших мулах.
Об этом говорилось уже сотни раз, но каждому путешественнику хочется снова повторить: испанские колонии – гостеприимная страна; и еще более гостеприимна она там, где сельское хозяйство и торговля обусловили зажиточность и некоторую культуру среди колонистов. Семья уроженцев Канарских островов приняла нас с самой дружественной сердечностью; нам приготовили превосходный ужин и всячески старались ничем нас не стеснять.
Глава семьи[30] был в отъезде по торговым делам; его молодая жена с недавних пор наслаждалась счастьем материнства. Она очень обрадовалась, узнав, что после возвращения с Риу-Негру мы собираемся направиться на берега Ориноко в Ангостуру, где находился ее муж. От нас ему предстояло узнать о рождении первенца. В этой стране, как и у древних, гости-путешественники считаются самыми надежными почтальонами.
Существуют правительственные курьеры, но они делают такие далекие объезды, что частные лица редко вручают им письма в Llanos, или саванны, внутренней части страны. Перед отъездом принесли показать нам ребенка. Вечером мы видели его спящим, а утром должны были увидеть бодрствующим.
Мы обещали его в точности описать отцу; но вид наших книг и приборов отнюдь не успокоил молодую женщину. Она говорила, что за время долгого путешествия, среди стольких забот иного рода, мы, наверно, позабудем цвет глаз ее ребенка. Славные гостеприимные нравы! Наивное выражение доверия, характерное для ранней поры цивилизации!
По дороге от Маракай до Hacienda de Cura время от времени можно любоваться видом озера Валенсия. От прибрежного гранитного хребта отходит на юг в сторону равнины отрог – мыс Портачуэло, который почти запирал долину, если бы узкое ущелье не отделяло мыс от скалистой горы Кабрера.
Это место приобрело печальную известность во время недавних революционных войн в провинции Каракас: враждующие стороны с ожесточением боролись за него, так как оттуда шел путь к озеру Валенсия и в Llanos. Теперь Кабрера представляет собой полуостров; всего лишь 60 лет назад это был скалистый остров среди озера, уровень воды в котором понижается.
Мы очень приятно провели неделю в Hacienda de Cura, в домике, окруженном рощицами, так как дом, расположенный на прекрасной плантации сахарного тростника, был заражен bubas, накожной болезнью, очень распространенной среди рабов в здешних долинах.
Мы вели жизнь местных состоятельных людей: каждый день два раза купались, три раза спали и трижды ели. Вода в озере довольно теплая, 24–25°, но есть и другое очень приятное и прохладное купание – в тени сейб и больших самангов в ручейке Тома, стекающем с гранитных гор Ринкон-дель-Дьябло.
Раздевшись, чтобы войти в воду, вы можете там не бояться укусов насекомых, но должны остерегаться рыжеватых волосков, которые покрывают бобы Dolichos pruriens L. [Mucuna pruriens DC.] и разносятся ветром по воздуху. Если волоски, очень удачно называемые picapica[31], прилипают к телу, они вызывают крайне мучительный зуд. Возникает такое ощущение, словно вас кто-то укусил, хотя вы и не видели, кто именно причинил вам боль.
Около Куры все жители были заняты расчисткой земли, поросшей мимозами, стеркулиями и Coccololoba excoriata L., для расширения посевов хлопка. Эта культура, частично заменяющая индиго, в последние годы так хорошо удавалась, что хлопчатник появился в диком состоянии на берегах озера Валенсия.
Мы видели там кусты высотой в 8—10 футов, опутанные Bignonia и другими деревянистыми лианами. Вывоз хлопка из Каракаса пока еще не слишком велик. Из Ла-Гуайры в среднем за год вывозится не больше 300 или 400 тысяч фунтов; однако благодаря прекрасным плантациям в Карьяко, Нуэва-Барселоне и Маракаибо вывоз хлопка из всех гаваней Capitania general[32] достиг 22 000 квинталов.
Это почти половина продукции всех Антильских островов. Хлопок из долин Арагуа превосходного качества; он уступает лишь бразильскому, и его предпочитают хлопку из Картахены, с острова Сан-Доминго и с Малых Антильских островов.
Из Куры мы совершили много экскурсий на скалистые острова, возвышающиеся среди озера Валенсия, к горячим источникам Мариара и на высокую гранитную гору, называемую Эль-Кукуручо-де-Коко. Узкая и опасная тропинка ведет к гавани Туриамо и к знаменитым прибрежным плантациям какао.
Во время всех экскурсий мы были, я бы сказал, приятно поражены не только развитием земледелия, но и ростом свободного, трудолюбивого, привыкшего к работе населения, слишком бедного, чтобы рассчитывать на помощь рабов. Повсюду разбросаны усадьбы мелких землевладельцев, белых и мулатов.
Наш хозяин, отец которого имел 40 000 пиастров ежегодного дохода, владел таким количеством земли, что не мог ее всю расчистить; в долинах Арагуа он роздал земельные участки бедным семьям, пожелавшим заняться выращиванием хлопка. Он стремился поселить вокруг своих больших плантаций свободных людей; работая по доброй воле, то у себя, то на соседних плантациях, они во время жатвы выходили к нему на поденщину.
Поставив перед собой благородную цель уничтожить рабство негров в здешних местах, граф Товар питал надежду одновременно уменьшить для землевладельцев необходимость применения рабского труда и облегчить беднякам возможность заняться сельским хозяйством. Перед отъездом в Европу он разбил на участки и сдал в аренду часть своих земель близ Куры, тянущихся на запад к подножию скалистой горы Лас-Вируэлас.
Возвратившись в Америку через четыре года, он увидел в этом месте прекрасные посевы хлопка и деревушку в 30–40 домов, которая носит название Пунта-Самуро и которую мы часто посещали вместе с ним. Жители деревушки почти все мулаты, самбо и свободные негры. Этому примеру сдачи в аренду земли, к счастью, последовали некоторые другие крупные собственники.
Озеро Такаригуа. – Горячие источники Мариара. – Город Нуэва-Валенсия-де-эль-Рей. – Спуск к побережью в Пуэрто-Кабельо.
Долины Арагуа, с ценными культурами и чудесным плодородием которых мы только что ознакомились, образуют впадину, зажатую между гранитными и известняковыми горами различной вышины. На севере Сьерра-Мариара отделяет их от берегов океана; к югу горная цепь Гуасимо и Юсма служит для них защитой от раскаленного воздуха степей. Группы холмов, достаточно высоких, чтобы служить водоразделом, подобно поперечным плотинам, замыкают впадину с востока и с запада.
Эти холмы тянутся между Туй и Ла-Викторией, а также на пути от Валенсии к Ниргуа и к горам Торито. Вследствие такой необычной конфигурации местности речки в долинах Арагуа составляют отдельную систему и текут в закрытый со всех сторон водоем; они не несут свои воды в океан, а соединяются во внутреннем озере и под могучим влиянием испарения отдают их, так сказать, атмосфере.
Существование этих рек и озер обусловливает плодородие почвы и высокую урожайность сельскохозяйственных культур в здешних долинах. Общий вид местности и полувековой опыт доказали, что уровень воды в озере непостоянен, что равновесие между ее испарением и притоком нарушено. Так как озеро расположено на 1000 футов выше соседних степей Калабосо и на 1332 фута выше уровня моря, возникли предположения о существовании подземных связей и просачивания.
Появление новых островов и постепенное понижение уровня воды наводят на мысль, что озеро может полностью высохнуть. Сочетание столь замечательных физических условий, конечно, заставило меня обратить внимание на эти долины, где трудолюбие земледельцев и достижения нарождающейся цивилизации усиливают впечатление от дикой красоты природы.
Озеро Валенсия, которое индейцы называют Такаригуа, превосходит по размерам Невшательское озеро в Швейцарии, но по своей общей форме оно напоминает скорее Женевское озеро, расположенное почти на той же высоте над уровнем моря. Так как в долинах Арагуа уклон поверхности идет к югу и западу, то часть впадины, все еще покрытая водой, находится ближе всего к южной цепи гор Гуигуэ, Юсма и Гуасимо, тянущихся к возвышенным саваннам Окумаре.
Между противоположными берегами озера Валенсия существует разительный контраст. Южный берег пустынный, голый и почти необитаемый; стена высоких гор придает ему мрачный и однообразный вид. Северный же берег ласкает взор прекрасно возделанными плантациями сахарного тростника, кофейных деревьев и хлопка.
Дороги, окаймленные Сestrum L., ацедараком и другими вечноцветущими кустарниками, пересекают равнину и соединяют раскиданные тут и там усадьбы. Каждый дом окружен группой деревьев. Сейба с большими желтыми цветами придает особый характер ландшафту, переплетая свои ветви с ветвями пурпурной эритрины.
Смешение ярких красок растительности представляет контраст с однообразным цветом безоблачного неба. В период засух, когда раскаленная земля покрыта струящейся дымкой, искусственное орошение способствует сохранению зелени и поддерживает плодородие. Кое-где на обработанных землях проступает гранит. Громадные каменистые толщи внезапно вздымаются посреди долины.
Голые и растрескавшиеся, они поросли немногочисленными мясистыми растениями, которые готовят перегной для грядущих веков. Часто на вершине отдельных холмов фикус или Clusia L. с мясистыми листьями пускают корни в скалистый грунт и господствуют над окружающим ландшафтом. По мертвым сухим веткам их можно принять за вехи, поставленные на крутом берегу.
Форма холмов выдает тайну их древнего происхождения: когда вся долина была заполнена водой и волны еще ударялись о подножия гор Мариара, Ринкон-дель-Дьябло (Дьявольской Стены) и прибрежного хребта, эти скалистые возвышенности были отмелями или островками.
Чудесный ландшафт, контрасты между двумя берегами озера Валенсия нередко напоминали мне берега в кантоне Во, «где земля, повсюду возделанная и повсюду плодородная, обеспечивает пахаря, пастуха и виноградаря верным вознаграждением за их труды», между тем как противоположный берег Шабле представляет собой гористую полупустынную страну.
В далеких краях, окруженный произведениями экзотической природы, я любил вспоминать очаровательные описания озера Леман [Женевское озеро] и скал Мейери, вдохновивших великого писателя. Теперь, когда, находясь в центре цивилизованной Европы, я в свою очередь пытаюсь описать ландшафты Нового Света, я не рассчитываю путем сравнения наших пейзажей с пейзажами равноденственной области дать читателю более ясную картину последних, более точное представление о них.
Никогда не будет лишним повторить, что в каждом климатическом поясе природа, дикая или покоренная человеком, ласковая или величественная, обладает особыми чертами. Впечатления, которые она на нас производит, бесконечно разнообразны, как разнообразны чувства, вызываемые у нас гениальными произведениями в зависимости от того, в каком веке они увидели свет и на каком языке, отчасти способствующем их очарованию, они были написаны.
Верными бывают только сравнения, относящиеся к размерам и внешней форме; можно сопоставлять гигантскую вершину Монблана и горы Гималаев, водопады в Пиренеях и водопады в Кордильерах. Однако эти сравнительные картины, полезные с точки зрения науки, ни в какой мере не дают возможности познать то, что характерно для природы в умеренном поясе и в жарком поясе.
На берегу озера, в огромном лесу, у подножия вершин, покрытых вечными льдами, отнюдь не физическое величие предметов наполняет нас неизъяснимым очарованием. То, что говорит нашей душе, что вызывает в нас такие глубокие и разнообразные переживания, не поддается измерениям, не может быть выражено в словах. Когда человек живо ощущает красоты природы, он опасается уменьшить наслаждение, сравнивая ландшафты разного характера.
Но не только живописными красотами прославились в стране берега озера Валенсия; в этом водоеме наблюдаются также явления, объяснение которых имеет существенное значение одновременно и для физики земли, и для благосостояния жителей. Каковы причины понижения уровня воды в озере?
Происшедшие за последние 50 лет изменения в количестве поступающей воды, связанные с уничтожением лесов, расчисткой равнин и выращиванием индиго, с одной стороны, почвенные испарения и сухость воздуха – с другой, представляют собой достаточно серьезные причины, объясняющие постепенное уменьшение озера Валенсия.
Я не разделяю мнения путешественника, побывавшего в здешних местах после меня[33], о том, что «ради умиротворения человеческого ума и ради чести физики» следует допустить существование подземного стока. Вырубая деревья на вершине и на склонах гор, люди во всех странах обрекают будущее поколение сразу на два бедствия: недостаток топлива и недостаток воды.
Деревья вследствие самой природы испарения влаги их листьями и теплоизлучения в сторону безоблачного неба постоянно окружены прохладным и насыщенным водяными парами воздухом; они способствуют полноводию источников не потому, что, как долго думали, обладают особым свойством притягивать водяные пары, рассеянные в воздухе, а потому, что, защищая землю от прямых лучей солнца, они уменьшают испарение дождевой воды.
Когда уничтожают леса, как это с неблагоразумной поспешностью делают европейские колонисты по всей Америке, источники полностью пересыхают или становятся менее обильными. Русла рек, остающиеся часть года сухими, превращаются в потоки всякий раз, как в горах выпадают большие ливни. Так как на горных хребтах вместе с кустарниками исчезают трава и мох, то дождевая вода течет, ничем не задерживаемая.
Вместо того чтобы медленно повышать уровень рек в результате постепенного просачивания, она во время сильных дождей промывает рытвины в склонах холмов, уносит обвалившуюся землю и вызывает неожиданные паводки, которые опустошают поля. Отсюда следует, что уничтожение лесов, недостаток постоянных источников и возникновение бурных потоков представляет собой явления, тесно связанные друг с другом.
Страны, расположенные в разных полушариях, Ломбардия, окаймленная цепью Альп, и Нижнее Перу, зажатое между Тихим океаном и кордильерой Анд, дают разительные доказательства справедливости такого утверждения.
До середины прошлого столетия горы, которые окружают долины Арагуа, были покрыты лесами. Большие деревья из семейства мимоз, сейб и фикусов затеняли берега озера и создавали прохладу. На равнине, тогда мало населенной, росли густые кустарники, многочисленные группы деревьев и чужеядные растения; она вся была устлана толстым слоем дерна, излучающего меньше тепла, чем возделанная земля, не защищенная от солнечного зноя.
С уничтожением деревьев, с расширением посевов сахарного тростника, индиго и хлопка из года в год становилось все меньше рек и всех других естественных источников пополнения озера Валенсия.
Со времени развития в долинах Арагуа сельского хозяйства речки, впадающие в озеро Валенсия, в течение шести месяцев, следующих за декабрем, не могут больше считаться источниками пополнения воды в озере. В нижней части своего течения они пересыхают, потому что владельцы плантаций индиго, сахарного тростника и кофейных деревьев прорыли множество отводных каналов (azequias) для орошения.
Больше того, довольно значительная река Пао, берущая начало у границ Llanos, у подножия гряды холмов, которые называют Ла-Галера, когда-то несла свои воды в озеро, соединяясь с Каньо-де-Камбури на пути от города Нуэва-Валенсия к Гуигуэ. В то время река Пао текла с юга на север. В конце XVII века владелец одной близлежащей плантации вздумал прорыть в склоне холма новое русло для Пао.
Он отвел реку: часть ее воды он использовал для орошения своего поля, а остальной предоставил течь к югу, следуя наклону Llanos. На своем пути в этом новом, южном, направлении Пао соединяется с тремя другими реками: Тинако, Гуанарито и Чилуа и впадает в Португесу, приток Апуре.
Мы наблюдаем здесь довольно любопытное явление: вследствие особой конфигурации местности и понижения водораздела к юго-западу Пао теряет связь с системой внутренних рек, к которой первоначально принадлежал, и вот уже столетие сообщается через Апуре и Ориноко с океаном.
Местность вокруг озера Валенсия совершенно плоская и ровная, и здесь происходит такое же явление, какое я повседневно наблюдал на мексиканских озерах: понижение уровня воды на несколько дюймов ведет к осушению обширных пространств, покрытых плодородным илом и органическими остатками. По мере того как озеро отступает, колонисты продвигаются к новому берегу.
Это естественное осушение, имеющее такое важное значение для колониального земледелия, приняло особенно значительные размеры за последние десять лет, когда вся Америка страдала от сильных засух. Я посоветовал богатым местным землевладельцам не отмечать все извилины теперешних берегов озера, а поставить в самом водоеме гранитные столбы, по которым они смогут из года в год следить за средним уровнем воды.
Маркиз дель Торо взял на себя осуществление этого проекта; из прекрасного гранита, добываемого в Сьерра-де-Мариара, он намеревается соорудить лимниметры и установить их в тех местах, где дно сложено гнейсом, столь распространенным в озере Валенсия.
Невозможно заранее более или менее точно определить, до каких пределов сократится этот водоем, когда окончательно восстановится равновесие между количеством поступающей из рек воды и ее убылью вследствие испарения и просачивания. Широко распространенный взгляд, что озеро полностью исчезнет, представляется мне чистой фантазией.
Если в результате сильных землетрясений или каких-либо других неподдающихся предвидению причин за длительной засухой последует 10 очень дождливых лет, если горы снова покроются лесами и большие деревья затенят берег и равнины Арагуа, тогда уровень воды скорей повысится и начнет угрожать прекрасным плантациям, окружающим в настоящее время котловину озера.
В то время как земледельцы в долинах Арагуа живут в страхе, одни перед полным исчезновением озера, другие перед его возвращением в прежние берега, в Каракасе серьезно обсуждается вопрос, не целесообразно ли для развития земледелия отвести воды озера в Llanos, прорыв канал до реки Пао.
Нельзя отрицать осуществимость такого предприятия, в особенности если будут использованы подземные галереи или каналы. Конечно, чудесные богатые плантации табака, сахарного тростника, кофе, индиго и какао, расположенные близ Маракай, Куры, Мокундо, Гуигуэ и Санта-Крус-дель-Эсковаль, обязаны своим существованием отступанию воды; но можно ли хоть мгновение сомневаться, что плодородие здешних мест обусловлено озером?
Не будь огромного количества водяного пара, ежедневно подымающегося в воздух с поверхности воды, долины Арагуа были бы такими же сухими и голыми, как окружающие их горы.
Средняя глубина озера равняется 12–15 морским саженям. Наибольшая глубина его не 80 морских саженей, как обычно утверждают, а 35–40. Таковы результаты промеров, самым тщательным образом проделанных доном Антонио Мансано.
Если вспомнить о большой глубине всех швейцарских озер, которые, несмотря на то что они расположены в высокогорных долинах, почти достигают уровня Средиземного моря, то невольно удивляешься отсутствию более значительных впадин на дне озера Валенсия, представляющего собой тоже альпийское озеро.
Самые глубокие места находятся между скалистым островом Бурро и мысом Канья-Фистула, а также против высоких гор Мариара; но в общем южная часть озера глубже, чем северная. Хотя теперь все берега низкие, не следует забывать, что южная часть водоема все еще находится ближе всего к горной цепи с крутым склоном. А ведь мы знаем, что даже море обычно бывает глубже там, где берега высокие, скалистые и отвесные.
Озеро Валенсия изобилует островами; они украшают ландшафт благодаря живописной форме скал и благодаря покрывающей их растительности, которая выгодно отличает это тропическое озеро от альпийских. Всех островов, не считая Морро и Кабрера, соединившихся уже с берегом, 15; они могут быть разделены на три группы.
Некоторые острова возделываются и очень плодородны благодаря водяным парам, поднимающимся с озера. На самом большом, Бурро, имеющем 2 мили в длину, живет даже несколько семей метисов, разводящих коз. Эти простые люди редко посещают прибрежную деревню Мокундо. Озеро кажется им громадным; у них есть бананы, маниок, молоко и немного рыбы.
Хижина, построенная из тростника, несколько гамаков, сотканных из хлопка, произрастающего на соседних полях, большой камень, на котором разводят огонь, деревянистый плод тутумо, чтобы набирать воду, – вот и все их достояние. У старого метиса, угостившего нас молоком своих коз, была дочь с прелестным личиком.
Проводник рассказал нам, что одинокая жизнь сделала старика таким же подозрительным, каким он мог бы стать от общения с людьми. Накануне нашего посещения на острове побывало несколько охотников. Их застигла ночь, и они предпочли лечь спать под открытым небом, вместо того чтобы возвратиться в Мокундо. Это известие посеяло на острове тревогу. Отец заставил девушку влезть на очень высокий саманг (акацию), который растет на лугу невдалеке от хижины.
Сам он лег под деревом и разрешил дочери спуститься только после отъезда охотников. Такую боязливую предусмотрительность, такую величайшую строгость нравов путешественники встречали далеко не у всех островитян.
Озеро, в общем, очень богато рыбой; в нем водится рыба лишь трех видов, с дряблым мясом и мало приятная на вкус: Guavina, Vagre и Sardina. Последние две спускаются в озеро по впадающим в него ручьям. Guavina, зарисованная мной на месте, имеет 20 дюймов в длину и 3,5 дюйма в ширину.
Возможно, это новый вид Eritrina Гроновия. У нее крупная серебристая чешуя с зеленой каймой. Это чрезвычайно прожорливая рыба, уничтожающая другие виды. Рыбаки уверяли, что мелкий крокодил бава, который нередко приближался к нам, когда мы купались, также повинен в уничтожении рыбы. Нам ни разу не удалось раздобыть это пресмыкающееся, чтобы подробно изучить его. Обычно оно бывает длиной не больше 3–4 футов.
Баву считают совершенно безвредным; однако по своим привычкам, как и по форме, он очень похож на каймана или Crocodilus acutus. Он плавает так, что видны лишь кончики морды и хвоста; днем он вылезает на голые песчаные берега. Он, безусловно, не принадлежит ни к роду Monitor (настоящие Monitor водятся только в Старом Свете), ни к роду sauvegarde Себы (Lacerta Teguixin), представители которого ныряют, но не плавают.
Другие путешественники решат этот вопрос; мы ограничимся здесь указанием на тот довольно примечательный факт, что в озере Валенсия и во всей системе речек, впадающих в него, нет крупных кайманов, хотя эти опасные животные в изобилии водятся в нескольких лье оттуда, в реках, впадающих в Апуре и Ориноко или непосредственно в Антильское море между Пуэрто-Кабельо и Ла-Гуайрой.
На островах, подобно бастионам, выступающих из воды, и повсюду, где скалистое дно озера доступно взгляду, я установил, что пласты гнейса простираются в одном и том же направлении – почти совпадающем с направлением горных цепей на севере и на юге от озера.
В холмах на мысе Кабо-Бланко мы обнаружили среди гнейса угловатые включения непрозрачного кварца, едва просвечивающего по краям, цвет которого меняется от серого до совершенно черного. Кварц переходит то в Hornstein[34], то в Kieselschiefer[35] (сланцеватая яшма). Не думаю, чтобы он залегал в виде жилы.
Вода озера, размывая гнейс, разрушает его довольно необычным образом. Я находил пористые, почти ячеистые участки, растрескавшиеся в виде цветной капусты, прилегающие к совершенно плотному гнейсу. Разрушение, возможно, прекращается, когда прекращаются движение волн и попеременное соприкосновение с воздухом и водой.
Остров Чамберг замечателен своей высотой. Эта гнейсовая скала с двумя вершинами, соединенными в виде седла, возвышается на 200 футов над поверхностью воды. Скала бесплодна, и на ее склоне растет всего лишь несколько Clusia L. с большими белыми цветами; вид на озеро и на пышные плантации соседних долин восхитителен.
Особенно прекрасен он, когда после захода солнца тысячи водяных птиц – цапель, фламинго и диких уток – летят над озером, чтобы устроиться на ночлег на островах, и когда горы, широким кольцом окаймляющие горизонт, объяты огнем. Местные жители поджигают пастбища, чтобы на них выросла более сочная и пахучая трава.
Особенно изобилуют злаками вершины горной цепи, и эти огромные пожары, которые охватывают иногда пространство длиной в 1000 туазов, кажутся потоками лавы, переливающимися через гребень гор. Когда прекрасным тропическим вечером мы отдыхали на берегу озера, наслаждаясь приятной прохладой, мы с удовольствием созерцали, как красноватые огни, освещавшие горизонт, отражались в волнах, которые набегали на плоский песчаный берег.
Среди растений, встречающихся на скалистых островах озера Валенсия, некоторые считаются свойственными только им, потому что до сих пор их нигде в другом месте не находили. Таковы озерное дынное дерево и томаты с острова Кура. Последние отличаются от нашего Solanum lycopersicum L. [Lycopersicum esculentum Mill.]; плоды у них круглые, маленькие, но очень сочные; в настоящее время их выращивают в Ла-Виктории, Нуэва-Валенсии и повсюду в долинах Арагуа.
Дынное дерево (Papaya de la laguna) широко распространено также на острове Кура и на Кабо-Бланко. Ствол у него более высокий, чем у обыкновенного дынного дерева (Carica papaya L.), но плод вдвое меньше, совершенно круглый, без выступающих ребер, и имеет в диаметре от 4 до 5 дюймов.
Если его разрезать, то видно, что он весь наполнен семенами, и в нем совершенно нет пустых промежутков, какие всегда наблюдаются в плодах обыкновенного дынного дерева. Плоды, которые я часто ел, обладают чрезвычайно приятным вкусом; возможно, это разновидность Carica microсаrра Jacq.
Климат в окрестностях озера вреден для здоровья только во время сильных засух, когда вода отступает и обнажается илистый грунт, подвергающийся действию солнечного зноя. Берега, затененные группами Coccoloba barbadensis Jacq. и поросшие чудесными лилейными, напоминают по внешнему виду водяных растений болотистые берега наших европейских озер. Там встречаются рдесты (Potamogeton L.), лучица (Chara) и рогоз вышиной в три фута, который очень легко спутать с Typha angustifolia L. наших болот.
Лишь после очень тщательного исследования удается установить, что эти растения представляют собой особые виды, свойственные Новому Свету. Сколько растений, обнаруженных на берегах Магелланова пролива, в Чили и в Кордильерах Кито, смешивали когда-то из-за сходства строения и внешнего вида с растениями северного умеренного пояса!
Жители долин Арагуа часто спрашивают, почему южный берег озера, в особенности юго-западная часть его в направлении Лос-Агуакатес, обычно бывает более тенистым, и зелень там свежее, чем на северном берегу. Мы видели в феврале близ Hacienda de Cura, Мокундо и Гуакары множество деревьев с опавшей листвой, тогда как к юго-востоку от озера Валенсия все уже говорило о приближении периода дождей.
Я думаю, что в начале года, когда солнце имеет южное склонение, холмы, окружающие Валенсию, Гуакару и Hacienda de Cura, бывают спалены солнечным зноем, между тем как морской ветер, вступая в долину через Abra[36] Пуэрто-Кабельо, приносит на южный берег воздух, прошедший над озером и насыщенный водяными парами.
На южном берегу около Гуаруто находятся также лучшие во всей провинции табачные плантации. Среди них различают primera, segunda и tercera fundacion[37]. Из-за стеснительной табачной монополии жители провинции Каракас могут выращивать табак только в долинах Арагуа (в Гуаруто и Тапатапе) и в Llanos около Уритуку. Доход от продажи табака составляет 500–600 тысяч пиастров; однако содержание откупа обходится так дорого, что поглощает почти 230 000 пиастров в год.
Каракасское генерал-губернаторство благодаря обширности своей территории и превосходному качеству почвы могло бы, подобно острову Куба, снабжать все европейские рынки; но при теперешнем положении в него ввозят контрабандой табак из Бразилии по Риу-Негру, Касикьяре и Ориноко и из провинции Поре – по рекам Касанаре, Арипоре и Мета.
Таковы печальные результаты запретительной системы, которая препятствует прогрессу земледелия, уменьшает природные богатства и тщетно пытается изолировать области, пересеченные одними и теми же реками и граничащие между собой в необитаемых местах.
Среди рек, впадающих в озеро Валенсия, некоторые берут начало в горячих источниках, а потому заслуживают особого внимания. Эти источники выходят из земли в трех пунктах прибрежной гранитной кордильеры: близ Оното, между Турмеро и Маракай, близ Мариары, к северо-востоку от Hacienda de Cura, и близ Лас-Тринчерас, на дороге из Нуэва-Валенсии в Пуэрта-Кабельо.
Я тщательно исследовал физические и геологические условия лишь района горячих вод Ма-риара и Лас-Тринчерас. Подымаясь вверх по течению речки Кура к ее истокам, вы видите, что гора Мариара выступает на равнину в виде обширного амфитеатра, образованного отвесными скалами и увенчанного зубчатыми вершинами. Центральная часть амфитеатра носит странное название – Дьявольская Стена или Дьявольский Угол (Rincon del Diablo).
Из двух его продолжений восточное называется Эль-Чапарро, западное – Лас-Вируэлас. Эти разрушенные скалы господствуют над равниной; они сложены крупнозернистым гранитом, почти порфировым, в котором желтовато-белые кристаллы полевого шпата достигают в длину свыше полутора дюймов. Слюда встречается довольно редко и обладает красивым серебристым блеском.
Трудно представить себе что-либо более живописное и более величественное, чем эта группа гор, наполовину покрытая растительностью. Гора Калавера, соединяющая Дьявольскую Стену с Чапарро, видна очень издалека. Вертикальные трещины разделяют там гранит на призматические глыбы. Можно подумать, что над первозданной породой выступают базальтовые столбы.
В период дождей с вершины этих скал низвергаются каскадами большие потоки воды. Горы, примыкающие на востоке к Дьявольской Стене, значительно менее высокие и, подобно мысу Кабрера, а также отдельным возвышенностям на равнине, сложены гнейсом и гранатсодержащим сланцем.
В ущелье горячих источников Мариара, посреди маленьких воронкообразных водоемов, в которых температура достигает 56–59°, встречаются два вида водяных растений: одно из них – перепончатое, содержащее пузырьки воздуха, другое – с параллельными волокнами.
Первое очень похоже на Ulva labyrinthiformis Вандели, обитающую в теплых источниках Европы. Барроу видел на острове Амстердам пучки Lycopodium L. и Marchantia L. в местах, где температура почвы была еще значительно выше. Таков результат действия привычного стимула на растительные органы. В источниках Мариара нет водяных насекомых. В них находят лягушек; преследуемые змеями, они прыгнули в воронки и там погибли.
К югу от ущелья, на равнине, тянущейся к берегу озера, бьет сероводородный источник, не очень горячий и мало насыщенный газом. Термометр, опущенный в трещину, из которой выступает вода, показывает не больше 42°. Вода собирается в окруженный высокими деревьями водоем, почти круглый, имеющий 15–18 футов в диаметре и 3 фута в глубину.
Несчастные, покрытые пылью рабы купаются в нем после окончания работы на соседних полях индиго и сахарного тростника. Хотя вода в bа́ño[38] обычно бывает на 12–14° теплее, чем окружающий воздух, негры называют ее освежающей, так как в жарком поясе это слово применяют ко всему, что восстанавливает силы, успокаивает нервное возбуждение или вызывает приятное ощущение.
Мы испытали на самих себе целебные свойства такого купания. Мы привязали гамаки к деревьям, в тени которых лежит водоем, и провели целый день в этом очаровательном месте, изобилующем растениями. Около bа́ño Мариара мы обнаружили Volador, или Gyrocarpus Jacq.
Крылатые плоды этого большого дерева, отделившись от черенка, вертятся, как воланы. Мы потрясли ветви Volador, и воздух наполнился его плодами, одновременное падение которых представляет собой самое необычайное зрелище. Два испещренных полосами перепончатых крыла изогнуты таким образом, что при падении встречают сопротивление воздуха под углом в 45°.
К счастью, собранные нами плоды уже достигли зрелости. Мы отослали их в Европу, и они проросли в садах Берлина, Парижа и Мальмезона. Многочисленные экземпляры Volador, растущие теперь в оранжереях, обязаны своим происхождением одному и тому же дереву этого рода, которое находится около Мариары.
Географическое распределение различных видов Gyrocarpus Jacq, относимого Броуном к лавровидным, довольно необычно. Жакен обнаружил один вид около Картахена-де-лас-Индиас [Картахена]. Это тот же вид, какой мы нашли в Мексике близ Сумпанга на пути из Акапулько в столицу. Другой вид, растущий в горах на Коромандельском берегу, был описан Роксбургом[39]; третий и четвертый растут в южном полушарии на берегах Новой Голландии.
Когда, выйдя из воды, мы, по местному обыкновению, сушились на солнце, завернувшись до пояса в простыню, к нам приблизился какой-то мулат небольшого роста.
Степенно поздоровавшись, он обратился к нам с длинной речью о целебных свойствах мариарских вод, о множестве больных, которые посещают их вот уже несколько лет, о выгодном положении источников между двумя городами – Валенсией и Каракасом, где развращенность нравов усиливается с каждым днем.
Он показал нам свой дом, маленькую, крытую пальмовыми листьями хижину, расположенную неподалеку в ограде на берегу ручья, сообщавшегося с горячим источником.
Мулат уверял, что мы найдем у него все удобства, гвозди для подвешивания гамаков, воловьи шкуры для лежания на тростниковых скамьях, глиняные сосуды, всегда полные свежей воды, а также то, что принесет нам наибольшую после купания пользу, – крупных ящериц Jguanas[40], мясо которых, как известно, представляет подкрепляющую пищу.
Из слов этого бедняги мы решили, что он принимает нас за больных, расположившихся у источника. Его советы и предложения приютить нас были не вполне бескорыстными. Он называл себя смотрителем вод и здешним pulpero[41].
Его предупредительная любезность исчезла, как только он узнал, что мы пришли сюда просто из любопытства или, как выражаются в колониях, являющихся страной праздности, para ver, no mas, чтобы посмотреть, и только.
Мариарские воды с успехом применяются при ревматических завалах, застарелых язвах и тех ужасных кожных заболеваниях, которые называют bubas[42] и которые не всегда бывают сифилитического происхождения. Так как в источниках очень мало сероводорода, то купаться нужно в том самом месте, где они выбиваются из земли.
Дальше та же вода используется для орошения полей индиго. Богатый владелец Мариары, дон Доминго Товар, собирался построить здание для ванн и основать предприятие, в котором состоятельные люди смогут получить не только мясо ящериц для еды и натянутые на скамьи кожи для отдыха.
Вечером 21 февраля мы покинули прекрасную Hacienda de Сига и направились в Гуакару и Нуэва-Валенсию. Из-за чрезмерной дневной жары мы предпочли путешествовать ночью. Мы прошли деревню Пунта-Самуро, расположенную у подножия высоких гор Лас-Вируэлас.
Дорога окаймлена могучими самангами, или мимозами; их стволы достигают вышины в 60 футов, а почти горизонтальные ветви переплетаются на расстоянии свыше 150 футов. Я нигде не видел более прекрасного и густого свода зелени. Ночь была пасмурная. Дьявольская Стена с ее зубчатыми скалами время от времени появлялась вдали, освещенная горящими саваннами или окутанная красновытым дымом.
Там, где кустарник был гуще всего, наших лошадей испугал крик какого-то зверя, казалось, кравшегося за нами по пятам. То был большой тигр, который вот уже три года бродил в этих горах. Он все время ускользал от преследования самых искусных охотников; он утаскивал из загонов лошадей и мулов, но до сих пор еще ни разу не нападал на людей, так как не испытывал недостатка в пище.
Сопровождавший нас негр испускал дикие крики. Он думал напугать тигра; конечно, это средство не помогло. Ягуар, как европейский волк, следует за путниками даже тогда, когда не собирается на них напасть; волк бежит чистым полем по открытому месту, ягуар крадется вдоль дороги, лишь время от времени показываясь среди зарослей.
День 23 февраля мы провели в доме маркиза дель Торо, в деревне Гуакара – очень крупном индейском поселении. Индейцы, коррехидор которых, дон Педро Пеньяльвер, был высококультурным человеком, жили в некотором достатке. Недавно они выиграли в Audiencia[43] тяжбу и стали владельцами земель, право собственности на которые оспаривали у них белые.
Из Гуакары к Мокундо ведет аллея из Carolinea Linn. fil. Я впервые видел под открытом небом это великолепное растение, составляющее одно из главных украшений больших оранжерей в Шенбрунне. Мокундо – богатая плантация сахарного тростника, принадлежащая семейству Торо.
Там вы можете увидеть столь редкую в здешних краях «сельскую роскошь», как сад, насаженные рощи и беседку с mirador, или бельведером, на гнейсовой скале у самой воды. Оттуда открывается чудесная панорама западной части озера, окрестных гор и пальмового леса, который отделяет Гуакару от города Нуэва-Валенсия. Поля сахарного тростника нежной зеленью молодых побегов напоминают обширный луг.
Все говорит об изобилии, но оно достигнуто ценой свободы земледельцев. В Мокундо с помощью 230 негров возделывается 77 tablones, или участков сахарного тростника, каждый из которых площадью в 10 000 квадратных вар[44] дает чистого дохода от 200 до 240 пиастров в год. Местный и таитянский сахарный тростник сажают в апреле, первый с промежутками в 4, а второй – в 5 футов.
Сахарный тростник созревает через 14 месяцев. Если растение достаточно мощное, то в октябре оно цветет, но верхушку срезают, прежде чем развивается метелка. У всех однодольных (Maguey [Maguely][45], культивируемый в Мексике для приготовления пульке, винная пальма и сахарный тростник) свойства соков во время цветения изменяются. В Терра-Фирме производство сахара – его варка и очистка глиной – весьма несовершенно, так как он идет только для внутреннего потребления, а для оптового сбыта рафинаду и сахарному песку предпочитают papelon.
Papelon – это неочищенный сахар желтовато-коричневого цвета, изготавливаемый в форме очень маленьких голов. Он смешан с мелассой и слизистыми веществами. Самые бедные люди едят papelon, как в Европе едят сыр. Ему обычно приписывают питательные свойства. Сброженный в воде, он дает guarapo[46], любимый народный напиток.
Для выщелачивания сока сахарного тростника в провинции Каракас применяют не известь, а поташ. Для этой цели предпочитают золу Bucare, то есть Erytheina corallodendron L.
Культура сахарного тростника лишь очень поздно, вероятно в конце XVI столетия, была перенесена с Антильских островов в долины Арагуа. Известная с незапамятных времен в Индии, Китае и на всех островах Тихого океана, она была введена в Персии [Иран], в провинции Хорасан, в пятом веке нашей эры для получения твердого сахара.
Арабы начали выращивать сахарный тростник, приносящий такую пользу жителям жарких и умеренных стран, на побережье Средиземного моря. В 1306 году его культура в Сицилии еще не была известна, но получила уже широкое распространение на острове Кипр, на Родосе и в Морее [Пелопоннес]; столетием позже сахарный тростник стал источником богатства Калабрии, Сицилии и берегов Испании.
Из Сицилии принц Генрих ввез сахарный тростник на остров Мадейра; с Мадейры эта культура перешла на Канарские острова, где она была до того совершенно неизвестна, ибо Ferulae, о которых упоминает Юба, – это молочаи, Tabayba dulce, а не сахарный тростник, как недавно утверждалось в одной статье.
Вскоре на острове Гран-Канария, на Пальме и между Адехе, Икодом и Гарачико на острове Тенерифе было уже двенадцать сахарных заводов (ingenios de azucar). На плантациях работали негры, потомки которых до настоящего времени живут в пещерах Тирахана на Гран-Канарии.
После того как сахарный тростник был введен на Антильских островах и после того как Новый Свет дал Счастливым островам маис, культура этого злака заменила на Тенерифе и на Гран-Канарии культуру сахарного тростника. Теперь последняя встречается только на острове Пальма около Аргуаля и Тасакорте, где вырабатывается едва тысяча квинталов сахара в год.
Эгюйон привез сахарный тростник с Канарских островов на Сан-Доминго [Гаити], где с 1513 года или шестью-семью годами позже стали возделывать его в большом количестве под руководством монахов-иеронимитов. С самого начала на плантациях сахарного тростника применялся труд негров, и в 1519 году плантаторы уже заявляли правительству, как они делали и в наши дни, что «Антильские острова погибнут и опустеют, если ежегодно не будут ввозить рабов с Гвинейского берега».
Несколько лет назад выращивание сахарного тростника и производство сахара были на Терра-Фирме значительно усовершенствованы; и так как на Ямайке процесс рафинирования запрещен законом, то рассчитывают контрабандным путем вывозить сахар-рафинад в английские колонии. Однако потребление papelon и сахарного песка, идущего на изготовление шоколада и варенья (dulces), в провинциях Венесуэлы так огромно, что для вывоза до сих пор ничего не оставалось.
Самые лучшие сахарные плантации находятся в долинах Арагуа и Туй, близ Пао-де-Сарате, между Ла-Викторией и Сан-Себастьяном, около Гуатире, Гуаренас и Кауримаре. Впервые сахарный тростник был ввезен в Новый Свет с Канарских островов, и еще в настоящее время канарцы обычно стоят во главе больших плантаций и руководят работами по выращиванию и переработке сахарного тростника.
Город Нуэва-Валенсия занимает обширную территорию, но число жителей в нем едва достигает 6–7 тысяч. Улицы очень широкие, Главная площадь(Plaza mayor) непомерно велика, и так как дома исключительно низки, то несоответствие между населением города и занимаемой им площадью еще разительнее, чем в Каракасе.
Многие белые, особенно более бедные, бросают свои дома и большую часть года живут на маленьких плантациях индиго и хлопка. Там они осмеливаются сами трудиться, что в городе было бы для них – согласно укоренившимся в стране предрассудкам – унизительным.
Вообще среди жителей начинает пробуждаться трудолюбие, и культура хлопка значительно расширилась с тех пор, как Пуэрто-Кабельо предоставили новые торговые льготы, и эта гавань была как puerto mayor[47] открыта для кораблей, идущих непосредственно из метрополии.
Нуэва-Валенсия, основанная Алонсо Диасом Морено в 1555 году, при правлении Вильясинды, на двенадцать лет старше Каракаса. Вначале Валенсия была поселком, подчиненным Бурбурате, но этот город в настоящее время представляет всего лишь пристань для погрузки мулов.
Высказывают, пожалуй, справедливое сожаление, что Валенсия не стала столицей страны. По своему местоположению на равнине, на берегу озера, она напоминает Мехико.
Если принять в соображение удобство сообщения между долинами Aparya и Llanos, а также между ними и реками, впадающими в Ориноко, если иметь в виду возможность организации внутреннего судоходства по рекам Пао и Португеса до дельты Ориноко, до Касикьяре и Амазонки, то станет ясно, что столица обширных провинций Венесуэлы была бы лучше расположена возле великолепной гавани Пуэрто-Кабельо, под чистым ясным небом, чем около плохо защищенного рейда Ла-Гуайры, в долине с умеренным климатом, но с постоянными туманами.
Находясь вблизи от королевства Новая Гранада, между богатыми хлебом районами Ла-Виктории и Баркисимето, Валенсия должна была бы процветать; однако, несмотря на все эти преимущества, она не смогла бороться с Каракасом, куда за два столетия переселилась значительная часть ее жителей. Семьи Mantuanos[48] предпочли жить в столице, а не в провинциальном городе.
Тот, кто не знает, какое огромное количество муравьев наводняет все страны жаркого пояса, с трудом может представить себе разрушения и оседания почвы, обусловленные этими насекомыми. В городе Валенсия муравьев столько, что прорытые ими ходы напоминают подземные каналы; в период дождей они наполняются водой и сильно угрожают целости зданий.
Здесь не прибегали к тем необыкновенным средствам, какие применялись в начале XVI столетия на острове Сан-Доминго, когда полчища муравьев опустошали чудесные равнины вокруг Ла-Веги и богатые поместья францисканского ордена. Монахи, после того как они безуспешно сжигали личинки муравьев и пробовали окуривания, посоветовали жителям избрать путем жребия святого, который стал бы Abagado contra las Hormigas[49].
Выбор пал на святого Сатурнина, и муравьи исчезли, как только устроили первое празднество в его честь. Со времени завоевания вера значительно ослабела, и только на гребне Кордильер я видел маленькую часовню, предназначенную, судя по надписи на ней, для молитв, обращенных к небу об уничтожении termites.
С Валенсией связаны некоторые исторические воспоминания; однако они, как и все, что касается колоний, восходят к не очень далеким временам и относятся либо к гражданским смутам, либо к кровавым битвам с дикарями. Лопес де Агирре, злодеяния и приключения которого представляют один из самых драматических эпизодов в истории завоевания, направился в 1561 году по реке Амазонке из Перу на остров Маргарита, а оттуда через гавань Бурбурата в долины Арагуа.
Вступив в Валенсию, гордо носящую название королевского города, он провозгласил независимость страны и выход из-под власти Филиппа II. Жители удалились на острова на озере Такаригуа и, чтобы чувствовать себя в безопасности в своем убежище, увели с собой все лодки с берегов. В результате этой военной хитрости Агирре мог обрушить свою жестокость лишь на собственных сторонников.
Именно в Валенсии он сочинил знаменитое письмо испанскому королю, в котором изобразил с устрашающей правдивостью нравы солдат в XVI веке. Тиран (так до сих пор называют Агирре в народе) хвастается поочередно то своими преступлениями, то благочестием; он дает королю советы относительно управления колониями и организации миссий.
Окруженный дикими индейцами, плывя по большому морю пресной воды, как он называет реку Амазонку, он «высказывает беспокойство по поводу ереси Мартина Лютера и растущего влияния схизматиков в Европе». Лопес де Агирре был убит в Баркисимето, покинутый всеми сторонниками.
Умирая, он вонзил кинжал в грудь единственной дочери, «чтобы ей не пришлось краснеть перед испанцами за то, что она дочь предателя». Душа тирана (такое поверье распространено среди местных жителей) бродит по саваннам в виде пламени, убегающего при приближении людей.
Второе историческое событие, связанное с городом Валенсия, – это большой набег, совершенный карибами с Ориноко в 1578 и в 1580 годах. Орда людоедов вторглась вдоль берегов Гуарико, пройдя равнины, или Llanos. К счастью, она была отброшена доблестным Гарсиа Гонсалесом, одним из капитанов, чье имя до сих пор пользуется наибольшим уважением в здешних провинциях.
Теперь часто вспоминают о том, что потомки этих самых карибов в настоящее время живут в миссиях, став мирными земледельцами, и что ни одно дикое племя из Гвианы не осмеливается пересечь равнины, которые отделяют область лесов от области возделанных земель.
Прибрежная кордильера прорезана несколькими ущельями, идущими в одном и том же направлении – с юго-востока на северо-запад. Это явление наблюдается везде от Кебрада-де-Токуме, между Петаресом и Каракасом, и до Пуэрто-Кабельо. Можно подумать, будто повсюду горообразующее давление шло с юго-востока, и это тем удивительней, что пласты гнейса и слюдяного сланца в прибрежных кордильерах обычно простираются с юго-запада к северо-востоку.
Большая часть ущелий вдается в горы в южном склоне, но не прорезает их насквозь; однако на меридиане Нуэва-Валенсии в горах есть расселина (abra), которая ведет к побережью и через которую в долины Арагуа каждый вечер проникает очень прохладный морской ветер. Бриз всегда поднимается спустя два-три часа после захода солнца.
Через эту abra, усадьбу Барбула и восточное ответвление ущелья строится новая дорога от Валенсии до Пуэрто-Кабельо – такая короткая, что до гавани можно будет добраться за четыре часа и в один день проделать путь от побережья до долин Арагуа и обратно. Чтобы ознакомиться с этой дорогой, вечером 26 февраля мы отправились к усадьбе Барбула, сопровождаемые ее владельцами, любезным семейством Арамбари.
Горячие источники – и этот геологический факт достаточно примечателен – выходят на поверхность не к югу от горного хребта, как источники близ Мариары, Оното и Бригантина; они пробиваются из земли в самых горах, чуть ли не на северном их склоне.
Тринчерские источники гораздо многоводнее, чем все прежде виденные нами; они образуют ручей, который во время самой сильной засухи имеет в глубину 2 фута и в ширину 18 футов. Температура воды, измеренная крайне тщательно, равнялась 90,3 °С. После источников Уридзино в Японии, в которых, как говорят, вода чистая и обладает температурой в 100°, Тринчерские источники близ Пуэрто-Кабельо, по-видимому, являются самыми горячими в мире.
Мы позавтракали около источника. Яйца, опущенные в горячую воду, сварились меньше чем за четыре минуты. Источник, сильно насыщенный сероводородом, выбивается из вершины холма, возвышающегося на 150 футов над дном ущелья и вытянутого в направлении с юга-юго-востока на север-северо-запад.
Горная порода, из которой выходят источники, представляет собой настоящий крупнозернистый гранит, подобный тому, из какого сложена Дьявольская Стена в горах Мариара. Повсюду, где вода испаряется, она образует отложения и накипи углекислой извести. Быть может, она проходит сквозь пласты первозданного известняка, столь часто встречающегося в слюдяном сланце и гнейсе на Каракасском побережье.
Мы были изумлены богатством растительности вокруг источника. Мимозы с тонкими перистыми листьями, Clusia L. и фикусы пустили корни в дно водоема, где температура достигала 85°. Ветки деревьев тянулись на высоте 2–3 дюймов над поверхностью воды. Листья мимоз были чудесного зеленого цвета, хотя их постоянно увлажнял горячий пар.
Аронник с деревянистым стволом и большими стреловидными листьями рос даже посреди озерка, в котором температура доходила до 70°. Те же виды растений встречаются в здешних горах в других местах на берегах потоков, где опущенный в воду термометр показывает едва 18°. Больше того, в 40 футах от места выхода источников с температурой в 90° встречаются совершенно холодные ручьи.
И те и другие некоторое время текут параллельно друг другу, и местные жители показали нам, как, прокопав канавку между двумя ручьями, они устраивают ванну такой температуры, какая им желательна. С удивлением убеждаешься, что и в самых жарких, и в самых холодных странах люди проявляют одинаковую любовь к теплу.
После введения христианства в Исландии ее жители соглашались принимать крещение только в горячих источниках Геклы; в жарком поясе, как на равнинах, так и в Кордильерах, местное население со всех сторон стекается к горячим источникам. Больные, приезжающие в Тринчеру, чтобы принимать паровые ванны, строят над источником нечто вроде решетчатого помоста из очень тонких веток и тростника.
Они ложатся голые на эту решетку, которая показалась мне непрочной и взбираться на которую, по моему мнению, опасно. Река Агуас-Кальентес течет на северо-восток и вблизи от берега моря становится довольно широкой; в ней водятся большие крокодилы, и ее разливы способствуют тому, что климат на побережье становится вредным.
Мы спустились в Пуэрто-Кабельо; река Агуас-Кальентес оставалась все время справа от нас. Дорога очень живописная. Вода бежит по скалистым утесам. Можно подумать, что перед вами водопады на реке Рейс, которая стекает с горы Сен-Готард; но какая разница в мощности и богатстве растительности! Среди цветущих кустов, среди бигноний и меластомовых величественно подымаются белые стволы Cecrop L.
Они исчезают лишь тогда, когда высота местности не превышает 100 туазов над уровнем океана. До этой же границы доходит маленькая колючая пальма с тонкими перистыми листьями, как бы завитыми по краям. Она очень распространена в этих горах, но так как мы не видели ни плодов, ни цветов, то не знаем, тождественна ли она пальме Piritu карибов или Cocos aculeata Jacq.
По дороге мы наблюдали геологическое явление, представляющее тем больший интерес, оттого что долго шли споры относительно существования настоящего слоистого гранита. Между Тринчерой и гостиницей «Камбури» мы увидели выход крупнозернистого гранита; расположение чешуек слюды, соединенных в маленькие группы, не позволяет спутать его ни с гнейсом, ни с горными породами сланцевой текстуры.
Этот гранит, разделенный на пласты в 2–3 фута толщиной, простирается на С 52° В и имеет постоянное падение к северо-западу под углом в 30–40°. Цвет полевого шпата, образующего призматические кристаллы длиной в дюйм, с четырьмя неравными гранями, имеет все оттенки – от розоватого до желтовато-белого. Слюда в шестиугольных пластинках черная, иногда зеленая.
В породе преобладает кварц, преимущественно молочно-белого цвета. В этом слоистом граните я не обнаружил ни амфибола, ни пироксена, ни рутила. В некоторых выходах можно различить круглые массы серовато-черного цвета с очень большим содержанием кварца и почти без слюды. Они имеют от одного до двух футов в диаметре и встречаются в любых климатических поясах во всех гранитных горах.
Они представляют собой не вкрапления, как в Грейфенштейне в Саксонии, а агрегаты частиц, возникшие, по-видимому, в результате внутреннего парциального притяжения. Я не смог проследить границу гнейсовой и гранитной формаций. На основании углов падения, определенных в долинах Арагуа, надо полагать, что гнейс залегает под гранитом, являющимся, следовательно, более молодой формацией.
Относительный возраст этой горной породы мы рассмотрим в другом месте, когда по возвращении с Ориноко попытаемся в особой главе нарисовать геологическую картину формаций между экватором и берегами Антильского моря.
Слоистый гранит тем сильнее привлек мое внимание из-за того, что, управляя в течение нескольких лет шахтами в Фихтельберге, во Франконии, я привык к виду гранитов, разделенных на пласты толщиной в 3–4 фута, но с очень пологим падением, и образующих на вершине самых высоких гор глыбы, похожие на башни или на старинные развалины.
По мере того как мы приближались к побережью, жара становилась удушливой. Рыжеватая дымка паров заволакивала горизонт. Солнце садилось, но морской ветер еще не дул. Мы останавливались на отдых в уединенных усадьбах, известных под названиями Камбури и Дома канарца (Casa des Isleño).
Река Агуас-Кальентес, вдоль которой мы шли, становилась все глубже. На песчаном берегу лежал мертвый крокодил; он был длиной свыше 9 футов. Мы хотели осмотреть его зубы и рот; но, пролежав на солнце несколько недель, крокодил испускал такой зловонный запах, что нам пришлось отказаться от этого намерения и снова сесть на лошадей.
Дойдя до уровня моря, дорога сворачивает на восток и проходит по голому песчаному берегу шириной в полтора лье, напоминающему куманский пляж. Там растут отдельные индейские смоковницы, Sesuvium L., несколько Coccoloba uvifera L., а вдоль берега – Avicennia L. и мангровые деревья.
Мы перешли вброд речки Гуайгуаса и Эстеван, которые из-за частых разливов образуют большие лужи стоячей воды. На этой обширной равнине возвышаются в виде рифов невысокие скалы из меандровых, мадрепоровых и других кораллов, ветвистых или с выпуклой поверхностью. Они как бы свидетельствуют о недавнем отступании моря.
Однако эти полипняки представляют собой лишь обломки, погруженные в брекчию с известняковым цементом. Я говорю «брекчию», ибо не следует смешивать белые и недавние кораллиты этой очень молодой прибрежной формации с кораллитами, включенными в пласты переходных горных пород, граувакки и черного известняка.
Мы с удивлением увидели в этом необитаемом месте огромный ствол Parkinsonia aculeata L. в полном цвету. Наши ботанические справочники указывают, что это дерево свойственно Новому Свету; однако за пять лет мы видели его в диком состоянии всего два раза – на равнинах у реки Гуайгуаса и в Llanos Куманы, в 30 лье от побережья, близ Вилья-дель-Пао [Пао].
При этом не исключена возможность, что во втором случае дерево росло на прежнем conuco[51], то есть ранее возделывавшемся участке. Повсюду в остальной части американского материка мы видели Parkinsonia, как и Plumeria, только в садах индейцев.
В Пуэрто-Кабельо я прибыл вовремя, чтобы взять несколько близмеридиональных высот Канопуса; впрочем, эти наблюдения, а также соответствующие высоты солнца, взятые 28 февраля, не заслуживают полного доверия. Я слишком поздно заметил небольшое смещение алидады Троутоновского секстанта.
В Пуэрто-Кабельо, как и в Ла-Гуайре, ведется спор относительно того, находится ли эта гавань к востоку или к западу от города, с которым она тесней всего связана. Жители думают, что Пуэрто-Кабельо расположен к северо-северо-западу от Нуэва-Валенсии. Мои наблюдения действительно показали, что он находится на 3–4 минуты по дуге западнее. По Фидальго, он лежит восточнее.
Климат в Пуэрто-Кабельо менее знойный, чем в Ла-Гуайре. Морской ветер здесь сильнее, дует чаще и более постоянен. Дома не жмутся к скалам, которые днем поглощают солнечные лучи, а ночью испускают тепло. Воздух свободней циркулирует между побережьем и горами Илария.
Причины нездорового климата следует искать в пляжах, которые тянутся к западу, до горизонта, в сторону Пунта-де-Тукакос, расположенного близ прекрасной гавани Чичиривиче. Там находятся солеварни, и в начале периода дождей свирепствует трехдневная лихорадка, легко переходящая в атаксическую.
Было сделано интересное наблюдение: метисы, работающие на солеварнях, более смуглы, и кожа у них более желтая, если в течение нескольких лет подряд они болели этой лихорадкой, называемой прибрежной болезнью.
Жители здешних берегов, бедные рыбаки, уверяют, что не морские приливы и не отступание соленых вод делают столь нездоровой поросшую мангровыми зарослями местность, но что вредный для здоровья климат обусловлен пресной водой, разливами рек Гуайгуаса и Эстеван, на которых в октябре и ноябре бывают внезапные и сильные паводки.
На берегах реки Эстеван жить стало менее опасно с тех пор, как там заложили небольшие плантации маиса и бананов и путем поднятия и укрепления почвы ввели реку в более узкое русло. Существует проект создания другого русла для реки Сан-Эстеван и оздоровления таким способом окрестностей Пуэрто-Кабельо. При помощи канала вода должна быть отведена к той части побережья, которая расположена напротив острова Гуайгуаса.
Солеварни Пуэрто-Кабельо мало чем отличаются от солеварен на полуострове Арая, около Куманы. Однако земля, выщелачиваемая посредством сбора дождевой воды в маленьких водоемах, меньше насыщена солью.
Здесь, как и в Кумане, встает вопрос: пропитана ли почва частицами соли потому, что она на протяжении столетий время от времени заливалась морской водой, испарявшейся на солнце, или же земля содержит хлористый натрий, подобно очень бедным копям каменной соли? У меня не было времени исследовать этот берег столь же тщательно, как полуостров Арая.
Впрочем, проблема очень проста и сводится к следующему: обусловлено наличие соли недавним затоплением или очень древним? Так как работа на солеварнях Пуэрто-Кабельо слишком вредна, ею занимаются только самые бедные люди. Они относят соль в небольшие амбары, а затем продают ее на городские склады.
Во время нашего пребывания в Пуэрто-Кабельо береговое течение, обычно идущее к западу, повернуло с запада на восток. Это противотечение (corriente por arriba), о котором мы уже упоминали, очень часто наблюдается на протяжении двух-трех месяцев в году, от сентября до ноября. Предполагают, что оно – результат северо-западных ветров, дующих между Ямайкой и мысом Сан-Антонио на острове Куба.
Оборона берегов Терра-Фирмы опирается на шесть пунктов: крепость Сан-Антонио в Кумане, Морро возле Нуэва-Барселоны, укрепления Ла-Гуайры (со 134 пушками), Пуэрто-Кабельо, форт Сан-Карлос у пролива, ведущего к озеру Маракаибо, и Картахена-де-лас-Индиас. После Картахена-де-лас-Индиас Пуэрто-Кабельо является самым важным укрепленным пунктом. Город очень современный, и его гавань одна из лучших в обоих полушариях.
Природные условия настолько благоприятны, что человеческой изобретательности почти нечего было добавить. Узкая полоса суши тянется сначала к северу, затем к западу. Ее западная оконечность расположена напротив цепи островов, соединенных между собой мостами и лежащих так близко друг от друга, что их можно принять тоже за мыс.
Все эти острова сложены чрезвычайно молодой формацией известняковой брекчии, сходной с описанной нами формацией на побережье Куманы и у замка Арая. Это агломерат, содержащий куски мадрепор и других кораллов, сцементированные известняковой основной массой и зернами песка.
Мы уже раньше видели такой агломерат близ реки Гуайгуаса. Необычайной конфигурацией местности гавань напоминает бассейн или внутреннюю лагуну, южный край которой заполнен островками, поросшими мангровыми лесами. То обстоятельство, что вход в гавань открывается на запад, немало способствует отсутствию в ней волнения.
В гавань одновременно может войти только один корабль; однако самые большие линейные корабли могут бросить якорь очень близко от берега, чтобы запастись водой. Единственную опасность при входе в гавань представляют подводные рифы Пунта-Брава, напротив которых сооружена восьмипушечная батарея. К западу и юго-западу видны форт – правильный пятиугольник с пятью бастионами, батарея близ рифа и укрепления, окружающие старинный город, построенный на островке трапециевидной формы.
Мост и укрепленные ворота эстакады соединяют старый город с новым, который уже перерос его, хотя и считается предместьем. Задняя часть бассейна или лагуны, образующей гавань Пуэрто-Кабельо, огибает предместье с юго-запада; это болотистая равнина, изобилующая стоячей и вонючей водой. В городе сейчас около 9000 жителей.
Он обязан своим возникновением контрабандной торговле, распространившейся в тех краях благодаря близости города Бурбурата, основанного в 1549 году. Только при правлении бискайцев и компании Гипускоа Пуэрто-Кабельо превратился из деревни в укрепленный город. Суда из Ла-Гуайры, которая представляет собой скорее плохой открытый рейд, чем гавань, приходят в Пуэрто-Кабельо для конопачения и ремонта.
Наиболее оживленная контрабанда ведется с островами Кюрасао и Ямайка. Ежегодно выводится свыше 10 000 мулов. Интересно наблюдать, как грузят этих животных: накинув петлю, их валят и затем поднимают на борт судна с помощью приспособления, похожего на колодезный журавль.
Выстроенные в два ряда мулы с трудом держатся на ногах во время боковой и килевой качки. Чтобы устрашить их, сделать более покорными, днем и ночью почти непрерывно бьют в барабан. Можно представить себе, каким покоем наслаждается пассажир, решившийся отправиться на Ямайку на одной из таких шхун, груженных мулами.
У берега все голо, бело и залито резким светом, между тем как гряда гор поросла густолиственными деревьями, отбрасывающими огромные тени на бурую каменистую землю. За чертой города мы осмотрели недавно построенный акведук. Он имеет в длину 5000 вар; вода реки Эстеван поступает по желобу в город. Это сооружение стоило свыше 30 000 пиастров, но зато вода льется ключом на всех улицах.
Из Пуэрто-Кабельо мы возвратились в долины Арагуа и снова остановились на плантации Барбула, через которую проводят новую дорогу из Валенсии. В течение нескольких педель мы слышали разговоры о дереве, дающем очень питательный млечный сок. Его называют коровьим деревом, и нас уверяли, что негры из усадьбы, пьющие это растительное молоко в большом количестве, считают его целебной пищей.
Так как все млечные соки растений кислые, горькие и в большей или меньшей степени ядовиты, то это утверждение показалось нам весьма странным. Опыт во время нашего пребывания в Барбуле показал, что достоинства Palo de Vaca[52] вовсе не были преувеличены. Это прекрасное дерево по виду напоминает хризофиллум[53].
Его продолговатые, остроконечные листья, жесткие и очередно расположенные, имеют боковые жилки, выступающие с нижней стороны и параллельные друг другу. Листья бывают длиной до десяти дюймов. Цветов мы не видели; плод мало мясистый и содержит одну, иногда две косточки.
Если в стволе коровьего дерева сделать надрез, из него начинает обильно течь липкий млечный сок, довольно густой, совершенно не кислый и обладающий очень приятным бальзамическим запахом. Нам подали сок в плодах тутумо, то есть бутылочной тыквы. Мы выпили его изрядное количество вечером перед сном и рано утром, не испытав никаких неприятных последствий.
Только вязкость млечного сока делает его несколько неприятным. Негры и свободные люди, работающие на плантациях, питаются им, макая в него хлеб из маиса и маниока, арепа и кассаве. Управляющий усадьбой уверял нас, что рабы заметно полнеют в то время, когда Palo de Vaca дает больше всего млечного сока.
Под действием воздуха на поверхности сока образуются, возможно вследствие поглощения атмосферного кислорода, пленки из желтоватого, волокнистого, сильно анимализированного вещества, похожего на творожистую массу. Отделенные от более водянистой жидкости, пленки эластичны почти как каучук; однако с течением времени они подвергаются тем же процессам гниения, что и желатина.
Сгустки, образующиеся при соприкосновении с воздухом, в народе называют сыром; они скисают через пять-шесть дней, как я убедился на небольших количествах, привезенных мною в Нуэва-Валенсию. В млечном соке, хранившемся в заткнутой пробкой бутылке, образовался небольшой осадок свернувшихся частиц; он не только не стал зловонным, но все время испускал бальзамический запах.
Смешанный с холодной водой, свежий сок почти не свертывается; однако когда я подверг его действию азотной кислоты, образовались вязкие пленки. Мы послали Фуркруа в Париж две бутылки млечного сока. В одной он был в естественном состоянии, в другой – смешан с некоторым количеством углекислого натра. Французский консул на острове Сент-Томас любезно согласился доставить их по назначению.
Необыкновенное дерево, о котором мы говорили выше, по-видимому, свойственно прибрежной кордильере, в особенности в районе от Барбулы до озера Маракаибо. Несколько деревьев растет также около деревни Сан-Матео и, по данным Бредемейера, чьи путешествия так обогатили прекрасные оранжереи Шенбрунна и Вены, в долине Каукагуа в трех днях пути на восток от Каракаса.
Этот натуралист нашел, как и мы, что растительный млечный сок Palo de Vaca приятен на вкус и ароматичен. В долине Каукагуа местные жители называют дерево, дающее этот питательный сок, молочным деревом, Arbol de leche. Они утверждают, что по густоте и цвету листвы могут распознать стволы, особенно богатые соком, – подобно тому, как пастух по внешним признакам различает хорошую молочную корову.
До настоящего времени ни один ботаник не знал о существовании этого растения, плодообразующие органы которого было бы легко раздобыть. По мнению Кунта, оно, по-видимому, относится к семейству сапотиловых.
Лишь много времени спустя после возвращения в Европу я обнаружил в «Описании Восточной Индии» голландского ученого Лаэта строки, относящиеся, вероятно, к коровьему дереву: «В провинции Кумана, – пишет Лаэт, – существуют деревья, сок которых напоминает свернувшееся молоко и представляет собой целебную пищу».
Должен признаться, что среди множества любопытных явлений, виденных мной за время путешествий, мало было таких, которые поразили мое воображение столь же сильно, как коровье дерево. Все, что имеет отношение к молоку, все, что касается хлебных злаков, вызывает в нас интерес, не только обусловленный стремлением к познанию природы, но связанный также с другим порядком идей и чувств.
Нам трудно представить себе, что человеческий род может существовать без мучнистых веществ, без питательной жидкости, содержащейся в материнской груди и так хорошо приспособленной для вскармливания детей, столь медленно набирающихся сил. Крахмалистое вещество в хлебных злаках, предмете религиозного поклонения многих древних и современных народов, содержится в зернах и отлагается в корнях растений; служащее пищей молоко представляется нам продуктом только животных организмов.
Таковы понятия, усвоенные нами со времен раннего детства, таков также источник удивления, которое охватывает нас при виде описанного выше дерева. В этом случае нас приводят в волнение не чудесная сень лесов, не величественное течение рек, не горы, покрытые вечным инеем. Несколько капель растительного сока напоминают нам о всем могуществе и плодородии природы.
На голом склоне скалы растет дерево с сухими жесткими листьями. Его толстые деревянистые корни едва проникают в каменный грунт. В течение нескольких месяцев в году ни одна капля дождя не смачивает его листвы. Ветви кажутся мертвыми, высохшими; но когда делают надрез на стволе, из него вытекает сладкое и питательное молоко. Растительный источник бывает обильнее всего на восходе солнца.
В это время со всех сторон стекаются негры и местные жители с большими чашами, чтобы собрать млечный сок, который сверху желтеет и загустевает. Одни выпивают сок тут же под деревом, другие относят его своим детям. Можно подумать, что перед вами семья пастуха, распределяющего молоко своих коров.
Palo de Vaca не только служит примером безграничного плодородия и щедрости природы в жарком поясе, но и разъясняет нам многочисленные причины, способствующие в этом прекрасном климате беззаботной лени человека. Мунго Парк познакомил нас с масляным деревом провинции Бамбара, которое, по предположению Декандоля, принадлежит к семейству сапотовых, подобно нашему молочному дереву.
Бананы, саговая пальма, мауриция с берегов Ориноко – такие же хлебные деревья, как Rima Sonner [Artocarpus Forst.] Южного моря. Плоды Crescentia L. и Lecythis Loefl. употребляются в качестве сосудов; цветочные влагалища пальм и древесная кора служат шляпами и одеждой, которые не надо шить.
Узлы или, скорее, внутренние перегородки бамбуковых стволов заменяют лестницы и облегчают на тысячу ладов постройку хижины, изготовление стульев, кроватей и другой мебели, составляющих достояние индейца. Среди столь богатой растительности, дающей столь разнообразные продукты, нужны очень могущественные причины, чтобы заставить человека трудиться, чтобы пробудить его от летаргии, чтобы развились его умственные способности.
В Барбуле выращивают какаовые деревья и хлопок. Мы увидели там – что чрезвычайно редко в здешних краях – две большие машины с цилиндрами для отделения хлопка от семян; одна из них приводится в движение гидравлическим колесом, другая – приводом и мулами.
Управляющий усадьбой, который построил эти машины, был уроженцем Мериды. Он знал дорогу, ведущую из Нуэва-Валенсии, через Гуанаре и Мисагуаль, в Баринас, а оттуда через ущелье Кальехонес к Paramo Мукучиес и горам Мерида, покрытым вечным снегом.
Сведения, которые он нам дал относительно того, сколько времени необходимо, чтобы добраться из Валенсии через Баринас до Sierra-Nevada[54], а оттуда через гавань Торунос и по реке Санто-Доминго в Сан-Фернандо-де-Апуре, оказались для нас чрезвычайно ценными.
В Европе вряд ли могут представить себе, как трудно бывает получить точные данные в стране, где путешествуют так редко и где имеют обыкновение преуменьшать или преувеличивать расстояния в зависимости от того, хотят ли приободрить путешественника или отговорить его от намеченного плана.
Итак, мы вернулись из Барбулы в Гуакару, чтобы попрощаться с почтенным семейством маркиза дель Торо и провести еще три дня на берегах озера. Это были последние дни масленицы. Все дышало весельем. Игры, которым предавались и которые называют играми carnes tollendas, принимают иногда несколько дикий характер. Одни ведут осла, груженного бочкой с водой, и повсюду, где им попадается открытое окно, поливают с помощью насоса комнаты.
У других бумажные трубки, наполненные волосками Picapica или Dolichos pruriens L. [Mucuna pruriens DC]; дуя в трубки, они осыпают лица прохожих волосками, которые вызывают сильный зуд кожи.
Из Гуакары мы возвратились в Нуэва-Валенсию. Там мы встретили несколько французских эмигрантов – единственных, виденных нами в испанских колониях за пять лет. Несмотря на узы крови, связывающие королевские фамилии Франции и Испании, даже французским священникам не разрешалось укрываться в этой части Нового Света, где человеку так легко найти для себя пропитание и приют.
По ту сторону океана только Соединенные Штаты Америки предоставляли убежище всем несчастным. Правительство, которое сильно потому, что оно свободно, доверчиво, потому, что оно справедливо, не боялось принимать изгнанников.
Прежде чем покинуть долину Арагуа и соседние берега, нам остается рассказать о какаовых деревьях, во все времена считавшихся главным источником процветания здешнего края. В конце XVIII столетия в провинции Каракас производилось ежегодно 150 000 фанег; из них 30 000 потреблялось в самой провинции, а 100 000 в Испании.
Считая даже, что фанега какао, по кадисским ценам, стоит всего 25 пиастров, мы получаем, что общая стоимость какао, вывозимого из шести гаваней Каракасской Capitana general, достигает 4 800 000 пиастров.
В настоящее время какаовое дерево не растет в диком виде в лесах Терра-Фирмы к северу от Ориноко; оно начало нам попадаться лишь за порогами Атурес и Майпурес. Особенно много какаовых деревьев у берегов Вентуари и на Верхнем Ориноко между Падамо и Гехетте.
Незначительное количество дикорастущих какаовых деревьев в Южной Америке к северу от 6-й параллели представляет очень любопытное и до сих пор малоизвестное явление из области географии растений. Оно вызывает особое удивление, потому что на основании годового сбора урожая число плодоносящих деревьев на какаовых плантациях провинций Кумана, Нуэва-Барселона, Венесуэла, Баринас и Маракаибо исчисляется в 16 миллионов с лишним.
Дикорастущее какаовое дерево очень ветвисто и покрыто густой темной листвой. Оно приносит чрезвычайно мелкие плоды, похожие на плоды той разновидности, которую древние мексиканцы называли Tlalcacahuatl [какауатль].
Пересаженное на canucos индейцев на берегах Касикьяре и Риу-Негру, дикое дерево сохраняет на протяжении многих поколений ту растительную жизненную силу, которая заставляет его плодоносить, начиная с четвертого года, в то время как в провинции Каракас урожай собирают лишь с шестого, седьмого или восьмого года.
Там какаовые деревья внутри страны плодоносят в более позднем возрасте, чем на побережье и в долине Гуапо. На Ориноко мы не встретили ни одного племени, приготовляющего какой-либо напиток из зерен плода какаового дерева. Индейцы высасывают мякоть боба и выбрасывают зерна, кучи которых нередко находят в том месте, где они останавливались.
Хотя на побережье считают chorote – очень слабый настой какао – чрезвычайно древним напитком, ни одно историческое свидетельство не подтверждает, что до появления испанцев индейцам Венесуэлы был известен шоколад или вообще какое-нибудь применение какао.
Мне кажется более вероятным, что плантации какаовых деревьев в провинции Каракас были созданы в подражание мексиканским и гватемальским плантациям и что выращиванию какаового дерева, молодые насаждения которого защищаются листвой эритрины и бананов, приготовлению плиток шоколада и употреблению напитка того же названия испанцы, жившие в Терра-Фирме, научились благодаря торговым сношениям с Мексикой, Гватемалой и Никарагуа – тремя странами с населением тольтекского и ацтекского происхождения.
До XVI столетия путешественники сильно расходились во мнениях относительно шоколада. Бенцони в своем наивном стиле говорит, что это скорее напиток da porci, che da huomini[55]. Иезуит Акоста уверяет, будто «испанцы, живущие в Америке, безумно любят шоколад, но что нужно привыкнуть к этому черному напитку, чтобы не испытывать тошноты при одном виде пены, всплывающей как дрожжи в бродящей жидкости».
Он добавляет: «Мексиканцы относятся к какао с таким же суеверием (una supersticion), с каким перуанцы относятся к кока». Эти суждения напоминают предсказания мадам де Севиньи относительно употребления кофе. Фернандо Кортес и его паж, gentilhombre del gran Conquistador[56], воспоминания которого опубликовал Рамузио, напротив, хвалят шоколад не только как приятный, хотя и приготовленный холодным способом напиток, но в особенности как питательное вещество.
«Тот, кто выпил чашку его, – говорит паж Эрнана Кортеса, – может путешествовать целый день без всякой иной пищи, особенно в жарких странах, ибо шоколад по своей природе прохлаждающее питье». Мы не согласны с последней частью этого утверждения; однако вскоре, во время плавания по Ориноко и восхождений на вершины Кордильер, нам представится случай воздать хвалу полезным свойствам шоколада.
Одинаково удобный для перевозки и для употребления, он содержит в небольшом объеме много питательных и возбуждающих веществ. Было справедливо сказано, что в Африке рис, камедь и масло из плодов дерева ши помогают человеку преодолевать пустыни. В Новом Свете шоколад и маисовая мука сделали для него доступными плоскогорья Анд и огромные необитаемые леса.
Самые лучшие плантации какао находятся в провинции Каракас вдоль побережья, между Каравальедой и устьем реки Токуйо, в долинах Каукагуа, Капая, Куриепе и Гуапо, а также в долинах Купира между мысами Кодера и Унаре, близ Ароа, Баркисимето, Гуигуэ и Уритуку. Плоды какао, растущие на берегах Уритуку в начале Llanos, в округе Сан-Себастьян-де-лос-Рейес, считаются самыми высокосортными.
После какао с Уритуку наилучшим считается какао из Гуигуэ и долин Каукагуа, Капая и Купира. На Кадисском рынке каракасское какао занимает одно из первых мест, непосредственно после какао из Сокомуско. Цена его обычно на 30–40 % превышает цены гуаякильского какао.
Знакомя читателей с современным состоянием плантаций какао в провинции Венесуэла, мы упомянули о жарких плодородных долинах в прибрежной кордильере. В этом районе, в той его части, которая тянется на запад к озеру Маракаибо, есть множество весьма замечательных мест. В конце настоящей главы я приведу сведения, какие мне удалось собрать о качестве почвы и о рудных месторождениях в округах Ароа, Баркисимето и Карора.
От Сьерра-Невада-де-Мерида и Paramo Никитао, Paramo Боконо и Paramo Лас-Росас, где растет ценное хинное дерево, восточная кордильера Новой Гранады понижается так резко, что между 9 и 10° северной широты она представляет собой лишь цепь небольших гор, которая, переходя к северо-востоку в горы Альтар и Торито, отделяет притоки Апуре и Ориноко от многочисленных рек, впадающих либо в Антильское море, либо в озеро Маракаибо.
На этом водоразделе расположены города Ниргуа, Сан-Фелипе-эль-Фуэрте, Баркисимето и Токуйо. В первых трех климат очень жаркий; но в Токуйо весьма прохладно, и мы с удивлением узнали, что под таким чудесным небом жители обнаруживают большую склонность к самоубийству. К югу местность повышается, и Трухильо, озеро Урао, в котором добывают соду, и Грита, расположенные к востоку от кордильеры, находятся уже на высоте от 400 до 500 туазов.
Изучая закономерность в простирании первозданных пластов прибрежной кордильеры, мы, пожалуй, можем установить одну из причин крайней влажности района между нею и берегом океана.
Чаще всего пласты падают к северо-западу, так что воды текут в этом направлении, следуя наклону пластов, и образуют, как мы упоминали выше, множество потоков и рек, разливы которых бывают столь гибельными для здоровья населения, живущего между мысом Кодера и озером Маракаибо.
Среди рек, спускающихся на северо-восток к побережью у Пуэрто-Кабельо и Пунта-де-Хикакос, самые значительные Токуйо, Ароа и Яракуй. Если бы не заражающие воздух миазмы, долины Ароа и Яракуй были бы, вероятно, населены гуще, чем долины Арагуа.
Судоходные реки давали бы первым еще и то преимущество, что облегчали бы вывоз как урожая сахара и какао, собираемого в них самих, так и продукции соседних районов, например пшеницы из Кибора, скота из Монаи и меди из Ароа. Рудники, где добывают медь, находятся в поперечной долине, которая сливается с долиной Ароа; там не так жарко и климат не такой вредный, как в ущельях, расположенных ближе к морю.
В этих ущельях индейцы промывают золото, и земля скрывает богатые медные руды, никем еще не разрабатываемые. Древние рудники Ароа долгое время были заброшены, а затем их снова стали разрабатывать благодаря стараниям дона Антонио Энрикес, которого мы встретили в Сан-Фернандо на берегах Апуре.
По сообщенным им сведениям, рудное месторождение, вероятно, представляет собой нечто вроде штока (Stockwerk), образованного соединением множества мелких жил, перекрещивающихся во всех направлениях. Этот шток имеет местами от двух до трех туазов в толщину. Существуют три рудника; на всех работают рабы.
На самом большом руднике, Бискайна, всего тридцать рабочих, а общее число рабов, занятых добычей руды и выплавкой, не превышает 60–70 человек. Так как глубина водоотливной штольни равняется лишь 30 туазам, то вода мешает разрабатывать самые богатые участки штока, находящегося под штольней. До сих пор не додумались установить гидравлические колеса.
Общая добыча красной меди составляет в год от 1200 до 1500 квинталов. Это медь, известная в Кадисе под названием каракасской, превосходного качества. Ее предпочитают даже меди из Швеции и из Кокимбо в Чили. Часть меди из Ароа используется на месте для отливки колоколов. Недавно между Ароа и Ниргуа, около Гуаниты, в горе Сан-Пабло, нашли серебряную руду.
Крупинки золота попадаются во всех гористых местах между рекой Яракуй, городом Сан-Фелипе, Ниргуа и Баркисимето, в особенности в реке Санта-Крус, где индейцы-старатели находили иногда самородки стоимостью в 4–5 пиастров. Содержат ли соседние пласты слюдяного сланца и гнейса настоящие жилы или же золото рассеяно здесь, как в гранитах Гвадаррамы в Испании и Фихтельберга во Франконии, по всей толще горной породы?
Возможно, вода, просачиваясь, обусловливает скопление рассеянных чешуек золота; в этом случае всякие попытки разрабатывать месторождение будут бесполезными. В Savana de la Мiel[57], близ города Баркисимето, вырыли шахту в черном блестящем сланце, похожем на ампелит. Добытые в этой шахте и присланные мне в Каракас минералы оказались кварцем, не содержащим золота, пиритом и белой свинцовой рудой [церуссит] в игольчатых кристаллах с шелковистым блеском.
С самого начала завоевания, несмотря на набеги воинственного племени гирахара, испанцы приступили к разработке рудников Ниргуа и Бурия. В том же районе в 1553 году в результате скопления негров-рабов произошло событие, которое, хотя само по себе не имело большего значения, представляет интерес благодаря сходству с теми событиями, какие развернулись на наших глазах на острове Сан-Доминго.
Один негр-раб поднял восстание среди рабочих королевского рудника Сан-Фелипе-де-Бурия; вместе с двумястами товарищами он скрылся в лесах и основал поселок, где был провозглашен королем. Мигуель, новый король, любил пышность и торжественные церемонии. Своей жене Гуиомар он присвоил титул королевы и назначил, как рассказывает Овьедо, министров, государственных советников, чиновников casa real[58] и даже негра-епископа.
Вскоре он осмелился напасть на соседний город Нуэва-Сеговия-де-Баркисимето, но, разбитый Диего де Лосадай, погиб в схватке. Вслед за африканской монархией в Ниргуа была создана республика самбо, потомков негров и индейцев. Весь городской совет (cabildo) состоял из цветных, которых испанский король называл своими преданными верноподданными, самбо из Ниргуа.
Лишь немногие семьи белых пожелали жить там, где установилось правление, столь противоречившее их притязаниям; и маленький город в насмешку был назван la republica de Zambos et Mulatos. Передача власти в руки одной группы населения так же неблагоразумна, как и лишение какой-либо группы принадлежащих ей естественных прав.
Между тем как пышная растительность и крайняя влажность воздуха способствуют распространению лихорадки в жарких долинах рек Ароа, Яракуй и Токуйо, знаменитых прекрасным строевым лесом, в саваннах, или Llanos, Монаи и Карора дело обстоит иначе. Горный район Токуйо и Ниргуа отделяет их от больших равнин Португеса и Калабосо.
Только в совершенно исключительных случаях сухие саванны бывают заражены миазмами. Там нет болотистых мест, однако некоторые явления указывают на выделение водорода. Приводя путешественников, которые не имеют никакого понятия о воспламеняющихся мофеттах, в Куэва-дель-Серрито-де-Монаи, их пугают тем, что поджигают смесь газов, постоянно скопляющуюся в верхней части пещеры.
Должны ли мы предположить наличие здесь той же причины зараженности воздуха, что и на равнинах между Тиволи и Римом, а именно выделения сероводорода?[59] Возможно также, что гористая местность по соседству с Llanos Монаи оказывает вредное влияние на окружающие равнины.
Юго-восточные ветры могут приносить гнилостные выделения, поднимающиеся из ущелья Вильегас и из Сьенега-де-Кабра, между Каророй и Караче. Я всегда склонен сопоставлять все обстоятельства, имеющие отношения к хорошим или вредным качествам воздуха, ибо в столь неясном вопросе только путем сравнения большого количества фактов можно надеяться установить истину.
Сухие и в то же время зараженные лихорадкой саванны, которые тянутся от Баркисимето до восточного берега озера Маракаибо, частично поросли индейскими смоковницами; но прекрасная лесная кошениль, известная под туманным названием grana de Carora[60], добывается в области с более умеренным климатом, между Каророй и Трухильо, и в особенности в долине реки Мукужу к востоку от Мериды. Здешние жители совершенно пренебрегают этой отраслью производства, столь ценной для торговли.
Горы, отделяющие долины Арагуа от каракасских Llanos. – Вилья-де-Кура. – Парапара. – Llanos, или степи. – Калабосо.
Горная цепь, которая окаймляет озеро Такаригуа с юга, образует, так сказать, северный берег большой котловины каракасских Llanos, или саванн. Чтобы спуститься из долин Арагуа в эти саванны, надо пересечь горы Гуигуэ и Тукутунемо. Из населенной, украшенной трудом человека страны вы вступаете в обширную пустыню. Привыкший к виду скал и тенистых долин, путешественник с удивлением смотрит на эти саванны без единого дерева, на огромные равнины, словно поднимающиеся к самому горизонту.
Чтобы нарисовать картину Llanos, или области пастбищ, я кратко опишу проделанный нами путь от Нуэва-Валенсии, через Вилья-де-Кура и Сан-Хуан, до деревушки Ортис, расположенной на границе степей. 6 марта до восхода солнца мы покинули долины Арагуа.
Мы шли по прекрасно возделанной равнине вдоль юго-западной части озера Валенсия, пересекая местность, выступившую из воды после того, как озеро отступило. Мы не переставая восхищались плодородием почвы, на которой росли бутылочные тыквы, арбузы и бананы. Отдаленные крики обезьян-ревунов возвестили восход солнца.
Приблизившись к группе деревьев, возвышавшихся среди равнины, между прежними островками Дон-Педро и Негра, мы увидели большие стаи обезьян Araguato: как бы торжественной процессией они очень медленно перебирались с одного дерева на другое. Самца сопровождало множество самок; некоторые из них несли на плечах детенышей.
Натуралисты часто описывали обезьян-ревунов, живущих сообществами в различных частях Америки и повсюду обладающих сходными нравами, хотя они подчас и принадлежат к различным видам. Мы восхищались однообразием движений обезьян Araguato[61].
Везде, где ветви соседних деревьев не соприкасаются, самец-вожак повисает на цепкой мозолистой части хвоста. Затем он раскачивается всем туловищем до тех пор, пока при одном из взлетов ему не удается достигнуть ближайшей ветки. Вся вереница на том же самом месте проделывает тот же маневр.
Вряд ли необходимо отметить здесь, насколько сомнительно утверждение Ульоа и множества других образованных путешественников о том, что Marimondes[62], Araguato и другие обезьяны, обладающие цепким хвостом, устраивают нечто вроде цепи, чтобы перебраться на противоположный берег реки.
За пять лет мы имели случай наблюдать тысячи этих животных; и именно поэтому мы не придавали веры рассказам, возможно придуманным самими европейцами, хотя индейцы из миссий повторяют их, выдавая за сведения, полученные от предков. Человек, стоящий на самой низкой ступени цивилизации, наслаждается изумлением, которое он вызывает, рассказывая о чудесах своей страны.
Он утверждает, будто видел то, что, по его предположению, могли бы видеть другие. Всякий дикарь – охотник; а рассказы охотника тем фантастичнее, чем большим умом наделены животные, хитростью которых он перед нами похваляется. Таково происхождение легенд, распространенных в обоих полушариях о лисицах, обезьянах, воронах и кондоре Анд.
Araguato упрекают в том, что они покидают своих детенышей, чтобы облегчить себе бегство, когда их преследуют индейцы-охотники. Рассказывают, будто видели, как матери отрывали детеныша от своих плеч и сбрасывали вниз с дерева. Я склонен думать, что чисто случайный поступок был принят за преднамеренный.
Индейцы питают ненависть или предубеждение к некоторым породам обезьян; они любят Viuditas, Titis и вообще всех мелких сагуинов, между тем как Araguato из-за их печального вида и монотонного рева они терпеть не могут и клевещут на них. Размышляя о причинах, облегчающих ночью распространение звука по воздуху, я счел необходимым точно определить расстояние, на котором – особенно в сырую и бурную погоду – слышен рев стаи Araguato.
Я убедился, что его можно различить за 800 туазов. Обезьяны, обладающие четырьмя руками, не способны совершать путешествия в Llanos; и когда вы находитесь среди обширных равнин, поросших травой, вам легко заметить изолированную группу деревьев, откуда доносится шум и где живут обезьяны-ревуны.
Направляясь к этой группе деревьев или удаляясь от нее, вы измеряете максимальное расстояние, на котором слышен рев. По ночам, особенно в пасмурную, очень теплую и сырую погоду, эти расстояния, по моим наблюдениям, иногда бывали на одну треть больше.
Индейцы утверждают, будто в то время, когда Araguato оглашают лес своим ревом, всегда находится один, «который поет как запевала». Это наблюдение довольно точно. Обычно, и притом долгое время, вы слышите одинокий, более сильный голос, затем сменяющийся другим голосом иного тембра. Тот же инстинкт подражания подчас наблюдается у нас среди лягушек и среди почти всех животных, живущих сообществом и поющих вместе.
Больше того, миссионеры уверяют, что в тех случаях, когда какая-нибудь самка Araguato собирается рожать, хор прекращает рев до появления на свет детеныша. Мне самому не удалось проверить правильность этого утверждения, но я не считаю его вовсе лишенным основания. Я наблюдал, что рев прекращался на несколько минут, когда какой-нибудь необычный звук, например стон раненого Araguato, привлекал внимание стаи.
Наши проводники самым серьезным образом уверяли нас, что «для излечения астмы достаточно напиться из костного барабана подъязычной кости Araguato. Так как у этого животного голос необычайно большой, то его гортань обязательно должна придать налитой в нее воде способность исцелять легочные болезни». Такова народная физика, иногда напоминающая физику древних.
Ночь мы провели в деревне Гуигуэ; по наблюдениям над Канопусом я установил, что ее широта равняется 10°4'11''. Эта деревня, окруженная богатейшими плантациями, отстоит всего в тысяче туазов от озера Такаригуа.
Мы ночевали у старого сержанта родом из Мурсии, человека с очень оригинальным характером. Чтобы доказать нам, что он учился у иезуитов, он рассказал нам по-латыни историю сотворения мира. Ему были известны имена Августа, Тиберия и Диоклетиана. Наслаждаясь мягкой прохладой ночи во дворе, окруженном изгородью из бананов, он интересовался всем, что некогда происходило при дворе римских императоров.
Наш хозяин настойчиво расспрашивал нас о средствах от подагры, которой он сильно страдал. «Я знаю, – говорил он, – что один самбо из Валенсии, знаменитый curioso[63], может меня вылечить; но он хочет, чтобы ему оказывали уважение, какого нельзя питать к человеку с его цветом кожи, и я предпочитаю оставаться в своем теперешнем состоянии».
За Гуигуэ начинается подъем на горную цепь, которая тянется на юг от озера, к Гуасимо и Ла-Пальме. С вершины плато, возвышающегося на 320 туазов, мы увидели в последний раз долины Арагуа. Гнейс выходил на поверхность, и его пласты простирались в том же направлении и так же падали к северо-западу. Кварцевые жилы, пересекающие гнейс, золотоносны; так, одно из соседних ущелий носит название quebrada del oro.
К нашему удивлению, в стране, где разрабатывается всего лишь один медный рудник, на каждом шагу вы встречаете это пышное название – Золотое ущелье. Мы прошли пять лье до деревни Мария-Магдалена, а затем еще два лье до Вилья-де-Кура. Было воскресенье. Жители деревни Мария-Магдалена собрались перед церковью.
Нашим погонщикам мулов предложили задержаться и прослушать мессу. Мы решили остаться, но погонщики после долгих препирательств все же ушли. Должен добавить, что это был единственный спор, затеянный с нами по такого рода причине. В Европе составили себе весьма неправильное представление о нетерпимости и даже религиозном фанатизме испанских колонистов!
Сан-Луис-де-Кура, или, как обычно говорят, Вилья-де-Кура, стоит в чрезвычайно сухой долине, тянущейся с северо-запада на юго-восток и расположенной, согласно моим барометрическим измерениям, на высоте 266 туазов над уровнем океана. За исключением нескольких фруктовых деревьев, здесь нет почти никакой растительности.
Сухости плоскогорья еще больше способствует то обстоятельство, что некоторые реки (это довольно необычно в местности, сложенной первозданными породами) уходят в землю сквозь трещины. Река Лас-Минас, к северу от Вилья-де-Кура, исчезает в скале, снова выходит на поверхность и опять скрывается под землей, не достигнув озера Валенсия, по направлению к которому она течет. Кура напоминает скорее деревню, чем город.
Жителей в ней всего 4000; однако среди них мы встретили нескольких человек выдающегося ума. Мы остановились в доме, принадлежавшем семье, которая подверглась преследованиям правительства во время каракасской революции 1797 года. Один из сыновей промучился некоторое время в тюрьмах, а затем был отправлен в Гавану для заточения в крепость. Как обрадовалась мать, узнав, что по возвращении с Ориноко мы побываем в Гаване!
Она доверила мне пять пиастров – «все свои сбережения». Мне очень хотелось вернуть их ей, но я опасался оскорбить ее щепетильность, причинить горе матери, которой доставляет удовольствие подвергать себя лишениям. Вечером все городское общество собралось, чтобы полюбоваться в райке видами европейских столиц.
Нам показали Тюильрийский дворец и статую великого курфюрста в Берлине. Довольно странное ощущение испытываешь при виде в райке своего родного города, когда находишься от него за две тысячи лье!
Аптекарь, разорившийся из-за своей злосчастной страсти к разработке рудников, сопровождал нас при посещении Серро-де-Чакао, где имеются богатые месторождения золотоносных пиритов. Мы спустились дальше по южному склону прибрежной кордильеры, в которой равнины Арагуа образуют продольную долину.
Часть ночи 11 марта мы провели в деревне Сан-Хуан, замечательной горячими источниками и необычайной формой двух соседних гор, называемых Моррос-де-Сан-Хуан. Они образуют стройные остроконечные пики, поднимающиеся над скалистой стеной с очень широким основанием. Стена эта отвесная и похожа на Дьявольскую Стену, которая окружает часть горного массива Гарца.
Так как эти горы видны в Llanos очень издалека и поражают воображение жителей равнин, непривыкших даже к ничтожным неровностям почвы, то высоту пиков здесь сильно преувеличивают. Нам говорили, что они находятся среди степей, тогда как на самом деле они окаймляют степи с севера и расположены далеко за грядой холмов, носящих название Ла-Галера.
Если судить по углам превышения, взятым на расстоянии двух миль, то Моррос-де-Сан-Хуан возвышаются не больше чем на 156 туазов над деревней Сан-Хуан и на 350 туазов над уровнем Llanos. Горячие источники пробиваются у подножия гор, сложенных известняком переходной формации; подобно источникам Мариара, они насыщены сероводородом и образуют небольшое озерко, в котором температура воды при мне никогда не поднималась выше 31,3°.
В ночь с 9 на 10 марта с помощью очень удачных наблюдений над звездами я установил широту Вилья-де-Кура, равную 10°2'47''. Испанские офицеры, которые в 1755 году во время экспедиции для установления границ произвели астрономическую съемку на Ориноко, наблюдений в Куре, безусловно, не делали, так как на картах Каулина и Ла Крус Ольмедильи этот город показан на четверть градуса южнее.
Вилья-де-Кура славится в стране чудесами, творимыми статуей богоматери, известной под именем Nuestra Señora de los Valencianos. Статуя, найденная одним индейцем в овраге около середины восемнадцатого столетия, была предметом тяжбы между двумя городами – Кура и Сан-Себастьян-де-лос-Рейес.
Священники последнего города утверждали, что божья матерь впервые явилась на территории их прихода. Каракасский епископ, чтобы положить конец длительному скандальному спору, велел доставить статую в епископскую сокровищницу и хранил ее 30 лет под замком; только в 1802 году статую вернули жителям Куры.
Выкупавшись в речке Сан-Хуан с дном из базальтового Grünstein и с прохладной прозрачной водой, мы в два часа ночи пустились в дальнейший путь через Ортис и Парапару к Меса-де-Паха. Так как в то время дорога по Llanos кишела грабителями, то несколько путешественников присоединились к нам, чтобы составить нечто вроде каравана.
В течение 6–7 часов мы непрерывно спускались; мы двигались вдоль Серро-де-Флорес, около которой ответвляется дорога, ведущая в большую деревню Сан-Хосе-де-Тиснао. Путь в долины, из-за плохой дороги и голубого цвета сланцев носящие название Мальпассо и Пьедрас-Асулес[64], идет мимо усадеб Луке и Хункалите.
Здешняя местность представляет собой древний берег большой котловины степей и чрезвычайно интересна для геолога. Там встречаются трапповые формации, которые, по-видимому, моложе диабазовых жил у города Каракас и, вероятно, относятся к горным породам вулканического происхождения.
Это не длинные узкие потоки, какие мы видим в одном из районов Оверни, а широкие покровы, отвердевшие излившиеся массы, имеющие вид настоящих пластов. Литоидные массы здесь, так сказать, покрывают древний берег внутреннего моря; все, что поддается разрушению, – расплавленные выбросы, пористые шлаки – было унесено водой.
Эти явления особенно заслуживают внимания вследствие тесной связи, какая наблюдается между фонолитами и миндалекаменными породами, которые, неизменно содержа пироксены и амфиболовый Grünstein, образуют пласты в переходном сланце. Чтобы лучше представить себе совокупность залегания этих пластов и их напластования, мы перечислим формации, предстающие взору в разрезе, проведенном с севера на юг.
Сначала, в Сьерра-де-Мариара, относящейся к северной ветви прибрежной кордильеры, мы находим крупнозернистый гранит; затем, в долинах Арагуа, на берегах озера и на расположенных на нем островах, а также в южной ветви прибрежного хребта, – гнейс и слюдяной сланец.
Последние две горные породы золотоносны в Кебрадо-дель-Оро близ Гуигуэ и между Вилья-де-Кура и Моррос-де-Сан-Хуан в горе Чакао. Золото содержится в пиритах, которые бывают то тонко рассеяны по всей массе гнейса и почти незаметны, то соединены в мелких кварцевых жилах. Большая часть потоков, пересекающих эти горы, несет крупинки золота.
Бедняки из Вилья-де-Кура и Сан-Хуана иногда зарабатывают промывкой песков до 30 пиастров в день; но чаще всего, несмотря на их прилежание, они за целую неделю не намывают золотых чешуек и на 2 пиастра. Поэтому лишь очень немногие занимаются столь неверным делом.
Тем не менее здесь, как и повсюду, где самородное золото и золотоносные пириты рассеяны в горной породе или в результате разрушения пород отлагаются в аллювиальных наносах, местные жители имеют самые преувеличенные представления о том, насколько их земли богаты драгоценным металлом. Однако результаты разработок, успех которых зависит не столько от обилия руды на больших площадях, сколько от ее скопления в определенном месте, не оправдали благоприятных предположений. Гора Чакао, окаймленная ущельем Тукутунемо, возвышается на 700 футов над деревней Сан-Хуан.
Она сложена гнейсом, который переходит, особенно в верхних пластах, в слюдяной сланец. Мы увидели на ней остатки древнего рудника, известного под названием Real de Santa Barbara. Работы велись в залежи рыхлого кварца с многогранными пустотами, пропитанного охристым железом и содержащего золотоносные пириты и мелкие чешуйки золота, которые были различимы, как уверяют, невооруженным глазом.
В гнейсе Серро-де-Чакао, по-видимому, имеется еще одно металлическое месторождение, смесь медных и серебряных руд. Это месторождение пытались разрабатывать мексиканские рудокопы, приглашенные интендантом Авало. Штольня, идущая к северо-востоку, имеет в длину всего 25 туазов.
Мы нашли в ней прекрасные образцы медной лазури с примесью барита и кварца; но мы не могли судить о том, содержит ли руда серебристый Fahlerz[65] и образует ли она залежь или, как уверял аптекарь, служивший нам проводником, настоящие жилы. Несомненно одно: эта попытка разработки обошлась за два года в двенадцать с лишним тысяч пиастров. Разумеется, было бы благоразумнее возобновить разработку золотоносной залежи Real de Santa Barbara.
Зона гнейса, о которой мы только что говорили, имеет в прибрежной цепи, между морем и Вилья-де-Кура, 10 лье в ширину. На этом обширном пространстве встречается исключительно гнейс и слюдяной сланец, входящие здесь в одну формацию.
За Вилья-де-Кура и Серро-де-Чакао местность становится, с точки зрения геогноста, более разнообразной. От плоскогорья Кура до начала Llanos спуск тянется еще на 8 лье; и на этом южном склоне прибрежной цепи гнейс перекрывают четыре горные породы различных формаций.
К югу от Серро-де-Чакао, между ущельем Тукутунемо и Пьедрас-Неграс, гнейс скрывается под формацией змеевика, состав которого различен в перекрывающих друг друга пластах. Иногда он очень чистый, очень однородный, темно-оливкового цвета, с чешуйчатым изломом, переходящим в гладкий; иногда он бывает с прожилками, с примесью синеватого стеатита, с неровным изломом и содержит чешуйки слюды.
В этих двух разновидностях я не обнаружил ни гранатов, ни амфибола, ни диаллага. Дальше к югу – именно в этом направлении мы все время двигались здесь – змеевик становится более темного зеленого цвета; в нем можно различить полевой шпат и амфибол. Трудно сказать, переходит ли он в диабаз (Grünstein) или чередуется с ним. Несомненно лишь, что он содержит жилы медной руды.
У подножия горы Чакао из змеевика выбиваются два источника. Около деревни Сан-Хуан на поверхность выступает зернистый диабаз, принимающий черно-зеленый цвет. Полевой шпат, вкрапленный в нем, образует ясно выраженные кристаллы. Слюда встречается очень редко, кварца нет. Порода снаружи покрыта желтоватой коркой, подобно долериту и базальту.
Посреди этой площади, сложенной трапповой формацией, возвышаются, как два разрушенных замка, Моррос-де-Сан-Хуан. По-видимому, они связаны с горами Сан-Себастьян и с цепью холмов Ла-Галера, скалистой стеной окаймляющих Llanos. Моррос-де-Сан-Хуан сложены известняком с кристаллической структурой; местами он очень плотный, местами пористый, зеленовато-серого цвета, блестящий, мелкозернистый, с примесью отдельных чешуек слюды.
Известняк бурно вскипает с кислотами; я не нашел в нем следов живых организмов. Он заключает в виде подчиненных пластов массы твердой глины, черновато-синей и углеродистой. Эти массы трещиноваты, обладают большим удельным весом и содержат много железа; они испещрены беловатыми полосами и не вскипают с кислотами. На поверхности в результате разложения на воздухе они принимают желтый цвет.
В глинистых пластах можно как будто обнаружить склонность к изменению либо в переходные сланцы, либо в Kieselschiefer (сланцеватая яшма), которые повсюду связаны с переходными черными известняками.
В обломках их можно на первый взгляд принять за базальты или амфиболиты. К Моррос-де-Сан-Хуан примыкает другой белый известняк, плотный и содержащий небольшое количество обломков раковин. Мне не удалось увидеть ни линию контакта этих двух известняков, ни контакт известняковой формации и диабаза.
Поперечная долина, спускающаяся от Пьедрас-Неграс и деревни Сан-Хуан к Парапаре и Llanos, сложена траппами, которые обнаруживают тесную связь с перекрытой ими формацией зеленых сланцев. Там как будто можно различить то змеевик, то Grünstein, то долериты и базальты. Положение этих проблематических масс также необычно.
Между Сан-Хуаном, Мальпассо и Пьедрас-Асулес они образуют параллельные друг другу пласты, правильно падающие к северу под углом в 49–50°; они вполне согласно перекрывают зеленые сланцы. Ниже, к Парапаре и Ортису, где миндалекаменные породы и фонолиты связаны с Grünstein, все породы напоминают по виду базальты.
Шарообразные глыбы Grünstein, нагроможденные друг на друга, образуют те закругленные конусы, которые так часто встречаются в Миттельгебирге Богемии [Чешские Средние горы] около Билина на родине фонолитов. Вот что я выяснил при отрывочных наблюдениях.
Grünstein, который вначале чередовался с пластами змеевика или незаметно переходил в него, появляется один, то в виде сильно наклоненных пластов, то в виде шарообразных глыб с концентрическими слоями, включенных в пласты той же породы. Близ Мальпассо он лежит поверх зеленых сланцев – стеатитовых, с примесью амфибола, не содержащих ни слюды, ни зерен кварца, падающих, как Grünstein, под углом в 45° к северу и, подобно ему, простирающихся на С 75°3'.
Там, где преобладают эти зеленые сланцы, господствует крайнее бесплодие, несомненно обусловленное содержащейся в них магнезией, которая (как доказывает магнезиальный известняк в Англии) очень вредна для растительности. Падение зеленых сланцев остается таким же, но простирание их пластов мало-помалу становится параллельным общему простиранию первозданных горных пород прибрежного хребта.
У Пьедрас-Асулес эти сланцы с примесью амфибола согласно перекрывают сильно трещиноватый черновато-синий сланец, пересеченный мелкими кварцевыми жилами. В зеленых сланцах встречаются пласты Grünstein; иногда даже в них включены шарообразные глыбы той же породы.
Я нигде не видел чередования зеленых сланцев с черными сланцами ущелья Пьедрас-Асулес; на линии контакта эти два вида сланцев скорее как бы переходят один в другой, причем зеленые сланцы, по мере того как в них уменьшается количество амфибола, становятся жемчужно-серыми.
Дальше к югу вблизи Парапары и Ортиса сланцы исчезают. Они прячутся под трапповой формацией более разнообразного вида. Почва становится плодороднее; скалистые выходы чередуются с пластами глины, вероятно, представляющими собой продукт выветривания Grünstein, миндалекаменных пород и фонолитов.
Grünstein, который дальше к северу был менее зернистым и переходил в змеевик, принимает здесь совершенно иной характер. Он включает шарообразные глыбы Mandelstein, или миндалекаменной породы, имеющие в диаметре 8—10 дюймов. Эти шары, иногда несколько уплощенные, распадаются на концентрические слои, что является результатом выветривания. Ядро шара по твердости почти не уступает базальту.
Шары чередуются с маленькими округлыми пустотами, наполненными глауконитом и кристаллами пироксена и натролита. Основная их масса серовато-синяя, довольно мягкая и испещрена белыми пятнышками, которые, судя по их правильной форме, возможно, представляют собой разрушенный полевой шпат. Бух исследовал с помощью сильной лупы привезенные нами образцы.
Он определил, что каждый кристалл пироксена, окруженный глинистой массой, отделяется от нее трещинами, параллельными граням кристалла. Трещины появились, по всей вероятности, в результате сокращения объема, испытанного основной массой Mandelstein.
Мне пришлось видеть, что шары Mandelstein были иногда расположены пластами и отделены друг от друга слоями Grünstein толщиной от 10 до 14 дюймов, а иногда (и такое залегание наиболее обычно) эти шары диаметром в 2–3 фута нагромождались кучами, подобно шаровидному базальту, образуя холмы с закругленными вершинами. Глина, которая разделяет эти конкреции миндалекаменных пород, произошла от разрушения их коры. При соприкосновении с воздухом они покрываются очень тонким слоем охры.
На юго-западе от деревни Парапара возвышается небольшая гора Серра-де-Флорес, различимая издалека в степи. Почти у ее подножия, посреди только что описанной нами местности, сложенной миндалекаменными породами, выходит наружу порфировидный фонолит, состоящий из основной массы плотного полевого шпата зеленовато-серого цвета, или медной зелени, содержащего удлиненные кристаллы стекловидного полевого шпата [санидин].
Это настоящий Porphyrschiefer[66] Вернера, и в коллекции горных пород вы с трудом отличили бы фонолит из Парапары от фонолита из Билина в Богемии. Здесь, однако, он образует вовсе не скалы причудливой формы, а холмики, покрытые плоскими глыбами, изумительно звонкими широкими пластинами, прозрачными по краям и режущими руки, когда их разламываешь.
Такова последовательность горных пород, которые я описывал на месте, по мере того как постепенно знакомился с ними на пути от озера Такаригуа до начала степей. Немногие районы в Европе обладают геологическим строением, столь достойным изучения. Здесь мы последовательно обнаружили шесть формаций:
гнейса – слюдяного сланца,
зеленого сланца (переходного),
черного известняка (переходного),
змеевика и Grünstein,
миндалекаменной породы (с пироксеном) и фонолита.
Прежде всего я отмечу, что порода, описанная нами выше под названием Grünstein, полностью сходна с той, которая образует пласты в слюдяном сланце на Кабо-Бланко и жилы около Каракаса; они отличаются друг от друга лишь тем, что первая не содержит ни кварца, ни гранатов, ни пиритов.
Тесные связи, какие мы наблюдали близ Серро-де-Чакао между Grünstein и змеевиком, не могут удивить геогностов, исследовавших горы Франконии и Силезии. Около горы Цобтен змеевиковая горная порода чередуется с габбро. В графстве [округе] Глац трещины в габбро заполнены зеленовато-белым стеатитом, и горная порода, которую долгое время считали разновидностью Grünstein, на самом деле представляет собой спаянную смесь полевого шпата и диаллага.
Grünstein Тукутунемо, по нашему мнению, образующий одну формацию со змеевиковой породой, содержит жилы малахита и медного колчедана. Такие же месторождения металлов встречаются и во Франконии в Grünstein гор близ Штебена и Лихтенберга.
Что касается зеленых сланцев Мальпассо, обладающих всеми признаками переходных сланцев, то они тождественны тем, которые находятся около Шенау в Силезии и так прекрасно описаны Бухом. Подобно упомянутым выше сланцам гор близ Штебена, они содержат пласты Grünstein.
Черный известняк, слагающий Моррос-де-Сан-Хуан, также переходный. Возможно, он образует подчиненный пласт в сланцах Мальпассо. Эти условия залегания, пожалуй, сходны с теми, что мы наблюдаем во многих районах Швейцарии.
Сланцевая зона, центром которой является ущелье Пьедрас-Асулес, по-видимому, делится на две формации. В некоторых пунктах как будто наблюдали переход одной в другую. Grünstein, вновь появляющийся к югу от этих сланцев, по-моему, ничем не отличается от тех, какие мы встречаем к северу от ущелья Пьедрас-Асулес.
Я не видел в них пироксена, но в этом же месте я различил многочисленные кристаллы в миндалекаменной породе, которая, вероятно, очень тесно связана с Grünstein, так как несколько раз чередуется с ним.
Геогност может считать свою задачу выполненной, когда он в точности проследил условия залегания различных пластов, отметил сходство, обнаруживаемое им с тем, что он наблюдал в других странах. Но как устоять против соблазна заняться вопросом о происхождении многочисленных и различных пород и о том, докуда простиралось некогда влияние подземного огня в этих горах, окаймляющих огромную котловину степей?
При изучении условий залегания горных пород обычно приходится сетовать на то, что не удалось обнаружить достаточно связей между массами, по-видимому, перекрывающими друг друга. Здесь же трудности как будто возникают из-за слишком многочисленных связей между горными породами, которые обычно считаются не принадлежащими к одной и той же группе.
Почти все, кто исследовал как огнедышащие вулканы, так и угасшие, считают фонолит (или плотный лейкостин Кордье) потоком литоидной лавы. В Парапаре я не обнаружил настоящих базальтов или долеритов, но наличие пироксена в миндалекаменной породе Парапары не оставляет почти никакого сомнения насчет вулканического происхождения этих растрескавшихся шаровидных масс с округлыми порами.
Шары этой миндалекаменной породы включены в Grünstein, a Grünstein чередуется, с одной стороны, с зеленым сланцем, а с другой – с змеевиком Тукутунемо. Итак, мы видим здесь довольно тесную связь между фонолитами и змеевиками, которые содержат медные руды, между вулканическими породами и теми, которые объединяют под туманным названием переходных траппов.
Все эти пласты не содержат кварца, как и настоящие трапповые порфиры или вулканические трахиты.
Такое явление тем более замечательно, что Grünstein, считающийся первозданным, в Европе почти всегда включает кварц. Падение сланцев Пьедрас-Асулес, Grünstein Парапары и пироксеновых миндалекаменных пород, заключенных в пластах Grünstein, чаще всего не следует наклону местности с севера на юг; оно довольно постоянно направлено к северу.
Пласты падают к прибрежной цепи, как это произошло бы с неизлившимися веществами. Можно ли допустить, что такое количество чередующихся горных пород, заключенных одна в другую, имеет общее происхождение?
Природа фонолитов, которые представляют собой литоидные лавы с основной массой из полевого шпата, и природа зеленых сланцев, заключающих амфибол, противоречат такому предположению. В этом случае возможен выбор между двумя решениями занимающей нас проблемы.
При одном решении фонолит Серро-де-Флорес рассматривают как единственный вулканический продукт в данной местности; и тогда пироксеновые миндалекаменные породы приходится объединять с остальными Grünstein в одну и ту же формацию – столь часто встречающуюся в переходных горах Европы, рассматриваемых до настоящего времени в качестве вулканических.
При другом решении проблемы фонолит миндалекаменной породы и Grünstein, которые находятся к югу от ущелья Пьедрас-Асулес, и массы Grünstein и змеевиковых пород, которые слагают склоны гор к северу от этого ущелья, относят к разным группам.
Я считаю, что при современном уровне наших знаний почти одинаковые трудности возникают, если принять любую из этих гипотез; однако я не сомневаюсь, что после того, как будут более тщательно исследованы в других местах настоящие Grünstein (не амфиболиты), залегающие в гнейсах и слюдяных сланцах, после того, как будут хорошо изучены и базальты (с пироксеном), образующие пласты в первозданных породах, и диабазы, и миндалекаменные породы в переходных горах, после того, как вещество горных пород будет подвергнуто своего рода механическому анализу и начнут лучше отличать амфиболы от пироксенов и Grünstein от долеритов, тогда многочисленные явления, кажущиеся теперь изолированными и неясными, сами по себе войдут в стройную систему, подчиненную общим законам.
Фонолиты и другие горные породы Парапары вулканического происхождения особенно интересны потому, что указывают на древние извержения в зоне гранита и что они слагают берег котловины степей, подобно тому, как базальты Харуша слагают берег пустыни Сахары, потому, наконец, что они являются единственными, обнаруженными нами в горах Каракасской Capitania general, нигде больше не содержащих трахитов, или трапповых порфиров, базальтов и вообще вулканических пород.
Южный склон прибрежного хребта довольно крутой; по моим барометрическим измерениям, степи находятся на 1000 футов ниже, чем дно котловины Арагуа. С обширного плоскогорья Вилья-де-Кура мы спустились к берегам реки Тукутунемо, которая прорезала себе в змеевиковой породе продольную долину, идущую в направлении с востока на запад и расположенную почти на том же уровне, как и Ла-Виктория.
Оттуда поперечная долина привела нас через деревни Парапара и Ортис в Llanos. Она тянется в общем с севера на юг и во многих местах суживается. Впадины с совершенно горизонтальным дном соединяются между собой узкими ущельями с крутыми склонами. Некогда это, несомненно, были маленькие озера, которые в результате скопления воды или какой-нибудь более сильной катастрофы прорвали разделявшие их плотины.
Такое явление наблюдается на обоих материках повсюду, где исследуют продольные долины, образующие проходы в Андах, Альпах[67] или Пиренеях. Возможно, именно вторжение вод в Llanos, вызвавшее необычайные разрывы, придало Моррос-де-Сан-Хуан и Моррос-де-Сан-Себастьян форму развалин.
Площадь вулканических пород вокруг Парапары и Ортиса возвышается всего на 30–40 туазов над Llanos. Следовательно, извержения происходили в самой нижней точке гранитного хребта.
Достигнув Меса-де-Паха, расположенной на 9,5° широты, мы вступили в область Llanos. Солнце стояло почти в зените; температура земли везде, где почва была бесплодной и лишенной растительности, доходила до 48–50°.
На той высоте, на какую мы взобрались верхом на мулах, не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка; и все же среди этого видимого покоя беспрестанно поднимались вихри пыли, гонимые небольшими токами воздуха, которые проносятся только над самой поверхностью земли и возникают из-за различия температуры обнаженного песка и участков, покрытых травой.
Эти песчаные ветры усиливают удушливый зной воздуха. Каждая крупинка кварца, более горячая, чем окружающий воздух, излучает тепло по всем направлениям, и измерение температуры атмосферы затрудняется тем, что частицы песка все время ударяются о шарик термометра.
Повсюду вокруг нас равнины как бы поднимались к небу; и эта обширная низкая пустыня представала нашему взору в виде моря, покрытого фукусами или пелагическими водорослями. Вследствие неравномерного распределения водяных паров в атмосфере и различного понижения температуры в лежащих друг над другом слоях воздуха горизонт местами был ясный и четко ограниченный, а местами волнующийся, извилистый и как бы струйчатый.
Земля здесь сливалась с небом. Сквозь сухой туман и слои водяного пара вдали виднелись стволы пальм. Лишенные листвы и зеленых макушек, они казались мачтами кораблей, появившимися на горизонте.
В Llanos, несмотря на кажущееся однообразие их поверхности, встречаются все же два вида неровностей, которые не ускользают от взгляда внимательного путешественника. Неровности первого вида носят название bancos: это настоящие банки, скалистые рифы в котловине степей, трещиноватые пласты песчаника или плотного известняка, возвышающиеся на 4–5 футов над остальной частью равнины.
Банки иногда бывают длиной в 3–4 лье; они совершенно ровные, с горизонтальной поверхностью; их существование вы замечаете лишь тогда, когда видите их края. Неровности второго рода могут быть обнаружены лишь с помощью геодезического или барометрического нивелирования или же по течению рек.
Их называют Mesa[68]. Это маленькие плато или, скорее, выпуклые возвышения, незаметно для глаза выступающие на несколько туазов. К ним относятся на востоке в провинции Кумана, к северу от Вилья-де-ла-Мерсед [Ла-Мерсед] и Канделарии, Меса-де-Амана, Меса-де-Гуанипа и Меса-де-Хонора, которые тянутся в направлении с юго-запада на северо-восток и, несмотря на небольшую высоту, разделяют бассейны рек, текущих в Ориноко и к северному побережью Терра-Фирмы.
Выпуклость саванны сама служит водоразделом; здесь находятся divortia aquarum[69] – подобно тому, как в Польше вдалеке от Карпат по самой равнине проходит водораздел между бассейнами Балтийского и Черного морей. Географы, предполагающие существование горных цепей повсюду, где есть водораздел, не преминули изобразить их на картах у истоков Невери, Унаре, Гуарапиче и Пао.
Точно так же монгольские ламы по древнему суеверному обычаю воздвигали обо, или каменные холмики, во всех местах, где реки текут в разные стороны.
Однообразие Llanos, крайняя малочисленность поселений, тяготы путешествия под раскаленным небом и среди облаков пыли, затемняющих воздух, вид горизонта, как бы беспрестанно отступающего перед вами, одинокие стволы пальм, которые все похожи друг на друга и достичь которых вы отчаиваетесь, так как путаете их с другими стволами, мало-помалу показывающимися на видимом горизонте, – все это, вместе взятое, создает преувеличенное представление о размерах степей.
Колонисты, живущие на южном склоне прибрежного хребта, видят, как степи, подобно океану зелени, тянутся на юг, насколько хватает глаз. Они знают, что от дельты Ориноко и до провинции Баринас, а оттуда, пересекая берега Меты, Гуавьяре и Кагуана, до лежащего по ту сторону экватора подножия Анд Пасто можно пройти 380 лье по равнине, двигаясь сначала с востока на запад, а затем с северо-востока на юго-восток [юго-запад?].
От путешественников они слышали о пампах Буэнос-Айреса, которые представляют собой также Llanos, покрытые пахучими травами, безлесные, где бродят бесчисленные стада одичавших быков и лошадей. На основании наших карт Америки они [колонисты] предполагали, что на этом материке есть только один горный хребет – Анды, – который тянется с юга на север, и по их туманным представлениям все равнины от Ориноко и Апуре до Ла-Платы и Магелланова пролива граничат одна с другой.
Здесь я не собираюсь останавливаться на минералогическом описании поперечных хребтов, которые пересекают Америку с востока на запад. Достаточно напомнить в самом сжатом и ясном виде общее строение материка, крайние пункты которого, хотя они и расположены в мало похожих климатических зонах, обладают все же некоторыми чертами сходства.
Чтобы составить себе точное представление о равнинах, об их конфигурации и границах, надо знать горные цепи, образующие их берега. Мы уже описали прибрежную кордильеру с ее наивысшей вершиной, каракасской Сильей; через Paramo Лас-Росас эта кордильера соединяется со Сьерра-Невада-де-Мерида и с Андами Новой Гранады.
Мы видели, что вдоль 10° северной широты она продолжается от Кибора и Баркисимето до мыса Пария. Вторая цепь гор, или, скорее, менее высокая, но значительно более широкая группа гор, тянется между 3-й и 7-й параллелями от устьев Гуавьяре и Меты до истоков Ориноко, Марони и Эссекибо, к Голландской и Французской Гвиане.
Я называю этот хребет кордильерой Парима или больших Оринокских порогов; его можно проследить на протяжении 250 лье, но это не столько хребет, сколько нагромождение гранитных гор, отделенных друг от друга небольшими долинами и далеко не всюду расположенных рядами.
Между истоками Ориноко и горами Демерари группа гор Парима значительно суживается, переходя в Сьерра-Кимиропака и в Сьерра-Пакараимо [Пакараимо], служащие водоразделом между бассейнами Карони и Парима или Агуас-Бланкас. Это – арена деятельности экспедиций, предпринимавшихся для поисков Дорадо и большого города Маноа – Тимбукту Нового Света. Кордильера Парима не соединяется с Андами Новой Гранады; она отделена от них промежутком шириной в 80 лье.
Если предположить, что на этом пространстве она была разрушена каким-либо катаклизмом, потрясшим землю (предположение, впрочем, довольно маловероятное), то тогда следовало бы допустить, что в древности она отделилась от Анд между Санта-Фе-де-Богота и Памплоной. Я указываю на это обстоятельство для того, чтобы читатель мог легче запомнить географическое положение кордильеры, которая до сих пор еще очень плохо изучена.
Третья горная цепь между 16 и 18° южной широты соединяет (через Санта-Крус-де-ла-Сьерра, Серраниас-де-Агуапей и знаменитые Кампос-дос-Паресис) Анды Перу с горами Бразилии. Это кордильера Чикитос, которая в провинции Минас-Жераис расширяется и отделяет приток реки Амазонок от притоков Ла-Платы не только внутри страны, на меридиане Вилья-Боа, но и в нескольких лье от побережья, между Рио-Жанейро и Баия.
Эти три поперечные цепи, или, вернее, три группы гор, тянущиеся с запада на восток в пределах жаркого пояса, разделены областями с совершенно ровной поверхностью – равнинами Каракаса или Нижнего Ориноко, равнинами Амазонки и Риу-Негру, равнинами Буэнос-Айреса или Ла-Платы.
Я не употребляю названий долины, потому что Нижний Ориноко и Амазонка, протекая отнюдь не по долине, образуют лишь узкую борозду посередине обширной равнины. Обе котловины, расположенные по краям Южной Америки, представляют собой саванны или степи, безлесные пастбища; промежуточная котловина, где круглый год идут экваториальные дожди, почти целиком покрыта огромным лесом, по которому нет иных путей сообщения, кроме рек.
Мощная растительность, скрывающая почву, делает менее заметным однообразие ее поверхности, и равнинами называют только равнины Каракаса и Ла-Платы. На языке колонистов три описанные нами выше котловины носят названия баринасских и каракасских Llanos, bosques или selvas (леса) Амазонки и Pampas Буэнос-Айреса.
Деревья не только покрывают большую часть равнин Амазонки, от кордильеры Чикитос до Кордильеры Парима, но они увенчивают также обе цепи гор, которые лишь в немногих местах достигают высоты Пиренеев. Именно поэтому обширные равнины Амазонки, Мадейры и Риу-Негру имеют не такие резкие границы, как Llanos Каракаса и Pampas Буэнос-Айреса.
Охватывая одновременно равнины и горы, область лесов тянется от 18° южной широты до 7–8° северной широты и занимает площадь около 120 000 квадратных лье. Этот лес Южной Америки – так как он в сущности является единым целым – в шесть раз больше Франции; европейцам известны лишь отдельные участки его по берегам нескольких рек, протекающих по нему, и в нем есть свои прогалины, размеры которых соответствуют его размерам.
Вскоре нам предстоит двигаться вдоль болотистых саванн между Верхним Ориноко, Коноричите и Касикьяре, между 3 и 4° северной широты. На той же параллели есть и другие прогалины, или savanas limpias[70], расположенные между истоками Мао и Агуас-Бланкас к югу от Сьера-де-Пакараима. Последние саванны, населенные карибами и бродячими макуши, расположены вблизи от границ Голландской и Французской Гвианы.
Выше мы дали схему геологического строения Южной Америки. Теперь остановимся на его главных характерных чертах. Западные берега окаймлены огромной стеной гор, которые изобилуют драгоценными металлами повсюду, где вулканический огонь не пробился сквозь вечные снега; это кордильера Анд.
Горы из траппового порфира вздымаются выше чем на 3300 туазов, а средняя высота хребта составляет 1850 туазов. Он тянется в меридиональном направлении, и от него в оба полушария на 10° северной широты и на 16–18° южной широты отходит по боковой ветви. Первая из них, прибрежная Каракасская ветвь, менее широка и образует настоящую горную цепь.
Вторая, кордильера Чикитос и истоков Гуапоре, очень богата золотом; расширяясь к востоку, она переходит в Бразилии в обширные плоскогорья с мягким и умеренным климатом. Между этими двумя поперечными хребтами, примыкающими к Андам, расположена от 3 до 7° северной широты изолированная группа гранитных гор, которая также тянется параллельно экватору, но, не заходя дальше 71-го меридиана, резко обрывается на западе и не соединена с Андами Новой Гранады.
В этих трех поперечных хребтах нет ни одного действующего вулкана; мы не знаем, отсутствуют ли в самой южной из них трахит или трапповый порфир, как это установлено в отношении двух остальных. Ни одна из вершин не переступает границы вечного снега, и средняя высота кордильеры Парима и прибрежной Каракасской цепи не достигает 600 туазов, хотя некоторые вершины возвышаются на 1400 туазов над уровнем моря.
Три поперечных хребта разделены равнинами; все они замкнуты на западе и открыты к востоку и юго-востоку. Если обратить внимание на их незначительную высоту над уровнем океана, то возникнет предположение, что они представляют собой заливы, тянущиеся как бы в направлении течения, обусловленного вращением Земли.
Если бы воды Атлантического океана под влиянием какого-нибудь местного притяжения поднялись в устье Ориноко на 50 туазов, а в устье Амазонки на 200 туазов, то высокий прилив затопил бы больше половины Южной Америки. Подножие восточного склона Анд, отстоящее ныне за 600 лье от бразильского побережья, превратилось бы в берег, о который разбивались бы волны. Приведенные соображения являются результатом барометрического измерения, произведенного в провинции Хаэн-де-Бракаморос [Хаэн], где Амазонка выходит из Кордильер.
Я обнаружил там, что средний уровень воды этой огромной реки всего на 194 туаза выше современного уровня Атлантического океана. И однако, эти промежуточные равнины, покрытые лесами, в пять раз выше, чем Pampas Буэнос-Айреса и Llanos Каракаса и Меты, поросшие злаками.
Llanos, которые образуют впадину Нижнего Ориноко, и которую мы дважды пересекли в течение одного года, в марте и в июле, соединяются с котловиной Амазонки и Риу-Негру, ограниченной, с одной стороны, кордильерой Чикитос, с другой – горами Парима, соединяются благодаря свободному промежутку между последним горным хребтом и Андами Новой Гранады.
Ландшафт напоминает здесь, но в гораздо более крупном масштабе, равнины Ломбардии, также возвышающиеся всего на 50–60 туазов над уровнем океана и тянущиеся сначала от Бренты к Турину, с востока на запад, а затем от Турина к Кони [Кунео], с севера на юг.
Если другие геологические факты позволяют нам рассматривать большие равнины Нижнего Ориноко, Амазонки и Ла-Платы в качестве котловин древних озер, то долины рек Вичада и Мета можно, пожалуй, считать каналом, по которому воды верхнего озера, то есть равнин Амазонки, проложили себе путь к нижнему водоему, то есть каракасским Llanos, отделив кордильеру Парима от Кордильеры Анд.
Этот канал является чем-то вроде сухопутного пролива. Совершенно ровная местность между Гуавьяре, Метой и Апуре не обнаруживает никаких следов буйного вторжения вод; однако на краю кордильеры Парима, между 4 и 7° северной широты, Ориноко, который от своих истоков и до устья Гуавьяре течет на запад, проложил себе путь сквозь скалы и устремляется теперь с юга на север.
Все большие пороги, как мы вскоре увидим, находятся на этом отрезке течения. Лишь только река достигает места впадения в нее Апуре – в крайне низменной области, где уклон к северу встречается с противоуклоном к юго-востоку, иначе говоря, со скатом равнин, незаметно повышающихся к Каракасским горам, – она снова поворачивает и течет на восток.
Я счел своим долгом уже теперь обратить внимание читателей на странные изгибы Ориноко, потому что его течение, относящееся одновременно к двум бассейнам, так сказать, отмечает, даже на самых несовершенных картах, уклон той части равнины, что расположена между Андами Новой Гранады и западным краем гор Парима.
Llanos, или степи, Нижнего Ориноко и Меты, подобно пустыням Африки, носят в различных частях разные названия. Начиная от Бокас-дель-Драгон, идут с востока на запад Llanos Куманы, Барселоны и Каракаса или Венесуэлы.
Там, где степи поворачивают на юг и на юг-юго-запад, от 8° северной широты, между 70-м и 73-м меридианами, находятся, считая с севера на юг, Llanos Баринаса, Касанаре, Меты, Гуавьяре, Кагуана и Какеты. На равнинах Баринаса попадаются незначительные сооружения, свидетельствующие о деятельности давно исчезнувшего народа. Между Михагуалем и Каньо-де-ла-Ара можно увидеть настоящие tumulus, называемые в стране Serrillos de los Indios.
Это – холмы конусообразной формы, сложенные из земли человеческими руками и, подобно tumulus азиатских степей, заключающие, вероятно, кости мертвецов. Кроме того, около Ато-де-ла-Кальсада, между Баринасом и Канагуа, можно видеть прекрасную дорогу длиной в пять лье, построенную индейцами до завоевания в самые отдаленные времена.
Это земляное шоссе высотой в 15 футов проходит по часто затопляемой равнине. Не с гор ли Трухильо и Мерида спустились более культурные племена на равнины Апуре? Индейцы, которых мы встречаем теперь между этой рекой и рекой Мета, находятся на слишком низком уровне развития, чтобы они могли помышлять о постройке дорог и возведении tumulus.
Я вычислил площадь здешних Llanos от Какеты до Апуре и от Апуре до дельты Ориноко; она оказалась равной 17 000 квадратных лье (20 градусов). Протяжение Llanos с севера на юг почти вдвое превышает их протяжение с востока на запад, между Нижним Ориноко и прибрежным Каракасским хребтом.
Pampas к северу и северо-западу от Буэнос-Айреса, между этим городом и Кордовой, Жужуем и Тукуманом, занимают почти такое же пространство, как и Llanos; однако Pampas тянутся еще на 18° к югу, и занимаемая ими территория настолько обширна, что на одном конце ее растут пальмы, между тем как на другом столь же ровная низменность покрыта вечным льдом.
Llanos Америки, там, где они идут параллельно экватору, в четыре раза у́же Большой Африканской пустыни [Сахары]. Это обстоятельство чрезвычайно важно в области, где ветры постоянно дуют с востока на запад. Чем больше протяженность равнин в этом направлении, тем жарче в них климат.
В Африке огромное море песка соединяется через Йемен с Гедрозией и Белуджистаном, достигая правого берега Инда; и в результате действия ветра, пролетающего над расположенными к востоку пустынями, небольшая котловина Красного моря, окруженная равнинами, которые со всех сторон излучают теплоту, является одним из самых жарких районов на земле.
Несчастный капитан Такки сообщает, что стоградусный термометр почти постоянно показывает там 34° ночью и от 40 до 44° днем. Вскоре мы увидим, что даже в самой западной части каракасских степей температура воздуха в тени и на некотором расстоянии от земли редко превышала 37°.
С приведенными соображениями о физических особенностях степей Нового Света связаны еще и другие, представляющие более широкий интерес, так как они относятся к истории человеческого рода. Огромное песчаное море Африки, безводные пустыни, посещают только караваны, которые затрачивают до 50 дней на переход по ним. Сахара, отделяющая племена негритянской расы от мавров и берберов, населена лишь в оазисах.
Пастбища встречаются в ней только в восточной части, где под влиянием пассатных ветров слой песка тоньше, и источники могут пробиться на поверхность земли. В Америке степи – не столь большие, не столь знойные, более плодородные благодаря прекрасным рекам – создают меньше препятствий для общения людей. Llanos отделяют прибрежную Каракасскую цепь и Анды Новой Гранады от области лесов, от Hylaea [гилея] Ориноко, где со времен открытия Америки жили народы более первобытные, более далекие от культуры, чем обитатели побережий и, в особенности, чем горцы Кордильер.
Впрочем, степи не были тогда защитной зоной цивилизации, как и в настоящее время они не являются защитной зоной свободы для народов, живущих в лесах. Они не препятствовали племенам с Нижнего Ориноко подниматься по течению речек и совершать набеги на северные и западные районы.
Если бы распределение животных на земле делало возможным в стародавние времена пастушескую жизнь в Новом Свете, если бы до прибытия испанцев в Llanos и Pampas бродили многочисленные стада коров и кобылиц, какие пасутся там в наши дни, тогда Колумб застал бы человеческий род в совершенно ином состоянии. Пастушеские племена, питающиеся молоком и сыром, настоящие кочевники, передвигались бы по обширным равнинам, которые соединяются друг с другом.
В периоды сильных засух, а также во время наводнений люди боролись бы за право владения пастбищами, порабощали бы друг друга и, объединенные узами общности нравов, языка и религиозных верований, достигли бы того полуцивилизованного состояния, какое мы с изумлением наблюдаем у народов монголоидной расы.
Тогда в Америке, как и в Центральной Азии, появились бы завоеватели, которые, поднявшись с равнин на плоскогорье Кордильер и отказавшись от бродячего образа жизни, поработили бы цивилизованные народы Перу и Новой Гранады, ниспровергли бы троны инков и саке и заменили бы деспотизм, порождаемый теократией, деспотизмом, проистекающим из патриархальной власти у пастушеских народов.
В Новом Свете человеческий род не испытал этих великих моральных и политических перемен, потому что в степях, хотя и более плодородных, чем в Азии, не было стад; потому что ни одно животное, дающее в изобилии молоко, не свойственно равнинам Южной Америки; потому что в постепенном развитии американской цивилизации отсутствовало промежуточное звено, связывающее охотничьи племена с земледельческими.
Я счел своим долгом изложить здесь эти общие соображения о равнинах Нового Света и о контрастах между ними и пустынями Африки или плодородными степями Азии, чтобы придать некоторый интерес рассказу о путешествии по местам со столь однообразным ландшафтом. Теперь, выполнив эту задачу, я опишу путь, которым мы следовали от вулканических гор Парапары и северного края Llanos до берегов Апуре, в провинции Баринас.
Две ночи мы ехали верхом на лошади, а днем тщетно пытались укрыться от солнечного зноя в рощах пальм Murichi [Mauritia Linn. fil.]; на третий день к вечеру мы добрались до маленькой усадьбы «Крокодил» (El Cayman), называемой также «Ла-Гуадалупе». Это hato de ganado, то есть дом, одиноко стоящий в степи и окруженный несколькими хижинами, крытыми камышом и шкурами.
Скот – быков, лошадей и мулов– не содержат в загонах; он свободно бродит на пространстве в несколько квадратных лье. Нигде нет никаких изгородей. Голые до пояса мужчины, вооруженные пикой, разъезжают верхом на лошади по саваннам, чтобы следить за животными, пригонять тех, которые слишком далеко уходят от пастбищ усадьбы, клеймить каленым железом всех, кто еще не имеет тавра владельца.
Некоторые из этих цветных людей, известных под названием Peones Llaneros, свободные или вольноотпущенники, другие – рабы. Нигде люди не подвергаются столь постоянному действию жгучих лучей тропического солнца. Они питаются высушенным на солнце и слегка подсоленным мясом. Иногда его едят даже их лошади.
Всегда в седле, они считают себя совершенно неспособными к ходьбе пешком. В усадьбе мы застали старого негра-раба, который распоряжался в отсутствие хозяина. Нам говорили о стадах в несколько тысяч коров, пасшихся в степи, а между тем мы тщетно просили чашку молока. Нам принесли в плоде тутумо желтую мутную зловонную воду; ее зачерпнули в соседнем озерке.
Жители Llanos очень ленивы и не роют колодцев, хотя и знают, что на глубине 10 футов в пласте конгломерата или красного песчаника почти всюду можно найти прекрасные источники. Полгода жители страдают от наводнений, а вторую половину они терпеливо переносят мучения от недостатка воды. Старый негр посоветовал нам прикрыть сосуд какой-нибудь тряпкой и пить как бы сквозь фильтр, чтобы не ощущать неприятного запаха и проглотить меньше желтоватой тонкой глины, взвешенной в воде.
Тогда нам не приходило в голову, что в дальнейшем мы будем месяцами прибегать к этому способу. Вода Ориноко также содержит глинистые частицы и также зловонна в заводях, где трупы крокодилов лежат на песчаных отмелях или наполовину погребены в иле.
Как только наши приборы были выгружены и размещены, мулам предоставили свободу, чтобы они могли, как говорят здесь, «отправиться за водой в саванну». Вокруг усадьбы есть небольшие озерки; животные их находят, руководимые инстинктом, видом отдельных групп пальм мориция, ощущением влажной прохлады, обусловленной небольшими токами воздуха в окружающей атмосфере, которая казалась нам совершенно неподвижной.
Если до озерков слишком далеко, а слуги в усадьбе слишком ленивы, чтобы отвести животных к естественному водопою, то тогда их на пять-шесть часов запирают в очень жаркое стойло и лишь затем отпускают. Нестерпимая жажда усиливает их проницательность, обостряя, так сказать, чувства и инстинкт. Как только открывают стойло, лошади и мулы, в особенности последние, обладающие чутьем, которое превосходит ум лошадей, устремляются в саванну.
Задрав хвост, откинув голову назад, они бегут против ветра, время от времени останавливаются, чтобы исследовать местность, руководствуясь не столько зрением, сколько обонянием, и долгим ржанием возвещают, наконец, что вода там, куда они мчатся. Лошади, родившиеся в Llanos и долго пользовавшиеся свободой в табунах, совершают все эти движения быстрее и легче достигают цели, чем прибывшие с побережья потомки домашних лошадей.
У большинства животных, как и у человека, острота чувств уменьшается в результате длительного порабощения и привычек, порождаемых постоянным местожительством и развитием культуры.
Мы последовали за нашими мулами, чтобы отыскать одно из тех озерков, из которых берут илистую воду, так плохо утолившую нашу жажду. Мы были покрыты пылью, опалены песчаным ветром, обжигающим кожу сильнее, чем солнечные лучи. Нам не терпелось поскорее выкупаться; но мы обнаружили лишь большую яму со стоячей водой, окруженную пальмами.
Вода была мутная, хотя, к великому нашему изумлению, несколько более прохладная, чем воздух. Привыкнув за время нашего длительного путешествия купаться при всяком удобном случае, часто по нескольку раз в день, мы, не колеблясь, бросились в озерко, но только начали наслаждаться прохладой купания, как вдруг шум на противоположном берегу заставил нас поспешно вылезти из воды.
То был крокодил, зарывшийся в ил. Было бы неблагоразумно задерживаться ночью в этом болотистом месте.
Мы находились всего в четверти лье от усадьбы, но шли больше часа и не добрались до нее, так как поздно заметили, что идем не в ту сторону. Выйдя на исходе дня, когда звезды на небе еще не показались, мы двигались по равнине как бы наудачу. Компас, по обыкновению, был с нами.
Для нас не представило бы труда ориентироваться по положению Канопуса и Южного Креста; но все эти способы становились бесполезными, так как мы не знали, где находимся: к востоку от усадьбы или к югу. Мы попытались вернуться к тому месту, где купались, и шли еще три четверти часа, так и не обнаружив озерка. Часто нам казалось, что на горизонте виден огонь; это были всходившие звезды, которые представали нашему взору, увеличенные туманом.
Проблуждав много времени по саванне, мы решили присесть на ствол пальмы в сухом, поросшем низкой травой месте, ибо недавно прибывшие европейцы испытывают более сильный страх перед водяными змеями, чем перед ягуарами. Мы не обольщались надеждой, что наши проводники, чью непреодолимую лень мы хорошо знали, начнут искать нас в саванне до того, как приготовят себе пищу и поужинают.
Наше положение вселяло в нас все большую тревогу, и тем приятнее поразились мы, услышав вдали стук копыт лошади, приближавшейся к нам. Это был вооруженный пикой индеец, который только что закончил rodeo, то есть объезд для сбора скота в определенном месте. При виде двух белых, по их словам заблудившихся, он сначала заподозрил какую-то хитрость.
Нам с трудом удалось внушить ему доверие. Наконец он согласился проводить нас до усадьбы Cayman, но с условием, что не будет замедлять рысцу своей лошади. Наши проводники уверяли, «что уже начали беспокоиться о нас». И чтобы оправдать это беспокойство, они принялись перечислять множество людей, которые заблудились в Llanos и были найдены в состоянии крайнего изнурения.
Здесь полагают, что неминуемая опасность грозит лишь тому, кто заблудится вдали от всякого жилья, или тому, кого, как это случалось в последние годы, разбойники ограбят и привяжут к стволу пальмы, опутав веревками туловище и руки.
Чтобы меньше страдать от дневного зноя, мы пустились в путь в два часа ночи, надеясь к полудню добраться до Калабосо – расположенного среди Llanos городка, центра оживленной торговли. Вид местности все время один и тот же. Луна не светила, но большие скопления украшающих южное небо туманностей, приближаясь к закату, освещали часть земного горизонта.
Величественное зрелище звездного небосвода, раскинувшегося на огромном пространстве, прохладный бриз, дующий на равнине ночью, волнообразное движение травы повсюду, где она достигает сколько-нибудь значительной высоты, – все напоминало нам поверхность океана.
Иллюзия особенно усилилась (об этом можно говорить без конца), когда солнечный диск появился на горизонте, в результате рефракции явил нашему взору свое двойное изображение и, вскоре утратив приплюснутую форму, стал быстро подниматься прямо к зениту.
Восход солнца и на равнинах – самое прохладное время суток, но изменение температуры не очень сильно влияет на наш организм. Обычно термометр показывал не меньше 27,5°, между тем как около Акапулько, в Мексике, в таких же низменных местах температура часто бывает в полдень 32°, а при восходе солнца 17–18°.
В Llanos ровная поверхность земли, днем постоянно ничем не затененная, поглощает столько тепла, что, несмотря на ночное излучение при безооблачном небе, земля и воздух не успевают от полуночи до восхода солнца достаточно заметно охладиться. В Калабосо в марте дневная температура была 31–32,5°, ночью 28–29°.
Средняя за этот месяц, который не является самым жарким в году, составляла около 30,6°; для местности, расположенной в тропиках, где продолжительность дня и ночи почти всегда одинакова, такую температуру следует считать чрезвычайно высокой.
Средняя температура самого жаркого месяца составляет в Каире всего 29,9°; в Мадрасе она равняется 31,8°, а в Абушере [Бушир], на берегу Персидского залива, где производились систематические наблюдения, 34°; однако средняя температура за весь год в Мадрасе и Абушере ниже, чем в Калабосо.
Хотя часть Llanos пересечена, подобно плодородным степям Сибири, небольшими реками и совершенно безводные участки окружены здесь равнинами, покрытыми водой во время дождей, все же воздух обычно бывает очень сухим. Гигрометр Делюка показывал днем 34, а ночью 36°.
По мере того как солнце поднималось к зениту, а земля и расположенные друг над другом слои воздуха приобретали разную температуру, возникало явление миража с его многочисленными видоизменениями. Это явление очень часто наблюдается во всех климатических поясах, и я упоминаю о нем лишь потому, что мы остановились и попытались более или менее точно измерить высоту изображения, видневшенося над горизонтом.
Изображение постоянно было висячим, но не перевернутым. Температура маленьких воздушных течений у самой поверхности земли была настолько различной, что при наблюдении за стадом диких быков нам казалось, будто у некоторых из них ноги приподняты над землей, а у других стоят на земле.
Судя по расстоянию, отделявшему нас от стада, угловой промежуток между горизонтом и изображением равнялся 3–4 минутам. Там, где рощи пальм мориция вытянулись длинными полосами, края этих зеленых полос висели в воздухе, как те мысы, на которые я часто смотрел из Куманы. Один образованный человек уверял нас, что между Калабосо и Уритику ему пришлось как-то видеть перевернутое изображение животного при отсутствии прямого изображения.
Подобное же явление наблюдал Нибур в Аравии. Несколько раз нам казалось, будто мы видим на горизонте очертания tumulus и башен, время от времени исчезавшие. Истинной формы предметов мы не могли различить; возможно, это были холмики или небольшие возвышенности, находившиеся за пределами обычного видимого горизонта. Я не стану упоминать о лишенных растительности местах, которые кажутся большими озерами с волнующейся поверхностью.
Это явление, отмеченное еще в глубокой древности, дало повод к тому, что в санскритском языке мираж получил выразительное название: мечта (жаждущей) антилопы. Мы восхищаемся у индийских, персидских и арабских поэтов частыми упоминаниями о таинственных результатах земной рефракции.
Греки и римляне почти ничего не знали о ней. Гордые богатством земли и мягким климатом родины, они не испытывали зависти к этой, возникшей в Азии, поэзии пустыни. Восточные поэты черпали вдохновение в природе страны, где они жили, в зрелище обширных голых пространств, расположенных, подобно морским рукавам и заливам, между областями, которые природа наделила исключительным плодородием.
С восходом солнца равнина оживилась. Скот, ночью лежавший возле озерков или под пальмами Murichi и Rhopala Schreb. [Roupala Aubl.], собирался в стада, и пустынные пространства заполнились лошадьми, мулами и быками, которые жили здесь если не как дикие животные, то как свободные животные, не имея постоянного приюта, презирая заботы и покровительство человека.
В этих жарких краях быки, хотя они, подобно быкам с холодных плоскогорий Кито, принадлежат к испанской породе, обладают более мягким нравом. Путешественнику не грозит опасность, что они нападут на него и будут гнаться за ним, как это часто случалось с нами во время переходов на гребне Кордильер, где климат суровый, с жестокими бурями, где ландшафт более дикий и пища менее обильна.
Приближаясь к Калабосо, мы увидели стадо мелких оленей [пампасовые олени], которые мирно паслись среди лошадей и быков. Их называют matacani; их мясо очень вкусное. Они несколько крупнее наших косуль и похожи на ланей с очень гладкой рыжевато-бурой, с белыми крапинками, шерстью. Рога у них, по-моему, не ветвистые. Присутствие людей их мало пугало; в стадах из 30–40 животных мы заметили несколько совершенно белых особей.
Эта разновидность, довольно распространенная среди крупных оленей, живущих в холодном климате Анд, немало удивила нас в низменных знойных равнинах. Впоследствии я узнал, что в жарких районах Парагвая даже среди ягуаров встречаются альбиносы, шкура которых чисто-белого цвета, и пятна или кольца различимы лишь тогда, когда они освещены солнцем.
Matacani, или мелких ланей, в Llanos так много, что можно было бы вести торговлю их шкурами. Искусный охотник мог бы убивать штук по двадцать в день. Но лень здешних жителей такова, что они часто не дают себе труда снять шкуру. Так же обстоит дело и с охотой на ягуаров, или больших американских тигров; в степях Баринаса за их шкуру платят всего один пиастр, между тем как в Кадисе за нее дают четыре, пять пиастров.
Степи, которые мы пересекли, поросли преимущественно злаковыми, Killengia Juss., Cenchrus L. и Paspalum L. Около Калабосо и Сан-Херонимо-дель-Пириталь в это время года они едва достигают 9—10 дюймов. Близ берегов Апуре и Португесы они имеют в высоту до 4 футов, так что ягуар может прятаться в них и оттуда бросаться на мулов и лошадей, пасущихся на равнине.
Вперемежку со злаками растут некоторые двудольные травы, например Turnera Plum. ex L., мальвовые и, что особенно примечательно, мелкие мимозы с чувствительными листьями, называемые испанцами Dormideras. Та же порода коров, которая в Испании жиреет, питаясь эспарцетом и клевером, находит здесь прекрасный корм в травянистых мимозах. За пастбища, где мимоз особенно много, платят дороже.
На востоке, в Llanos Кари и Барселоны, среди злаков возвышаются отдельные Cypura и Craniolaria L., чудесный белый цветок которой достигает длины в 6–8 дюймов. Наиболее тучные пастбища находятся не только вокруг разливающихся рек, но и повсюду, где стволы пальм стоят теснее друг к другу. Места, совершенно лишенные деревьев, наименее плодородны, и попытки их возделывания были бы почти бесполезными.
Такое различие нельзя приписать тени, которую дают пальмы, препятствуя солнечным лучам сушить и опалять землю. Правда, в лесах Ориноко я видел деревья этого семейства с густой листвой, но пальма Llanos, Palma de Cobija[71], не может похвастаться тенистостью: листьев плиссированных и дланевидных, как листья веерной пальмы, у нее очень мало, и нижние из них очень сухие.
Мы с удивлением увидели, что почти все стволы Corypha L. были одинакового размера: от 20 до 24 футов в высоту и 8—10 дюймов в диаметре в нижней части ствола. Мало найдется видов пальм, созданных природой в таком большом количестве. Между тысячами деревьев, отягощенных плодами в форме оливы, лишь около сотни были без плодов.
Встречаются ли среди деревьев с двудомными цветами хоть несколько экземпляров с исключительно однодомными цветами? Llaneros, то есть жители равнин, считают, что возраст всех этих невысоких деревьев исчисляется столетиями. Рост их почти незаметен; его можно обнаружить лишь по истечении 20–30 лет. Впрочем, древесина Palma de Cobija – прекрасный строительный материал.
Она такая твердая, что в нее с трудом вбивают гвоздь. Собранные веером листья применяют на кровли для хижин, разбросанных тут и там по Llanos, и эти кровли служат больше 20 лет. Листья прикрепляют, сгибая концы черешков, которые предварительно расплющивают между двумя камнями, чтобы они при сгибании не ломались.
Кроме одиночных стволов этой пальмы, кое-где в степи можно видеть также группы пальм, настоящие рощи (Palmares), в которых Corypha L. растет вперемежку с деревом из семейства протеевых, называемым местными жителям Chaparrо и представляющим новый вид Rhopala Schreb. с твердыми звенящими листьями.
Рощицы Rhopala Schreb. носят название Chaparreles, и легко понять, что в обширной равнине, где встречаются лишь два-три вида деревьев, Chaparro с тенистой листвой считают очень ценным растением. Corypha L. распространена в каракасских Llanos от Меса-де-Паха до Гуаяваля; дальше к северу и северо-западу, около Гуанаре и Сан-Карлоса, она сменяется другим видом того же рода, также с дланевидными, но более крупными листьями, называемым Palma real de los Llanos.
К югу от Гуаяваля преобладают другие пальмы, главным образом Piritu с перистыми листьями и Murichi (Moriche), прославленная отцом Гумильей под названием arbol de la vida[72]. Это саговая пальма Америки, снабжающая «victum et amictum»[73] [пищей и одеждой] – мукой, вином, волокном для плетения гамаков, корзин, сетей и для изготовления одежды.
Ее плоды в форме сосновой шишки, покрытые чешуйками, в точности похожи на плоды Calamus rotang L. На вкус они слегка напоминают яблоко. Вполне созревшие плоды бывают изнутри желтого цвета, а снаружи красного. Обезьяны Araguato очень лакомы до них, а племя гуараонов, вся жизнь которых, так сказать, тесно связана с пальмой Murichi, приготовляет из ее плодов бродящий кисловатый и очень освежающий напиток.
Эта пальма с большими блестящими листьями, сложенными в виде веера, сохраняет свою чудесную листву в период самых сильных засух. Один ее вид производит приятное ощущение прохлады; Murichi, отягощенная чешуйчатыми плодами, представляет резкий контраст с печальным зрелищем Palma de Cobija с ее всегда серой, покрытой пылью листвой.
Llaneros убеждены, что первая привлекает водяные пары из воздуха и что поэтому у ее подножия всегда находят воду, если копают землю на некоторую глубину. Причину путают со следствием. Murichi растет преимущественно в сырых местах, и скорее можно было бы говорить, что вода привлекает дерево.
Путем сходного рассуждения индейцы с Ориноко утверждают, что крупные змеи способствуют сохранению сырости в том или ином районе. «Вы тщетно стали бы искать водяных змей, – вполне серьезно говорил нам старый индеец из Явиты, – там, где нет болот. Вода не скопляется, если неблагоразумно убивают змей, которые ее привлекают».
На пути по калабосской Mesa мы сильно страдали от жары. Температура воздуха заметно повышалась всякий раз, как начинал дуть ветер. Воздух был наполнен пылью, и во время порывов ветра термометр показывал 40–41°. Мы двигались медленно, так как было бы опасно уходить от мулов, груженных нашими приборами.
Проводники советовали нам положить в шляпы листья Rhopala Schreb., чтобы ослабить действие солнечных лучей на волосы и на макушку. Мы почувствовали облегчение, прибегнув к этому способу; на наш взгляд, он особенно хорош, если удается раздобыть листья Pothos L. или какого-нибудь другого растения из семейства арониковых.
Путешествуя по этим знойным равнинам, трудно не задаться вопросом, всегда ли были они в одном и том же состоянии или же растительность на них исчезла в результате какой-то революции в природе. Слой перегноя здесь в настоящее время действительно очень тонкий. Индейцы полагают, что Palmares и Chaparrales (рощицы пальм и Rhopala Schreb.) встречались чаще и были больше до прибытия испанцев.
С тех пор как в Llanos поселились люди и появился одичавший скот, саванну часто поджигают, чтобы улучшить пастбища. Вместе со злаками случайно губят и группы отдельных деревьев. В XV веке равнины были, без сомнения, менее голыми, чем теперь; однако, по описаниям первых Conquistadores, явившихся из Коро, это уже были саванны, где не видишь ничего, кроме неба и травы, где почти нет деревьев, – и такие местности трудно пересечь из-за сильного теплоизлучения земли. Почему большие леса Ориноко не простираются к северу на левом берегу реки?
Почему не заполнили они обширное пространство, которое тянется до прибрежной кордильеры и орошается многочисленными реками? Этот вопрос связан со всей историей нашей планеты.
Если, предавшись геологическим фантазиям, мы предположим, что степи Америки и пустыня Сахара были некогда лишены растительности вследствие вторжения океана или что они первоначально были дном внутреннего озера, тогда следует прийти к выводу, что тысячелетий оказалось недостаточно, чтобы деревья и кустарники смогли продвинуться от опушек лесов, от границ голых или поросших травой равнин к центру и покрыть своей тенью такое обширное пространство.
Объяснить происхождение безлесных саванн, вклинившихся в леса, труднее, чем установить причины, которые удерживают леса и саванны, подобно материкам и морям, в их древних границах.
В Калабосо нам оказали самое чистосердечное гостеприимство в доме управляющего Real Hacienda дона Мигеля Коусина. В городе, расположенном между берегами Гуарико и Уритуку, насчитывалось в то время меньше 5000 жителей, но все говорило о растущем благосостоянии.
Богатство большей части жителей заключается в стадах, находившихся на попечении арендаторов, называемых Hateros – от слова Hato, которое по-испански означает дом или усадьбу посреди пастбищ. Так как редкое население Llanos сосредоточено в отдельных пунктах, главным образом вокруг городов, то в окрестностях Калабосо уже насчитывается пять деревень или миссий.
Предполагают, что количество скота, бродящего по ближайшим к городу пастбищам, достигает 98 000 голов. Очень трудно составить себе точное представление о стадах, пасущихся в Llanos провинций Каракас, Барселона, Кумана и Испанская Гвиана.
Депон, который прожил в городе Каракасе дольше, чем я, и статистические данные которого обычно точны, полагает, что в этих огромных равнинах, от истоков Ориноко до озера Маракаибо, насчитывается 1 200 000 быков, 180 000 лошадей и 90 000 мулов.
Доход от стад, принимая во внимание не только стоимость вывоза, но и стоимость шкур, использованных внутри страны, он оценивает в 5 000 000 франков. В пампах Буэнос-Айреса, по имеющимся сведениям, насчитывается 12 000 000 голов крупного рогатого скота и 3 000 000 лошадей, не считая животных, зарегистрированных при переписи как не имеющих владельцев.
Я не возьму на себя смелости приводить какие-нибудь общие цифры, слишком неопределенные по своему характеру; замечу только, что в каракасских Llanos владельцам крупных Hatos совершенно неизвестно количество принадлежащего им скота.
Они знают лишь, сколько у них молодняка, который ежегодно клеймится буквой или знаком, присвоенными каждому стаду. Самые богатые скотоводы ежегодно клеймят до 14 000 животных и продают из них до 5–6 тысяч. Согласно официальным данным, вывоз шкур из Capitania general на одни только Антильские острова достигает ежегодно 174 000 бычьих шкур и 11 500 козьих.
Если, однако, вспомнить, что эти данные основаны лишь на таможенных реестрах, не содержащих никаких сведений о контрабандном вывозе шкур, то напрашивается предположение, что цифра в 1 200 000 быков, бродящих в Llanos от рек Карони и Гуарапиче до озера Маракаибо, сильно преуменьшена.
Только из гавани Ла-Гуайра в 1789–1792 годах ежегодно вывозилось от 70 000 до 80 000 шкур, занесенных в таможенные книги, в том числе в Испанию не больше одной пятой. По данным дона Фелиса де Асары, в конце XVIII столетия из Буэнос-Айреса вывозилось 800 000 шкур. На Пиренейском полуострове шкуры из Каракаса предпочитают шкурам из Буэнос-Айреса, так как последние вследствие более длительной перевозки дают при дублении 12 процентов потерь.
В южной части саванн, обычно называемой Llanos de arriba[74], разводят очень много мулов и быков; но так как пастбища там в общем хуже, то приходится отправлять животных на другие равнины, чтобы их откормить перед продажей. В Llanos de Monai и во всех Llanos de abaxo[75] стада не такие большие, но пастбища там очень хорошие и оттуда снабжают побережье превосходным мясом.
Мулы, которые способны к работе лишь на пятом году и называются тогда mulas de saca[76], продаются даже на месте по цене от 14 до 18 пиастров. Доставленные в гавань погрузки, они стоят 25 пиастров, между тем как на Антильских островах цена на них достигает 60–80 пиастров. Лошади Llanos хорошей испанской крови, небольшого роста. Обычно они бывают одной масти, караковой, как большинство диких животных.
Страдая то от засухи, то от наводнений, мучимые укусами насекомых и больших летучих мышей, они ведут тяжелую и беспокойную жизнь. Лишь после того, как в течение нескольких месяцев человек заботится о них, постепенно проявляются их прекрасные качества.
В Pampas Буэнос-Айреса дикая лошадь стоит от 0,5 до 1 пиастра, в каракасских Llanos – от 2 до 3 пиастров. Но цена лошади увеличивается, если она укрощена и становится пригодной для земледельческих работ. Овец в этих местах нет; мы видели их стада только на плоскогорье в провинции Кито.
Когда говорят о «бесчисленном количестве» быков, лошадей и мулов, бродящих по равнинам Америки, то по большей части забывают о том, что в цивилизованной Европе на гораздо меньшем пространстве у земледельческих народов домашний скот разводится в таких же огромных количествах.
По данным Пеше, во Франции 6 000 000 голов крупного рогатого скота, в том числе 3 500 000 волов, используемых для обработки земли. В Австрийской империи число быков, коров и телят составляет, по Лихтенштерну, 13 400 000 голов. Один только Париж потребляет ежегодно 155 000 голов рогатого скота. В Германию каждый год ввозят 150 000 быков из Венгрии.
Домашние животные, собранные в небольшие стада, считаются у земледельческих народов второстепенным источником государственного богатства. Поэтому они гораздо меньше поражают воображение, чем те бродячие стада быков и лошадей, которые одни только населяют невозделанные земли Нового Света. Цивилизация и благоустроенный общественный порядок способствуют одновременно росту населения и увеличению числа животных, приносящих пользу человеку.
В Калабосо посреди Llanos мы увидели электрическую машину с большими дисками, электрофорами, батареями, электрометрами, короче говоря, почти такой же совершенный прибор, как у наших европейских физиков. Все эти предметы не были куплены в Соединенных Штатах; их сделал человек, который никогда не видел ни одного прибора, не мог ни с кем посоветоваться и знал об электрических явлениях лишь из трактата Сиго де Лафона и «Воспоминаний» Франклина.
Карлос дель Посо (так звали этого достойного уважения и изобретательного человека) сначала делал цилиндрические машины из больших стеклянных бутылей, отрезая у них горлышко. Только несколько лет тому назад ему удалось раздобыть (через Филадельфию) два диска и, построив из них машину, получить более сильные электрические эффекты.
Легко понять, какие трудности пришлось преодолеть Посо с тех пор, как первые труды по электричеству попали ему в руки, и он мужественно решил самостоятельно создать все те приборы, описание которых прочел в книгах. До нашего приезда только удивление и восхищение, вызываемые его опытами у людей, не имевших никакого образования и никогда не покидавших глуши Llanos, служили ему наградой за труды.
Наше появление в Калабосо принесло ему удовлетворение совершенно нового рода. Само собой разумеется, он должен был оценить похвалы двух путешественников, имевших возможность сравнить его приборы с созданными в Европе. У меня были с собой электрометры с соломинкой, а также небольшая лейденская банка, которую можно было зарядить трением по способу Ингенхауза и которая служила мне для физиологических опытов.
Посо не мог скрыть свою радость, увидев впервые в жизни приборы, сделанные не им и как бы скопированные с его приборов. Мы показали ему также действие контакта разнородных металлов на нервы лягушек. Имена Гальвани и Вольта были еще совершенно неизвестны в здешних диких просторах.
Кроме электрических приборов, результатов кропотливого труда изобретательного жителя Llanos, нас могли заинтересовать в Калабосо только гимноты, живые электрические приборы.
В течение многих лет я постоянно занимался явлениями гальванического электричества; я был полон энтузиазма, побуждающего к исканиям, но мешающего ясно понимать обнаруженные факты; сам того не подозревая, я создавал настоящие гальванические столбы, помещая металлические круги друг над другом и перекладывая их слоями мышечной ткани или другими влажными веществами.
Со времени моего прибытия в Куману мне не терпелось раздобыть электрических угрей. Нам часто обещали их достать, но каждый раз мои надежды бывали обмануты. Деньги теряют свою ценность по мере того, как вы удаляетесь от побережья; а как преодолеть невозмутимое равнодушие людей, совершенно не прельщающихся заработком?
Испанцы под названием Tembladores (вызывающие дрожь) неправильно объединяют всех электрических рыб, которые встречаются в Антильском море, на побережье Куманы. Индейцы гуайкери, самые искусные и трудолюбивые рыбаки в здешних краях, принесли нам рыбу, от которой, по их словам, у них немели руки.
Эта рыба поднимается вверх по течению речки Мансанарес. Она оказалась новым видом ската с малозаметными пятнами на боках, несколько похожим на электрического ската Гальвани. Электрические скаты, снабженные электрическим органом, который вследствие прозрачности кожи виден снаружи, составляют особый род или подрод собственно скатов.
Куманский электрический скат был очень подвижный, с очень энергичными мышечными движениями, и тем не менее наносимые им электрические удары были крайне слабыми. Они стали сильнее после гальванизации животного путем установления контакта с цинком и золотом. Другие Tembladores, настоящие гимноты или электрические угри, живут в Колорадо, Гуарапиче и некоторых ручейках, протекающих в миссиях индейцев чайма.
Очень много их водится также в больших реках Америки – Ориноко, Амазонке и Мете; однако сильное течение и значительная глубина затрудняют индейцам их ловлю. Индейцы, плавая и купаясь в реке, ощущают электрические удары, но редко видят самих рыб.
Только в Llanos (особенно в окрестностях Калабосо) между усадьбой Моричаль и миссиями de arriba и de abaxo водоемы стоячей воды и притоки Ориноко – Гуарико, Каньо-Растро, Каньо-Берито и Каньо-Палома – кишат гимнотами.
Сначала мы хотели производить опыты в доме, в котором жили в Калабосо; однако страх перед электрическими ударами гимнотов среди местного населения так непомерно велик, что в течение трех дней мы не могли раздобыть ни одной рыбы, хотя ловля их очень легка, а мы обещали индейцам по два пиастра за каждого достаточно крупного и достаточно энергичного гимнота.
Страх индейцев тем более кажется странным, что они не пользуются способом, на который, по их словам, можно вполне положиться. Когда белые спрашивают их об ударах Tembladores, они неизменно говорят, что до них можно безнаказанно дотрагиваться, если жевать в это время табак. Эта басня о влиянии табака на животное электричество распространена на материке Южной Америки столь же широко, как среди матросов поверье о влиянии чеснока и сала на магнитную стрелку.
Выведенные из терпения долгим ожиданием и получив весьма неопределенные результаты на принесенном нам живом, но крайне ослабевшем гимноте, мы отправились к Каньо-де-Бера, чтобы произвести опыты под открытым небом непосредственно на берегу реки.
Рано утром 19 марта мы пустились в путь к деревушке Растро-де-Абахо; оттуда индейцы привели нас к ручью, который во время засух превращается в озерко с илистой водой, окруженное прекрасными деревьями – Clusia L., Amyris P. Br. и мимозами с душистыми цветами.
Ловить гимнотов сетями очень трудно, потому что эти рыбы крайне проворны и заползают в ил, как змеи. Нам не хотелось применить Barbasco, то есть корни Piscidia erythrina L., Jacquinia armillaris Jacq. и некоторых видов Phyllanthus L.; если их бросить в озерко, то животные от них одуревают и цепенеют.
Этот способ ослабил бы гимнотов. Индейцы сказали нам, что будут ловить с помощью лошадей, embarbascar con cavalles[77]. Мы недоумевали, что это за странная рыбная ловля; но вскоре наши проводники вернулись из саванны, где они поймали неприрученных лошадей и мулов. Они привели их штук тридцать и загнали в озерко.
Необычайный шум от топота лошадиных ног заставил гимнотов вылезти из ила и вступить в сражение. Желтовато-багровые рыбы, похожие на больших водяных змей, плавают у поверхности воды и прижимаются к брюху лошадей и мулов. Сражение между животными столь различной организации представляет весьма живописное зрелище.
Индейцы, вооруженные острогами и длинными тонкими тростинками, тесно обступают озерко; некоторые из них взбираются на деревья, ветви которых нависли над поверхностью воды. Испуская дикие крики и размахивая длинными стеблями тростника, они не дают лошадям выйти на берег и спастись бегством.
Угри, ошеломленные шумом, защищаются повторными разрядами своих электрических батарей. Долгое время кажется, что они побеждают. Несколько лошадей не выдерживают силы невидимых ударов, наносимых им со всех сторон в самые жизненно важные органы; оглушенные интенсивными и частыми электрическими разрядами, они исчезают под водой.
Другие, задыхаясь, с поднявшейся торчком гривой, с налитыми кровью глазами, выражающими муку, встают на дыбы и пытаются убежать от обрушившейся на них грозы. Индейцы снова загоняют их в воду; немногим из них все же удается обмануть бдительность рыбаков. Спотыкаясь на каждом шагу, они добираются до берега и падают на песок, изнуренные усталостью, с онемевшими от электрических ударов гимнотов ногами.
Меньше чем за пять минут две лошади утонули. Угорь, имеющий пять футов в длину, прижимается к брюху лошади и вызывает разряд на всем протяжении своего электрического органа. Одновременно поражается сердце и другие внутренние органы, а также Plexus coeliacus брюшных нервов.
Само собой понятно, что лошади испытывают более сильный удар, чем тот, который та же рыба наносит человеку, когда он касается ее лишь одной из своих конечностей. Лошадей гимнот, вероятно, не убивает, а просто оглушает. Они тонут, так как не могут подняться из-за продолжающейся борьбы между другими лошадьми и гимнотами.
Мы не сомневались, что ловля закончится смертью всех участвовавших в ней лошадей. Однако мало-помалу неравный бой стал менее ожесточенным; усталые гимноты скрылись в разные стороны. Для того чтобы восстановить израсходованную гальваническую энергию, им нужен продолжительный отдых[78] и обильная пища.
Мулы и лошади казались теперь менее испуганными; гривы у них больше не стояли дыбом, глаза уже не выражали такого ужаса. Гимноты робко приближались к краю озерка, где их ловили с помощью маленьких острог, привязанных к длинным веревкам. Если веревки вполне сухие, то индейцы, вытаскивая рыбу в воздух, не ощущают ударов.
Через несколько минут у нас было пять крупных угрей, почти все лишь слегка раненные. Под вечер тем же способом наловили еще несколько штук.
Температура воды, в которой обычно живут гимноты, равняется 26–27°. Утверждают, будто их электрическая сила в более холодной воде уменьшается; вообще довольно примечательно, что, как уже отметил один знаменитый физик, животные, обладающие электровозбудительными органами, действие которых становится ощутимом для человека, живут не в воздухе, а в жидкости, проводящей электричество.
Гимноты – самые крупные электрические рыбы; некоторые из них, измеренные мной, имели в длину от 5 футов до 5 футов 3 дюймов. Индейцы уверяют, что видели и еще более крупных. Мы установили, что рыба длиной в 3 фута 10 дюймов весила 12 фунтов. Поперечный диаметр туловища (не считая хвостового плавника, выступающего в виде киля) составлял 3 дюйма 5 линий.
Гимноты из Каньо-де-Бера красивого оливкового цвета. Снизу голова желтая с примесью красного. Два ряда желтых пятнышек симметрично расположены вдоль спины, от головы до кончика хвоста. В каждом пятнышке есть отверстие выделительного канала.
Таким образом, кожа угря постоянно покрыта слизистым веществом, которое, как это доказал Вольта, проводит электричество в 20–30 раз лучше, чем чистая вода. Следует вообще отметить, что ни одна электрическая рыба, найденная до настоящего времени в различных частях света, не покрыта чешуей.
Подвергать себя первым ударам очень большого и очень раздраженного гимнота небезопасно. Если случайно вы получите удар до того, как рыба была ранена или утомлена продолжительным преследованием, то вы испытаете совершенно неописуемое ощущение сильнейшей боли и онемения.
Я не помню, чтобы разряд большой лейденской банки наносил мне удар более страшный, чем тот, какой я почувствовал, неосторожно став двумя ногами на вытащенного из воды гимнота. Весь остаток дня меня мучила острая боль в коленях и почти во всех суставах.
Чтобы убедиться в довольно резком различии, существующем между ощущениями от вольтова столба и от электрических рыб, нужно дотрагиваться до последних, когда они находятся в крайне ослабленном состоянии. Тогда гимноты и электрические скаты вызывают содрогание, которое распространяется от части тела, соприкасающейся с электрическими органами, до локтя.
При каждом ударе вы испытываете как бы внутреннее сотрясение; оно длится две-три секунды и сопровождается мучительным онемением. Поэтому индейцы таманаки на своем выразительном языке называют электрического угря аримна, то есть отнимающим способность двигаться.
Ощущение, причиняемое слабыми ударами гимнота, показалось мне очень похожим на болезненную дрожь, охватывавшую меня каждый раз при соприкосновении двух разнородных металлов, приложенных к ранкам, которые я сделал себе на спине с помощью шпанских мушек.
Это различие в ощущении от электрических рыб и от вольтова столба или слабо заряженной лейденской банки поразило всех наблюдателей; однако оно ни в коем случае не противоречит предположению о тождественности электричества и гальванической энергии рыб.
Электричество может быть в обоих случаях одним и тем же, но его проявления самым различным образом видоизменяются из-за расположения электрических аппаратов, интенсивности флюидов, скорости движения тока или особого механизма действия.
В Голландской Гвиане, например в Демераре [Джорджтаун], когда-то применяли гимнотов для лечения паралитиков. В те времена, когда европейские медики сильно верили во влияние электричества, врач из Эссекибо по фамилии ван дер Лотт опубликовал в Голландии статью о лечебных свойствах гимнотов. Лечение электричеством распространено среди дикарей Америки, как оно было распространено среди древних греков.
Скрибоний Ларг, Гален и Диоскорид сообщают, что электрические скаты излечивают головные боли, мигрени и подагру. В испанских колониях, которые я посетил, мне пришлось слышать о таком способе лечения; но могу заверить, что после опытов над гимнотами, длившихся четыре часа подряд, Бонплан и я до следующего дня ощущали мышечную слабость, боль в суставах и общее недомогание, бывшие следствием сильного раздражения нервной системы.
Гимнотов, пользующихся особым расположением европейских врачей и вызывающих у них живейший интерес, индейцы одновременно боятся и ненавидят. Правда, плотное мясо этой рыбы вполне пригодно в пищу, но электрический орган занимает почти все туловище, а он покрыт слизью и неприятен на вкус; поэтому его тщательно отделяют.
Наличие гимнотов считают к тому же главной причиной отсутствия рыбы в озерах и озерках Llanos. Гимноты убивают ее гораздо больше, чем это необходимо для их пропитания; по словам индейцев, если в очень крепкие сети попадаются вместе молодые крокодилы и гимноты, то у последних никогда не бывает следов ран, так как они выводят из строя молодых крокодилов, прежде чем те успеют напасть на них.
Все обитатели вод опасаются соседства гимнотов. Ящерицы, черепахи и лягушки ищут для себя озерки, где они были бы в безопасности от их ударов. Около Уритуку пришлось в одном месте изменить направление пути, так как в реке развелось столько электрических угрей, что они ежегодно убивали множество вьючных мулов, переходивших реку вброд.
24 марта мы покинули город Калабосо, очень довольные пребыванием в нем и опытами, произведенными нами над явлением, заслуживающим серьезного внимания физиологов. Кроме того, мне удалось сделать несколько хороших наблюдений над звездами, и я с удивлением убедился, что погрешности на картах достигают и здесь одной четверти градуса широты.
До меня никто в этом месте не делал астрономических наблюдений, и географы, как всегда преувеличивая расстояния от побережья до внутренних районов страны, сместили все пункты слишком далеко на юг.
В южной части Llanos почва более пыльная, почти без травяного покрова, более потрескавшаяся в результате длительной засухи. Пальмы мало-помалу исчезают. С 11 часов до заката термометр показывает 34–35°. Чем спокойнее был, по-видимому, воздух на высоте 8—10 футов, тем чаще окутывали нас песчаные вихри, обусловленные мелкими токами воздуха у самой поверхности земли.
Около 4 часов дня мы увидели лежавшую на спине среди саванны совершенно голую молодую индианку. На вид ей было 12–13 лет. Изнуренная усталостью и жаждой, с полными пыли глазами, ноздрями и ртом, она хрипло дышала и не могла ответить ни на один вопрос. Рядом с ней лежал опрокинутый кувшин, до половины наполненный песком. К счастью, у нас был мул, груженный водой.
Умыв лицо девушки и заставив ее выпить несколько капель вина, мы вывели ее из летаргического состояния. Увидев вокруг себя столько людей, она сначала испугалась, но постепенно успокоилась и заговорила с нашими проводниками. Судя по положению солнца, она считала, что пробыла в полубессознательном состоянии несколько часов. Нам не удалось уговорить ее, чтобы она села на одного из наших мулов.
Молодая индианка не хотела возвращаться в Уритуку. Она работала в соседней усадьбе, и хозяева уволили ее, потому что из-за длительной болезни она, по их мнению, стала работать хуже, чем прежде. Все наши угрозы и просьбы оказались бесполезными; нечувствительная, как все ее соплеменники, к страданиям, занятая настоящим и не думая об опасностях будущего, она упорствовала в своем решении добраться до одной из индейских миссий, расположенных вокруг города Калабосо.
Мы высыпали песок из ее кувшина и наполнили его водой. Прежде чем мы снова сели на лошадей, она уже продолжала свой путь по степи. Вскоре облако пыли скрыло ее от нас.
Ночь мы провели у брода через реку Уритуку, кишащую крокодилами той разновидности, которая отличается свирепостью. Нам посоветовали следить за тем, чтобы наши собаки не подходили к реке пить, так как нередко случается, что здешние крокодилы вылезают из воды и преследуют собак даже на берегу.
Такое бесстрашие тем более поразительно, что в шести лье отсюда крокодилы в реке Тиснао довольно боязливы и не представляют особой опасности. Нравы животных одной и той же породы сильно отличаются в зависимости от местных условий, с трудом поддающихся учету.
Нам показали хижину или, скорее, что-то вроде сарая, где дон Мигель Коусин, в доме которого мы остановились в Калабосо, был свидетелем самого необычного зрелища. Дон Мигель вместе со своим приятелем спал на скамье, покрытой шкурой, как вдруг на заре его разбудили сильные толчки и страшный шум. Кто-то швырял куски земли на середину хижины.
Вскоре молодой крокодил длиной в два-три фута вылезает из-под скамьи, бросается на собаку и бежит к берегу, чтобы спастись в воде. Осмотрев место, где стояла barbacoa, то есть топчан, без труда установили причину столь странного происшествия. Земля была разворочена на большую глубину.
Это была высохшая грязь, покрывшая крокодила в том состоянии летаргии или летней спячки, в которую впадают среди Llanos многие особи этого вида в период отсутствия дождей. Шум, произведенный людьми и лошадьми, а может быть, даже запах собаки разбудили крокодила. Хижина стояла на берегу озерка и в течение части года бывала залита водой; во время затопления саванны крокодил, несомненно, залез в хижину в то самое отверстие, через которое он выскочил на глазах у Посо.
Индейцам часто приходилось видеть огромных боа, называемых уйи, то есть водяные змеи, в таком же состоянии оцепенения. Говорят, для того чтобы оживить боа, их надо раздразнить или облить водой. Их убивают и кладут на некоторое время гнить в ручей, а затем извлекают сухожилия спинных мышц, из которых в Калабосо делают превосходные струны для гитар, считающиеся лучше струн из кишок обезьян-ревунов.
Итак, мы видим, что в Llanos сухость и зной действуют на животных и на растения так же, как холод. За пределами тропиков деревья теряют свою листву в очень сухом воздухе. Пресмыкающиеся, в особенности крокодилы и боа, которые отличаются крайней ленью, с большой неохотой покидают углубления, наполнившиеся водой во время больших разливов рек.
По мере того как озерки высыхают, эти животные забираются все глубже в грязь в поисках той степени сырости, какая необходима для сохранения гибкости их кожи и покровов. В этом состоянии покоя их и охватывает оцепенение; возможно, связь с наружным воздухом у них сохраняется.
И как ни слаба эта связь, ее бывает достаточно, чтобы поддерживать дыхание пресмыкающегося, так как оно обладает громадными легкими, не совершает мышечных движений, и почти все жизненные отправления в нем прекращаются. Средняя температура засохшего и подвергающегося действию солнечных лучей ила составляет, вероятно, свыше 40°. Когда в Северном Египте, где в самом холодном месяце температура не падает ниже 13,4°, еще водились крокодилы, они часто впадали в оцепенение от холода.
Они были подвержены зимней спячке, как наши лягушки, саламандры, береговые ласточки и сурки. Коль скоро зимнее оцепенение наблюдается одновременно у теплокровных и холоднокровных животных, то не должно казаться удивительным, что у представителей обоих классов мы встречаем примеры летней спячки.
Подобно крокодилам Южной Америки, мадагаскарские ежи (Erinaceus ecaudatus L.), живущие в центре тропической зоны, три месяца в году находятся в состоянии летаргии.
25 марта мы проехали самую ровную часть каракасских степей – Меса-де-Павонес. Там совершенно нет пальм Corypha L. и Murichi. Насколько хватает взгляд, не видно ни одного предмета, который возвышался бы на 15 дюймов. Воздух был чистый и небо исключительно густого синего цвета, но на горизонте отражался желтовато-багровый свет, обусловленный, без сомнения, огромным количеством содержавшегося в воздухе песка.
Навстречу нам попадались большие стада, а с ними стаи черных с оливковым отливом птиц из рода Crotophaga, которые постоянно следуют за скотом. Мы видели, как они то и дело садились на спину коров и выискивали слепней и других насекомых.
Подобно остальным птицам в этих пустынных местах, они настолько не боятся людей, что дети часто ловят их руками. В долинах Арагуа, где их водится очень много, они среди бела дня садились на ветку над нашими гамаками, когда мы отдыхали в них.
Между Калабосо, Уритуку и Меса-де-Павонес, повсюду, где земля раскопана человеческими руками на глубину в несколько футов, можно изучать геологическое строение Llanos. Формация красного песчаника (или древнего конгломерата) занимает несколько тысяч квадратных лье. Впоследствии мы снова встретимся с нею на обширных равнинах Амазонки, у восточной границы провинции Хаэн-де-Бракаморос.
Такая огромная площадь, занятая красным песчаником в низменностях, раскинувшихся к востоку от Анд, представляет одно из самых поразительных явлений, обнаруженных мной при изучении горных пород в равноденственных областях.
Красный песчаник каракасских Llanos образует плоскую мульду между первозданными горами побережья и горами Парима. На севере он примыкает к переходным сланцам, а на юге лежит непосредственно на оринокских гранитах. Мы обнаружили в нем округлые куски кварца, Kieselschiefer и лидита, сцементированные железистой глиной буровато-оливкового цвета.
Эта формация совершенно тождественна tote liegende формации в Тюрингии. Цемент бывает иногда такого ярко-красного цвета, что местные жители принимают его за киноварь. В Калабосо мы познакомились с монахом-капуцином, предпринимавшим тщетные попытки извлечь из красного песчаника ртуть.
В Меса-де-Паха эта горная порода содержит пласты другого песчаника – кварцевого, с очень тонкими зернами; дальше к югу она включает пласты бурого железняка и куски окаменелых деревьев из однодольных; раковин, однако, мы в ней не обнаружили. Красный песчаник, который Llaneros называют Piedra de arrecifes[79], повсюду покрыт слоем глины.
Отвердевшая и высохшая на солнце, эта глина распадается на отдельные призматические куски с пятью или шестью гранями. Относится ли она к трапповой формации Парапары? По мере приближения к Апуре она становится более песчанистой и более мощной; около Калабосо ее пласты имеют толщину один туаз, а около миссии Гуаяваль – пять туазов.
Это могло бы навести на мысль, что пласты красного песчаника наклонены к югу. В Меса-де-Павонес мы собрали мелкие желваки синего фосфорного железа [вивианита], вкрапленные в глину.
Между Тиснао и Калабосо поверх красного песчаника лежит плотный беловато-серый известняк с ровным изломом, во многом сходный с формацией Карипе, а следовательно, и с юрской; в некоторых других пунктах (например, в Меса-де-Сан-Диего и между Ортисом и Меса-де-Паха) поверх известняка встречается пластинчатый гипс, чередующийся с пластами мергеля. Значительное количество гипса отправляется отсюда в Каракас, расположенный среди первозданных гор.
Этот гипс образует обычно лишь небольшие залежи и заключает значительное количество волокнистого гнейса. Относится ли он к той же формации, как и содержащий серу гипс из Гуире, на побережье Парии? Или же пласты последнего, обнаруженные в долине Буэн-Пастор и на берегах Ориноко, относятся вместе с глинистым гипсом Llanos к гораздо более молодой вторичной породе?
Эти вопросы представляют большой интерес для познания относительного возраста горных пород, являющегося основой геогнозии. Я не обнаружил в Llanos формаций хлористого натра. Рогатый скот процветает здесь и без знаменитых barreros, то есть пород, содержащих хлористый натр, которыми изобилуют пампы Буэнос-Айреса.
Долго проблуждав, притом все время без всяких следов дороги, по пустынным саваннам Меса-де-Павонес, мы были приятно удивлены, увидев одинокую усадьбу, Hato de Alta Gracia, окруженную садами и озерками с прозрачной водой. Группы златожелтов, отягощенных плодами, были обнесены живыми изгородями из ацедарака.
Несколько дальше мы остановились на ночь около деревушки Сан-Херонимо-дель-Гуаяваль, основанной миссионерами-капуцинами. Она находится близ берегов Гуарико, впадающего в Апуре. Я навестил монаха, который жил в церкви, так как дом для священника еще не успели построить.
Это был молодой человек; он принял нас очень предупредительно и сообщил нам все сведения, какие меня интересовали. Управлять его деревней, или, пользуясь установленным монахами официальным названием, его миссией, было нелегко. Основатель миссии, не постеснявшийся обеспечить себя доходом, открыв pulperia[80], то есть продавая в самой церкви бананы и guarapo[81], оказался столь же мало щепетильным в выборе новых колонистов.
Множество бродяг из Llanos собралось в Гуаявале, так как жители миссии не подведомственны гражданским властям. Здесь, как и в Новой Голландии [Австралия], можно рассчитывать, что только во втором или третьем поколении появятся хорошие колонисты.
Мы переправились через реку Гуарико и расположились лагерем в саванне к югу от Гуаяваля. Огромные летучие мыши, несомненно из семейства вампиров или листоносых, парили, как обычно, над нашими головами большую часть ночи. Каждое мгновение вы ждете, что они вцепятся вам в лицо.
Ранним утром мы продолжали путь по часто затопляемой низине. В период дождей между Гуарипе и Апуре можно плавать на лодке как по озеру. К нам присоединился человек, объездивший все усадьбы (hatos) в Llanos для закупки лошадей. За тысячу лошадей он уплатил 2200 пиастров.
Понятно, что чем крупнее покупка, тем ниже цена.
Сан-Фернандо-де-Апуре. – Сеть проток и бифуркации рек Апуре и Араука. – Плавание по Апуре.
В первой половине XVIII века названия больших рек Апуре, Паяра, Араука и Мета были почти неизвестны в Европе, даже еще менее известны, чем в предыдущие два века, когда доблестный Фелипе де Урре и завоеватели Токуйо пересекали Llanos, чтобы отыскать за Апуре большой город Дорадо и богатую страну индейцев омагуа – Тимбукту Нового Света. Столь смелые экспедиции не могли не носить военного характера.
Так, оружие, которое должно было служить лишь для защиты новых колонистов, беспрестанно обращалось против несчастных индейцев. Когда вслед за эпохой насилия и общественных бедствий наступили более мирные времена, два могущественных индейских племени, кабре и карибы с Ориноко, стали хозяевами страны, больше не опустошаемой конкистадорами. Тогда одним только бедным монахам разрешалось забираться в южную часть степей.
По ту сторону Уритуку для испанских колонистов начинался неведомый мир, и потомки бесстрашных воинов, распространивших свои завоевания от Перу до берегов Новой Гранады и до устья Амазонки, не знали дорог, ведущих из Коро к реке Мета. Побережье Венесуэлы оставалось изолированным, и медленные завоевания иезуитов-миссионеров шли успешно лишь вдоль берегов Ориноко.
Монахи этого ордена уже проникли за большие пороги Атурес и Майпурес, когда андалусским капуцинам едва удалось добраться с побережья и из долин Арагуа до равнин Калабосо. Эти неодинаковые успехи едва ли можно объяснить различиями уставов, которым подчинены те или иные монашеские ордена; на более быстрое или более медленное развитие миссий могущественное влияние оказывает ландшафт страны.
Миссионеры медленно проникают во внутренние районы, в горы или степи, там, где не следуют течению одной и той же реки. Трудно поверить, что Villa Сан-Фернандо-де-Апуре, отстоящий по прямой всего в 50 лье от самых старинных поселений на каракасском берегу, был основан только в 1789 году. Нам показали пергамент с прекрасными рисунками – учредительную грамоту этого городка.
Пергамент был прислан из Мадрида по просьбе монахов, когда вокруг большого креста, воздвигнутого в центре деревушки, стояло всего несколько тростниковых хижин. Так как миссионеры и гражданские губернаторы одинаково стремятся преувеличивать в Европе все сделанное ими для роста культуры и населения заморских провинций, то часто случается, что в списки новых завоеваний включают названия городов и деревень задолго до их основания.
Мы увидим на берегах Ориноко и Касикьяре поселения, которые были давно запроектированы, но существовали лишь на картах миссий, напечатанных в Риме и Мадриде.
Положение Сан-Фернандо на большой судоходной реке, пересекающей всю провинцию Баринас, чрезвычайно выгодно для торговли. Все продукты этой провинции – шкуры, какао, хлопок и индиго из Михагуаля, отличающиеся высоким качеством, – идут через этот город к дельте Ориноко. В период дождей большие суда поднимаются от Ангостуры до Сан-Фернандо-де-Апуре, а по реке Санто-Доминго до Торуноса, гавани города Баринас.
В это же время реки разливаются, образуя лабиринт проток между Апуре, Араукой, Капанапаро и Синаруко [Синарукито], и затопляют пространство площадью почти в 400 квадратных лье. В этом месте Ориноко изменяет свое направление – не из-за близлежащих гор, а вследствие изменения наклона местности – и течет к востоку, вместо того чтобы нести свои воды в прежнем меридиональном направлении.
Если рассматривать поверхность земного шара как многогранник, образованный плоскостями с различным наклоном, то даже при одном взгляде на карту нетрудно догадаться, что между Сан-Фернандо-де-Апуре, Кайкарой и устьем Меты, в месте пересечения трех поверхностей, поднимающихся к северу, западу и к югу, должна была образоваться обширная впадина.
В этой котловине саванны покрываются водой на 12–14 футов, и в период дождей имеют вид большого озера. Деревни и усадьбы, расположенные как бы на отмелях, возвышаются над поверхностью воды едва на 2–3 фута. Все напоминает здесь наводнения в Нижнем Египте и в Лагуна-де-Сараес, некогда столь знаменитой в географической литературе, хотя она и существует лишь несколько месяцев в году.
Паводки на Апуре, Мете и Ориноко также происходят периодически. В дождливое время года лошади, бродящие по саванне и не успевшие добраться до плоскогорий или холмистых районов Llanos, погибают сотнями. Кобылы, сопровождаемые жеребятами, плавают часть дня, чтобы питаться травой, только верхушки которой качаются над водой.
Их преследуют крокодилы, и нередко можно видеть у них на ногах следы зубов этих хищных пресмыкающихся. Трупы лошадей, мулов и коров привлекают бесчисленное множество грифов. Zamures[82] – это ибисы или, скорее, стервятники здешних мест. Они всем своим видом напоминают стервятника и оказывают жителям Llanos те же услуги, что Vultur Percnopteres жителям Египта.
Размышляя о последствиях этих наводнений, нельзя не восхищаться исключительной гибкостью организма животных, которых человек подчинил своей власти. В Гренландии собака ест отбросы рыбной ловли; а когда рыбы нет, она питается морскими водорослями.
Осел и лошадь, первоначально обитавшие в холодных и сухих равнинах Центральной Азии, следуют за человеком в Новый Свет, возвращаются там в дикое состояние и ведут беспокойную и тяжелую жизнь под знойным небом тропиков. Страдая поочередно от крайней сухости и крайней влажности климата, они вынуждены то разыскивать среди покрытой пылью голой местности озерки, где они могли бы утолить жажду, то убегать от воды и разливов рек, как бы спасаясь от угроз врага, окружающего их со всех сторон.
Днем лошадей, мулов и коров преследуют слепни и москиты, а ночью на них нападают громадные летучие мыши, которые прицепляются к их спинам и наносят им раны, тем более опасные, что они заполняются клещами и другими вредными насекомыми. В периоды сильных засух мулы грызут даже усеянный колючками Melocactus L.[83], чтобы добраться до его освежающего сока и утолить жажду из растительного источника.
Во время больших наводнений те же животные ведут существование настоящих земноводных, окруженные крокодилами, водяными змеями и ламантинами. И все же (таковы неизменные законы природы) в борьбе со стихиями, посреди стольких мучений и опасностей их род выживает.
Когда вода отступает и реки входят в берега, саванна покрывается нежной пахучей травой; в центре жаркого пояса животные старой Европы и Центральной Азии наслаждаются, как у себя на родине, весенним обновлением растительности.
Во время больших паводков жители этих мест, чтобы избежать сильного течения рек и опасностей от уносимых ими древесных стволов, плывут в своих лодках не по реке, а через саванны. Чтобы добраться из Сан-Фернандо до деревень Сан-Хуан-де-Паяра, Сан-Рафаэль-де-Атамайке или Сан-Франсиско-де-Капанапаро, держат курс прямо на юг, словно пересекая одну реку шириной в 20 лье.
Притоки Гуарико, Апуре, Кабульяре, Араука, сливаясь с Ориноко, образуют в 160 лье от побережья Гвианы нечто вроде внутренней дельты, гидрография которой почти не имеет себе подобных в Старом Свете.
Судя по высоте ртутного столба в барометре, падение Апуре между Сан-Фернандо и морем составляет 34 туаза. Это падение столь же незначительно, как между устьями Осейдж и Миссури и баром Миссисипи. Саванны Нижней Луизианы повсюду напоминают саванны Нижнего Ориноко.
В городке Сан-Фернандо мы задержались на три дня. Мы остановились у миссионера-капуцина, жившего в большом достатке. Нас рекомендовал ему каракасский епископ, и он отнесся к нам с самым учтивым вниманием. Он попросил у меня совета по поводу работ, предпринимавшихся для предупреждения размыва рекой берега, где был построен город.
Вследствие впадения Португесы Апуре делает изгиб к юго-востоку; и вместо того чтобы дать возможность реке течь более свободно, делались попытки сдержать ее плотинами и дамбами. Легко было предсказать, что все они очень быстро будут разрушены во время сильных паводков, тем более что берег за плотиной был ослаблен выемкой грунта, использованного для этих гидротехнических сооружений.
Сан-Фернандо знаменит чрезмерным зноем, царящим там большую часть года; прежде чем приступить к рассказу о нашем плавании по рекам, я остановлюсь на нескольких обстоятельствах, способных пролить свет на метеорологию тропиков. Захватив термометры, мы отправились на покрытый белым песком берег реки Апуре.
По моим измерениям, в 2 часа пополудни температура песка повсюду, где он подвергался действию солнца, была 52,5°. На высоте 18 дюймов над песком термометр показывал 42,8°, а на высоте 6 футов – 38,7°. Наблюдения были сделаны во время полного затишья.
Как только подул ветер, температура воздуха поднялась на 3°, хотя нас не обвевал песчаный ветер. Здесь, в западной части Llanos, жарче всего потому, что сюда поступает воздух, уже прошедший над всей остальной сухой степью. Такое же различие наблюдается между восточными и западными районами африканских пустынь, там, где дуют пассатные ветры.
В период дождей, особенно в июле, когда небо пасмурное и отражает излучаемую землей теплоту, зной в Llanos заметно усиливается. В это время ветер совершенно прекращается, и, по прекрасным наблюдениям Посо, термометр показывает в тени 39–39,5°, хотя его держат на расстоянии свыше 15 футов от поверхности земли.
По мере того как мы приближались к берегам Португесы, Апуре и Апурито, воздух становился прохладней вследствие испарения значительной массы воды. Это влияние особенно ощущается после захода солнца; днем речные берега, покрытые белым песком, излучают совершенно невыносимый зной, более сильный, чем в Калабосо и Тиснао с их желтовато-бурой глинистой почвой.
Медлительные и ленивые крокодилы, казалось, испугались соседства этих шумных и порывистых в своих движениях животных. Мы видели, как крокодилы ныряли, когда дельфины приближались к ним. Встретить китообразных так далеко от побережья удается очень редко.
Испанцы из миссий называют их, как и океанских морских свиней, Toninas[85]. Их индейское название[86] – оринукна. Дельфины были длиной в 3–4 фута; изгибая спину и опираясь хвостом на нижние слои воды, они выставляют наружу часть спины и спинного плавника. Мне не удалось раздобыть ни одного экземпляра этих животных, хотя индейцы по моим просьбам не раз стреляли в них из лука.
Отец Джили утверждает, что гуамо едят дельфинье мясо. Водятся ли эти китообразные только в больших реках Южной Америки, подобно ламантину, который, согласно анатомическим исследованиям Кювье, также является пресноводным китообразным, или же следует допустить, что они поднялись против течения из моря, как это иногда делает в реках Азии Delphinapterus белуха?
Последнее предположение кажется нам сомнительным, так как мы видели Toninas выше больших Оринокских порогов в реке Атабапо. Неужели они проникли в центр тропической Америки из устья Амазонки по ее рукавам, соединяющимся с Риу-Негру, Касикьяре и Ориноко? Они встречаются во все времена года, и ничто как будто не говорит о том, что они совершают, подобно лососям, периодические путешествия.
Гром гремел уже вокруг нас, а на небе все еще были лишь отдельные тучи, которые медленно двигались к зениту с противоположных сторон. Гигрометр Делюка показывал 53°, стоградусный термометр 23,7°. Электрометр, снабженный дымящимся трутом, не обнаруживал никаких признаков электричества.
По мере того как гроза надвигалась, небо приобретало сначала темно-лазурный цвет, а затем серый. Стал виден водяной пар, и температура поднялась на 3°, как это почти всегда бывает в тропиках, когда небо пасмурное и отражает излучаемую землей теплоту. Шел проливной дождь.
28 марта вид неба, электрические колебания и ливень возвестили о наступлении периода дождей; тем не менее нам посоветовали направиться из Санта-Фернандо-де-Апуре через Сан-Франсиско-де-Капанапаро, через реку Синаруко и Hato Сан-Антонио в деревню отомаков, недавно основанную на берегах Меты, и начать плавание по Ориноко несколько выше Каричаны.
Эта сухопутная дорога проходила по нездоровой, зараженной лихорадками местности. Пожилой владелец усадьбы, дон Франсиско Санчас, любезно предложил быть нашим проводником. Его костюм свидетельствовал о величайшей простоте нравов, царящей в этих далеких краях.
Он нажил состояние в 100 000 с лишним пиастров и все же ехал верхом на лошади босиком, но с большими серебряными шпорами на ногах. По опыту нескольких недель мы уже знали об унылом однообразии растительности Llanos и предпочли более длинный путь, идущий к Ориноко по реке Апуре.
Мы выбрали одну из тех очень широких пирог, которые испанцы называют lanchas. Кормчего и четырех индейцев было достаточно, чтобы управляться с ней. За несколько часов построили на корме хижину, покрытую листьями Corypha L. Она была устлана туго натянутыми бычьими шкурами, прибитыми к чему-то вроде рам из пернамбукового дерева, и была настолько просторная, что в ней уместились стол и скамьи.
Я упоминаю об этих мелочах, чтобы показать, насколько отличалась наша жизнь на Апуре от той, какую нам пришлось вести в узких челноках на Ориноко. Мы погрузили на пирогу месячный запас продовольствия. В Сан-Фернандо можно в изобилии найти кур, яйца, бананы, маниоковую муку и какао.
Славный отец капуцин дал нам херес, апельсины и плоды тамариндового дерева для приготовления освежающего лимонада. Мы предвидели, что кровля из пальмовых листьев будет сильно нагреваться во время плавания по широкой реке, где вы все время подвергаетесь действию вертикальных лучей солнца.
Индейцы больше рассчитывали на свои удочки и сети, чем на купленную нами провизию. Мы везли с собой несколько ружей, употребление которых, как мы убедились, было довольно распространено вплоть до самых порогов; дальше к югу чрезвычайно высокая влажность воздуха препятствовала миссионерам пользоваться огнестрельным оружием.
Апуре изобилует рыбой, ламантинами и черепахами, яйца которых служат скорее питательной, чем приятной пищей. Берега реки населены бесчисленным количеством птиц; наиболее полезными из них были для нас уракс и Guacharaca, которых можно назвать индюками и фазанами здешних мест.
На мой взгляд, их мясо жестче и не такое белое, как мясо наших куриных, ибо им приходится совершать больше мышечных движений. Мы не забыли добавить к провизии, рыболовным снастям и ружьям несколько бочек водки для обмена с индейцами на Ориноко.
30 марта в 4 часа дня мы покинули Сан-Фернандо; было крайне жарко; термометр показывал в тени 34°, хотя дул очень сильный юго-восточный ветер. Из-за встречного ветра мы не могли поднять паруса. В течение всего плавания по Апуре, Ориноко и Риу-Негру нас сопровождал шурин губернатора провинции Баринас, дон Николас Сотто, который недавно приехал из Кадиса и совершил путешествие в Сан-Фернандо.
Стремясь посетить края, представлявшие такой интерес для европейца, он без всяких колебаний решился провести с нами 74 дня в узком челноке, полном mosquitos. Его приятные манеры и веселый нрав часто помогали нам забывать тяготы не лишенного опасности плавания. Мы миновали устье Апурито и прошли вдоль острова того же названия, образованного Апуре и Гуарико.
Этот остров представляет собой очень низкий участок суши между двумя большими реками, которые ниже Сан-Фернандо соединяются в результате первой бифуркации Апуре, а затем обе впадают на небольшом расстоянии друг от друга в Ориноко. Исла-дель-Апурито имеет в длину 22 лье и 2–3 лье в ширину.
Каньо-де-ла-Тигрера и Каньо-дель-Манати делят его на три части; из них две крайние носят названия Исла-де-Бланко и Исла-де-лас-Гарситас. Я вхожу в эти подробности, потому что на всех картах, опубликованных до настоящего времени, течения и разветвления рек между Гуарико и Метой самым странным образом искажены.
Ниже Апурито правый берег Апуре несколько более возделан, чем левый берег, где индейцы яруро (или япуин) построили несколько хижин из тростника и черешков пальмовых листьев. Они живут охотой и рыбной ловлей; и так как они обладают большой сноровкой в охоте на ягуаров, то преимущественно они приносят в испанские деревни те шкуры, что в Европе называют тигровыми.
Часть этих индейцев была окрещена, но они никогда не посещают христианских церквей. Их считают дикарями, так как они хотят быть независимыми. Другие группы яруро живут под управлением миссионеров в деревне Ачагуас, расположенной к югу от реки Паяра. У людей этого племени, виденных мной на Ориноко, в лицах есть некоторые черты, неправильно называемые татарскими и свойственные ветвям монгольской расы.
У них суровый взгляд, очень удлиненные глаза, выступающие скулы, но нос выпуклый по всей своей длине. Они выше ростом, более темные и менее коренастые, чем индейцы чайма. Миссионеры расхваливают умственные способности яруро, некогда объединенных в могущественное и многочисленное племя, обитавшее на берегах Ориноко, в особенности поблизости от Кайкары, ниже устья Гуарико.
Ночь мы провели на Diamante, маленькой плантации сахарного тростника, расположенной напротив острова того же названия.
Во время путешествия от Сан-Фернандо до Сан-Карлоса на Риу-Негру и оттуда до города Ангостура я старался записывать день за днем, будь то в челноке или на бивуаке, все, что казалось мне достойным внимания. Сильные дожди и огромное количество mosquitos, тучами носившихся в воздухе на берегах Ориноко и Касикьяре, поневоле заставляли меня делать пробелы в этой работе.
Я восполнял их записями, произведенными несколькими днями позже. Нижеследующие страницы представляют собой выдержки из моего путевого дневника. Все описанное на основании непосредственных впечатлений носит на себе печать истинности (я бы сказал, даже индивидуальности), придающей интерес самым несущественным подробностям.
Чтобы избежать ненужных повторений, я иногда добавлял к путевому дневнику те сведения по поводу описанных явлений, которые стали мне известны впоследствии. Чем величественней и внушительней проявляет себя природа в лесах, пересеченных громадными реками, тем более необходимо сохранять в картинах природы тот характер простоты, который является главным и часто единственным достоинством первоначальных набросков.
31 марта. Противный ветер заставил нас задержаться на берегу до полудня. Часть посевов сахарного тростника погибла от пожара, перекинувшегося из соседнего леса. Индейцы-кочевники поджигают лес повсюду, где останавливались на ночь; в период засух пожары могли бы опустошить целые провинции, если бы не исключительная твердость древесины, благодаря которой деревья не сгорают полностью. Мы видели стволы Desmanthus Willd. и красного дерева (cahoba), на глубине двух дюймов едва обуглившиеся.
За Diamante вы вступаете в страну, населенную только тиграми, крокодилами и Chiguire – крупной разновидностью рода Cavia L. Стаи птиц, летящих очень близко одна к другой, вырисовались на фоне неба в виде темного облака, каждое мгновение менявшего свои очертания. Река постепенно расширялась. Один ее берег в общем бесплодный и в результате наводнений песчаный; другой выше и порос высокоствольными деревьями.
Местами река окаймлена лесами с обеих сторон и образует прямой канал шириной в 150 туазов. Расположение деревьев весьма примечательно. Сначала идут кусты Sauso[87], которые образуют как бы живую изгородь вышиной в 4 фута; можно подумать, что они подрезаны рукой человека. Позади этой изгороди поднимается лес цедрел, пернамбуковых и гваяковых деревьев.
Пальм довольно мало: встречаются только отдельные стволы Corozo Jacq. ex Giseke и колючих Piritu. Здешние крупные четвероногие, тигры, тапиры и дикие свиньи-пекари, сделали проходы в упомянутой выше изгороди из Sauso. Из них выходят дикие звери, направляясь к реке на водопой.
Так как они не очень пугаются приближения челнока, то мы имели удовольствие наблюдать, как они медленно шли вдоль берега, а затем исчезали в лесу, входя в него по узким тропинкам, тут и там протоптанным сквозь заросли. Должен признаться, что эти часто повторяющиеся сцены всегда сохраняли для меня огромную привлекательность.
Испытываемое удовольствие обусловлено не только интересом, возбуждаемым в натуралисте объектами его изучения, оно происходит из чувства, общего для всех людей, которые выросли в условиях цивилизации. Вы оказываетесь в соприкосновении с новым миром, с дикой, не укрощенной природой.
То появится на берегу ягуар, прекрасная американская пантера, то гокко[88] с черными перьями и хохлатой головой степенно прогуливается вдоль Sauso. Животные самых различных классов сменяют друг друга. «Es como en el Paraiso»[89], – говорил наш кормчий, старый индеец из миссий.
И действительно, все напоминает здесь о том первобытном состоянии мира, которое древние священные предания всех народов описывают как состояние невинности и счастья; однако, внимательно наблюдая за отношениями между животными, вы видите, что они избегают и боятся друг друга. Золотой век миновал, и в этом раю американских лесов, как и повсюду, печальный и долгий опыт разъяснил всем живым существам, что кротость редко сочетается с силой.
Там, где плоские берега имеют значительную ширину, ряды Sauso тянутся вдали от реки. На промежуточном пространстве вы видите крокодилов, нередко по 8—10 штук, растянувшихся на песке. Неподвижные, с разверстой так, что челюсти образуют прямой угол, пастью, они лежат друг подле друга, не проявляя никаких признаков привязанности, которые можно наблюдать у других животных, живущих сообществами.
Как только стадо покидает берег, оно разбредается. Вероятно, впрочем, оно состоит из одного самца и многих самок; как отметил до меня Декуртильс, долго изучавший крокодилов на Сан-Доминго, самцов довольно мало, потому что они убивают друг друга, сражаясь между собой в период спаривания.
Эти чудовищные пресмыкающиеся настолько размножились, что во время нашего плавания по реке мы на каждом шагу видели их сразу по 5–6 штук. А между тем тогда паводок на Апуре едва только начинался, и, следовательно, сотни крокодилов еще лежали в саваннах, закопавшись в иле. Около 4 часов дня мы остановились, чтобы измерить мертвого крокодила, выброшенного рекой на отмель.
Он был длиной всего в 16 футов 8 дюймов; несколько дней спустя Бонплан нашел другого крокодила (самца), длина которого равнялась 22 футам 3 дюймам. Под всеми широтами, в Америке, как и в Египте, это животное достигает одинаковой величины. Больше того, вид[90], столь распространенный в Апуре, Ориноко и Магдалене, – это не кайманы или аллигаторы, а настоящие крокодилы с зубчатыми по наружному краю ногами, похожие на нильских.
Если вспомнить, что самец достигает половой зрелости лишь в возрасте 10 лет и что он бывает тогда длиной в 8 футов, то измеренному Бонпланом крокодилу было, по всей вероятности, самое меньшее 28 лет. По словам наших спутников индейцев, в Сан-Фернандо не проходит почти ни одного года, чтобы эти хищные ящеры не пожрали 2–3 взрослых человек, главным образом женщин, пришедших к реке за водой.
Нам рассказали историю одной девушки из племени уритуку, которая благодаря своему бесстрашию и необыкновенному присутствию духа вырвалась из пасти крокодила. Как только она почувствовала, что животное ее схватило, она нащупала его глаза и со всей силой вонзила в них пальцы; от боли крокодил выпустил ее, откусив левую руку до локтя. Индианка, несмотря на огромную потерю крови, благополучно добралась до берега, плывя с помощью уцелевшей руки.
В этих пустынных краях, где человек ведет постоянную борьбу с природой, то и дело вы слышите разговоры о способах спасения от тигра, от боа, или Trago-Venado, и от крокодила; каждый, так сказать, подготавливается к ожидающей его опасности. «Я знала, – спокойно говорила эта девушка из племени уритуку, – что кайман отпускает добычу, если вонзить пальцы ему в глаза».
Много времени спустя после моего возвращения в Европу мне стало известно, что во внутренних районах Африки негры знают и применяют этот же способ. Кто не вспоминает с живейшим интересом Исаако – проводника несчастного Мунго Парка, – которого дважды (около Булинкомбу) хватал крокодил и которому оба раза удалось ускользнуть от зубов этого чудовища, засунув под водой пальцы ему в глаза!
Африканец Исаако и молодая американка обязаны своим спасением одинаковому присутствию духа, одинаковому ходу мыслей. У крокодила с Апуре движения резкие и быстрые, когда он нападает, но он тащится с медлительностью саламандры, если не возбужден гневом или голодом.
На бегу животное производит сухой треск, обусловленный, вероятно, трением его щитков друг о друга. При быстром движении оно изгибает спину и кажется более длинноногим, чем в лежачем положении. Мы часто слышали на берегу раздававшийся поблизости треск пластинок; но рассказы индейцев о том, что старые крокодилы, подобно ящерам, могут «поставить торчком свою чешую и все части панциря» не соответствуют действительности. Животные обычно двигаются по прямой линии или, скорее, по линии полета стрелы, время от времени меняющей направление.
Впрочем, несмотря на маленькую группу ложных ребер, которые соединяют шейные позвонки и, по-видимому, затрудняют боковые движения, крокодилы при желании поворачиваются очень быстро. Я нередко видел детенышей, кусавших себя за хвост; другие наблюдали то же самое у взрослых крокодилов. Их движения почти всегда кажутся прямолинейными, потому что, подобно нашим мелким ящерицам, они производят их толчками.
Крокодилы – прекрасные пловцы и легко преодолевают самое сильное течение. Однако мне показалось, что, плывя вниз по течению, они с трудом могут сразу сделать полный поворот.
Однажды большая собака, сопровождавшая нас в путешествии от Каракаса до Риу-Негру, подверглась в реке преследованию огромного крокодила, который чуть не настиг ее; собака спаслась от своего врага лишь тем, что свернула в сторону, а затем внезапно поплыла против течения. Крокодил повторил то же движение, но гораздо медленнее, чем собака; она благополучно достигла берега.
Крокодилы на Апуре питаются в основном Chiguire [91] (водосвинка наших натуралистов), которые водятся там в изобилии и живут стадами в 50–60 голов на берегах реки. Эти несчастные животные, величиной с нашу свинью, не имеют никаких средств защиты; плавают они несколько лучше, чем бегают.
Тем не менее в воде они становятся добычей крокодилов, а на суше их пожирают тигры. Трудно понять, каким образом они, преследуемые двумя могущественными врагами, выживают в таком количестве; но они размножаются так же быстро, как морские свинки, завезенные к нам из Бразилии.
Нас снова окружили Chiguire, которые плавают, как собаки, держа голову и шею над водой. На противоположном берегу мы с удивлением увидели большого крокодила; он лежал неподвижно и спал среди грызунов. Когда наша пирога приблизилась, он проснулся и медленно направился к воде, не вспугнув при этом Chiguire.
Индейцы объяснили такое безразличие глупостью водосвинок; скорее, однако, Chiguire на основании длительного опыта знают, что крокодилы на Апуре и Ориноко не нападают на суше, если только тот, кого они хотят схватить, не находится непосредственно на дороге в то мгновение, когда они бросаются в воду.
Около Joval ландшафт приобретает величественный и дикий характер. Там мы увидели самого большого тигра из всех, когда-либо попадавшихся нам. Даже индейцы были удивлены его огромным размером; он был длиннее всех индийских тигров, виденных мной в европейских зоологических садах.
Зверь распростерся в тени большого саманга[92]. Он только что убил Chiguire, но еще не трогал своей добычи, на которой лежала одна из его лап. Zamuros, вид грифов, сходных, как мы указывали выше, со стервятниками Нижнего Египта, собрались стаями, чтобы пожрать то, что останется от обеда ягуара. Странной смесью отваги и трусости они являли взору очень забавное зрелище.
Они приближались к ягуару, останавливались всего в двух футах от него, но при малейшем движении хищника поспешно отступали. Чтобы наблюдать за нравами этих животных с возможно более близкого расстояния, мы сели в маленький челнок, следовавший за нашей пирогой. Очень редко случается, чтобы тигр нападал на челноки, добираясь до них вплавь, и это происходит лишь тогда, когда его кровожадность разыгралась от длительного голодания.
Шум наших весел заставил зверя медленно встать и спрятаться за кустами Sauso, окаймлявшими берег. Грифы захотели воспользоваться его отсутствием и сожрать Chiguire. Но тигр, несмотря на близость нашего челнока, бросился к ним; охваченный яростью, которая проявлялась в его поступи и в движениях хвоста, он утащил добычу в лес.
Индейцы жалели, что не захватили с собой копий, чтобы высадиться на берег и напасть на тигра. Они привыкли к этому оружию и справедливо не рассчитывали на наши ружья, часто дававшие осечку в воздухе, столь насыщенном влагой.
Продолжая плыть вниз по течению, мы увидели большое стадо водосвинок, недавно обращенных в бегство тигром, который схватил одну из них. Животные спокойно смотрели, как мы высаживались на берег. Некоторые сидели, уставившись на нас и шевеля на манер кроликов верхней губой. Они, казалось, не боялись людей, но при виде нашей большой собаки пустились наутек.
Задние ноги у них длиннее передних, а потому они бегают легким галопом, но так медленно, что нам удалось поймать двух из них. Chiguire, плавающие очень проворно, на бегу испускают легкий стон, словно им тяжело дышать. Водосвинка – самое крупное животное из грызунов; она защищается только в случае крайней необходимости, когда ее окружают со всех сторон и ранят.
Коренные зубы, в особенности задние, у нее исключительно крепкие и довольно длинные, и она может ими разорвать лапу тигру или ногу лошади. Ее мясо довольно неприятно пахнет мускусом. Тем не менее в здешних местах из него делают ветчину, и это почти оправдывает название водяной свиньи, данное Chiguire некоторыми старинными натуралистами. Монахи-миссионеры, ничуть не колеблясь, едят эту ветчину во время поста.
По их зоологической классификации, броненосец, Chiguire и ламантин занимают место рядом с черепахами; первый – потому, что он покрыт твердым панцирем, чем-то вроде раковины; остальные два – потому, что они земноводные. На берегах Санто-Доминго, Апуре и Арауки, в болотах и затопленных саваннах Llanos водится так много Chiguire, что от них страдают пастбища.
Они поедают траву, от которой лучше всего жиреют лошади и которая носит название Chiguirero (трава водосвинок). Они питаются также рыбой; мы с удивлением увидели, как животное, испуганное приближением человека, нырнуло и оставалось 8—10 минут под водой.
Ночь мы, как всегда, провели под открытым небом, хотя и на плантации, хозяин которой занимался охотой на тигров. Он ходил почти голый, и кожа у него была черновато-коричневого цвета, как у самбо; это не мешало ему считать себя белым. Он позвал свою жену и дочь, таких же голых, как и он сам, донью Изабеллу и донью Мануэлу.
Он никогда не покидал берегов Апуре, но все же проявлял живой интерес «к мадридским новостям, к тем войнам, которые никак не могут окончиться, и ко всему, что там происходит (todas las casas de allа́)»: он знал, что испанский король вскоре должен посетить «их сиятельства в Каракасской стране»; во всяком случае, с сожалением добавил он, «так как придворные едят только пшеничный хлеб, они ни в коем случае не пожелают ехать дальше города Ла-Виктория, и здесь мы их не увидим».
Я принес с собой Chiguire, надеясь, что его нам зажарят; однако хозяин стал убеждать, что nos otros cavalleros blancos, белые люди, как он и я, созданы не для того, чтобы есть «индейскую дичь». Он предложил нам оленя, убитого им накануне стрелой, так как у него не было ни пороха, ни огнестрельного оружия.
Мы предполагали, что банановая рощица скрывает от нас хижину усадьбы; но этот человек, столь гордый своим благородством и цветом кожи, не дал себе труда построить даже шалаш из пальмовых листьев. Он предложил нам повесить наши гамаки рядом с его гамаком, между двумя деревьями, и с удовлетворенным видом заверил нас, что мы застанем его под крышей, когда поднимемся по течению в период дождей.
Вскоре нам пришлось посетовать на философию, которая поощряет лень и внушает человеку безразличие ко всем жизненным удобствам. После полуночи поднялся ураганный ветер, молнии прорезали горизонт, гремел гром, и мы промокли до костей. Во время грозы один довольно странный случай развеселил нас на несколько минут.
Кот доньи Изабеллы взобрался на тамариндовое дерево, у подножия которого мы расположились. Он свалился в гамак одного из наших спутников; оцарапанный когтями кота, разбуженный от крепчайшего сна, тот подумал, что на него напал какой-то дикий лесной зверь. Мы прибежали на его крики и с трудом вывели его из заблуждения.
В то время как дождь ливнем лил на наши гамаки и на выгруженные из лодки приборы, дон Иньясио не переставал поздравлять нас с удачей – с тем, что мы не заночевали на берегу, а находимся в его владениях, с белыми, знатными людьми («entre gente blanco y de trato»).
Насквозь промокшие, мы с трудом могли себя убедить в преимуществах нашего положения и с некоторым нетерпением выслушали длинный рассказ хозяина о его самочинном походе на реку Мета, о доблести, проявленной им в кровавой битве с индейцами гуаибо, и об «услугах, которые он оказал богу и своему королю, отняв детей (los Indiecitos) у родителей, чтобы поместить их в миссию».
Как странно было встретить в этой обширной пустыне, у человека, считавшего себя европейцем и не имевшего другого пристанища, кроме сени дерева, все чванливые притязания, все врожденные предрассудки, все заблуждения многовековой цивилизации!
1 апреля. На восходе мы покинули сеньора дона Иньясо и его жену, сеньору донью Изабеллу. Погода стала прохладнее. Температура воздуха, которая обычно равнялась днем 30–35°, понизилась до 24°. Температура воды в реке изменялась очень мало; она держалась постоянно между 26 и 27°. Течение уносило огромное количество деревьев.
Можно было бы предположить, что в совершенно ровной местности, где глаз не различает ни малейшей возвышенности, река силой своего течения должна была бы прорыть прямое русло. Взгляд на карту, составленную мной на основании маршрутной съемки, убеждает в противном. Берега, подмываемые водой, оказывают неодинаковое сопротивление, и почти незаметных неровностей почвы достаточно для образования крутых извилин.
Впрочем, ниже Joval, где русло реки немного расширяется, оно представляет собой как бы прорытый по прямой линии канал, окаймленный с обеих сторон очень высокими деревьями. Эта часть реки называется Каньо-Рико; по моим измерениям, ее ширина здесь равна 136 туазам. Мы проплыли мимо низкого острова, населенного тысячами фламинго, розовых колпиц, цапель и водяных курочек, являвших взору смешение самых разнообразных красок.
Эти птицы так тесно жались друг к другу, что, казалось, не могли сделать ни малейшего движения. Остров, на котором они живут, называется Исла-де-Авес [Птичий остров]. Ниже по течению мы миновали место, где от Апуре отходит ответвление (река Аричуна) к Кабульяре, и он теряет много воды.
Мы остановились на правом берегу в маленькой индейской миссии, где жили индейцы из племени гуамо. В ней было всего 16–18 хижин, построенных из пальмовых листьев, однако в статистических сведениях, ежегодно представляемых миссионерами двору, эта группа хижин носит название деревни Санта-Барбара-де-Аричуна.
Индейское племя гуамо очень трудно приучить к оседлости. По своим нравам они имеют много общего с ачагуа, гуаибо и отомаками, отличаясь такой же мстительностью и склонностью к бродяжничеству; но язык у них совершенно другой. Большинство индейцев этих четырех племен живет рыбной ловлей и охотой на равнинах, расположенных между Апуре, Метой и Гуавьяре и часто затопляемых.
Сама природа этих мест словно побуждает людей к бродячей жизни. Как мы вскоре увидим, в горах близ Оринокских порогов племена пираоа, маку и макиритаре отличаются склонностью к земледелию, у них более мягкие нравы и хижины внутри очень чисты.
На горных хребтах среди непроходимых лесов человек вынужден осесть и возделывать маленький клочок земли. Земледелие там не требует больших забот, между тем как в стране, где нет других дорог, кроме рек, охотник ведет тяжелую, полную невзгод жизнь. Гуамо из миссии Санта-Барбара не смогли снабдить нас продовольствием, в котором мы нуждались. Они выращивают лишь немного маниока. Они, по-видимому, гостеприимны; когда мы входили в их хижины, они угощали нас сушеной рыбой и водой (на их языке куб). Вода у них была охлаждена в пористых сосудах.
За Вуэльта-дель-Кочино-Рото, в месте, где река прорезала себе новое русло, мы провели ночь на очень широком голом песчаном берегу. Так как лес был непроходим, нам стоило очень большого труда набрать сухого топлива для костров, около которых индейцы чувствуют себя в безопасности от ночных нападений тигра. Наш собственный опыт как будто подтверждает это убеждение; но де Асара уверяет, что в Парагвае в его время в саванне тигр утащил человека, сидевшего у горящего костра.
Ночь была тихая и ясная; луна ярко светила. На песчаном берегу лежали крокодилы. Они устроились так, чтобы видеть огонь. Нам показалось, что яркий свет привлекал их, как он привлекает рыб, речных раков и других водяных обитателей. Индейцы показали нам на песке следы трех тигров, в том числе двух очень молодых.
То была, несомненно, самка с двумя детенышами, которая вела их к реке на водопой. Не найдя на берегу ни одного дерева, мы воткнули в землю весла, чтобы привязать к ним гамаки. Все было довольно спокойно до 11 часов ночи, когда в соседнем лесу поднялся такой оглушительный шум, что мы почти не смогли сомкнуть глаз.
Среди множества голосов диких зверей, кричавших одновременно, наши индейцы различали лишь те, что иногда слышались по отдельности. Это были тихие звуки флейты, издаваемые сапажу, стоны обезьян-ревунов, рев тигра, кугуара или американского безгривого льва, крики пекари, ленивцев, гокко, парраков [гуаны] и некоторых других птиц из отряда куриных.
Когда ягуары приблизились к опушке леса, наша собака, которая до тех пор непрерывно лаяла, принялась выть и прятаться под гамаками. Иногда после долгой тишины рев тигров доносился с верхушки деревьев, и в этом случае он сопровождался резким и продолжительным свистом обезьян, убегавших, вероятно, от грозившей им опасности.
Я подробно описываю эти ночные сцены, потому что, лишь недавно пустившись в плавание по Апуре, мы еще совершенно к ним не привыкли. Они повторялись на протяжении месяцев повсюду, где лес подступал к руслу рек. Беспечность, проявляемая индейцами, вселяет в путешественника уверенность.
Вместе с ними он убеждает себя, что все тигры боятся огня и что они никогда не нападают на человека, спящего в гамаке. Действительно, случаи таких нападений очень редки, и за все время моего длительного пребывания в Южной Америке я слышал только один рассказ о Llanero, который был найден растерзанным в своем гамаке напротив острова Ачагуас.
Когда спрашивают туземцев о причинах оглушительного шума, поднимаемого в определенные часы лесными зверями, они весело отвечают: «Они празднуют полнолуние». По моему мнению, чаще всего возбуждение животных объясняется какой-нибудь стычкой, возникшей в глубине леса. К примеру, ягуары преследуют пекари и тапиров, которые, находя себе защиту лишь в своей многочисленности, убегают тесно сбившимися стадами и ломают кусты на своем пути.
Испуганные этой борьбой обезьяны, трусливые и подозрительные, откликаются с верхушек деревьев на шум, поднятый крупными животными. Они будят птиц, живущих сообществами, и мало-помалу весь зверинец охватывает волнение. Мы вскоре увидим, что эта суматоха среди диких зверей не всегда происходит при ярком свете луны, а чаще во время грозы и сильных ливней.
«Пусть небо пошлет им, как и нам, спокойную ночь и отдых», – говорил монах, который сопровождал нас на Риу-Негру, когда, измученный усталостью, он помогал нам разбить лагерь. В самом деле, казалось довольно странным, что мы не можем обрести тишину среди лесных пустынь.
В гостиницах Испании путешественник опасается пронзительных звуков гитар в соседнем номере; в гостиницах на Ориноко, представляющих собой открытый берег или сень одинокого дерева, боятся, что сон потревожат голоса, доносящиеся из леса.
2 апреля. Мы двинулись в путь до восхода солнца. Утро было прекрасное и прохладное, по мнению тех, кто привык к зною здешних мест. Термометр в воздухе показывал всего 28°, но сухой и белый песок на берегу, несмотря на отдачу тепла безоблачному небу, сохранил температуру в 36°. Морские свиньи (Toninas) бороздили реку длинными вереницами.
Берег был усеян птицами-рыболовами. Некоторые пользовались стволами деревьев, плывущих по течению, и с них ловили рыбу, предпочитающую держаться середины реки. Утром наша лодка несколько раз садилась на мель. От таких толчков, если они очень сильные, хрупкие лодки могут разбиться.
Мы ударялись о верхушки больших деревьев, которые годами торчат в наклонном положении, погруженные в ил. Их принесло течением с Сараре во время больших наводнений. Они настолько заполнили русло реки, что пироги, идя вверх по течению, иногда с трудом прокладывают себе путь через мели и среди водоворотов.
Мы добрались до одного места около острова Карисалес, где из воды выступали стволы гименеи огромной толщины. На них громоздились птицы из вида Plotus [змеешейки], очень близкого к Anhinga. Эти птицы усаживаются рядами, как фазаны и парраки. Они часами сидят неподвижно, подняв клювы к небу, что придает им необыкновенно глупый вид.
За островом Карисалес мы были очень удивлены понижением уровня воды в реке, так как после бифуркации у Бока-де-Аричуна [устье Аричуна] нет ни одной протоки, ни одного естественного отводного канала, который отнимал бы воду у Апуре. Потери обусловлены лишь испарением и всасыванием на сырых песчаных берегах.
Некоторое представление о том, насколько велико влияние этих причин, можно составить себе, вспомнив, что температура сухого песка, измеренная нами в разные часы дня, была от 36 до 52°, а песка, покрытого слоем воды в 3–4 дюйма, 32°. Дно реки нагревается до той глубины, до которой солнечные лучи проникают без слишком большой потери своей теплоты при прохождении сквозь верхние слои воды.
Впрочем, влияние всасывания распространяется и далеко за пределы речного русла; оно носит, так сказать, латеральный характер. Песчаные берега, которые кажутся нам сухими, пропитаны водой до уровня поверхности реки. Мы видели, как на расстоянии 50 туазов от берега вода проступала всякий раз, когда индейцы втыкали весла в землю.
Итак, этот песок, влажный на глубине, но сверху сухой и нагреваемый солнечными лучами, действует как губка. Ежесекундно он отдает в результате испарения просочившуюся воду. Образующийся пар пробивается сквозь верхний слой сильно нагретого песка и становится видимым для глаза, когда воздух к вечеру охлаждается.
По мере того как песчаные берега высыхают, они всасывают из реки новую порцию воды; легко понять, что постоянное действие испарения и латерального всасывания должно вызывать огромные потери, трудно поддающиеся точному подсчету.
Потери увеличивались бы пропорционально длине рек, если бы реки от истоков до устья повсюду были окаймлены одинаковыми берегами; но так как последние образованы наносами и так как вода, утрачивающая скорость по мере удаления от истоков, в своем нижнем течении отлагает больше осадков, чем в верхнем, то во многих реках жарких стран убыль воды близ устья увеличивается.
Барроу наблюдал это любопытное влияние песков в южной части Африки на берегах Оранжевой реки. Оно стало даже предметом очень серьезного спора при обсуждении различных гипотез относительно режима Нигера.
Около Вуэльта-де-Басилио, где мы высадились для сбора растений, мы увидели на верхушке дерева двух хорошеньких обезьянок, черных как смоль, ростом с капуцина, с цепкими хвостами. Их лица и движения достаточно убедительно доказывали, что это были не коаты и вообще не паукообразные обезьяны. Даже наши индейцы никогда не видели ничего подобного.
Здешние леса изобилуют сапажу, неизвестными европейским натуралистам; и так как обезьяны, в особенности живущие стаями, а потому более предприимчивые, совершают в определенное время года далекие переселения, то случается, что в начале периода дождей даже туземцы видят вокруг своих хижин таких обезьян, каких раньше никогда не встречали. На том же берегу наши проводники показали нам гнездо молодых игуан длиной всего в 4 дюйма.
Их с трудом можно отличить от обыкновенной ящерицы.
Мясо этой ящерицы, по нашему мнению, приятно на вкус во всех странах с очень сухим климатом; оно казалось нам таким даже тогда, когда мы не испытывали недостатка в пище. Оно очень белое, и после мяса броненосца, которого здесь называют Cachicamo, может считаться одним из лучших мясных блюд из тех, какими вас угощают в хижинах индейцев.
Под вечер пошел дождь. Перед дождем ласточки, совершенно такие же, как наши, парили над водой. Мы видели также стаю попугайчиков, преследуемую мелкими ястребами без хохолков. Пронзительные крики попугайчиков резко контрастировали со свистом хищных птиц. Ночь мы провели под открытым небом, на песчаном берегу около острова Карисалес.
Поблизости было несколько хижин, принадлежавших индейцам и окруженных плантациями. Наш кормчий заранее предупредил нас, что мы не услышим рева ягуара, который, если только его не очень сильно донимает голод, держится вдали от тех мест, где он не является единовластным хозяином. «Люди его раздражают, los hombres lo enfadan», – говорят жители миссий. Забавное и наивное выражение, передающее часто наблюдаемый факт.
3 апреля. Со времени нашего отъезда из Сан-Фернандо мы не встретили на этой прекрасной реке ни одного челнока. Все говорит о полнейшем безлюдии. Утром наши индейцы поймали на удочку рыбу, которую в здешних местах называют Caribe или Caribito [пиранья], так как это самая кровожадная из всех рыб. Она нападает на купальщиков и на пловцов и часто отгрызает у них большие куски мяса.
Если сначала человек бывает лишь слегка ранен, то прежде чем он успеет вылезти из воды, ему наносятся самые серьезные ранения. Индейцы страшно боятся Caribes; некоторые из них показали нам на своих икрах и бедрах зарубцевавшиеся, но очень глубокие раны, оставленные рыбками, которых майпуре называют умати. Они живут на дне реки, но как только несколько капель крови попадает в воду, появляются тысячами на поверхности.
Если принять в соображение количество этих рыб, самые прожорливые и самые свирепые из которых бывают длиной всего в 4–5 дюймов, треугольную форму их острых и режущих зубов и их широкий, втягивающийся внутрь рот, то не следует удивляться тому ужасу, какой внушает Caribe жителям берегов Апуре и Ориноко. В местах, где река была очень прозрачная и не видно было ни одной рыбы, мы бросали в воду кусочки мяса, покрытые кровью.
Через несколько минут появлялось несметное множество Caribes, оспаривавших друг у друга добычу. У этих рыб острое, зубчатое, как пила, брюшко – признак, встречающийся у многих родов, как-то: у Serra-Salmes, Myletes и Pristigastres. Наличие второго жирового спинного плавника и форма зубов, прикрытых губами, редко посаженных и более крупных в нижней челюсти, дают основание отнести Caribe к роду Serra-Salmes.
У них рот более широкий, чем у Myletes Cuv. Спина у них пепельного цвета, переходящего в зеленый, но брюшко, жабры, спинные, брюшные и хвостовые плавники прекрасного оранжевого цвета. На Ориноко насчитывают три вида (или разновидности?) Caribes, различаемых по размеру.
Средний, или промежуточный, вид, вероятно, тождествен со средним видом Piraya или Pizanha Маркграфа[93]. Я описал их и зарисовал на месте. Caribito очень приятна на вкус. Так как повсюду, где она водится, никто не решается купаться, то ее следует считать одним из самых страшных бичей тех краев, где укусы Mosquitos и раздражение кожи делает купание столь необходимым.
В полдень мы остановились в пустынном месте, называемом Algodonal[94]. Пока вытаскивали лодку на сушу и занимались приготовлением обеда, я ушел от своих спутников. Я направился вдоль берега, чтобы рассмотреть вблизи группу крокодилов, которые спали на солнце, расположившись так, что их хвосты с широкими пластинками упирались друг в друга.
Маленькие белоснежные цапли[95] прогуливались по спинам и даже по головам крокодилов, словно расхаживали по древесным стволам. Крокодилы были зеленовато-серого цвета и наполовину покрыты сухим илом; по цвету и по неподвижности их можно было бы принять за бронзовые статуи. Эта прогулка чуть не стала для меня роковой.
Я смотрел все время в сторону реки; однако, собирая чешуйки слюды, скопившиеся в песке, я обнаружил свежий след тигра, который так легко распознать по его форме и размеру. Зверь прошел к лесу. Когда я взглянул в ту сторону, я находился в 80 шагах от ягуара, лежавшего в густой тени сейбы. Никогда тигр не казался мне таким большим.
Бывают в жизни события, когда попытки сохранить присутствие духа оказываются тщетными. Я был очень испуган, но все же достаточно владел собой и движениями своего тела, чтобы последовать советам, которые индейцы часто нам давали на такой случай. Я не побежал, а продолжал идти; я старался не размахивать руками, и мне казалось, что ягуар сосредоточил все свое внимание на стаде Capybara, переправлявшемся через реку.
Тогда я повернул назад, описав довольно широкую дугу к берегу. Отойдя на некоторое расстояние, я счел возможным ускорить шаги. Сколько раз я испытывал соблазн обернуться и удостовериться, что меня не преследуют! К счастью, я уступил своему желанию очень не скоро. Ягуар по-прежнему не шевелился. Эти огромные кошки с пятнистой шкурой так хорошо питаются в здешних местах, изобилующих Capybara, пекари и оленями, что редко нападают на человека.
С трудом переводя дыхание, я добрался до лодки и рассказал индейцам о своем приключении. Они, казалось, совершенно не были взволнованы; все же после того, как мы зарядили ружья, они последовали за нами к сейбе, под которой лежал ягуар. Мы уже не нашли его там. Было бы неблагоразумно преследовать зверя в лесу, где нам пришлось бы разойтись в разные стороны или двигаться гуськом среди переплетения лиан.
Вечером мы миновали устье Каньо-дель-Манати, названного так из-за огромного количества Manati, или ламантинов, ежегодно убиваемых там. Это травоядное китообразное, которое индейцы называют апсия и авия, обычно достигает здесь 10–12 футов в длину. Оно весит от 500 до 800 фунтов.
Мы видели плававшие в воде его экскременты, очень зловонные, но ничем не отличающиеся от бычьих. Ламантины водятся в изобилии в Ориноко, выше порогов, в Мете и в Апуре, между островами Карисалес и Консерва. На наружной поверхности и на краю совершенно гладких плавников мы не обнаружили никаких следов когтей; но когда мы сняли кожу с плавников, то увидели на третьей фаланге небольшие зачаточные когти.
У экземпляра длиной в 9 футов, препарированного нами в Каричане, миссии на Ориноко, верхняя губа была длиннее нижней на 4 дюйма. Она покрыта очень тонкой кожей и служит хоботом или щупом для распознавания окружающих предметов. Внутри пасть – у недавно убитого животного очень теплая – отличается весьма своеобразным устройством.
Язык почти неподвижен; однако перед языком в каждой челюсти есть по мясистому валику и по выстланному очень жесткой кожей углублению, в которое этот валик входит. Ламантин поедает такое количество злаков, что ими были заполнены и желудок, разделенный на несколько мешков, и кишки длиной в 108 футов. При вскрытии спины животного вы поражаетесь размеру, форме и расположению его легких. В них очень большие ячейки, и они напоминают огромные плавательные пузыри.
Их длина равняется 3 футам. Наполненные воздухом, они имеют объем в 1000 с лишним кубических дюймов. Я был удивлен тем, что Manati, обладая столь значительным запасом воздуха, часто всплывает на поверхность, чтобы подышать. Его мясо, которое вследствие непонятного предрассудка считают вредным и calenturioso[96], очень вкусное. Оно показалось мне похожим скорее на свинину, чем на говядину.
Гуамо и отомаки чрезвычайно лакомы до него; эти два племени особенно усердно занимаются ловлей ламантинов. Соленое и высушенное на солнце мясо заготавливают на целый год; и так как церковь считает это млекопитающее рыбой, то оно пользуется большим спросом во время поста.
Ламантину приходится вести очень тяжелую жизнь; зацепив острогой, его связывают, но не убивают до тех пор, пока не погрузят в пирогу. Если попадается очень большое животное, это часто делается посередине реки следующим образом: пирогу, заполненную на две трети водой, подводят под животное, а затем вычерпывают из нее воду с помощью тыквенной бутыли.
Легче всего производить лов в конце периода сильных наводнений, когда ламантин проникает из больших рек в озера и соседние болота и когда уровень воды быстро понижается. Пока иезуиты управляли миссиями на Нижнем Ориноко, они ежегодно собирались в Кабруте, выше устья Апуре, и вместе с индейцами своих миссий устраивали большую охоту на ламантинов у подножия горы, именуемой теперь Эль-Капучино.
Жир этого животного, известный под названием manteca de manati[97], жгут в церковных лампадах; его употребляют также для приготовления пищи. Он не имеет зловонного запаха жира китов и других китообразных. Кожу ламантина толщиной свыше полутора дюймов режут на полосы, которые, как и ремни из бычьей кожи, заменяют в Llanos веревки.
Она отличается тем недостатком, что при погружении в воду подвергается первой степени гниения. В испанских колониях из нее делают бичи. Поэтому слово manati употребляют также в значении latigo [кнут, бич]. Бичи из кожи ламантина – жестокое орудие наказания для несчастных рабов и даже для индейцев миссий, хотя по закону с ними должны обращаться как со свободными людьми.
На ночь мы разбили лагерь против острова Консерва. Когда мы шли вдоль опушки леса, нас привел в изумление огромный ствол дерева вышиной в 70 футов, усеянного ветвистыми колючками. Индейцы называют его Barba de tigre[98]. Это дерево относится, вероятно, к семейству барбарисовых.
Индейцы разожгли для нас костры у самой воды. Мы снова убедились, что их свет привлекает крокодилов и даже дельфинов (Toninas); производимый животными шум мешал нам спать, пока огонь не угас. Этой ночью у нас были две тревоги. Я упоминаю о них потому, что они рисуют дикий характер здешних мест. Самка ягуара приблизилась к нашему лагерю, чтобы напоить в реке своего детеныша.
Индейцам удалось ее прогнать; но мы долго еще слышали крики детеныша, который мяукал, как котенок. Вскоре затем нашу большую собаку дога укусили или, как говорят индейцы, ужалили, в кончик морды громадные летучие мыши, парившие вокруг наших гамаков. У этих летучих мышей были такие же длинные хвосты, как у молосов [бульдоговых летучих мышей]; впрочем, я думаю, что то были упыри, у которых язык, снабженный сосочками, является сосательным органом и может сильно удлиняться.
Ранка была очень маленькая и круглая. Если собака, почувствовав укус, испускала жалобные крики, то это объяснялось не болью, а тем, что она боялась летучих мышей, появлявшихся из-под наших гамаков. Такие случаи происходят гораздо реже, чем думают даже местные жители.
Хотя в течение нескольких лет мы часто спали под открытым небом, в странах, где вампиры[99] и другие родственные виды очень распространены, мы ни разу не были ранены. К тому же укус не представляет никакой опасности и чаще всего причиняет столь незначительную боль, что человек просыпается лишь после того, как летучая мышь скрылась.
4 апреля. Это был последний день, проведенный нами на Апуре. Растительность по берегам становилась все более однообразной. Уже несколько дней, в особенности после того как мы миновали миссию Аричуна, мы сильно страдали от укусов насекомых, облеплявших лицо и руки.
Это были не Mosquitos, по виду похожие на мелких мушек или мошек[100], a Zancudos – настоящие комары, сильно отличающиеся от нашего Culex pipiens. Эти долгоножки появляются лишь после захода солнца. У них такие длинные хоботки, что, прицепившись к нижней поверхности гамака, они прокалывают жалом гамак и самую плотную одежду.
Мы хотели провести ночь у Вуэльта-дель-Пальмито; однако на берегах этой части Апуре очень много ягуаров, и индейцы, собираясь повесить наши гамаки, увидели двух хищников, прятавшихся за стволом гименеи. Индейцы посоветовали нам снова сесть в лодку и расположиться лагерем на острове, находящемся на реке Апурито у самого ее слияния с Ориноко.
Эта часть острова входит в провинцию Каракас, тогда как правый берег Апуре относится к провинции Баринас, а правый берег Ориноко – к Испанской Гвиане. Мы не нашли деревьев, к которым можно было бы привязать гамаки. Пришлось лечь на бычьих шкурах, разостланных на земле. Челноки слишком узки и слишком полны Zancudos, чтобы ночевать в них.
Так как там, где мы выгрузили приборы, откос берега был довольно крут, то мы увидели на нем новые подтверждения того, что я в другом месте назвал ленью тропических птиц из отряда куриных. У гокко и у каменного уракса[101] существует обыкновение спускаться несколько раз в день к реке, чтобы утолить жажду.
Они пьют помногу и часто. Множество этих птиц присоединилось близ нашего лагеря к стае парраков. Им было очень трудно взобраться по береговому откосу. Они сделали несколько попыток, не пользуясь крыльями. Мы гнали их перед собой, как баранов. Грифы Zamuros также очень неохотно решаются взлететь.
После полуночи я произвел удачное наблюдение над меридиональной высотой Южного Креста. Устье Апуре расположено на широте в 7°36'23''. Отец Гумилья определил его широту в 5°5', Д’Анвиль – 7°3', Каулин – 7°26'. Долгота этого пункта, выведенная мной на основании высот солнца, взятых 5 апреля утром, 69°7'29'', то есть он находится на 1°12'41''к востоку от меридиана Сан-Фернандо.
5 апреля. Мы были очень поражены небольшим количеством воды, приносимой в это время года рекой Апуре и Ориноко. Та самая река, которая, по моим измерениям, была у Каньо-Рико шириной еще в 136 туазов, имела в устье всего 60–80 туазов. Ее глубина в этом месте составляла только 3–4 туаза.
Апуре, конечно, теряет много воды из-за Аричуны и Каньо-дель-Манати, двух его рукавов, идущих к рекам Паяра и Гуарико; однако наибольшая потеря обусловлена, по-видимому, просачиванием на песчаных берегах, о котором мы говорили выше. Скорость течения Апуре у его устья равнялась всего 3,2 фута в секунду, так что я мог бы легко подсчитать общий объем воды, если бы были проведены частые промеры и я знал все глубины поперечного сечения.
Барометр, который в Сан-Фернандо на высоте 28 футов над средним уровнем воды в Апуре стоял в половине десятого утра на 335,6 линии, в месте впадения Апуре в Ориноко в одиннадцать часов утра показывал 337,3 линии. Принимая общую длину (вместе с изгибами) равной 94 милям, или 89 300 туазам, и учитывая небольшую поправку на часовые колебания барометра, мы получим, что среднее падение составляет 13 дюймов (точнее, 1,15 фута) на милю в 950 туазов.
Кондамин и английский исследователь майор Реннел предполагают, что среднее падение Амазонки и Ганга не достигает даже 4–5 дюймов на милю.
Мы несколько раз садились на мель, прежде чем вышли в Ориноко. У места слияния мели огромны. Нам пришлось тащить лодку бечевой вдоль берега. Какой контраст между теперешним состоянием реки перед самым началом периода дождей, когда все последствия сухости воздуха и испарения достигли своего максимума, и состоянием осенью, когда Апуре, похожий на морской рукав, разливается по саваннам насколько хватает взор!
На юге мы увидели отдельные холмы Коруато; к востоку на горизонте стали появляться гранитные скалы Курикима, сахарная голова Кайкары и горы Тирана (Серрос-дель-Тирано). Не без волнения смотрели мы в первый раз на долгожданные воды Ориноко, представшие перед нами в столь отдаленном от побережья месте.
Слияние Апуре и Ориноко. – Горы Энкарамада. – Уруана. – Барагуан. – Каричана. – Устье Меты. – Остров Панумана.
Выйдя из Апуре, мы очутились среди совершенно иного ландшафта. Перед нами до самого горизонта расстилалось огромное, как озеро, водное пространство. От столкновения ветра и течения возникали пенистые волны, вздымавшиеся на высоту в несколько футов. Воздух не оглашался больше резкими криками цапель, фламинго и колпиц, длинными вереницами летающих с одного берега на другой.
Мы тщетно искали взглядом этих прибрежных голенастых птиц, каждое семейство которых, промышляя добычу, применяло свои особые уловки. Вся природа казалась менее оживленной. Мы с трудом различали кое-где во впадинах между волнами больших крокодилов, с помощью своих длинных хвостов рассекавших наискось поверхность волнующихся вод.
Горизонт был ограничен кольцом леса; нигде, однако, лес не подступал к руслу реки. Широкие песчаные берега, непрерывно накаляемые жгучим солнцем, пустынные и бесплодные, как морские пляжи, издали в результате миража были похожи на лужи стоячей воды. Берега не только не отмечали границ реки, а напротив – делали их неопределенными.
Эти бегло обрисованные мной особенности пейзажа, эта пустынность и величие характерны для течения Ориноко, одной из самых могучих рек Нового Света. Водные пространства, как и суша, повсюду носят печать своеобразия. Русло Ориноко совершенно не похоже на русла Меты, Гуавьяре, Риу-Негру и Амазонки.
Различия зависят не только от ширины реки или скорости течения; они обусловлены совокупностью взаимосвязей, которые легче понять, находясь на месте, чем в точности описать. Так, по одной только форме волн, цвету воды, виду неба и облаков опытный мореплаватель догадается, находится ли он в Атлантическом океане, в Средиземном море или в равноденственной части Великого океана.
Дул свежий восточный-северо-восточный ветер. Его направление позволяло нам подняться на парусах по Ориноко к миссии Энкарамада; однако наша пирога оказывала такое слабое сопротивление ударам волн, что из-за сильного волнения люди, обычно плохо переносившие морское плавание, чувствовали себя плохо и на реке. Толчея вызывается здесь столкновением волн при слиянии двух рек.
Это столкновение происходит с большой силой, но оно вовсе не так опасно, как утверждает отец Гумилья. Мы миновали Пунта-Курикима – изолированную массу кварцевого гранита, маленький мыс, сложенный округлыми глыбами. Там, на правом берегу Ориноко, отец Ротелья во времена иезуитов основал миссию индейцев паленке и виривири, или гуире. В период наводнений скала Курикима и деревня, расположенная у ее подножия, окружены со всех сторон водой.
Столь серьезное неудобство, а также бесчисленное множество mosquitos и niguas[102], от которых страдали и миссионер, и индейцы, заставили покинуть это сырое место. Теперь оно совершенно заброшено, между тем как напротив, на левом берегу реки, невысокие горы Коруато служат убежищем для бродячих индейцев, изгнанных либо из миссий, либо племенами, не подчиненными власти монахов.
Пораженный исключительной шириной Ориноко между устьем Апуре и скалой Курикима, я определил ее с помощью дважды измеренного базиса на западном берегу. Русло Ориноко при тогдашнем низком уровне воды было шириной в 1906 туазов; но в период дождей, когда скала Курикима и усадьба Капучино у холма Покопкоори превращаются в острова, ширина реки достигает 5517 туазов.
Сильному вздутию Ориноко способствует напор вод Апуре, который не образует, как другие притоки, острого угла с главной рекой, а впадает под прямым углом. Температура воды Ориноко, измеренная в различных местах, равнялась посередине тальвега, где течение быстрее всего, 28,3°, а у берегов – 29,2°.
Сначала мы плыли вверх по течению на юго-запад до страны индейцев гуарикото, расположенной по левую сторону Ориноко, а затем на юг. Река здесь так широка, что кажется, будто горы Энкарамада выступают из воды, как бы над морским горизонтом. Они образуют непрерывную цепь, которая тянется с востока на запад; по мере того как вы приближаетесь к ним, ландшафт становится более живописным.
Эти горы сложены огромными глыбами потрескавшегося гранита, нагроможденными друг на друга. Разделение их на глыбы является результатом выветривания. Особую красоту придает Энкарамаде буйная растительность; она сплошь покрывает склоны скал, и только их округлые вершины остаются голыми. Кажется, что посреди леса возвышаются развалины древних замков.
Сама гора, у подножия которой расположена миссия Тепупано индейцев таманаков, увенчана тремя громадными гранитными цилиндрами; два из них наклонены, а третий, с выемкой у основания, достигающий в высоту свыше 80 футов, сохранил вертикальное положение. Эта скала, по форме напоминающая Шнархер в Гарце или Актопанские органы в Мексике, когда-то была частью округлой вершины горы. Во всех районах земного шара неслоистый гранит отличается той особенностью, что, выветриваясь, разделяется на глыбы призматической, цилиндрической или колоннообразной формы.
Напротив берега гуарикото мы приблизились к другому нагромождению скал, длиной в 3–4 туаза и очень низкому. Оно возвышается среди долины и похоже скорее не на tumulus и на те груды гранитных камней, которые на севере Голландии и Германии носят название Hünenbette, ложа (или могилы) богатырей.
Берега этой части Ориноко сложены уже не чистым кварцевым песком, а глиной и чешуйками слюды, залегающими очень тонкими слоями, чаще всего имеющими наклон в 40–50°. Можно подумать, что перед вами разрушенный слюдяной сланец. Это изменение в геологическом строении берегов наблюдается на большом расстоянии и выше устья Апуре. На последней реке мы начали его отмечать с Альгодоналя и Каньо-дель-Манати.
Чешуйки слюды, несомненно, происходят из гранитных гор Курикима и Энкарамада, так как дальше к северу и к востоку попадаются лишь кварцевые пески, песчаник, плотный известняк и гипс. Наносы, тянущиеся с юга на север, не должны нас удивлять на Ориноко; но чему приписать это же явление в русле Апуре, в семи лье к западу от его устья?
При ныне существующих условиях воды Апуре, несмотря на паводки на Ориноко, никогда не поднимаются вверх по реке так далеко от устья; и чтобы объяснить присутствие чешуек слюды, приходится допустить, что слюдяные пласты отложились в ту эпоху, когда вся очень низкая местность между Кайкарой, Альгодоналем и горами Энкарамада представляла собой котловину внутреннего озера.
Мы ненадолго остановились в гавани Энкарамада. Это нечто вроде пристани, места, где собираются суда. Берег образован скалой вышиной в 40–50 футов. Она представляет собой все те же гранитные глыбы, нагроможденные друг на друга, как на Шнееберге во Франконии и почти на всех гранитных горах в Европе.
Некоторые из оторвавшихся глыб имеют шарообразную форму; однако это не шары с концентрическими слоями а просто округлые глыбы, ядра, отделившиеся от своих оболочек в результате выветривания. Гранит здесь свинцово-серого цвета, часто черного, как бы покрытый окисью марганца; однако такая окраска не проникает и на одну пятую линии внутрь горной породы – красновато-белой, крупнозернистой и не содержащей амфибола.
Миссию Сан-Луис-дель-Энкарамада индейцы называют Гуая и Карамана[103]. Это деревушка, основанная в 1749 году иезуитом отцом Джили, автором опубликованной в Риме «Storia dell Orinoco» [«История Ориноко»]. Джили, весьма сведущий в индейских языках, прожил в здешних пустынных местах 18 лет – вплоть до изгнания иезуитов.
Чтобы составить себе ясное представление о диком характере страны, следует вспомнить, что отец Джили говорит о Каричане, расположенной в 40 лье от Энкарамады, как об очень отдаленном пункте, и признается, что он ни разу не добирался до первого порога на реке, описание которого он тем не менее решился дать.
В гавани Энкарамада мы встретили карибов из Панапаны. Это был касик, направлявшийся в своей пироге вверх по Ориноко, чтобы принять участие в знаменитом сборе черепашьих яиц. У его пироги было закругленное дно, как у Bongo[104], и ее сопровождал челнок меньшего размера, называемый curiara. Касик сидел под чем-то вроде навеса (toldo), сделанного, так же как и парус, из пальмовых листьев.
Его холодная молчаливая серьезность, почтение, которое ему выказывали соплеменники, – все говорило о том, что он важная персона. Впрочем, наряд касика не отличался от наряда сопровождавших его индейцев. Все были одинаково голые, вооружены луками и стрелами и покрыты Onoto – красящим крахмалистым веществом плода биксы.
Вождь, слуги, мебель, лодка и парус были выкрашены в красный цвет. Карибы отличаются почти атлетическим телосложением; они казались нам гораздо выше, чем индейцы, виденные нами раньше. Их гладкие густые волосы, подстриженные на лбу, как у мальчиков из церковного хора, выкрашенные в черный цвет брови, одновременно мрачный и живой взгляд придают их лицам необычайно суровое выражение.
До настоящего времени нам пришлось видеть лишь черепа карибов с Антильских островов, хранящиеся в естественноисторических кабинетах Европы, и мы с удивлением обнаружили, что лоб у этих чистокровных индейцев значительно более выпуклый, чем мы предполагали по описаниям.
Женщины, очень крупные, но отвратительно грязные, несли на спине маленьких детей, бедра и икры которых были перевязаны в нескольких местах очень широкими полосами хлопчатобумажной ткани. Так как повязки были слишком тугие, то в промежутках между ними тело вздувалось. Следует вообще отметить, что карибы проявляют заботу о своей внешности и о собственном украшении, насколько это возможно для голых и выкрашенных в красный цвет людей.
Они придают большое значение определенным формам тела; мать обвинили бы в полном равнодушии к своим детям, если бы она не постаралась искусственными средствами придать их икрам такой вид, какой соответствует местной моде. Ни один из наших индейцев с Апуре не знал карибского языка, а потому мы не могли получить от касика Панапаны сведения о местонахождении лагерей, которые устраивают в это время года на некоторых оринокских островах для сбора черепашьих яиц.
Около Энкарамады очень длинный остров разделяет Ориноко на две протоки. Ночь мы провели в каменистой бухте напротив устья реки Кабульяре, образованной от слияния Паяры и Атамайки; некоторые считают Кабульяре одним из притоков Апуре, так как они сообщаются между собой при посредстве Аричуны. Вечер был чудесный. Луна освещала вершины гранитных скал.
Несмотря на влажность воздуха, теплота распределялась так равномерно, что мы не наблюдали никакого мерцания, даже на высоте 4–5° над горизонтом. Свет планет был чрезвычайно слабый; если бы в связи с незначительным значением видимого диаметра Юпитера я не подозревал какой-то ошибки в наблюдениях, то сказал бы, что здесь мы впервые различили невооруженным глазом диск Юпитера.
К полуночи северо-восточный ветер резко усилился. Он не принес туч, но небосвод все больше и больше заволакивался туманом. Налетали шквалы, и мы начали опасаться за нашу пирогу. В течение всего дня мы видели очень мало крокодилов, но все они были огромных размеров, длиной в 20–24 фута.
Индейцы уверяли нас, что молодые крокодилы предпочитают озерки и менее широкие и менее глубокие реки. Особенно много их скопляется в Caños, и по отношению к ним невольно напрашиваются слова, сказанные Абд-эль-Латифом о нильских крокодилах: «Они кишат, как черви, на мелководьях реки и под защитой необитаемых островов».
6 апреля. Продолжая плыть вверх по течению Ориноко, сначала к югу, затем к юго-западу, мы увидели южный склон Серрании, или горной цепи Энкарамада. Ее ближайшая к реке часть была высотой всего в 140–160 туазов; однако вследствие своей крутизны, положения среди саванны и скалистых вершин неправильной призматической формы Серрания казалась очень высокой.
Наибольшая ширина ее не превышает трех лье; по сведениям, полученным мной от индейцев племени парека, к востоку она заметно расширяется. Вершины Энкарамады образуют самую северную цепь гор, которые окаймляют правый берег Ориноко между 5° и 7°30' северной широты, от устья Самы до устья Кабульяре. Различные цепи, образующие эту группу, разделены небольшими равнинами, поросшими злаками.
Равнины тянутся не вполне параллельно друг другу: самые северные идут с запада на восток, а самые южные – с северо-запада на юго-восток. Это изменение направления достаточно объясняет, почему кордильера Парима к востоку, между истоками Ориноко и Паруспы, заметно расширяется. За большими порогами Атурес и Майпурес мы увидим одну за другой семь главных цепей: Энкарамада, или Сакуина, Чавирипа, Барагуан, Каричана, Униама, Калитамини и Сипапо.
Этот краткий перечень может дать общее представление о геологическом строении местности. Повсюду на земле можно обнаружить наклонность к правильным формам в горах, сгруппированных, на первый взгляд, самым неправильным образом. Путешественнику, плывущему по Ориноко, каждая цепь представляется в поперечном разрезе как бы обособленной горой, но эта обособленность лишь кажущаяся.
Правильность в направлении и разделении цепей, по-видимому, уменьшается по мере того, как вы двигаетесь на восток. Горы Энкарамада соединяются с горами Мато, где берет начало река Асиверу, или Гучиверо; горы Чавирипе переходят в гранитные горы Коросаль, Амоко и Мурсиелаго, которые тянутся до истоков Эребато и Вентуари.
Через упомянутые горы, населенные индейцами кроткого нрава и склонными к земледелию, генерал Итурриага во время экспедиции для установления границ распорядился перегнать рогатый скот, предназначавшийся для обеспечения продовольствием нового города Сан-Фернандо-де-Атабапо. Жители Энкарамады показали тогда испанским солдатам путь по реке Манапиари, которая впадает в Вентуари.
Спускаясь по течению этих рек, можно добраться до Ориноко и Атабапо, минуя большие пороги, представляющие почти непреодолимые препятствия для перевозки скота.
Дух предприимчивости, в такой сильной степени проявленный кастильцами в эпоху открытия Америки, на некоторое время снова возродился в середине XVII века, когда король Фердинанд VI пожелал выяснить истинные границы своих обширных владений и когда в лесах Гвианы, классической страны вымыслов и баснословных преданий, лукавство индейцев снова вызвало к жизни химерическую идею о богатствах Дорадо, столь сильно занимавших воображение первых завоевателей.
В горах Энкарамада, как и в большинстве гор, сложенных крупнозернистыми породами, не встречается жил; возникает вопрос: откуда берутся в них те самородки золота, которые Хуан Мартинес[105] и Рэлей якобы видели в таком изобилии у индейцев с Ориноко?
На основании моих наблюдений в этой части Америки я думаю, что золото, как и олово, иногда бывает рассеяно почти незаметным образом в самой толще гранитных горных пород, хотя в них и отсутствуют разветвления и сплетения мелких жил.
Недавно индейцы из Энкарамады нашли в Кебрада-дель-Тигре[106] самородок золота диаметром в две линии. Он имел округлую форму и, вероятно, был принесен водой. Эта находка гораздо больше интересовала миссионеров, чем туземцев; другой подобной за ней не последовало.
Я не могу расстаться с первой цепью гор Энкарамада, не вспомнив здесь об одном обстоятельстве, не оставшемся неизвестным отцу Джили и часто упоминавшемся во время моего пребывания в миссиях Ориноко. У здешних туземцев сохранилось поверие, «что во время большой воды, когда их отцы были вынуждены спасаться в лодках от всеобщего потопа, морские волны разбивались о скалы Энкарамады».
Это поверье существует не только у одного племени таманаков; оно является частью цикла исторических преданий, отдельные эпизоды которых можно услышать у майпуре с больших порогов, у индейцев с реки Эребато, впадающей в Кауру, и почти у всех племен Верхнего Ориноко.
Когда таманаков спрашивают, каким образом человеческий род пережил этот великий катаклизм, век воды мексиканцев, они отвечают: «Один мужчина и одна женщина спаслись на высокой горе, носящей название Таманаку и расположенной на берегах Асиверу; бросая назад через плечо плоды пальмы мориция, они увидели, как из косточек плодов родились мужчины и женщины, которые вновь заселили землю».
Вот во всей ее простоте распространенная среди ныне диких народов легенда, некогда разукрашенная древними греками всеми чарами их воображения!
В нескольких лье от Энкарамады возвышается среди саванны скала, называемая Тепумереме, или Окрашенный камень. На ней изображены фигуры животных и символические знаки, похожие на те, что мы видели, когда спускались обратно по Ориноко, несколько ниже Энкарамады, около города Кайкара. В Африке подобные скалы путешественники называют камнями с идолами.
Я не стану пользоваться этим названием, потому что идолопоклонство вовсе не распространено среди туземцев Ориноко, а также потому, что изображения звезд, солнца, тигров и крокодилов, высеченные на скалах и виденные нами в ныне необитаемых местах, по-моему, ни в коем случае не обозначают предметов религиозного культа этих племен.
Между Касикьяре и Кайкарой иероглифические изображения часто встречаются на большой высоте, на скалистых стенах, куда можно добраться, лишь построив чрезвычайно высокие леса.
Когда индейцев спрашивают, каким образом были высечены эти фигуры, они отвечают со снисходительной улыбкой, словно рассказывая о том, чего может не знать только чужеземец, белый: «Во времена большой воды их отцы плавали в лодках на такой высоте».
Эти древние предания человечества, рассеянные по всему земному шару, словно остатки великой катастрофы, представляют очень большой интерес для философского изучения нашего рода. Подобно семействам растений, которые, несмотря на различия в климате и на влияние высоты, сохраняют отпечаток общего типа, космогонические предания народов повсюду обнаруживают одинаковую физиономику, черты сходства, приводящие нас в изумление.
На множестве различных языков, принадлежащих ветвям, кажущимся совершенно обособленными, нам рассказывают об одних и тех же фактах. Сущность преданий об исчезнувших расах и о возрождении природы почти не меняется; но каждый народ придает им местную окраску.
И на больших материках, и на самых маленьких островках Тихого океана остатки человеческого рода всегда спасаются на самой высокой и самой близкой горе, и это событие произошло тем недавнее, чем менее цивилизованы народы и чем к менее далеким временам восходит историческое прошлое.
Если вы внимательно изучите мексиканские памятники, относящиеся к эпохе до открытия Нового Света, если вы проникните в леса Ориноко и увидите, как незначительны и изолированы европейские поселения, узнаете, в каком состоянии живут племена, оставшиеся независимыми, тогда вы не решитесь приписать указанное нами сходство влиянию на народные предания миссионеров и христианства.
Весьма мало вероятно также, что вид продуктов моря, обнаруженных на вершинах гор, породил у народов Ориноко идею о тех больших наводнениях, из-за которых временно угасла органическая жизнь на земле. Страна, простирающаяся от правого берега Ориноко до Касикьяре и Риу-Негру, сложена первозданными горными породами. Я видел там небольшую формацию песчаника, или конгломерата, но нигде не встретил вторичного известняка, никаких следов окаменелостей.
Подгоняемые свежим северо-восточным ветром, мы шли на всех парусах и вскоре достигли Бока-де-ла-Тортуга. В 11 часов утра мы высадились на острове, который индейцы из миссии Уруана считают своей собственностью и который расположен посередине реки.
Остров знаменит промыслом черепах, или, как выражаются здесь, cosecha, сбором урожая яиц, производимым там ежегодно. Мы застали на острове множество индейцев; они жили во временных хижинах, построенных из пальмовых листьев. В этом лагере было больше 300 человек.
Начиная от Сан-Фернандо-де-Апуре мы привыкли видеть лишь пустынные берега, а потому очень удивились царившему здесь оживлению. Кроме гуамо и отомаков из Уруаны, обладающих репутацией диких и непокорных племен, на острове были карибы и другие индейцы с Нижнего Ориноко. Каждое племя расположилось отдельным лагерем и отличалось цветом, в который была окрашена их кожа.
Среди этого шумного сборища мы увидели нескольких белых, главным образом pulperos, то есть мелких торговцев, поднявшихся из Ангостуры вверх по реке для закупки у индейцев жира из черепашьих яиц. Миссионер из Уруаны, уроженец Алькала-де-Энарес, встретил нас на берегу.
Он был несказанно удивлен нашим появлением. Он выразил восхищение нашими приборами, а затем принялся описывать в сильно преувеличенном виде те мучения, какие, безусловно, ожидают нас, если мы поднимемся по Ориноко за пороги. Цель нашего путешествия показалась ему весьма таинственной.
«Как поверить, – говорил он, – что вы покинули родину для того, чтобы, прибыв на эту реку, обречь себя на съедение Mosquitos и измерять не принадлежащие вам земли?» К счастью, у нас были рекомендации францисканских миссий; к тому же сопровождавший нас шурин губернатора провинции Баринас вскоре рассеял подозрения, которые возбудили среди белых наша одежда, наш акцент и появление на этом песчаном острове.
Миссионер предложил нам разделить с ним простую трапезу из бананов и рыбы. Он сообщил, что приехал с индейцами на время сбора яиц, «чтобы каждое утро служить мессу под открытым небом, чтобы раздобыть жир, необходимый для церковного светильника, а главное, чтобы управлять этой republica de Indios у Castellanos, в которой каждый хочет один воспользоваться тем, что бог предоставил всем».
Мы обошли остров, сопровождаемые миссионером и pulpero, похвалявшимся тем, что он уже 10 лет посещает здешний лагерь индейцев и pesca de tortugas[107]. Люди съезжаются сюда на берега Ориноко, как съезжаются у нас во Франкфурт или Бокэр на ярмарки. Мы находились на совершенно ровной песчаной равнине.
«Вдоль берегов до самого горизонта, – говорили нам, – под слоем земли лежат яйца черепах». Миссионер держал в руке длинный шест. Он показывал нам, как, нащупывая шестом (vara), определяют протяженность слоя яиц, подобно тому, как горняк определяет границы залежи мергеля, болотной железной руды или каменного угля.
Втыкая vara перпендикулярно в землю, вы чувствуете по неожиданному отсутствию сопротивления, что попали в полость или слой рыхлой земли, содержащий яйца. Мы убедились, что пласт обычно имеет очень правильное простирание, и щуп повсюду натыкается на него в радиусе десяти туазов вокруг данной точки.
Поэтому здесь принято говорить о квадратных першах яиц; это как бы участки, на которые разбивают территорию прииска и которые разрабатывают самым тщательным образом. Впрочем, пласт яиц покрывает далеко не весь остров: его никогда не находят там, где местность резко повышается, так как черепаха не может взобраться на эти маленькие плато.
Я напомнил моим проводникам напыщенные описания отца Гумильи, который утверждает, что на берегах Ориноко меньше песчинок, чем черепах в реке, и что эти животные мешали бы судам двигаться, если бы люди и тигры не убивали их ежегодно в таком большом количестве. «Son cuentos de frailes», – прошептал pulpero из Ангостуры; так как по стране путешествуют только бедные миссионеры, то россказнями монахов здесь называют то, что в Европе называли бы россказнями путешественников.
Индейцы уверяли нас, что на всем Ориноко, от устья и до слияния с Апуре, нет ни одного острова, ни одного участка берега, на которых можно было бы собирать в большом количестве яйца. Крупная черепаха аррау боится мест, населенных людьми и часто посещаемых судами. Это робкое и подозрительное животное то и дело приподнимает голову над водой и прячется при малейшем шуме.
Песчаные берега, где ежегодно собираются чуть ли не все черепахи Ориноко, расположены между местом его слияния с Апуре и большими порогами, или Raudales, иначе говоря, между Кабрутой и миссией Атурес. Там находятся три знаменитых промысла: Энкарамада, или Бока-дель-Кабульяре, Кукурупару, или Бока-де-ла-Тортуга, и Парарума, несколько ниже Каричаны.
Черепаха аррау, вероятно, не поднимается за пороги; нас уверяли, что выше Атурес и Майпурес водятся лишь черепахи терекай. Здесь уместно будет сказать несколько слов об этих двух видах, а также о чертах различия между ними и об их отношении к семействам отряда [подкласса] черепах.
Мы начнем с аррау, которых испанцы в миссиях называют просто tortuga[108] и существование которых имеет такое большое значение для племен Нижнего Ориноко. Это крупная пресноводная черепаха с дланевидными перепончатыми ногами, сильно приплюснутой головой, двумя мясистыми, очень острыми придатками под подбородком, пятью когтями на передних ногах и четырьмя на задних, снизу морщинистых.
Панцирь состоит из 5 центральных щитков, 8 боковых и 24 по краям. Сверху черепаха серовато-черного цвета, снизу оранжевого. Ноги сплошь желтые и очень длинные. Между глазами ясно видна очень глубокая бороздка. Когти чрезвычайно сильные и очень изогнутые. Анальное отверстие находится в задней части хвоста, примерно на расстоянии одной пятой от его конца. Взрослое животное весит 40–50 фунтов.
Его яйца значительно крупнее, чем голубиные, и не такие продолговатые, как яйца терекай. Они покрыты известковой скорлупой; утверждают, будто они настолько прочны, что дети индейцев отомаков, большие любители игры в мяч, могут подбрасывать их в воздух и перекидывать друг другу.
Если бы аррау жили в русле реки выше порогов, то индейцы с Верхнего Ориноко не отправлялись бы так далеко, чтобы раздобыть мясо и яйца этих черепах. Когда-то целые племена с Атабапо и Касикьяре перебирались через Raudales, чтобы принять участие в ловле черепах и сборе яиц на Уруане.
Терекай меньше, чем аррау. Обычно они имеют всего 14 дюймов в диаметре. Число щитков в панцире то же самое, но они расположены несколько иначе. Я насчитал 3 в центре и по 5 шестиугольных с каждой стороны. По краям находятся 24 щитка, все четырехугольные и сильно изогнутые. Панцирь черного цвета, переходящего в зеленый; ноги и когти такие же, как у аррау.
Все животное оливкового цвета, но на макушке у него два красно-желтых пятна. Шея также желтая и снабжена колючим придатком. Терекай не объединяются в большие сообщества, чтобы вместе класть яйца, как это делают аррау или Tortugas. Яйца терекай приятны на вкус и пользуются большим спросом у жителей Испанской Гвианы.
Их собирают как ниже порогов, так и на Верхнем Ориноко, и даже на берегах Апуре, Уритуку, Гуарико и небольших речек, протекающих по каракасским Llanos. Формы ног и головы, придатки на подбородке и на шее и положение анального отверстия, по-видимому, указывают, что аррау, а возможно и терекай, относятся к новому подроду, который следует выделить среди пресноводных черепах.
По придаткам и положению анального отверстия они близки к Emys nasuta Schweigger и к Matamata из Французской Гвианы; однако от последней они отличаются формой щитков, не имеющих пирамидальных бугорков.
Период кладки яиц большой черепахи аррау совпадает с периодом наибольшего понижения уровня воды. Вода в Ориноко начинает прибывать с весеннего равноденствия, а с конца января до 20 или 25 марта она не покрывает даже самых низких участков берега. Черепахи аррау, собирающиеся в стада с января, вылезают тогда из воды и греются на солнце, лежа на берегу.
Индейцы думают, что сильный зной необходим для здоровья животного и что действие солнечных лучей способствует кладке яиц. В течение всего февраля аррау проводят на берегу почти целый день. В начале марта разбредшиеся черепахи снова соединяются в стада и плывут к тем немногочисленным островам, где они обычно кладут яйца.
Весьма вероятно, что каждая черепаха ежегодно посещает одни и те же места. В это время, за несколько дней до кладки яиц, тысячи аррау, выстроившись длинными вереницами, появляются у берегов островов Кукурупару, Уруана и Парарума; они плывут, вытянув шею и держа голову над водой, чтобы видеть, не грозит ли им какая-нибудь опасность со стороны тигров или людей.
Индейцы, живо заинтересованные в том, чтобы уже собравшиеся стада не разбились на части, чтобы черепахи не разбрелись и кладка яиц протекла совершенно спокойно, ставят вдоль берега часовых на некотором расстоянии друг от друга. Они предупреждают лодки, чтобы те держались посередине реки и не пугали черепах криками. Кладка яиц происходит всегда ночью; подготовка к ней начинается после захода солнца.
С помощью задних конечностей, очень длинных и снабженных изогнутыми когтями, животное вырывает яму диаметром в 3 фута и глубиной в 2 фута. Индейцы утверждают, что черепаха смачивает своей мочой береговой песок, чтобы его скрепить. Это, пожалуй, заметно по запаху, если раскопать недавно сделанную яму или, как говорят здесь, гнездо яиц.
Животные испытывают такую настоятельную необходимость в кладке яиц, что некоторые особи спускаются в ямы, вырытые другими и еще не засыпанные землей. Они кладут в них новый слой яиц поверх только что положенных. Во время суматохи огромное количество яиц разбивается. Миссионер разгреб песок в нескольких местах и показал нам, что потери могут достигать 1/3 всего сбора.
Желток разбитых яиц, высыхая, способствует цементированию песка, и мы видели очень большие сростки кварцевых зерен и разбитой скорлупы. Количество животных, роющих ночью песок на берегу, так велико, что некоторые из них не успевают закончить кладку яиц до наступления дня.
В таком случае им приходится спешить вследствие необходимости, во-первых, произвести кладку яиц, а во-вторых, засыпать вырытые ими ямы, чтобы их не заметил тигр. Запоздавшие черепахи не думают об опасности для них самих. Они работают в присутствии индейцев, приходящих на берег спозаранку. Таких черепах называют шальными. Несмотря на стремительность их движений, их без труда ловят руками.
Три лагеря на указанных выше островах индейцы организуют в конце марта и первых числах апреля. Сбор яиц совершается одинаковым способом и с той методичностью, какая характеризует все монашеские начинания. До появления на берегах Ориноко миссионеров индейцы значительно меньше пользовались дарами, в таком изобилии припасенными здесь природой.
Каждое племя раскапывало берег по-своему, и много яиц разбивалось без всякой пользы, так как при рытье не соблюдали предосторожностей и так как откапывали больше яиц, чем могли унести. Это напоминало прииск, разрабатываемый неопытными рабочими.
Отцам-иезуитам принадлежит та заслуга, что они внесли порядок в добычу яиц; и хотя монахи-францисканцы, сменившие иезуитов в миссиях на Ориноко, похваляются тем, будто они следуют примеру своих предшественников, на самом деле они не делают всего того, чего требует благоразумие.
Иезуиты не разрешали раскапывать весь берег; часть они оставляли нетронутой из боязни если не уничтожить окончательно черепах аррау, то во всяком случае значительно уменьшить их число. Теперь, не задумываясь, разрывают всю береговую полосу. Поэтому сборы с каждым годом, по-видимому, уменьшаются.
Когда лагерь организован, миссионер из Уруаны назначает своего заместителя или уполномоченного, который делит территорию, где находятся яйца, на то или иное количество участков, в зависимости от числа индейских племен, принимающих участие в сборе. Все они индейцы из миссий, такие же голые и дикие, как и лесные индейцы; их называют reducidos[109] и neofitos[110], потому что они по звону колокола посещают церковь и научились становиться на колени во время освящения Даров.
Заместитель, или commissionado del Padre, начинает свою деятельность с прощупывания. Как мы описывали выше, он исследует с помощью длинного деревянного шеста или ствола бамбука, до каких пор обнаруживается слой яиц. По нашим измерениям, этот слой тянется от берега на расстояние до 20 футов. Средняя его глубина 3 фута. Commissionado вбивает колышки, чтобы указать каждому племени границу, за которую оно не должно переступать.
Мы с изумлением услышали, что доход от сбора яиц исчисляется в такую же сумму, как доход от арпана хорошо возделанной пахотной земли. Точно измеренные участки длиной в 120 футов и шириной в 30 футов иногда дают 100 кувшинов жира стоимостью в 1000 франков.
Индейцы раскапывают землю руками; собранные яйца они кладут в небольшие корзины, называемые маппири, относят их в лагерь и сбрасывают в длинные корыта, наполненные водой. В корытах яйца разбивают, перемешивают лопатами и держат там на солнце до тех пор, пока желток (маслянистая часть), всплывающий наверх, не загустеет. По мере того как маслянистая часть скопляется на поверхности воды, ее снимают и кипятят на очень сильном огне.
Утверждают, что этот животный жир, называемый испанцами manteca de tortugas[111], тем лучше сохраняется, чем дольше его кипятят. Хорошо приготовленный жир прозрачен, не имеет запаха и чуть-чуть желтоватый. Миссионеры сравнивают его с лучшим оливковым маслом и употребляют не только для сжигания в лампадах, но главным образом для приготовления пищи, которой он не придает неприятного привкуса.
Впрочем, раздобыть совершенно чистый жир из черепашьих яиц нелегко. Обычно он имеет гнилостный запах, обусловленный примесью яиц, в которых под длительным действием солнечных лучей уже развились маленькие черепахи (los tortuguillos).
Мы особенно сильно страдали от этого во время возвращения с Риу-Негру, употребляя жидкий жир, ставший бурым и зловонным. На дне сосудов скоплялись волокнистые вещества; по этому признаку определяют, что черепаший жир нечист.
Сбор яиц и приготовление жира продолжаются три недели. Только в это время миссии имеют связь с побережьем и соседними цивилизованными странами. Францисканские монахи, живущие к югу от порогов, приезжают на сбор яиц не столько для того, чтобы запастись жиром, сколько для того, чтобы повидать, как они говорят, «белые лица» и узнать, «живет ли король в Эскуриале или в Сен-Ильдефонсе, по-прежнему ли упразднены монастыри во Франции, а главное, продолжает ли турок вести себя спокойно».
Только эти вопросы и интересуют монаха с Ориноко, но мелкие торговцы из Ангостуры, посещающие индейские лагеря, не могут дать на них точные ответы. В этих далеких краях никогда не сомневаются в достоверности новостей, привезенных белым из столицы. Сомневаться – это почти размышлять; а как не находить тягостным упражнение своих умственных способностей, когда человек проводит жизнь в том, что жалуется на знойный климат и на укусы комаров?
Возвращаясь с cosecha de huevos, индейцы приносят также огромное количество яиц, высушенных на солнце или подвергнутых легкому кипячению. У наших гребцов всегда были корзинки или хлопчатобумажные мешочки, полные таких яиц. Они достаточно приятны на вкус, если только хорошо сохранились.
Нам показали большие черепашьи панцири, очищенные тиграми-ягуарами. Эти звери следуют за аррау к тем местам, где должна произойти кладка яиц. Они нападают на черепах на песке и, чтобы наесться вволю, переворачивают их брюшным щитом вверх. В этом положении черепахи не могут подняться; и так как ягуар переворачивает их столько, что не в состоянии за ночь всех съесть, индейцы часто пользуются плодами его хитрости и злобной жадности.
Если вспомнить, сколько трудов стоит натуралисту-путешественнику извлечь тело черепахи, не отделяя верхнего панциря от нижнего, нельзя не восхищаться гибкостью лапы тигра, который очищает двойной щит аррау так, словно мышечные связки были отпрепарированы хирургическим инструментом.
Ягуар преследует черепаху и в воде, если не очень глубоко. Он откапывает даже яйца; наряду с крокодилом, цаплями и грифом галинасо это самый жестокий враг только что вылупившихся маленьких черепах. В прошлом году на острове Парарума во время сбора яиц было столько крокодилов, что за одну ночь индейцы с помощью железного крюка и наживки из мяса ламантина поймали 18 штук длиной от 12 до 14 футов.
Кроме названных нами лесных животных, добыванию жира сильно мешают также дикие индейцы. Предупрежденные первыми небольшими дождями, которые они называют «черепашьими дождями» (пейе-канепори), они отправляются на берега Ориноко и отравленными стрелами убивают черепах, когда те, подняв голову и вытянув ноги, греются на солнце.
Хотя молодые черепахи (tortuguillos) разбивают скорлупу своих яиц днем, они выходят из земли только ночью. Индейцы утверждают, что молодое животное боится солнечного зноя. Они пытались также показать нам, что tortuguillos, если его отнести в мешке далеко от реки и положить спиной к ней, безошибочно ползет к воде самым коротким путем.
Должен признаться, что такой опыт, о котором рассказывает еще отец Гумилья, не всегда удается одинаково хорошо; впрочем, я склонен думать, что обычно молодые черепахи, находясь на большом расстоянии от берега и даже на острове, своим исключительно тонким чутьем ощущают, откуда дует самый влажный воздух.
Если представить себе почти сплошной слой яиц, тянущийся вдоль берега, и тысячи молодых черепах, ползущих на поиски воды, как только они вылупятся, то трудно допустить, чтобы бесчисленные черепахи, которые устроили гнезда в одном и том же месте, могли узнать своих детенышей и отвести их, как это делают крокодилы, в соседние с Ориноко озерки.
Безусловно, однако, что именно в озерках, где менее глубоко, животное проводит первые годы своей жизни и что оно возвращается в русло большой реки, лишь став взрослым. Но каким образом tortuguillos отыскивают эти озерки? Отводят ли их туда самки черепах, как бы без разбора усыновляющие детенышей?
Крокодилы, не столь многочисленные, кладут свои яйца в отдельные ямы; и вскоре мы увидим, что у представителей этого семейства ящеров самки возвращаются ко времени окончания инкубации, зовут своих детенышей, откликающихся на их голос, и чаще всего помогают им вылезти из земли. Черепаха аррау, как и крокодил, конечно, помнит место, где она устроила свое гнездо; но не решаясь вернуться на берег, где индейцы организовали свой лагерь, может ли она отличить своих детенышей от чужих tortuguillos?
С другой стороны, индейцы отомаки утверждают, что во время разлива рек им приходилось видеть самок черепах, которых сопровождало множество молодых черепах. Возможно, то были аррау, положившие яйца на каком-нибудь пустынном берегу, куда они могли возвратиться.
Среди этих животных самцы чрезвычайно редки. На несколько сотен черепах едва приходится один самец. Причина такой немногочисленности иная, чем у крокодилов, сражающихся между собой в период спаривания.
Наш кормчий сделал остановку на Playa de huevos[112], чтобы закупить провизию, в которой мы начали ощущать недостаток. Мы нашли там свежее мясо, рис из Ангостуры, а также пшеничные сухари. Наши индейцы наполнили пирогу добытыми ими для себя живыми маленькими черепахами и высушенными на солнце яйцами.
Попрощавшись с миссионером из Уруаны, который отнесся к нам с большой сердечностью, мы около 4 часов дня пустились в дальнейший путь. Ветер был свежий и шквалистый. С тех пор как мы вступили в гористую часть страны, мы убедились, что наша пирога очень плохо идет под парусом; но patron[113] хотел показать толпившимся на берегу индейцам, что, держась как можно круче к ветру, он одним галсом достигнет середины реки. В то время, когда он хвастался своим искусством и смелостью своего маневра, напор ветра на парус так усилился, что мы чуть не потонули.
Лодка зачерпнула одним бортом, и вода ворвалась с такой стремительностью, что сразу дошла нам до колен. Она пронеслась над столиком в задней части лодки, за которым я писал. Мне с трудом удалось спасти мой дневник; в одно мгновение мы увидели, как поплыли наши книги, бумаги и высушенные растения. Бонплан спал, растянувшись посередине пироги.
Разбуженный вторгшейся водой и криками индейцев, он оценил наше положение с тем хладнокровием, какое всегда проявлял при самых тяжелых обстоятельствах. Так как накренившийся борт во время шквала то и дело выпрямлялся, то он не считал лодку обреченной на гибель. Он думал, что даже в том случае, если придется ее покинуть, мы сумеем все же спастись вплавь, ибо крокодилов нигде не было видно.
Мы пребывали в нерешительности, как вдруг парусные снасти порвались. Такой же порыв ветра, какой завалил нас на бок, помог нам выпрямиться. Сразу же с помощью плодов Crescentia cujete L. мы принялись вычерпывать воду из пироги; парус починили, и меньше чем через полчаса мы были в состоянии продолжать путь. Ветер несколько утих. В этой части Ориноко, окаймленной горами, шквалы, сменяющиеся штилями, налетают очень часто.
Они представляют большую опасность для перегруженных и беспалубных судов. Мы спаслись каким-то чудом. Кормчий с индейской флегмой выслушивал упреки, которыми его осыпали за то, что он держался слишком круто к ветру. Он спокойно утверждал, что «на здешних берегах белым хватит солнца, чтобы высушить их бумаги».
У нас пропала лишь одна книга – первый том «Genera plantarum» Шребера, упавший в воду. Когда приходится ограничиваться небольшим количеством научных трудов, такие потери весьма чувствительны.
С наступлением ночи мы расположились лагерем на голом острове посреди реки, поблизости от миссии Уруана. Сидя на больших черепашьих панцирях, валявшихся тут и там на песчаном берегу, мы поужинали при ярком свете луны. Какое живейшее удовольствие доставляла нам мысль, что нам не пришлось разлучиться!
Мы представляли себе положение человека, который спасся бы один от кораблекрушения и блуждал бы по этим пустынным берегам, то и дело встречая на пути впадающие в Ориноко реки; из-за множества крокодилов и рыб Caribes все они сулили опасность тому, кто решился бы переправиться через них вплавь.
Мы представляли себе этого человека, обладающего чувствительной душой и не знающего участи своих товарищей по несчастью, беспокоящегося о них больше, чем о самом себе. Люди склонны предаваться этим печальным мыслям, потому что, избегнув опасности, они как бы опять испытывают потребность в сильных ощущениях.
Каждый из нас был поглощен воспоминаниями о том, что недавно произошло на его глазах. В жизни бывают периоды, когда человек, не приходя в уныние, начинает понимать, что в будущем его ждут любые неожиданности. Прошло всего три дня, как мы вступили в Ориноко, а нам предстояло еще три месяца путешествовать по усеянным камнями рекам, плывя в лодках, значительно меньших, чем та, на какой мы едва не погибли.
Ночь была чрезвычайно теплая. Мы лежали на шкурах, разостланных на песке, так как не было деревьев, чтобы подвязать наши гамаки. Мучения, испытываемые нами от mosquitos, усиливались с каждым днем. Мы с изумлением убедились, что здесь костры не мешали ягуарам приближаться.
Они переплывали протоку, отделявшую нас от материка. Под утро мы услышали рычание ягуаров совсем близко. Они явились на остров, где находился наш лагерь. Индейцы сказали нам, что во время сбора черепашьих яиц тигры чаще посещают здешние места и что в этот период они проявляют полнейшее бесстрашие.
Я думаю, что эта гора называется Сарагуака. Нагромождения каменных глыб, отделившихся друг от друга в результате выветривания, образуют пещеры, в которых найдены неоспоримые доказательства древней культуры индейцев. Там можно увидеть высеченные иероглифические рисунки и даже знаки, расположенные строками.
Я сомневаюсь, чтобы эти знаки представляли алфавитное письмо. Миссию Уруана мы посетили по возвращении с Риу-Негру и видели там собственными глазами кучи глины, которую едят отомаки и которая стала предметом оживленных споров среди европейских ученых.
Измерив ширину Ориноко между островами, носящими название Исла-де-Урана и Исла-де-ла-Мантека, мы нашли ее равной, при высоком уровне воды, 2674 туазам, что составляет около 4 морских миль. Это в восемь раз больше ширины Нила у Манфалута и Сиута [Асьют]; а между тем мы находились на расстоянии 194 лье от устья Ориноко. Температура воды на поверхности равнялась около Уруаны 27,8 °С.
На таком же расстоянии от экватора температура воды в реке Заире или Конго, в Африке, по измерениям капитана Такки, равнялась в июле и в августе от 23,9 до 25,6°. В дальнейшем мы увидим, что температура воды в Ориноко, как у берегов, где она течет в густой тени, так и в тальвеге, посередине реки, достигает 29,5° и не падает ниже 27,5°; но и температура воздуха в это время года, с апреля по июнь, днем обычно держалась между 28 и 30°, а ночью – между 24 и 26°, тогда как в долине Конго она составляла с 8 часов утра до полудня от 20,6 до 26,7°.
Западный берег Ориноко остается низким еще и за устьем Меты, в то время как к восточному берегу, начиная с миссии Уруана, горы подступают все ближе. Сила течения увеличивается по мере суживания реки, а потому движение нашей лодки значительно замедлилось. Мы продолжали подниматься по Ориноко под парусом, но лесистые возвышенности отнимали у нас ветер.
Иногда из узких ущелий, мимо которых мы проходили, на нас налетали сильные, но непродолжительные шквалы. Ниже впадения Арауки количество крокодилов стало увеличиваться, в особенности напротив большого озера Капанапаро, которое сообщается с Ориноко, подобно тому как Лагуна-де-Кабуларито сообщается одновременно с последним и с Араукой.
Индейцы говорили нам, что крокодилы приходили из внутренних районов страны, где они лежали, зарывшись в сухой ил саванн. Как только первые ливни пробуждают их от оцепенения, они собираются в стада и устремляются в реки, а там снова рассеиваются.
Здесь, в равноденственной зоне, их пробуждает к жизни увеличение влажности; в Джорджии и во Флориде, в умеренном поясе, причиной, по которой эти животные выходят из состояния летаргии, или нервной и мышечной расслабленности, когда их дыхательная деятельность приостанавливается или резко сокращается, является усиление зноя.
Период сильных засух, неточно называемый летом жаркого пояса, совпадает с зимой умеренного пояса, и то обстоятельство, что аллигаторы Северной Америки погружаются из-за чрезмерного холода в зимнюю спячку в то самое время, когда крокодилы Llanos предаются летнему сну, представляет довольно любопытное физиологическое явление.
Если допустить, что эти животные одного и того же семейства некогда обитали в одной и той же северной стране, то можно было бы подумать, что, переселившись к экватору, они ощущают потребность в отдыхе после 7–8 месяцев мышечных движений и что под новыми небесами они сохраняют привычки, по-видимому, тесно связанные с особенностями их организма.
Миновав устье проток, которые сообщаются с озером Капанапаро, мы вступили в ту часть течения Ориноко, где русло реки стеснено горами Барагуан. Это нечто вроде ущелья, тянущегося до впадения реки Суапуре. По этим гранитным горам индейцы когда-то дали название Барагуан части Ориноко, заключенной между устьями Арауки и Атабапо.
У диких народов большие реки в различных частях своего течения носят разные названия. Ущелье Барагуан довольно живописно. Гранитные скалы отвесны; так как они образуют гряду гор, идущую в направлении с северо-запада на юго-восток, и так как река прорезает эту преграду почти под прямым углом, то вершины гор кажутся изолированными пиками.
Высота их обычно не превышает 120 туазов; но их положение посередине небольшой равнины, их крутые склоны, лишенные растительности, придают им величественный характер. Это по-прежнему нагроможденные друг на друга огромные массы гранита в форме параллелепипедов, но с округлыми краями.
Глыбы часто бывают длиной в 80 футов и шириной в 20–30 футов. Можно было бы подумать, что они навалены какой-то внешней силой, если бы близость тождественной по своему строению горной породы, не разделенной на глыбы, а прорезанной многочисленными жилами, не доказывала, что параллелепипедальные формы обусловлены исключительно атмосферными влияниями.
Жилы, толщиной в 2–3 дюйма, состоят из мелкозернистого кварцевого гранита и пересекают крупнозернистый, почти порфировидный гранит, изобилующий превосходными кристаллами красного полевого шпата. Я тщетно пытался обнаружить в кордильере Барагуан амфибол и те талькообразные породы, какие характерны для некоторых гранитов Альп Центральной Швейцарии.
На половине пути по ущелью Барагуан мы пристали к берегу, чтобы определить ширину ущелья. Скалы так тесно подступают к реке, что я с трудом мог отмерить базис в 80 туазов. Ширина реки оказалась равной 889 туазам. Чтобы понять, почему эта часть течения носит название ущелья, достаточно вспомнить, что ширина Ориноко между Уруаной и впадением Меты обычно составляет от 1500 до 2500 туазов.
В этом же месте, которое отличалось чрезвычайным зноем и бесплодием, я произвел измерение двух совершенно округлых гранитных вершин: одна из них была высотой всего в 110 туазов, а другая – в 85. Дальше от берегов есть более высокие вершины, но в общем эти горы столь дикого вида не достигают той высоты, какую им приписывают миссионеры. В трещинах скал, крутых как стена и местами обнаруживающих следы слоистости, мы тщетно искали какие-нибудь растения.
Мы обнаружили лишь старую Aubletia Schreb.[114] с крупными грушевидными плодами и новый вид из семейства барвинковых[115]. Все каменные глыбы были покрыты бесчисленным количеством игуан и гекко с широкими перепончатыми пальцами. Неподвижные, с поднятой головой и раскрытым ртом, эти ящерицы, казалось, наслаждались раскаленным воздухом.
Ртуть в термометре, прислоненном к скале, поднялась до 50,2°. В результате миража земля как бы волновалась, хотя мы не ощущали ни малейшего дуновения ветра. Солнце находилось почти в зените, и его сверкающий свет, отраженный поверхностью реки, контрастировал с рыжеватым туманом, который заволакивал все окрестные предметы.
Какое сильное впечатление производит около полудня покой природы в этих знойных краях! Лесные звери уходят в чащу; птицы прячутся под листвой деревьев или в трещинах скал. Если, однако, среди кажущейся тишины вы внимательно прислушаетесь к самым слабым звукам, распространяющимся в воздухе, вы услышите глухое содрогание, непрерывный шепот, жужжание насекомых, которые, так сказать, заполняют все нижние слои воздуха.
Ничто не дает столь сильно почувствовать человеку, как безгранична и могущественна органическая жизнь. Мириады насекомых ползают по земле, вьются над растениями, сожженными палящим солнцем. Смутный гул доносится из каждого куста, из сгнивших древесных стволов, из трещин скал, из почвы, изрытой ящерицами, многоножками и червяками.
Бесчисленные голоса говорят нам, что все в природе дышит, что жизнь в тысяче различных форм распространена в пыльной потрескавшейся земле, как и в лоне вод, и в окружающем нас воздухе.
Ощущения, о которых я здесь вспоминаю, небезызвестны и тем, кто хотя и не побывал у экватора, но посетил Италию, Испанию и Египет. Контраст между движением и тишиной, зрелище природы, одновременно спокойной и оживленной, поражает воображение путешественника, как только он вступает в бассейн Средиземного моря, в зону олив, веерных и финиковых пальм.
Мы разбили лагерь на восточном берегу Ориноко у подножия гранитного холма. Некогда около этого пустынного места находилась миссия Сан-Регис. Нам хотелось найти какой-нибудь источник в горах Барагуан. Вода в реке имела мускусный запах и крайне неприятный сладковатый вкус.
На Ориноко, как и на Апуре, поражаешься различию между отдельными участками реки, даже у совершенно пустынных берегов. Иногда вода вполне пригодна для питья; иногда кажется, что она насыщена студенистыми веществами. «Причина этому – гнилая кора (кожистая оболочка) кайманов, – говорят индейцы. – Чем старше кайман, тем горче его кора».
Я не сомневаюсь, что трупы этих крупных пресмыкающихся и ламантинов, которые весят 500 фунтов, а также наличие морских свиней (toninas) со слизистой кожей могут заражать воду, в особенности в бухтах, где течение медленное. Однако самая вонючая вода не всегда попадалась нам в тех местах, где на берегу мы видели скопления дохлых животных.
Когда в жарком климате, где вас постоянно мучает жажда, вам приходится ограничиваться для питья речной водой температурой в 27–28°, вы хотели бы, чтобы эта теплая, переполненная песком вода была по крайней мере без запаха.
Мелипоны подвешивают там свои огромные ульи к веткам деревьев. Отец Джили плавал в 1766 году по Суапуре и по впадающей в него Туриве. Он встретил там племена, принадлежащие к ареверьенской народности. Мы расположились на ночь несколько ниже острова Макупина.
9 апреля. Рано утром мы прибыли к острову Парарума и увидели там лагерь индейцев, подобный тому, который посетили в Бока-де-ла-Тортуга. Индейцы собрались здесь, чтобы раскопать песок, собрать черепашьи яйца и извлечь из них жир. К несчастью, они ошиблись на несколько дней. Молодые черепахи вылупились до того, как индейцы организовали свой лагерь.
Их опозданием воспользовались крокодилы и Garzes, разновидность крупных белых цапель. И те и другие одинаково падки на мясо молодых черепах и пожирают их в огромном количестве. Они занимаются ловлей ночью, так как лишь после наступления вечерних сумерек tortuguillos вылезают из земли и ползут к соседней речке. Грифы Zamuros слишком ленивы и не утруждают себя охотой после захода солнца.
Они бродят днем по берегу и врываются в лагерь индейцев, чтобы стащить что-нибудь съестное; для удовлетворения своей прожорливости чаще всего им приходится нападать на суше или в неглубокой воде на молодых крокодилов длиной 7–8 дюймов. Очень забавно наблюдать уловки, с помощью которых эти маленькие животные некоторое время защищаются от грифов.
Как только они заметят своих врагов, они встают на передние лапы, изгибают спину и поднимают голову, раскрывая широкую пасть. Они все время поворачиваются, хотя и медленно, в сторону грифов, показывая им зубы, очень длинные и очень острые даже у недавно вылупившихся из яйца детенышей. Нередко можно видеть, как один из Zamuros привлекает на себя все внимание молодого крокодила, а другой пользуется благоприятным случаем для неожиданного нападения.
Он бросается на крокодила, хватает за шею и взмывает с ним высоко в воздух. Нам довелось целыми утрами наблюдать эти маневры в городе Момпос, где в обширном, обнесенном стеной дворе у нас жило свыше 40 пойманных нами крокодилов в возрасте 15–20 дней.
Среди индейцев, собравшихся на Параруме, мы встретили нескольких белых, прибывших из Ангостуры для закупки manteca de tortuga. Утомив нас длинными жалобами на «плохой урожай» и на опустошения, произведенные тиграми среди черепах во время кладки яиц, они привели нас затем в шалаш, стоявший в центре индейского лагеря.
Там мы застали монахов-миссионеров из Каричаны и с порогов; сидя на земле, они играли в карты и курили табак из длинных трубок. По их просторной голубой одежде, стриженым головам и длинным бородам мы приняли бы их скорее за жителей Востока.
Несчастные монахи оказали нам сердечный прием и сообщили все сведения, необходимые для дальнейшего плавания. Они уже несколько месяцев болели трехдневной лихорадкой. Бледные и изможденные, они без особого труда убедили нас в том, что края, которые мы собирались посетить, представляли некоторую опасность для здоровья путешественника.
Индеец-кормчий, сопровождавший нас от Сан-Фернандо-де-Апуре до острова Парарума, не знал пути через rapidos[116] Ориноко и не захотел вести дальше нашу лодку. Пришлось посчитаться с его желанием. К счастью для нас, миссионер из Каричаны согласился уступить нам за очень умеренную цену прекрасную пирогу; отец Бернардо Сеа, миссионер из Атурес и Майпурес, расположенных близ больших порогов, предложил, хотя и был болен, сопутствовать нам до границ Бразилии.
Число индейцев, умеющих проводить лодки через Raudales, настолько невелико, что, не будь монаха, нам пришлось бы застрять на несколько недель в этой сырой нездоровой местности. На берегах Ориноко считают леса Риу-Негру чудесной страной.
Действительно, там воздух прохладней и здоровей. В Риу-Негру почти нет крокодилов, и в нем можно безбоязненно купаться; а на берегах и ночью и днем вас не так мучают укусы насекомых, как на Ориноко. Отец Сеа надеялся восстановить свое здоровье, посетив миссии на Риу-Негру. Он говорил о тех краях с восторгом, который во всех колониях на материке проявляют по отношению к чему-то далекому.
В сборище индейцев на берегу острова Парарума перед нашим взором снова предстала картина, повсюду вызывающая у культурных людей интерес к изучению дикого человека и постепенного развития наших умственных способностей. Как трудно различить первобытные черты человеческого рода в этом младенческом обществе, у этих бесстрастных индейцев!
Мы не видим здесь той кроткой наивности, столь чарующе воспетой поэтами на всех языках. Дикарь с Ориноко показался нам не менее отвратительным, чем дикарь с Миссисипи, описанный путешественником-философом[117], умевшим, как никто, изображать человека под различными небесами.
Мы склонны убеждать себя, что вымазанные глиной и жиром индейцы, которые сидят на корточках у костра или примостились на больших черепашьих панцирях и целыми часами смотрят на приготовляемое ими питье, не имеют ничего общего с нашими первобытными предками, а представляют собой выродившуюся расу, жалкие остатки народов, долгое время скитавшихся в лесах и в конце концов снова впавших в варварство.
Единственная, так сказать, одежда индейцев – красная раскраска; и по ней можно среди них отличить более зажиточных от менее зажиточных. Карибы, отомаки и яруро обычно употребляют для собственного украшения оното, называемое испанцами Achoto, а кайенскими колонистами – Rocou.
Это красящее вещество, извлекаемое из мякоти Bixa orellana L. Для приготовления оното индианки бросают зерна растения в наполненный водой чан, в течение часа разминают их, а затем дают спокойно осесть красящему крахмалу очень яркого кирпично-красного цвета. Слив воду, вытаскивают крахмал, высушивают в руках, месят с жиром черепашьих яиц и делают круглые лепешки весом в 3–4 унции.
За неимением черепашьего жира некоторые племена прибавляют в оното крокодилий жир. Другой, значительно более ценный краситель добывают из растения семейства бигнониевых, описанного Бонпланом под названием Bignonia Chica Humb. et Bonpl. Таманаки называют его кравири, майпуре – чирравири. Оно взбирается на самые высокие деревья и прицепляется к ним с помощью усиков.
Его двугубые цветы достигают в длину одного дюйма; они красивого фиолетового цвета и сидят по двое или по трое вместе. Парноперистые листья, высыхая, становятся красноватыми. Плод представляет собой стручковидную коробочку, наполненную крылатыми семенами; в длину она имеет два фута.
Эта бигнония растет в диком состоянии и в большом количестве близ Майпурес, а также выше по Ориноко, за устьем Гуавьяре, от Санта-Барбары до высокой горы Дуида, в особенности около Эсмеральды. Мы обнаружили ее также на берегах Касикьяре.
Красный пигмент чика добывается не из плода, как оното, а из листьев, вымоченных в воде. Красящее вещество выделяется в виде очень тонкого порошка. Из него делают, не смешивая с черепашьим жиром, маленькие, закругленные по краям бруски длиной в 8–9 дюймов и высотой в 2–3 дюйма. Подогретые бруски распространяют приятный запах бензойного дерева.
Если чику подвергнуть перегонке, она не дает сколько-нибудь заметных следов аммиака. Это отнюдь не азотистое вещество, каким является индиго. Оно легко растворяется в серной и соляной кислоте и даже в щелочах. Растертая с жиром чика приобретает красный цвет, оттенка камеди. Если окрасить ею шерсть, то получающийся цвет можно спутать с мареновым.
Несомненно, чика, о которой в Европе не знали до нашего путешествия, может быть с пользой применена в живописи. Из племен Ориноко лучше всего приготавливают это красящее вещество салиба, гуайпунаби[118], кавере и пираоа. Вообще говоря, процессы настаивания и вымачивания широко известны всем индейцам Ориноко.
Так, майпуре ведут обменную торговлю маленькими брусками из пуррумы – растительного крахмала, высушенного по тому же способу, что индиго, и дающего очень стойкую желтую краску. Химия дикаря сводится к изготовлению красителей, ядов и к подслащиванию крахмалистых корней аронниковых и молочайных растений.
Большинство миссионеров на Верхнем и Нижнем Ориноко разрешает индейцам своих миссий красить кожу. С прискорбием должен сказать, что некоторые извлекают выгоду из того, что индейцы ходят голыми. Не имея возможности продавать им ткани и одежду, монахи занимаются торговлей красным красителем, пользующимся таким большим спросом у индейцев.
В хижинах монахов, пышно называемых conventos[119], мне часто приходилось видеть склады чики, лепешки из которой, турта, продаются по цене до 4 франков за штуку. Чтобы дать ясное представление, какой роскошью для голого индейца является его наряд, я отмечу здесь, что человек высокого роста с трудом может заработать за две недели столько, сколько нужно на приобретение чики для раскраски его тела в красный цвет.
Подобно тому как в странах умеренного климата о бедном человеке говорят «ему нечего надеть», у индейцев с Ориноко можно услышать: «это такой жалкий человек, что ему нечем выкрасить (s’onoter, se majepayer) половину своего тела». Розничная торговля чикой ведется главным образом с племенами Нижнего Ориноко, где нет растения, дающего это ценное вещество.
Карибы и отомаки красят чикой только лицо и волосы, но у салиба этого красящего вещества достаточно, чтобы покрывать им все тело. Когда миссионеры, занимающиеся торговлей для собственной пользы, отправляют с Риу-Негру в Ангостуру небольшие партии какао, табака и чики-чики[120], они всегда добавляют лепешки из чики как товар, пользующийся очень большим спросом. Некоторые европейцы применяют этот красный крахмал, растворенный в воде, в качестве прекрасного мочегонного средства.
Обычай красить кожу не одинаково древний у всех племен с берегов Ориноко. Он распространился с тех пор, как начались частые вторжения в эти страны могущественного народа карибов. Победители и побежденные были одинаково голые; и чтобы нравиться победителю, следовало краситься, как он, и стать такого же цвета.
Теперь, когда карибы утратили свое влияние и сосредоточены в области между реками Карони, Куюни и Парагуамуси, карибская мода красить все тело сохранилась. Объясняется ли употребление оното и чики желанием нравиться и той склонностью украшать себя, которая так распространена среди самых первобытных народов, или же оно основано на наблюдении, что красящие жировые вещества, нанесенные на кожу, предохраняют ее от укусов mosquitos?
Я часто присутствовал при спорах по этому вопросу в миссиях на Ориноко и во всех тропических областях, где воздух полон ядовитыми насекомыми. Отмечено, что карибы и салибы, выкрашенные в красный цвет, столь же жестоко страдают от mosquitos и zancudos, как и индейцы, не покрывающие свое тело краской.
И у тех и у других укус насекомого не вызывает припухлости; у них почти никогда не образуются гнойные пузырьки или маленькие опухоли, вызывающие у недавно прибывших европейцев нестерпимый зуд. Но и индеец и белый одинаково страдают от укуса, пока насекомое не вытащило жала из кожи. После тысячи бесплодных попыток мы сами, Бонплан и я, попробовали натереть руки до плеч жиром крокодила и черепашьих яиц; мы не испытали ни малейшего облегчения: нас кусали, как и прежде.
Мне небезызвестно, что лапландцы расхваливают растительные и животные жиры как очень полезное предохраняющее средство; однако насекомые Скандинавии принадлежат не к тому виду, что насекомые Ориноко. Табачный дым отгоняет наших комаров, но совершенно бесполезен против zancudos.
Если применение жиров и вяжущих[121] веществ предохраняет несчастных жителей здешних стран от мучений, причиняемых насекомыми, как утверждает отец Гумилья, то почему обычай красить кожу не стал всеобщим на берегах Ориноко? Почему столько голых племен, живущих по соседству с теми, которые красят все тело, красят только лицо?
Вызывает удивление, что индейцы с Ориноко, как и коренные жители Северной Америки, из всех красящих веществ предпочитают те, которые дают красный цвет. Объясняется ли эта склонность лишь легкостью, с какой дикари могут добыть охристые земли или красящие крахмалы Rocou и чика? Я в этом сильно сомневаюсь.
Индиго растет в диком состоянии в значительной части равноденственной Америки. Это растение – и многие другие бобовые – могло бы в изобилии обеспечить индейцев красителями, чтобы красить кожу в синий цвет, как делали древние бретонцы. Однако мы не встречаем в Америке племен, выкрашенных индиго.
По всей вероятности, как я уже указывал выше, предпочтение, отдаваемое американцами красному цвету, чаще всего обусловлено склонностью народа связывать понятие о красоте со всем, что характерно для их национального облика. Люди, у которых кожа от природы красная с коричневым оттенком, любят красный цвет.
Если они рождаются с мало выпуклым лбом, со сплющенной головой, то стараются вдавливать лоб у детей. Если они отличаются от других народов очень редкой бородой, то пытаются вырвать и небольшое количество волос, которым их наделила природа. Они считают себя тем красивее, чем сильнее им удается подчеркнуть признаки, характерные для их расы и для их национального типа.
В лагере на острове Парарума мы с изумлением увидели, что очень пожилые женщины были больше заняты своей внешностью, чем самые молодые. Одна индианка из племени отомаков заставляла втирать себе в волосы жир черепашьих яиц и разрисовывать спину красками оното и каруто; для этой операции она пользовалась услугами двух своих дочерей. Рисунок представлял собой нечто вроде решетки из черных перекрещивающихся линий на красном фоне.
В каждый маленький четырехугольник посередине ставилась черная точка. Работа требовала невероятного терпения. Когда мы возвратились после очень продолжительного гербаризирования, рисунок не был еще закончен и наполовину.
Эта страсть к украшению особенно удивительна, если вспомнить, что узоры и черточки наносятся не с помощью татуировки и что так старательно выполненные рисунки стираются[122], если индеец неосмотрительно походит под проливным дождем.
Некоторые племена красятся только для участия в празднествах; другие вымазаны краской в течение круглого года. У последних применение оното считается настолько обязательным, что и мужчины и женщины, пожалуй, меньше стыдились бы показаться на людях без гуаюко, чем нераскрашенными. У индейцев с Ориноко гуаюко делают или из древесной коры, или из хлопчатобумажной ткани.
Мужчины носят более широкие повязки, чем женщины, у которых (по словам миссионеров) чувство стыда обычно развито слабее. Подобное наблюдение было сделано еще Христофором Колумбом. Не следует ли приписать такое безразличие, такое отсутствие стыдливости среди женщин у народов, чьи нравы не очень развращены, тому дикому и порабощенному состоянию, до которого в Южной Америке были доведены женщины несправедливостью и злоупотреблениями власти мужчин?
Когда в Европе говорят о коренном жителе Гвианы, то представляют себе человека, чья голова и пояс украшены красивыми перьями длиннохвостого ара, тукана, кардинала и колибри. Наши художники и скульпторы издавна считают эти украшения характерными признаками американца.
Мы были удивлены, не обнаружив ни в миссиях чайма, ни в лагерях Уруаны и Парарумы, ни вообще, пожалуй, на берегах Ориноко и Касикьяре красивых головных уборов и передников из перьев, так часто привозимых путешественниками из Кайенны и Демерары.
Почти все народы Гвианы, в том числе те, умственные способности которых достаточно развиты и которые культивируют пищевые растения и умеют ткать хлопок, – такие же голые, такие же бедные, так же не имеют украшений, как и коренные жители Новой Голландии. Чрезмерно знойный воздух, обильный пот, покрывающий тело весь день и значительную часть ночи, делают употребление одежды невыносимым.
Предметы украшения, в частности головные уборы из перьев, предназначены лишь для танцев и для торжественных празднеств. Султаны индейцев гуайпуньяве считаются самыми знаменитыми по подбору красивых перьев манакинов и попугаев.
Индейцы не всегда удовлетворяются однообразной окраской тела; иногда они самым причудливым образом подражают в ней европейской одежде. На острове Парарума мы видели индейцев, на которых была нарисована синяя куртка с черными пуговицами.
Миссионеры рассказывали нам даже, что у гуайнаве с берегов Куаре существует обыкновение красить кожу при помощи оното в красный цвет, наносить вдоль всего туловища широкие поперечные полосы и наклеивать на них чешуйки мусковита.
Издали эти голые люди кажутся одетыми в мундир с галунами. Если бы народы, красящие кожу, были изучены так же тщательно, как народы, носящие одежду, то убедились бы, что моды на раскраску, подобно модам на одежду, порождены самым богатым воображением и самыми изменчивыми капризами.
И в Старом и в Новом Свете обычай раскраски и татуировки распространен не только среди какого-нибудь одного народа или в какой-нибудь одной зоне. Подобного рода украшения чаще встречаются у малайских и американских племен; однако они существовали со времен римлян и у белой расы на севере Европы. Подобно тому как самые живописные одежды и украшения мы видим на Греческом архипелаге и в западной Азии, так самую совершенную форму окраски и татуировки мы встречаем у жителей островов Южного моря.
Некоторые народы, носящие одежду, продолжают красить руки, ногти и лицо. В таких случаях окраска, можно сказать, ограничивается лишь обнаженными частями тела; и в то время как румяна и белила, напоминающие о диком состоянии человека, в Европе мало-помалу исчезают, в некоторых городах провинции Перу дамы полагают, что их кожа – кстати сказать, очень тонкая и белая – становится красивей, если они покрывают ее красящими веществами растительного происхождения, крахмалом, яичным белком и мукой.
После того как вы долго проживете среди людей, красящих кожу оното и чикой, вас особенно поражают эти остатки древнего варварства, сохранившиеся среди обычаев, порожденных цивилизацией.
В лагере на Параруме нам представился случай впервые наблюдать в живом состоянии некоторых животных, прежде виденных нами лишь в европейских естественноисторических кабинетах. Эти мелкие животные составляют одну из отраслей торговли миссионеров, которые меняют табак, смолу мани, красящее вещество чику, Gallitos (каменные петушки), Titis, капуцинов и других обезьян, пользующихся на побережье большим спросом, на ткани, гвозди, топоры, рыболовные крючки и булавки.
Продукты Ориноко покупаются за бесценок у индейцев, живущих под управлением монахов; и те же самые индейцы на заработанные от сбора яиц деньги покупают у монахов, но по очень высоким ценам, орудия рыбной ловли и землепашества. Мы приобрели несколько животных, которые сопровождали нас во время дальнейшего плавания по рекам и нравы которых мы могли изучать.
Результаты этих наблюдений опубликованы мной в другом труде, но, вынужденный дважды говорить об одном и том же, я ограничусь здесь самыми общими указаниями, добавив к ним разрозненные записи, обнаруженные мной впоследствии в моих путевых дневниках.
Gallitos, или каменных петушков, продают на острове Парарума в небольших изящных клетках из черешков пальмовых листьев; на берегах Ориноко и во всех северных и западных районах равноденственной Америки они распространены несравненно меньше, чем во Французской Гвиане.
До сих пор их встречали только близ миссии Энкарамада и на Raudales, или порогах, Майпурес. Я намеренно говорю «на порогах», так как эти птицы обычно избирают для своего жилья углубления в маленьких гранитных скалах, тянущихся поперек русла Ориноко и образующих многочисленные водопады.
Мы иногда наблюдали, как они появлялись утром среди речной пены, подзывали свою самку и сражались, подобно нашим петухам, изгибая подвижный двойной гребешок, украшающий их голову. Индейцам редко удается поймать взрослых Gallitos, и так как в Европе ценят только самцов – начиная с третьего года жизни они отличаются чудесным золотистым оперением, – то покупатели должны быть начеку, чтобы им не продали молодых самок вместо молодых самцов.
И те и другие буровато-оливкового цвета; однако pallo, то есть молодой петушок, уже в самом раннем возрасте отличается величиной и желтым цветом ног. Самка всю жизнь остается темно-бурой, и только кончики ног и нижняя часть крыльев бывают у нее желтого цвета.
Чтобы взрослый самец каменного петушка сохранял в наших коллекциях чудесную окраску своих перьев, не следует подвергать его действию света. Эта окраска бледнеет гораздо легче, чем у представителей других родов воробьиных. У молодых самцов Gallitos, как и у большинства птиц, оперение материнское.
Я очень удивился, узнав, что такой прекрасный наблюдатель, как Левайян, сомневается, действительно ли самка остается всегда темного оливкового цвета. Индейцы с Raudales все уверяли меня, что никогда не видели самки золотистого цвета.
Среди обезьян, привезенных индейцами на Парарумскую ярмарку, мы различили несколько разновидностей капуцинов[123], относящихся к небольшой группе сапажу, называемых в испанских колониях Matchi, затем Simia Belzebuth, или рыжебрюхих коатов, Titi и Viuditas.
Последние два вида особенно привлекли наше внимание, и мы купили их для отправки в Европу[124]. Не следует смешивать уистити[125] Бюффона (тождественного Titi де Асары), Titi[126] из Картахена-де-лас-Индиас и из Дарьена (тождественного игрунке львиной Бюффона) и Titi[127] с Ориноко, тождественного саймири французских естествоиспытателей. В отдельных испанских колониях название Titi дают обезьянам, которые принадлежат к трем разным подродам и отличаются друг от друга числом коренных зубов.
Из сказанного выше становится само собой понятно, насколько желательно было бы, чтобы в научных трудах воздерживались от употребления принятых в просторечии названий, которые, будучи искажены нашей орфографией и различны в каждой провинции, увеличивают прискорбную путаницу в зоологической классификации.
Titi с Ориноко (Simia sciurea), до сих пор плохо описанный, хотя и очень хорошо известный по нашим коллекциям, у индейцев майпуре называется бититени. Он широко распространен к югу от порогов. У него белое лицо с маленьким иссиня-черным пятном вокруг рта и на кончике носа. Самые изящные по телосложению и самые красивые по окраске (с золотисто-желтым мехом) Titi водятся на берегах Касикьяре; те, которых ловят на берегах Гуавьяре, большие и трудно поддаются приручению.
Ни у одной другой обезьяны нет такого детского лица, как у Titi: такое же невинное выражение, такая же хитрая улыбка, такие же быстрые переходы от радости к печали. Его большие глаза наполняются слезами в одно мгновение, как только им овладевает страх. Он очень любит лакомиться насекомыми, и в особенности пауками.
Это маленькое животное так сообразительно, что одно из них, сопровождавшее нас в лодке до Ангостуры, прекрасно различало таблицы, приложенные к «Элементарной картине естественной истории» Кювье. Гравюры в этом сочинении не в красках, и все же Titi поспешно протягивал свою маленькую руку в надежде схватить кузнечика или осу всякий раз, как мы ему показывали таблицу № 11, на которой изображены эти насекомые.
Если ему показывали рисунки скелетов или голов млекопитающих, он оставался совершенно равнодушным[128]. Когда несколько обезьянок, запертых в одной и той же клетке, попадают под дождь и обычная температура воздуха внезапно снижается на 2–3 градуса, они загибают хвост (которым они, кстати сказать, не цепляются), обвивают им шею и переплетают руки и ноги, чтобы согреть друг друга.
Охотники-индейцы рассказывали нам, что они часто встречают в лесу группы в 10–12 обезьян, которые испускают жалобные крики, так как оставшиеся снаружи стараются протиснуться внутрь клубка в поисках тепла и защиты от дождя. Пуская стрелы, смазанные ослабленным ядом, в такой клубок, ловят живьем сразу много молодых обезьян. Детеныш Titi, когда его мать убивают, продолжает за нее цепляться.
Если он не ранен при падении, то ни за что не покидает плеча или шеи мертвого животного. Обезьяны, живущие в хижинах индейцев, по большей части были оторваны от трупов их матерей. Взрослые особи, оправившиеся от какой-нибудь легкой раны, довольно часто погибают, прежде чем успеют привыкнуть к жизни в неволе. Вообще Titi – слабые и робкие зверьки. Их очень трудно довезти из миссий на Ориноко до Каракасского и Куманского побережья.
Они становятся печальными и слабеют, как только покидают область лесов и вступают в Llanos. Такую перемену нельзя приписать легкому повышению температуры; скорее она зависит от большей интенсивности света, меньшей влажности и от некоторых химических свойств прибрежного воздуха.
Саймири, или Titis, с Ориноко, коаты, сапажу и другие четверорукие, с давних пор известные в Европе, по своему внешнему виду и привычкам представляют резкий контраст с макаваху[129], которого миссионеры называют Viudita, или «вдова в трауре». У этого маленького зверька мягкая блестящая шерсть красивого черного цвета. Лицо у него покрыто четырехугольной маской беловатого цвета, переходящего в голубой.
«Маска» закрывает глаза, нос и рот. Уши с изогнутыми краями, маленькие, очень изящные и почти без шерсти. На горле у «вдовы» белая полоса шириной в дюйм, образующая полукруг. Ноги, или, скорее, задние руки, черные, как и остальная часть тела, но передние руки снаружи белые, а с внутренней стороны блестяще черные.
Эти белые пятна миссионеры называют вуалью, шейным платком и перчатками «вдовы в трауре». Характер обезьянки, которая встает на задние конечности только при еде, весьма мало проявляется в ее поведении. Вид у нее кроткий и робкий: она часто отказывается от предлагаемой ей пищи, даже если ее мучает сильный голод. Она не любит общества других обезьян и при виде еще меньшего, чем она, саймири обращается в бегство. В глазах у нее много живости.
Мы наблюдали, как она часами оставалась неподвижной, но не спала и внимательно следила за всем, что происходит вокруг. Однако эта робость и эта кротость лишь кажущиеся. Когда Viudita бывает одна, предоставленная самой себе, вид птицы приводит ее в ярость. Она карабкается и бегает с изумительной быстротой, как кошка бросается на добычу и умерщвляет всех, кого ей удается схватить.
Эта обезьянка, встречающаяся очень редко и очень мало выносливая, водится на правом берегу Ориноко, в гранитных горах, которые возвышаются позади миссии Санта-Барбара. Она живет также на берегах Гуавьяре, около Сан-Фернандо-де-Атабапе. Viudita проделала с нами весь путь по Касикьяре и Риу-Негру, дважды пройдя через пороги.
По-моему, для того чтобы как следует изучить нравы животных, весьма полезно в течение нескольких месяцев постоянно наблюдать их под открытым небом, а не в домах, где они утрачивают всю свою природную живость.
В тот же вечер приступили к погрузке предназначенной для нас пироги. Как и все индейские лодки, это был древесный ствол, выдолбленный с помощью топора и огня. В длину пирога имела 40 футов, в ширину 3 фута. Три человека не могли бы усесться в ней рядом.
Эти пироги весьма подвижны и вследствие своей неустойчивости требуют очень равномерного распределения груза; поэтому когда кто-нибудь хочет на секунду встать, он должен предупредить гребцов (bogas), чтобы те прислонились к противоположному борту. При несоблюдении такой предосторожности вода непременно захлестнет накренившийся борт. Трудно представить себе, какое напряжение ощущаешь в столь жалком суденышке.
Миссионер с Raudales проявил больше активности при подготовке к плаванию, чем нам хотелось бы. Из опасения, как бы не остаться без достаточного количества индейцев маку и гуаибо, знающих лабиринт маленьких проток и водопадов, из которых состоят Raudales, или пороги, он распорядился заключить на ночь двух индейцев в серо[130], то есть уложить, поместив их ноги между двумя деревянными брусьями, имевшими полукруглые вырезы посередине и стянутыми цепью с замком.
Рано утром нас разбудили крики юноши, безжалостно избиваемого кнутом из кожи ламантина. Это был Серепе – очень сообразительный индеец (впоследствии он принес нам чрезвычайно много пользы), который отказался нас сопровождать. Родившись в миссии Атурес от отца маку и матери из племени майпуре, он вернулся в леса (al monte) и прожил ряд лет среди непокоренных индейцев.
Там он усвоил несколько языков, и миссионер пользовался им как переводчиком. Нам с трудом удалось добиться помилования юноши. «Без таких актов строгости, – говорили нам, – вы ничего не добьетесь. Индейцы с Raudales и с Верхнего Ориноко народ более крепкий и трудолюбивый, чем жители Нижнего Ориноко.
Они знают, что в Ангостуре их очень ценят. Если предоставить им поступать как они хотят, они все спустятся по реке, чтобы продать свои товары и жить на полной свободе среди белых. Миссии опустели бы».
Эти доводы, должен заметить, несправедливы, хотя и могут показаться правдоподобными. Чтобы пользоваться преимуществами общественного состояния, человек, разумеется, должен пожертвовать частью своих естественных прав и своей старинной независимостью. Но если жертва, требуемая от дикаря, не уравновешивается выгодами цивилизации, он со свойственной ему наивной рассудительностью сохраняет стремление возвратиться в леса, где он родился.
Именно потому, что с лесным индейцем в большинстве миссий обращаются как с рабом, что он не пользуется плодами своих трудов, христианские поселения на Ориноко пустуют. Правление, зиждущееся на развалинах свободы индейцев, подавляет умственные способности или приостанавливает их развитие.
Когда говорят, что дикарем, как и ребенком, можно управлять лишь посредством силы, то такая аналогия неправильна. У индейцев Ориноко есть что-то детское в способах выражения ими своей радости, в быстрой смене чувств, но их нельзя назвать большими детьми; они столь же мало заслуживают такого названия, как и бедные земледельцы Восточной Европы, которых наши варварские феодальные институты низвели до самого первобытного состояния.
К тому же взгляд на применение силы в качестве главного и единственного средства распространения культуры среди дикарей столь же ложен в отношении воспитания народов, как и в отношении воспитания юношества. До какого бы состояния физической слабости и умственной отсталости ни дошел человек, его способности все же не бывают окончательно подавлены. Человеческий ум обнаруживает лишь различные степени силы и развития.
Подобно ребенку, дикарь сравнивает теперешнее свое состояние с прошлым состоянием; в своих поступках он руководствуется не слепым инстинктом, а соображениями выгоды.
При всех обстоятельствах разум может просветить разум; и умственный прогресс задерживается особенно сильно, если люди, считающие себя призванными воспитывать юношество или управлять народами, возгордившись от сознания собственного превосходства, презирая тех, на кого они должны воздействовать, вздумают заменить принуждением и силой то нравственное влияние, которое одно только может помочь развитию зарождающихся способностей, успокоить взволнованные страсти и укрепить общественный порядок.
10 апреля. Мы пустились в путь лишь в 10 часов утра. Нам стоило некоторого труда приспособиться к новой пироге, которую мы рассматривали как нашу новую тюрьму. Чтобы выгадать в ширине, мы из веток деревьев устроили на корме нечто вроде решетчатого помоста, выступавшего с обеих сторон за борта.
К несчастью, лиственный навес (el toldo) над этим помостом был так низок, что приходилось либо лежать, ничего не видя, либо сидеть, согнувшись в три погибели. Для небольших судов, поднимающихся по течению до Риу-Негру, такой тип сооружения обязателен, так как лодки необходимо проводить через пороги и даже перетаскивать из одной реки в другую, а потому toldo опасаются делать слишком высоким, чтобы он не оказывал большого сопротивления ветру.
Навес был рассчитан на четырех человек, лежащих на палубе, или на помосте из ветвей; однако ноги выступают далеко за помост, и когда идет дождь, то вы промокаете до пояса. Больше того, вы лежите на бычьих и тигровых шкурах, и покрытые ими ветки деревьев весьма болезненно ощущаются сквозь тонкую подстилку.
Передняя часть лодки была заполнена индейцами-гребцами, вооруженными трехфутовыми веслами в форме ложки. Все они голые; сидя попарно, они гребут в такт, исключительно точно соблюдая ритм. Их песни печальны и монотонны. Маленькие клетки, в которых жили наши птицы и обезьяны и число которых увеличивалось по мере того, как мы двигались вперед, были привязаны одни к toldo, другие к носу лодки.
Это был наш странствующий зверинец. Несмотря на многочисленные потери от несчастных случаев, в особенности от гибельного действия солнечного зноя, по возвращении на Касикьяре у нас насчитывалось четырнадцать птиц и обезьянок. Натуралисты-коллекционеры, которые хотели бы привезти в Европу живых животных, могли бы в обеих столицах, расположенных на берегах Ориноко и Амазонки или в Гран-Пара, заказывать специальные пироги с двумя рядами клеток на передней трети палубы, защищенных от жарких лучей солнца.
Каждую ночь, когда мы разбивали лагерь, зверинец и приборы занимали его середину; вокруг были расположены сначала наши гамаки, затем гамаки индейцев, а по наружному краю разводились костры, считавшиеся необходимыми для защиты от нападения ягуаров.
На восходе солнца обезьяны в наших клетках откликались на крики обезьян в лесу. Есть что-то печальное и трогательное в этом общении между животными одного вида, которые выражают взаимные симпатии, не видя друг друга, и из которых одни наслаждаются свободой, а другие скорбят об ее утрате.
В столь загроможденной пироге шириной меньше трех футов высушенные растения, баулы, секстант, компас для измерения наклонения и метеорологические приборы можно было поместить лишь под решеткой из веток, на которой нам приходилось лежать большую часть дня. Чтобы достать что-нибудь из баула или чтобы воспользоваться каким-нибудь прибором, нужно было пристать к берегу и высадиться.
К этим неудобствам присоединялись мучения от mosquitos, набивающихся под низкий навес, и зной, излучаемый пальмовыми листьями, верхняя поверхность которых все время подвергается действию жгучего солнца. Мы то и дело, но всегда безуспешно, пытались улучшить свое положение.
Один из нас, спасаясь от насекомых, прятался под простыню, а другой настойчиво просил разжечь под toldo костер из сырых веток, чтобы отгонять насекомых дымом. Из-за боли в глазах и усиления без того удушливой жары оба средства оказались непригодными. При более или менее веселом характере, при взаимно благожелательных отношениях, при наличии живого интереса к величественной природе громадных речных долин путешественники легко переносят бедствия, которые становятся привычными.
Я упоминаю об этих мелочах лишь для того, чтобы обрисовать условия плавания по Ориноко и доказать, что, несмотря на все наше желание, мы, Бонплан и я, могли во время этой части пути провести далеко не все наблюдения, каких заслуживали окружавшие нас явления, чрезвычайно интересные для науки.
Наши индейцы показали нам место на правом берегу реки, где когда-то была расположена миссия Парарума, основанная иезуитами около 1733 года. Большая смертность от оспы среди индейцев салиба была главной причиной уничтожения миссии. Немногих жителей, уцелевших от жестокой эпидемии, переселили в деревню Каричана, которую нам предстояло вскоре посетить.
По свидетельству отца Рамона, в миссии Парарума в середине прошлого столетия наблюдали, как во время сильной грозы выпал град. Это, пожалуй, единственный известный мне пример града на равнине, расположенной почти на уровне моря, ибо в тропиках град обычно выпадает лишь на высоте свыше 300 туазов.
Если он образуется на одинаковой высоте над равнинами и над плоскогорьями, то следует полагать, что он успевает растаять, проходя при своем падении самые низкие слои атмосферы со средней температурой (на высоте от 0 до 300 туазов) от 27,5 до 24 °С. Должен признаться, что при современном состоянии метеорологии довольно трудно объяснить, почему град выпадает в Филадельфии, в Риме и в Монпелье в самые жаркие месяцы, средняя температура которых достигает 25–26°, между тем как в Кумане, в Ла-Гуайре и вообще на экваториальных равнинах это явление не наблюдается.
В Соединенных Штатах и в Южной Европе (на 40–43° северной широты) жара летом на равнинах стоит почти такая же, как в тропиках. Колебания температуры в сторону понижения, по моим исследованиям, также весьма незначительны. Итак, если отсутствие града в жарком поясе на уровне моря обусловлено таянием градин при прохождении ими нижних слоев воздуха, то следует предположить, что эти градины в момент своего образования в умеренном поясе бывают большего размера, чем в жарком поясе.
Мы еще так мало знаем условия, при которых вода замерзает в грозовой туче в нашем климате, что не можем судить, существуют ли те же условия над равнинами у экватора. Я сомневаюсь, что град всегда образуется в той области атмосферы, где средняя температура равняется нулю, то есть расположенной летом в наших краях лишь на высоте в 1500–1600 туазов.
Облака, в которых слышится шум от столкновения градин перед их падением и которые движутся в горизонтальном направлении, мне всегда казались значительно менее высокими; нетрудно понять, что на этих более низких высотах ненормальное охлаждение вызывается расширением восходящего воздуха, усиливающим теплоемкость, токами холодного воздуха из более высоких широт и, главное (по мнению Гей-Люссака), излучением тепла верхней поверхностью облаков.
Мне еще представится случай вернуться к этой теме, когда я буду говорить о различных формах, в каких проявляется град и крупа в Андах на высоте в 2000 и в 2600 туазов, и буду обсуждать вопрос, можно ли рассматривать слои облаков, окутывающих горы, как горизонтальное продолжение слоя, который мы видим непосредственно над собой на равнинах.
Усеянное островами русло Ориноко начинает делиться на многочисленные протоки; самый западный из них в течение января и февраля остается сухим. Общая ширина реки превышает 2500–3000 туазов. Напротив острова Яванаво мы увидели на востоке устье Каньо-Ауякоа.
Между Каньо-Ауякоа и рекой Паруаси, или Паруати, местность становится все более лесистой. Среди пальмового леса неподалеку от Ориноко возвышается отдельная скала чрезвычайно живописного вида. Это гранитный столб с голыми крутыми склонами, достигающими в высоту почти двухсот футов.
Вершина скалы, господствующая над самыми высокими деревьями, заканчивается скалистой площадкой, плоской и горизонтальной. Сама вершина, которую миссионеры называют Моготе-де-Кокуиса, также увенчана деревьями. Это простое в своем величии природное сооружение напоминает циклопические. Его резкие очертания, венчающая его группа деревьев и кустов четко вырисовываются на фоне небесной лазури. Это как бы лес, возвышающийся над лесом.
Несколько дальше, около устья Паруаси, Ориноко становится у́же. К востоку мы увидели гору с гладкой вершиной, выступающую в виде мыса. Ее высота равняется примерно тремстам футам. Когда-то гора служила цитаделью для иезуитов. Они построили на ней маленькую крепость с тремя пушечными батареями, где постоянно находился военный отряд. В Каричане и в Атурес мы видели снятые оттуда пушки, наполовину занесенные песком.
Крепость иезуитов (или fortaleza de San-Francisco Xavier) была разрушена после закрытия ордена иезуитов, но это место до сих пор называется el Castillo[131]. На рукописной карте, составленной недавно в Каракасе одним представителем белого духовенства, я обнаружил ее под странным названием Trinchera del despotismo monacal[132]. Во все революционные периоды географическая номенклатура носит на себе следы того духа новшества, который овладевает народными массами.
Иезуиты держали на этой скале гарнизон не только для защиты миссий от набегов карибов; его использовали также для наступательной войны или, как здесь принято говорить, для завоевания душ, conquista de almas. Солдаты, побуждаемые обещаниями денежных наград, совершали вооруженные вторжения, или entradas, на территорию независимых индейцев.
Всех, кто осмеливался сопротивляться, убивали; сжигали хижины, уничтожали плантации и уводили в плен стариков, женщин и детей. Пленников отправляли в миссии на Мете, Риу-Негру и Верхнем Ориноко. Выбирали самые далекие места, чтобы индейцы не пытались вернуться в родную страну.
Гражданские власти смотрели сквозь пальцы на этот насильственный способ завоевания душ, хотя он и был запрещен испанскими законами, а высшие сановники ордена иезуитов восхваляли его как полезный для религии и для роста влияния миссий. «К голосу евангелия прислушиваются только там, – наивно говорит один иезуит с Ориноко[133] в „Назидательных письмах”, – где индейцы слышали шум оружия, el ecо́de la polovora. Мягкость – очень медленный способ.
Карая туземцев, облегчают их обращение». Эти унижающие человечество принципы разделялись, конечно, не всеми членами ордена, который в Новом Свете, как и повсюду, где народное образование оставалось исключительно в руках монахов, оказал услуги просвещению и цивилизации. Однако entradas, духовные завоевания с помощью штыков, были пороком, присущим политике, при которой все внимание обращалось на быстрый рост миссий.
Утешительно, что этой системе не следуют францисканцы, доминиканцы и августинцы, управляющие в настоящее время обширной частью Южной Америки; благодаря мягкости или строгости своих нравов они оказывают могущественное влияние на судьбу многих тысяч индейцев. Вооруженные вторжения почти совершенно прекратились, а в тех случаях, когда они происходят, высшие власти монашеских орденов осуждают их.
Мы пока не берем на себя смелости решить, обусловлено ли улучшение монашеского режима отсутствием рьяности и ленивым равнодушием или же его следует приписать, как многие склонны думать, прогрессу просвещения, более возвышенным и более соответствующим истинному духу христианства чувствам.
За устьем Паруаси Ориноко снова суживается. Усеянный островками и бесчисленным множеством гранитных скал, он образует пороги или небольшие водопады, которые на первый взгляд могут встревожить путешественника беспрерывными водоворотами, но которые в любое время года не опасны для судов. Гряда подводных скал, пересекающая почти всю реку, носит название Raudal Маримара.
Мы прошли ее без труда по узкому каналу, где вода как бы кипела, с силой вырываясь из-под Пьедра-де-Маримара – сплошной гранитной глыбы высотой в 80 футов и окружностью в 300 футов, без трещин и без следов слоистости. Река проникает очень далеко в глубь суши и образует там в скалах обширные бухты. Одна из бухт, отграниченная двумя лишенными растительности мысами и очень дикая, называется гаванью Каричана.
Вечером скалистые берега отбрасывают огромные тени на поверхность реки. Вода кажется черной от отражений этих гранитных глыб, похожих по цвету своей наружной поверхности то на каменный уголь, то на свинцовую руду. Ночь мы провели в деревушке Каричана, где нас, по рекомендации славного миссионера Fray [брата]Хосе Антонио де Торре, приютили в церковном доме, или convento. Уже прошло почти две недели, как мы не спали под крышей.
11 апреля. Чтобы избежать последствий разлива реки, часто столь гибельных для здоровья, миссия Каричана была построена на расстоянии трех четвертей лье от берега. Индейцы принадлежат к племени салиба; у них неприятный гнусавый выговор. Первоначальная родина салиба – вероятно, западный берег Ориноко между реками Вичада и Гуавьяре, а также между Метой и Пауто.
В настоящее время индейцев салиба можно встретить не только в Каричане, но и в миссиях провинции Касанаре, в Кабапуне, Гуанапало, Кабиуне и Макуко. В последней деревне, основанной в 1730 году иезуитом Fray Мануэлем Рамоном, число жителей достигает 1300. Салиба народ общительный, кроткий, почти робкий и легче, чем остальные племена с Ориноко, поддающийся если не цивилизации, то порабощению.
Поэтому миссионеры-иезуиты в своих сочинениях постоянно расхваливают их ум и послушание. Салиба очень любят музыку; с самых древних времен у них существуют трубы из обожженной глины длиной в 4–5 футов с многочисленными шарообразными расширениями, соединенными между собой узкими трубочками. Трубы издают чрезвычайно заунывные звуки.
Иезуиты успешно развивали природную склонность салиба к инструментальной музыке; даже после закрытия ордена миссионеры на реке Мета сохранили в Сан-Мигель-де-Макуко прекрасный церковный оркестр и музыкальную школу для индейской молодежи. Еще совсем недавно один путешественник был изумлен, увидев, что индейцы играли на скрипке, виолончели, треугольнике, гитаре и флейте.
Режим изолированных миссий на Ориноко не столь благоприятен для прогресса цивилизации и для роста населения салиба, как режим, установленный на равнинах Касанаре и Меты монахами-августинцами. В Макуко индейцам принесло пользу общение с белыми, которые живут в той же самой деревне и почти все являются беглецами из Сокорро[134].
Во времена иезуитов три деревни на Ориноко – Парарума, Кастильо, или Марумаруту, и Каричана – были слиты в одну – Каричану, ставшую таким образом очень большой миссией. В 1759 году, когда еще существовала Fortaleza de San Francisco Xavier с ее тремя батареями, отец Каулин насчитывал в миссии Каричана 400 индейцев салиба. В 1800 году я застал там едва 150.
От деревни уцелело лишь несколько хижин, построенных из горшечной глины и симметрично расположенных вокруг огромного креста.
Среди индейцев салиба мы увидели женщину белой расы, сестру одного иезуита из Новой Гранады. Трудно описать удовольствие, какое вы испытываете, когда среди индейцев, говорящих на неизвестном вам языке, вы встретите человека, с которым можно беседовать без переводчика. В каждой миссии есть по меньшей мере два переводчика, lenguarazes.
Это те же индейцы, но несколько более понятливые, чем остальные; с их помощью миссионеры на Ориноко, в настоящее время редко утруждающие себя изучением местных наречий, общаются с новообращенными. Переводчики постоянно сопровождали нас, когда мы занимались гербаризацией; но они скорее понимают кастильский язык, чем говорят на нем.
Они как бы наудачу, но всегда заученно улыбаясь, отвечают: «Да, мой отец, нет, мой отец» – на все обращенные к ним вопросы. Можно представить себе, как раздражают в течение многих месяцев такие разговоры, когда вы хотите что-либо узнать о живо интересующих вас предметах. Часто мы бывали вынуждены прибегать к услугам одновременно нескольких переводчиков и заставлять их по очереди переводить одну и ту же фразу, чтобы сговориться с индейцами.
«Выше моей миссии, – сказал добрый монах из Уруаны, – вы будете путешествовать, как немые». Его предсказание почти полностью оправдалось; и чтобы не упускать той пользы, какую можно извлечь даже из общения с самыми дикими индейцами, мы иногда предпочитали язык знаков.
Как только индеец заметит, что вы не хотите прибегать к услугам переводчика, как только вы начнете спрашивать непосредственно его, указывая ему на те или иные предметы, он выходит из состояния обычной апатии и проявляет исключительную сообразительность, стараясь, чтобы его поняли. Он разнообразит знаки, произносит слова медленно, повторяет их, если даже его об этом не просят.
Его самолюбию, вероятно, льстит уважение, какое ему оказывают, обращаясь за разъяснениями. Особенно легко можно сговариваться с независимым индейцем, и я считаю своим долгом посоветовать путешественнику обращаться в христианских поселениях главным образом к тем индейцам, которые были покорены лишь недавно, или к тем, которые время от времени возвращаются в леса, чтобы наслаждаться своей прежней свободой.
Можно не сомневаться, что непосредственные сношения с индейцами более поучительны и более надежны, чем общение через переводчика, если только вы умеете упрощать свои вопросы и если вы повторяете их в разной форме последовательно нескольким лицам.
Впрочем, на берегах Меты, Ориноко, Касикьяре и Риу-Негру говорят на стольких наречиях, что путешественник, как бы ни был он способен к языкам, никогда не может надеяться изучить такое количество их, чтобы его понимали на берегах всех судоходных рек от Ангостуры до крепости Сан-Карлос-дель-Риу-Негру. В Перу и Кито достаточно знать язык инков, кечуа, в Чили – арауканский, в Парагвае – язык гуарани, чтобы вас понимала большая часть населения.
Не так обстоит дело в Испанской Гвиане, где племена, принадлежащие к различным народам, живут вперемежку в одной и той же деревне. Там было бы недостаточно знать даже языки карибов (или карина), гуамо, гуаибо, яруро, отомаков, майпуре, салиба, марибитана, макиритаре и гуайка – десять языков, для которых существуют весьма несовершенные грамматики и которые сходны между собой меньше, чем греческий, немецкий и персидский языки.
Окрестности миссии Каричана показались нам восхитительными. Деревушка расположена на одной из тех поросших злаками равнин, которые от Энкарамады до местности за порогами Майпурес разделяют все небольшие цепи гранитных гор. Опушки лесов виднеются лишь вдали. Повсюду горизонт замыкают горы: то лесистые и темные, то голые, с каменистыми вершинами, золотистые в лучах заходящего солнца.
Своеобразный характер придают ландшафту почти лишенные растительности плоские скалистые выступы[135], часто имеющие в окружности свыше 800 футов и возвышающиеся едва на несколько дюймов над окружающей саванной. Теперь они представляют собой часть равнины.
С удивлением спрашиваешь себя, были ли перегной и растения сметены каким-нибудь необычайным революционным потрясением или же гранитное ядро нашей планеты выступает голым, потому что зародыши жизни развились еще не всюду. Такое же явление, по-видимому, наблюдается в пустыне Шамо [Гоби], которая отделяет Монголию от Китая. Там эти обособленные скалистые выступы называются тзи.
Мне думается, что они представляли бы собой настоящие плоскогорья, если бы окружающие равнины не были покрыты песком и почвой, отложенными реками в самых низких местах. На этих каменистых плоскостях Каричаны можно с интересом наблюдать рождающуюся растительность в различных стадиях ее развития.
Там мы видим лишайниковые растения, рассекающие камень и образующие более или менее толстые скопления; маленькие участки кварцевого песка, питающие сочные травы; наконец, скопившиеся в углублениях пласты чернозема, образованные остатками корней и листьев, поросшие вечнозеленым кустарником.
Если бы дело шло о величественных явлениях природы, я не стал бы упоминать о наших садах и о скромных созданиях человеческих рук; но этот контраст между голыми скалами и цветущими рощицами, эти группы маленьких деревьев, разбросанные по саванне, невольно заставляют вспомнить о всем разнообразии и живописности наших насаждений. Можно было бы подумать, что человек, руководствуясь глубоким чувством красоты природы, пожелал смягчить дикую суровость здешних мест.
На расстояние двух-трех лье от миссии усеянные гранитными холмами равнины покрыты богатой и разнообразной растительностью. Сравнивая местность вокруг Каричаны с окрестностями всех деревень, расположенных выше больших порогов, вы удивляетесь той легкости, с какой здесь можно передвигаться, не следуя вдоль берегов рек: густые леса не преграждают вам путь.
Бонплан совершил несколько поездок верхом на лошади, которые доставили ему богатую коллекцию растений. Я упомяну лишь о Paraguatan, великолепном растении из рода Macrocnemum, с корой, окрашивающей в красный цвет[136]; о Guaricamo с ядовитым корнем[137], о Jacaranda obtusifolia Humb. et Bonpl. и о серрапе, или япе[138], индейцев салиба, являющейся не чем иным, как Coumarouna Aubl., столь известной по всей Терра-Фирме благодаря своим ароматным плодам.
Этот плод, который в Каракасе кладут среди белья, а в Европе под названием бобов Тонка, или Тонго, примешивают к нюхательному табаку, считается ядовитым. В провинции Кумана весьма распространено ложное мнение, будто изготовляемый на Мартинике прекрасный ликер обязан своим особым ароматом плодам япе.
В миссиях это растение носит название симаруба, могущее повести к серьезным заблуждениям, так как настоящая симаруба представляет собой противолихорадочный вид из рода квассия и встречается в Испанской Гвиане в долине реки Каура, где индейцы паудакоты называют ее ачекчари.
На главной площади Каричаны наклонение магнитной стрелки, по моим измерениям, составляло 33,70°. Интенсивность земного магнетизма выражалась 227 колебаниями за 10 минут времени; увеличение интенсивности, по всей вероятности, указывало на какие-то местные влияния.
Глыбы гранита, почерневшие от вод Ориноко, не оказывали, впрочем, заметного действия на магнит. Барометр в полдень показывал 336,6 линий; температура в тени равнялась 30,6° С. Ночью температура воздуха понизилась до 26,2°; гигрометр Делюка показывал 46°.
Днем 10 апреля вода в реке прибыла на несколько дюймов; это явление сильно удивило индейцев, так как первые паводки почти неощутимы и так как за ними в апреле обычно следует на несколько дней спад. Вода в Ориноко уже стояла на три фута выше самого низкого уровня. Индейцы показали нам на гранитной скале следы современных больших паводков. По нашим измерениям, они находились на высоте 42 футов – вдвое выше средней высоты паводка на Ниле.
Однако это измерение было сделано там, где русло Ориноко особенно стеснено скалами, и я мог лишь руководствоваться указаниями, полученными мной от индейцев. Легко понять, что последствия и высота паводков бывают различны в зависимости от профиля реки, характера более или менее высоких берегов, количества притоков, собирающих дождевую воду, а также в зависимости от длины пройденного рекой пути.
Один факт, поражающий воображение всех, кто живет в здешних странах, несомненен: в Каричане, в Сан-Борхе, в Атурес и в Майпурес, там, где река проложила себе русло сквозь горы, вы видите на высоте ста, иногда ста тридцати футов над уровнем самых больших современных паводков черные полосы и следы размыва, которые указывают на древний уровень воды.
Быть может, Ориноко, кажущийся нам таким внушительным и величественным, на самом деле является лишь жалким остатком тех огромных потоков пресной воды, которые, разливаясь от таяния альпийских снегов или от более обильных дождей и протекая на своем пути в тени густых лесов, среди берегов, не благоприятствующих испарению, некогда пересекали, подобно внутренним морским рукавам, страну к востоку от Анд?
В каком состоянии находились тогда гвианские низменности, испытывающие в настоящее время последствия ежегодных наводнений? Какое огромное количество крокодилов, ламантинов и боа должно было населять эти обширные пространства, превращавшиеся то в озерки стоячей воды, то в голые потрескавшиеся равнины! За бурными временами последовали более мирные, в которые мы живем.
Кости мастодонтов и настоящих американских слонов находят тут и там на плоскогорьях Анд. На равнинах Уругвая жил мегатерий. Глубже раскапывая землю в высокогорных долинах, где в наши дни не произрастают ни пальмы, ни древовидные папоротники, мы обнаруживаем пласты каменного угля, включающего остатки гигантских однодольных растений. Итак, в отдаленные времена классы растений размещались иначе, животные были крупнее, реки шире и глубже.
И это все, о чем говорят нам памятники природы. Мы не знаем, спустились ли уже тогда люди на равнины (в эпоху открытия Америки европейцы застали к востоку от Кордильер лишь несколько малочисленных племен) или же древнее предание о потопе, распространенное среди жителей берегов Ориноко, Эребато и Кауры, относится к другим странам, откуда оно перешло в эту часть Нового Света.
Шквалы, чередовавшиеся с полными затишьями, возвещали о приближении грозы. Дождь лил как из ведра, и лиственный навес, под которым мы лежали, давал лишь слабую защиту. Хорошо хоть, что ливни прогоняют, по крайней мере на некоторое время, mosquitos, доставлявших нам днем жестокие мучения. Мы очутились перед порогом Каривен, и течение было настолько сильное, что мы с трудом пристали к берету.
Нас все время относило к середине реки. Наконец два индейца салиба, превосходные пловцы, бросились в воду, чтобы с помощью веревки подтащить пирогу к берегу и пришвартовать ее к Piedra de Carichana vieja – голому скалистому выступу, на котором мы разбили лагерь. Часть ночи грохотал гром; вода стала очень сильно прибывать, и несколько раз мы опасались, как бы яростные волны не сорвали с причала наше утлое судно.
Гранитная скала, где мы расположились, была одной из тех, на которых путешественники по Ориноко время от времени слышали на восходе солнца какие-то подземные звуки, сходные со звуками органа. Миссионеры называют такие скалы laxas de musica.
«Это колдовство (cosa de bruxas)», – говорил наш молодой кормчий-индеец, знавший кастильский язык. Сами мы никогда не слышали этих таинственных звуков ни в Каричана-Вьеха, ни на Верхнем Ориноко; однако сведения, полученные от достойных доверия людей, не оставляют сомнений в существовании какого-то явления, зависящего, по всей вероятности, от определенного состояния атмосферы.
Скалистые выступы, изобилующие очень тонкими и очень глубокими трещинами, днем нагреваются до 48–50°. По моим измерениям, их температура на поверхности равнялась ночью 39°, при температуре окружающего воздуха в 28°. Легко понять, что разница в температуре между подземным воздухом и наружным достигает максимума к восходу солнца – к моменту, наиболее отдаленному от наивысшей температуры предыдущего дня.
Не являются ли звуки органа, которые вы слышите, когда лежите на скале, прижавшись ухом к камню, результатом тока воздуха, выходящего из трещины? Не способствуют ли изменению звуков удары воздуха по упругим чешуйкам слюды, выступающим из стенок трещины?
Нельзя ли допустить, что древние жители Египта, непрестанно плававшие вверх и вниз по течению Нила, наблюдали такое же явление где-нибудь на скале в Фиваиде и что музыка скал послужила основанием для шарлатанских проделок жрецов со статуей Мемнона?
Возможно, когда «розовоперстая заря наделяла голосом своего сына, достославного Мемнона»[139], этот голос принадлежал человеку, спрятанному под пьедесталом статуи; однако приведенные нами наблюдения индейцев с Ориноко могут, пожалуй, дать естественное объяснение тому, что вызвало к жизни египетское предание о камне, который издавал звуки на восходе солнца.
Почти в то самое время, когда я сообщил эти соображения некоторым европейским ученым, французские путешественники, Жомар, Жолуа и Девийе, пришли к тождественным мыслям. В гранитном памятнике, находящемся в центре ограды дворца в Карнаке, они слышали на восходе солнца какие-то звуки, напоминавшие треск лопнувшей струны.
Это сравнение в точности соответствует тому, к какому прибегали древние, говоря о голосе Мемнона. Французские путешественники решили, как и я, что прохождение разреженного воздуха сквозь трещины какого-нибудь звучащего камня могло надоумить египетских жрецов на шарлатанские проделки со статуей Мемнона.
12 апреля. Мы выехали в 4 часа утра. Миссионер предсказывал, что нам будет очень трудно пройти пороги у устья Меты. Индейцы гребли без отдыха двенадцать с половиной часов. Все это время они ничего не ели, кроме маниока и бананов.
Если же принять в соображение, какого труда стоит преодолеть бешеное течение и подняться через пороги, если подумать о непрерывном физическом напряжении двухмесячного плавания, то нельзя не удивиться крепкому телосложению и воздержанности в пище индейцев Ориноко и Амазонки. Крахмалистые и сахаристые вещества, иногда рыба и жир черепашьих яиц служат дополнением к пище, которую дают им два первых класса животных, млекопитающие и птицы[140].
На протяжении 600 туазов русло реки было усеяно гранитными скалами. Это место называется Raudal Каривен. Мы прошли протоками шириной меньше 5 футов. Несколько раз наша пирога застревала между двумя гранитными глыбами. Мы старались избегать проходов, в которые вода устремлялась с оглушительным шумом.
Никакой реальной опасности нет, если лодкой управляет опытный кормчий-индеец. Когда преодолеть течение слишком трудно, гребцы бросаются в воду, привязывают веревку к вершине скалы и подтягивают пирогу.
Это отнимает много времени, и мы пользовались иногда случаем, чтобы взобраться на скалы, между которыми мы застревали. Скалы здесь самых различных размеров. Они округлые, совершенно черные, блестящие, как свинец, и на них нет никакой растительности. Исчезновение, так сказать, воды в одной из самых больших рек земного шара представляет собой довольно неожиданное зрелище.
Даже вдали от берега мы видели огромные глыбы гранита, выступающие из земли и прислоненные друг к другу. Промежуточные протоки в здешних порогах бывают глубиной свыше 25 футов, и их очень трудно распознать, так как скалы очень часто суживаются к основанию и образуют своды, нависающие над поверхностью реки. В Raudal Каривен мы не видели крокодилов; они, вероятно, избегают шума порогов.
От Кабруто до устья реки Синаруко, на расстоянии почти двух градусов в широтном направлении, левый берег Ориноко совершенно необитаем, но к западу от Raudal Каривен один предприимчивый человек, дон Фелис Релинчон, основал деревушку, поселив в ней индейцев яруро и отомаков. На эту цивилизаторскую попытку монахи не оказывали непосредственного влияния.
Излишне добавлять, что дон Фелис находится в состоянии открытой войны с миссионерами, обосновавшимися на правом берегу Ориноко. Мы рассмотрим в другом месте важный вопрос о том, можно ли при современном состоянии Испанской Америки заменить власть монахов этими Capitanes pobladores и fundadores[141] и какая из двух систем управления, одинаково зиждущихся на капризе и произволе, сулит больше опасности несчастным индейцам.
Продолжая плыть вверх по течению, мы к 9 часам достигли устья Меты напротив того места, где некогда была расположена миссия Санта-Тереса, основанная иезуитами. После Гуавьяре Мета – самый большой приток Ориноко. Ее можно сравнить с Дунаем – не по длине течения, а по многоводности. Средняя глубина ее равняется 36 футам, а местами она достигает 84 футов. Слияние двух рек являет взору очень внушительное зрелище.
На восточном берегу возвышаются отдельные скалы. Гранитные глыбы, нагроможденные друг на друга, издали кажутся развалинами замков. Широкие песчаные берега тянутся между рекой и опушкой леса, а посреди леса вы видите на горизонте вырисовывающиеся на фоне неба отдельные пальмы, которые венчают вершины гор.
Мы провели два часа на большой скале, стоящей посередине Ориноко и называемой Камнем терпения[142], так как пироги, идущие вверх по реке, иногда задерживаются на два дня, выбираясь из водоворота, образованного этой скалой. Мне удалось установить там свои приборы.
По высотам солнца я определил долготу устья Меты в 70°4'29''. Мои хронометрические наблюдения показали, что в отношении этого пункта на карте Южной Америки Д’Анвиля почти нет ошибки в долготе, между тем как ошибка в широте составляет один градус.
Река Мета, протекающая по обширным равнинам Касанаре и судоходная вплоть до подножия Анд Новой Гранады, когда-нибудь приобретет важное политическое значение для жителей Гвианы и Венесуэлы. От залива Тристе и Бокас-дель-Драгон флотилия судов может подняться по Ориноко и Мете до места, расположенного всего в 15–20 лье от Санта-Фе-де-Богота. Тем же путем муку из Новой Гранады можно доставлять на побережье.
Мета представляет собой как бы соединительный канал между странами, расположенными на одной и той же широте, но столь же различающимися по своей продукции, как Франция и Сенегал. Чрезвычайно важно поэтому точно знать истоки реки, так неверно изображенной на наших картах. Мета образуется от слияния двух рек, стекающих с Param Чингаса и Param Сума-Пас. Первая река – Риу-Негру, в которую ниже впадает Пачакьяро; вторая – Агуас-Бланкас, или Умадеа.
Их слияние происходит близ гавани Мараяль. От Пассо-де-ла-Кабулья, где расстаются с Риу-Негру, до столичного города Санта-Фе всего 8—10 лье. Я привел эти любопытные факты, сообщенные мне очевидцами, в первом издании моей карты реки Меты. Отчет о путешествии каноника дона Хосе Кортес Мадарьяги не только подтвердил мои первоначальные предположения относительно источников Меты, но и дал ценные материалы для уточнения моего труда.
От деревень Хирамена и Кабульяро до деревень Гуанапало и Санта-Росалия-де-Кабапуна, на протяжении 60 лье, берега Меты заселены гуще, чем берега Ориноко. Там находится 14 христианских поселений, часть которых весьма многолюдна. Но от устья рек Пауто и Каснаре, на протяжении свыше 50 лье, на берегах Меты хозяйничают дикие гуаибо.
В период владычества иезуитов, и особенно во время экспедиции Итурриаги, в 1756 году, судоходство на этой реке было гораздо более оживленным, чем в наши дни. Миссионеры одного и того же ордена управляли на берегах Меты и Ориноко. Деревни Макуко, Суримена и Касимена, так же как деревни Уруана, Энкарамада и Каричана, были основаны иезуитами. Монахи составили проект создания ряда миссий между местом слияния Касанаре с Метой и слиянием Меты с Ориноко.
Узкая полоса возделанной территории должна была пересечь обширную степь, которая отделяет леса Гвианы от Анд Новой Гранады. В те времена, кроме муки из Санта-Фе, вниз по течению возили в период сбора черепашьих яиц соль из Читы, хлопчатобумажные ткани из Сан-Хиля и узорчатые одеяла из Сокорро. Чтобы несколько обезопасить купцов, занимавшихся внутренней торговлей, из Castillo, или крепости, Каричана время от времени совершали нападения на индейцев гуаибо.
Тот самый путь, который облегчал торговлю товарами Новой Гранады, служил также для ввоза контрабанды с побережья Гвианы; поэтому купцы из Картахена-де-лас-Индиас добились от правительства создания серьезных препятствий для свободной торговли на Мете.
Дух монополии поставил преграды для коммерческого судоходства и на Мете, и на Атрато, и на реке Амазонок. Странная политика, которая учит метрополии, что выгоднее оставлять невозделанными страны, где природа щедро рассыпала семена плодородия!
Дикие индейцы повсюду воспользовались слабой населенностью здешних мест. Они приблизились к рекам, тревожат путешественников, пытаются отвоевать то, что потеряли столетия тому назад. Чтобы сдерживать гуаибо, миссионеры-капуцины, сменившие иезуитов в управлении миссиями на Ориноко, проектировали основать в устье Меты город под названием Вилья-де-Сан-Карлос.
Лень и боязнь трехдневных лихорадок помешали осуществлению этого плана, и Вилья-де-Сан-Карлос так и не возник, если не считать герба, нарисованного на прекрасном пергаменте, да громадного креста, водруженного на берегу Меты. Гуаибо, число которых, как утверждают, достигает нескольких тысяч, во время нашего пребывания в Каричане дали знать миссионеру о своем намерении приплыть на плотах и сжечь его деревню.
Нам представился случай видеть эти плоты (valzas)[143]; они шириной едва в 3 фута, длиной в 12 футов и выдерживают не больше двух-трех индейцев; однако 15–16 таких плотов связывают друг с другом стеблями Paullinia L., Dolichos L. и других лиан. Трудно представить себе, каким образом эти суденышки остаются связанными между собой при проходе через пороги.
Множество беглецов из деревень, расположенных на Касанаре и на Апуре, присоединилось к гуаибо; они научили их питаться говядиной и пользоваться шкурами. Скотоводческие фермы близ Сан-Висенте, Рубио и Сан-Антонио потеряли большое количество рогатого скота из-за набегов индейцев.
До впадения Касанаре путешественники, поднимающиеся вверх по течению Меты, опасаясь тех же индейцев, не решаются ночевать на берегу. В периоды низкой воды нередко случается, что мелкие торговцы из Новой Гранады, иногда все еще посещающие лагерь на Параруме, погибают от отравленных стрел гуаибо.
За устьем Меты подводных камней и скал в Ориноко как будто меньше. Мы плыли по каналу шириной в 500 туазов. Индейцы-гребцы не покидали пироги; они больше не буксировали ее, не толкали руками и не докучали нам своими дикими криками. Мы прошли к западу от Каньо-Уита и Каньо-Эндава. Наступила уже ночь, когда мы добрались до Raudal Табахе.
Индейцы не решились плыть в темноте через пороги, и мы легли спать на суше в исключительно неудобном месте – на скале, наклонно стоявшей под углом свыше 18°, в трещинах которой ютилось несметное множество летучих мышей. Всю ночь мы слышали очень близко рев ягуара.
Наша большая собака отвечала на него протяжным воем. Я тщетно ждал появления звезд; небо было ужасающе черным. На фоне глухого шума оринокских водопадов резко выделялись раскаты грома, грохотавшего вдали в стороне леса.
13 апреля. Рано утром мы прошли пороги Табахе, конечный пункт путешествия отца Гумильи[144], и снова пристали к берегу. Сопровождавший нас отец Сеа пожелал отслужить мессу в новой миссии Сан-Борха, основанной 10 лет тому назад. Там мы увидели шесть домов, в которых жили еще не обученные катехизису гуаибо. Они ничем не отличались от диких индейцев.
Их глаза, довольно большие и черные, были живее, чем у индейцев в старинных миссиях. Мы предложили им водки, но они не захотели даже попробовать. У девушек все лицо было испещрено круглыми черными пятнами. Они напоминали мушки, с помощью которых когда-то женщины в Европе подчеркивали, по их мнению, белизну кожи. Остальная часть тела гуаибо не была раскрашена.
Некоторые мужчины носили бороду; они как будто гордились ею и, дотрагиваясь до наших подбородков, знаками показывали нам, что они такие же, как мы. У большинства гуаибо была стройная фигура. Как и среди салиба и маку, я изумился здесь разнообразию черт лица индейцев с Ориноко. Взгляд у них мрачный и печальный, но не суровый и не свирепый.
Не имея никакого представления об обрядах христианской религии (миссионер из Каричаны служит мессу в Сан-Борхе всего три-четыре раза в год), они вели себя в церкви в высшей степени благопристойно. Индейцы любят представления; они, не задумываясь, готовы претерпеть всякого рода неудобства и тяготы, если только знают, что на них смотрят.
В тот момент, когда совершалось причастие, они стали заранее показывать друг другу знаками, что священник сейчас поднесет чашу к губам. Если не считать этих жестов, они стояли неподвижно и относились ко всему с полнейшим безразличием.
Интерес, с которым мы изучали этих бедных дикарей, послужил, быть может, причиной гибели миссии. Некоторые из них, предпочитавшие бродячую жизнь земледельческим работам, убедили остальных вернуться на равнины Меты. Они говорили, что «белые снова придут в Сан-Борху и увезут их в своих лодках, чтобы продать, как пойтос, то есть рабов, в Ангостуре».
Гуаибо услышали известие о нашем возвращении с Риу-Негру по Касикьяре; и когда они узнали о нашем прибытии к первому из больших порогов, к порогу Атурес, они все убежали, чтобы скрыться в саваннах, тянущихся к западу от Ориноко. Отцы-иезуиты когда-то уже пытались основать миссию в том же месте, носившую то же название.
Нет ни одного племени, которое было бы так трудно приучить к оседлой жизни, как гуаибо. Они предпочитают питаться гнилой рыбой, сколопендрами и червями, чем возделывать небольшой участок земли. Поэтому у других индейцев возникла поговорка: «Гуаибо ест все, что существует на земле и под землей».
Когда мы поднялись по течению Ориноко дальше к югу, жара вовсе не усилилась, а, напротив, ее стало легче переносить. Температура воздуха равнялась днем 26–27,5°, ночью 23,7°. Вода в Ориноко сохраняла обычную температуру в 27,7°. Мучения, причиняемые mosquitos, невероятно усилились, несмотря на уменьшение зноя. Мы нигде так не страдали от них, как в Сан-Борхе. Стоило заговорить или снять сетку с лица, как в рот и в нос набивались насекомые.
Нас удивляло, что температура не достигала 35–36°; из-за крайнего раздражения кожи воздух казался нам раскаленным. Мы стали лагерем на берегу Гуарипо. Страх перед рыбками Caribes помешал нам выкупаться. Крокодилы, которых мы видели в этот день, были все необычайного размера – в 22–24 фута.
14 апреля. Мучения из-за Zancudos заставили нас пуститься в путь в 5 часов утра. Слой воздуха над рекой не так кишит насекомыми, как на опушке леса. Мы остановились позавтракать на острове Гуачако, где непосредственно на граните лежит формация песчаника или агломерата. Песчаник содержит обломки кварца и даже полевого шпата, сцементированные затвердевшей глиной.
В нем можно обнаружить мелкие жилы бурой железной руды, расслаивающейся на листочки или пластинки толщиной в одну линию. Мы уже находили такие пластинки на берегах между Энкарамадой и Барагуаном, где миссионеры принимали их то за золото, то за олово. Вероятно, эта вторичная формация некогда занимала большое пространство. Миновав устье реки Паруэни, за которой живут индейцы маку, мы расположились лагерем на острове Панумана.
Мне с трудом удалось взять высоты Канопуса, чтобы установить долготу этого пункта, около которого река неожиданно поворачивает на запад. На острове Панумана растительность очень богатая. Там мы снова увидели голые скалистые выступы, группы меластомовых, заросли низкого кустарника – необыкновенное сочетание, поразившее нас раньше на равнинах Каричаны.
Горы у Больших Порогов замыкали горизонт на юго-востоке. По мере того как мы двигались вперед, мы стали замечать, что берега Ориноко приобретали более внушительный и более живописный вид.
Устье реки Анавени. – Гора Униана. – Миссия Атурес. – Пороги, или Raudal Manapa. – Островки Сурупамана и Уирапури.
На пути с юга на север Ориноко пересекает цепь гранитных гор. Сжатый в своем течении в двух участках, он с грохотом разбивается о скалы, образующие уступы и поперечные плотины. Нет ничего величественнее этих мест. Ни водопад Текендама[145], ни грандиозное зрелище Кордильер не могли ослабить впечатление, произведенное на меня с первого взгляда порогами Атурес и Майпурес.
Если вы находитесь в таком пункте, откуда можете сразу охватить взором этот непрерывный ряд порогов, эту громадную поверхность пены и тумана, освещенную лучами заходящего солнца, то вам кажется, будто вся река повисла над своим руслом.
Два больших порога Ориноко, слава о которых распространена так широко и с таких давних времен, находятся в том месте, где река прокладывает себе путь сквозь горы Парима. Индейцы называют эти пороги Мапара и Куиттуна, но миссионеры переименовали их в Атурес и Майпурес – по названиям первых племен, которые они объединили в ближайших деревнях.
На каракасском побережье большие пороги попросту называют двумя Raudales[146] (пороги), из чего следует, что другие пороги, даже Камисета и Каричана, считаются недостойными внимания по сравнению с порогами Атурес и Майпурес.
Последние, расположенные между 5 и 6° северной широты, в ста лье к западу от Кордильер Новой Гранады, на меридиане Пуэрто-Кабельо, отстоят друг от друга всего на 12 лье. Удивительно, что об их существовании ничего не было известно Д’Анвилю, который на своей большой прекрасной карте Южной Америки указывает незначительные водопады Маримара и Сан-Борха, называя их порогами Каричана и Табахе.
Большие пороги делят область христианских поселений Испанской Гвианы на две неравные части. Поселения, расположенные между Raudal Атурес и устьем реки, называют миссиями Нижнего Ориноко; деревни между Raudal Майпурес и горами Дуида входят в состав миссий Верхнего Ориноко.
Течение Нижнего Ориноко, если, по примеру Кондамина, считать его изгибы равными 1/3 расстояния, проходимого рекой по прямой, составляет 260 морских лье; течение Верхнего Ориноко, если предположить, что его истоки находятся в трех градусах к востоку от Дуиды, равняется 167 лье.
За большими порогами начинается неведомая страна. По этой области, местами гористой, местами ровной, текут притоки и Амазонки, и Ориноко. Вследствие легкости сообщения с Риу-Негру и с Гран-Пара она относится, по-видимому, скорее к Бразилии, чем к испанским колониям. Ни один миссионер, описавший Ориноко до меня, ни Гумилья, ни Джили, ни Каулин, не проникали дальше Raudal Майпурес.
Хотя Каулин привел довольно точные данные о топографии Верхнего Ориноко и Касикьяре, он сделал это лишь на основании сведений, полученных от военных, которые участвовали в экспедиции Солано. Выше больших порогов мы обнаружили на берегах Ориноко, на протяжении 100 с лишним лье, только три христианских поселения; в них жили всего 6 или 8 белых, то есть людей европейской расы.
Не приходится удивляться, что эти ненаселенные места во все времена представляли классический пример легендарного волшебного края. Именно там, по серьезным утверждениям миссионеров, обитали индейцы, у которых был один глаз на лбу, собачья голова и рот ниже живота; именно там они видели все, что сообщали древние о гарамантах, аримаспах и гиперборейцах.
Неправильно было бы предполагать, что эти простые, часто довольно невежественные миссионеры сами придумали все эти нелепые сказки; они заимствовали их в значительной мере из рассказов индейцев. В миссиях, как на море, как на Востоке и вообще повсюду, где людей одолевает скука, любят рассказывать. Миссионер по своему положению не склонен к скептицизму; то, что индейцы повторяли ему много раз, запечатлевается у него в памяти.
Вернувшись в Европу, в цивилизованный мир, он находит награду за перенесенные им тяготы в том изумлении, какое вызывают его рассказы о фактах, будто бы собранных им, и его яркие описания чужедальних краев. Эти выдумки путешественников и монахов (cuentos de viageros y frailes) становятся еще более неправдоподобными по мере того, как вы отдаляетесь от лесов Ориноко и приближаетесь к побережью, где живут белые.
Когда в Кумане, Нуэва-Барселоне и в других морских гаванях, поддерживающих частые сношения с миссиями, кто-нибудь позволит себе выразить сомнение, его заставляют умолкнуть следующими словами: «Монахи видели это, разумеется, выше больших порогов, mas ariba de los Raudales».
Вступая в страну, которая так мало посещалась и только часть которой была описана теми, кто в ней побывал, я по ряду причин буду продолжать свой рассказ в форме путевого дневника. При таком изложении читатель легче поймет, что я имел возможность наблюдать сам и что сообщаю со слов миссионеров и индейцев.
Он будет следовать за путешественниками в их повседневных занятиях; и, осознав, как мало времени они имели в своем распоряжении и какие трудности им приходилось преодолевать, он будет снисходительнее в своих суждениях о них.
15 апреля. Мы покинули остров Панумана в 4 часа утра, за два часа до восхода солнца; большая часть неба была в густых тучах; они поднимались до высоты свыше чем в 40°, и их то и дело бороздили молнии. Мы были удивлены, не слыша грома; может быть, это происходило потому, что гроза разразилась на большой высоте?
В Европе электрические разряды без грома, носящие почему-то название зарниц, бывают, пожалуй, видны ближе к горизонту. При пасмурном небе, которое отражало теплоту, излучаемую землей, жара была удушливая; ни малейшее дуновение ветерка не шевелило листвы деревьев. Ягуары, как обычно, переплыли протоку Ориноко, отделявшую нас от берега; мы слышали их рев совсем близко.
Ночью индейцы посоветовали нам покинуть лагерь и укрыться в брошенной хижине, стоявшей среди conucos жителей Атурес, позаботившихся забить вход досками; такая предосторожность нам показалась совершенно излишней. Однако близ порогов так много тигров, что два года тому назад здесь, на пануманских conucos, индеец, возвращавшийся в конце периода дождей в свою хижину, увидел, что она занята самкой тигра с двумя детенышами.
Животные прожили в хижине несколько месяцев; их удалось выгнать с большим трудом, и лишь после очень упорной борьбы прежний хозяин смог вернуться в свой дом. Ягуары любят укрываться в покинутых зданиях, и я думаю, что для одинокого путешественника благоразумней ночевать под открытым небом между двумя кострами, чем искать приюта в необитаемых хижинах.
Покидая остров Панумана, мы увидели на западном берегу реки костры лагеря диких гуаибо; сопровождавший нас миссионер несколько раз выстрелил из ружья в воздух. «Это для того, – сказал он, – чтобы устрашить их и показать, что мы в состоянии себя защитить». У индейцев, конечно, не было лодок, и они не имели никакого желания напасть на нас посреди реки.
На восходе солнца мы миновали устье реки Анавени, которая течет с расположенных на востоке гор. Теперь ее берега пустынны, но во времена иезуитов отец Ольмо основал там деревушку, где жили индейцы япуины, или яруро. Днем зной был такой сильный, что мы надолго остановились у лесистого берега, чтобы поудить рыбу. Мы едва смогли захватить с собой весь улов.
Лишь очень поздно достигли мы расположенной у начала больших порогов бухты, носящей название Нижней гавани[147], и не без труда проделали темной ночью путь по узкой тропинке, которая вела к миссии Атурес, находящейся на расстоянии одного лье от берега реки. Идти приходится по равнине, усеянной большими глыбами гранита.
Деревушка Сан-Хуан-Непомусено-де-лос-Атурес была основана в 1748 году иезуитом Франсиско Гонсалесом. Если плыть вверх по течению реки, это последнее христианское поселение, обязанное своим происхождением деятельности ордена Святого Игнатия. Поселения, расположенные южнее, на Атабапо, Касикьяре и Риу-Негру, были созданы монахами-обсервантами францисканского ордена.
Когда-то Ориноко, по-видимому, протекал там, где в настоящее время находится деревня Атурес; исключительно ровная саванна, окружающая деревню, несомненно, была частью речного русла. К востоку от миссии я видел гряду скал, которая некогда, вероятно, являлась древним берегом Ориноко. С течением столетий река повернула на запад, так как вблизи изрытых потоками восточных гор откладывалось больше наносов.
Пороги, как я уже говорил, носят название Мапара, между тем как название деревни происходит от племени атуре, которое в настоящее время считается вымершим. На картах XVII века я обнаружил остров и пороги Атуле; это – слово Атурес, написанное в соответствии с произношением индейцев таманаков, которые, как и другие народы, смешивают согласные «л» и «р».
До самой середины XVIII века этот горный район был очень мало известен в Европе, и Д’Анвиль в первом издании своей «Южной Америки» показал, что от Ориноко близ Сальто-де-лос-Атурес отходит рукав, впадающий в Амазонку и названный им Риу-Негру.
На старинных картах, а также в труде отца Гумильи указывается, что миссия находится на 1°30' северной широты; по мнению аббата Джили, она расположена на 3°50'. На основании меридиональных высот Канопуса и α Южного Креста я установил для нее широту в 5°38'4'', а на основании сравнения времени – долготу в 4°41'17''к западу от Парижского меридиана.
Наклонение магнитной стрелки равнялось 16 апреля 32,25° (стоградусной шкалы). Интенсивность земного магнетизма выражалась 223 колебаниями за 10 минут времени, между тем как в Париже она составляла 245 колебаний.
Мы застали маленькую миссию в самом жалком состоянии. В эпоху экспедиции Солано, обычно называемой экспедицией для установления границ, в ней жили еще 520 индейцев. Ко времени нашего плавания через пороги это число сократилось до 47, и миссионер уверял нас, что убыль населения с каждым годом становится все заметнее. Он показал нам, что за 32 месяца в приходских книгах был зарегистрирован всего один брак.
Еще два брака были заключены между индейцами, не обращенными в христианство; для подтверждения, как мы выражаемся в Европе, гражданского состояния торжество происходило в присутствии индейского governador. При основании миссии в ней были объединены индейцы атуре, майпуре, мейепуре, абани и куирупа. Вместо этих племен мы видели лишь гуаибо и несколько семей племени маку.
Атуре почти все исчезли; мы знаем о них лишь по гробницам в пещере Атаруипе, которые напоминают могильники гуанчи на Тенерифе. Как мы выяснили на месте, атуре, подобно куакуа и маку, или пиароа, принадлежали к большой ветви народов салиба, тогда как майпуре, абани, парени и гуайпуньяве принадлежат к тому же народу, что и кабре, или кавере, прославившиеся длительными войнами с карибами.
В путанице мелких племен, разобщенных между собой, как некогда были разобщены племена Лациума, Малой Азии и Согдианы, уловить какие-нибудь общие связи можно лишь по сходству языков. Это единственные памятники, дошедшие до нас со времен младенческого состояния человечества; и только они, не связанные с определенной территорией, одновременно подвижные и прочные, преодолели, так сказать, все преграды времени и пространства.
Своей стойкостью и широким распространением они обязаны не столько культурным народам-победителям, сколько тем бродячим и полудиким племенам, которые, убегая от могущественного врага, сохраняют в своем глубочайшем несчастье лишь жен, детей и язык предков.
Между 4 и 8° северной широты Ориноко не только отделяет огромные леса Парима от голых саванн на берегах Апуре, Меты и Гуавьяре, но служит также границей между племенами с очень различными нравами. На западе в безлесных равнинах бродят гуаибо, чирикоа и гуамо – гордые своей дикой независимостью, грязные, отвратительные племена, которых трудно сделать оседлыми, приучить к регулярной работе.
Испанские миссионеры очень удачно характеризуют их, называя Indios andantes (индейцы, которые постоянно двигаются, индейцы-бродяги). На востоке от Ориноко, между расположенными поблизости друг от друга истоками Кауры, Катаниапо и Вентуари, живут маку, салиба, курасикана, парека и макиритаре – племена кроткие, спокойные, любящие земледелие, легко подчиняющиеся дисциплине миссий.
Равнинные индейцы отличаются от лесных индейцев языком, а также нравами и умственными способностями; язык и тех и других изобилует яркими и смелыми оборотами, но у первых речь более грубая, более лаконичная и более страстная, а у вторых она более мягкая, более многословная, изобилует иносказаниями.
В миссии Атурес, как и в большей части миссий на Ориноко, расположенных между устьями Апуре и Атабапо, живут одновременно обе группы описанных нами народностей; там вы встречаете и лесных индейцев, и бывших бродячих индейцев (Indios monteros и Indios llaneros, или andantes).
Вместе с миссионерами мы посетили хижины маку, называемых испанцами пираоа, и хижины гуаибо. В первых мы обнаружили больше порядка, большую чистоту и зажиточность. Rochelas, то есть постоянные поселения независимых маку (мне не хотелось бы называть их дикими), находятся на расстоянии двух-трех дней пути к востоку от Атурес, в стороне истоков небольшой реки Катаниапо.
Независимые маку очень многочисленны; как и большая часть лесных индейцев, они возделывают не маис, а маниок, и живут в полном согласии с индейцами-христианами из миссии. Это согласие было установлено и мудро поддерживается францисканским монахом Бернардо Сеа. Алькад обращенных в христианство маку с разрешения миссионера ежегодно покидает на несколько месяцев деревню Атурес и живет на принадлежащих ему плантациях в лесу около деревушки независимых маку.
В результате мирного общения многие Indios monteros недавно поселились в миссии. Они настойчиво просили, чтобы им дали ножи, рыболовные крючки и бусы из цветного стекла, которые, несмотря на прямое запрещение монахов, носят не как ожерелье, а как украшение гуаюко[148].
Получив желаемое, они вернулись в леса, так как им наскучил режим миссий. Эпидемические лихорадки, свирепствующие в начале периода дождей, много способствовали их неожиданному бегству. В 1799 году наблюдалась очень большая смертность в Каричане, на берегах Меты и близ Raudal Атурес.
Лесной индеец начинает чувствовать отвращение к жизни цивилизованных людей, как только в его семье, обосновавшейся в миссии, случится даже не несчастье, а лишь какое-нибудь неприятное и неожиданное событие. Некоторые из новообращенных индейцев навсегда покидали христианские поселения из-за сильной засухи, как будто это бедствие не поразило бы и их плантаций, если бы они сохранили свою первоначальную независимость!
Я не знаю, насколько правильно распространенное в миссиях на Ориноко мнение, что соседство голых камней, в особенности скал, покрытых корой из углерода, окисей железа и марганца, вредно для здоровья. В жарком поясе еще больше, чем где бы то ни было, жители совершенно произвольно расширяют круг болезнетворных влияний.
Там боятся спать на открытом воздухе, когда лицо освещено полной луной, думают также, что опасно лежать на граните поблизости от реки, и приводят множество примеров того, как люди, проведя ночь на этих черных и голых скалах, просыпались утром в сильном приступе лихорадки.
Не придавая особой веры таким утверждениям миссионеров и индейцев, мы все же избегали laxas negras и ложились спать на белом береговом песке, если не оказывалось дерева, к которому можно было бы подвесить гамаки.
Среди причин уменьшения населения близ Raudales я не упомянул оспы – болезни, которая в других районах Америки произвела такие жестокие опустошения, что охваченные ужасом индейцы сожгли свои хижины, убили детей и отказались от всякого общения друг с другом.
Этот бич на берегах Верхнего Ориноко почти неизвестен; и если бы болезнь туда проникла, можно надеяться, что ее последствия немедленно были бы сведены на нет вакциной, благотворное действие которой повседневно ощущается на побережье Терра-Фирмы.
Обезлюдение христианских поселений происходит из-за отвращения, внушаемого индейцам режимом миссий, из-за нездорового климата, одновременно жаркого и влажного, из-за плохой пищи, недостаточного ухода за больными детьми и преступного обычая женщин предотвращать беременность путем применения ядовитых трав. Среди варварских племен Гвианы, как и среди полуцивилизованных жителей островов Южного моря, многие молодые женщины не хотят быть матерями.
Если у них есть дети, последним грозят не только опасности, связанные с диким образом жизни, но и другие опасности, порождаемые самыми странными общераспространенными предрассудками. Если рождаются братья-близнецы, то ложное представление о приличии и о чести семьи требует, чтобы одного из них умертвили. «Произвести на свет близнецов – это значит стать всеобщим посмешищем, это значит быть похожим на крыс, двуутробок, самых гадких животных, мечущих зараз много детенышей».
Больше того: «Два ребенка, рожденные женщиной одновременно, не могут быть от одного отца». Такова физиологическая аксиома индейцев салиба; и во всех климатических поясах, на различных стадиях развития общества мы видим, что когда какая-нибудь аксиома становится достоянием народных масс, они держатся за нее крепче, чем образованные люди, которые впервые выдвинули ее.
Чтобы не нарушать семейного покоя, старые родители матери или муре-япоикнеи (повитухи) берут на себя уничтожение одного из близнецов. Если ребенок, не близнец, рождается с каким-нибудь физическим уродством, отец сразу убивает его. Индейцы хотят иметь лишь хорошо сложенных, крепких детей, так как уродства свидетельствуют о каком-то влиянии злого духа молокуиамо или птицы Тикитики, врага человеческого рода.
Иногда та же участь постигает очень слабых детей. Если вы спросите отца, что случилось с одним из его сыновей, он начинает притворно уверять, будто тот погиб естественной смертью. Он не признается в поступке, который, по его мнению, предосудителен, но не преступен. «Бедный муре[149], – скажет он вам, – не мог поспевать за нами; все время приходилось его ждать; больше мы его не видели, он не пришел спать туда, где мы остановились на ночь».
Таковы безыскусственность и простота нравов, таково столь восхваляемое счастье человека в естественном состоянии! Сына убивают, чтобы избежать насмешек по случаю рождения близнецов, чтобы не задерживаться при передвижениях, чтобы не подвергаться пустяковым лишениям.
Должен признаться, что такие акты жестокости не столь часты, как принято думать; однако они наблюдаются даже в миссиях, когда индейцы покидают деревню и уходят на conucos в соседние леса. Было бы неправильным приписывать их полигамии, распространенной среди некрещеных индейцев.
Полигамия, несомненно, способствует нарушению счастья и мира в семье; однако этот обычай, узаконенный мусульманством, не мешает жителям Востока нежно любить своих детей. У индейцев с Ориноко отец возвращается домой только для того, чтобы поесть и лечь спать в свой гамак; он не ласкает ни своих малолетних детей, ни жен, обязанных ему служить.
Отцовская любовь начинает проявляться лишь тогда, когда сын становится достаточно сильным и может принимать участие в охоте, в рыбной ловле и в земледельческих работах на плантациях.
Хотя пагубный обычай пить различные снадобья, вызывающие выкидыш, уменьшает рождаемость, они не настолько вредят здоровью, чтобы молодые женщины не могли стать матерями в более позднем возрасте. Это явление, весьма примечательное с физиологической точки зрения, с давних пор поражало монахов-миссионеров.
Иезуит Джили, который в течение 15 лет исповедовал индейцев с Ориноко, хвалится тем, что «знает i segreti della donne maritate»[150], говорит по этому поводу с удивительной наивностью: «В Европе замужние женщины боятся иметь детей, потому что не знают, как их прокормить, одеть и снабдить приданым. Женщинам на Ориноко все эти страхи неведомы.
Они выбирают время для того, чтобы стать матерями, в соответствии с двумя прямо противоположными взглядами, в зависимости от тех представлений, какие у них создаются о способах сохранить свежесть и красоту. Одни считают – и это мнение наиболее распространено, – что лучше начинать рожать детей поздно, чтобы в первые годы замужества не было помех для домашних и земледельческих работ.
Другие, напротив, думают, что они укрепят свое здоровье и достигнут более счастливой старости, если станут матерями очень рано. В зависимости от того, какого из двух взглядов придерживаются индианки, плодогонные средства применяются в разном возрасте».
Размышляя об этих эгоистических соображениях дикарей, приходишь к выводу, что следует поздравить цивилизованные народы Европы, до сих пор не знакомые, по-видимому, с довольно безвредными для здоровья средствами. Употребление таких снадобий, возможно, усилило бы порчу нравов в городах, где четвертая часть детей родится на свет лишь для того, чтобы быть брошенными своими родителями.
Впрочем, вероятно и то, что в нашем климате новые плодогонные средства представляли бы такую же опасность, как и применение артыша, алоэ и эфирных масел корицы и гвоздики. Крепкое телосложение дикаря, у которого различные системы организма более независимы друг от друга, дает возможность успешней и дольше сопротивляться чрезмерному введению возбуждающих средств и употреблению ядовитых веществ, чем слабое телосложение цивилизованного человека.
Я счел своим долгом остановиться на малоприятных патологических подробностях, потому что они знакомят с частью причин, делающих почти неощутимым прирост населения как среди первобытных представителей нашего рода, так и на высокой стадии цивилизации.
Пока разгружали нашу пирогу, мы подходили к берегу, где это было возможно, и любовались вблизи жутким зрелищем большой реки, рвущейся сквозь преграду и как бы превратившейся в пену. Я пытаюсь описать не ощущения, испытанные нами, а общий вид местности – одной из самых знаменитых в Новом Свете.
Чем грандиознее и величественнее явления, тем важнее охватить их в мельчайших подробностях, точно очертить контуры той картины, которую вы хотите воспроизвести в воображении читателя, возможно проще описать то, что характерно для великих и непреходящих памятников природы.
При плавании по Ориноко от его устья до впадения Анавени, на расстоянии 260 лье, не встречается никаких препятствий. Правда, около Муитако, в бухте, носящей название Адская пасть[151], есть подводные скалы и водовороты; близ Каричаны и Сан-Борхи существуют пороги (Raudalitos). Однако там река не перегорожена целиком, остается проход, по которому суда могут идти вверх и вниз.
Во время плавания по Нижнему Ориноко единственную опасность для путешественников представляют естественные плоты, состоящие из деревьев, вырванных и унесенных рекой при больших паводках. Горе пирогам, которые наткнутся ночью на эти заграждения из стволов и перепутанных лиан! Покрытые водяными растениями, они здесь, как и на Миссисипи, напоминают плавучие луга, chinampas[152] мексиканских озер.
Когда индейцы хотят захватить врасплох какое-нибудь вражеское племя, они связывают веревками несколько челноков и покрывают их травой и ветками, чтобы придать им сходство со скоплением древесных стволов, плывущих по тальвегу, то есть по фарватеру, Ориноко.
Как утверждают, карибы некогда с большим искусством применяли эту хитрость; в настоящее время испанские контрабандисты в окрестностях Ангостуры пользуются той же уловкой, чтобы обмануть бдительность таможенных чиновников.
Лишь поднявшись по Ориноко выше устья реки Анавени, вы встречаете между горами Униана и Сипапу большие пороги Мапара и Куиттуна, или, как обычно их называют миссионеры, Raudales Атурес и Майпурес. Эти плотины, тянущиеся от одного берега до другого, имеют в общем почти одинаковый вид.
Среди бесчисленных островов, скалистых гряд, нагромождений гранитных глыб, поросших пальмами, одна из самых больших рек Нового Света разбивается многочисленными порогами на множество водоворотов. Впрочем, несмотря на единообразие внешнего вида, каждый из этих порогов отличается своими особенностями. Первый, более северный, легче преодолеть при низком уровне воды.
Для плавания через второй порог, Майпурес, индейцы предпочитают период больших паводков. Выше Майпурес и устья Каньо-Камехи Ориноко снова свободен от всяких преград на расстоянии больше 167 лье, почти до его истоков, иначе говоря, до Raudalito Гуахарибос, к востоку от Каньо-Чигуире и от высоких гор Юмарикуин.
Я посетил бассейны двух рек, Ориноко и Амазонки, и меня чрезвычайно удивило, как много различий между ними. На Амазонке, длина которой составляет около 980 морских лье (20 лье на градус), большие водопады находятся почти у самых истоков, в пределах начальной, одной шестой части ее течения. На протяжении пяти шестых своей общей длины она течет совершенно свободно.
На Ориноко местоположение больших водопадов значительно более неблагоприятно для плавания; они находятся если не на половине, то во всяком случае гораздо дальше первой трети его течения.
На обеих реках существование порогов обусловлено не горами и не террасами расположенных друг над другом плоскогорий, где они берут свое начало; оно обусловлено другими горами, другими террасами, сквозь которые рекам приходится пробиваться после длинного спокойного пути, низвергаясь с уступа на уступ.
Амазонка не прокладывает себе дороги сквозь главный хребет Анд, как утверждали в то время, когда совершенно бездоказательно предполагали, будто повсюду, где горы делятся на параллельные цепи, промежуточная или центральная цепь должна быть выше остальных. Амазонка берет начало (это обстоятельство довольно существенно для геологии) на востоке от западной цепи – единственной заслуживающей на этой широте названия высокого хребта Анд.
Она образуется от соединения реки Агуамирос и реки Чавинильо, которая вытекает из озера Льяурикоча, расположенного в продольной долине между западной и средней цепями Анд. Чтобы лучше уяснить себе эти гидрографические связи, следует помнить, что на три цепи делится колоссальный массив, или узел, гор в провинциях Паско и Уануко. Западная цепь, самая высокая и носящая название Кордильера-Реаль-де-Ниеве, тянется (между Уари и Кахатамбо, Гуамачуко и Лукмой, Микуипампой и Гуангамаркой) через Невадо-де-ла-Виуда, Невадо-де-Пелагатос, Невадо-де-Мойопата и Невадо-де-Уайлильяс и через Парамо-де-Гуамани и Парамо-де-Гуаринга к городу Лоха.
Средняя цепь служит водоразделом между Верхним Мараньоном и Гуальягой и на большом протяжении имеет в вышину всего 1000 туазов; границы вечного снега она достигает лишь на юге от провинции Уануко в кордильере Сасагуанка. Сначала она идет к северу через Уакрачуко, Чачапойас, Мойобамба и Парамо-де-Пискогуаньюна, затем постепенно понижается к Пеке, Копальину и миссии Сантьяго, находящейся на восточном крае провинции Хаэн-де-Бракаморос.
Третья цепь, восточная, тянется вдоль правого берега реки Гуальяга и заканчивается на 7° южной широты. Пока Амазонка течет с юга на север по продольной долине между двумя хребтами неодинаковой высоты (иначе говоря, начиная от скотоводческих ферм Куивилья и Гуанкайбамба, где реку переходят по деревянным мостам, и до впадения реки Чинчипе), плаванию по ней в лодке не препятствуют ни скалы, ни какие-либо другие преграды.
Водопады появляются лишь там, где Амазонка, поворачивая к востоку, пересекает среднюю цепь Анд, которая на севере значительно расширяется. Первые скалы красного песчаника, или древнего конгломерата, она встречает между Тамбильо и Pongo[153] Рентама, где я измерил ширину, глубину и скорость течения реки.
Скалы красного песчаника исчезают к востоку от знаменитого ущелья Мансериче около Pongo-Таючук, где холмы возвышаются уже всего на 40–60 туазов над уровнем Амазонки. Река не доходит до самой восточной цепи, окаймляющей Pampas Сакраменто. Между холмами Таючук и Гран-Пара, на расстоянии свыше 750 лье, никаких помех для судоходства не существует.
Из этого беглого обзора следует, что если бы Мараньону не приходилось пересекать гористую местность между Сантьяго и Томепендой, относящуюся к центральной цепи Анд, то он был бы судоходен от устья до Пумпо, близ Пискобамбы, расположенной в провинции Кончукас, в 43 лье к северу от его истоков.
Мы уже указывали выше, что на Ориноко, как и на Амазонке, большие пороги находятся довольно далеко от его истоков. Пройдя спокойно расстояние свыше 160 лье (от маленького Raudal Гуахарибос, к востоку от Эсмеральды, до гор Сипапу), река, приняв в себя воды Яо, Вентуари, Атабапо и Гуавьяре, внезапно меняет свое первоначальное направление с востока на запад на направление с юга на север и пересекая сухопутный пролив[154] на равнинах Меты, встречает первые уступы кордильеры Парима.
Результат этой встречи – пороги, значительно большие и представляющие более существенное препятствие для судоходства, чем все Pongos Верхнего Мараньона, ибо они, как мы отметили выше, находятся относительно ближе к устью реки.
Я привел эти географические подробности, чтобы на примере больших рек Нового Света доказать следующее: 1) мы не можем с абсолютной точностью установить, на скольких туазах, на какой высоте над уровнем моря лежит граница, за которой реки еще совершенно несудоходны; 2) пороги не всегда расположены, как утверждают в некоторых руководствах по общей топографии, на скалах тех барьеров, на тех первых линиях горных цепей, которые река пересекает вблизи от своих истоков.
Среди больших порогов Ориноко лишь самый северный окаймлен с двух сторон высокими горами. Левый берег реки обычно ниже правого, но он представляет собой часть территории, повышающейся к западу от Атурес по направлению к пику Униана – пирамиде вышиной почти в 3000 футов, стоящей на скалистой стене с крутыми склонами. Положение этого изолированного пика среди равнины способствует тому, что он кажется очень внушительным и величественным.
Около миссии, вблизи от порогов, ландшафт меняется на каждом шагу. Здесь на небольшом пространстве вы видите одновременно все самое суровое и мрачное, что создает природа, и открытые луга, ласкающие взгляд сельские пейзажи. В физическом мире, как и в нравственном, противоположность впечатлений, сочетание могущественного и грозного с нежным и кротким, становится живительным источником наших радостей и душевных волнений.
Приведу здесь отдельные штрихи той картины, которую я нарисовал в другом произведении, написанном мной вскоре после возвращения в Европу[155]. Саванны около Атурес, поросшие пахучими травами и злаками, представляют собой настоящие луга, похожие на европейские; они никогда не затопляются рекой и как бы ждут руки человека, которая вспахала бы их. Несмотря на значительную протяженность, им не свойственно однообразие наших равнин.
Посреди них возвышаются группы скал, нагромождения гранитных глыб. На самом краю этих саванн, этих открытых лугов, вы видите ущелья, едва освещенные лучами заходящего солнца, овраги, где на влажной земле в изобилии растут арум, геликония, лианы, свидетельствуя на каждом шагу о диком плодородии природы.
Повсюду на уровне земли простираются голые выступы гранита, которые я описал близ Каричаны; нигде в Старом Свете я не видел таких широких обнажений, как в долине Ориноко. Там, где из недр скал выбиваются источники, в разрушенном граните укоренились Verrucaria Psores и лишайники; они накапливают там перегной.
Мелкие молочаи, пиперомия и другие мясистые растения появились на смену тайнобрачным; теперь вечнозеленые кустарники, Rhexia L. и меластомовые с пурпурными цветами, образуют зеленые островки посреди пустынных каменистых равнин.
Беспрестанно возвращаешься к мысли: рельеф этой местности, разбросанные по саванне рощицы маленьких деревьев с жесткими глянцевитыми листьями, прозрачные ручьи, прорывающие русло сквозь скалы и извивающиеся то по плодородным равнинам, то по голым выступам гранита, – все напоминает здесь самые живописные и самые пленительные уголки наших садов и плантаций. Кажется, будто среди дикого ландшафта вы видите плоды человеческого труда, следы культуры.
Но не только пересеченный рельеф местности, непосредственно примыкающей к миссии Атурес, придает ландшафту столь замечательную физиономику; этому способствуют также своей формой и характером растительности высокие горы, со всех сторон ограничивающие горизонт. Они обычно возвышаются всего на 700–800 футов над окрестными равнинами. Вершины у них округлые, как у большинства гранитных гор, и покрыты густыми лавровыми лесами.
Группы пальм[156], листья которых, завитые наподобие султанов, величественно возвышаются под углом в 70°, раскиданы среди деревьев с горизонтальными ветвями; их голые стволы, напоминающие колонны в 100–120 футов высотой, устремляются ввысь и вырисовываются на фоне лазурного небосвода «подобно лесу, посаженному поверх другого леса».
Когда на заходе луны в стороне гор Униана красноватый диск планеты скрывался за перистыми листьями пальм и снова появлялся в воздушном пространстве, разделяющем эти два леса, мне казалось, будто я на несколько мгновений переношусь в уединенную хижину старика, которую Бернарден де Сан-Пьер описал как одно из прелестнейших мест на острове Бурбон [Реюньон]; я понял, как сходны в обоих полушариях внешний вид растений и их группировка.
Описывая уголок земли на острове в Индийском океане, неподражаемый автор «Поля и Виргинии» набросал широкую картину тропического пейзажа. Он умел рисовать природу не потому, что знал ее как ученый-физик, а потому, что чувствовал ее во всех гармонических сочетаниях форм, красок и внутренних сил.
К востоку от Атурес, вблизи округлых гор, увенчанных двумя лесами – лавровым и пальмовым, – растущими один над другим, возвышаются другие горы, совершенно иного характера. Их вершины усеяны зубчатыми скалами, которые в виде пилястров господствуют над верхушками деревьев и кустов. Такие скалы представляют обычное явление на всех гранитных плоскогорьях, в Гарце, в Рудных горах Богемии, в Галиции, на границе обеих Кастилий – везде, где на незначительной высоте выступает на поверхность молодая формация гранита.
Расположенные на некотором расстоянии друг от друга, скалы либо состоят из нагромождений глыб, либо разделены на правильные горизонтальные пласты. Если скалы находятся очень близко от Ориноко, то фламинго, Soldados[157] и другие птицы-рыболовы садятся на их вершины и кажутся людьми, стоящими на часах.
Иногда сходство бывает так велико, что, по рассказам многих очевидцев, жители Ангостуры вскоре после основания их города были как-то страшно встревожены внезапным появлением цапель, Soldados и Garzas[158], на расположенной к югу горе. Они думали, что им грозит нападение со стороны Indios monteros (диких индейцев); и, несмотря на убеждения некоторых людей, привычных к такого рода иллюзии, население окончательно успокоилось лишь после того, как птицы поднялись в воздух, чтобы продолжить свой перелет к дельте Ориноко.
Чудесная горная растительность распространилась по равнинам повсюду, где скальная поверхность покрыта перегноем. Обычно чернозем, смешанный с частицами растительных волокон, отделен от гранита слоем белого песка. Миссионер уверял нас, что вблизи от порогов зелень бывает постоянно свежей, так как от реки, на протяжении трех-четырех тысяч туазов дробящейся на стремнины и каскады, в воздух поднимается много водяных паров.
Как только в Атурес прозвучат первые удары грома, растительность везде приобретает ту мощь, те яркие краски, которые на побережье можно увидеть лишь в конце периода дождей. Старые деревья были увиты великолепными орхидеями, желтыми Bannisteria, бигнониевыми с белыми цветами, пиперомиями, арумом и потосом.
На одном стволе можно увидеть больше различных растительных форм, чем вы встретите в наших странах на очень большом пространстве. Наряду с паразитическими растениями, свойственными знойному климату, мы не без некоторого удивления обнаружили здесь – в центре жаркого пояса и почти на уровне моря – мхи, совершенно сходные с мхами Европы.
Именно около большого порога Атурес мы нашли тот чудесный вид Grimmia с листьями Fontinalis, который привлек такое внимание ботаников. Этот мох свисает с веток самых высоких деревьев. Из числа явнобрачных преобладающими семействами в лесистых местах являются мимозовые, фикусы и лавровые.
Этот факт тем более примечателен, что, по недавним наблюдениям Броуна, лавровые, по-видимому, почти полностью отсутствуют на материке, расположенном напротив, в равноденственной Африке. Растения, любящие сырость, украшают окрестности порогов. На равнинах там встречаются группы геликоний и других Scitamineae с широкими глянцевитыми листьями, бамбуки и три вида пальм – Murichi, Jagua и Vadgiai, – растущие отдельными группами.
Murichi, или мориция, с чешуйчатыми плодами, представляет собой знаменитое саговое дерево индейцев гуараонов; это поистине общественное растение. У мориции дланевидные листья, и она не растет вместе с пальмами, имеющими перистые и завивающиеся листья, – с Jagua, одной из разновидностей кокосовых пальм, и Vadgiai, или Cucurito, близкой к прекрасному роду Oreodoxa Willd.
Cucurito, наиболее распространенная пальма в районе порогов Атурес и Майпурес, замечательна своим внешним видом. Ее листья, или, скорее, дланевидные ветви, венчают ствол высотой в 80—100 футов; они стоят почти перпендикулярно и в молодости, и в период полного развития; только концы их загибаются.
Это настоящие султаны самого нежного и самого свежего зеленого цвета. Cucurito, Seje, плоды которой напоминают абрикос, Oreodoxa regia Kunth, или Palma real[159] острова Куба, и Ceroxylon H. B. et K. Центральных Анд представляют собой самые величественные формы, виденные нами среди пальм Нового Света.
По мере того как вы приближаетесь к умеренному поясу, растения этого семейства становятся менее высокими и менее красивыми. Какое различие между пальмами упомянутых нами видов и финиковой пальмой Востока, которая для европейских художников-пейзажистов служит, к сожалению, образцом пальм!
Неудивительно, если путешественники, побывавшие лишь в Северной Африке, Сицилии или Мурсии, не могут представить себе, что из всех форм больших деревьев форма пальм самая внушительная и самая красивая. Неполные аналогии препятствуют европейцам составить себе правильное понятие о ландшафте жаркого пояса. Все знают, например, что красоте этой зоны способствуют контраст между листвой деревьев и, в особенности, большое количество растений с перистыми листьями.
У ясеня, рябины, инги, акации Соединенных Штатов, Gleditsia L., тамаринда, мимоз, Desmanthus Willd. – у всех тонкие, кожистые и глянцевитые перистые листья с более или менее крупными листочками. Может ли, однако, группа ясеней, рябин, сумахов напоминать нам живописный эффект, производимый кроной тамариндов или мимоз, когда сквозь их мелкие, тонкие, изящно вырезанные листья виднеется небесная лазурь?
Приведенные соображения имеют более важное значение, чем может показаться с первого взгляда. Формы растений определяют физиономику природы, а эта физиономика влияет на нравственное состояние людей. Каждый тип растений включает виды, сходные между собой по общему строению, но различающиеся неодинаковым развитием одних и тех же органов.
Пальмы, Scitamineae, мальвовые, деревья с перистыми листьями не являют взору одних и тех же живописных красот; и обычно среди растений, как и среди животных, самые прекрасные виды каждого типа свойственны равноденственной зоне.
Протеевые, кротоны, агавы и большое семейство кактусов, растущих исключительно в Новом Свете, постепенно исчезают, когда вы подниметесь по Ориноко выше устьев Апуре и Меты. Однако переселению кактусов на юг препятствуют скорее тень и сырость, чем отдаленность от побережья.
Мы обнаружили настоящие леса кактусов, смешанных с кротонами, занимавшие большие безводные пространства к востоку от Анд, в провинции Бракаморос, в районе Верхнего Мараньона. Древовидных папоротников близ Оринокских порогов, по-видимому, совершенно нет; мы не нашли ни одного вида их до Сан-Фернандо-де-Атабапо, то есть до слияния Ориноко с Гуавьяре.
Мы описали окрестности Атурес; мне остается рассказать о самих порогах, расположенных в той части долины, где река, прорезав для себя глубокое русло, течет среди почти неприступных берегов. Лишь в очень немногих местах между двумя порогами мы могли спуститься к Ориноко и выкупаться в бухтах, где не было сильных водоворотов.
Людям, жившим в Альпах, Пиренеях, даже в Кордильерах, столь знаменитых разломами и следами разрушений, предстающих взору на каждом шагу, трудно вообразить себе по простому рассказу картину русла реки. На протяжении свыше пяти миль она перегорожена бесчисленными скалистыми плотинами; это одновременно и естественные запруды, и уступы, сходные с днепровскими, которые древние называли phragmoi.
Пространство между скалистыми плотинами на Ориноко заполнено островами различной величины. Одни из них гористые, разделены на несколько округлых холмов и имеют в длину от 200 до 300 туазов; другие – маленькие и низкие, как простые скалы. Острова делят реку на множество протоков, которые кипят, разбиваясь о скалы; все они поросли Jagua и Cucurito с листьями в виде султана; это пальмовая чаща, выступающая над пенистой поверхностью воды.
Индейцы, которым поручают провести пустые пироги через Raudales, дали каждому уступу, каждому камню особое название. Двигаясь с юга, вы встречаете прежде всего водопад Тукан, Salto del Piapoco. Между островами Авагури и Яваривени находится Raudal Яваривени; там по возвращении с Риу-Негру мы провели несколько часов среди порогов в ожидании нашей лодки.
Значительная часть русла реки оказалась сухой. Гранитные глыбы громоздятся, как в тех моренах, которые толкают перед собой швейцарские ледники. Река со всех сторон низвергается в пещеры; в одной из таких пещер мы слышали, что вода катилась одновременно у нас над головой и под ногами.
Ориноко здесь как бы делится на множество рукавов или потоков, и каждый из них старается проложить себе путь сквозь скалы. Мы были поражены незначительным количеством воды в русле реки, обилием подземных водопадов, грохотом воды, с пеной разбивающейся о скалы.
Миновав Raudal Яваривени (я называю здесь только главные пороги), вы встречаете Raudal Канукари, образованный скалистой грядой, соединяющей острова Сурупамана и Уирапури. Если естественные плотины имеют в вышину не больше двух-трех футов, индейцы решаются спускаться по течению реки в лодке.
Поднимаясь вверх по реке, они сами плывут впереди и, когда после долгих тщетных усилий им удается наконец закрепить веревку за выступ скалы, возвышающейся над плотиной, подтягивают лодку с помощью этой веревки к верхней части Raudal. Во время этой тяжелой работы лодка нередко наполняется водой; иногда она разбивается о скалы, и индейцы, исцарапанные и окровавленные, с трудом выбираясь из водоворотов, достигают вплавь ближайшего острова.
Но если скалистые уступы, или пороги, очень высоки и перегораживают полностью реку, легкие суда вытаскивают на сушу и с помощью веток деревьев, подложенных вместо катков, волокут до того места, где река снова становится судоходной. При высоком уровне воды необходимость в такой операции возникает редко. Нельзя говорить о порогах Ориноко, не вспомнив о том способе, который когда-то применяли, спускаясь через пороги Нила, и описание которого, оставленное нам Сенекой[161], отличается, по всей вероятности, скорее поэтичностью, чем точностью.
Я приведу лишь отрывок, правильно воспроизводящий то, что можно ежедневно увидеть у Атурес, у Майпурес и на некоторых Pongos на Амазонке. «Два человека садятся в челнок; один из них правит, другой вычерпывает набирающуюся воду; долго борясь со стремнинами и встречными течениями, они проходят по самым узким каналам, избегают подводных скал и вместе с рекой устремляются вниз, направляя мчащийся челнок».
16 апреля под вечер нам сообщили, что наша пирога меньше чем за шесть часов прошла пороги и благополучно прибыла в бухту, носящую название Эль-Пуэрто-де-Арриба[162], или Экспедиционная гавань. «Ваша пирога никогда не разобьется, потому что вы не везете товаров и потому что с вами путешествует монах с Raudales», – злобно сказал нам в лагере Парарума смуглый человек небольшого роста, судя по его акценту – каталонец.
Это был торговец черепашьим жиром, который вел дела с индейцами миссий и не испытывал дружелюбных чувств к миссионерам. «Хрупкими судами, – добавил он, – бывают суда каталонцев, если, запасшись разрешением губернатора Гвианы, но не президента миссий, они пытаются торговать выше Атурес и Майпурес.
После того как наши пироги разобьются на Raudales, которые являются ключом к миссиям Верхнего Ориноко, Касикьяре и Риу-Негру, нас отправляют в сопровождении индейцев из Атурес в Каричану и заставляют отказаться от коммерческих операций». Беспристрастный историк посещенных мной стран, я не согласен с этим мнением, высказанным, вероятно, без достаточных оснований.
Теперешний миссионер из миссии близ Raudales не способен на те притеснения, на которые жалуются мелкие торговцы-каталонцы; возникает, однако, вопрос: в чем источник глубокой ненависти к режиму миссий даже в испанских колониях? Если клевещут только на богатых, то миссионеры на Верхнем Ориноко должны были бы избежать злобных нападок.
У них нет ни лошади, ни козы, иногда даже коровы, между тем как их собратья, капуцины в миссиях на Карони, владеют стадами в 40 000 голов. Следовательно, злобу трудолюбивых колонистов вызывает не зажиточность обсервантов, а требование полного невмешательства в их управление, упорное стремление закрыть свою территорию для белых, препятствия, которые они ставят для обмена товарами.
Люди повсюду восстают не только против тех монополий, что оказывают влияние на торговлю и на материальные житейские нужды, но и против присвоения себе какой-либо одной кастой или частью общества исключительного права воспитывать юношество или если не цивилизовать дикарей, то хотя бы управлять ими.
В маленькой церкви в Атурес нам показали кое-какие остатки прежнего богатства иезуитов. Тяжелая серебряная лампада лежала на земле, полузасыпанная песком. Конечно, такой предмет не мог пробудить алчность в дикаре; однако я должен напомнить, к чести индейцев с Ориноко, что они не склонны к воровству, в противоположность значительно менее диким народам, населяющим острова Южного моря.
Первым присуще большое уважение к собственности; они не пытаются красть даже съестные припасы, рыболовные крючки или топоры. В Майпурес и Атурес неизвестны дверные запоры; они появятся, когда в миссиях поселятся белые и люди смешанной расы.
Индейцы из Атурес мягкие, скромные, привычные вследствие своей лени к самым большим лишениям. Понуждаемые в прежние времена к работе иезуитами, они не испытывали недостатка в пище. Миссионеры выращивали маис, фасоль (frisoles) и другие европейские овощи. Вокруг деревни они насадили даже апельсиновые деревья со сладкими плодами и тамаринды; в саваннах близ Атурес и Каричаны им принадлежало от 20 до 30 тысяч лошадей и коров. Для ухода за стадами у них было много рабов и батраков (peones).
Теперь выращивают лишь немного маниока и бананов. Однако почва здесь настолько плодородна, что в Атурес я насчитывал в одной грозди бананов до 108 плодов, а четырех или пяти плодов почти достаточно одному человеку на день. Культура маиса совершенно заброшена, лошади и коровы исчезли.
Часть берега у Raudal все еще носит название Passo del ganado (Скотский брод), между тем как потомки тех самых индейцев, которых иезуиты объединили в миссии, говорят о рогатом скоте как о животных исчезнувшей породы. Плывя вверх по Ориноко к Сан-Карлос-дель-Риу-Негру, последнюю корову мы видели в Каричане.
Монахи-обсерванты, управляющие в настоящее время этими обширными территориями, появились здесь не сразу после иезуитов. Во время восемнадцатилетнего междуцарствия лишь изредка миссии посещали капуцины. Представители светской власти, носившие название королевских комиссаров, управляли hatos, то есть скотоводческими фермами, иезуитов с преступной небрежностью.
Скот убивали, чтобы продать шкуру; много телок было съедено тиграми; еще больше погибло из-за ран, нанесенных летучими мышами с Raudales, которые меньше, но гораздо смелее, чем летучие мыши в Llanos. Во время экспедиции для установления границ лошадей из Энкарамады, Каричаны и Атурес привезли в Сан-Жозе-ди-Марабитанас; туда, на берега Риу-Негру, португальцы могли доставлять лошадей, причем очень плохих, лишь после длительного путешествия по реке Амазонок и через Гран-Пара.
К 1795 году скот иезуитов совершенно исчез; теперь в качестве свидетельства прежней культуры земледелия в здешних краях и трудолюбивой деятельности первых миссионеров остались лишь отдельные апельсиновые и тамариндовые деревья в саваннах, окруженные дикорастущими деревьями.
Тигры, или ягуары, представляющие для стад меньшую опасность, чем летучие мыши, приходят в деревню и поедают свиней несчастных индейцев. Миссионер привел нам поразительный пример игривости этих обычно столь свирепых зверей. За несколько месяцев до нашего прибытия ягуар, по-видимому молодой, хотя и больших размеров, ранил одного ребенка, играя с ним; я не обинуясь пользуюсь выражением, которое должно показаться странным, так как сам проверил на месте факты, представляющие интерес для изучения нравов животных.
Двое индейских детей, мальчик и девочка восьми-девяти лет, сидели на траве около деревни Атурес среди саванны, по которой мы часто проходили. Было два часа дня; ягуар выходит из леса и, приблизившись к детям, начинает прыгать вокруг них; он то прячется в высоких злаках, то бросается к детям, изогнув спину, опустив голову на манер наших кошек.
Маленький мальчик не понимает опасности своего положения; он осознает ее, вероятно, лишь тогда, когда ягуар ударяет его лапой по голове. Удары, сначала легкие, становятся все сильней и сильней; когти ягуара ранят ребенка, и кровь струится ручьем. Тогда маленькая девочка берет ветку дерева и бьет зверя, который бежит от нее. На крики детей прибегают индейцы и видят, как ягуар удаляется прыжками, по-видимому и не помышляя о сопротивлении.
К нам привели маленького мальчика, на вид живого и смышленого. Ягуар содрал своими когтями кожу на нижней части лба. Еще одна царапина была у мальчика на макушке. Что это за приступы веселости у зверя, которого без особого труда приручают в наших зоологических садах, но который в диком состоянии всегда бывает свирепым и жестоким?
Если предположить, что, уверенный в беспомощности своей добычи, он играл с маленьким индейцем, как кошки играют с птицами, у которых подрезаны крылья, то как объяснить терпеливость крупного ягуара, когда он подвергся нападению со стороны девочки? Если ягуар не был голоден, то почему он приблизился к детям? В любви и ненависти животных есть что-то таинственное.
Нам приходилось видеть, как львы убивали трех-четырех собак, посаженных к ним в клетку, а пятую собаку, менее робкую и хватающую царя зверей за гриву, они сразу же принимались ласкать. Здесь мы имеем дело с одним из тех инстинктов, тайны которых люди не знают. Можно подумать, что слабое существо вызывает тем больше интереса, чем больше доверчивости оно проявляет.
Выше мы упомянули о домашних свиньях, на которых нападают ягуары. Кроме обыкновенных свиней европейской породы, в здешних местах встречаются различные виды пекари, то есть свиньи с паховыми железами; европейским натуралистам известны только два вида. Маленького пекари (Dicotiles torquatus Cuv.) индейцы называют на языке майпуре чачаро, а более крупную свинью, по их утверждениям, не имеющую мускусной железы, черновато-бурую с белой нижней челюстью и белым брюхом, они называют апида.
Чачаро, выросшие в доме, становятся ручными, как наши овцы и козы. Кротость их нрава заставляет вспомнить ту любопытную связь, какую анатомы обнаружили между пекари и жвачными животными. Апида, являющиеся такими же домашними животными, как и европейские свиньи, ходят стадами в несколько сотен голов. Эти стада дают о себе знать издалека не только глухим и хриплым криком, но в особенности треском кустов, ломаемых ими на своем пути.
Во время одного из своих походов за растениями Бонплан, предупрежденный проводником-индейцем, спрятался за дерево и увидел, как пекари (cochinos или puercos del monte) прошли совсем близко от него. Стадо двигалось тесной кучей, самцы впереди, все самки со своими поросятами.
Мясо у чачаро дряблое и малоприятное на вкус; тем не менее индейцы едят их в большом количестве, убивая с помощью маленького копья, привязанного к веревке. В Атурес нас уверяли, что тигр боится, когда его в лесу окружает стадо диких свиней, и, чтобы не задохнуться, ищет спасения на дереве. Выдумка ли это охотников или изложение твердо установленного факта?
Вскоре мы увидим, что в некоторых районах Америки охотники верят в существование явали – местного кабана с изогнутыми наружу клыками[163]. Я его никогда не видел; однако о нем упоминается в трудах испанских миссионеров, в источнике, которым зоологи слишком пренебрегают и в котором наряду с нелепыми преувеличениями содержится много очень любопытных местных наблюдений.
В числе обезьян, виденных нами в миссии Атурес, мы обнаружили новый вид из рода сапажу, обычно называемый испаноамериканцами Machis. Это уавапави с серым мехом и синеватым лицом. Глазницы и лоб у него белоснежные; по этому признаку его с первого взгляда можно отличить от Simia capucina, Simia apella, Simia trepida и других обезьян сапажу, в описании которых до сих пор существует столько путаницы[164].
Этот маленький зверек столь же кроток, сколь и безобразен. Каждый день он ловил во дворе миссионера свинью и с утра до вечера разъезжал на ней по саваннам. Мы видели его сидящим также на спине большого кота, выросшего вместе с ним в доме отца Сеа.
У порогов мы впервые услышали о волосатом лесном человеке, называемом Salvaje[165], который утаскивает женщин, строит хижины и иногда ест человечье мясо. Таманаки называют его ачи, майпуры – васитри, то есть великий дьявол. Ни индейцы, ни миссионеры не сомневаются в существовании этой человекообразной обезьяны, которой они очень боятся.
Отец Джили вполне серьезно рассказывает историю одной дамы из города Сан-Карлос, весьма расхваливавшей мягкость характера и любезность лесного человека. Она прожила с ним в добром согласии несколько лет и попросила охотников вернуть ее в лоно семьи только потому, «что ей и ее детям (тоже немного волосатым) стало невмоготу оставаться вдали от церкви и жить без причастия».
Несмотря на всю свою доверчивость, тот же автор признает, что не мог найти ни одного индейца, видевшего Salvaje собственными глазами. Эта басня, которую миссионеры, европейские колонисты и африканские негры, несомненно, разукрасили некоторыми чертами, почерпнутыми из описания нравов орангутана, гиббона, joko, или шимпанзе, и понго, преследовала нас в течение пяти лет и в северном, и в южном полушарии; повсюду, даже среди наиболее культурных слоев населения, нас осуждали за то, что мы осмеливались сомневаться в существовании большой американской человекообразной обезьяны.
Отметим прежде всего, что это поверье особенно распространено среди населения в некоторых районах: на берегах Верхнего Ориноко, в долине Упар близ озера Маракаибо, в горах Санта-Марта и Мерида, в провинциях Кихос и на берегах Амазонки, около Томепенды. Во всех этих местах, столь удаленных друг от друга, единодушно утверждали, что Salvaje легко узнать по следам его ног, на которых пальцы обращены назад.
Но если в Новом Свете водится какая-то крупная обезьяна, то как могло случиться, чтобы за три столетия ни одному достойному доверия человеку не удалось раздобыть ее шкуру? Для объяснения этого заблуждения, или столь древнего поверья, можно выдвинуть несколько гипотез.
Быть может, повод для возникновения басни о Salvaje дала знаменитая обезьяна-капуцин из Эсмеральды[166]; глазные зубы у нее имеют в длину свыше шести с половиной линий, лицо значительно больше похоже на человеческое[167], чем у орангутана, и она почесывает рукой бороду, когда бывает раздражена.
Правда, она меньше, чем коата (Simia paniscus), но когда на вершине дерева вы различаете только голову, то легко можете принять эту обезьяну за человека. Возможно также (и такое предположение кажется мне наиболее вероятным), что лесной человек – это один из тех крупных медведей, следы которого похожи на человеческие и про которого во всех странах думают, будто он нападает на женщин.
Животное, убитое в мое время у подножия гор Мерида и доставленное под названием Salvaje полковнику Унгаро, губернатору провинции Баринас, было на самом деле медведем с черным блестящим мехом. Наш спутник, дон Николас Сотто, хорошо рассмотрел его.
Может быть, странная идея о стопоходящем животном, чьи пальцы на следах расположены так, словно он пятится задом, возникла из-за обыкновения подлинных лесных дикарей, индейцев самых слабых племен, вступая в лес или проходя по берегу, засыпать песком следы своих ног или идти задом, чтобы ввести в заблуждение врагов?
Выше я высказал сомнение в существовании какого-нибудь неизвестного вида больших обезьян на материке, где, по всей вероятности, нет четвероруких из семейств орангутанов, павианов, мадрил и понго. Не следует забывать, что все народные верования, даже как будто самые нелепые, основаны на реальных, но плохо изученных фактах. Относясь к этим поверьям с пренебрежением, вы рискуете пройти мимо какого-нибудь открытия в области физики или зоологии.
Поэтому мы не станем утверждать, как это делает один испанский автор, что басня о лесном человеке была изобретена хитрыми индианками, уверявшими, будто их утащили, когда они надолго отлучались без ведома мужей; мы скорее хотели бы предложить путешественникам, которые посетят вслед за нами миссии на Ориноко, продолжить наши исследования относительно Salvaje, или великого дьявола лесов, и выяснить, не дали ли повода к столь странным сказкам какой-нибудь неизвестный вид медведя или какая-нибудь очень редкая обезьяна, сходная с Simia chiropotes или с Simia Satanas.
Проведя два дня у порога Атурес, мы испытали большое удовлетворение, когда смогли вновь нагрузить нашу пирогу и покинуть место, где температура воздуха обычно равнялась днем 29, а ночью 26° С. Такая температура казалась нам еще гораздо более высокой из-за того ощущения жары, какое мы испытывали. Несоответствие между показаниями приборов и ощущениями следует приписать постоянному раздражению кожи от укусов москитов.
Воздух, наполненный ядовитыми насекомыми, всегда кажется более раскаленным, чем в действительности. Гигрометр Соссюра показывал в три часа пополудни, во время минимума, 78,2°, ночью, во время максимума, 81,5° (наблюдения, как всегда, проводились в тени).
Такая степень влажности на 5° ниже средней влажности побережья Куманы, но на 10° выше средней влажности в Llanos, или на безлесных равнинах. Пороги и густые леса способствуют увеличению количества водяных паров в воздухе. Днем нас ужасно мучали mosquitos и jejen, мелкая ядовитая мошка, или simulies, ночью – zancudos, разновидность крупных комаров, которых боятся даже индейцы.
Руки у нас стали сильно распухать, и опухоли увеличивались день ото дня до нашего прибытия к берегам Теми. Чтобы спастись от насекомых, прибегают к самым необыкновенным средствам. Миссионер Бернардо Сеа, проводящий свою жизнь в муках из-за mosquitos, построил рядом с церковью на помосте из пальмовых стволов небольшую комнату, где дышать было легче.
Вечером мы поднялись туда по лестнице, чтобы высушить там собранные нами растения и сделать записи в дневниках. Миссионер справедливо отметил, что особенно много насекомых в самом низком слое воздуха, в том, который расположен непосредственно над землей до высоты в 12–15 футов. В Майпурес индейцы на ночь покидают деревню и спят на островках посреди порогов.
Там они наслаждаются некоторым покоем, так как mosquitos, по-видимому, избегают воздуха, слишком насыщенного водяными парами. Повсюду посреди реки mosquitos было меньше, чем у берегов; когда в лодке спускаются вниз по Ориноко, от них также страдают меньше, чем когда поднимаются вверх по течению.
Люди, никогда не путешествовавшие по большим рекам равноденственной Америки, например по Ориноко или Магдалене, не могут представить себе беспрерывных, ни на мгновение не прекращающихся мучений от насекомых, танцующих в воздухе, не могут себе представить, что несметное количество этих маленьких созданий делает обширные районы почти не пригодными для жизни.
Как бы вы ни привыкли переносить, не жалуясь, боль, с каким бы интересом вы ни относились к предметам ваших исследований, вас от них постоянно будут отвлекать mosquitos, zancudos, jejen и termpraneros, которые облепляют руки и лицо, пронзают одежду своим удлиненным, в виде жала, хоботком и набиваются в ноздри и в рот, заставляя вас кашлять и чихать, как только вы заговорите на открытом воздухе.
Немудрено, что в миссиях на Ориноко, в деревнях, расположенных на берегах реки и окруженных огромными лесами, plaga de las moscas, мучение от мошек служит неисчерпаемой темой разговоров. Когда два человека встретятся утром, первым делом они задают друг другу следующие вопросы: «Очень ли донимали вас zancudos сегодня ночью? Как обстоят дела сегодня с mosquitos?»
Эти вопросы напоминают формулу китайской вежливости, указывающую, в каком диком состоянии находилась в древности та страна, где она родилась. Когда-то в Поднебесной империи приветствовали друг друга следующими словами: «Воу-то-хоу» (не беспокоили ли вас ночью змеи?).
Здесь уместно будет поговорить о географическом распределении насекомых из семейства Tipulidae; это распределение отличается довольно замечательными особенностями и, по всей видимости, зависит не только от теплоты климата, избытка влажности и густоты лесов, но и от местных обстоятельств, которые трудно уточнить. Прежде всего можно сказать, что мучения от mosquitos и zancudos испытывают в жарком поясе не так уж повсеместно, как принято думать.
На плоскогорьях, возвышающихся свыше чем на 400 туазов над уровнем океана, а также на очень сухих равнинах вдали от русла больших рек, например в Кумане и Калабосо, комаров ненамного больше, чем в самой густонаселенной части Европы. В Нуэва-Барселоне и дальше к западу, на побережье, которое тянется к мысу Кодера, их количество чудовищно увеличивается.
Между маленькой гаванью Игероте и устьем реки Унаре у несчастных жителей существует обыкновение ложиться на землю и проводить ночь, зарывшись в песок на глубину 3–4 дюймов, оставляя снаружи только голову, которую они закрывают платком. От укусов насекомых, впрочем легко переносимых, страдают также, когда спускаются по Ориноко от Кабруты до Ангостуры и когда поднимаются по нему от Кабруты до Уруаны, между 7 и 8° северной широты.
Однако за устьем реки Араука, когда вы минуете ущелье Барагуан, картина неожиданно меняется; начиная с этого пункта путешественник больше не знает покоя. Если он несколько знаком с поэзией Данте, то может легко вообразить, что вступил в città dolente[168] и читает на гранитных скалах Барагуана памятные стихи из третьей песни[169]:
Нижние слои воздуха, от земли до высоты в 15–20 футов, наполнены ядовитыми насекомыми, словно сгущенным водяным паром. Если вы находитесь в темном месте, например в пещере среди порогов, образованной нагроможденными друг на друга глыбами гранита, и если вы устремите взор к освещенному солнцем отверстию, то увидите тучи mosquitos – более или менее плотные в зависимости от того, слетаются или рассеиваются эти маленькие создания в своем медленном и ритмичном движении.
В миссии Сан-Борха от mosquitos страдают уже сильнее, чем в Каричане; но у Raudales, в Атурес и особенно в Майпурес, эти страдания достигают, так сказать, своего максимума. Я сомневаюсь, что на земле есть другая страна, где человек подвергался бы более жестоким мучениям в период дождей.
После того как вы минуете пятую параллель, вас начинают кусать несколько меньше; но на Верхнем Ориноко укусы нестерпимей, так как из-за жары и полного отсутствия ветра воздух там более раскален, больше раздражает кожу. «Как хорошо, должно быть, на луне, – говорил отцу Гумилье один индеец племени салиба, – она такая красивая и ясная, что на ней, наверно, нет москитов».
Эти слова, характерные для младенческого состояния народа, весьма примечательны. Повсюду спутник Земли представляется американским дикарям местопребыванием счастливцев, страной изобилия. Эскимос, который причисляет к своим богатствам доску или ствол дерева, выброшенный течением на лишенный растительности берег, видит на луне равнины, поросшие лесами; индеец из оринокских лесов видит там голые саванны, жителей которых никогда не кусают москиты.
Очутившись южнее, там, где начинается система желтовато-бурых вод, обычно называемых черными водами, aguas negras, на берегах Атабапо, Теми, Туамини и Риу-Негру, мы насладились передышкой, я сказал бы – неожиданным счастьем. Эти реки, подобно Ориноко, текут среди густых лесов; однако насекомые из семейства Tipulidae, равно как и крокодилы, избегают близости черных вод.
Может быть, эти воды, несколько более холодные и по химическому составу отличающиеся от светлых вод, не пригодны для личинок и куколок москитов, которых следует считать настоящими водяными насекомыми? Речки Топаро, Матавени и Сама с темно-синим или желтовато-бурым цветом воды представляют исключение из общего правила, гласящего, что над черными водами mosquitos не водятся.
Эти три реки кишат ими, и сами индейцы обратили наше внимание на возможные причины такого явления. Спускаясь по течению Риу-Негру, мы с облегчением вздохнули в Мароа, Давипе и Сан-Карлосе – деревнях, расположенных на границе Бразилии.
Но наше положение улучшилось ненадолго; мучения снова начались, как только мы вступили в Касикьяре. В Эсмеральде, в восточной части Верхнего Ориноко, где кончается известный испанцам мир, тучи mosquitos почти столь же густы, как у больших порогов. В Мандаваке мы встретили старого миссионера, который с печальным видом нам сказал, что провел в Америке «свои двадцать москитовых лет». Он посоветовал нам хорошенько посмотреть на его ноги, чтобы когда-нибудь мы могли рассказать «рог allà (по ту сторону морей), как страдают бедные монахи в лесах Касикьяре».
Так как после каждого укуса остается черновато-бурая точечка, то его ноги были такие пятнистые, что с трудом можно было различить белую кожу среди пятен свернувшейся крови. Хотя насекомые из рода Simulium [Simuliidae] в изобилии водятся на Касикьяре, в котором вода белая, Culex, или zancudos, там очень редки; они почти не встречаются, между тем как на реках с черной водой, на Атабапо и Риу-Негру, обычно бывают zancudos, но нет mosquitos.
Во время маленьких революций, которые время от времени потрясают конгрегации обсервантов-францисканцев, когда отец-настоятель хочет отомстить какому-нибудь послушнику, он отправляет его в Эсмеральду. Это ссылка или, как весело говорят монахи, осуждение на mosquitos.
Выше я на основании моих собственных наблюдений показал, насколько разнообразно географическое распределение этих ядовитых насекомых среди лабиринта рек с белой и черной водой. Было бы желательно, чтобы ученому-энтомологу представилась возможность изучить на месте характерные особенности вредных насекомых, которые, несмотря на свой незначительный размер, играют в жарком поясе важную роль в хозяйстве природы.
Особенно замечательным нам показалось – и этот факт известен всем миссионерам – то, что различные виды не смешиваются и что в различные часы дня вас кусают насекомые разных видов. Каждый раз, как картина меняется и, по наивному выражению миссионеров, «на стражу встают» другие насекомые, вы получаете несколько минут, нередко четверть часа, передышки.
Исчезнувших насекомых новые сменяют в том же количестве не тотчас же. С половины седьмого утра до пяти часов вечера воздух полон mosquitos, представляющих собой не разновидность наших комаров, как сообщается в описаниях некоторых путешествий[171], а разновидность мошки. Это – Similium из семейства длинносяжковых двукрылых насекомых по классификации Латрея; их укус такой же болезненный, как укус жигалки[172].
После укуса остается красновато-бурая точечка, представляющая собой кровь, излившуюся и свернувшуюся там, где хоботок проколол кожу. За час до захода солнца mosquitos сменяют мелкие комары, называемые tempraneros[173], потому что они появляются и при восходе солнца; их присутствие длится не более полутора часов: они исчезают между шестью и семью часами вечера или, как здесь выражаются, после вечернего звона (a la oracion).
После нескольких минут передышки вы начинаете ощущать укусы zancudos – другого вида комаров (Culex) с очень длинными ногами. Zancudo, в хоботке которого заключено жало, причиняет самую сильную боль и вызывает опухоли, не проходящие в течение нескольких недель; его жужжание похоже на жужжание наших европейских комаров, но громче и более длительное.
Индейцы утверждают, что узнают zancudos и tempraneros «по пению»; последние – это настоящие сумеречные насекомые, между тем как zancudos чаще всего представляют собой ночных насекомых, исчезающих к восходу солнца.
Во время путешествия из Картахены в Санта-Фе-де-Богота мы наблюдали, как между Момпосом и Ондой, в долине Рио-Гранде-де-ла-Магдалена, zancudos тучами вились в воздухе от 8 часов вечера до полуночи; около полуночи их становится меньше, затем они на 3–4 часа исчезают и снова появляются в несметном количестве – и притом особенно прожорливые – около 4 часов утра.
Какова причина этих чередований движения и отдыха? Устают ли насекомые от долгого летания? На Ориноко очень редко можно увидеть настоящих дневных комаров, между тем как на Магдалене они кусают вас ночью и днем, за исключением промежутка между полуднем и двумя часами дня. Zancudos на двух этих реках принадлежит к различным видам; не действует ли яркий солнечный свет на сложные глаза насекомых одного из этих видов сильнее, чем на глаза насекомых второго вида?
Выше мы видели, что повсюду тропические насекомые соблюдают определенную закономерность в периодах своего появления и исчезновения.
В одно и то же время года и на одной и той же широте воздух наполняется новыми жителями в строго определенные часы; и там, где барометр служит часами[174], где все чередуется с такой изумительной регулярностью, можно с завязанными глазами почти безошибочно угадать время дня и ночи по жужжанию насекомых и по укусам, болезненность которых различна в зависимости от природы яда, вводимого каждым из этих насекомых в ранку.
В ту эпоху, когда изучением географии животных и растений еще совершенно не занимались, сходные виды различных климатических поясов часто смешивали. Тогда думали, что в Японии, на гребне Анд и в Магеллановом проливе встречаются сосны и лютики, олени, крысы и насекомые из семейства Tipulidae, свойственные северной Европе.
Заслуженно знаменитые натуралисты считали, что комар жаркого пояса – это комар наших болот, ставший более энергичным, более прожорливым и более вредным под влиянием знойного климата. Такое мнение крайне ошибочно. Я тщательно исследовал и описал на месте zancudos, которые причиняют наибольшие мучения. Только на реках Магдалена и Гуаякиль водится пять различных их видов.
У Culex Южной Америки крылья, щиток и ноги обычно бывают голубого цвета, кольчатые, отливающие благодаря смешению пятен металлическим блеском. Здесь, как и в Европе, самцы, отличающиеся перистыми усиками, чрезвычайно редки; кусаются почти одни только самки. Преобладание самок объясняет колоссальное размножение этого вида, так как каждая из них откладывает несколько сотен яичек.
Плывя вверх по течению какой-нибудь из больших рек Америки, вы замечаете, что появление нового вида Culex возвещает о близости нового притока. Приведу пример этого любопытного явления: Culex lineatus, характерный для Каньо-де-Тамаламеке, в долине Рио-Гранде-де-ла-Магдалена встречается лишь на расстоянии одного лье к северу от слияния двух рек; он поднимается, но почти никогда не спускается по Магдалене.
Так появление в главной жиле какого-нибудь нового вещества служит для шахтера указанием на близость второстепенной жилы, соединяющейся с первой.
Подытоживая приведенные нами выше данные, мы видим, что в тропиках москиты и комары на склонах кордильер[175] не поднимаются до области с умеренным климатом, где средняя температура ниже 19–20 °С[176], что, за редким исключением, они избегают черных вод и сухой безлесной местности.
На Верхнем Ориноко они водятся в гораздо большем количестве, чем на Нижнем Ориноко, так как по берегам первого растут густые леса, и опушка этих лесов не отделяется от реки широкой полосой сухого песчаного берега. С обмелением рек и уничтожением лесов количество mosquitos в Новом Свете уменьшается.
Но результаты этих изменений сказываются так же медленно, как и прогресс земледелия. Анго-стура, Нуэва-Барселона и Момпос, где вследствие недостатка надзора со стороны городских властей улицы, площади и дворы покрыты кустарником, приобрели печальную известность изобилием zancudos.
Местные уроженцы, будь то белые, мулаты, негры или индейцы, все страдают от укусов насекомых. Однако подобно тому, как холод не делает необитаемым север Европы, так и mosquitos не мешают людям селиться в изобилующих ими странах, если по своему положению и по системе управления эти страны благоприятны для развития сельского хозяйства и промышленности.
Жители всю свою жизнь жалуются на plaga, insufrible tormeno de los moscas[177]; и все же, несмотря на постоянные жалобы, они не перестают стремиться в торговые города – Момпос, Санта-Марта и Рио-ла-Ача, – отдавая им даже определенное предпочтение.
Сила привычки к злу, от которого страдаешь весь день, такова, что три миссии– Сан-Борха, Атурес и Эсмеральда, – где, пользуясь гиперболическим выражением монахов, воздуха меньше, чем мошки[178], несомненно стали бы процветающими городами, если бы Ориноко давал колонистам те же преимущества для обмена товарами, какие дают Огайо и нижнее течение Миссисипи.
Обилие ядовитых насекомых замедляет, но не приостанавливает полностью прирост населения; оно мешает белым селиться лишь там, где торговое и политическое состояние страны не сулит им никаких реальных выгод. Можно указать на то любопытное обстоятельство, что белые, родившиеся в жарком поясе, могут безнаказанно ходить босиком в помещении, где недавно прибывший европеец подвергается нападению niguas, или chigues (Pulex penetrans).
Эти почти невидимые глазу насекомые забираются под ногти пальцев ног и вследствие быстрого роста яичек, находящихся в особом мешке под брюшком насекомого, достигают размера небольшой горошины. Таким образом, nigua отличает то, что не удается отличить с помощью самого тонкого химического анализа, – клеточную ткань и кровь европейца от клеточной ткани и крови белого креола.
Иначе обстоит дело с москитами. Эти насекомые, что бы ни говорили о них на побережье Южной Америки, нападают одинаково и на индейцев, и на европейцев; различны лишь последствия укуса у людей двух разных рас.
Та же ядовитая жидкость, введенная под кожу медно-красного человека индейской расы и недавно прибывшего белого человека, у первого не вызывает опухоли, между тем как у второго появляются твердые волдыри, остающиеся сильно воспаленными и болезненными в течение нескольких дней; настолько различна восприимчивость кожной системы, зависящая от неодинаковой степени раздражимости органов у той или иной расы, того или иного индивидуума!
Напомню несколько фактов, неоспоримо доказывающих, что в момент укуса индейцы и вообще все цветные люди страдают, как и белые, хотя, возможно, испытывают менее жгучую боль. Днем, даже занятые греблей, индейцы беспрестанно сильно бьют себя по телу ладонью, чтобы отогнать насекомых. Резкие во всех своих движениях, они машинально хлопают себя и своих товарищей во время сна.
Удары настолько сильны, что приводят на память персидскую сказку о медведе, пытавшемся убить лапой мух на лбу своего спавшего хозяина. Около Майпурес мы видели молодых индейцев, которые сидели кружком и нещадно чесали друг другу спину высушенной над огнем древесной корой.
С терпением, на какое способны только люди медно-красной расы, индианки были заняты тем, что с помощью заостренной кости извлекали крошечные сгустки свернувшейся крови, образующиеся в центре каждого укуса и придающие коже пятнистый вид.
Одно из самых диких племен на Ориноко, племя отомаков, было знакомо с употреблением пологов от комаров (mosquiteros), сотканных из волокон пальмы murichi. Мы уже рассказывали, что в Игероте, на Каракасском побережье, цветные люди спят, зарывшись в песок. В деревнях на реке Магдалене индейцы нам часто предлагали улечься с ними на бычьих шкурах около церкви, стоящей посреди plaza grande, на которую сгоняли коров со всего околотка. Близость скотины дает некоторый отдых человеку.
Индейцы с Верхнего Ориноко и с Касикьяре, видя, что Бонплан не мог приводить в порядок свой гербарий из-за постоянных мучений, причиняемых mosquitos, предлагали ему войти в их печи (hornitos). Так они называют комнатки без дверей и окон, куда вползают на животе через очень низкое отверстие. После того как с помощью костра из сырых веток, дающих много дыма, удается выгнать насекомых, отверстие печи затыкают.
Избавление от mosquitos покупается довольно дорогой ценой: воздух в печи горячий и неподвижный, и она полна дыма от копалового факела, который освещает ее, когда в ней кто-нибудь находится. С мужеством и терпением, достойными всяческих похвал, Бонплан высушил сотни растений, запершись в hornitos индейцев.
Меры, принимаемые индейцами для того, чтобы их меньше беспокоили насекомые, достаточно убедительно показывают, что, несмотря на различное строение кожной системы, человек медно-красной расы столь же чувствителен к укусам москитов, как и белый человек; но, повторяем еще раз, первый испытывает, вероятно, менее жгучую боль, и укус у него не сопровождается опухолями, которые непрерывно сменяют друг друга в течение нескольких недель, усиливают раздражимость кожи и вызывают у людей слабого телосложения лихорадочное состояние, постоянно сопутствующее накожным сыпям.
Белые, родившиеся в равноденственной Америке, европейцы, очень долго прожившие в миссиях на опушке леса и на берегах больших рек, страдают значительно сильнее, чем индейцы, но неизмеримо меньше, чем недавно прибывшие европейцы.
Итак, не от толщины кожи, как утверждают некоторые путешественники, зависит большая или меньшая болезненность в момент укуса, не из-за особого строения кожных покровов укус у индейцев сопровождается не такими большими опухолями и менее резко выраженными воспалительными симптомами; острота и продолжительность боли зависят от нервного раздражения кожной системы.
Эта раздражимость усиливается от очень теплой одежды, от употребления спиртных напитков, от привычки расчесывать ранки, а также – это физиологическое наблюдение является результатом моего собственного опыта – от слишком частого купания.
Бонплан и я обнаружили, что неумеренное купание (там, где отсутствие в реке крокодилов дает возможность это делать) хотя и успокаивало боль от прежних укусов zancudos, вызывало в нас большую чувствительность к новым укусам. Если купаться чаще двух раз в день, кожа приходит в состояние такой нервной раздражимости, о которой трудно составить себе представление в Европе. Можно подумать, что все ощущения сосредоточились в кожных покровах.
Так как москиты и комары две трети своей жизни проводят в воде, то не приходится удивляться, что в лесах, где протекают большие реки, этих вредных насекомых становится меньше по мере того, как вы удаляетесь от берега. Они как бы предпочитают те места, где они проходили стадии превращения и где им предстоит отложить яички.
В самом деле, дикие индейцы (Indios monteros) особенно тяжело привыкают к жизни в миссиях, потому что в христианских поселениях они испытывают мучения, которых почти не знают у себя, во внутренних частях страны. В Майпурес, Атурес и Эсмеральде случалось, что индейцы убегали al monte[179] только из-за страха перед москитами.
К несчастью, все миссии на Ориноко были основаны слишком близко от речных берегов. В Эсмеральде жители уверяли нас, что они дышали бы свободно и наслаждались бы некоторым покоем, если бы деревню построили на одной из тех прекрасных равнин, что окружают высокие горы Дуида и Марагуака.
«Огромная туча мошки» (это выражение монахов) висит только над Ориноко и над его притоками; по мере удаления от рек туча рассеивается, и вы составили бы себе совершенно неправильное представление о Гвиане и Бразилии, если бы судили об этом огромном лесе шириной в 400 лье, расположенном между истоками Мадейры и Нижнего Ориноко, по речным долинам, которые его пересекают.
Я узнал, что мелкие насекомые из семейства длинносяжковых двукрылых насекомых, подобно обезьянам-ревунам, время от времени переселяются. В некоторых местах в начале периода дождей появляются разновидности комаров, чьих укусов раньше не ощущали. На берегах Магдалены нам сообщили, что некогда в Симити не знали других Culex, кроме jejen. Там ночи проходили спокойно, так как jejen не является ночным насекомым.
С 1801 года крупный комар с голубыми крыльями (Culex cyanopterus) стал появляться в таком несметном количестве, что бедные жители Симити не знают теперь, как обеспечить себе спокойный сон. В болотистых протоках (esteros) у острова Бару, близ Картахена-де-лас-Индиас, водится беловатая мошка, называемая кафафи. Она едва различима невооруженным глазом и причиняет очень болезненные опухоли.
Toldos, то есть хлопчатобумажную ткань, служащую для защиты от комаров, надо намочить, чтобы кафафи не могли проникнуть в отверстия между перекрещивающимися нитями. Это насекомое, в других местах, к счастью, довольно редкое, в январе поднимается по протоке, или dique, Маатес до деревни Моралес. Когда мы в мае прибыли в нее, то обнаружили там Simulies и Zancudos, но jejen уже не было.
Небольших видоизменений в пище и в климате оказывается, вероятно, достаточно, чтобы у одних и тех же видов москитов и комаров изменилась действенность яда, который эти животные выделяют из своих острых хоботков, зубчатых у нижнего конца. На Ориноко самые докучливые насекомые, или, как говорят креолы, самые свирепые (los mas feroces), водятся у больших порогов, в Эсмеральде и в Мандаваке.
На Магдалене, в особенности в Момпосе, Чилоа и Тамаламеке, страх наводит Culex cyanopterus. В этих местах он крупнее и сильнее; ноги у него темнее. Трудно удержаться от улыбки, когда слышишь спор миссионеров относительно роста и прожорливости mosquitos в различных районах по течению одной и той же реки. В центре края, где не знают, что происходит в остальных странах земного шара, это излюбленная тема разговоров.
«Как мне жаль вас! – сказал, когда мы уезжали, миссионер с Raudales миссионеру с Касикьяре. – вы, как и я, живете один в этой стране тигров и обезьян; рыбы там еще меньше, зной еще сильней; но что касается моих мошек (mis moskas), то могу похвалиться, что одна моя стоит трех ваших».
В Америке народ создал свои теории о полезности климата и о патологических явлениях – ничем не уступая в этом отношении европейским ученым; и эти теории, так же как и у нас, диаметрально противоречат друг другу в различных провинциях, на которые делится Новый Свет. На Магдалене обилие mosquitos считают неудобным, но очень благоприятным для здоровья обстоятельством.
«Эти насекомые, – говорят тамошние жители, – устраивают нам маленькие кровопускания и предохраняют, в исключительно знойной стране, от tabardillo[180], скарлатины и других воспалительных болезней». На Ориноко, берега которого весьма опасны для здоровья, больные винят mosquitos во всех своих страданиях. «Эти насекомые рождаются от гниения и усиливают его; они воспаляют кровь (vician у encienden la sangre)».
Было бы бесполезно опровергать здесь народные верования, будто mosquitos оказывают благотворное действие местными кровопусканиями. Даже в Европе жителям болотистых мест небезызвестно, что насекомые раздражают кожную систему, а вводимый ими в ранки яд усиливает ее деятельность. Укусы усугубляют воспалительное состояние кожных покровов, а вовсе не уменьшают его.
Тот, кто долго прожил в краях, кишащих mosquitos, испытал, как и мы, что радикального средства против мучений от насекомых не существует. Индейцы, вымазанные краской оното, глинистой землей или черепашьим жиром, ежесекундно бьют себя изо всех сил ладонями по плечам, по спине и по ногам, как и те, чье тело не раскрашено. Вообще сомнительно, чтобы окраска чему-либо помогала; во всяком случае, она не дает никакой гарантии.
Европейцы, недавно прибывшие на Ориноко, Магдалену, Гуаякиль или Чагре (я называю четыре реки, где насекомые страшнее всего), сначала закрывают лицо и руки; вскоре они начинают ощущать невыносимую жару, им надоедает полная бездеятельность, на которую они себя обрекли, и в конце концов они оставляют лицо и руки открытыми.
Люди, которые пожелали бы отказаться от всякого рода работы во время плавания по рекам, могли бы привозить из Европы какую-нибудь специальную одежду в виде мешка, чтобы прятаться в нем, открывая его лишь каждые полчаса; такой мешок должен быть растянут кольцами из китового уса, так как простая маска и перчатки были бы невыносимы. На Ориноко мы спали на земле, на шкурах или в гамаках, а потому не могли пользоваться пологами от комаров (toldos).
Toldo приносит пользу лишь тогда, когда он образует вокруг ложа плотно закрытую палатку без единой щели, в которую мог бы проникнуть комар. Такое условие трудно соблюсти, а когда это удается (например, при плавании вверх по течению Магдалены, где можно путешествовать с некоторыми удобствами), вы часто бываете вынуждены, чтобы не задохнуться от жары, выходить из-под toldo и прогуливаться на свежем воздухе.
Слабый ветер, дым и резкие запахи не дают почти никакого облегчения там, где насекомых очень много и где они очень прожорливы. Утверждение, будто маленькие создания избегают особого запаха, распространяемого крокодилами, не соответствует действительности. В Батайльесе, по дороге из Картахена-де-лас-Индиас в Онду, нас ужасно покусали, пока мы препарировали крокодила в 11 футов длиной, заражавшего зловонием весь воздух по соседству.
Индейцы усиленно расхваливают дым от горящего коровьего помета. Когда дует сильный ветер, mosquitos на время исчезают; наиболее жестоко они кусают перед грозой, в особенности если электрические разряды не сопровождаются ливнем.
Все, что развевается вокруг головы и рук, помогает отгонять насекомых. «Чем больше вы будете двигаться, тем меньше вас будут кусать», – говорят миссионеры. Zancudo, прежде чем усесться, долго жужжит; но когда он вонзил свой хоботок и начал раздуваться, высасывая кровь, вы можете дотронуться до его крыльев, не вспугнув его.
В это время он держит две задние ноги в воздухе; если не беспокоить его и дать ему насосаться вволю, никакой опухоли не остается, никакой боли вы не испытываете. По совету индейцев мы не раз проделывали этот опыт на себе в долине реки Магдалена. Возникает вопрос: то ли насекомое вводит возбуждающую жидкость лишь в тот момент, когда его сгоняют, и он улетает, то ли он высасывает жидкость обратно, если ему предоставляют сосать, сколько он хочет.
Я склоняюсь ко второму мнению, так как, спокойно дав Culex cyanopterus усесться на тыльной стороне руки, я наблюдал, что боль, вначале очень сильная, уменьшается по мере того, как насекомое продолжает сосать, и совершенно прекращается, когда оно улетает по собственной воле. Я пробовал также расцарапать себе кожу булавкой и натереть ранки раздавленными москитами (mosquitos machucados); никакой опухоли не появилось.
Раздражающая жидкость у длинносяжковых двукрылых насекомых, в которой химики пока не обнаружили свойств кислот, содержится, как у муравьев и у других перепончатокрылых насекомых, в особых железах; вероятно, она делается слишком разжиженной и, следовательно, слишком ослабленной, когда кожу натирают раздавленным насекомым.
В конце настоящей главы я подытожил все, что мы узнали за время наших путешествий относительно явлений, на которые натуралисты обращали до сих пор очень мало внимания, хотя эти явления оказывают большое влияние на благополучие населения, свойства климата и создание новых колоний на берегах рек равноденственной Америки.
Оправданием тому, что я рассматривал этот вопрос во всех подробностях, которые могли бы показаться мелкими, является его связь с более общими физиологическими законами. Только нечто большое способно сильно поражать наше воображение, пусть же философия природы занимается малым.
Выше мы видели, что из-за объединенных в сообщества крылатых насекомых, таящих в своем хоботке жидкость, которая раздражает кожу, обширные области остаются почти необитаемыми. В некоторых районах равноденственной зоны с жарким и умеренным климатом другие насекомые, такие же маленькие, термиты (comejеn) создают для прогресса цивилизации трудно преодолимые препятствия.
С ужасающей быстротой они пожирают бумагу, картон, пергамент; они уничтожают архивы и библиотеки. На территории целых провинций Испанской Америки вы не найдете письменного документа столетней давности. Какое развитие может получить цивилизация народов, если ничто не связывает настоящее с прошлым, если приходится много раз восстанавливать кладези человеческих знаний, если творения человеческого гения и разума не могут быть переданы потомству?
По мере того как вы поднимаетесь на плоскогорье Анд, все эти бедствия начинают постепенно исчезать. Там человек дышит свежим и чистым воздухом. Насекомые не нарушают больше дневных работ, ночного сна. Документы можно хранить в архивах, не жалуясь на прожорливость термитов.
На высоте 200 туазов больше не приходится опасаться москитов. Термиты, на высоте 300 туазов встречающиеся еще очень часто, почти не водятся в Мехико, в Санта-Фе-де-Богота и в Кито. В больших столичных городах, расположенных на гребнях Кордильер, вы найдете библиотеки и архивы, которые изо дня в день пополняются благодаря просвещенному рвению жителей.
Эти обстоятельства, о которых я лишь бегло упоминаю, сочетаются с другими, обеспечивающими альпийской области нравственное превосходство над низкими районами жаркого пояса.
Если в соответствии с древними преданиями, собранными и в Старом, и в Новом Свете, мы допустим, что во время катастроф, которые предшествовали обновлению нашего рода, человек спустился с гор на равнины, то еще с большей уверенностью можно допустить, что эти горы, колыбель стольких различных народов, навсегда останутся средоточием человеческой цивилизации в жарком поясе.
Именно оттуда, с плодородных плоскогорий, отличающихся умеренным климатом, с этих отдельных островков, раскиданных в воздушном океане, свет и благодеяния общественных институтов распространяются на огромные леса у подножия Анд, населенные в наши дни племенами, которые вследствие самого богатства природы прозябают в лени.
Raudal Гарсита. – Майпурес. – Пороги Куиттуна. – Устья Вичады и Самы. – Скала Арикагуа. – Сикуита.
Мы направились в Пуэрто-де-Арриба, расположенную выше порога Атурес, против устья реки Катаниапо, чтобы снова погрузиться в пирогу. На узкой дороге, ведущей к пристани, мы в последний раз увидели гору Униана. Она казалась облаком, поднимающимся над горизонтом равнины. Индейцы гуаибо бродят у подножия этих гор, добираясь в своих странствиях до берегов Вичады.
Нам издали показали справа от реки скалы, которые окружают пещеру Атаруипе, но у нас не было времени посетить кладбище вымершего племени индейцев атуре. Мы сожалели об этом тем сильнее потому, что отец Сеа без устали рассказывал нам о находящихся в пещере скелетах, раскрашенных оното, о больших сосудах из обожженной глины, где, по-видимому, лежали останки членов одной семьи, и о многих других интересных предметах, которые мы предполагали осмотреть по возвращении с Риу-Негру.
«Вам трудно будет поверить, – сказал миссионер, – что эти скелеты, эти раскрашенные сосуды, которые мы считали никому, кроме нас, не известными, принесли несчастье мне и моему соседу, миссионеру из Каричаны. Вы видели, в какой нищете я живу у Raudales. Меня пожирают mosquitos, мне часто не хватает бананов и маниока, и все же здесь нашлись люди, позавидовавшие мне!
Белый, живущий на пастбищах между Метой и Апуре, недавно донес на меня в Каракасскую Audiencia, будто я утаил сокровища, найденные мной вместе с миссионером из Каричаны среди индейских гробниц. Говорят, что иезуиты в Санта-Фе-де-Богота заранее знали об уничтожении их ордена; чтобы спасти свои богатства, заключавшиеся в серебре и ценных сосудах, они отправили их то ли по Мете, то ли по Вичаде на Ориноко и распорядились спрятать их на островках посреди Raudales.
Вот эти-то сокровища я будто бы присвоил без ведома моих начальников. Каракасская Audiencia принесла жалобу губернатору Гвианы; нам приказали явиться лично. Мы зря проделали путь в 150 лье; и хотя мы заявили, что нашли в пещерах лишь человеческие кости, каменных куниц и высохших летучих мышей, были назначены официальные уполномоченные, которым поручили направиться сюда и обследовать на месте, что осталось от сокровищ иезуитов.
Нам долго придется ждать этих уполномоченных. Когда они поднимутся по Ориноко до Сан-Борхи, страх перед mosquitos помешает им двинуться дальше. Хорошая защита, эта туча мошки (nube de moscas), что окутывает нас у Raudales».
Рассказ миссионера полностью совпадал с тем, что мы узнали впоследствии в Ангостуре из уст губернатора. Случайные обстоятельства породили весьма неприятные подозрения. В пещерах, где находятся мумии и скелеты индейцев атуре, даже на самых недоступных островках посреди порогов, индейцы в давние времена обнаружили обитые железом ящики, содержавшие различные европейские орудия, остатки одежды, четки и мелкие изделия из стекла.
Как предполагают, эти предметы принадлежали португальским купцам с Риу-Негру и из Гран-Пара, которые до того, как иезуиты обосновались на берегах Ориноко, поднимались по нему до Атурес, пользуясь волоками и внутренними протоками между реками, и вели торговлю с индейцами.
Думают, что португальцы стали жертвами эпидемических болезней, столь распространенных в районе Raudales, и что их сундуками завладели индейцы; а самых богатых индейцев имели обыкновение хоронить вместе с самыми ценными предметами, принадлежавшими им при жизни. На основании этих-то довольно неопределенных преданий и сочинили сказку о спрятанном сокровище.
Подобно тому, как в Андах Кито все разрушенные сооружения, не исключая и оснований пирамид, воздвигнутых французскими академиками при измерении меридиана, считают Inga pilca, то есть постройками инки, так на Ориноко всякое спрятанное сокровище могло принадлежать лишь ордену иезуитов, который управлял миссиями, несомненно, лучше, чем капуцины и обсерванты, но чьи успехи в деле распространения цивилизации среди индейцев и чьи богатства сильно преувеличивались.
Когда в Санта-Фе арестовали иезуитов, у них не нашли тех груд пиастров, тех изумрудов из Мусо, тех слитков золота из Чоко, о которых говорили враги ордена. Из этого сделали ни на чем не основанный вывод, будто сокровища все же существовали, но были доверены преданным индейцам, спрятавшим их среди порогов Ориноко, чтобы после восстановления ордена иезуитов можно было их там найти.
Я могу привести свидетельство почтенного лица, бесспорно доказывающее, что вице-король Новой Гранады не предупредил иезуитов в Санта-Фе об угрожавшей им опасности. Дон Висенте Ороско, военный инженер на службе испанского короля, рассказал мне в Ангостуре следующее. Имея поручение вместе с доном Мануэлем Сентурионом арестовать миссионеров в Каричане, он встретил индейскую пирогу, спускавшуюся по реке Мете.
Так как на пироге были индейцы, не говорившие ни на одном из местных языков, то ее появление вызвало подозрения. После бесплодных поисков удалось в конце концов обнаружить бутылку с письмом, в котором настоятель ордена, живший в Санта-Фе, предупреждал миссионеров на Ориноко о преследованиях иезуитов в Новой Гранаде.
Это письмо не содержало никаких советов насчет мер предосторожности; оно было короткое, без всяких намеков, и почтительное в отношении правительства, чьи приказы были выполнены с ненужной и бессмысленной строгостью.
Восемь индейцев племени атуре провели нашу пирогу через Raudales; они как будто были очень довольны полученным ими умеренным вознаграждением[181].
Они мало зарабатывают этой работой; чтобы читатель мог составить себе правильное представление о нищете и слабом развитии торговли в миссиях на Ориноко, я упомяну здесь, что, по данным миссионера, за три года через порог прошли (не считая судов, ежегодно посылаемых комендантом Сан-Карлос-де-Риу-Негру в Ангостуру за жалованьем для солдат) всего пять лодок с Верхнего Ориноко, направлявшихся на сбор черепашьих яиц, и восемь лодок, груженных товарами.
17 апреля. После трех часов ходьбы к 11 часам утра мы добрались до нашей лодки. Отец Сеа распорядился погрузить вместе с нашими приборами немного провизии, которую ему удалось достать для дальнейшего пути с нами, – несколько гроздей бананов, маниок и кур.
У самой пристани мы прошли мимо устья Катаниапо, маленькой речки, на берегах которой на расстоянии трех дней пути живут индейцы маку, или пиароа, принадлежащие к обширной семье племени салиба. Выше мы имели случай похвалить их мягкий характер и склонность к земледельческим работам.
Очутившись снова на Ориноко, мы увидели, что в реке нет подводных скал. Через несколько часов мы прошли Raudal Гарсита; при очень высоком уровне воды его стремнины легко преодолеть. На востоке показалась небольшая цепь гор Кумадаминари, сложенная гнейсом, а не слоистым гранитом. Мы были изумлены рядом больших отверстий, которые находились на высоте 180 футов над современным уровнем Ориноко и тем не менее казались результатами размыва.
В дальнейшем мы увидим, что такое же явление наблюдается почти на той же высоте и в скалах, окаймляющих пороги Майпурес, и в 50 лье к востоку, близ устья Яо. Мы расположились лагерем на левом берегу реки ниже острова Томо. Ночь была чудесная и ясная; но над землей висел такой густой слой mosquitos, что мне не удалось выровнять искусственный горизонт. Я упустил наблюдение над звездами; лучше было бы мне иметь с собой во время путешествия ртутный горизонт.
18 апреля. Мы двинулись в путь в три часа утра, чтобы до наступления ночи добраться до порога, известного под названием Raudal Гуаибос. Мы остановились в устье реки Томо. Индейцы расположились на берегу, чтобы приготовить себе еду и немного отдохнуть. Было пять часов вечера, когда мы достигли подножия Raudal. С большим трудом шли мы против течения, борясь с массой воды, падающей с гнейсового уступа высотой в несколько футов.
Один индеец, пустившись вплавь, добрался до скалы, которая разделяет порог на две части. К ее верхушке привязали веревку, и когда пирогу подтянули достаточно близко, мы выгрузили на самом Raudal наши приборы, высушенные растения и то небольшое количество продовольствия, какое нам удалось раздобыть в Атурес. Мы с удивлением увидели, что на естественной плотине, над которой низвергается река, есть довольно большое сухое пространство. Мы остановились там и смотрели, как наша пирога шла дальше вверх по течению.
В гнейсовой скале мы заметили круглые отверстия; самые большие из них были глубиной в 4 фута и шириной в 18 дюймов. Эти воронки, наполненные кварцевой галькой, по всей вероятности, произошли от истирания горной породы камнями, окатанными водой. Наше положение посреди порога было несколько странным, хотя ни малейшей опасности нам не угрожало.
У сопровождавшего нас миссионера начался приступ лихорадки. Чтобы утолить мучившую его жажду, нам пришла в голову мысль приготовить для него в одном из углублений в скале прохладительное питье. Из Атурес мы захватили мапире[182] с сахаром, лимонами и плодами пассифлоры, называемыми испанцами Parchas. Так как у нас не было ни одного большого сосуда, который мог бы вместить жидкую смесь, мы с помощью тутумо (плода Crescentia cujete L.) налили речной воды в одно из отверстий в скале, добавили туда сахару и сок кислых фруктов.
Через несколько секунд был готов превосходный напиток – почти изысканная роскошь в тех диких местах, где мы находились; сознание необходимости делало нас день ото дня все более изобретательными.
После того как мы утолили жажду, нам очень захотелось выкупаться. Тщательно исследовав узкий и скалистый уступ, на котором мы расположились, мы увидели, что в своей верхней части он образует бухточки с тихой и прозрачной водой. Мы с удовольствием спокойно выкупались под шум порога и крики наших индейцев.
Я останавливаюсь на этих мелких подробностях, так как они дают яркую картину нашей жизни во время путешествия и говорят тем, кто пожелает предпринять далекие экспедиции, что при всех обстоятельствах можно находить для себя радости.
После часового ожидания мы увидели, наконец, нашу пирогу, возвратившуюся с верхней части Raudal. Снова погрузили приборы и провизию, и мы поспешили покинуть скалу Гуаибос. Теперь началось плавание, не лишенное опасностей. Река имеет здесь в ширину 800 туазов. Нужно ее пересечь вкось выше порога, в месте, где вода вследствие уклона русла устремляется с бешеной силой к уступу, с которого она низвергается.
Нас застигла гроза, не сопровождавшаяся, к счастью, ветром; но дождь лил как из ведра. Индейцы гребли уже 20 минут, а кормчий все еще уверял, что мы не только не подвигаемся против течения, но нас сносит к Raudal. Эти мгновения неуверенности показались нам очень долгими. Индейцы разговаривали лишь шепотом, как они всегда делают, когда считают свое положение тяжелым. Они удвоили усилия, и к наступлению ночи мы благополучно достигли гавани Майпурес.
Грозы в тропиках очень сильные, но проходят быстро. Молния дважды ударила совсем близко от нашей пироги, несомненно достигнув поверхности воды. Я упоминаю об этом явлении, так как в здешних краях обычно считают, что облака, поверхность которых насыщена электричеством, находятся на очень большой высоте, а потому молния реже, чем в Европе, падает на землю.
Ночь была исключительно темная. До деревни Майпурес нам оставалось еще два часа пути. Мы промокли до костей. По мере того как дождь стихал, стали снова появляться zancudos, они набрасывались на нас с той прожорливостью, какой всегда отличаются насекомые из семейства Tipulidae, сразу после грозы. Мои спутники по путешествию колебались, разбить ли лагерь в гавани или же продолжать путь пешком, несмотря на ночную тьму.
Отец Сеа, который был миссионером поселений у обоих Raudales, во что бы то ни стало хотел ночевать у себя. По его распоряжению индейцы миссии начали строить для него большой двухэтажный дом. «Вы найдете в нем, – простодушно сказал он, – такие же удобства, как и под открытым небом. У меня нет ни скамейки, ни стола; но вы будете меньше страдать от мошки, не такой назойливой в миссии, как на берегах реки».
Мы последовали совету миссионера. Он велел зажечь копаловые факелы – трубки из древесной коры диаметром в 3 дюйма, наполненные смолой. Сначала мы шли по голым скользким каменным глыбам, затем вступили в густой пальмовый лес. Два раза нам пришлось переходить ручей по стволу поваленного дерева.
Факелы уже погасли; устроенные по странному принципу (деревянистый фитиль окружает смолу), они дают больше дыма, чем света, и легко гаснут. Наш спутник, дон Николас Сотто, переходя топкое место по круглому стволу, потерял равновесие. Сначала мы очень беспокоились за него, не зная, с какой высоты он упал. К счастью, овраг был неглубокий, и Сотто не причинил себе вреда.
Индеец-кормчий, довольно легко изъяснявшийся по-испански, не преминул заговорить с нами об ужах, водяных змеях и тиграх, которые могут напасть на нас. Это, так сказать, обязательная тема беседы, когда вы путешествуете ночью с индейцами. Запугивая европейского путешественника, индейцы думают, что от этого их услуги станут более необходимыми и что они завоюют доверие чужестранца.
Самый неразвитый житель миссий знает уловки, применяемые повсюду в отношениях между людьми, очень отличающимися друг от друга по богатству и уровню культуры. Подчиненный абсолютной и подчас несколько притеснительной власти монахов, индеец старается улучшить свое положение, прибегая к тем мелким хитростям, которые являются оружием детей и всех физически или умственно слабых людей.
Ночью мы добрались до миссии Сан-Хосе-де-Майпурес и были поражены видом и пустынностью этих мест. Индейцы спали глубочайшим сном; слышались только крики ночных птиц и отдаленный шум порогов. В тиши ночи, посреди глубокого покоя природы есть что-то печальное и угрожающее в однообразном шуме водопада.
Мы провели три дня в Майпурес, маленькой деревушке, которая была основана доном Хосе Солано во время экспедиции для установления границ и которая расположена в еще более живописной, можно сказать, еще более чудесной местности, чем деревня Атурес.
Raudal Майпурес, называемый индейцами Куиттуна, образовался, как и все пороги, в результате сопротивления, встречаемого рекой, когда она прокладывает себе путь сквозь скалистую преграду, горную цепь, служащую линией водораздела.
С характером этой местности можно ознакомиться, изучив ее план, набросанный мной на месте, чтобы доказать каракасскому генерал-губернатору возможность избежать Raudal и облегчить судоходство, прорыв канал между двумя притоками Ориноко, в долине, некогда, вероятно, бывшей руслом реки.
Высокие горы Кунавами и Калитамими, между истоками рек Катаниапо и Вентуари, переходят на западе в цепь гранитных холмов. С этих холмов стекают три речки, как бы окружающие порог Майпурес, а именно: на восточном берегу – Санариапо, на западном берегу – Камехи и Топаро. Напротив деревни Майпурес горы загибаются дугой и, подобно скалистому берегу, образуют бухту, открывающуюся к юго-западу. Река прорвалась между устьями Топаро и Санариапо, у западного края этого величественного амфитеатра.
В настоящее время Ориноко катит свои воды у подножия восточной цепи гор, покинув всю территорию к западу, где в глубокой долине можно легко различить древний берег. От высохшей долины до порогов тянется саванна, расположенная на высоте едва 30 футов над средним уровнем воды.
Там построили из пальмовых стволов небольшую церковь, окруженную семью-восемью хижинами; это и есть деревня Майпурес. Высохшая долина, тянущаяся по прямой линии с юга на север, от Камехи к Топаре, усеяна отдельными гранитными холмиками, ничем не отличающимися от островков и скал в современном русле реки.
Я был поражен сходством очертаний, когда сравнил скалы Кери и Око, расположенные в старом русле реки к западу от Майпурес, с островками Уивитари и Каманитамини, которые, подобно старинным замкам, возвышаются среди порогов к востоку от миссии.
Геологический характер местности, островная форма вершин, наиболее удаленных от современного берега Ориноко, пустоты, вымытые, по-видимому, волнами в скале Око и расположенные в точности на том же уровне (на высоте 25–30 туазов), как и промоины, виднеющиеся напротив на острове Уивитари, – все эти признаки, вместе взятые, доказывают, что сухая ныне бухта когда-то была покрыта водой.
Вода, вероятно, образовала озеро, стоку которого препятствовал северный уступ; но когда этот уступ был разрушен, окружающая миссию саванна выступила сначала в виде очень низкого острова между двумя протоками одной и той же реки. Можно предполагать, что некоторое время Ориноко продолжал заполнять ущелье, называемое нами долиной Кери, так как в ней находится скала того же названия; лишь в результате постепенного понижения уровня вода окончательно отступила к восточной цепи, оставив сухой западную протоку реки.
Полосы, черный цвет которых, несомненно, обусловлен окисями железа и марганца, доказывают как будто справедливость такого предположения. Эти полосы можно видеть на всех каменных глыбах вдали от миссии, и они указывают на наличие там в древности воды.
Когда плывут вверх по Ориноко, то в том месте, где в него впадает река Топаро, товары выгружают. Лодки поручают индейцам, которые так прекрасно знают Raudal, что для каждого уступа у них есть особое название. Они проводят лодки до устья Камехи, где опасность уже можно считать миновавшей.
Вот описание порога Куиттуна, или Майпурес, в том виде, в каком я дважды видел его, когда плыл вверх и вниз по течению реки. Подобно порогу Мапара, или Атурес, он образован и группой островов, которые на протяжении 3000 туазов по длине заполняют русло реки, и скалистыми перемычками, соединяющими острова.
Из числа перемычек, или естественных плотин, наиболее известны Пуримарими, Маними и Прыжок сардины[183]. Я называю их в том порядке, в каком они следуют друг за другом с юга на север. Последний из этих трех уступов имеет в высоту около 9 футов и благодаря своей ширине образует великолепный водопад.
Впрочем, должен опять-таки повторить, грохот, с которым воды устремляются вниз, сталкиваются между собой и разбиваются, зависит не столько от абсолютной высоты каждой ступени, каждой поперечной плотины, сколько от множества противотечений, от расположения островов и скал, находящихся у подножия Raudalitos, то есть частичных каскадов, от сужения проходов, нередко оставляющих свободным для плавания пространство шириной лишь в 20–30 футов.
Восточная часть порогов Майпурес значительно опаснее, чем западная; поэтому индейские кормчие предпочитают проводить лодки вверх и вниз по течению вдоль левого берега. К несчастью, в периоды низкой воды русло у этого берега частично пересыхает, и приходится прибегать к волоку, иначе говоря, тащить пироги на катках, то есть круглых древесных стволах.
Чтобы охватить одним взглядом величественную картину этих диких мест, надо взобраться на небольшую гору Маними, гранитную вершину, которая выступает из саванны к северу от церкви миссии и которая сама представляет собой лишь продолжение уступов, образующих Raudalito Маними. Мы часто бывали на этой горе, так как необычайное зрелище, скрытое в одном из самых далеких уголков земного шара, никогда не может наскучить.
Когда вы добираетесь до вершины скалы, перед взором внезапно открывается пенистая поверхность протяжением в милю. Огромные каменные глыбы, черные, как железо, выступает из ее недр. Одни из них, расположенные попарно, округлые возвышенности, напоминают базальтовые холмы; другие похожи на башни, укрепленные замки, разрушенные сооружения. Их темный цвет контрастирует с серебристым сверканием водяной пены.
Каждая скала, каждый островок покрыты могучими деревьями, стоящими группами. От подножия округлых холмов, насколько хватает глаз, над рекой нависает густая дымка; над белесым туманом вздымаются к небу вершины высоких пальм. Как называются эти величественные растения? Я думаю, что это Vadgiai, новый вид из рода Oreodoxa, ствол которого достигает в высоту свыше 80 футов.
Листья у пальмы, образующие султан, очень блестящие и поднимаются вверх. В разное время дня пенистая поверхность реки имеет различный вид. То на ней отражаются огромные тени гористых островов и пальм, то луч заходящего солнца преломляется в сыром облаке, покрывающем порог. Цветные дуги образуются, исчезают и снова появляются; их отражение – игра легких струй воздуха – колеблется над равниной.
Таков характер пейзажа, открывающегося с вершины горы Маними и еще не описанного ни одним путешественником. Я не боюсь повторить: ни время, ни зрелище Кордильер, ни пребывание в мексиканских долинах с умеренным климатом не стерли в моей памяти живого впечатления от порогов.
Когда я читаю описание ландшафтов Индии, главное украшение которых – реки и мощная растительность, в моем воображении встают море пены, вершины пальм над слоем тумана. Величественные картины природы, подобно величайшим произведениям поэзии и изобразительного искусства, оставляют воспоминания, которые постоянно пробуждаются у нас и в течение всей жизни примешиваются ко всякому чувству великого и прекрасного.
Покой воздуха и шумное движение воды создают характерный для этих мест контраст. Дуновение ветерка никогда не колышет здесь листвы, ни одно облачко не затемняет сияющего лазурного небосвода; ослепительный свет разлит в воздухе, над землей, покрытой растениями с глянцевитыми листьями, над руслом реки, тянущейся до горизонта. Это зрелище поражает путешественника, родившегося на севере Европы.
Представление о диком ландшафте, о потоке, стремящемся со скалы на скалу, связано в его уме с представлением о стране, где рев бури часто примешивается к грохоту водопадов, где в темный и туманный день вереницы туч как бы спускаются в долину и достигают верхушек сосен.
В низменных районах материков тропический пейзаж отличается особым характером; в нем есть что-то величественное и спокойное, сохраняющееся даже тогда, когда одна из стихий вступает в борьбу с непреодолимыми препятствиями. Близ экватора ураганы и бури свойственны только островам, пустыням, лишенным растительности, всем тем местам, где слои атмосферы лежат над поверхностями с очень разным теплоизлучением.
Гора Маними образует восточную границу равнины, где мы наблюдаем те же характерные для истории растительности (иначе говоря, для истории ее последовательного развития в голых и пустынных местностях) явления, какие присущи Raudal Атурес. В период дождей вода наносит плодороднейший ил на гранитную породу, голые пласты которой тянутся горизонтально.
Эти островки земли, украшенные самыми чудесными и самыми пахучими растениями, похожи на глыбы покрытого цветами гранита, называемые жителями Альп Садами или Куртинами и выступающие из ледников Савойи. Посреди порогов на труднодоступных скалах произрастает ваниль. Бонплан собрал ее стручки – очень ароматные и исключительно длинные.
В том месте, где мы накануне купались, – у подножия скалы Маними, индейцы убили змею длиной в 7 ½ футов; мы могли изучать ее сколько хотели. Индейцы маку называют ее камуду; на ее спине по красивому желтому фону тянутся поперечные полосы, частью черные, частью переходящие в зеленовато-бурые; на брюхе полосы были синие и группировались в ромбовидные пятна.
Это прекрасное неядовитое пресмыкающееся достигает, по словам индейцев, свыше пятнадцати футов в длину. Сначала я думал, что камуду – разновидность боа, но с удивлением увидел, что под хвостом у него два ряда пластинок. Это был, следовательно, уж, возможно питон, Нового Света; я говорю «возможно», ибо великие натуралисты как будто считают, что все питоны относятся к Старому Свету, а все боа – к Новому.
Так как боа Плиния[184] был африканской и южноевропейской змеей, то Доден должен был бы назвать американских боа питонами, а индийских питонов – боа. Первые сведения об огромном пресмыкающемся, которое хватает человека и даже крупных четвероногих, ломает им кости, обвиваясь вокруг их туловища, пожирает коз и косуль, дошли до нас из Индии и с Гвинейского побережья.
Конечно, названия довольно безразличны, но все же с трудом можно привыкнуть к мысли, что в том полушарии, где Вергилий воспевал муки Лаокоона (легенда, которую азиатские греки заимствовали у народов, обитавших гораздо южнее), не существовал Boa constrictor.
Я не стану увеличивать путаницу в зоологической номенклатуре, предлагая новые изменения, и ограничусь лишь указанием на то, что если не вся масса гвианских колонистов, то, во всяком случае, миссионеры и латинизированные индейцы из миссий вполне отчетливо различают Traga-Venados (удавов, настоящих боа с простыми анальными пластинками) и Culebras de agua, сходных с камуду, водяных ужей (питонов с двойными анальными пластинками).
У Traga-Venados вместо поперечных полос на спине ряд ромбовидных или шестиугольных пятен. Некоторые виды предпочитают наиболее сухие места, другие, например питоны, или Culebras de agua, любят воду.
По мере продвижения к западу появляются округлые холмы или островки, усеивающие пересохшую протоку Ориноко и увенчанные теми же пальмами, какие возвышаются на скалах среди порогов. Один из холмов, называемый Кери, известен из-за белого пятна, светящегося издалека; индейцы утверждают, будто это изображение полной Луны.
Я не мог взобраться на отвесную скалу, но, по-моему, белое пятно представляет собой кварцевый узел, образованный множеством жил, которые обычно встречаются в гранитах, переходящих в гнейс. Напротив Кери, или лунной скалы, на горе-близнеце Уивитари, островке среди порогов, индейцы с многозначительным видом показывают такое же белое пятно, имеющее форму круга; они говорят, что это изображение Солнца, Камози.
Возможно, географическое положение двух пятен способствовало тому, что им дали такие названия. Кери находится в стороне заката, Камози – в стороне восхода. Так как языки являются самыми древними историческими памятниками народов, знаменитые ученые были чрезвычайно поражены сходством американского слова «камози» со словом «камош», которое первоначально, по-видимому означало Солнце на одном из семитских языков.
Это сходство породило гипотезы, на мой взгляд, по меньшей мере слишком смелые[185]. Бог моавитян, Хамос или Камош, который так долго испытывал терпение ученых, Аполлон Хомеус, упоминаемый Страбоном и Амианом Марцеллином, Белфегор, Аммон или Хамон, и Адонис – все они, несомненно, олицетворяют Солнце в период зимнего солнцестояния; какие выводы можно сделать из единичного и случайного сходства звуков в языках, в остальном не имеющих ничего общего?
Названия миссий, основанных испанскими монахами, могут ввести в заблуждение относительно того, какие элементы населения участвовали в их создании. Когда построили деревни Энкарамада и Атурес, иезуиты привели туда индейцев майпуре, но сама миссия Майпурес не была основана индейцами того же названия.
Эта миссия обязана своим возникновением индейцам гуайпунаби, которые первоначально обитали на берегах Инириды и которые, судя по сходству языков, принадлежат вместе с майпуре, кабре, авани и, возможно, парени к одной и той же ветви народов Верхнего Ориноко. Во времена иезуитов миссия у Raudal Майпурес была очень большой; в ней насчитывалось 600 жителей, в том числе несколько семей белых.
Под управлением обсервантов население резко уменьшилось и не достигает 60 человек. Вообще надо иметь в виду, что в этой части Южной Америки за последние 50 лет наблюдается регресс культуры, между тем как вне пределов области лесов, в граничащих с морем провинциях, встречаются деревни, насчитывающие от двух до трех тысяч индейцев. Жители Майпурес – люди мягкие, скромные, очень чистоплотные.
Большинство дикарей с Ориноко не обнаруживает той необузданной склонности к крепким напиткам, какая наблюдается в Северной Америке. Несомненно, отомаки, яруро, ачагуа и карибы часто бывают пьяными от неумеренного потребления чизы и многих других алкогольных напитков, которые они умеют приготовлять из маниока, маиса и сахаристых плодов пальм; однако путешественники, как всегда, обобщили то, что характерно лишь для нравов некоторых племен.
Нам часто не удавалось заставить гуаибо или маку-пиароа, работавших на нас и, казалось, изнемогавших от усталости, выпить хоть немного водки. Потребуется более длительное пребывание европейцев в здешних краях, чтобы в них распространились пороки, ставшие уже обычными среди индейцев побережья. В Майпурес в хижинах индейцев мы видели порядок и чистоту, какие редко встречаются в домах миссионеров.
Здешние индейцы выращивают бананы и маниок, но совсем не сеют маиса. 70–80 фунтов маниока в виде лепешек или очень тонких кругов, представляющих собой местный хлеб, стоят 6 серебряных реалов, то есть около 4 франков. Как и большинство индейцев с Ориноко, жители Майпурес употребляют, так сказать, питательные напитки.
Одним из таких напитков, очень распространенным в здешних местах, снабжает пальма, растущая в диком состоянии в окрестностях миссии на берегах Ауваны. Это дерево Seje[186]; я насчитал в одной кисти 44 000 цветов и до 8000 плодов, большая часть которых падает, не созрев.
Плоды представляют собой мелкие мясистые костянки. Их бросают на несколько минут в кипяток, чтобы косточка отделилась от паренхиматозной части мякоти плода, сладкой как сахар; ее мнут и растирают в большом сосуде, наполненном водой. Полученный холодным способом желтоватый настой по вкусу напоминает миндальное молоко. К нему иногда добавляют рареlon, то есть сахар-сырец.
Миссионер утверждает, что индейцы явно толстеют за те два-три месяца, когда они пьют настой из плодов Seje; они макают в него лепешки из маниоковой муки. Пиаче, то есть индейские колдуны, идут в лес и дуют в ботуто (священную трубу), стоя под пальмой Seje. «Это, – говорят они, – для того, чтобы заставить дерево принести на будущий год хороший урожай».
Народ платит за эту процедуру, как у монголов, мавров и у некоторых более близких нам народов платят шаманам, марабутам и всякого рода другим жрецам за то, чтобы они мистическими заклинаниями или молитвами прогнали термитов и саранчу или прекратили затянувшиеся дожди и изменили последовательность времен года.
«Tengo en mi pueblo la fabrica de loza»[187], – сказал отец Cea, ведя нас к семье индейцев, занятой обжигом под открытым небом, на костре из хвороста, больших глиняных сосудов вышиной в два с половиной фута. Эта отрасль производства распространена у различных племен большой семьи народов майпуре; по-видимому, они занимались ею с незапамятных времен.
Повсюду в лесах, вдали от всякого человеческого жилья, вы находите, покопав землю, осколки глиняной посуды и раскрашенного фаянса. Склонность к этому ремеслу некогда была, вероятно, свойственна всем коренным народам обеих Америк. На севере Мексики, на берегах реки Гила, среди развалин ацтекского города, в Соединенных Штатах, близ tumulus Майами во Флориде, и вообще повсюду, где встречаются следы древней цивилизации, земля таит в себе осколки раскрашенной посуды.
Поражает исключительное сходство изображенных на ней рисунков. Дикие народы и те цивилизованные народы[188], которых политические и религиозные институты обрекают на постоянное копирование самих себя, как бы инстинктивно стараются увековечить одни и те же формы, сохранить определенный тип или стиль, следовать методам и приемам, которые применяли их предки.
В Северной Америке осколки фаянса были обнаружены в местах, представляющих собой линии укреплений и ограды городов, построенные неизвестным, но полностью вымершим народом. Рисунки на этом фаянсе имеют очень большое сходство с теми, какие в наши дни изображают на обожженной глине индейцы Луизианы и Флориды.
Точно так же индейцы майпуре на наших глазах рисовали узоры, виденные нами в пещере Атаруипе на сосудах, содержащих человеческие кости. Это настоящие греческие орнаменты, меандры, изображения крокодилов, обезьян и крупного четвероногого, которого я не сумел определить, хотя у него всегда одно и то же коренастое туловище.
Я мог бы попутно напомнить о голове со слоновьим хоботом, обнаруженной мной на древнем мексиканском рисунке в музее Веллетри; я мог бы осмелиться высказать гипотезу, что крупное четвероногое, изображенное на сосудах майпуре, принадлежит к животному миру другой страны и что его образ сохранился в памяти со времен великого переселения американских племен с северо-запада на юг и юго-восток; но как можно настаивать на столь шатких, неопределенных предположениях?
Я склонен скорее думать, что индейцы с Ориноко хотели нарисовать тапира и что неправильное изображение местного животного постепенно стало одним из типических образов, сохранившихся поныне. Неискусная рука и случайность нередко создают образы, о происхождении которых мы с полной серьезностью спорим, так как считаем их результатом каких-то умозаключений, обдуманного подражания.
Лучше всего удаются майпуре греческие орнаменты с прямыми линиями в различных сочетаниях, подобные тем, какие мы видим на сосудах великой Греции, на мексиканских сооружениях в Митле и в произведениях многих народов, которые, не общаясь друг с другом, находят одинаково большое удовольствие в симметричном повторении одних и тех же форм.
Арабески, меандры и греческие орнаменты чаруют наш взгляд, потому что элементы, составляющие серии украшений, следуют один за другим в ритмичном порядке. В этом порядке, в периодическом повторении одних и тех же форм глаз находит то, что различает ухо в ритмической последовательности звуков и аккордов. Можно ли сомневаться, что чувство ритма проявляется у человека даже на заре цивилизации, в первых попытках создания самых примитивных песен и стихов?
Индейцы майпуре (изготовлением глиняной посуды занимаются главным образом женщины) очищают глину повторной промывкой, делают из нее цилиндры и лепят вручную самые большие сосуды. Американский индеец не знает гончарного круга, который у восточных народов восходит к глубочайшей древности.
Не приходится удивляться тому, что миссионеры не познакомили индейцев Ориноко с таким простым и полезным приспособлением, если мы вспомним, что трех столетий оказалось недостаточно для введения его среди индейцев полуострова Арая, расположенного напротив гавани Куманы. В качестве красок майпуре употребляют окиси железа и марганца, преимущественно желтые и красные охры, встречающиеся во впадинах песчаника.
Иногда употребляют крахмал из Bignonia chica Humb. et Bonpl., предварительно подвергнув глиняную посуду обжигу на очень легком огне. Эту краску покрывают лаком algarobo – прозрачной смолой Hymenaea courbaril L. Большие сосуды для хранения чизы называются сиамаку; самые маленькие носят название мукра, переделанное испанцами на побережье в муркура.
Впрочем, изготовлением крашеной глиняной посуды на Ориноко занимаются не только майпуре, но также гуайпунаби, карибы, отомаки и даже гуамо. Некогда это производство было распространено до берегов Амазонки. Еще Орельяна был поражен раскрашенными узорами на фаянсе у индейцев омагуа, которые в его время представляли собой многочисленный торговый народ.
Прежде чем покончить с рассказом об этих зачатках нарождающейся промышленности у народов, весьма неопределенно называемых дикими, я добавлю одно замечание, могущее пролить некоторый свет на историю американской цивилизации. В Соединенных Штатах к западу от Аллеганских [Аппалачских] гор, в особенности между рекой Огайо и Большими Канадскими озерами, при раскопках довольно часто находят осколки раскрашенной глиняной посуды вместе с орудиями из меди.
Такое сочетание не может нас не удивить в стране, коренные жители которой ко времени прибытия первых европейцев не знали употребления металлов. В лесах Южной Америки, простирающихся от экватора до 8° северной широты и от подножия Анд до Атлантического океана, находят такую же раскрашенную глиняную посуду в самых пустынных местах; но там она встречается лишь с очень искусно просверленными топорами из нефрита и других твердых горных пород.
Там при раскопках никогда не находили металлических орудий или украшений, хотя в прибрежных горах и на гребне Кордильер умели плавить золото и медь и соединять последний металл с оловом для изготовления режущих инструментов. Какова причина этого контраста между умеренным и жарким поясом?
Инки Перу простерли свои завоевания и религиозные войны до берегов Напо и Амазонки, где их язык распространился на небольшую территорию; но никогда цивилизация перуанцев, жителей Кито и индейцев муисков из Новой Гранады не влияла сколько-нибудь заметным образом на нравственное состояние народов Гвианы.
Больше того, в Северной Америке между Огайо, Майами и озерами неизвестный народ, в котором ученые-систематики хотели бы видеть потомков тольтеков и ацтеков, построил из земли, иногда даже из камней[189], не скрепленных цементом, стены высотой в 10–15 футов и длиной в 7–8 тысяч футов. Эти загадочные ограды занимали 150 арпанов земли.
На равнинах Ориноко, как и на равнинах Мариетты, Майами и Огайо, центр древней цивилизации находится на западе на гребне гор, но на Ориноко и в местности между ним и Амазонкой, по-видимому, никогда не жили племена, чьи сооружения устояли против разрушительной силы времени.
К югу от 8° северной широты, хотя там были обнаружены символические рисунки, высеченные на скалах, сложенных самыми твердыми горными породами, до сих пор не нашли ни tumulus, ни оград, ни земляных плотин, сходных с теми, какие мы видим дальше к северу в долинах провинции Баринас и Канагуа.
Таково различие, наблюдаемое между восточными частями двух Америк, между той, что простирается от плоскогорья Кундинамарка и Кайенских гор до Атлантического океана, и той, что тянется от Анд Новой Испании до Аллеганских гор.
Из числа народов, достигших высокой степени цивилизации, следы которой мы находим на берегах озера Тегуйо и в Casas grandes на реке Гила, некоторые могли переселиться на восток в открытые равнины вдоль Миссури и Огайо, где климат почти не отличается от климата Новой Мексики; однако в Южной Америке, где великое переселение народов шло с севера на юг, те, кто долгое время наслаждался мягким климатом на гребнях равноденственных Кордильер, несомненно опасались спускаться в знойные равнины, поросшие лесами, затопляемые периодическими разливами рек.
Само собой понятно, что в жарком поясе мощь растительности, характер почвы и климата затрудняли переселения индейцев многочисленными группами, препятствовали основанию поселений, требующих обширного пространства, увековечивали нищету и дикость изолированных орд.
В наши дни происходит регресс той зачаточной цивилизации, которая была распространена испанскими монахами. Отец Джили рассказывает, что во времена экспедиции для установления границ земледелие на берегах Ориноко начало развиваться; поголовье скота, главным образом коз, особенно сильно увеличилось в Майпурес. Мы уже не застали домашнего скота ни в этой миссии, ни в какой-либо другой деревне на Ориноко; тигры пожрали коз.
Сохранились лишь белые и черные свиньи (последних называют французскими свиньями, puercos franceses, так как считают, что они завезены с Антильских островов), уцелевшие от преследований диких зверей. Мы с большим изумлением увидели около хижин индейцев Guacamayas, или домашних ара, которые летали на поля, как наши голуби; это самый крупный и самый великолепный вид попугаев, с голыми, без перьев, щеками, обнаруженный нами за время путешествия.
На языке марабитана они называются кахуеи. Длина этой птицы вместе с хвостом 2 фута 3 дюйма; мы встречали ее на берегах и Атабапо, и Теми, и Риу-Негру. Мясо кахуеи, часто употребляемое в пищу, черное и несколько жесткое. Попугаи ара, оперение которых сверкает самыми яркими красками, пурпурной, голубой и желтой, служат замечательным украшением птичьих дворов индейцев.
По красоте они не уступают павлинам, золотистым фазанам, ураксам и гокко-паранга. Обычай разводить попугаев, птиц семейства, столь отличного от семейства куриных, поразил еще Христофора Колумба. Во время открытия Америки он видел на Антильских островах ара, или больших попугаев, которых индейцы употребляли в пищу вместо кур.
В окрестностях деревушки Майпурес растет великолепное дерево высотой свыше 60 футов, называемое колонистами frutta de Burro[190]. Это новый вид Unona Linn. fil, сходный на взгляд с Uvaria zeylanica Aubl. и когда-то названный мной Uvaria febrifuga Humb. et Bonpl. [Unona xylopioides Dun.]. Ветви у него прямые и поднимаются в виде пирамиды, почти как у миссисипского тополя, неправильно именуемого итальянским тополем.
Это дерево знаменито своими ароматными плодами, которые употребляют для изготовления настоя, обладающего сильными противолихорадочными свойствами. Несчастные миссионеры с Ориноко, большую часть года страдающие трехдневными лихорадками, не пускаются в путь, не захватив с собой мешочка с fruttas de Burro.
Жители Америки питают самое стойкое предубеждение против лечения различными видами хинных деревьев; и в той самой стране, где растет это ценное лекарство, они пытаются обрывать лихорадки настоями Scoparia dulcis L. и лимонадами, приготовленными горячим способом из сахара и мелких диких лимонов с маслянистой и ароматной кожурой.
Погода совершенно не благоприятствовала астрономическим наблюдениям. Все же 20 апреля мне удалось получить хорошую серию соответствующих высот солнца, на основании которых хронометр дал для долготы миссии Майпурес 70°37'33''; широта была мной определена по наблюдению звезды в северной части неба в 5°13'57'', а по наблюдению звезды в южной части неба – в 5°13'7''.
Погрешность на самых современных картах составляет 1/2 градуса по долготе и 1/4 градуса по широте. Невозможно описать, скольких трудов и мучений стоили нам ночные наблюдения. Нигде в другом месте облако mosquitos не было таким густым. На высоте нескольких футов над землей оно создавало как бы особый слой и становилось плотнее, когда вы подносили свет, чтобы различить искусственный горизонт.
Большая часть жителей Майпурес уходит на ночь из деревни и спит на островках посреди порогов, где насекомых меньше; другие разводят костер из хвороста у себя в хижине и подвешивают гамаки среди дыма. Стоградусный термометр показывал ночью 27–29°, днем 30°. 19 апреля в 2 часа пополудни температура гранитного песка, сыпучего и крупнозернистого, равнялась 60,3°[191], а гранитного песка того же белого цвета, но мелкозернистого и более плотного, 52,5°; температура голой гранитной скалы равнялась 47,6°.
В тот же час термометр показывал на высоте 8 футов над землей 29,6° в тени и 36,2° на солнце. Через час после захода солнца температура крупнозернистого песка составляла 32°, гранитной скалы 38,8°, воздуха 28,5°, воды в Ориноко посреди Raudal, у поверхности реки, 27,6°, воды в прекрасном источнике, пробивающемся из гранита позади дома миссионера, 27,8°.
Температура воды в источнике, пожалуй, несколько ниже, чем средняя годовая температура воздуха в Майпурес. По моим измерениям, магнитное наклонение в Майпурес равнялось 31,10° (стоградусной шкалы), то есть на 1,15° меньше, чем магнитное наклонение в деревне Атурес, расположенной на 25́ севернее.
Ее ждали еще более серьезные испытания. Предстояло тащить ее по суше через перешеек длиной в 36 000 футов, от реки Туамини до Риу-Негру, затем подняться на ней по Касикьяре до Ориноко и вторично пройти оба Raudales. Осмотрев дно и борта пироги, мы сочли ее достаточно прочной, чтобы выдержать это длинное путешествие.
Пройдя большие пороги, вы как бы попадаете в новый мир; можно подумать, что вы преодолели преграду, воздвигнутую природой между цивилизованными прибрежными областями и дикой неведомой страной во внутренней части материка.
На востоке в голубоватой дали показалась в последний раз высокая горная цепь Кунавами; ее длинный, вытянутый в горизонтальном направлении гребень напоминает по своей форме Бергантинскую Meza близ Куманы, но заканчивается вершиной в виде усеченного конуса. На заходе солнца пик Калитамини (так называется эта вершина) сверкает красноватым огнем.
Это явление повторяется каждый день. Никто никогда не приближался к горе Калитамини, высота которой не превышает 600 туазов[192]. Я думаю, что это сверкание, обычно красноватое, иногда серебристое, представляет собой отражение, отбрасываемое большими пластинками талька или гнейсом, переходящим в слюдяной сланец.
Вся здешняя местность сложена гранитами, непосредственно над которыми тут и там на маленьких равнинах лежит глинистый песчаник, содержащий обломки кварца и бурого железняка.
По дороге к пристани мы поймали на стволе гевеи[193] древесную лягушку нового вида, замечательную своей красивой расцветкой; брюшко у нее было желтое, спина и голова – чудесного бархатистого пурпурного цвета; единственная, очень узкая, белая полоса шла вдоль туловища, от кончика морды до задних конечностей.
Эта древесная лягушка длиной в два дюйма родственна Rana tinctoria, кровь которой (как уверяют), втертая в кожу попугая в тех местах, где у него были вырваны перья, вызывает появление желтых или красных перьев. По дороге индейцы показали нам несомненно любопытное для этих мест явление: следы колес телеги на камне.
Как о неведомом звере говорили они о тех животных с большими рогами, которые во время экспедиции для установления границ тащили суда по долине Кери от реки Топаро до реки Камехи, чтобы можно было избежать порогов и избавиться от разгрузки товаров. Я думаю, что бедные жители Майпурес пришли бы теперь в изумление при виде быка кастильской породы, как приходили в изумление римляне при виде «луканийских быков» (слонов армии Пирра).
Соединив в долине Кери отводным каналом речки Камехи и Топаро, можно было бы сделать ненужным прохождение лодок через Raudales. На этой чрезвычайно простой идее и был основан проект, первоначальный набросок которого я представил испанскому правительству через каракасского генерал-губернатора Гевара-Васконселоса. По характеру окружающей почвы порог Майпурес дает те удобства, которых тщетно стали бы искать в Атурес.
Канал был бы длиною либо в 2850, либо в 1360 туазов – в зависимости от того, где пожелали бы его начинать: около устьев обеих речек или ближе к их истокам. Общий уклон местности, по-видимому, составляет 6–7 туазов с ЮЮВ к ССЗ, а поверхность долины Кери совершенно ровная, если не считать небольшой гряды, или линии водораздела, которая на параллели церкви Майпурес разделяет два притока, текущие в противоположных направлениях.
Осуществление этого проекта обошлось бы очень недорого, так как значительная часть перешейка образована наносной землей. Применение пороха было бы совершенно излишне. Этот обводный канал шириной не свыше 10 футов можно было бы рассматривать как судоходный рукав Ориноко. Он не потребовал бы постройки каких-либо шлюзов, и судам, идущим к Верхнему Ориноко, не грозили бы больше повреждения, как это происходит сейчас, от трения о неровные скалы Raudal; вверх по течению лодки буксировали бы; и так как больше не надо было бы выгружать товары, избежали бы значительной потери времени.
Возник вопрос: для чего нужен проектируемый мной канал? Вот ответ, данный мной министерству в 1801 году во время моего путешествия в Кито: «Я настаиваю на сооружении канала у Майпурес и еще одного (о нем я скажу в дальнейшем), лишь исходя из того предположения, что правительство желает серьезно заняться торговлей и сельским хозяйством на Верхнем Ориноко. При теперешнем положении дел, при том запустении, на которое вы, видимо, обрекаете берега этой величественной реки, каналы были бы почти совершенно бесполезны».
Погрузившись в Пуэрто-де-Арриба, мы не без труда прошли Raudal Камехи; этот переход считается опасным, когда уровень воды очень высок. За Raudal поверхность реки была гладкая как стекло. Мы разбили лагерь на скалистом острове, носящем название Пьедра-Ратон; он имеет в длину около трех четвертей лье, и на нем можно наблюдать ту необычайную картину зарождающейся растительности, тех групп деревьев, здесь и там раскиданных по ровной и скалистой местности, о которой мы уже не раз говорили.
Ночью я произвел несколько наблюдений над звездами. Широта острова оказалась 5°4'31'', его долгота – 70°37'. В реке я увидел отраженные изображения звезд; хотя мы находились посреди Ориноко, туча mosquitos была так густа, что у меня не хватило терпения установить искусственный горизонт.
22 апреля. Мы двинулись в путь за полтора часа до восхода солнца. Утро было сырое, но восхитительное; не ощущалось ни малейшего дуновения ветра, так как к югу от Атурес и Майпурес царит постоянное затишье. На берегах Риу-Негру и Касикьяре, у подножия Серро-Дуиды, в миссии Санта-Барбара, мы никогда не слышали шелеста листьев, который обладает особым очарованием в жарких странах.
Излучины рек, горы, служащие защитой, очень густые леса и дожди, почти постоянно идущие в одном-двух градусах к северу от экватора, несомненно, способствуют этому явлению, характерному для миссий на Ориноко.
На расстоянии 6 миль от острова Пьедра-Ратон мы миновали сначала на востоке устье реки Сипапо, которую индейцы называют Типапу, а затем на западе – устье реки Вичада. Вблизи от последней скалы, совершенно скрытые водой, образуют маленький порог, Raudalito. Река Сипапо, по которой отец Джили поднялся в 1757 году и которая, по его словам, в два раза шире Тибра, берет начало в довольно высоком горном хребте.
В южной своей части последний носит то же название, что и река, и соединяется с группой гор Калитамини и Кунавами. Серрос-де-Сипапо, на мой взгляд, являются самыми высокими горами в кордильере Парима после пика Дуи-да, возвышающегося над миссией Эсмеральда. Они образуют огромную скалистую стену, неожиданно вздымающуюся среди равнины; ее зубчатый гребень тянется с ЮЮВ на ССЗ.
Я думаю, что расселины и зубцы, подобные тем, какие мы видим в песчаниках Монсерратских гор в Каталонии, образованы нагромождениями гранитных глыб. В разное время дня Серрос-де-Сипапо представали перед нами в различном виде. На восходе солнца густая растительность, покрывающая горы, окрашивает их в темно-зеленый, переходящий в коричневый цвет, свойственный областям, где преобладают деревья с кожистыми листьями.
Широкие резкие тени падают на соседнюю долину, контрастируя с ярким светом, разлитым по земле, в воздухе и по поверхности воды. Но в середине дня, когда солнце достигает зенита, густые тени постепенно исчезают, и вся группа гор окутывается воздушной дымкой, синева которой гораздо интенсивней, чем синева нижней части небесного свода.
Двигаясь вокруг скалистого гребня, эта дымка смягчает контуры, умеряет действие света и создает в пейзаже то настроение тишины и покоя, которое в природе, как и в произведениях Клода Лоррена и Пуссена, возникает из гармонии форм и красок.
За горами Сипапо долго жил Крусеро, могущественный вождь племени гуайпунаби, после того как он покинул со своей воинственной ордой равнины между реками Инирида и Чамочикуини. Индейцы уверяли нас, что леса, покрывающие Сипапо, изобилуют vehuco de maimure. Эта лиана широко известна среди туземцев, которые делают из нее корзины и плетут циновки.
Леса Сипапо совершенно не исследованы; по утверждению миссионеров, там живет племя индейцев райя[194], у которых «рот в пупе». Старый индеец, встреченный нами в Каричане и хваставший тем, что ему часто доводилось есть человечье мясо, видел «своими глазами» этих людей без головы. Подобные нелепые басни распространены даже в Llanos, где вам не всегда прощают, если вы выскажете сомнение в существовании райя!
Во всех климатических поясах нетерпимость сопутствует легковерию; можно было бы подумать, что вымыслы древних географов перешли из одного полушария в другое, если бы мы не знали, что самые причудливые плоды воображения, как и произведения природы, повсюду обнаруживают известное сходство во внешнем виде и в строении.
Мы высадились на берег около устья реки Вичада, или Висата, чтобы ознакомиться с растительностью. Местность здесь очень своеобразная; лес негустой, на равнине возвышается бесчисленное количество маленьких скал. Они образуют призматические глыбы, разрушенные колонны, отдельные башенки высотой в 15–20 футов. Одни расположены под сенью лесных деревьев, вершины других увенчаны пальмами.
Эти скалы сложены гранитом, переходящим в гнейс. Если бы вы не знали, что находитесь здесь, в области первозданных горных пород, то могли бы подумать, что очутились среди скал Адерсбаха в Богемии или Штрейтберга и Фантези во Франконии. Более причудливых форм не создают даже песчаник и вторичные известняки. В месте впадения Вичады гранитные скалы и, что еще более замечательно, сама земля покрыты мхами и лишайниками.
Последние по внешнему виду сходны с Cladonia pyxidata и Lichen rangiferinus, столь распространенными на севере Европы. Мы с трудом могли убедить себя, что находимся на высоте меньше 100 туазов над уровнем океана, на 5° широты, в центре жаркого пояса, который так долго считался лишенным тайнобрачных растений. Средняя температура в этом тенистом и сыром месте, вероятно, превышала 26 °С.
Если принять во внимание, как мало дождей выпадало до настоящего времени, прекрасная зелень лесов не могла не вызвать нашего удивления. Это обстоятельство характерно для долины Верхнего Ориноко; зимой[195] на Каракасском побережье и в Llanos деревья сбрасывают листву, и земля покрыта там лишь желтой сухой травой.
Среди отдельных скал, описанных нами выше, кое-где возвышались большие стволы колонновидных кактусов (Cactus septemangularis) – явление, довольно редкое к югу от порогов Атурес и Майпурес.
В этом же столь живописном месте Бонплану посчастливилось найти несколько стволов Laurus cinnamomoídes Mutis ex H. B. et K. одного из видов очень пахучего коричного дерева, известного на Ориноко под названием варимаку, или Canelilla[196]. Это ценное растение встречается и в долине реки Каура, а также около Эсмеральды и к востоку от больших порогов.
По-видимому, иезуит Франсиско де Ольмо первый обнаружил Canelilla в стране индейцев пиароа, близ истоков Катаниапо. Миссионер Джили, никогда не проникавший в края, которые я сейчас описываю, вероятно, спутал варимаку, или гуаримаку, с Myristica L., или американским мускатным деревом.
Кора этих деревьев и ароматные плоды, корица, мускатный орех, Myrtus pimenta L. [Pimenta vulgaris Lindl.] и Laurus pucheri Humb. ex Willd. могли бы стать важными предметами торговли, если бы в Европе ко времени открытия Нового Света не привыкли уже к пряностям и ароматическим веществам из Индии.
Однако корица с Ориноко и из миссии индейцев андакие, культуру которой Мутис ввел в Мариките[197], менее ароматна, чем цейлонская, и ее качество не улучшилось бы даже в том случае, если бы ее высушивали и приготовляли совершенно тем же способом.
B каждом полушарии произрастают растения различных видов, и не разницей в климате можем мы попытаться объяснить, почему в равноденственной Африке нет лавровых, в Новом Свете нет вересковых, почему кальцеолярии [кошельки] встречаются только в Южном полушарии, почему птицы индийского материка сверкают не такими чудесными красками, как птицы жарких областей Америки, почему, наконец, тигр водится исключительно в Азии, а утконос – в Новой Голландии?
В царстве растений, как и в царстве животных, причины распределения видов относятся к числу тайн, которые философия природы не в состоянии разрешить. Эта наука занимается не происхождением живых существ, а законами их распространения по земному шару.
Она исследует то, что есть, а именно существование растительных и животных форм на той или иной широте, на различных высотах и при различной температуре; она изучает условия, при которых тот или иной организм развивается более мощно, размножается или видоизменяется; но она не рассматривает проблем, не поддающихся разрешению, ибо они касаются происхождения, первоначального возникновения зародыша жизни.
Добавим также, что попытки объяснить распределение различных видов по земному шару одним только влиянием климата восходят к тому времени, когда физическая география была еще в младенческом состоянии, когда, беспрестанно ссылаясь на мнимые контрасты между Старым и Новым Светом, ученые воображали, будто вся Африка и вся Америка похожи на пустыни Египта и на болота Кайенны.
С тех пор как о положении вещей судят не на основании произвольно избранного образца, а на основании точных знаний, стало общепризнанным, что на огромных пространствах двух материков встречаются совершенно одинаковые ландшафты. В Америке существуют такие же бесплодные и знойные области, как и во внутренней части Африки.
Острова, где растут индийские пряности, вовсе не отличаются особой сухостью; не из-за влажности климата, как это утверждали в еще недавно опубликованных трудах, в Новом Свете нет тех прекрасных видов лавровых и миристицевых, которые вместе растут в маленьком уголке земли в Индийском архипелаге [Индонезия].
Вот уже несколько лег настоящее коричное дерево с успехом выращивают во многих районах Нового Света, и нельзя считать лишенной ароматических растений ту область, где произрастают Coumarouna[198], ваниль, Laurus Pucheri Humb. ex Willd., Ananas L., Mytus pimenta L., бальзам Толу, Myroxylon peruvianum, Croton L., Citrosma Ruiz et Pav., Pehoa[199], Incienso с каракасской Сильи[200] Quereme, Pancraium Dill. ex L. и множество великолепных лилейных.
Кроме того, сухость воздуха благоприятствует развитию ароматических или возбуждающих свойств только в некоторых видах растений. Самые сильные яды дают растения, произрастающие в наиболее сырой области Америки, и именно под влиянием длительных тропических дождей лучше всего развивается американское перечное дерево (Capsicum baccatum Н. В. et К. [С. cumanense Fingern.]), плод которого часто обладает столь же едким и острым вкусом, как и индийский перец.
Из совокупности этих соображений следует, что: 1) в Новом Свете существуют пряности, ароматические растения и очень активные растительные яды, свойственные лишь ему и отличающиеся от тех, что производит Старый Свет; 2) первоначальное распределение видов в жарком поясе не может быть объяснено одним только влиянием климата, распределением теплоты, наблюдаемым нами при современном состоянии нашей планеты, но это различие в климате делает для нас более или менее ясным, почему определенный тип живых существ достигает более мощного развития в той или иной местности.
Мы понимаем, что некоторые растительные семейства, например банановые и пальмы, не могут из-за их внутреннего строения и важной роли определенных органов произрастать в очень холодных районах; но мы не можем объяснить, почему ни одна форма семейства меластомовых не растет севернее 30-й параллели, почему в Южном полушарии нет ни одного вида шиповника. В Старом и Новом Свете часто наблюдается сходство климата без тождественности растительности.
Вичада (Бичада), при впадении в Ориноко образующая маленький Raudal, является, на мой взгляд, самой большой после Меты и Гуавьяре рекой, текущей с запада. В течение последних 40 лет ни один европеец не плавал по Вичаде. Я ничего не мог узнать о ее истоках и предполагаю, что они, как и истоки Томо, находятся в равнинах, которые тянутся к югу от Касимены. Несомненно, во всяком случае, что самые старинные миссии были основаны на берегах Вичады иезуитами, прибывшими из миссий Касанаре. Еще недавно беглые индейцы из Санта-Росалия-де-Кабапуна, деревни, расположенной на берегах Меты, приплыли по реке Вичада к порогу Майпурес, и это достаточно убедительно доказывает, что ее истоки находятся неподалеку от Меты. Отец Гумилья сохранил для нас имена нескольких немецких и испанских иезуитов, которые в 1734 году стали жертвами своего религиозного рвения, погибнув от руки карибов на ныне пустынных берегах Вичады.
После того как мы миновали сначала Каньо-Пирахави, находящийся с восточной стороны, а затем впадающую с запада речку, которая, по словам индейцев, вытекает из озера Нао, мы расположились лагерем на берегу Ориноко около устья Самы – реки очень большой и столь же неизвестной, как и Вичада. Несмотря на то что в Саме вода черная, мы сильно страдали от насекомых.
Ночь была прекрасная; в нижних слоях атмосферы не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. Однако около двух часов мы увидели большие тучи, которые быстро пересекали зенит, двигаясь с востока на запад. Когда, спускаясь к горизонту, они вырисовывались на фоне больших туманностей в созвездиях Стрельца или Корабля, то казались иссиня-черными.
Туманности всегда сверкают ярче, если они частично скрыты вереницами облаков. Такое же явление мы наблюдали в Европе в Млечном Пути, в северных сияниях, излучающих серебристый свет, и, наконец, при восходе и заходе солнца в той части неба, которая бледнеет по причинам, до сих пор недостаточно разъясненным физиками.
Никто не знал, что представляет собой обширная территория между Метой и Вичадой и Гуавьяре даже на расстоянии одного лье от их берегов. Предполагают, что там живут дикие индейцы из племени чирикоа, по счастью, не строящие лодок. В былые годы, когда карибы и их враги кабре плавали в этих краях на своих флотилиях из плотов и пирог, было бы неблагоразумно останавливаться на ночь близ устья какой-нибудь реки, текущей с запада.
Теперь, после того как маленькие поселения европейцев заставили независимых индейцев держаться подальше от берегов Верхнего Ориноко, эти места стали такими пустынными, что во время плавания на расстоянии 380 лье от Каричаны до Явиты и от Эсмеральды до Сан-Фернандо-де-Атабапо мы не встретили ни одного судна.
Около устья Самы мы вступили в систему рек, заслуживающую большого внимания. В Саме, Матавени, Атабапо, Туамини, Теми, Гуаинии aguas negras, иначе говоря, их воды в большой массе кажутся коричневыми, как кофе, или зеленовато-черными. Тем не менее вода в них самая красивая, самая прозрачная и самая приятная на вкус. Выше я уже упоминал, что крокодилы и если не zancudos, то во всяком случае mosquitos почти всегда избегают черных вод.
Местные жители утверждают, кроме того, что от этой воды скалы не темнеют и что у белых рек берега черные, между тем как у черных рек берега белые. В самом деле, на песчаных берегах Гуаинии, которую европейцы знают под названием Риу-Негру, часто можно видеть массы зерен ослепительно белого кварца, образующегося при разрушении гранита.
Вода реки Матавени в стеклянном сосуде кажется почти белой, а вода Атабапо сохраняет бледный желтовато-коричневый цвет. Когда легкий ветер волнует поверхность черных рек, они приобретают красивый травянисто-зеленый цвет, напоминающий цвет швейцарских озер.
В тени воды рек Сама, Атабапо и Гуаиния черные, как кофейная гуща. Эти явления настолько разительны, что повсюду индейцы различают черные воды и белые. Первые часто служили мне искусственным горизонтом: изображение звезд отражается в них с изумительной четкостью.
Цвет воды источников, рек и озер относится к числу тех проблем физики, которые трудно, а может быть, и невозможно разрешить путем непосредственных опытов. Цвета отраженного и проходящего света обычно сильно отличаются друг от друга, в особенности когда свет проходит через большую толщу жидкости.
Если бы не происходило поглощения лучей, то цвет проходящего света всегда был бы дополнительным по отношению к цвету отраженного света; вообще о проходящем свете получают по большей части неправильное представление, если наполняют водой неглубокий сосуд с узким отверстием. В реке отраженный свет доходит до нас всегда от нижних слоев жидкости, а не от верхнего слоя.
Знаменитые физики, изучавшие самую чистую воду ледников и источников, которые берут начало в покрытых вечным снегом горах, где земля не содержит растительных остатков, считали, что воде присущ, вероятно, голубой или зеленый цвет. В самом деле, нет никаких доказательств, что вода от природы белая и что следует во всех случаях предполагать наличие какого-нибудь красящего вещества, если вода в отраженном свете окрашена.
В реках, содержащих красящее вещество, его обычно бывает так мало, что оно не может быть обнаружено с помощью химического анализа. Цвет океана часто не зависит, по всей вероятности, ни от характера дна, ни от отражения неба и облаков. Говорят, будто великий физик Дэви думает, что окраска различных морей, возможно, обусловлена неодинаковым содержанием в воде йода.
Обращаясь к географам древности, мы видим, что уже греки были поражены голубыми водами у Фермопил, красными водами у Яффы и черными водами теплых купаний в Астире, напротив Лесбоса. В некоторых реках, например в Роне у Женевы, вода очень интенсивного синего цвета. Утверждают, что снеговые воды в Швейцарских Альпах иногда бывают изумрудно-зеленого цвета, переходящего в травянисто-зеленый.
В Савойе и в Перу есть озера, где вода коричневатая, почти черная. Большая часть этих явлений окрашивания наблюдается в водах, которые считают наиболее чистыми; пролить некоторый свет в столь неясном вопросе можно скорее с помощью рассуждений, основанных на аналогиях, чем путем непосредственных анализов.
В той обширной системе рек, по которой мы совершили путешествие (и это обстоятельство, по-моему, достаточно поразительно), черные воды свойственны главным образом экваториальной полосе. Они появляются с 5° северной широты и встречаются в изобилии по ту сторону экватора до 2° южной широты.
Устье Риу-Негру находится даже на 3°9' южной широты; но в этом промежутке черные и белые воды перемешаны в лесах и саваннах столь причудливым образом, что совершенно непонятно, какой причине следует приписать окраску воды. В Касикьяре, впадающем в Риу-Негру, вода белая, как и в Ориноко, из которого он вытекает. Из двух притоков Касикьяре, находящихся очень близко друг от друга, Сиапы и Пасимони, в одном вода белая, в другом черная.
Когда спрашивают индейцев относительно причин этих странных окрасок, они отвечают так, как иногда отвечают в Европе на вопросы из области физики или филологии: они описывают явление другими словами. Если обращаться к миссионерам, те говорят, словно у них есть самые неоспоримые доказательства их утверждений, что «вода окрашивается от того, что омывает корни сарсапарели».
Несомненно, Smilaceae в изобилии растут на берегах Риу-Негру, Пасимони и Кабабури; их корни, мокнущие в воде, дают экстрактивное вещество бурого цвета, горькое на вкус и слизистое; но разве мало зарослей Smilax L. видели мы в местах, где вода была совершенно белая? Почему в болотистых лесах, по которым мы прошли, перетаскивая нашу пирогу из реки Туамини в Каньо-Пимичин и Риу-Негру, мы переходили вброд в одной и той же местности ручьи то с белой водой, то с черной?
Почему никогда не находили реки, которая была бы белой у истоков и черной в нижней части течения? Я не знаю, сохраняет ли Риу-Негру свой желтовато-коричневый цвет до самого устья, несмотря на большое количество белой воды, поступающей в эту реку из Касикьяре и Риу-Бранку. Так как Кондамин не видел Риу-Негру к северу от экватора, то он не мог судить о различии в цвете воды.
Хотя растительность вследствие обилия дождей у экватора отличается большей мощью, чем восемью-десятью градусами севернее или южнее от него, все же нет оснований утверждать, что реки с черной водой берут начало главным образом в самых тенистых и густых лесах. Напротив, очень многие aguas negras текут из открытых саванн, тянущихся от Меты за Гуавьяре к Какете.
Во время путешествия из гавани Гуаякиля в Бодегас-де-Бабаохо, которое я совершил с Монтуфаром в период больших разливов рек, я был поражен сходством между цветом обширных саванн Инвернадеро-дель-Карсаль и Лагартеро и цветом воды в Риу-Негру и Атабапо. В этих саваннах, в течение трех месяцев частично затопленных водой, растут Paspalum L., Erichloa H. B. et K. и некоторые виды осоковых.
Мы плыли по воде глубиной в 4–5 футов; температура ее днем равнялась 33–34 °С; от нее исходил сильный запах сероводорода, чему, несомненно, способствовали сгнившие стволы аронника и геликонии, плававшие на поверхности озерков. Вода в Лагартеро была при проходящем свете золотисто-желтой, а при отраженном – темно-кофейного цвета. Ее окраска, несомненно, обусловлена углеводородом.
Сходное явление наблюдается в навозной жиже, приготовляемой нашими огородниками, и в воде, вытекающей из торфяных болот. Не следует ли поэтому предположить, что черные реки – Атабапо, Сама, Матавени и Гуаиния – окрашены соединением углерода и водорода, растительным экстрактивным веществом? Обилие экваториальных дождей, без сомнения, способствует окрашиванию вследствие просачивания воды сквозь густой покров злаков.
Я высказываю эти мысли лишь в форме предположения. Красящее вещество содержится, по-видимому, в очень небольшом количестве, ибо, подвергнув воду Гуаинии, или Риу-Негру, выпариванию на огне, я не обнаружил, чтобы она потемнела, как это происходит с жидкостями, сильно насыщенными углеводородами.
Следует отметить, что явление черных вод, которое можно было бы считать свойственным лишь низменным районам жаркого пояса, наблюдается, хотя очень редко, и на плоскогорьях в Андах. Мы посетили город Куэнса в королевстве Кито, окруженный тремя речками, Мачангара, Рио-дель-Матадеро и Янункаи.
Первые две белые, в последней воды черные (aguas negras). Воды эти, как и в Атабапо, темно-кофейного цвета при отраженном свете и бледно-желтые при проходящем. Они очень красивы, и жители Куэнсы, предпочитающие их для питья, не колеблясь приписывают их цвет сарсапарели, которая, как говорят, в изобилии растет на берегах реки Янункаи.
23 апреля. В три часа утра мы покинули устье Самы. По обоим берегам реки все время тянулся густой лес. Горы на востоке, казалось, отступали все дальше и дальше. Мы миновали сначала устье реки Матавени, затем островок весьма необычайной формы. Это четырехугольная гранитная скала, выступающая в виде сундука из воды; миссионеры называют ее El Castillito[201].
Черные полосы, по-видимому, указывают, что в этом месте уровень воды в Ориноко при самых сильных паводках не поднимается выше 8 футов и что большие паводки, наблюдаемые ниже по течению, обусловлены притоками, впадающими севернее Raudales Атурес и Майпурес.
Ночь мы провели на правом берегу, напротив дельты реки Сиукуривапу, близ скалы, называемой Арикагуа. Ночью летучие мыши в несметном количестве вылезли из расселин в скале и летали вокруг наших гамаков. Я уже говорил в другом месте, какое зло причиняют эти животные стадам. Число летучих мышей особенно увеличивается в очень сухие годы.
24 апреля. Сильный дождь заставил нас спозаранку вернуться к пироге. В два часа дня мы тронулись в путь, оставив на скале Арикагуа несколько книг, которых не могли отыскать в ночной темноте. Река течет совершенно прямо с юга на север, берега ее низкие и с обеих сторон поросли густыми лесами. Мы миновали устья Укаты, Арапы и Каранавени и в четыре часа дня высадились у conucos Сикуита, плантаций индейцев из миссии Сан-Фернандо.
Эти славные люди хотели, чтобы мы задержались у них, но мы поплыли дальше против течения, скорость которого составляла 5 футов в секунду. Таков результат, полученный мной на основании времени, за которое плавающее тело проходило определенное расстояние.
Темной ночью мы вошли в устье Гуавьяре, миновали место, где Атабапо соединяется с Гуавьяре, и после полуночи добрались до миссии. Нас поместили, как всегда, в обители, то есть в доме миссионера; очень удивленный нашим неожиданным посещением, он тем не менее принял нас с самым любезным гостеприимством.
Сен-Фернандо-де-Атабапо. – Сан-Балтасар. – Реки Теми и Туамини. – Явита. – Волок от Туамини до Риу-Негру.
Ночью, почти незаметно для себя, мы покинули воды Ориноко; на восходе солнца мы оказались перенесенными как бы в новую страну, на берега реки, название которой прежде почти никогда не слышали и которая должна была нас привести через волок у Каньо-Пимичина в Риу-Негру к границам Бразилии. «Вы подниметесь, – сказал нам президент миссий, живший в Сан-Фернандо, – сначала по Атабапо, затем по Теми, наконец по Туамини.
Когда сила течения черных вод помешает вам двигаться дальше, вы покинете русло реки и вас проведут через затопленные в это время года леса. В пустынных местах между Ориноко и Риу-Негру живут всего два монаха; но в Явите вам предоставят помощь и за четыре дня перетащат вашу пирогу по суше до Каньо-Пимичина.
Если она не разобьется, вы беспрепятственно спуститесь по Риу-Негру (с северо-запада на юго-восток) до крепости Сан-Карлос; вы подниметесь по Касикьяре (с юга на север), затем, спустившись по Верхнему Ориноко с востока на запад, вы через месяц вернетесь в Сан-Фернандо». Таков был план, намеченный для нашего путешествия и выполненный нами за тридцать три дня; оно сопровождалось некоторыми мучительными переживаниями, но мы никогда не подвергались опасности и не встречали особых трудностей.
В этом лабиринте рек столько излучин, что без помощи начерченной мной маршрутной карты было бы почти невозможно составить себе представление о пути, который мы проделали от Каракасского побережья через внутренние области к границам Capitania General Гран-Пара.
Тем, кто пренебрегает изучением карт, испещренных трудно запоминаемыми названиями, я напомню, что Ориноко, начиная от истоков или, во всяком случае, от Эсмеральды и до Сан-Фернандо-де-Атабапо, катит свои воды с востока на запад; что от Сан-Фернандо, где сливаются Гуавьяре и Атабапо, до устья реки Апуре он течет с юга на север, образуя большие пороги, и, наконец, от устья Апуре до Ангостуры и берега океана – с запада на восток.
В начальной части своего пути, там, где река течет с востока на запад, она образует знаменитое разветвление, существование которого часто оспаривается географами и координаты которого я первый смог определить с помощью астрономических наблюдений. Рукав Ориноко Касикьяре, идущий с севера на юг, впадает в Гауинию, или Риу-Негру, а тот, в свою очередь, соединяется с Мараньоном, или рекой Амазонок.
Следовательно, чтобы попасть из Ангостуры в Гран-Пара, проще всего было бы подняться по Ориноко почти до Эсмеральды, а затем спуститься по Касикьяре, Риу-Негру и Амазонку; но так как Риу-Негру в своем верхнем течении близко подходит к истокам нескольких рек, впадающих в Ориноко около Сан-Фернандо-де-Атабапо (там, где Ориноко резко меняет направление и течет уже не с востока на запад, а с юга на север), то можно добраться до Риу-Негру, не поднимаясь по Ориноко от Сан-Фернандо до Эсмеральды.
Около миссии Сан-Фернандо вы покидаете Ориноко, поднимаетесь по системе черных речек (Атабапо, Теми и Туамини) и перетаскиваете лодки волоком через перешеек шириной в 6000 туазов до берегов ручья (Каньо-Пимичин), впадающего в Риу-Негру.
Этот путь, который мы избрали и которым пользуются особенно часто с тех пор, как губернатором Гвианы стал дон Мануэль Сентурион, настолько короток, что в настоящее время гонец доставляет почту из Сан-Карлоса на Риу-Негру в Ангостуру за 24 дня, между тем как раньше, когда поднимались по Касикьяре, на это требовалось 50–60 дней.
Таким образом можно попасть через Атабапо из Амазонки в Ориноко, не поднимаясь по Касикьяре, плавание по которому сопряжено с большими трудностями вследствие сильного течения, отсутствия продовольствия и мучений из-за mosquitos.
Миссионер из Сан-Фернандо, у которого мы прожили два дня, носит звание президента Оринокских миссий. 26 монахов, обосновавшихся на берегах Риу-Негру, Касикьяре, Атабапо, Кауры и Ориноко, находятся в его подчинении, а он, в свою очередь, подчинен настоятелю монастыря в Нуэва-Барселоне или, как говорят здесь, Colegio de la Purissima Concepcion de Propaganda Fide[202].
В его деревне несколько больше достатка, чем нам приходилось до сих пор видеть на нашем пути; однако в ней всего 226 жителей. Я уже несколько раз упоминал, что в миссиях, расположенных вблизи от побережья и также находящихся в ведении монахов-обсервантов, например в миссиях Пилар, Каигуа, Уэре и Купапуи, живет в каждой от 800 до 2000 человек. Эти деревни больше и красивее тех, что мы видим в самых культурных районах Европы.
Нас уверяли, что сразу после основания в миссии Сан-Фернандо было гораздо больше жителей, чем теперь. Так как при возвращении с Риу-Негру мы побывали там еще раз, то здесь я объединю все сведения, собранные нами относительно этого уголка на Ориноко, который может со временем приобрести большое значение для колониальной торговли и промышленности.
Сан-Фернандо-де-Атабапо находится в том месте, где соединяются три большие реки: Ориноко, Гуавьяре и Атабапо. По своему местоположению он сходен с Сент-Луисом, или Новым Мадридом, стоящим у слияния Миссисипи с Миссури и Огайо. По мере того как в этих краях, пересеченных громадными реками, торговля будет оживляться, города, расположенные на притоках, безусловно, станут речными пристанями, складами товаров, подлинными центрами цивилизации.
Отец Гумилья признает, что в его время течение Ориноко выше устья Гуавьяре никому не было известно. Он наивно добавляет, что должен был обратиться к жителям Тиманы и Пасто, чтобы получить хоть какие-нибудь данные о Верхнем Ориноко. Теперь мы не станем искать в Андах провинции Попаян сведений о реке, берущей начало на западном склоне Кайенских гор.
Отец Гумилья не спутал, в чем его напрасно обвиняют, истоки Гуавьяре с истоками Ориноко; но так как он не знал той части Гуавьяре, которая течет с востока на запад, от Эсмеральды до Сан-Фернандо, то предполагал, что для продолжения плавания вверх по Ориноко выше порогов и устьев Вичады и Гуавьяре надо направиться на юго-запад.
В ту эпоху географы считали, что истоки Ориноко расположены близ истоков Путумайо и Какеты, на восточном склоне Анд провинций Пасто и Попаян, следовательно, судя по измерениям долгот, произведенным мной на гребне Кордильер и в Эсмеральде, на расстоянии 240 лье от их истинного местоположения. Весьма неточные данные, сообщенные Кондамином относительно разветвлений Какеты и как будто подкреплявшие гипотезы Сансона, способствовали ошибкам, которые сохранялись в течение столетий.
Д’Анвиль в первом издании своей большой карты Южной Америки (очень редкое издание, обнаруженное мной в Королевской библиотеке) изобразил Риу-Негру как рукав Ориноко, отделяющийся от главного ствола между устьями Меты и Вичады, около Порога Лос-Астурес (Атурес). Великий географ в то время совершенно не подозревал о существовании Касикьяре и Атабапо и создал Ориноко, или Парагуа, Япуру и Путумайо из разветвлений Какеты.
Лишь экспедиция для установления границ под начальством Итурриаги и Солано выяснила истинное положение вещей. Солано исполнял обязанности геодезиста этой экспедиции; в 1756 году, пройдя большие пороги, он достиг устья Гуавьяре.
Он установил, что для продолжения плавания вверх по Ориноко следовало направиться к востоку и что именно в том месте, где Ориноко на 4°4' северной широты делает крутой изгиб, в него впадают воды Гуавьяре, в которую двумя милями выше впадают воды Атабапо. Заинтересованный в том, чтобы по возможности приблизиться к португальским владениям, Солано решил двинуться на юг.
В месте слияния Атабапо и Гуавьяре он обнаружил поселение индейцев из воинственного племени гуайпунаби. Он расположил их к себе подарками и с их помощью основал миссию Сан-Фернандо, которой дал пышное название Villa, надеясь возвысить себя этим в глазах мадридского правительства.
Чтобы читатель понял политическое значение основания этой миссии, необходимо напомнить здесь, что в ту эпоху существовало равновесие сил среди мелких индейских племен Гвианы. Берега Нижнего Ориноко долгое время обагрялись кровью в результате упорной борьбы могущественных народов, кабре и карибов.
Последние, чье основное местообитание с конца XVII века находилось между истоками Карони, Эссекибо, Ориноко и Парима, не только господствовали вплоть до больших порогов, но и вторгались на берега Верхнего Ориноко, пользуясь волоками между реками Паруспа и Каура, Эребато и Вентуари, Коноричите и Атакави. Никто не знал лучше, чем они, переплетения рек, расстояний между притоками, путей, с помощью которых можно сократить время плавания.
Карибы победили и почти уничтожили кабре. Хозяева Нижнего Ориноко, они встречали сопротивление лишь со стороны гуайпунаби, которые господствовали на Верхнем Ориноко и которые наряду с кабре, манитивитано и парени являются самыми закоренелыми людоедами в этих краях. Первоначально они жили на берегах большой реки Инирида, у ее слияния с Чамочикини, и в горной стране Мабикоре.
В 1744 году их вождь, или, как говорят индейцы, апото (король), прозывался Макапу; это был человек замечательный и своим умом, и своей храбростью. Он увел часть племени на берега Атабапо; и когда иезуит Рамон совершил свое памятное путешествие из Ориноко в Риу-Негру, Макапу разрешил этому миссионеру увезти с собой несколько семей гуайпунаби, чтобы поселить их в Уруане и около порога Майпурес.
Выше я уже указал, что это племя по своему языку относится к большой ветви народов майпуре. Оно более трудолюбиво, можно, пожалуй, сказать – более цивилизованно, чем другие племена Верхнего Ориноко. По рассказам миссионеров, гуайпунаби во время своего господства в здешних местах ходили по большей части одетыми и жили в довольно больших деревнях.
После смерти Макапу власть перешла к другому военачальнику, Кусеру, которого испанцы называли капитаном Крусеро. Он построил на берегах Инириды оборонительные сооружения с чем-то вроде крепости из земли и бревен. Частокол высотой свыше 16 футов окружал дом апото и склад, где хранились луки и стрелы. Отец Форнери описал это сооружение, замечательное для страны, в остальном столь дикой.
На берегах Риу-Негру преобладающими племенами были мареписана и манитивитано. Около 1750 года вождями у первых были два воина – по имени Иму и Каяму; королем манитивитано был Кокуй, известный своей жестокостью и утонченным развратом. Его сестра еще в мое время жила поблизости от миссии майпуре.
Невольно улыбаешься, когда узнаешь, что имена Кусеру, Иму и Кокуй знамениты в здешних краях, подобно тому, как знамениты в Индии имена Холкара, Типу и других самых могущественных государей. Вожди гуайпунаби и манитивитано сражались во главе небольших отрядов в 200–300 человек; но во время длительных войн они разоряли миссии, где в распоряжении несчастных монахов бывало всего 15–20 испанских солдат.
Ничтожные по своей численности и вооружению орды наводили такой же ужас, как большие армии. Если иезуитам удалось сохранить свои поселения, они достигли этого, противопоставив силе хитрость. Они привлекли на свою сторону несколько могущественных вождей и ослабили индейцев раздорами. Когда экспедиция Итурриаги и Солано прибыла на Ориноко, миссии могли уже не опасаться вторжения карибов.
Кусеру, вождь гуайпунаби, обосновался за гранитными горами Сипапо. Он был другом иезуитов; но остальные племена Верхнего Ориноко и Риу-Негру, мареписано, амуисано и манитивитано, возглавляемые Иму, Каяму и Кокуй, время от времени проникали в местность к северу от больших порогов. У них были и другие побудительные причины, чтобы сражаться, кроме ненависти.
Они занимались охотой на людей, как некогда это было в обычае у карибов и как это еще сейчас в обычае в Африке. То они снабжали рабами (пойтос) голландцев, или паранакуири (жители морей), то они продавали их португальцам, или иаранави (сыновья музыкантов)[203]. В Америке, как и в Африке, алчность европейцев привела к тем же несчастьям: она побудила коренных жителей вести войны для захвата рабов.
Общение народов, стоящих на очень разных ступенях культуры, повсюду ведет к злоупотреблению физической силой и умственным превосходством. Когда-то финикийцы и карфагеняне отправлялись за рабами в Европу. Теперь Европа, в свою очередь, наложила лапу и на те страны, откуда она почерпнула первые начатки своей культуры, и на те, в которых она, сама того почти не желая, распространяет ее, ввозя туда продукты своей промышленности.
Я добросовестно изложил все, что мог узнать о положении этих стран, где побежденные народы постепенно вымирают, не оставляя после себя других следов своего существования, кроме нескольких слов своего языка, вошедших в язык победителей. Мы видели, что преобладающими племенами на севере, ниже порогов, были прежде всего карибы и кабре, на юге, на Верхнем Ориноко, – гуайпунаби, на берегах Риу-Негру – мареписано и манитивитано.
Длительное сопротивление, которое кабре, объединенные под властью доблестного вождя, оказывали карибам, после 1720 года стало для них роковым. Сначала они разбили врагов близ устья реки Каура. Во время поспешного бегства множество карибов погибло между порогами Торно и Исла-дель-Инфьерно.
Пленных съели; движимые утонченной хитростью и жестокостью, свойственными диким народам обеих Америк, кабре пощадили лишь одного кариба, которого они заставили взобраться на дерево, чтобы он видел это варварское зрелище и сообщил о нем побежденным. Триумф Тепа, вождя кабре, продолжался недолго. Карибы вернулись в таком большом количестве, что на берегах Кучиверо от людоедов кабре уцелели лишь жалкие остатки.
Когда Солано прибыл к устью Гуавьяре, на берегах Верхнего Ориноко Кокуй и Кусеру вели борьбу не на жизнь, а на смерть. Первый стал на сторону португальцев; второй, друг иезуитов, предупреждал их всякий раз, как манитивитано выступали в поход против христианских поселений Атурес и Каричана.
Кусеро принял христианство лишь за несколько дней до своей смерти; однако во время сражений он носил прикрепленное к левому бедру распятие, которое ему дали миссионеры и благодаря которому он считал себя неуязвимым. Нам рассказали случай, рисующий его неистовый характер. Он женился на дочери одного индейского вождя с реки Теми.
В приступе злобы на тестя он заявил жене, что вступит с ним в единоборство. Жена напомнила ему о смелости и исключительной силе своего отца; Кусеру, не вымолвив ни слова, схватил отравленную стрелу и пронзил ей грудь. Прибытие в 1756 году небольшого отряда испанцев под начальством Солано вызвало подозрение у вождя гуайпунаби.
Он намеревался было вступить с ними в борьбу, но иезуиты разъяснили ему, что в его интересах поддерживать мир с христианами. Кусеру был приглашен на обед к испанскому генералу; его прельстили обещаниями, предсказав близкое падение его врагов. Из короля он превратился в старосту деревни и согласился поселиться со своими индейцами в новой миссии Сан-Фернандо-де-Атабапо.
Таков по большей части печальный конец вождей, которых путешественники и миссионеры называют индейскими царями. «У меня в деревне, – говорил славный отец Джили, – пять reyecillos, то есть царьков: царек таманаков, авариготе, парека, куакуа и мейепуре.
В церкви я их всех сажаю рядом на одной скамье; но я всегда предоставляю первое место Монаити, царю таманаков, потому что он помог мне основать деревню. Он как будто очень гордится таким отличием». Мы согласны с отцом Джили, что редко можно встретить людей, которые, утратив большую власть, так легко примирились со своим новым положением.
Когда Кусеру, вождь гуайпунаби, увидел, что испанские войска миновали пороги, он посоветовал дону Хосе Солано выждать целый год, прежде чем основать поселение на берегах Атабапо. Он предсказывал бедствия, которые не замедлили произойти. «Предоставьте мне потрудиться с моими людьми и расчистить земли, – сказал Кусеру иезуитам. – Я посажу маниок, и впоследствии у вас будет чем прокормить столько народу».
Солано, горя нетерпением двигаться дальше, не послушался совета индейского вождя. С большими затратами отправили по Мете и Вичаде пироги в Новую Гранаду за мукой. Продовольствие доставили слишком поздно, и много испанцев погибло от болезней, порождаемых во всех климатических поясах голодом и упадком нравственных сил.
В Сан-Фернандо еще сохранились некоторые остатки сельского хозяйства. У каждого индейца есть небольшая плантация какаовых деревьев. Они обильно плодоносят, начиная с пятого года, но перестают давать плоды раньше, чем в долинах Арагуа. Бобы маленькие и превосходного качества. Альмуда (12 альмуд составляют одну фанегу) продается в Сан-Фернандо за 6 реалов, то есть около 4 франков.
На побережье она стоит по меньшей мере 20–25 франков. Однако во всей миссии производится едва 80 фанег в год; и так как монахи миссий на Ориноко и Риу-Негру, согласно старинной монополии, одни только занимаются торговлей какао, то индеец не заинтересован в расширении культуры, которая не дает ему почти никакого дохода.
Вокруг Сан-Фернандо расположены саванны и хорошие пастбища; но там бродят лишь 7–8 коров – остатки довольно большого стада, доставленного в здешние края экспедицией для установления границ. Индейцы несколько более цивилизованны, чем в остальных миссиях. Мы с удивлением увидели здесь кузнеца-индейца.
В Сан-Фернандо больше всего поразила нас пальма пихигуао, или пирияо, придающая ландшафту своеобразный характер. Ее ствол, снабженный колючками, имеет в вышину свыше 60 футов; листья у нее перистые, очень узкие, волнистые и завивающиеся у концов.
Нет ничего необычайнее плодов этого дерева; в каждой грозди их от 50 до 80 штук; сначала они желтые, как яблоки, по мере созревания краснеют; они бывают размером в 2–3 дюйма и обычно не содержат косточки, так как не успевают созреть. В числе 80–90 видов пальм, свойственных Новому Свету и перечисленных мной в «Nova Genera plantarum aequinoctialium» [«Новые рода равноденственных растений»], нет ни одного, у которого мякоть плода развивалась бы таким необычным образом.
Плод пирияо представляет собой мучнистое вещество, желтое, как яичный желток, слегка сахаристое и очень питательное. Подобно банану и картофелю, его едят в вареном виде или печенным в золе; это здоровая и приятная пища. Индейцы и миссионеры не нахвалятся этой великолепной пальмой, которую можно было бы назвать персиковой пальмой и которая в большом количестве культивируется в Сан-Фернандо, Сан-Балтасаре и Санта-Барбаре – повсюду, где нам довелось побывать, двигаясь к югу и к востоку вдоль берегов Атабапо и Верхнего Ориноко.
В этих диких местах невольно вспоминается утверждение Линнея о том, что область пальм – первоначальная родина человечества, что люди в основном пальмоядные существа. Ознакомившись с продуктами, лежащими в хижинах индейцев, вы начинаете понимать, что в течение многих месяцев в году основу их питания составляют наряду с маниоком и бананом мучнистые плоды пирияо. Дерево дает плоды только один раз в год, но до трех гроздей, следовательно, до 150–200 штук.
Сан-Фернандо-де-Атабапо, Сан-Карлос и Сан-Франсиско-Солано – самые крупные поселения среди миссий Верхнего Ориноко. В Сан-Фернандо, а также в соседних деревнях Сан-Балтасар и Явита мы видели красивые дома священника, увитые лианами и окруженные садами. Высокие стройные стволы пальмы пирияо были, на наш взгляд, лучшим украшением этих плантаций.
Во время прогулок отец президент оживленно рассказывал нам о своих поездках по Гуавьяре. Он сообщил, что этих путешествий, совершаемых «для завоевания душ», страстно жаждут индейцы миссий. Все они, даже женщины и старики, хотят принять в них участие. Под вымышленным предлогом преследования новообращенных, убежавших из деревни, уводят детей старше 8—10 лет и распределяют их среди индейцев миссий в качестве рабов, или пойтос.
Путевые дневники, любезно предоставленные в наше распоряжение отцом Бартоломе Мансильей, содержат очень ценные географические данные. Ниже я вкратце изложу эти открытия, когда буду говорить о главных притоках Ориноко – Гуавьяре, Вентуари, Мете, Кауре и Карони.
Здесь достаточно упомянуть, что по астрономическим наблюдениям, произведенным мной на берегах Атабапо и на западном склоне кордильеры Анд, около Paramo Сума-Пас, от Сан-Фернандо всего 107 лье до первых деревень провинций Кагуан и Сан-Хуан-де-лос-Льянос.
Также и индейцы, некогда жившие к западу от острова Аманавени, выше впадения реки Супави, уверяли меня, что, прогуливаясь в лодке (как принято выражаться у индейцев) по Гуавьяре, они на третий день пути за ущельем (angostura) и главным порогом встретили одетых и бородатых людей, которые пришли за яйцами черепахи терекай. Эта встреча так испугала индейцев, что они поспешно удрали, снова спустившись по Гуавьяре.
Возможно, что белые бородатые люди явились из деревень Арамо и Сан-Мартин, так как Гуавьяре образован соединением двух рек, Ариари и Гуайаверо. Нет ничего удивительного в том, что миссионеры с Ориноко и Атабапо совершенно не подозревают, насколько близко они живут от миссионеров с Мокоа, Рио-Фрагуа и Кагуана.
В этих пустынных краях только с помощью определения долгот можно установить истинные расстояния; лишь на основании астрономических данных и сведений, собранных мной в монастырях провинций Попаян и Пасто, к западу от кордильеры Анд, я смог составить себе точное представление о расстояниях между христианскими поселениями на Атабапо, Гуайаверо и Какете.
Все меняется, как только вы вступаете в долину реки Атабапо: и состав воздуха, и цвет воды, и форма деревьев, растущих на берегу. Днем вы уже больше не страдаете от mosquitos. Длинноногих комаров (zancudos) бывает по ночам очень мало. За миссией Сан-Фернандо эти ночные насекомые даже совсем исчезают.
Вода в Ориноко мутная, с примесью глинистых веществ; в бухте из-за скопления мертвых крокодилов и всякого рода гниющих остатков от нее исходит сладковатый мускусный запах. Чтобы сделать эту воду пригодной для питья, нам иногда приходилось процеживать ее сквозь тряпку. Напротив, вода в Атабапо чистая, приятная на вкус, без всякого запаха, коричневатая при отраженном свете и слегка желтоватая при проходящем.
Местные жители называют ее легкой в противоположность мутной и тяжелой воде Ориноко. Температура ее обычно бывает на 2°, а когда приближаются к устью реки Теми, на 3° ниже температуры Верхнего Ориноко. Если приходится в течение целого года пить воду, температура которой достигает 27–28°, то понижение температуры на несколько градусов уже вызывает очень приятное ощущение.
Такое понижение температуры можно, пожалуй, объяснить меньшей шириной реки, отсутствием песчаных берегов, нагревающихся днем на Ориноко до 50 с лишним градусов, и густой тенью лесов, по которым текут Атабапо, Теми, Туамини и Гуаиния, или Риу-Негру.
Исключительную чистоту черных рек доказывают их ясность, прозрачность и та отчетливость, с какой в них отражаются изображения и окраска окружающих предметов. На глубине в 20–30 футов в ней можно различить самых маленьких рыбок, а чаще всего вы видите дно реки – не ил желтоватого или коричневатого, как вода, цвета, а кварцевый и гранитный песок ослепительной белизны. Ничто не сравнится по красоте с берегами Атабапо.
Густо поросшие растениями, среди которых высятся пальмы с султаноподобными листьями, эти берега отражаются в водах реки. Зелень отраженного изображения кажется такого же интенсивного цвета, как и непосредственно видимый предмет, – так однородна и гладка поверхность воды, не содержащей примеси взвешенного песка и органических остатков, которые образуют неровности и полосы на поверхности менее прозрачных рек.
Покидая Ориноко, мы прошли несколько с виду совершенно безопасных маленьких порогов. По мнению миссионеров, река Атабапо впадает в Ориноко среди Raudalitos. Я склонен скорее думать, что Атабапо впадает в Гуавьяре и что это последнее название следовало бы присвоить части реки от Ориноко до миссии Сан-Фернандо.
В реке Гуавьяре, значительно более широкой, чем Атабапо, вода белая; по ландшафту берегов, по птицам-рыболовам, по обитающим в ней рыбам и крупным крокодилам она гораздо больше похожа на Ориноко, чем течение последнего вниз от Эсмеральды. Когда река возникает из слияния двух других рек почти одинаковой ширины, трудно бывает судить, какую из них следует считать истоком.
Индейцы из Сан-Фернандо еще и теперь придерживаются мнения, диаметрально противоположного мнению географов. Они утверждают, что Ориноко образован двумя реками: Гуавьяре и Парагуа. Последним названием они обозначают Верхний Ориноко от Сан-Фернандо и Санта-Барбары до его истоков выше Эсмеральды. В соответствии с этой гипотезой они говорят, что Касикьяре представляет собой рукав не Ориноко, а реки Парагуа.
Если взглянуть на составленную мной карту, то станет ясно, что эти наименования совершенно произвольны. Несущественно, конечно, называют ли реку Парагуа тоже Ориноко или нет, лишь бы только реки, которые связаны между собой и образуют единую систему, не разделяли, как было принято до моего путешествия, горной цепью. Если одной из двух ветвей, образующих при слиянии большую реку, хотят присвоить название последней, его следует дать той ветви, которая приносит больше воды.
Однако в те два периода года, когда я видел Гуавьяре и Верхний Ориноко, или Парагуа (между Эсмеральдой и Сан-Фернандо), мне показалось, что Верхний Ориноко у́же, чем Гуавьяре. Точно такие же сомнения возникли у географов-путешественников относительно слияния Верхней Миссисипи с Миссури и Огайо, слияния Мараньона с Гуальягой и Укаяли, слияния Инда с Ченабом (Хидаспес [Джелам] у кашмирцев) и Гуарой, или Сатледжем.
Чтобы не запутывать еще больше номенклатуру рек, столь произвольно установленную, я не стану предлагать никаких новых названий. Вместе с отцом Каулином и испанскими географами я буду по-прежнему называть реку выше Эсмеральды Ориноко, или Верхний Ориноко; замечу, однако, что если рассматривать Ориноко от Сан-Фернандо-де-Атабапо до дельты, которую он образует напротив острова Тринидад, как продолжение реки Гуавьяре, а часть Верхнего Ориноко между Эсмеральдой и миссией Сан-Фернандо считать особым притоком, тогда направление Ориноко от саванн Сан-Хуан-де-лос-Льянос и восточного склона Анд до его устья было бы более однообразное и более естественное, а именно: с юго-запада на северо-восток.
В реке Парагуа, то есть в части Ориноко, по которой поднимаются от устья Гуавьяре к востоку, вода прозрачней и чище, чем в части Ориноко ниже Сан-Фернандо. Напротив, вода в Гуавьяре белая и мутная; по мнению индейцев, обладающих очень тонкими и очень изощренными органами чувств, она такого же вкуса, как и в Ориноко около больших порогов.
«Принесите мне воду из трех, четырех здешних больших рек, – сказал нам старый индеец из миссии Явита. – Выпив ее, я вам безошибочно скажу, откуда она была зачерпнута: из белой реки или из черной, из Ориноко или из Атабапо, из Парагуа или из Гуавьяре».
Крупные крокодилы и дельфины (Toninas) одинаково часто встречаются и в Гуавьяре, и в Нижнем Ориноко; их совершенно нет, если верить тому, что нам говорили, в реке Парагуа (или Верхнем Ориноко между Сан-Фернандо и Эсмеральдой). Здесь мы видим весьма замечательное различие в характере вод и в распределении животных!
Индейцы не упускают случая упомянуть об этом, когда хотят доказать путешественникам, что Верхний Ориноко к востоку от Сан-Фернандо представляет собой особую реку, впадающую в Ориноко, и что подлинное начало последнего следует искать в истоках Гуавьяре.
Неправильно, конечно, поступают европейские географы, отвергая точку зрения индейцев, лучше других осведомленных в географии своей страны; ведь в вопросах номенклатуры и орфографии часто бывает целесообразно, отмечая ошибочность того или иного написания, все же сохранять его.
26 апреля. Пройдя всего 2–3 лье, мы расположились лагерем на скале подле индейских плантаций, или Conucos Гуапасосо. Так как настоящих берегов реки не видно и так как вследствие разлива она теряется в лесах, высадиться можно лишь там, где скала или небольшое плоскогорье выступают над водой. Здешний гранит по расположению тонких чешуек черной слюды иногда напоминает пегматитовый гранит; но чаще всего – и это определяет его возраст – он переходит в настоящий гнейс.
Его пласты, обнаруживающие очень правильную слоистость, простираются, как и в каракасской прибрежной кордильере, с юго-запада на северо-восток. Падение этого гранитогнейса составляет 70° к северо-западу; его пересекают бесчисленные жилы чрезвычайно прозрачного кварца, достигающие в толщину 3–4, а иногда даже 15 дюймов.
Я не обнаружил в них никаких полостей (друз), никаких кристаллов, даже горного хрусталя, никаких следов пирита или других соединений металлов. Я вхожу в эти подробности из-за легенд, распространяемых с XVI века, со времени путешествий Беррео и Рэлея, относительно «несметных богатств великой и прекрасной Гвианской империи».
Река Атабапо повсюду имеет своеобразный вид; ее настоящие берега, образованные террасами вышиной в 8—10 футов, нельзя различить: они скрыты рядами пальм и очень тонкоствольных низкорослых деревьев, корни которых купаются в воде. От того места, где вы покидаете Ориноко, до миссии Сан-Фернандо в реке много крокодилов; их присутствие указывает, как мы говорили выше, что эту часть реки следует считать рекой Гуавьяре, а не Атабапо.
В истинном русле последнего выше миссии Сан-Фернандо крокодилов больше нет; там встречаются бава, много пресноводных дельфинов, но нет ламантинов. Так же тщетно стали бы вы искать на этих берегах Chiguire, Araguato, или больших обезьян-ревунов, Zamuro, или Fultur aura, и хохлатую птицу, известную под названием гуахарака.
Громадные водяные ужи, по виду похожие на боа, к несчастью, очень распространены и представляют опасность для купающихся индейцев. В первые же дни мы видели, как ужи плавали рядом с нашей пирогой; они были длиной до 12–14 футов. Ягуары на берегах Атабапо и Теми большие и хорошо откормленные, однако их считают менее смелыми, нежели ягуаров с Ориноко.
27 апреля. Ночь была прекрасная, темные облака время от времени очень быстро проносились в зените. В нижних слоях атмосферы ни малейшего дуновения; ветер был лишь на высоте тысячи туазов. Я подчеркиваю следующую особенность: движение, виденное нами, вызывалось не теми противотечениями (с запада на восток), которые, как полагают, иногда наблюдаются в жарком поясе на самых высоких горных хребтах Кордильер; оно было обусловлено настоящим бризом, восточным ветром.
Я произвел удачные наблюдения над меридиональной высотой α Южного Креста. Отдельные результаты колебались в пределах всего 8—10 секунд вокруг средней. Широта Гуапасосо – 3°53'55''. Черная вода реки служила мне горизонтом; я с тем большим удовольствием занимался этими наблюдениями, что на реках с белыми водами, на берегах Апуре и Ориноко, нас жестоко кусали насекомые, когда Бонплан отмечал время по хронометру, а я устанавливал горизонт.
С Conucos Гуапасосо мы выехали в два часа. Мы продолжали плыть вверх по течению на юг; река, или, скорее, часть ее русла, свободная от деревьев, становилась все у́же и у́же. Перед восходом солнца пошел дождь. Мало привычные к здешним лесам, где обитает меньше животных, чем в лесах Ориноко, мы были почти удивлены, не слыша больше рева обезьян Araguato.
Дельфины, или Toninas, играли у бортов нашей лодки. Согласно отчету Колбрука, Delphinus gangeticus, пресноводный дельфин Старого Света, также сопровождает суда, идущие вверх к Бенаресу; но от Бенареса до места, где в Ганг поступает соленая вода, всего 200 лье, тогда как от Атабапо до устья Ориноко свыше 320.
Около полудня мы оставили за собой к востоку устье речки Ипуричапано, а несколько позже – округлый гранитный холм, известный под названием Piedra del Tigre. Эта одиноко стоящая скала, вышиной всего в 60 футов, пользуется большой известностью в здешних краях. Между 4 и 5° северной широты, немного южнее гор Сипапо, расположена южная оконечность того горного хребта, который я в статье, опубликованной в 1800 году, предложил называть хребтом Парима.
На 4°20' он тянется от правого берега Ориноко к востоку и востоку-юго-востоку. Вся местность, простирающаяся от гор Парима в направлении реки Амазонок и пересеченная Атабапо, Касикьяре и Риу-Негру, представляет собой громадную равнину, поросшую отчасти лесами, отчасти злаками.
Тут и там на ней возвышаются небольшие скалы, похожие на укрепленные замки. Мы пожалели, что не разбили свой лагерь у Скалы Тигра, так как выше по Атабапо мы с большим трудом нашли сухое свободное место, достаточно просторное, чтобы развести костры и расположиться с приборами и гамаками.
28 апреля. С заката солнца шел проливной дождь; мы боялись, как бы он не повредил наши коллекции. У бедняги миссионера начался приступ трехдневной лихорадки, и он убедил нас погрузиться в лодку сразу после полуночи. На рассвете мы прошли Piedra и Raudalito[204] Гуаринума. Скала расположена на восточном берегу; это голая гранитная глыба, поросшая Psora, Cladonia и другими лишайниками.
Мне показалось, будто я перенесся на север Европы, на гребни гнейсовых и гранитных гор между Фрейбергом и Мариенбергом в Саксонии. Кладонии, на мой взгляд, были тождественны Lichen rangiferinus L., Lichen pyxidatus L. и Lichen polymorphus L. После того как мы прошли пороги Гуаринума, индейцы показали нам в лесу справа от нас развалины миссии Мендахари, давным-давно покинутой.
На противоположном восточном берегу, около маленькой скалы Кемарумо посреди индейских плантаций, наше любопытство привлек гигантский ствол сырного дерева[205]. Мы высадились на берег, чтобы его измерить; он был высотой почти в 120 футов и диаметром в 14–15 футов. Такое грандиозное развитие растений изумило нас тем сильнее, что до тех пор мы видели на берегах Атабапо лишь маленькие тонкоствольные деревья, издали похожие на молодые вишни.
Индейцы уверяли нас, что область распространения этих маленьких деревьев крайне ограничена. Деревья останавливаются в своем росте из-за разливов реки, а в сухих местах по Атабапо, Теми и Туамини растут прекрасные строевые леса.
Однако последние (и это наблюдение чрезвычайно существенно, если вы хотите составить себе представление об экваториальных равнинах на Риу-Негру и Амазонке) не тянутся беспрерывно к востоку и к западу в направлении Касикьяре и Гуавьяре, а между ними лежат голые саванны Манутесо и реки Инирида.
Вечером подниматься против течения стало довольно трудно; ночь мы провели в лесу, несколько выше Мендахари. Здесь все еще залегает гранит, пересеченный пластом кварца; мы обнаружили в нем группу красивых кристаллов черного шерла [турмалина].
29 апреля. Погода стала прохладней; zancudos нет, но небо все время затянуто облаками и беззвездное. Я начал с сожалением вспоминать о Нижнем Ориноко. Мы по-прежнему движемся медленно из-за сильного течения. Большую часть дня мы простояли и занимались сбором растений; наступила уже ночь, когда мы прибыли в миссию Сан-Балтасар, или, как говорят монахи (Балтасар – это всего лишь имя одного индейского вождя), в миссию Ла-Дивина-Пастора-де-Балтасар-де-Атабапо.
Мы поместились у миссионера-каталонца, жизнерадостного и любезного человека, проявлявшего в здешних диких краях свойственную его народу энергию. Он насадил прекрасный сад, где европейское фиговое дерево росло рядом с Persea L. и лимонное дерево подле Mamei. Планировка деревни отличалась той правильностью, какую мы видим в общинах моравских братьев на севере Германии и в протестантской Америке.
Плантации индейцев возделаны, пожалуй, тщательнее, чем в других местах. Здесь мы впервые увидели белое губчатое вещество, описанное мной под названием дапичо и сапис. Мы сразу поняли, что оно сходно с эластичной смолой; но так как индейцы знаками пояснили нам, что его находят под землей, мы до нашего прибытия в миссию Явита склонны были считать дапичо ископаемым каучуком, хотя и отличающимся от дербиширского эластичного битума.
B хижине миссионера индеец из племени поймисано, сидя у огня, занимался превращением дапичо в черный каучук. Он насадил несколько кусков на очень тонкий прут и поджаривал их, как мясо. Размягчаясь и становясь более упругим, дапичо чернело. Смолистый ароматный запах, наполнявший хижину, указывал, по-видимому, что появление такой окраски объясняется разложением углеводорода и что углерод выделяется по мере того, как водород сгорает на слабом огне.
Индеец колотил по размягченной и почерневшей массе куском бразильского дерева с булавовидным утолщением на конце; затем он разделал дапичо на шарики диаметром в 3–4 дюйма и дал им охладиться. Эти шарики ничем не отличаются от продажного каучука, но их поверхность обычно остается слегка липкой.
В Сан-Балтасаре их не используют для индейской игры в мяч, столь широко распространенной среди жителей Уруаны и Энкарамады; им придают форму цилиндра и употребляют в качестве пробок, которые значительно лучше пробок из пробкового дерева. Такое применение каучука нам показалось особенно замечательным, поскольку мы часто бывали в большом затруднении из-за отсутствия европейских пробок.
Пользу пробкового дерева ощущаешь лишь там, где торговля этой корой не распространена. В равноденственной Америке нигде, даже на гребнях Анд, не произрастает дуб, подобный Quercus suber L., ни легкая древесина бавольника, Ochroma Sw.[206] и других мальвовых, ни початок маиса, которым пользуются индейцы, не могут заменить наших пробок.
Перед Casa de los Solteros (дом, где собираются неженатые юноши) миссионер показал нам барабан, представлявший собой полый деревянный цилиндр длиной в 2 фута и толщиной в 18 дюймов. Бьют в барабан большими кусками дапичо, заменяющими палки; в нем есть отверстия, которые можно по желанию затыкать рукой и тем разнообразить звуки. Барабан был установлен на двух очень легких подпорах.
Дикари любят шумную музыку. Барабан и ботуто, то есть трубы из обожженной глины длиной в 3–4 фута с полыми шаровидными утолщениями в нескольких местах, являются у индейцев незаменимыми инструментами, когда они хотят произвести должное впечатление своей музыкой.
30 апреля. Ночь была достаточно ясная для наблюдений меридиональных высот, α Южного Креста и двух больших звезд в ногах Центавра. Я установил для Сан-Балтасара широту в 3°14'23''. На основании часовых углов Солнца я определил по хронометру долготу 70°14'21''. Наклонение магнитной стрелки было равно 27,8° (стоград. шк.).
Поздним утром мы покинули миссию и проплыли вверх по Атабапо еще пять миль; затем, вместо того чтобы двигаться дальше по этой реке на восток к ее истокам, где она носит название Атакави, мы вошли в реку Теми. Перед тем как мы достигли места слияния, наше внимание привлек гранитный холм, возвышающийся на западном берегу около устья Гуасакави; он называется Скала Индианки Гуаибо, или Скала Матери, Piedra de la madre.
Мы осведомились о происхождении столь странного названия. Отец Сеа не мог удовлетворить наше любопытство; но несколько недель спустя другой миссионер рассказал нам о событии, которое я записал в дневник и которое вызвало в нас самые тягостные чувства.
В этих пустынных местах человек очень редко оставляет после себя какие-нибудь следы своего существования, и европеец испытывает двойное унижение, когда узнает, что в названии скалы, в одном из вечных памятников природы, запечатлено воспоминание о нравственном падении человеческого рода, воспоминание о контрасте между добродетелью дикаря и варварством цивилизованных людей!
Миссионер из Сан-Фернандо[207] привел своих индейцев на берега реки Гуавьяре. Это был вооруженный набег, одинаково запрещенный и религией, и испанскими законами. В одной индейской хижине они застали женщину племени гуаибо с тремя детьми, из которых двое были еще малолетними. Они были заняты изготовлением муки из маниока. О сопротивлении не могло быть и речи, так как отец ушел на рыбную ловлю; мать попыталась убежать со своими детьми.
Едва она достигла саванны, как индейцам из миссии, пришедшим охотиться на людей, подобно белым и неграм в Африке, удалось ее схватить. Монах, сидя в лодке, выжидал результата набега, не разделяя его опасностей. Если бы мать сопротивлялась слишком яростно, индейцы убили бы ее; все дозволено, когда отправляются для завоевания душ (conquista espiritual), и особенно важно захватить детей, чтобы продать их в миссию христианам как пойтос, то есть рабов.
Пленников привели в Сан-Фернандо. Все были уверены, что мать не сможет найти дорогу, чтобы добраться по суше до своего дома. Разлученная с теми из детей, которые сопровождали отца в тот день, когда она была уведена, несчастная женщина проявляла глубочайшее отчаяние.
Она хотела вернуть в лоно семьи детей, находившихся во власти миссионера; она несколько раз убегала с ними из деревни Сан-Фернандо, но индейцы снова ее ловили; после того как ее беспощадно избили плетьми, миссионер принял жестокое решение разлучить мать с двумя детьми, захваченными вместе с ней. Ее одну повезли вверх по Атабапо к миссии на Риу-Негру. Пленная индианка, слабо связанная, сидела на носу лодки.
Ей ничего не сказали об ожидавшей ее участи, но по положению солнца она поняла, что все больше и больше удаляется от своей хижины и родной страны. Ей удалось разорвать узы, и, бросившись в воду, она поплыла к левому берегу Атабапо. Течение отнесло ее к каменистому выступу, который до сих пор носит ее имя. Там она вылезла на берег и углубилась в лес; однако президент миссий приказал индейцам пристать к берегу и идти по следам индианки гуаибо.
К вечеру ее привели. Ее положили на скалу (Piedra de la madre) и подвергли жестокому наказанию ремнями из кожи ламантина, которые служат в здешних краях бичами и которыми всегда вооружены алькады. Затем крепкими лианами мавакуре несчастной женщине связали руки за спиной и отвели ее в миссию Явита.
Пленницу поместили в один из караван-сараев, называемых Casa del Rey[208]. Был период дождей. Ночь выдалась очень темная. Леса, считавшиеся до тех пор непроходимыми, тянутся на расстоянии 25 лье по прямой от миссии Явита до миссии Сан-Фернандо. Сообщение между ними поддерживалось только по рекам. Никогда человек не пытался пройти сухим путем из одной деревни в другую, никогда не уходил дальше, чем на несколько лье.
Эти трудности не останавливают мать, разлученную со своими детьми. Ее дети в Сан-Фернандо-де-Атабапо; она должна найти их, должна выполнить задуманный план и освободить из рук христиан, привести к отцу на берега Гуавьяре. В караван-сарае женщину гуаибо плохо стерегли. Так как руки у нее были в крови, то индейцы из миссии Явита без ведома миссионеров и алькадов ослабили ее узы.
Ей удалось зубами их перегрызть. Ночью она исчезла, а на четвертое утро ее увидели в миссии Сан-Фернандо: она бродила вокруг хижины, где были заперты ее дети. «Самый крепкий индеец, – добавил миссионер, рассказавший нам эту печальную историю, – не отважился бы на то, что совершила эта женщина». Она прошла по лесам в то время года, когда небо постоянно покрыто облаками, когда солнце за целый день появляется всего на несколько минут. Может быть, она руководствовалась течением воды?
Но разливы рек вынуждали ее идти вдали от их берегов, среди леса, где движение воды почти незаметно. Сколько раз должны были преграждать ей путь колючие лианы, образующие изгородь вокруг стволов, которые они обвивают! Сколько раз должна была она перебираться вплавь через ручьи, впадающие в Атабапо!
У несчастной женщины спросили, чем она питалась четыре дня; она сказала, что, измученная усталостью, она не могла найти другой пищи, кроме больших черных муравьев, называемых vachacos, которые длинными вереницами поднимаются на деревья, чтобы подвесить к ним свои смолистые гнезда.
Мы просили миссионера сказать нам, довелось ли женщине гуаибо мирно насладиться счастьем от соединения со своими детьми, раскаялись ли, наконец, в излишней жестокости по отношению к ней. Он не пожелал удовлетворить наше любопытство; но по возвращении с Риу-Негру мы узнали, что индианку, не дав ей времени залечить раны, снова разлучили с детьми и отправили в одну из миссий на Верхнем Ориноко.
Там она умерла, отказавшись от всякой пищи, как это делают дикари, когда их постигает большое горе.
Таково воспоминание, связанное с этой мрачной скалой Piedra de la madre. Я вовсе не склонен в рассказе о моих путешествиях останавливаться на описании несчастий отдельных лиц. Эти несчастья обычны повсюду, где существуют хозяева и рабы, где цивилизованные европейцы живут рядом с дикарями, где священники обладают всей полнотой произвольной власти над невежественными и беззащитными людьми.
Излагая историю посещенных мной стран, я большей частью ограничиваюсь указаниями на далеко не совершенные или гибельные для человечества стороны гражданских и религиозных институтов.
Если я остановился подробнее на Скале Индианки Гуаибо, то лишь для того, чтобы привести трогательный пример материнской любви у народа, на который так долго возводили клевету; я сделал это еще и потому, что мне показалось полезным предать гласности факт, услышанный мной из уст монаха-францисканца и доказывающий, как необходим контроль законодателя над режимом миссий.
Выше устья Гуасакави мы вошли в реку Теми, которая течет с юга на север. Если бы мы продолжали подыматься по Атабапо, то отклонились бы к востоку-юго-востоку, отдаляясь от берегов Гуаинии, или Риу-Негру. Ширина Теми не превышает 80–90 туазов; в любой другой стране, кроме Гвианы, это была бы довольно большая река.
Ландшафт здесь крайне однообразный: совершенно ровная местность, поросшая лесом. Прекрасная пальма пирияо с плодами, напоминающими персики, и новый вид баче, или мориции, с усеянными колючками стволом, возвышается среди более низких деревьев, развитие которых, по-видимому, задерживают длительные разливы рек. Mauritia aculeata H. B. et K. у индейцев носит название юрия, или каувая.
Листья у нее имеют форму веера и опущены к земле. В середине каждого листа видны чередующиеся желтые и синие концентрические круги, являющиеся, несомненно, результатом какого-то заболевания паренхимы. В центре преобладает желтый цвет. Вид этих листьев особенно нас поразил. Окрашенные, как хвост павлина, они растут на коротких и исключительно толстых стволах.
Колючки не длинные и не тонкие, как у коросо и у других колючих пальм; напротив, они сильно деревянистые, короткие, расширяющиеся к основанию, как колючки Hura crepitans L. На берегах Атабапо и Теми эти пальмы растут группами в 12–15 стволов, которые стоят близко друг к другу, словно произошли от одного корня.
По внешнему виду, по форме и малочисленности листьев они сходны с веерной пальмой и пальмой-хамеропс Старого Света. Мы отметили, что на некоторых стволах юрии совершенно не было плодов, а на других их было очень много. Это обстоятельство указывает, по всей вероятности, на то, что описанная нами пальма относится к числу раздельнополых растений.
Повсюду, где река Теми образует бухты, площадь затопленного леса превышает половину квадратного лье. Чтобы не следовать извилинам реки и укоротить путь, здесь плавают самым необычайным образом. Гребцы-индейцы свернули в сторону от русла реки, и наша лодка шла теперь к югу через лес по своего рода тропинкам (sendas), иначе говоря, по открытым каналам шириной в 4–5 футов.
Глубина редко превышает половину морской сажени. Sendas в затопленном лесу образуются так же, как тропинки на суше. Индейцы, направляясь из одной миссии в другую, плывут в своих лодках по возможности одним и тем же путем; но так как плавания происходят не слишком часто, мощная растительность иногда создает неожиданные препятствия.
Индеец, вооруженный machette (большой нож с клинком длиной почти в 14 дюймов), стоял на носу нашей лодки и все время обрубал ветви, которые, перекрещиваясь, нависали с обеих сторон канала. Там, где лес был наиболее густым, нас изумил необыкновенный шум. Когда мы ударили по кустам, стадо Toninas (пресноводных дельфинов), каждый из которых был длиной не меньше 4 футов, окружило нашу лодку.
Животные притаились под ветвями сырного дерева, или Bombax Ceiba L. Они пустились наутек через лес, выбрасывая струи воды и сжатого воздуха. Какое странное зрелище – посреди суши, на расстоянии 300 и 400 лье от устьев Ориноко и Амазонки!
Мне известно, что атлантическая камбала [Pleuronectes limanda L.] поднимается по Луаре до Орлеана; но я твердо уверен, что дельфины в Теми, как и дельфины Ганга и скаты Ориноко, относятся к видам, существенно отличающимся от океанских дельфинов и скатов. В огромных реках Южной Америки и в больших озерах Северной Америки природа как будто повторила некоторые формы морских животных. В Ниле нет пресноводных дельфинов[209]; морские дельфины заходят в дельту не дальше Бианы и Метонбиса и до Селамуна не поднимаются.
Около пяти часов вечера мы не без труда вернулись к настоящему руслу реки. Сначала наша пирога на несколько минут застряла между двумя древесными стволами. Едва удалось ее освободить, как мы очутились в месте, где скрещивалось множество тропинок, или маленьких каналов.
Кормчий был в затруднении, не зная, какой путь наиболее торный. Выше мы говорили, что в провинции Баринас путешествуют в лодке по открытым саваннам от Сан-Фернандо-де Апуре до берегов Арауки; здесь мы плыли по такому густому лесу, что нельзя было ориентироваться ни по солнцу, ни по звездам.
Во время этого перехода мы снова были поражены отсутствием в здешних краях древовидных папоротников. Их становится заметно меньше начиная с 6° северной широты, между тем как количество пальм к экватору значительно увеличивается. Древовидные папоротники свойственны менее жаркому климату, несколько гористой местности, плоскогорьям высотой в 300 туазов.
Лишь там, где есть горы, эти великолепные растения спускаются к равнинам; они как будто избегают совершенно ровной местности – такой, по какой протекают Касикьяре, Теми, Инирида и Риу-Негру. Ночь мы провели около скалы, называемой миссионерами Piedra de Astor.
Начиная от устья Гуавьяре геологическое строение местности все время одно и то же. Это обширная, сложенная гранитом равнина, где через промежутки, примерно в одно лье, горная порода выступает наружу и образует скорее не холмики, а небольшие скалы, похожие на колонны или развалины зданий.
После восхода солнца мы опять вступили в затопленный лес, чтобы не бороться с течением. Достигнув слияния Теми с другой речкой, Туамини, вода в которой также черная, мы двинулись по последней на юго-запад. Плывя в этом направлении, мы приближались к миссии Явита, основанной на берегах Туамини. В этом христианском поселении нам должны были предоставить необходимую помощь для перетаскивания нашей пироги по суше к Риу-Негру.
В Сан-Антонио-де-Явита мы прибыли лишь в одиннадцать часов утра. Происшествие, само по себе несущественное, но ясно показывающее исключительную робость маленьких сагуинов, задержало нас на некоторое время в устье Туамини. Шум, производимый дельфинами, испугал наших обезьян, и одна из них упала в воду. Так как животные этого вида, вероятно из-за их худобы, плавают очень плохо, нам стоило большого труда ее спасти.
В Явите мы, к нашему удовольствию, встретили одного весьма развитого, умного и любезного монаха. Нам пришлось провести в его доме четыре-пять дней. Такой срок был необходим для того, чтобы перетащить нашу лодку волоком к речке Пимичин; мы воспользовались задержкой и не только походили по окрестностям, но и вылечились от болезни, донимавшей нас уже два дня.
Мы ощущали какой-то необыкновенный зуд в суставах пальцев и на тыльной стороне кистей рук. Миссионер нам сказал, что это aradores (насекомые пахари), забравшиеся под кожу. В лупу мы различили лишь какие-то полосы, параллельные беловатые борозды. Из-за формы этих борозд насекомое получило название пахарь. Привели мулатку, которая хвасталась тем, что досконально знает всех мелких животных, точащих кожу людей: nigua, nuche, coya и arador.
To была curandera, местная знахарка. Она пообещала удалить одного за другим насекомых, причинявших нам такой нестерпимый зуд. Она нагрела на лампе острие маленького куска очень твердого дерева и поскребла острием борозды у нас на коже. После длительных поисков она с педантичной важностью, свойственной индейцам, заявила, что arador обнаружен.
Я увидел круглый мешочек, который принял за яйцо клеща. Я почувствовал некоторое облегчение, когда мулатке удалось вытащить три, четыре aradores. Но так как под кожей обеих рук было полно клещей, у меня не хватило терпения дождаться окончания операции, уже затянувшейся до глубокой ночи.
Назавтра индеец из Явиты вылечил нас радикально и изумительно быстро. Он принес нам ветку кустарника, называемого усао, с мелкими листьями, напоминающими листья кассии, очень жесткими и глянцевитыми. Из его коры он приготовил холодным способом настой, голубоватого цвета и по вкусу напоминающий солодку (Glycyrhiza L.). При взбивании настой дал много пены.
Простые промывания настоем усао прекратили зуд от aradores. Нам не удалось найти усао в цвету или с плодами. Этот кустарник принадлежит, вероятно, к семейству бобовых, химические свойства которых исключительно разнообразны. Мы были так напуганы перенесенными нами мучениями, что до самого Сан-Карлоса постоянно держали у себя в лодке несколько веток усао, в изобилии растущего на берегах Пимичина.
Почему не нашли никакого средства против зуда, вызываемого укусами zancudos (culex), подобно тому, как нашли против зуда, вызываемого aradores, то есть микроскопическими клещами?
В 1755 году, до экспедиции для установления границ, более известной под названием экспедиции Солано, вся эта местность между миссиями Явита и Сан-Балтасар считалась подвластной Бразилии. Португальцы продвинулись с Риу-Негру через волок Каньо-Пимичин до берегов Теми.
Индейский вождь по имени Явита, прославившийся своей отвагой и предприимчивостью, был союзником португальцев. Область, подвергавшаяся его вооруженным набегам, простиралась на сто с лишним лье – от реки Юпура [Жапура], или Какета, одного из крупных притоков Амазонки, через реки Уаупе и Сие до черных вод Теми и Туамини.
Он получил патент, разрешавший ему «добывать лесных индейцев для завоевания душ», и полностью использовал это разрешение; однако цель его набегов была не столько духовная, сколько захват рабов (пойтос) для продажи португальцам. Когда Солано, помощник начальника экспедиции для установления границ, прибыл в Сан-Фернандо-де-Атабапо, он захватил капитана Явиту во время одного из его набегов на берега Теми.
Он обошелся с ним мягко, и ему удалось с помощью обещаний (которые не были выполнены) привлечь его на сторону испанского правительства. Португальцы, успевшие уже основать несколько постоянных поселений в этих краях, были оттеснены к низовьям Риу-Негру; и миссию Сан-Антонио, чаще называемую Явита, по имени ее основателя – индейского вождя, перенесли дальше к северу от истоков Туамини, в место, где она находится теперь.
Старый капитан Явита был еще жив, когда мы совершали переход к Риу-Негру. Этот индеец отличается большим умом и большой физической силой. Он легко изъясняется по-испански и сохранил некоторое влияние на окрестные племена. Он сопровождал нас во всех ботанических экскурсиях, и мы почерпнули от него множество сведений, тем более ценных, что миссионеры считают его вполне достойным доверия.
Он утверждает, что в юности видел, как ели человечье мясо индейцы почти всех племен, живущих на обширной территории между Верхним Ориноко, Риу-Негру, Иринидой и Юпурой. К самым закоренелым людоедам, по его мнению, относятся дарикавана, пучиринави и манитивитано. Он думает, что этот чудовищный обычай является у них лишь системой мщения: они едят только врагов, захваченных в плен во время битвы.
Как мы увидим ниже, случаи, когда из утонченной жестокости индеец съедает своих самых близких родственников, жену, изменившую любовницу, чрезвычайно редки. На берегах Ориноко не известен также странный обычай скифских и массагетских племен, индейцев капанагуа с берегов реки Укаяли и древних обитателей Антильских островов воздавать почесть мертвецам, съедая часть их трупа.
В Старом и Новом Свете такое обыкновение встречается лишь у народов, которые питают отвращение к мясу пленника. Индеец с Гаити считал бы неуважением к памяти родственника, если бы он не бросил в свое питье небольшой кусочек тела покойного, предварительно высушив его наподобие мумии гуанчи и превратив в порошок.
По этому поводу мы вполне можем сказать вместе с восточным поэтом, что «из всех животных человек наиболее нелеп в своих нравах, наиболее порочен в своих склонностях».
Климат в миссии Сан-Антонио-де-Явита чрезвычайно дождливый. После того как вы пересечете 3° северной широты и приблизитесь к экватору, вам редко представится случай производить наблюдения над солнцем и звездами. Дождь идет почти весь год, и небо постоянно затянуто облаками.
Так как в этом огромном гвианском лесу бриз не ощущается и полярные течения сюда не доходят, столб воздуха, стоящий над этой лесистой зоной, не обновляется за счет более сухих слоев. Насыщающие его водяные пары конденсируются и проливаются экваториальными дождями. Миссионер уверял нас, что дождь часто идет здесь беспрерывно 4–5 месяцев. Я измерил количество осадков, выпавших 1 мая за пять часов; оно достигало 21 линии.
3 мая я даже собрал 14 линий за три часа. Следует напомнить, что эти измерения были произведены во время обыкновенного дождя, а не ливня. Как известно, в Париже выпадает 28–30 линий осадков за целый месяц, даже за самый дождливый, как март, июль и сентябрь. Мне, конечно, известно, что и у нас бывают ливни, во время которых осадков выпадает больше дюйма за час; следует, однако, сравнивать лишь среднее состояние атмосферы в умеренном поясе и в жарком поясе.
Из наблюдений, сделанных мной в гавани Гуаякиля, на берегах Южного моря, а вслед за тем в Кито, на высоте 1492 туазов, следует, по-видимому, что за час в Андах обычно выпадает осадков в два-три раза меньше, чем на уровне океана. В горах дожди идут чаще, но за один и тот же промежуток времени осадков там выпадает меньше.
На берегах Риу-Негру, в Мароа и Сан-Карлосе, небо бывает значительно более ясным, чем в Явите и на берегах Теми. Такое различие я приписываю близости саванн Нижней Гуаинии, которые не препятствуют доступу бриза и благодаря теплоизлучению порождают более сильные восходящие течения, чем местность, покрытая лесами.
Климат в Явите прохладней, чем в Майпурес, но значительно теплее, чем на Гуаинии или Риу-Негру. Стоградусный термометр показывал днем 26–27°, ночью – 21°. К северу от порогов, и в особенности к северу от устья Меты, дневная температура обычно равнялась 28–30°, ночная – 25–26°. Более низкая температура на берегах Атабапо, Туамини и Риу-Негру обусловлена, без сомнения, длительным отсутствием солнца при постоянно облачном небе, а также испарениями, поднимающимися от влажной почвы.
Я не упоминаю об охлаждающем действии лесов, где бесчисленные листья представляют собой огромное множество тонких пластинок, которые охлаждаются, излучая тепло к небу. Это влияние не должно заметно ощущаться вследствие значительной облачности.
Прохладному климату в Явите, по-видимому, способствует также высота местности. Майпурес расположен, вероятно, на высоте 60–70 туазов над уровнем океана, Сан-Фернандо-де-Атабапо – 122 туазов, а Явита – 166 туазов. Так как давление мелких атмосферных приливов и отливов колеблется на побережье (в Кумане) в разные дни от 0,8 до 2 линий, то в этих цифрах у меня нет полной уверенности.
С 29 апреля по 4 мая я не видел ни одной звезды в меридиане и не имел возможности определить широту посещенных нами мест. Я бодрствовал ночи напролет, чтобы воспользоваться методом двойных высот; все мои усилия были напрасны. Туманы в Северной Европе отличаются не большим постоянством, чем в здешних тропических районах Гвианы. 4 мая на несколько минут показалось солнце.
С помощью хронометра и часовых углов я установил, что Явита находится на долготе 70°22', то есть на 1°15' к западу от места слияния Апуре с Ориноко. Этот результат важен для нанесения на наши карты совершенно неизвестной страны между рекой Сие и истоками Иссаны, расположенными на том же меридиане, что и миссия Явита.
Наклонение магнитной стрелки в этой миссии равнялось 26,40° (стоград. шк.); следовательно, оно уменьшилось на 5,85° по сравнению с северным большим порогом при разнице в широте на 2°50'. Не менее значительным было уменьшение интенсивности земного магнетизма; в Атурес она выражалась 223 колебаниями за 10́ времени, а в Явите всего 218 колебаниями.
Индейцы миссии Явита, числом 160, принадлежат в настоящее время по преимуществу к племенам поймисано, эчинави и парагини; они занимаются постройкой лодок. С помощью огня и топора они выдалбливают стволы лавра крупной разновидности, называемого миссионерами сассафрас[210]. Эти деревья бывают высотой свыше 100 футов; древесина у них желтая, смолистая, почти не гниет в воде и обладает очень приятным запахом.
Мы видели ее в Сан-Фернандо, Явите и особенно много в Эсмеральде, где строится большинство плавающих по Ориноко пирог, так как в окрестных лесах растут самые толстые сассафрасы. За каждые полтуаза, или вару, нижней и самой главной части пироги (выдолбленный ствол) индейцам платят по пиастру; таким образом, лодка длиной в 16 вар обходится, считая стоимость древесины и работу плотника, всего в 16 пиастров; но гвозди и прилаживание дощатых бортов, с помощью которых увеличивают грузоподъемность лодки, удваивают ее цену.
На Верхнем Ориноко за пирогу длиной в 48 футов при мне давали до 40 пиастров, то есть до 200 франков.
Лес между Явитой и Каньо-Пимичином являет взору огромное разнообразие гигантских деревьев; там растут Ocotea Aubl. и настоящие лавры (третья группа лавровых, Persea L., была найдена в диком состоянии лишь на высоте свыше 1000 туазов), Amasonia arborea H. B. et K., Retiniphyllum secundiflorum Humb. et Bonpl., Curvana, Jacio. lacifate с красной, как у бразильского дерева, древесиной, Guamufate с красивыми, длиной в 7–8 дюймов, листьями, похожими на листья Calophyllum L., Amyris caranna Humb. [Protium carana March] и Mani.
Все эти растения (за исключением открытого нами нового рода Retiniphyllum Humb. et Bonpl.) были высотой в 100–110 футов и больше. Так как ветви отходили от их стволов только у вершины, нам стоило большого труда раздобыть листья и цветы.
Последние часто лежали на земле у подножия деревьев; однако в здешних лесах растут вперемешку деревья разных семейств, и каждое дерево покрыто лианами, а потому представлялось рискованным полагаться только на авторитет индейцев, когда те утверждали, что цветы принадлежат тому или иному растению.
Окруженные богатейшей природой, мы испытывали при этих сборах гербария больше огорчений, чем удовлетворения. То, что мы сумели собрать, казалось нам малоинтересным по сравнению со всем тем, до чего мы не могли добраться. Несколько месяцев шел дождь, и у Бонплана погибла большая часть образцов, которые он пытался высушить с помощью искусственного тепла.
Наши индейцы, как обычно, говорили нам названия деревьев, пожевав предварительно древесину. Листья они различали лучше, чем венчики цветов и плоды. Занятые поисками строительного леса (стволов для пирог), они обращали мало внимания на соцветия.
«На всех этих больших деревьях не растут ни цветы, ни плоды», – беспрестанно повторяли индейцы. Подобно ботаникам древности, они отрицали явления, в существовании которых не дали себе труда убедиться. Когда мы слишком докучали им вопросами, они, в свою очередь, принимались выводить нас из себя.
Одним и тем же органам различных растительных семейств присущи одинаковые химические свойства, а потому эти семейства заменяют друг друга в разных климатических поясах. Некоторые виды пальм снабжают жителей равноденственной Америки и равноденственной Африки маслом, добываемым нами из олив. Ту роль, какую в умеренном поясе играют хвойные деревья, в жарком поясе выполняют терпентинные и гуммигутовые.
В здешних лесах жаркого пояса, где нет ни сосны, ни туи, ни Taxodium Rich., ни даже Podocarpus (ĹHerit.) Pers., камедями, бальзамами и ароматическими смолами снабжают Moronobea Aubl., Icica Aubl. и Amyris P. Br. Камедные и смолистые вещества являются предметом торговли в деревне Явита. Наиболее известная смола носит название Mani; мы видели ее глыбы весом в несколько квинталов, похожие на канифоль или на мастику.
Дерево, которое индейцы парагини называют Mani и которое, по мнению Бонплана, представляет собой Moronobea coccinea Aubl. [M. grandiflora Choisy-Symphonia globulifera Linn. fil.], дает лишь незначительное количество этого вещества, служащего предметом торговли в Ангостуре. Наибольшую часть его дают Marrro, или Caraña, относящийся к Amyris P. Br.
Примечательно, что название Mani, слышанное Обле из уст индейцев галиби в Кайенне, было, как мы обнаружили, в употреблении и в Явите, на расстоянии 300 лье от Французской Гвианы. Moronobea Aubl., или Symphonie Linn. fil. из Явиты, дает желтую камедь, Caraña – белоснежную, сильно пахучую камедь, которая становится желтой там, где она прилегает к внутренней части старой коры.
Каждый день мы ходили в лес, чтобы посмотреть, как далеко успели перетащить нашу пирогу по волоку. Двадцать три индейца волокли ее по земле, то тут, то там подкладывая под нее ветви вместо катков. Маленький челнок доставляют из Туамини в Каньо-Пимичин, впадающий в Риу-Негру, за один-полтора дня. Наша пирога была очень большая; и так как ей предстояло вторично пройти пороги, то следовало принять особые предосторожности для уменьшения трения днища. Поэтому доставка ее длилась больше четырех дней.
Барометрические высоты, определенные в миссии Явита и у пристани на Пимичине, доказывают, что общий уклон нового канала составлял бы 30–40 туазов с севера на юг. К тому же множество ручейков, через которые приходится перетаскивать пироги при волоке, все текут к Пимичину. Мы с удивлением увидели, что наряду с ручьями с черной водой попадались и такие, в которых вода была при отраженном свете белой, как в Ориноко.
Какова могла быть причина этого различия? Все потоки берут начало в тех же самых саваннах, в тех же самых лесных болотах. При своих измерениях отец Сересо ни в коей мере не придерживался прямой линии и отклонился слишком к востоку; в действительности длина канала не составила бы и 6000 туазов. Я наметил по компасу кратчайший путь, и на самых старых деревьях в лесу было сделано несколько отметок.
Местность там совершенно ровная; на 5 лье в окружности нет ни одного даже самого маленького холмика. Пока что следовало бы облегчить волок, улучшив дорогу, дав ей надлежащее направление, перевозя пироги на телегах, перебросив мосты через ручьи, иногда задерживающие индейцев на целые дни.
В здешнем лесу нам удалось, наконец, получить точные сведения о мнимом ископаемом каучуке, который индейцы называют дапичо. Старый капитан Явита привел нас на берег ручейка, впадающего в Туамини. Он показал нам, что для сбора этого вещества в болотистой почве между корнями двух деревьев, известных под названием Jacio и Curvana, нужно выкопать яму глубиной в 2–3 фута.
Первое из этих деревьев – Hevea Aubl., или Siphonia Rich, современных ботаников, известная тем, что она дает каучук, продаваемый в Кайенне и Гран-Пара; у второго дерева листья перистые; его млечный сок очень жидкий и почти не вязкий. Дапичо, вероятно, представляет собой результат просачивания растительного сока из корней. Такое просачивание особенно часто имеет место, когда деревья достигают большого возраста и внутренняя часть их ствола начинает гнить.
Кора и заболонь трескаются, и тогда, естественно, происходит то же самое, чего искусственно достигают люди при сборе в большом количестве млечного сока гевеи, Castilloa Cervant. и каучуконосного фикуса. По сообщению Обле, в Кайенне индейцы галиби и гарипоны начинают с того, что делают в нижней части ствола глубокий надрез, доходящий до древесины; вскоре затем к горизонтальной насечке они добавляют перпендикулярные и косые, которые идут от вершины ствола почти до корней.
По всем этим надрезам млечный сок стекает к одному месту, где подвязывают глиняный сосуд, в который поступает каучук. Это почти тот же способ, каким пользовались при нас индейцы из Каричаны.
Если, как я предполагаю, скопление и излияние млечного сока у Jacio и у Curvana представляет собой патологическое явление, то в некоторых случаях оно происходит в окончаниях самых длинных корней, ибо нам случалось видеть глыбы дапичо диаметром в два фута и толщиной в четыре дюйма на расстоянии 8 футов от дерева. У основания засохших деревьев часто ничего не обнаруживают, иногда же дапичо находят под еще зелеными гевеями, или Jacio.
Это белое, пробкообразное, хрупкое вещество по своей слоистости и волнистым краям напоминает Boletus igniarius. Для того чтобы образовалось дапичо, требуется, вероятно, большой промежуток времени; это, по-видимому, сок, сгустившийся вследствие особого расположения растительных органов, излившийся и свернувшийся в сырой земле без доступа света.
Мы имеем здесь дело с особым состоянием каучука, я бы сказал даже, с обесцвеченным каучуком. Волнистая форма краев дапичо и разделение его на слои объясняется, возможно, влажностью земли.
В Перу мне нередко приходилось наблюдать, что при медленном вливании млечного сока гевеи или сока Carica в большое количество воды сгусток принимает волнистые очертания. Дапичо свойственно, конечно, не только лесам, простирающимся от Явиты до Пимичина, хотя до сих пор его больше нигде не находили.
Я не сомневаюсь, что, покопавшись под корнями и старыми стволами гевеи во Французской Гвиане, там тоже время от времени находили бы огромные глыбы пробкообразного каучука, описанного нами выше. В Европе было сделано наблюдение, что после того как листья опадут, сок устремляется к корням; было бы интересно установить, как ведет себя в тропиках млечный сок крапивных, молочайных и кутровых растений: спускается ли он также к корням в определенные времена года?
Несмотря на большое постоянство температуры, деревья в жарком поясе проходят вегетационный цикл, подвергаются периодическим изменениям. Существование дапичо представляет больший интерес для физиологии, чем для химии растений. Алан опубликовал статью о различии между каучуком в его обычном состоянии и тем веществом из Явиты, которое я послал сэру Джозефу Банксу.
В настоящее время в продаже имеется желтовато-белый каучук, легко отличимый от дапичо, так как он не сухой, как пробка, не хрупкий, а очень эластичный, блестящий и мылообразный. Недавно я видел в Лондоне большое количество такого каучука; цена на него колебалась от 6 до 15 франков за фунт. Он белый, на ощупь маслянистый и изготовляется в Восточной Индии.
Он издает животный зловонный запах, который, как я указал в другом месте, обусловлен смесью казеина и альбумина. Когда размышляешь об огромном разнообразии каучуконосных растений в равноденственных областях, невольно сожалеешь, что это исключительно полезное вещество не продается у нас по более низким ценам.
Даже не культивируя деревьев, дающих млечный сок, в одних только миссиях на Ориноко можно было бы собрать столько каучука, сколько может потребить вся цивилизованная Европа. В королевстве Новая Гранада произвели несколько удачных опытов по изготовлению из этого вещества сапог и башмаков без шва. Среди американских народов лучше всех обрабатывают каучук омагуа с Амазонки.
Прошло 4 дня, а наша пирога все еще не была доставлена к пристани на реке Пимичин. «Чем вам плохо в моей миссии, – говорил отец Сересо, – у вас есть бананы и рыба; ночью вас не кусают mosquitos, и чем дольше вы проживете здесь, тем больше шансов у вас будет увидеть звезды моей страны.
Если ваше судно разобьется на волоке, мы дадим вам другое, а я буду иметь удовольствие провести несколько недель con gente blanca у de razon[211]». Несмотря на наше нетерпение, мы с интересом слушали разъяснения, которые давал славный миссионер. Он подтвердил то, что нам уже раньше сообщали об обычаях индейских племен в здешних краях. Они живут группами в 40–50 человек под управлением главы семьи; общего вождя (апото, сибиерене) они признают лишь тогда, когда ведут войну с соседями.
Взаимное недоверие у этих групп проявляется с особой силой, потому что те из них, которые живут ближе всего друг к другу, говорят на различных языках. На открытых равнинах, или в саваннах, племена родственного происхождения, обладающие сходными нравами и говорящие на сходных языках, предпочитают селиться поблизости.
На плоскогорье Татарии [Центральная Азия], как и в Северной Америке, большие семьи народов совершали переселения по почти безлесным и легко проходимым странам. Таковы были передвижения тольтекских и ацтекских народов на мексиканских плоскогорьях между VI и XI веками нашей эры; таково было, вероятно, и движение народов, в результате которого объединились мелкие канадские племена – менгве[212], или пять народов, алгонкины, или ленни-ленапы, чикасавы и мускоги [начезы?].
Так как громадная страна между экватором и 8° северной широты представляет собой сплошной лес, то группы индейцев расселились там по разветвлениям рек, и характер местности заставил их стать в большей или меньшей степени земледельцами. Обосновавшись среди лабиринта рек, семьи не знали, к каким племенам принадлежали их ближайшие соседи.
В Испанской Гвиане гора или лес шириной в пол-лье разделяет иногда группы индейцев, которым потребовалось бы плыть два дня, чтобы встретиться.
Так, в открытой местности или при высоком развитии цивилизации сообщение по рекам очень сильно способствовало возникновению единства языков, нравов и политических институтов, но в непроходимых лесах жаркого пояса, как и на первой ступени варварства человеческого рода, оно усиливает расчленение больших племен, благоприятствует превращению диалектов в языки, которые кажутся нам совершенно разными, порождает недоверие и национальную рознь.
Между берегами Кауры и Падамо на всем лежит отпечаток разобщенности и слабости. Люди убегают друг от друга, потому что они не понимают друг друга; они ненавидят друг друга из-за того, что боятся друг друга.
4 мая вечером нам сообщили, что индейца, помогавшего перетаскивать нашу пирогу через пимичинский волок, укусила змея. Это был высокий крепкий человек; его доставили в миссию в очень тяжелом состоянии. Он упал навзничь, потеряв сознание. За обмороком последовала рвота, головокружение, прилив крови к голове. В здешних краях еще не известна лиана Vejuco de Guaco, которая стала столь знаменитой благодаря Мутису и представляет собой самое верное средство от укуса ядовитых змей.
Множество индейцев сбежалось к хижине больного; его вылечили настоем из Raiz de Mato. Мы не можем в точности указать, какое растение дает это противоядие. Путешественникам-ботаникам слишком часто приходится испытывать живейшее сожаление от того, что они не видят в цвету или с плодами самые полезные для человека растения, в то время как множество видов, ничем не замечательных по своим свойствам, ежедневно предстает их взору на всех стадиях плодообразования.
Я склонен думать, что Raiz de Mato – это кутровое растение, возможно Cerbera thevetia L., которую жители Куманы называют Lengua de Mato или Contra-Culebra и которую употребляют против укуса змей. Очень близкий к Cerbera род[213] имеет такое же применение в Индии. В растениях одного и того же семейства мы нередко находим и растительные яды, и противоядия от змеиного яда.
Так как многие тонические и наркотические вещества представляют собой более или менее активные противоядия, то последние встречаются в растениях семейств, очень отличающихся друг от друга, в кирказонах, кутровых, горечавках, истодовых, пасленовых, сложноцветных, мальвовых, Drymyrhizeae и, что еще более поразительно, даже в пальмах.
В хижине индейца, укушенного ядовитой змеей, мы увидели шарики диаметром в 2–3 дюйма из неочищенной землистой соли, называемые чиви и приготовляемые индейцами с большой тщательностью. В Майпурес сжигают нитчатку, которую Ориноко оставляет на близлежащих скалах, когда после большого паводка он возвращается в свое русло.
В Явите соль изготовляют путем превращения в пепел початков и плодов пальмы Seje, или чиму. Эта прекрасная пальма, в изобилии растущая на берегах Ауваны, близ порога Гуаринума, и между Явитой и Каньо-Пимичином, представляет собой, вероятно, новый вид кокосовой пальмы. Следует напомнить, что молоко, содержащееся в плоде обыкновенной кокосовой пальмы, часто бывает соленое, если даже дерево растет вдали от берега моря.
На Мадагаскаре соль добывают из сока пальмы, носящей название сира. Кроме початков и плодов пальмы Seje, индейцы из Явиты выщелачивают также пепел знаменитой лианы Cupana. Это новый вид из рода Paullinia L., а следовательно, растение, совершенно непохожее на Cupania L. Напомню кстати, что миссионер редко пускается в путешествие, не захватив с собой особо приготовленных семян лианы Cupana.
Приготовление их требует большого труда. Индейцы растирают семена, смешивают их с маниоковой мукой, заворачивают массу в листья банана и оставляют ее бродить в воде, пока она не приобретет шафранно-желтого цвета. Это желтое тесто сушат на солнце; разбавляя водой, его пьют по утрам вместо чая. Получающийся горький напиток полезен для желудка, хотя и показался мне очень неприятным на вкус.
На берегах Нигера и в большей части Центральной Африки, где соль представляет большую редкость, о богатом человеке говорят: он такой счастливый, что ест соль за обедом. Это счастье является уделом немногих во внутренних областях Гвианы. Только белым, в особенности солдатам крепости Сан-Карлос, удается получать чистую соль либо с Каракасского побережья, либо из Читы по реке Мета.
Здесь, как и повсюду в Америке, индейцы едят мало мяса и почти не употребляют соли. Поэтому пошлина на соль не приносит особого дохода государственной казне везде, где живет много индейцев, например в Мексике и Гватемале. Чиви в Явите – это смесь хлористого калия и натра, окиси кальция и некоторых землистых солей.
Местные жители растворяют несколько крупинок чиви в воде, наполняют раствором лист геликонии, сложенной фунтиком, и стряхивают, как с кончика фильтра, несколько капель в свои кушанья.
Индейцы показали нам на влажной глине следы маленьких черных медведей, столь распространенных на берегах Теми. Они не похожи – во всяком случае по размеру – на Ursus americanus; миссионеры называют их Osso carnicero[214], в отличие от Osso palmero[215], или гигантского муравьеда (Myrmecophaga jubata), и от Osso hormigero[216], или муравьеда-тамандуа.
Мясо этих животных довольно вкусно. Первые два, защищаясь, становятся на задние лапы. Гигантского муравьеда Бюффона индейцы называют уарака; он раздражителен и смел, что довольно необычно для неполнозубого животного. На дальнейшем пути нам попалось несколько прогалин в лесу, который казался особенно великолепным, так как стал более доступным.
Мы собрали там новые виды Coffea (американская группа с метельчатыми цветами, образует, вероятно, особый род), Galega piscatoria Dryand in Ait., которой наряду с Jacquinia и одним сложноцветным, растущим на берегах Теми, индейцы пользуются вместо Barbasco для усыпления рыбы, и, наконец, лиану, известную в здешних краях под названием Vejuco de Mavacure, дающую знаменитый яд кураре.
Это не Phyllanthus L. и не Coriaria Niss. ex L., как полагал Вильденов, а, согласно исследованиям Кунта, скорее всего, Stryhnos L. Ниже нам представится случай говорить об этом ядовитом веществе, составляющем важный предмет торговли среди дикарей.
Если бы какой-нибудь путешественник, находясь, подобно нам, в выгодных условиях благодаря гостеприимству миссионеров, провел год на берегах Атабапо, Туамини и Риу-Негру и еще один год в горах Эсмеральды и Верхнего Ориноко, он, несомненно, утроил бы количество родов, описанных Обле и Ришаром.
Деревья в пимичинском лесу отличаются той же гигантской высотой в 80—120 футов. Это лавровые и Amyris, дающие в здешнем знойном климате великолепный строительный лес, которым на побережье Северо-Западной Америки, в горах, где температура зимой опускается до 20 °С ниже нуля, снабжают хвойные деревья.
Во всех климатических поясах и у всех семейств американских растений чудесная мощь природы так велика, что на 57° северной широты, на одной изотермической линии с Санкт-Петербургом и Оркнейскими островами, вы видите Pinus canadensis L. [Tsuga canadensis Carr.] со стволами высотой в 150 футов и диаметром в 6 футов[217]. К ночи мы добрались до маленькой усадьбы у puerto, или пристани, на Пимичине.
Нам показали крест, водруженный около дороги; он отмечал место, где «бедный миссионер-капуцин был умерщвлен осами». Я повторяю то, что нам сказали монахи из Явиты и индейцы. В здешних краях много говорят об осах и ядовитых муравьях; однако мы не видели ни тех, ни других.
Известно, что в жарком поясе легкие укусы часто вызывают почти столь же сильные приступы лихорадки, какими сопровождаются у нас очень серьезные органические повреждения. Смерть бедного монаха была скорее результатом усталости и сырости, чем яда, содержащегося в жале ос, укусов которых голые индейцы особенно боятся.
Ни в коем случае не следует смешивать ос в Явите с пчелами из рода Melipones, которых испанцы называют ангелочками и которые сплошь усеивали нам руки и лицо на вершине каракасской Сильи.
Вокруг пимичинской пристани расположена небольшая плантация какаовых деревьев. Деревья очень мощные; здесь, как и на берегах Атабапо и Гуаинии, они отягощены цветами и плодами во все времена года. Они начинают плодоносить с четырехлетнего возраста, между тем как на Каракасском побережье они дают урожай лишь на шестом или восьмом году.
Почва здесь повсюду, где нет болот, песчаная; но эти легкие земли по берегам Туамини и Пимичина исключительно плодородны. Когда подумаешь о том, что какаовое дерево прекрасно развивается в лесах Парима южнее 6° северной широты и что влажный климат Верхнего Ориноко больше подходит для этого ценного дерева, чем климат провинций Каракас и Барселона, который год от году становится суше, то невольно жалеешь, что этот чудесный уголок земли находится в руках монахов, не поощряющих никаких земледельческих культур.
Одни только миссии обсервантов могли бы ежегодно снабжать торговцев 50 000 фанег[218] какао; его стоимость в Европе превышала бы 6 миллионов франков.
Вокруг пимичинских conucos растет в диком состоянии игу а, дерево, похожее на Caryocar nuciferum L., который выращивают в Голландской и Французской Гвиане и который наряду с Almendron из Марикиты (Caryocar amygdaliferum Cuv.), Juvia из Эсмеральды (Betholletia excelsa Humb. et Bonpl.) и Geoffraea с Амазонки дает плоды-костянки, пользующиеся наибольшим спросом в Южной Америке.
Здешние плоды игуа в торговлю совершенно не поступают; однако на побережье Терра-Фирмы при мне прибыло судно из Демерары [Джорджтаун], груженное плодами Caryocar tomentosum Willd., являющимися не чем иным, как Pekea tuberculosa Aubl. Эти деревья достигают в высоту до 100 футов и по красоте цветочных венчиков и многочисленности тычинок представляют великолепное зрелище.
Ночь мы провели в недавно покинутой хижине. Индейская семья оставила в ней рыболовные принадлежности, глиняную посуду, циновки, сплетенные из черешков пальмовых листьев, – все, что составляет движимое имущество у этого беззаботного и мало привязанного к собственности народа.
Большие запасы мани (смесь смолы Moronobea Aubl. и Amyris carana Humb. [Protium carana March. in Baill.]) были сложены вокруг дома. Индейцы пользуются ею здесь, как и в Кайенне, для просмолки пирог и для прикрепления костистого шипа ската к наконечнику стрелы. Тут же мы нашли чаши, наполненные растительным молоком, служащим для лакировки и известным в миссиях под названием leche para pintar[219].
Вязкий сок наносят на мебель, которой хотят придать красивый белый цвет. При соприкосновении с воздухом сок густеет, не желтея, и приобретает исключительный блеск. Выше мы указывали, что каучук представляет собой жирную часть, масло всякого растительного молока.
Особое видоизменение каучука и образует, несомненно, этот сгусток, эти белые блестящие пленки, как бы покрытые копаловым лаком. Если когда-нибудь удастся придать здешнему молочному лаку различные цвета, то мы получим, думается мне, довольно быстрый способ для одновременной окраски и лакировки кузовов наших экипажей.
Чем больше будут изучать химию растений жаркого пояса, тем больше будут открывать в отдаленных местах, доступных, однако, для европейской торговли, содержащиеся в органах тех или других растений полуготовые продукты, которые мы считаем свойственными лишь животному царству или получаем искусственным путем, хотя всегда верным, но часто длительным и трудным.
Уже найден воск, покрывающий пальмы в Андах Киндиу, шелк пальмы Мосоа, питательное молоко Palo de Vaca[220], африканское масляное дерево, творожистое вещество, добываемое из почти животного сока Carica papaya L. Такие находки приумножатся, когда европейская цивилизация, как это представляется вероятным на основании современного политического состояния мира, проникнет в большую часть равноденственных областей Нового Света.
Выше я указывал, что болотистая равнина между Явитой и пристанью на Пимичине славится в здешних краях огромным количеством водящихся в ней ужей. Прежде чем вступить во владение покинутой хижины, индейцы убили двух больших змей Mapanare, достигающих 4–5 футов в длину. Они, по-моему, принадлежали к тому же виду, что и описанные мной змеи на реке Магдалена.
Это красивое, но крайне ядовитое животное, с белым брюхом, коричневыми и красными пятнами на спине. Так как хижина была внутри наполнена травой и так как мы спали на земле (подвесить гамаки не было возможности), ночь прошла несколько тревожно. Утром, когда мы убрали шкуру ягуара, на которой лежал один из наших слуг, мы обнаружили большого ужа.
Индейцы говорят, что эти пресмыкающиеся, медленные в своих движениях, если их не преследуют, подползают близко к человеку, потому что любят тепло. Действительно, на берегах Магдалены змея забралась в постель к одному из наших спутников; она провела там часть ночи, не причинив ему никакого вреда.
Не собираясь здесь защищать ужей и гремучих змей, я считаю себя вправе утверждать, что в том случае если бы эти ядовитые животные были так склонны нападать, как предполагают, то в некоторых областях Америки, например на берегах Ориноко и в сырых горах Чако, человеческий род, несомненно, не устоял бы против столь многочисленных врагов.
Пимичин, называемый ручьем (Caño), по ширине равен Сене напротив галереи Тюильри; но небольшие деревья, любящие воду, колючие сулейники[221] и Achras L. настолько суживают русло, что остается открытый фарватер всего в 15–20 туазов. После Чагре это одна из самых знаменитых в Америке рек по количеству извилин. Их насчитывается 85, и они очень сильно удлиняют плавание.
Они часто образуют прямые углы, и на протяжении 2–3 лье река делает по нескольку излучин. Чтобы определить разницу в долготе между пристанью и местом, где мы должны были вступить в Риу-Негру, я заснял с помощью компаса течение Каньо-Пимичина и отметил, сколько времени мы двигались в одном и том же направлении.
Скорость течения составляла всего 2,4 фута в секунду, но на веслах наша пирога делала 4,6 фута. По моим представлениям, пристань на Пимичине находится в 1100 туазах к западу от его устья и в 0°2' к западу от Явиты. Caño судоходен в течение круглого года; на нем есть только один Raudal, довольно трудно преодолимый при плавании вверх по течению: его берега низкие, но скалистые. 4 ½ часа мы плыли по извилистому узкому фарватеру и наконец вошли в Риу-Негру.
Утро было прохладное и прекрасное. Вот уже 36 дней, как мы ютились в узкой лодке, настолько неустойчивой, что она легко могла перевернуться, если бы мы неосторожно поднимались с места, не предупредив гребцов, чтобы они поддерживали равновесие, налегая на противоположный борт.
Во время пути мы жестоко страдали от укусов насекомых, но нездоровый климат не причинил нам никакого вреда. Мы ни разу не опрокинулись при прохождении многочисленных водопадов и порогов, которые затрудняют плавание по рекам и часто делают его более опасным, чем длинные морские переходы.
После всего того, что мы перенесли до сих пор, думается, я имею право говорить об удовлетворении, испытанном нами, когда мы достигли притоков Амазонки, когда преодолели перешеек, разделяющий системы двух больших рек, когда убедились в выполнении самой важной цели нашего путешествия – определили астрономическим путем течение того рукава Ориноко, что впадает в Риу-Негру и чье существование за последнее полстолетия то признавали, то отрицали.
Цель, к которой долго стремишься, как бы приобретает все больший интерес по мере того, как вы к ней приближаетесь. Необитаемые берега Касикьяре, поросшие лесами, не хранящие воспоминаний о прошлом, занимали тогда мое воображение, как теперь занимают его берега Евфрата и Оксуса [Аму-Дарья], прославленные в летописях цивилизованных народов.
Во внутренних областях Нового Света почти привыкаешь к взгляду на человека, как на нечто, не имеющее существенного значения в царстве природы. Земля переобременена растениями: ничто не останавливает их свободного развития. Громадный слой перегноя свидетельствует о непрерывной деятельности органических сил.
Крокодилы и боа являются хозяевами рек; ягуар, пекари, тапир и обезьяны бродят по лесу, никого не боясь и не подвергаясь никакой опасности; они обосновались там, как в своей старинной вотчине. В зрелище живой природы, для которой человек ничто, есть что-то странное и печальное.
К этому ощущению трудно привыкнуть даже на океане и в песках Африки, хотя там, где ничто не напоминает о наших полях, лесах и ручейках, нас меньше удивляет пустынность огромных пространств, которые мы пересекаем. Здесь, в плодородной стране, украшенной вечнозеленой растительностью, мы тщетно ищем следы могущества человека; нам кажется, что мы перенеслись в мир, непохожий на тот, где мы родились.
Такие впечатления становятся тем сильнее, чем дольше мы их испытываем. Солдат, который всю жизнь свою провел в миссиях на Верхнем Ориноко, однажды ночевал с нами на берегу реки. Это был разумный человек; тихой ясной ночью он забрасывал меня вопросами о величине звезд, о жителях луны, о тысяче вещей, столь же неведомых мне, как и ему.
Мои ответы не могли удовлетворить его любопытство, и он мне сказал уверенным тоном: «Что до людей, то я думаю, там, наверху, их не больше, чем вы встретили бы, если бы прошли по суше от Явиты до Касикьяре. Мне кажется, что я вижу на звездах, как и здесь, равнину, поросшую высокими травами, и большой лес (mucho monte), по которому протекает река».
Приводя эти слова, я передаю ощущение, вызываемое однообразным видом здешних диких мест. Пусть же это однообразие не распространится также на дневник нашего плавания! Пусть не утомит оно читателя, привыкшего к описанию ландшафтов и к историческим воспоминаниям Старого Света!
Риу-Негру. – Границы Бразилии. – Касикьяре. – Бифуркация Ориноко.
Климат на Верхней Гуаинии менее жаркий и, пожалуй, несколько менее влажный, чем на берегах Туамини. По моим измерениям, температура воды в Риу-Негру в мае равнялась 23,9°, а температура воздуха днем 22,7°, ночью 21,8 °С. Прохладная вода, почти такая же, как в реке Конго, весьма примечательна на столь близком от экватора расстоянии. Температура воды в Ориноко между 4 и 8° северной широты обычно колеблется от 27,5 до 29,5°. Температура источников, выходящих у Майпурес из гранита, составляет 27,8°.
Уменьшение зноя, наблюдаемое с приближением к экватору, поразительно хорошо согласуется с гипотезами некоторых физиков древности[222]; оно представляет собой, однако, местное явление и обусловлено не столько высотой над уровнем моря, сколько постоянно дождливой и пасмурной погодой, влажностью почвы, густотой лесов, испарением растений и отсутствием песчаных берегов, концентрирующих тепло и отдающих его путем излучения.
Влияние затянутого водяными парами неба сказывается в прибрежной полосе Перу, где дождя никогда не бывает и где солнце в течение большей части года, во время garna (тумана), представляется невооруженному глазу в виде лунного диска. Между 10 и 12° южной широты средняя температура лишь чуть-чуть выше, чем в Алжире и в Каире.
На берегах Риу-Негру дождь идет почти круглый год, за исключением декабря и января. Даже в сухой период вы редко увидите там небесную синеву на протяжении двух или трех дней подряд. В ясную погоду зной кажется особенно сильным, так как в остальное время года, хотя температура ночью равняется 21°, жители все же жалуются на ночные холода. В Сан-Карлосе я повторил те же измерения количества дождевой воды, выпадающей за определенный промежуток времени, какие раньше я проделал в Явите.
Они важны для объяснения громадных паводков на реках, текущих вблизи экватора, про которые долгое время думали, что в них поступает снеговая вода с Кордильер. Я наблюдал в различные времена года, как за два часа выпадало 7,5 линии осадков, за три часа – 18, за девять часов – 48,2 линии.
Так как дождь идет непрерывно (он бывает очень мелкий, но очень густой), я пришел к выводу, что в здешних лесах количество осадков, выпадающее ежегодно, должно составлять не меньше 90—100 дюймов. Правильность такого расчета, сколь необычайным он ни кажется, была подтверждена наблюдениями, произведенными с большой тщательностью полковником инженерных войск Костансо в королевстве Новая Испания.
В 1803 году в Веракрусе только за июль, август и сентябрь выпало 35 дюймов 2 линии, а за целый год – 62 дюйма 2 линии дождевой воды. Однако климат голых и сухих берегов Мексики сильно отличается от климата лесов. На мексиканском побережье в декабре и январе не выпадает ни капли дождя, а в феврале, апреле и мае количество осадков обычно составляет 2 дюйма – 2 дюйма 3 линии; между тем в Сан-Карлосе небо разверзается дождями в течение 9—10 месяцев подряд.
При таком влажном климате земля покрылась бы слоем воды вышиной в 8 футов, если бы вода не испарялась и не стекала.
Экваториальные дожди, питающие величественные реки Америки, сопровождаются электрическими разрядами; в то время как на краю этого же самого материка, на западном берегу Гренландии[223], за пять-шесть лет вы ни разу не услышите грома, здесь, у экватора, грозы грохочут почти ежедневно. Впрочем, совпадение во времени электрических разрядов и дождей не оправдывает старинной гипотезы об образовании воды в воздухе вследствие соединения кислорода и водорода.
Водорода в атмосфере не удалось обнаружить до высоты в 3600 туазов. Количество воды, содержащейся в насыщенном воздухе, увеличивается значительно быстрее при температуре в 20–25°, чем при 10–15°. Следовательно, один градус охлаждения вызывает в жарком поясе образование большего количества видимых глазу паров, чем в умеренном поясе. Воздух, постоянно обновляющийся в результате течений, может дать путем простого осаждения все то количество экваториальных дождей, которое так поражает физиков.
Цвет воды (отраженный) в Риу-Негру темнее, чем в Атабапо и в Туамини. Я был даже удивлен при виде того, что белые воды Касикьяре, смешиваясь с водами Риу-Негру, столь незначительно меняют их цвет ниже крепости Сан-Карлос.
Автор «Chorographie moderne du Brе́sil» [«Современное описание Бразилии» Кондамина] правильно говорит, что цвет воды в этой реке янтарный повсюду, где она неглубока, и коричнево-черный, как кофейная гуща, повсюду, где глубина очень большая. Название Курана, которое индейцы дают Нижней Гуаинии, также означает «черная вода».
Соединению Гуаинии, или Риу-Негру, с Амазонкой придают в губернаторстве Гран-Пара такое важное значение, что к западу от Риу-Негру Рио-дас-Амазонас[224] теряет свое название и именуется Рио-дос-Солимоес (точнее, Соримоес – с намеком на яд, изготовляемый индейцами племени сориманов). К западу от Укаяли Амазонка называется Рио-Маранао или Мараньон.
На берегах Верхней Гуаинии водится в общем гораздо меньше птиц-рыболовов, чем на берегах Касикьяре, Меты и Арауки, где натуралисты-орнитологи нашли бы обильное пополнение для коллекций европейских музеев. Такое незначительное количество птиц связано, несомненно, с отсутствием мелей и песчаных берегов, а также со свойствами черной воды, в которой (вследствие самой ее чистоты) водяные насекомые и рыбы находят меньше пищи.
Несмотря на немногочисленность птиц, здешние индейцы в течение двух периодов года питаются перелетными птицами, отдыхающими на Риу-Негру во время своих дальних переселений. Как только на Ориноко начинаются первые паводки, иначе говоря – после весеннего равноденствия, бесчисленное множество уток (Patos careteros) устремляется от 8–3° северной широты на юг-юго-восток до 1–4° южной широты.
Тогда в долине Ориноко скопляется большое количество этих птиц, без сомнения, потому, что подъем уровня воды и затопление берегов лишает их возможности ловить рыбу, насекомых и водяных червей. Уток убивают тысячами, когда они пролетают над Риу-Негру.
Во время перелета к экватору они бывают очень жирные и вкусные, но в сентябре, когда вода в Ориноко убывает и он возвращается в свое русло, утки, предупрежденные то ли криком наиболее опытных перелетных птиц, то ли тем внутренним чувством, которое называют инстинктом – потому что не умеют его определить, – возвращаются с Амазонки и с Риу-Бранку на север.
В это время они слишком тощие, чтобы соблазнять индейцев с берегов Риу-Негру; к тому же они легко ускользают от преследования, так как их сопровождают цапли одной из здешних разновидностей (Gavanes), представляющие собой превосходную пищу. Таким образом, в марте индейцы едят уток, а в сентябре цапель. Никто не мог нам сказать, что происходит с Gavanes в период паводков на Ориноко и почему они не сопровождают Patos careteros во время их перелета с Ориноко на Риу-Бранку.
Эти регулярные переселения птиц из одной части тропиков в другую, в пределах пояса, где в течение круглого года держится одинаковая температура, относится к числу довольно необычных явлений. На южных берегах Антильских островов каждый год в период разлива больших рек на Терра-Фирме также появляются многочисленные стаи птиц-рыболовов с Ориноко и с его притоков.
Следует предположить, что чередование сухих и дождливых периодов влияет в равноденственной области на привычки животных, как влияют в наших странах резкие изменения температуры. Летний зной и охота за насекомыми манят колибри в северные области Соединенных Штатов и в Канаду вплоть до параллелей Парижа и Берлина; точно так же большие возможности добычи рыбы влекут водоплавающих и голенастых птиц с севера на юг, с Ориноко на Амазонку.
Нет ничего более чудесного и менее изученного с географической точки зрения, чем направление, протяженность и конечная цель птичьих перелетов!
Как только мы вышли из Пимичина в Риу-Негру и миновали маленький порог, находящийся при слиянии двух рек, мы увидели на расстоянии четверти лье миссию Мароа. Эта деревня, где живут 150 индейцев, производит впечатление зажиточного и благоденствующего поселения, что приятно поразило нас. Мы купили там несколько прекрасных экземпляров живых туканов (пиапоко); у этих смелых птиц, как у наших ручных воронов, развивается большая сообразительность.
Выше Мароа мы оставили справа сначала устье Акио, затем устье Томо. На берегах последней реки живут индейцы черувичахена, несколько семей которых я видел на мысе Сан-Франсиско-Солано. Река Томо замечательна еще тем, что способствует тайным сношениям с португальскими владениями. Она приближается к реке Гуайсия (Сие), и этим путем в миссию Томо иногда приходят индейцы, бежавшие с берегов Нижней Гуаинии.
Мы не зашли в миссию; но отец Сеа, улыбаясь, рассказал нам, что индейцы из Томо и из Мароа однажды решительно взбунтовались, потому что их хотели заставить танцевать знаменитый танец дьяволов. Миссионеру вздумалось настаивать, чтобы они изобразили в шуточном виде церемонии, с помощью которых пиаче, являющиеся одновременно жрецами, знахарями и чародеями, заклинают злого духа Иолокиамо.
Он думал, что танец дьявола послужил бы прекрасным средством доказать новообращенным, что Иолокуиамо не имеет больше власти над ними. Несколько молодых индейцев, поверив обещаниям миссионера, согласились изобразить дьяволов; они уже украсили себя черными и желтыми перьями и ягуаровыми шкурами с длинными, волочащимися по земле хвостами.
Площадь перед церковью была окружена солдатами, размещаемыми в миссиях для придания большей убедительности наставлениям монахов. На празднество привели индейцев; они были не вполне уверены в последствиях танца и в бессилии злого духа. Партия стариков и более робких одержала верх; ими овладел суеверный страх; все намеревались убежать al monte, и миссионер на время отказался от своего проекта насмеяться над злым духом индейцев.
Какие только сумасбродные идеи не возникают в голове праздного монаха, который проводит свою жизнь в лесах, вдали от всего, что могло бы напомнить ему о человеческой культуре!
Настойчивость, с какой в миссии Томо хотели заставить индейцев публично исполнить таинственный танец дьяволов, вызывает тем большее удивление, что во всех трудах, написанных миссионерами, сообщается о попытках воспрепятствовать исполнению погребальных танцев, танцев священной трубы и старинного танца змей, куэти, в котором изображается, как эти хитрые животные выходят из леса и пьют вместе с людьми, чтобы обмануть их и увести их жен.
После двухчасового плавания мы достигли устья Томо у маленькой миссии Сан-Мигель-де-Давипе, основанной в 1775 году не монахами, а лейтенантом милиции, доном Франсиско Бобадильей. Здешний миссионер, отец Морильо, у которого мы провели несколько часов, принял нас очень гостеприимно и даже предложил нам мадеры. В качестве изысканного угощения мы предпочли бы пшеничный хлеб.
Отсутствие в течение длительного времени хлеба ощущается гораздо сильнее, чем отсутствие спиртных напитков. Португальцы с Амазонки время от времени привозят немного мадеры на Риу-Негру. Так как слово madera по-испански означает лес, то бедные монахи, не слишком осведомленные в географии, усомнились, можно ли употреблять при богослужении вино мадеру.
Они считали его алкогольным напитком, полученным из какого-то древесного ствола, подобно пальмовому вину, и попросили настоятеля миссий решить, является ли vino de Madera вином из винограда (de uvas) или соком какого-то дерева (vino de algun palo). Еще в начале эпохи завоевания возник вопрос: допустимо ли для священника совершать богослужение, пользуясь каким-нибудь алкогольным напитком, сходным с виноградным вином? Как и следовало ожидать, вопрос был решен отрицательно.
Мы купили в Давипе немного провизии, главным образом кур, а также свинью. Эта покупка представляла большой интерес для наших индейцев, которые давно не ели мяса. Они поторопили нас с отъездом, чтобы добраться до острова Дапа, где свинью должны были убить и за ночь зажарить.
Мы едва успели осмотреть в монастыре (convento) большие кучи смолы мани и канаты из пальмы чикичики, заслуживающие того, чтобы их лучше знали в Европе. Канаты эти чрезвычайно легкие, не тонут в воде и при плавании по рекам служат дольше, чем пеньковые. Чтобы сохранить их на море, их нужно часто мочить и по возможности меньше подвергать действию жгучего тропического солнца.
Дон Антонио Сантос, прославившийся здесь своим путешествием в поисках озера Парима, научил индейцев с испанской части Риу-Негру, как использовать черешки чикичики, пальмы с перистыми листьями, ни цветов, ни плодов которой мы не видели. Этот офицер – единственный белый, добравшийся из Ангостуры до Гран-Пара, пройдя по суше от истоков Карони до истоков Риу-Бранку.
В португальских колониях он изучил способ изготовления канатов из чикичики и по возвращении с Амазонки ввел эту отрасль производства в миссиях Гвианы. Было бы желательно создать большие канатные фабрики на берегах Риу-Негру и Касикьяре, чтобы эти канаты стали предметом торговли с Европой.
В небольшом количестве их уже вывозят из Ангостуры на Антильские острова. Там они стоят на 50–60 % дешевле, чем пеньковые канаты. Так как в дело идут только молодые пальмы, то следовало бы их сажать и ухаживать за ними.
Несколько выше миссии Давипе в Риу-Негру впадает рукав Касикьяре, который служит замечательным примером разветвления рек. Под названием Итинивини он отходит от Касикьяре к северу от Васивы; пройдя 25 лье по ровной, почти совершенно ненаселенной местности, он впадает в Риу-Негру под названием Коноричите.
На мой взгляд, ширина его близ устья превышает 120 туазов, и он приносит в черные воды Риу-Негру большое количество белой воды. Хотя течение в Коноричите очень быстрое, все же продолжительность плавания из Давипе в Эсмеральду благодаря этому естественному каналу сокращается на три дня. Двойной связи между Касикьяре и Риу-Негру не приходится удивляться, если вспомнить, что многие реки Америки образуют нечто вроде deltas при слиянии с другими реками.
Так, Риу-Бранку и Юпура впадают в Риу-Негру и в Амазонку многочисленными рукавами. При слиянии Юпуры мы видим еще более замечательное явление. Перед тем, как эта река соединяется с Амазонкой, от последней, представляющей собой главный водоем, к Юпуре, являющейся лишь ее притоком, отходят три рукава, называемые Уаранапу, Манхама и Аватеперана.
Этот важный факт установил португальский астроном Рибейра. Амазонка отдает свои воды Юпуре, прежде чем этот приток сам впадает в нее.
Река Коноричите, или Итинивини, некогда играла важную роль в торговле рабами, которую португальцы вели на испанской территории. Работорговцы поднимались по Касикьяре и Каньо-Мэе в Коноричите; оттуда они перетаскивали свои пироги по волоку к rochelas[225] Манутесо и попадали в Атабапо.
Я указал этот путь на своей маршрутной карте по Ориноко. Отвратительная торговля продолжалась до 1756 года. Экспедиция Солано и организация миссий на берегах Риу-Негру положили ей конец. Старинные законы Карла V и Филиппа III запрещали под страхом самого тяжелого наказания (лишение гражданских прав и штраф в 2000 пиастров) «обращать индейцев в христианство насильственными средствами и посылать против них вооруженных людей».
Однако несмотря на столь человеколюбивые и мудрые законы, еще в середине прошлого столетия Риу-Негру, по словам Кондамина, представлял для европейской политики лишь тот интерес, что облегчал entradas, то есть вооруженные вторжения, и покупку рабов. Карибы, торговый и воинственный народ, получали от португальцев и голландцев ножи, рыболовные крючки, зеркальца и стеклянные бусы.
Они подбивали индейских вождей воевать друг с другом, покупали у них пленников и сами захватывали хитростью или силой все, что попадалось им на пути. Набеги карибов распространялись на огромную территорию.
Они совершали их с берегов Эссекибо и Карони по Рупунури [Рупунуни] и Парагуамуси, двигаясь либо прямо на юг к Риу-Бранку, либо на юго-запад через волоки между реками Парагуа, Каура и Вентуари. Добравшись до многочисленных племен Верхнего Ориноко, карибы разбивались на несколько отрядов, чтобы по Касикьяре, Кабабури, Итинивини и Атабапо достигнуть одновременно во многих пунктах берегов Гуаинии, или Риу-Негру, и заняться торговлей с португальцами.
Таким образом, несчастные индейцы страдали от соседства с европейцами задолго до того, как вступили в сношения с ними. Одинаковые причины вызывают повсюду одинаковые следствия. Варварская торговля, которую вели и еще теперь частично ведут цивилизованные народы на побережье Африки, оказывает свое гибельное влияние даже в тех местах, где не знают о существовании белых людей.
Покинув устье Коноричите и миссию Давипе, мы к заходу солнца добрались до острова Дапа, расположенного в очень живописном месте посреди реки. К великому нашему удивлению, мы увидели там несколько возделанных участков, а на вершине небольшого холма хижину индейцев. Четыре индейца сидели вокруг костра из хвороста и ели какую-то белую с черными крапинками массу, очень заинтересовавшую нас.
То были vachacos, крупные муравьи, задняя часть которых напоминает жировую подушечку. Их высушили и закоптили над дымом. Несколько мешков с муравьями были подвешены над костром. Индейцы почти не обращали на нас внимания. В тесной хижине их было больше 14 человек; совершенно голые, они лежали в гамаках, подвешенных один над другим. Когда появился отец Сеа, его встретили очень радостно.
В связи с охраной границ на Риу-Негру больше военных, чем на берегах Ориноко, а повсюду, где живут солдаты и монахи, оспаривающие друг у друга власть над индейцами, последние отдают предпочтение монахам. Две молодые женщины вылезли из гамаков, чтобы приготовить для нас tourtes [лепешки] из маниоковой муки.
Мы спросили их через переводчика, плодородна ли земля на острове; они ответили, что маниока родится плохо, но что здесь хорошая земля для муравьев, так что пищи хватает. Действительно, vachacos служат основным пропитанием для индейцев на Риу-Негру, или Гуаинии.
Муравьев едят не как лакомство, а потому что, по выражению массионеров, муравьиный жир (белая часть брюшка) представляет очень питательную пищу. Когда tourtes из маниоковой муки были готовы, отец Сеа, у которого лихорадка скорее, по-видимому, усилила, чем ослабила аппетит, попросил принести ему мешочек с копчеными vachacos. Он смешал раздавленных насекомых с маниоковой мукой и предложил нам попробовать.
Это кушанье слегка напоминало прогорклое масло, смешанное с хлебным мякишем. Маниока не имела кислого вкуса, но остаток европейских предрассудков помешал нам согласиться с похвалами, которые добрый миссионер расточал тому, что он называл превосходным муравьиным тестом.
Дождь лил как из ведра, и нам пришлось ночевать в этой набитой людьми хижине. Индейцы спали только с восьми часов вечера до двух часов ночи; остальное время они разговаривали, лежа в гамаках, приготовляли горький напиток из растения Cupania Plum. ex L., поддерживали костер и жаловались на холод, хотя температура воздуха равнялась 21°. Обычай просыпаться и даже вставать за 4–5 часов до восхода солнца общераспространен среди всех индейцев Гвианы. Когда во время entradas хотят застать индейцев врасплох, выбирают часы первого сна, с девяти часов вечера до полуночи.
Задолго до зари мы покинули остров Дапа. Несмотря на быстрое течение и старания наших гребцов, мы добрались до крепости Сан-Карлос-дель-Риу-Негру лишь после двенадцатичасового плавания. Слева осталось устье Касикьяре, а справа– островок Кумараи. В стране думают, что крепость расположена на самом экваторе; однако по наблюдениям, произведенным мной на скале Кулимакари, она находится на 1°54'11''.
Каждый народ склонен увеличивать пространство, занимаемое его владениями на картах, и отодвигать их рубежи. Так как обычно забывают о необходимости перевода пройденных расстояний на расстояния по прямой, то особенно сильно всегда искажаются границы. Португальцы, принимая за исходный пункт Амазонку, отодвигают Сан-Карлос и Сан-Жозе-ди-Марабитанас слишком далеко к северу, между тем как испанцы, ведя счет расстоянию от Каракасского побережья, считают, что эти пункты находятся дальше к югу, чем в действительности.
Приведенные соображения применимы ко всем картам колоний. Если вы знаете, где они были составлены и откуда двигались к границам, то вы можете предсказать, в какую сторону допущены ошибки в широте и долготе.
В Сан-Карлосе мы поселились у коменданта крепости, лейтенанта милиции. С галереи дома открывается весьма приятный вид на три очень длинных острова, покрытых густой растительностью. Река течет прямо с севера на юг, как будто русло ее было прорыто рукой человека.
Постоянно пасмурное небо придает здешним местам суровый и мрачный характер. В деревне мы увидели несколько деревьев Juvia – величественных растений, дающих треугольный миндаль, называемый в Европе амазонским миндалем. Мы описали его под названием Bertholletia excelsa Humb. et Bonpl. За восемь лет деревья достигают 30 футов в вышину.
Гарнизон на здешней границе состоял из 17 солдат, из которых 10 были отряжены для обеспечения безопасности соседних миссионеров. Воздух так влажен, что не наберется и четырех ружей в пригодном для стрельбы состоянии. У португальцев в крепости Сан-Жозе-ди-Марабитанас 25–30 человек, лучше одетых и лучше вооруженных. В миссии Сан-Карлос была лишь одна garita[226] – квадратное здание из необожженного кирпича, где стояли шесть полевых пушек.
Крепость, или, как принято здесь говорить, Castillo Сан-Фелипе, расположена напротив Сан-Карлоса на западном берегу Риу-Негру. Комендант не пожелал показать fortaleza[227] Бонплану и мне; в наших паспортах было ясно сказано, что мы имеем право измерять горы и производить триангуляцию местности повсюду, где я сочту это нужным, но ничего не говорилось об осмотре укрепленных пунктов.
Наш спутник, дон Николас Сотто, испанский офицер, был счастливее нас. Ему разрешили переправиться через реку. На маленькой, расчищенной от деревьев равнине он увидел начало земляного укрепления, которое, если оно будет закончено, потребует для своей защиты 500 человек. Это квадратное огороженное пространство, окруженное едва заметным рвом. Парапет имеет в высоту 5 футов; он укреплен крупными камнями.
Со стороны реки построены два бастиона; в них можно было бы поместить по 4–5 пушек. Во всей крепости насчитывается 14–15 орудий, большая часть которых снята с лафетов и охраняется двумя людьми. Вокруг крепости раскидано несколько хижин индейцев. Это то, что именуется деревней Сан-Фелипе. И чтобы убедить министерство в Мадриде в быстром росте здешних христианских поселений, для этой мнимой деревни ведут отдельные приходские записи.
Вечером, после молитвы, к коменданту являются с рапортом и по всем правилам докладывают ему, что вокруг крепости все как будто спокойно. Это напомнило мне рассказы наших путешественников о крепостях, возведенных на гвинейском берегу для защиты европейских факторий и охраняемых гарнизоном из 4–5 человек.
Солдаты в Сан-Карлосе не счастливее солдат в африканских факториях, так как в столь далеких местах военной администрации присущи одни и те же злоупотребления. По обычаю, терпимому с очень давних времен, начальники не платят гарнизонам деньги, а предоставляют им по повышенным ценам одежду (ropa), соль и пищевые продукты.
В Ангостуре очень боятся отправки или, лучше сказать, ссылки в миссии на Карони, Кауре и Гуаинии, а потому в ней трудно завербовать кого-нибудь в солдаты. На берегах Риу-Негру продовольствие исключительно дорого: там выращивают лишь очень немного маниоки и бананов, и в реке (как во всех реках с черной прозрачной водой) водится мало рыбы.
Самые лучшие продукты доставляются из португальских поселений на Риу-Негру, где индейцы более трудолюбивы и более зажиточны. Впрочем, торговля с португальцами развита слабо, и ежегодный ввоз едва достигает 2000 пиастров.
Среди португальцев, встреченных нами в Сан-Карлосе, было несколько военных, совершивших в свое время путь от Барселуса до Гран-Пара. Я приведу здесь все, что мне удалось узнать о течении Риу-Негру. Так как по Амазонке редко кто поднимается выше устья Кабабури, реки, знаменитой сбором сарсапарели, то все, что было опубликовано в недавнее время, даже в Рио-де-Жанейро, относительно географии этих стран, отличается чрезвычайной неясностью.
Спускаясь по Гуаинии, или Риу-Негру, вы минуете справа Каньо-Малиапо, слева – Каньо-Дариба и Каньо-Эни. На расстоянии пяти лье, следовательно, примерно на 1°38' северной широты, находится остров Сан-Хосе, временно (ибо в этом бесконечном споре о границах все временно) признанный южной оконечностью испанских владений.
Несколько ниже этого острова, в месте, где растет много одичавших апельсиновых деревьев, путешественникам показывают маленькую скалу, высотой в 200 футов, с пещерой, называемой миссионерами Glorieta Кокуя. Этот загородный дом – таково значение кастильского слова Glorieta – вызывает малоприятные воспоминания.
Здесь Кокуй, вождь манитивитано, держал свой гарем и здесь же, не станем умалчивать, он по какой-то странной прихоти съедал самых красивых и самых жирных жен. Я не сомневаюсь, что Кокуй был несколько склонен к людоедству; таково, говорит отец Джили с наивностью американского миссионера, «дурное обыкновение этих гвианских племен, в остальном столь добрых и кротких».
Но истины ради я должен добавить, что предания о гареме и оргиях Кокуя шире распространены на Нижнем Ориноко, чем на берегах Гуаинии. В Сан-Карлосе отвергают всякое подозрение в поступках, унижающих природу человека. Не потому ли, что сын Кокуя, который принял христианство, и который показался мне умным и культурным человеком, является в настоящее время начальником индейцев в Сан-Карлосе?
Ниже Glorieta идут на португальской территории крепость Сан-Жозе-ди-Марабитанас, деревни: Жоан-Батиста-ди-Мабе, Сан-Марселину (близ устья Гуаисии, или Уэсие), Носа-Сеньора-да-Гуя, Боависта у реки Исана, Сан-Фелипе, Сан-Жуакин-ди-Коанне при впадении знаменитой реки Гуапе, Кальдерон, Сан-Мигель-ди-Ипаранна с крепостью, Сан-Франсиску-ди-лас-Какульбаес и, наконец, крепость Сан-Габриель-ди-Качейрас.
Я совершенно намеренно вхожу в эти географические подробности, чтобы показать, сколько поселений основало португальское правительство даже в этой отдаленной части Бразилии. На протяжении 25 лье построено 11 деревень; до устья Риу-Негру, как мне сообщили, их еще 19, не считая 6 городов: Томар, Морейра (у реки Деменене, или Уарака, где в старину жили индейцы гуаяна), Барселус, Сан-Мигель-дель-Риу-Бранку, близ реки того же названия, игравшей такую важную роль в легендах о Дорадо, Моура и Вилья-ду-Риу-Негру.
Таким образом, берега только одного этого притока Амазонки населены в десять раз гуще, чем все берега Верхнего и Нижнего Ориноко, Касикьяре, Атабапо и испанской части Риу-Негру, вместе взятые. Такой контраст ни в коем случае не связан ни с разницей в плодородии почвы, ни с большей легкостью плавания по Риу-Негру, текущей все время в одном направлении, с северо-запада на юго-восток.
Он является результатом политических режимов. В португальских колониях индейцы зависят одновременно от военных и гражданских властей и от монахов-кармелитов. Там мы имеем смешанное управление, при котором светская власть остается независимой.
Напротив, монахи-обсерванты, миссионерствующие на Ориноко, всю власть сосредоточили в своих руках. При той и другой системе управления народ в некоторых отношениях угнетен; однако утрата свободы в португальских колониях возмещается, по крайней мере, несколько большим достатком и несколько более высоким развитием цивилизации.
Из числа притоков, впадающих в Риу-Негру с севера, на трех мы должны остановить особое внимание, потому что из-за своих разветвлений, волоков и положения истоков они играют важную роль для столь часто обсуждавшейся проблемы истоков Ориноко. Более южные из этих притоков – Риу-Бранку, о котором долгое время думали, что он вместе с Ориноко вытекает из озера Парима, и Падауири, сообщающийся волоком с Мавакой и, следовательно, с Верхним Ориноко на востоке от миссии Эсмеральда.
О Риу-Бранку и Падауири нам представится случай поговорить, когда мы прибудем в названную миссию; здесь достаточно остановиться на третьем притоке Риу-Негру – Кабабури, разветвления которого, соединяющие его с Касикьяре, также имеют важное значение для гидрографии и для торговли сарсапарелью.
От высоких гор Парима, окаймляющих северный берег Ориноко в его верхнем течении, выше Эсмеральды, отходит небольшой хребет к югу; его главной вершиной является Серро-де-Унтуран.
Эта гористая страна – небольшая по размерам, но богатая растительными продуктами, главным образом лианами мавакуре, применяемыми для изготовления яда кураре, миндальными деревьями (Juvia, или Bertholletia excelsa Humb. et Bonpl.), ароматными Puchery и дикорастущими какаовыми деревьями, – служит водоразделом между бассейнами Ориноко, Касикьяре и Риу-Негру.
На север, в Ориноко, текут Мавака и Даракапо, на запад, в Касикьяре, – Идапа и Пасимони, на юг, в Риу-Негру, – Падауири и Кабабури. Последняя река близ истоков разделяется на два рукава; западный известен под названием Бария. Индейцы из миссии Сан-Франсиско-Солано сообщили нам самые подробные данные о ее течении.
Здесь мы имеем чрезвычайно редкий пример разветвления, при котором нижний приток не получает воды из верхнего притока, а наоборот, отдает ему часть своих вод, текущих в направлении, противоположном направлению главного водоема.
Кабабури впадает в Риу-Негру около миссии Носа-Сеньора-дас-Кальдас; однако реки Я и Димити, которые являются верхними притоками, также сообщаются с Кабабури. Таким образом, от крепости Сан-Габриель-ди-Качейрас до Сан-Антониу-ди-Кастанейра индейцы из португальских владений могут вторгаться через Барию и Пасимони на территорию испанских миссий.
Употребляя слово «территория», я следую обыкновению монахов-обсервантов. Трудно сказать, на чем основано право владения в необитаемых странах, естественные границы которых неизвестны и которые не пытались возделывать. Жители португальских миссий утверждают, что их территория простирается до всех пунктов, куда они могут добраться в лодке по реке, устье которой находится в португальских владениях.
Однако фактическое занятие той или иной местности не всегда создает право владения ею; и на основании того, что мы говорили выше о многочисленных разветвлениях рек, было бы одинаково опасно и для мадридского, и для лиссабонского двора признать эту странную аксиому законников-миссионеров.
Основная цель вторжений по реке Кабабури состоит в сборе сарсапарели и ароматных зерен лавра Puchery (Laurus Pichurim Willd. ex Nees.). В поисках этих ценных продуктов добираются даже до отстоящих в двух днях пути от Эсмеральды берегов озера, расположенного к северу от Серро-Унтуран, пройдя для этого через волоки из Пасимони в Идапу и из Идапы в Маваку, протекающую вблизи от озера того же названия. Здешняя сарсапарель славится в Гран-Пара, Ангостуре, Кумане, Нуэва-Барселоне и других частях Терра-Фирмы и известна там под названием Zarza del Rio-Negro.
Это самая активная из всех известных разновидностей сарсапарели, и она считается гораздо лучше, чем Zarza из провинции Каракас и с гор Мерида. Сарсапарель тщательно высушивают, и, чтобы она стала темнее, ее нарочно держат над дымом. Эта лиана в изобилии растет на сырых склонах гор Унтуран и Ачивакери.
Кандоль справедливо подозревает, что под названием «сарсапарель» собирают различные виды Smilax L. Мы нашли двенадцать новых его видов: среди них Smilax siphilitica Humb. et Bonpl. с Касикьяре и S. officinalis H. B. et K. с Магдалены пользуются наибольшим спросом по причине их мочегонных свойств.
Так как в здешних краях сифилитические заболевания среди белых и людей смешанной крови очень распространены и протекают легко, то количество сарсапарели, употребляемой в испанских колониях в качестве домашнего средства, весьма значительно.
Из трудов Клюзия мы знаем, что в начале эпохи Conquista[228] в Европу доставляли это благодетельное лекарство с мексиканских берегов Гондураса и из гавани Гуаякиль. Теперь более активную торговлю zarza ведут гавани, связанные внутренними путями сообщения с Ориноко, Риу-Негру и Амазонкой.
Опыты, произведенные в некоторых ботанических садах Европы, показывают, что Smilax glauca Mart, из Виргинии, якобы тождественный S. sarsaparilla L., может быть выращен под открытым небом повсюду, где средняя температура зимы превышает 6–7 °С[229]; однако виды с наиболее активными свойствами принадлежат исключительно жаркому поясу и требуют гораздо более высокой температуры.
Читая труды Клюзия, трудно понять, почему в наших руководствах по materia medica [фармакология] наиболее старинным образцом лекарственных видов рода Smilax L. упорно считается одно растение из Соединенных Штатов.
У индейцев с берегов Риу-Негру мы увидели некоторые из тех зеленых камней, которые известны под названием камней амазонок, так как на основании древнего предания индейцы утверждают, будто эти камни происходят из страны «безмужних женщин (кугнантаинсекуима), или женщин, которые живут одни (айкеамбенано)».
В Сан-Карлосе и соседних деревнях нам говорили, что месторождение зеленых камней находится у истоков Ориноко, к востоку от Эсмеральды, а в миссиях на Карони и в Ангостуре уверяли, что оно расположено у истоков Риу-Бранку. Упомянутое предание подтверждает сообщение одного старого солдата из кайенского гарнизона, которое приведено Кондамином и согласно которому эти минералы добываются в стране женщин, на западе от порогов на реке Ояпок.
У индейцев, живущих в крепости Топайос [Тапажос] на Амазонке, на расстоянии 5° к востоку от устья Риу-Негру, когда-то было довольно много зеленых камней. Получили ли они их с севера, то есть из страны, которую указывают индейцы с Риу-Негру и которая тянется от гор Кайенны до истоков Эссекибо, Карони, Ориноко, Парима и Тромбетас, или же эти камни были доставлены с юга по реке Тапажос, спускающейся с обширного плоскогорья Кампос-Паресис?
По суеверным понятиям индейцев, этим минералам приписывается важное значение: их носят на шее как амулеты, потому что, согласно народным верованиям, они предохраняют от нервных заболеваний, от лихорадок и от укуса ядовитых змей. Таким образом, они уже много столетий тому назад были предметом торговли среди индейцев, живших к югу и к северу от Ориноко.
Карибы, которых можно считать бухарцами Нового Света, познакомили с ними население Гвианского побережья; так как, подобно находящейся в обращении монете, одни и те же камни переходили последовательно от одного племени к другому, распространяясь в самых различных направлениях, то не исключена возможность, что их количество не увеличивается и что их месторождение не держится в тайне, а просто неизвестно.
В связи с большим спросом на американскую хину в просвещенной Европе недавно всерьез предлагали зеленые камни с Ориноко как могущественное противолихорадочное средство; если нашлись люди, рассчитывавшие на легковерие европейцев, то не приходится удивляться тому, что испанские колонисты разделяют с индейцами пристрастие к этим амулетам и что их продают по очень высокой цене[230].
Чаще всего они изготавливаются в виде персепольских цилиндров, просверленных в продольном направлении и покрытых надписями и рисунками. Но не современные индейцы, не индейцы с берегов Ориноко и Амазонки, находящиеся на низшей ступени дикости, просверлили столь твердый материал и вырезали на нем изображения животных и плодов.
Такого рода поделки, так же как и резные пробуравленные изумруды, которые находят в Кордильерах Новой Гранады и Кито, свидетельствуют о более древней культуре. В настоящее время жители этих стран, в особенности расположенных в жарком поясе, так плохо представляют себе возможность резания твердых камней (изумруда, нефрита, плотного полевого шпата и горного хрусталя), что вообразили, будто зеленый камень выходит из земли в естественно размягченном состоянии и затвердевает после обработки вручную.
Из изложенного нами выше следует, что месторождение камня амазонок находится не в долине реки Амазонок и что он назван вовсе не по этой реке, а вместе с нею получил такое название от воинственных женщин, которых отец Акунья и Овьедо (в его письме кардиналу Бембо) сравнивают с амазонками Старого Света.
Те образцы, что мы видим в наших естественноисторических кабинетах под ложным названием камней амазонок, Amazonenstein, представляют собой не нефрит и не плотный полевой шпат, а обыкновенный полевой шпат яблочно-зеленого цвета, добываемый на Урале и на берегах Онежского озера в России и никогда не попадавшийся мне в гранитных горах Гвианы. Иногда со столь редким и твердым камнем амазонок смешивают также нефрит для топоров, Beilstein[231] [аксинит] Вернера, значительно менее твердый.
Вещество, полученное мной от индейцев, является разновидностью соссюрита[232], настоящим нефритом, с ориктогностической точки зрения близким к плотному полевому шпату и представляющим одну из составных частей Verde de Corsica, или габбро.
Минерал хорошо полируется и из светло-зеленого переходит в изумрудно-зеленый; он прозрачен по краям, исключительно тверд и до того звонок, что очень тонкие пластинки его, вырезанные в старину индейцами, просверленные посередине и подвешенные на нитку, дают почти металлический звук при ударе о какое-нибудь другое твердое тело[233].
Это обстоятельство служит дополнительным указанием на связь, установленную, несмотря на различие в изломе и в удельном весе, между соссюритом и силикатной основной массой Porphyrschiefer[234], представляющего собой фонолит (Klingstein).
Поскольку в Америке месторождения нефрита, соссюрита и плотного полевого шпата встречаются очень редко, нельзя не удивляться большому количеству топоров, которые находят почти повсюду, где ведутся раскопки, начиная от берегов Огайо до Чили. В горах Верхнего Ориноко, или в горах Парима, мы видели лишь зернистые граниты, содержащие немного амфибола, граниты, переходящие в гнейс, и сланцевые амфиболиты.
Не повторила ли природа к востоку от Эсмеральды, между истоками Карони, Эссекибо, Ориноко и Риу-Бранку, переходную формацию Тукутунемо, лежащую поверх слюдяного сланца? Не происходит ли камень амазонок из габбро – последнего звена в ряде первозданных горных пород?
Среди народов Старого и Нового Света мы наблюдаем на первой ступени рождающейся цивилизации определенное пристрастие к тем или иным камням, не только к таким, которые могут благодаря своей твердости приносить пользу человеку в качестве режущих инструментов, но и к минералам, которые из-за их цвета и естественной формы человек считает связанными с органическими отправлениями и даже психическими склонностями.
Древний культ камней, вера в благотворные свойства нефрита и гематита присущи и дикарям Америки, и жителям лесов Фракии, которых мы, памятуя о достойном уважения учении Орфея и о возникновении мистерий, не вправе называть дикарями. Люди, ближе стоящие к своей колыбели, считают себя коренными жителями края; они чувствуют себя прикованными к земле и к тем веществам, какие она содержит в своих недрах.
Силы природы, разрушительные еще в большей степени, чем созидательные, являются первыми объектами религиозного культа. Эти силы проявляются не только в бурях, в гуле, который предшествует землетрясению, в огне, питающем вулканы; безжизненная горная порода, блестящие твердые камни, громадные, одиноко возвышающиеся горы действуют на душу первобытного человека с такой мощью, какая для нас, стоящих на высокой ступени развития, уже непонятна.
Культ камней, однажды возникнув, сохраняется наряду с другими, более поздними культами; и то, что вначале было предметом религиозного поклонения, становится со временем предметом суеверного упования. Божественные камни превращаются в амулеты, которые предохраняют от всех болезней души и тела.
Хотя 500 лье отделяют берега Амазонки и Ориноко от Мексиканского плоскогорья, хотя в истории не сохранилось ни одного факта, доказывающего связь диких племен Гвианы с культурными племенами долины Анауак, монах Бернард де Саагун в начале эпохи завоевания обнаружил в Чолуле хранившиеся как реликвии зеленые камни, некогда принадлежавшие Кецалькоатлю.
Эта таинственная личность является Буддой мексиканцев; он появился во времена тольтеков, основал первые религиозные общества и установил систему правления, сходную с той, что существовала в Мероэ и в Японии.
История нефрита, или зеленых камней, Гвианы тесно связана с историей воинственных женщин, которых путешественники XVI столетия называли амазонками Нового Света. Кондамин привел много свидетельств в подтверждение этой легенды.
После моего возвращения с Ориноко и с реки Амазонок в Париже меня часто спрашивали, разделяю ли я мнение знаменитого ученого или же, подобно многим его соотечественникам, полагаю, что в защиту кугнантаинсекуима, независимых женщин, которые принимали мужчин в свое общество только в апреле, он выступил лишь для того, чтобы на публичном заседании Академии заслужить благосклонность аудитории, несколько падкой на все новое.
Здесь уместно прямо высказать свое мнение относительно столь романтичного предания; я тем более обязан сделать это, что Кондамин утверждает, будто амазонки с реки Каяме переправились через Мараньон, чтобы обосноваться на Риу-Негру. Склонность к чудесному и желание украсить описание Нового Света некоторыми чертами, заимствованными из классической древности, несомненно способствовали тому, что первым сообщениям Орельяны было придано большое значение.
Читая труды Веспуччи, Фердинанда Колумба, Джеральдини, Овьедо и Пьетро Мартире Д’Ангиеры, вы ясно обнаруживаете склонность писателей XVI столетия находить у вновь открытых народов все, что мы узнали от греков относительно нравов скифских и африканских варваров.
Перенесенные этими исследователями в другое полушарие, мы как бы совершаем путешествие в прошлое, ибо американские орды в их первобытной простоте представляются Европе «своего рода древностью, по отношению к которой мы почти современники».
То, что когда-то было стилистическим украшением и игрой ума, в наши дни стало предметом серьезных споров. В одной статье, опубликованной в Луизиане, все греческие мифы, в том числе и миф об амазонках, объясняются на основе изучения природных особенностей озера Никарагуа и некоторых других американских ландшафтов!
В то время как Овьедо, направляя свои письма кардиналу Бембо, считал своим долгом угождать вкусам человека, столь сведущего в древней истории, мореплаватель Уолтер Рэлей преследовал менее поэтическую цель. Он хотел привлечь внимание королевы Елизаветы к обширной Гвианской империи, предлагая своему правительству завоевать ее.
Он дал описание утреннего туалета позолоченного короля (эль дорадо)[235], чье тело постельничие каждое утро натирали ароматическими маслами, а затем, вооружившись длинными сарбаканами, осыпали золотым порошком. Но сильней всего должна была поразить воображение королевы Елизаветы воинственная республика незамужних женщин, оказывавших сопротивление доблестным кастильским воинам.
Я указываю причины, побудившие к преувеличениям тех писателей, которые создали наибольшую известность американским амазонкам; однако этих соображений, думается мне, недостаточно, чтобы полностью отвергнуть предание, распространенное среди разных народов, не имевших никаких сношений между собой.
Сведения, собранные Кондамином, весьма примечательны; он опубликовал их во всех подробностях, и я рад добавить, что этого путешественника, имевшего во Франции и в Англии репутацию человека с ненасытной любознательностью, в Кито, в стране, которую он описал, считают самым чистосердечным и правдивым человеком.
Через 30 лет после Кондамина португальский астроном Рибейра, совершивший плавание по Амазонке и по ее северным притокам, получил подтверждение на месте всему, что рассказывал французский ученый. Он слышал от индейцев те же предания; он их собрал с полным беспристрастием, так как сам не верил в то, что амазонки некогда составляли отдельное племя.
Поскольку я не понимаю ни одного из языков, на которых говорят на Ориноко и Риу-Негру, я не мог узнать ничего определенного относительно народных преданий о женщинах без мужей и о происхождении зеленых камней, считающихся тесно связанными с ними. Я напомню, однако, современное свидетельство отца Джили.
«Когда я спросил, – рассказывает этот образованный миссионер, – одного индейца куакуа, какие народы жили на реке Кучиверо, он назвал мне ачиригото, паюро и айкеам-бенано. Хорошо зная таманакский язык, я сразу понял значение последнего названия, которое представляет собой сложное слово и означает «женщины, живущие одни».
Индеец подтвердил высказанное мной замечание и рассказал, что айкеам-бенано составляли женское сообщество и изготовляли длинные сарбаканы и другие орудия войны. Только один раз в году они принимали в свое общество мужчин соседнего племени вокеаро, а затем отправляли их назад, подарив на прощание сарбакан. Всех детей мужского пола, родившихся в этой женской орде, убивают в раннем возрасте».
Приведенный рассказ как бы скопирован с преданий, распространенных среди индейцев с Мараньона и среди карибов; однако индеец куакуа, о котором говорит отец Джили, не знал кастильского языка; он никогда не встречался с белыми и, конечно, не имел понятия о том, что к югу от Ориноко есть еще одна река, называемая рекой Айкеам-бенано или Амазонок.
Какой следует сделать вывод из рассказа бывшего миссионера в Энкарамаде? Разумеется, не тот, что на берегах Кучиверо существуют амазонки, а тот, что в различных частях Америки женщины, наскучив рабством, в котором их держали мужчины, объединились, подобно беглым неграм, в palenque[236]; что стремление сохранить свою независимость сделало их воительницами; что некоторые соседние дружественные орды навещали их, хотя, вероятно, и не столь систематически, как говорится в предании.
Достаточно было такому обществу женщин приобрести некоторое могущество в одной части Гвианы, чтобы вполне простые события, которые могли повторяться в разных местах, стали описывать совершенно единообразно и в преувеличенном виде.
Таково свойство преданий; и если бы беспримерное восстание рабов, упомянутое мной выше, произошло не близ побережья Венесуэлы, а в центре материка, то легковерный народ видел бы в каждом palenque беглых негров, двор короля Мигеля, его Государственный Совет и епископа-негра из Бурии.
Карибы Терра-Фирмы общались с карибами-островитянами, и, без сомнения, этим путем предания, возникшие на Мараньоне и Ориноко, распространились на север. До плавания Орельяны Христофор Колумб полагал уже, что встретил амазонок на Антильских островах. Великому мореплавателю рассказали, что островок Маданино (Монтсеррат) был населен женщинами-воительницами, которые большую часть года жили, не общаясь с мужчинами.
И в других случаях conquistadores видели республики амазонок там, где перед ними были женщины, защищавшие в отсутствие мужей свои хижины, а также – что было менее простительной ошибкой – принимали за них религиозные общества, монастыри мексиканских девушек, которые не допускали в свою среду мужчин во все времена года и жили по строгим правилам Кецалькоатля.
Настроение умов было таково, что из длинного ряда упомянутых путешественников, спешивших со своими открытиями и с описаниями чудес Нового Света, каждый стремился увидеть то, о чем сообщали его предшественники.
Мы провели в Сан-Карлос-дель-Риу-Негру три ночи. Я веду счет на ночи, потому что большую их часть я бодрствовал, в надежде уловить момент прохождения какой-нибудь звезды через меридиан.
10 мая. Ночью мы погрузили в пирогу все наше имущество и незадолго до восхода солнца двинулись в путь, чтобы подняться по Риу-Негру до устья Касикьяре и заняться изучением истинного русла этой реки, соединяющей Ориноко с Амазонкой. Утро было чудесное; но по мере того как зной усиливался, небо начало заволакиваться облаками.
В здешних лесах воздух так насыщен влагой, что водяной пар становится видимым при малейшем усилении испарения на поверхности земли. Так как ветра никогда не бывает, то влажные слои не замещаются и не обновляются более сухим воздухом. С каждым днем вид пасмурного неба нас огорчал все сильнее. Из-за избытка влаги у Бонплана погибали собранные им растения; что касается меня, то я опасался увидеть в долине Касикьяре такие же туманы, как и на Риу-Негру.
В здешних миссиях уже полстолетия никто не сомневался в существовании связи между двумя большими системами рек; таким образом, главная цель нашего плавания сводилась к тому, чтобы при помощи астрономических наблюдений определить течение Касикьяре и, в особенности, место его впадения в Риу-Негру и место бифуркации Ориноко.
При отсутствии солнца и звезд эта цель оказалась недостигнутой, и мы без всякой пользы подвергли себя длительным и тяжелым лишениям. Наши спутники были не прочь вернуться более коротким путем – по Пимичину и маленьким речкам. Однако и Бонплан, и я предпочли не отступать от плана путешествия, намеченного нами, когда мы миновали большие пороги.
Мы уже проплыли в лодке от Сан-Фернандо-де-Апуре до Сан-Карлоса (по Апуре, Ориноко, Атабапо, Теми, Туамини и Риу-Негру) 180 лье. Возвращаясь в Ориноко по Касикьяре, мы должны будем проплыть еще 320 лье от Сан-Карлоса до Ангостуры. Во время этого плавания нам предстояло 10 дней бороться с течением; остальная часть пути шла вниз по Ориноко. Было бы непростительно, если бы мы упали духом, испугавшись пасмурного неба и mosquitos Касикьяре.
Наш кормчий-индеец, недавно побывавший в Мандаваке, обещал нам солнце и «большие звезды, которые съедают облака», как только мы выйдем из черных вод Гуавьяре. Итак, мы выполнили свой первоначальный проект вернуться в Сан-Фернандо-де-Атабапо по Касикьяре; и, к счастью для наших исследований, предсказание индейца не замедлило осуществиться. Белые воды постепенно принесли нам более ясное небо, звезды, mosquitos и крокодилов.
Мы прошли между островами Сарума и Мини, или Мибита, покрытыми густой растительностью, и, поднявшись по порогам Piedra de Uinumane, на расстоянии 8 миль от крепости Сан-Карлос вступили в Касикьяре. Piedra, то есть гранитная скала, образующая небольшой порог, привлекла наше внимание множеством пронизывающих ее кварцевых жил. Жилы были толщиной в несколько дюймов и, судя по их особенностям, самого различного возраста и происхождения.
Я ясно различал, что повсюду, где жилы перекрещивались, те из них, которые содержали слюду и черный шерл, пересекали и смещали те, что содержали лишь белый кварц и полевой шпат. Согласно теории Вернера, черные жилы были, следовательно, более молодого происхождения, чем белые.
Ученик Фрейбергской школы, я с некоторым удовлетворением останавливался перед скалой Уйнумане, чтобы наблюдать у экватора те явления, какие я так часто видел в горах моей родины.
Должен сознаться, теория, рассматривающая жилы как трещины, заполненные сверху различными веществами, нравится мне теперь меньше, чем тогда; но все же эти типы пересечения и смещения, наблюдаемые в каменных и металлоносных жилах, заслуживают внимания путешественников как одно из самых общих и самых постоянных геологических явлений.
К востоку от Явиты вдоль всего Касикьяре и особенно в горах Дуида число жил в граните увеличивается. Они полны друз, и большое количество их, по-видимому, указывает, что гранит в здешних местах не очень древнего происхождения.
На скале Уйнумане, напротив острова Чаманаре, у порогов, мы нашли несколько лишайников; и так как Касикьяре у своего устья резко поворачивает с востока на юго-запад, то здесь этот величественный рукав Ориноко впервые предстал перед нами во всей своей шири. По общему виду ландшафта он довольно сильно напоминает Риу-Негру.
Как и в бассейне последнего, деревья подступают к самому берегу и образуют там густые заросли; однако в Касикьяре вода белая, и он чаще меняет направление. Около порогов Уйнумане его ширина едва не превышает ширину Риу-Негру; по моим измерениям, она повсюду до района выше Васивы составляла от 250 до 280 туазов. Перед тем как мы миновали остров Гаригаве, мы увидели на северо-востоке, почти на самом горизонте, холм с полукруглой вершиной.
Эта форма во всех климатических поясах свойственна гранитным горам. Так как путешественник все время окружен обширными равнинами, то скалы и отдельные холмы привлекают его внимание. Непрерывные горные цепи тянутся лишь дальше к востоку, в стороне истоков Пасимони, Сиапы и Маваки. Очутившись к югу от Raudal Каравине, мы заметили, что Касикьяре, течение которого делает здесь излучину, снова приблизился к Сан-Карлосу.
От крепости до миссии Сан-Франсиско-Солано, где мы ночевали, по суше всего два с половиной лье, а по реке, как считают, от 7 до 8 лье. Часть ночи я провел под открытым небом в тщетном ожидании звезд. Несмотря на aguas blancas, которые должны были привести нас к постоянно звездному небу, в воздухе стоял туман.
Миссия Сан-Франсиско-Солано, расположенная на левом берегу Касикьяре, получила свое название в честь одного из руководителей экспедиции для установления границ, дона Хосе Солано. О нем мы уже несколько раз упоминали в настоящем труде. Этот образованный офицер никогда не заходил дальше деревни Сан-Фернандо-де-Атабапо; он не видел ни вод Риу-Негру и Касикьяре, ни вод Ориноко к востоку от устья Гуавьяре.
Лишь из-за ошибки, основанной на незнании испанского языка, географы полагали, что на знаменитой карте Ла Крус Ольмедильи они обнаружили следы маршрута длиной в 400 лье, по которому дон Хосе Солано якобы добрался до истоков Ориноко, до озера Парима, или Белого моря, до берегов Кабабури и Утеты.
Миссия Сан-Франсиско, как большинство христианских поселений к югу от больших порогов Ориноко, была основана не монахами, а военными властями. Во времена экспедиции для установления границ деревни строились по мере того, как какой-нибудь subteniente[237] или капрал продвигался со своим отрядом.
Часть индейцев, чтобы сохранить свою независимость, уходила, не вступая в битву; других, подкупив их самых влиятельных вождей, поселяли в миссиях. Там, где не было церкви, довольствовались тем, что воздвигали большой крест из красного дерева, а около креста строили casa fuerte[238], то есть дом со стенами из толстых бревен, положенных горизонтально одно на другое.
В таком доме было два этажа: в верхнем стояли две мортиры или пушки малого калибра, в нижнем этаже жили два солдата, обслуживаемые семьей индейцев. Те индейцы, с которыми были в мирных отношениях, устраивали свои плантации вокруг casa fuerte. Солдаты призывали их звуками рога, или botuto, из обожженной глины, как только возникала угроза нападения какого-нибудь врага.
Таковы были девятнадцать мнимых христианских поселений, основанных доном Антонио Сантосом на пути из Эсмеральды к Эребато. Военные посты, не оказывающие никакого влияния на приобщение индейцев к культуре, значились на картах и в трудах миссионеров как деревни (pueblos) и reducciones apostolicas[239]. Преимущественная власть военных сохранялась на берегах Ориноко до 1785 года, когда началось правление миссионеров-францисканцев.
Немногие миссии, основанные позже или, скорее, восстановленные, обязаны своим возникновением монахам-обсервантам, так как в настоящее время солдаты, размещенные в миссиях, подчинены миссионерам или, во всяком случае, должны им подчиняться согласно притязаниям духовных властей.
Индейцы, виденные нами в Сан-Франсиско-Солано, принадлежали к двум племенам: пасимонале и черувичахена. Так как последние происходят от многочисленной ветви, обосновавшейся на реке Томо поблизости от индейцев манива с Верхней Гуаинии, то я попытался получить от них какие-нибудь сведения о верхнем течении и об истоках Риу-Негру; однако переводчик, чьими услугами я пользовался, не мог втолковать им смысл моих вопросов.
Они лишь без конца повторяли, что истоки Риу-Негру и Инириды находятся близко друг от друга, «как два пальца руки». В одной из хижин индейцев пасимонале мы приобрели двух красивых больших птиц – тукана (пиапоко), родственного Ramphastos erythrorynchos, и ана, разновидность попугаев ара, длиной в 17 дюймов, у которого все туловище пурпурного цвета, как у P. Macao.
У нас в пироге было уже семь попугаев, два каменных петушка (Pipra), один момот, два гуана, или Pavas de monte[240], два манавири (Cercoleptes, или Viverra caudivolvula [кинкажу]) и восемь обезьян, а именно: две коаты[241], две Titis[242], одна Viudita[243], две Douroucoulis, или ночные обезьяны[244], и короткохвостая Cacajao[245]. Отец Сеа потихоньку сетовал на то, что наш бродячий зверинец с каждым днем увеличивается.
Тукан по своим нравам и сообразительности напоминает ворона; это смелая птица, легко становящаяся ручной. Длинный и крепкий клюв помогает ему держать врагов на почтительном расстоянии. Тукан хозяйничает во всем доме, крадет все, до чего может добраться, любит часто купаться и ловить рыбу с берега реки.
Купленная нами птица была очень молодая; однако в течение всего плавания она развлекалась тем, что дразнила кусикуси, или ночных обезьян, отличающихся унылым и сердитым нравом. Мне не пришлось наблюдать, чтобы тукан из-за строения своего клюва поедал пищу, подбрасывая ее в воздух, как сообщается в некоторых естественноисторических трудах.
Правда, он с трудом поднимает добычу с земли, но после того, как он ухватит ее концом своего огромного клюва, ему остается лишь поднять его, откинув голову назад, и держать вертикально до тех пор, пока пища не будет проглочена. Готовясь пить, птица проделывает странные движения.
Монахи говорят, будто она осеняет крестным знамением воду, и благодаря этому народному поверью тукан получил от креолов причудливое название – Diostedе́ («Награди тебя Господь»). Большую часть наших животных мы держали в маленьких клетках из ивняка, некоторые свободно расхаживали по всей пироге. Перед дождем ара оглушительно кричали, тукан рвался на берег ловить рыбу, обезьянки Titis бросались к отцу Сеа, чтобы укрыться в широких рукавах его францисканской сутаны.
Такие сцены повторялись часто и заставляли нас забывать о мучительных укусах mosquitos. Ночью на бивуаке в центре ставился медный ящик (petaca)[246] с продуктами, затем приборы и клетки животных. Вокруг были подвешены наши гамаки, а несколько дальше – гамаки индейцев. Наружный круг составляли костры, которые зажигают, чтобы обезопасить себя от лесных ягуаров. Таково было расположение нашего лагеря на берегах Касикьяре.
Индейцы часто рассказывали нам о каком-то маленьком ночном животном с длинным носом; оно нападает на молодых попугаев в их гнезде и ест с помощью рук, на манер обезьян и манавири, или кинкажу. Они называют его гуачи; это, несомненно, коати, возможно Viverra nasua [носуха], которую мне довелось видеть в диком состоянии в Мексике, но не в той части Южной Америки, путешествие по которой я сейчас описываю.
Миссионеры решительно запрещают индейцам употреблять в пищу мясо гуачи; согласно очень распространенному суеверию, они приписывают ему такие же возбуждающие свойства, какие жители Востока приписывают сцинкам[247], а американцы – мясу кайманов.
11 мая. Из миссии Сан-Франсиско-Солано мы выехали довольно поздно, намереваясь проделать лишь небольшой путь. Однообразный слой тумана стал разделяться на облака с отчетливыми очертаниями. В верхних слоях атмосферы дул слабый восточный ветер. По этим признакам мы узнали о близкой перемене погоды и не хотели отдаляться от устья Касикьяре в надежде, что следующей ночью нам удастся наблюдать прохождение какой-нибудь звезды через меридиан.
К югу от Каньо-Дакиапо, к северу от Гуачапару, и на расстоянии нескольких миль дальше мы увидели пороги Кананивакари. Скорость течения равнялась 6,3 фута в секунду, и нам пришлось бороться с волнами, создававшими довольно сильную толчею на Raudal. Мы высадились на сушу, и Бонплан нашел в нескольких шагах от берега Almendron – великолепную Bertholletia excelsa Humb. et Bonpl. Индейцы уверяли нас, что в Сан-Франсиско-Солано, Васиве и Эсмеральде не знают о существовании этого ценного растения на берегах Касикьяре.
Они не думали, чтобы дерево вышиной в 60 с лишним футов могло быть случайно посеяно каким-нибудь путешественником. Из опытов, произведенных в Сан-Карлосе, известно, что семена Bertholletia Humb. et Bonpl., содержащие легко горкнущее масло и заключенные в деревянистый околоплодник, очень редко удается прорастить. Возможно, это дерево служило указанием на существование леса Bertholletia внутри страны, к востоку и к северо-востоку.
Во всяком случае нам доподлинно известно, что это прекрасное дерево растет в диком состоянии на третьей параллели в Серрос-де-Гуаная. Область распространения растений, живущих сообществами, редко бывает строго ограничена, и прежде чем вы добираетесь до Palmar или до Pinal[248], вам попадаются отдельные пальмы или сосны. Это как бы переселенцы, забравшиеся в страну, населенную другими растениями.
В четырех милях от порогов Кананивакари посреди равнин возвышаются скалы очень причудливой формы. Сначала вы видите узкую отвесную стену высотой в 80 футов; затем у южного края стены показываются две башенки с почти горизонтальными гранитными пластами. Расположение скал Гуанари настолько симметрично, что их принимают за развалины старинного сооружения.
Представляют ли они собой остатки островков посреди внутреннего моря, покрывавшего совершенно ровную местность между Сьерра-Парима и горами Паресис[249], или же эти скалистые стены и гранитные башенки были подняты упругими силами, которые еще и теперь действуют внутри нашей планеты?
Поневоле задумаешься о происхождении гор, если ты видел расположение мексиканских вулканов и трахитовые вершины над длинной трещиной, если в Андах Южной Америки ты обнаружил в одной и той же горной цепи идущие рядом первозданные и вулканические горные породы и если ты вспомнишь об очень высоком острове окружностью в три мили, который в наши дни поднялся из глуби океана около Уналашки.
Берега Касикьяре украшает пальма Chiriva с перистыми снизу листьями. Кроме нее, в лесу растут лишь деревья с крупными кожистыми листьями, блестящими и незубчатыми. Этот особый характер растительности на берегах Гуинии, Туамини и Касикьяре обусловлен преимущественным распространением в экваториальных областях семейств зверобойных, сапотовых и лавровых.
Так как ясное небо сулило прекрасную ночь, то в 5 часов вечера мы решили разбить лагерь около Piedra de Culimacari – гранитной скалы, стоящей изолированно, как и все описанные мной выше скалы между Атабапо и Касикьяре. Съемка речных излучин показала нам, что она находится почти на той же параллели, как и миссия Сан-Франсиско-Солано.
В здешних пустынных местах, где до настоящего времени человек оставлял лишь преходящие следы своего существования, я всегда старался производить наблюдения близ устья какой-нибудь реки или у подножия скалы приметной формы. Только эти пункты, неизменные по своей природе, могут служить базой для географических карт.
В ночь с 10 на 11 мая я произвел очень удачное наблюдение широты по α Южного Креста; долгота была определена, но не так точно хронометрически, по двум прекрасным звездам, сверкающим в ногах Центавра. Из произведенных наблюдений мы узнали сразу, притом с достаточной для географических целей точностью, координаты устья реки Пасимони, крепости Сан-Карлос и места слияния Касикьяре с Риу-Негру.
Скала Кулимакари находится точно на 2°0'42''северной широты и примерно на 69°33'50''западной долготы. В двух памятных записках, написанных по-испански и адресованных: одна – каракасскому генерал-губернатору, другая – государственному секретарю Уркихо, я изложил, какое значение имеют эти астрономические определения для установления границ португальских колоний.
Во время экспедиции Солано место слияния Касикьяре и Риу-Негру считали расположенным в полуградусе к северу от экватора; и хотя пограничной комиссии никогда не удавалось прийти к окончательному результату, в миссиях неизменно считали экватор временно признанной границей.
Однако из результатов моих наблюдений следует, что Сан-Карлос-дель-Риу-Негру, или, как его пышно называют здесь, пограничная крепость, расположен вовсе не на 0°20' широты, как утверждает отец Каулин, и не на 0°53', как того хотят Ла Крус и Сюрвиль (официальные географы Real Expedicion delimites[250]), а на 1°53'42''. Таким образом, экватор проходит не к северу от португальской крепости Сан-Жозе-ди-Марабитанас, как указывается до настоящего времени на всех картах, за исключением нового издания карты Эрроусмита, а на 25 лье южнее, между Сан-Фелипе и устьем реки Гуапе.
Находящаяся у меня рукописная карта Рекены доказывает, что португальские астрономы знали об этом с 1783 года, следовательно, за 35 лет до того, как это уточнение начало появляться на наших европейских картах.
Так как в Каракасском генерал-губернаторстве издавна было распространено мнение, что искусный инженер дон Габриель Клаверо построил крепость Сан-Карлос-дель-Риу-Негру на самом экваторе, и так как при определении широт вблизи от него были допущены, по мнению Кондамина, погрешности в сторону юга, то я предполагал, что экватор проходит в одном градусе к северу от Сан-Карлоса, то есть на берегах Теми и Туамини.
Уже наблюдения, произведенные в миссии Сан-Балтасар (прохождение трех звезд через меридиан), заставили меня заподозрить неправильность этой гипотезы; однако истинное положение границ я установил лишь на основании широты Piedra Кулимакари.
Остров Сан-Хосе на Риу-Негру, прежде считавшийся границей между испанскими и португальскими владениями, находится по меньшей мере на 1°38' северной широты; и если бы комиссия Итурриаги и Солано довела до конца свои длительные переговоры, если бы лиссабонское правительство окончательно признало экватор границей между двумя государствами, тогда шесть португальских деревень и даже крепость Сан-Жозе, расположенные к северу от реки Гуапе, принадлежали бы в настоящее время испанской короне.
То, что в таком случае было бы приобретено благодаря нескольким точным астрономическим наблюдениям, имеет более важное значение, нежели то, чем испанцы владеют теперь; следует, однако, надеяться, что два народа, посеявшие первые семена культуры на громадном пространстве Южной Америки к востоку от Анд, не возобновят пограничных споров относительно территории шириной в 33 лье и относительно права владения рекой, плавание по которой должно быть свободно, как и плавание по Ориноко и Амазонке.
Так как до прибытия в миссию Эсмеральда нам предстояло провести в этой сырой и нездоровой местности еще 8 ночей под открытым небом, то кормчий с большим удовольствием регулировал наше плавание таким образом, чтобы мы могли воспользоваться гостеприимством миссионера Мандаваки и найти какое-нибудь пристанище в деревне Васива.
Мы с огромным трудом поднимались против течения, скорость которого достигала 9 футов, а в некоторых местах (в них я измерял ее особенно тщательно) – 11 футов 8 дюймов в секунду, иначе говоря, почти 8 миль в час. Наш лагерь находился, вероятно, всего в трех лье по прямой от миссии Мандавака; и хотя мы никак не могли жаловаться на работу наших гребцов, нам понадобилось 14 часов на этот короткий переход.
К восходу солнца мы прошли устье Пасимони. Это та самая река, которая образует (при посредстве реки Бария) столь необычайное соединение с Кабабури. Пасимони берет начало в гористой местности и образован слиянием трех речек, не указанных на картах миссионеров. Вода в нем черная, но в меньшей степени, чем в озере Васива, которое также сообщается с Касикьяре.
Между этими двумя притоками, текущими с востока, находится устье реки Идапа, в которой вода белая. Я не стану возвращаться к вопросу о том, как трудно объяснить одновременное существование на небольшом пространстве различно окрашенных рек; замечу только, что у устья Пасимони и на берегах озера Васива мы были снова поражены чистотой и исключительной прозрачностью темных вод.
Еще древние арабские путешественники отметили, что в высокогорном истоке Нила, сливающемся с Бахр-эль-Абьядом [Белый Нил] близ Хальфаи, вода зеленая и такая прозрачная, что можно различить рыб на дне реки.
Прежде чем достичь миссии Мандавака, мы прошли довольно бурные пороги. В деревне, носящей, так же как и они, название Кирабуэна, всего 60 индейцев. Вообще здешние христианские поселения находятся в таком жалком состоянии, что на всем Касикьяре на протяжении 50 лье вы не встретите и 200 жителей. До прибытия миссионеров берега этой реки были заселены гуще.
Индейцы ушли в леса на восток, так как равнины на западе почти совершенно бесплодны. Часть года местные жители питаются крупными муравьями, о которых я говорил выше. Муравьев здесь ценят так же, как в Южном полушарии пауков-крестовиков, являющихся лакомством для дикарей Новой Голландии.
В Мандаваке мы встретили того славного старого миссионера, который уже прожил «20 лет среди москитов в bosques del Cassiquiare[251]» и ноги которого были настолько испещрены следами от укусов насекомых, что белый цвет его кожи был едва различим. Он поведал нам о своем одиночестве и о часто выпадавшей на его долю печальной необходимости оставлять безнаказанными самые тяжелые преступления, совершавшиеся в миссиях Мандавака и Васива.
Всего несколько лет назад в Васиве алькад-индеец съел одну из своих жен; предварительно он отвел ее к себе в conuco[252] и хорошо кормил, чтобы она стала жирней. Людоедство среди индейцев Гвианы никогда не вызывалось ни недостатком пищи, ни религиозными суевериями, как это имеет место на островах Южного моря; обычно оно бывает проявлением либо мести победителя, либо (как говорят миссионеры) «неумеренного аппетита».
Победа над вражеской ордой празднуется пиршеством, во время которого пожирают некоторые части трупа пленника. В других случаях нападают ночью на беззащитную семью или убивают отравленной стрелой врага, случайно встреченного в лесу. Труп разрезают на части и приносят как трофей в хижину. Только цивилизация заставила человека почувствовать единство человеческого рода, открыла ему, так сказать, кровные связи, объединяющие его с существами, чей язык и нравы ему чужды.
Дикари знают лишь свою семью; племя представляется им лишь более многочисленным объединением родственников. Когда в миссию, где они живут, прибывают незнакомые им лесные индейцы, они употребляют выражение, часто изумлявшее меня своей непосредственной наивностью: «Это, конечно, мои родственники, я понимаю их, когда они со мной говорят».
Те же дикари ненавидят всех, кто не принадлежит к их семье или к их племени: они охотятся на индейцев соседнего племени, ведущего войну с их племенем, как мы охотимся за дичью. Им ведомы обязанности по отношению к семье и к родственникам, но они не признают обязанностей по отношению к человечеству, предполагающих сознание общей связи между существами, созданными так же, как мы.
Без малейшей жалости они убивают женщин и детей враждебного племени. Преимущественно детей едят во время пиршеств, устраиваемых по окончании битвы или далекого набега.
Ненависть дикарей почти ко всем людям, которые говорят на другом языке и являются, по их представлениям, варварами низшей расы, возрождается иногда в миссиях после того, как она долго не проявлялась. За несколько месяцев до нашего прибытия в Эсмеральду один индеец, родившийся в лесу[253], по ту сторону Дуиды, путешествовал еще с одним индейцем, который, побывав в плену у испанцев на берегах Вентуари, мирно жил в деревне или, как здесь говорят, «под звон колокола», debaxo de la campana.
Последний шел медленно, так как болел лихорадкой, одолевающей индейцев, когда они поселяются в миссиях и резко меняют образ жизни. Досадуя на задержку, спутник убил его и спрятал труп в густых древесных зарослях около Эсмеральды. Это преступление, как и множество других, совершенных индейцами, осталось бы неизвестным, если бы убийца не стал на следующий день готовиться к пиршеству.
Ему вздумалось предложить своим детям, родившимся в миссии и ставшим христианами, пойти вместе с ним за некоторыми частями трупа. Детям с трудом удалось отговорить его, и из-за ссоры, вызванной этим событием в семье, солдат, стоявший на постое в Эсмеральде, узнал о том, что индейцы хотели от него скрыть.
Как известно, людоедство и часто связанный с ним обычай человеческих жертвоприношений распространены во всех частях земного шара и у народов самых различных рас[254]; но при изучении истории особенно поражает то, что человеческие жертвоприношения сохраняются на довольно высокой ступени цивилизации и что племена, считающие за честь пожирать пленников, не всегда относятся к числу самых диких и самых свирепых.
В этом обстоятельстве есть нечто печальное и тягостное; оно не ускользнуло от внимания миссионеров, достаточно просвещенных, чтобы задумываться над нравами окрестных племен. Кабре, гуйпунави и карибы всегда были могущественнее и культурнейе других оринокских племен; однако первые два склонны к людоедству, между тем как карибам оно всегда было чуждо.
Следует тщательно различать отдельные ветви, на которые делится большая семья карибских племен. Эти ветви столь же многочисленны, как ветви монголов и западных татар, или туркоманов. Материковые карибы, те, что живут на равнинах между Нижним Ориноко, Риу-Бранку, Эссекибо и истоками Ояпока, испытывают ужас перед обычаем пожирать врагов.
В эпоху открытия Америки это варварское обыкновение[255] существовало только у карибов Антильских островов. Из-за них стали синонимами слова: «каннибалы», «карибы» и «людоеды»; из-за их бесчеловечного поведения возник изданный в 1504 году закон, по которому испанцам разрешалось обращать в рабство всякого человека американского племени, чье карибское происхождение он может доказать.
Впрочем, я думаю, что людоедство среди жителей Антильских островов было сильно преувеличено в баснословных рассказах первых путешественников. Такой серьезный и правдивый историк, как Эрера, не побрезговал привести эти басни в своих «Decades historicas»; он даже поверил необыкновенному событию, заставившему карибов отказаться от своих варварских привычек.
«Индейцы одного островка съели доминиканского монаха, похищенного на побережье Пуэрто-Рико. Они все заболели и больше не пожелали есть ни монахов, ни мирян».
«Вы не можете себе представить, – говорил старый миссионер из Мандаваки, – как развращена familia de Indios[256]. Вы принимаете в деревню людей нового племени; они кажутся кроткими, честными, хорошими работниками. Но разрешите им принять участие в походе (entrada), предпринятом вами для возвращения убежавших индейцев, и вы с трудом сумеете воспрепятствовать им убивать всех, кого они встретят, и прятать некоторые части трупов».
Размышляя о нравах этих индейцев, вы приходите почти в ужас от сочетания чувств, казалось бы, исключающих друг друга, от способности людей лишь частично воспринимать правила человечности, от преобладания обычаев, предрассудков и традиций над естественными движениями сердца.
С нами в пироге был индеец, бежавший с берегов Гуасии; за несколько недель он достаточно приобщился к культуре, чтобы быть нам полезным, подготавливая приборы, необходимые для ночных наблюдений. Он проявлял большую мягкость характера и сообразительность, и мы даже хотели оставить его у себя на постоянной работе.
Каково же было наше сожаление, когда мы узнали из разговора с ним, шедшего при посредстве переводчика, что «мясо обезьян Marimondes, хотя оно и темнее, кажется ему по вкусу похожим на человечье». Он уверял, что «его родственники (то есть соплеменники) предпочитают в человеке, как и в медведе, ладони». Это утверждение сопровождалось жестами дикой радости.
Мы спросили юношу, обычно спокойного и очень предупредительного в мелких услугах, которые он нам оказывал, испытывает ли он еще и теперь иногда желание «съесть индейца черувичахена»; он невозмутимо ответил, что, живя в миссии, будет есть только то, что едят los Padres.
Упреки, обращенные к индейцам по поводу рассматриваемого здесь чудовищного обычая, не производят никакого впечатления; они действуют не сильнее, чем слова брахмана с берегов Ганга, который, путешествуя по Европе, вздумал бы упрекать нас за обыкновение употреблять в пищу мясо животных. В глазах индейца с Гуасии черувичахена был существом, совершенно отличным от него; убить его казалось ему не более несправедливым, чем убить лесного ягуара.
Высказанное молодым индейцем намерение питаться, пока он живет в миссии, только тем, что едят los Padres, объясняется просто соображениями вежливости. У индейцев, если они возвращаются к своим (al monte) или если их донимает голод, быстро восстанавливается прежняя привычка к людоедству.
Индейцы с Касикьяре, хотя они быстро возвращались к своим варварским привычкам, в миссиях проявляли сообразительность, некоторую любовь к труду и, главное, с большой легкостью изъяснялись по-кастильски. В большинстве деревень живут индейцы трех-четырех племен, не понимающие друг друга, а потому чужой язык, который к тому же является языком гражданских властей, язык миссионера, имеет то преимущество, что служит средством более широкого общения.
Я слышал, как индеец поиньяве разговаривал по-кастильски с индейцем гуаибо, хотя оба они всего три месяца тому назад пришли из лесов.
Нам сообщили, что на Нижнем Ориноко, особенно в Ангостуре, индейцев с Касикьяре и с Риу-Негру вследствие их сообразительности и расторопности предпочитают жителям других миссий. Индейцы из Мандаваки славятся среди окрестных племен изготовлением кураре, который по силе не уступает кураре из Эсмеральды. К сожалению, изготовлением яда индейцы занимаются гораздо охотнее, чем земледелием.
Между тем почва на берегах Касикьяре великолепная. Там встречается коричневато-черный гранитный песок, в лесах покрытый толстыми пластами humus, а на берегах рек – глиной, почти непроницаемой для воды. Земля на Касикьяре, по-видимому, более плодородна, чем в долине Риу-Негру, где маис родится довольно плохо. Рис, бобы, хлопок, сахар и индиго дают богатые урожаи повсюду, где их пробовали выращивать.
В окрестностях миссий Сан-Мигель-де-Давипе, Сан-Карлос и Мандавака мы видели дикорастущее индиго. Нет сомнений, что некоторые американские народы, в особенности мексиканцы, задолго до завоевания употребляли для иероглифического письма настоящее индиго и что небольшие лепешки этого вещества продавались на главном рынке в Теночтитлане.
Однако красящее вещество, тождественное по химическому составу, может быть извлечено из растений, принадлежащих к близким родам, и я не осмелюсь сейчас утверждать, что Indigoferae американского происхождения не имеют каких-либо родовых отличий от Indigofera anil L. и Indigofera argentea Старого Света. Для кофейных деревьев Старого и Нового Света такое различие было установлено.
Влажность воздуха и ее естественное следствие – обилие насекомых – создают здесь, как и на Риу-Негру, почти непреодолимые препятствия для введения новых культур. Даже при ясном голубом небе гигрометр Делюка никогда не показывал меньше 52°. Повсюду встречаются крупные муравьи, которые двигаются плотными рядами и нападают на культурные растения особенно охотно, потому что они травянистые и сочные, между тем как в здешних лесах стволы растений деревянистые.
Если миссионер хочет попытаться вырастить салат или какие-нибудь европейские овощи, он вынужден, так сказать, подвесить свой огород в воздухе. Он наполняет старый челнок хорошей землей и, посеяв в нее семена, подвешивает его с помощью веревок из пальмы чикичики на высоте 4 футов над землей; чаще всего челнок ставят на легкий помост.
В таком положении молодые растения предохранены от сорняков, от земляных червей и от муравьев, которые двигаются по прямой линии и, не замечая того, что растет над ними, обычно не сворачивают и не влезают по очищенным от коры сваям помоста.
Я напоминаю об этом обстоятельстве, чтобы показать, с какими трудностями связаны в тропиках, на берегах больших рек, первые попытки человека освоить клочок земли среди обширных владений природы, кишащих животными и покрытых дикорастущими растениями.
Однако окружающие горные породы – все тот же гранит с небольшой примесью амфибола, который мы видели в Явите и который приобретает черты сиенита. В половине третьего ночи мы покинули Мандаваку. Нам предстояло еще 8 дней бороться с течением Касикьяре, а наш путь до того, как мы снова достигнем Сан-Фернандо-де-Атабапо, будет проходить по такой пустынной местности, что мы можем рассчитывать лишь через 13 дней увидеть другого миссионера-обсерванта в Санта-Барбаре.
После 6 часов плавания мы миновали оставшееся от нас к востоку устье Идапы, или Сиапы, которая берет начало на горе Унтуран, и у истоков которой есть волок, ведущий к Маваке, одному из притоков Ориноко. В Идапе вода белая; эта река вдвое у́же, чем Пасимони, где вода черная.
Ее верхнее течение весьма странно искажено на картах Ла Круса и Сюрвиля, послуживших образцами для всех последующих карт. В дальнейшем, когда я буду говорить об истоках Ориноко, мне представится случай упомянуть о гипотезах, послуживших причиной этих ошибок.
Если бы отец Каулин мог видеть карту, приложенную к его труду, он очень удивился бы, обнаружив, что на ней изображены те фантазии, против которых он возражал на основании точных сведений, полученных им на месте. Этот миссионер просто говорил, что Идапа берет начало в гористой стране, вблизи от тех мест, где живут индейцы амуйсана.
Этих индейцев превратили в амойзана или в амазоне, а началом реки Идапо сделали источник, который в момент своего появления на поверхность земли разделяется на два рукава, текущие в диаметрально противоположные стороны. Такое раздвоение источника представляет чистый вымысел.
Мы расположились лагерем у Raudal Кунури. Ночью шум маленького порога заметно усиливается. Наши индейцы утверждали, будто это верное предзнаменование дождя. Я вспомнил, что горцы в Альпах очень верят в такую же примету[257]. И действительно, задолго до восхода солнца пошел дождь. Впрочем, обезьяны Araguato своим протяжным воем предупредили нас о близком ливне задолго до того, как усилился шум порога.
По мере того как мы двигались вперед, река становилась у́же; ее берега были такие болотистые, что Бонплану стоило большого труда добраться до подножия ствола Carolinea princeps, отягощенного крупными пурпурными цветами. Это дерево – лучшее украшение здешних лесов, как и лесов на Риу-Негру. Днем мы несколько раз измерили температуру воды в Касикьяре.
На поверхности реки она равнялась всего 24° (при температуре воздуха 25,6°); температура воды в Риу-Негру почти такая же, а в Ориноко на 4–5° выше. Оставив к западу от себя устье Каньо-Катерико, в котором вода черная и необыкновенно прозрачная, мы покинули русло реки и пристали к острову, где расположена миссия Васива.
Окружающее ее озеро имеет в ширину одно лье и сообщается при посредстве трех проток с Касикьяре. Местность вокруг болотистая и очень неблагополучная по лихорадке. Озеро, вода в котором при проходящем свете желтая, в период сильного зноя высыхает, и тогда даже индейцы не выдерживают миазмов, поднимающихся от ила.
В день нашего прибытия я начертил план Васивы. Часть деревни была перенесена в более сухое место к северу, и это изменение стало причиной длительной ссоры между губернатором Гвианы и монахами.
Губернатор утверждал, что последние не имели права переносить свои деревни без разрешения гражданских властей; но так как он совершенно не знал, где находится Касикьяре, то адресовал свои упреки миссионеру Каричаны, который живет за 150 лье от Васивы и не мог понять, о чем идет речь.
Такие географические ошибки весьма часты в стране, управляемой обычно людьми, никогда не имевшими карты подведомственных им владений. В 1785 году отца Валора назначили в миссию Падамо, предписав ему «немедленно отправиться к оставшимся без пастыря индейцам». Между тем прошло уже больше 15 лет, как деревни Падамо не существовало, а индейцы убежали al monte.
С 14 по 21 мая мы все время ночевали под открытым небом; однако я не могу назвать тех мест, где мы располагались лагерем. Эти края такие дикие и так редко посещаются, что индейцы не знают – если не считать нескольких рек – названий тех пунктов, которые я наносил на карту по компасу.
На протяжении целого градуса я не имел возможности определить широту путем наблюдения над звездами. После того как мы миновали место, где Итинивини отделяется от Касикьяре и течет на запад к гранитным холмам Дарипабо, берега стали болотистыми, с зарослями бамбука. Эти древовидные злаки достигают в вышину 20 футов; к верхушке их стебель всегда изгибается.
Они представляют новый вид с очень широкими листьями. Бонплану посчастливилось найти один экземпляр в цвету; я упоминаю об этом потому, что до настоящего времени роды Nastus и Bambusa Schreb. различали очень плохо и что в Новом Свете крайне редко удается видеть эти гигантские злаки цветущими.
Мутис 20 лет собирал гербарий в местах, где Bambusa Guadua Humb. et Bonpl. образует болотистые леса шириной в несколько лье, но ему ни разу не удалось раздобыть ее цветок. Мы послали Мутису первые колосья Bambusa Schreb. из долин Попаяна, отличающихся умеренным климатом.
Почему органы оплодотворения так редко развиваются у представителя туземной флоры, обнаруживающего такой мощный рост как на уровне океана, так и на склонах гор до высоты в 900 туазов, то есть до субальпийского района, где климат в тропическом поясе напоминает климат Южной Испании? Bambusa latifolia Humb. et Bonpl., вероятно, характерна для бассейнов Верхнего Ориноко, Касикьяре и Амазонки; это общественное растение, как и все злаки из подсемейства Nastoideae; однако в той части Испанской Гвианы, по которой мы путешествовали, оно не образует больших сообществ, называемых испаноамериканцами Guaduales, то есть бамбуковые леса.
Первый лагерь выше Васивы мы разбили сравнительно легко. Мы нашли клочок сухой, не поросшей кустами земли к югу от Каньо-Курамуни, в том месте, где обезьяны-капуцины[258], распознаваемые по черной бороде и грустному суровому виду, медленно прогуливались по горизонтальным ветвям Genipa L. Следующие пять ночей были очень тяжелыми, так как мы приближались к бифуркации Ориноко.
Мощь растительности возрастает до такой степени, о какой трудно составить себе представление, если даже вы привыкли к зрелищу тропических лесов. Песчаных берегов больше нет; вдоль реки тянется изгородь из ветвистых деревьев. Вы видите лишь канал шириной в 200 туазов, окаймленный двумя громадными стенами, покрытыми лианами и листвой. Мы часто пытались пристать к берегу, но высадиться нам не удавалось.
Иногда перед заходом солнца мы шли вдоль берега целый час, чтобы отыскать не поляну (их не существует), а какое-нибудь менее заросшее место, где наши индейцы, поработав как следует топором, могли расчистить достаточное пространство для лагеря на 12–13 человек. Провести ночь в пироге было невозможно.
Mosquitos, мучившие нас днем, к вечеру набивались под toldo, то есть под навес из пальмовых листьев, служивший нам укрытием от дождя. Никогда у нас так не распухали руки и лицо. Отец Сеа, до того хваставший, что в его миссиях у порогов самые крупные и самые злые (las mas feroces) москиты, постепенно стал соглашаться, что на Касикьяре укусы насекомых болезненнее, чем все, когда-либо прежде испытанные им.
Посреди густого леса мы с большим трудом находили дрова, чтобы развести костер, так как в здешних экваториальных областях, где все время идет дождь, ветви деревьев наполнены соком и почти не горят. Там, где нет сухих песчаных берегов, совершенно невозможно раздобыть старую древесину, про которую индейцы говорят, что она зажарилась на солнце.
Впрочем, костер был нам нужен лишь как средство для защиты от лесных зверей; у нас осталось так мало продуктов, что для приготовления пищи мы могли бы почти вовсе обойтись без него.
18 мая под вечер мы увидели на берегу реки место, где росли в диком состоянии какаовые деревья. Бобы у них маленькие и горькие; лесные индейцы высасывают мякоть и выбрасывают бобы, которые индейцы из миссий подбирают и продают тем, кто не очень разборчив при приготовлении шоколада.
«Это Puerto del Cacao[259], – сказал кормчий. – Здесь ночуют los Padres, когда они направляются в Эсмеральду покупать сарбаканы и Juvia (вкусные плоды Bertholletia Humb. et Bonpl.)». Впрочем, по Касикьяре за год не проходит и пяти лодок; начиная от Майпурес, иначе говоря в течение месяца, мы не встретили ни живой души на реках, по которым поднимались, если не считать ближайших окрестностей миссий.
К югу от озера Дурактумуни мы ночевали в пальмовом лесу. Шел проливной дождь; однако Pothos L., Arum L. и лианы образовали такую густую естественную беседку, что мы укрылись в ней, словно под сводом листвы. Индейцы, расположившиеся на берегу реки, переплели ветви Heliconia L. и других растений из семейства банановых и устроили над гамаками нечто вроде крыши.
Наши костры освещали до высоты 50–60 футов стволы пальм, лианы, отягощенные цветами, и столбы беловатого дыма, поднимавшиеся прямо к небу. Зрелище было великолепное; но для того чтобы им мирно наслаждаться, нужно было бы дышать воздухом, не кишащим насекомыми.
Выше Каньо-Дурактумуни Касикьяре течет в одном направлении, с северо-востока на юго-запад. Там на правом берегу была начата постройка новой деревни Васива. Миссии Пасимона, Капивари и Буэнагуардия, подобно мнимой крепости у озера Васива, существуют только на наших картах. Мы удивились тому, как сильно подмыты оба берега Касикьяре в результате внезапных паводков.
Вырванные с корнем деревья образуют как бы естественные плоты; наполовину погруженные в ил, они представляют большую опасность для пирог. Если бы лодка путешественников, на их несчастье, перевернулась в этом необитаемом месте, то, вероятно, они исчезли бы, не оставив никаких следов крушения, по которым можно было бы установить, где и каким образом они погибли.
На побережье узнали бы лишь, притом очень нескоро, что лодки, вышедшей из Васивы, не видели в миссиях Санта-Барбара и Сан-Фернандо-де-Атабапо, отстоящих за сотню лье оттуда. Ночь 20 мая, последнюю перед окончанием нашего плавания по Касикьяре, мы провели близ места бифуркации Ориноко.
Мы питали некоторую надежду, что нам удастся провести астрономические наблюдения, так как падающие звезды необыкновенной величины были видны сквозь пелену тумана, застилавшую небо. Из этого мы заключили, что слой тумана должен быть очень тонким, потому что метеоров такого рода почти никогда не наблюдали ниже облаков.
Изумившие нас метеоры двигались к северу, следуя друг за другом примерно через одинаковые промежутки времени. Индейцы, не имеющие обыкновения облагораживать словами скачки своего воображения, называют падающие звезды мочой, а росу – слюной звезд. Облака снова сгустились, и мы больше не видели ни метеоров, ни настоящих звезд, которых с нетерпением ждали несколько дней.
Нас предупредили, что в Эсмеральде нас поджидают насекомые, еще «более злые и более прожорливые», чем на том рукаве Ориноко, по которому мы поднимались. Несмотря на такое обещание, мы с удовольствием мечтали о том, что наконец заночуем в обитаемом месте и займемся гербаризацией. Последний лагерь на Касикьяре поколебал наши надежды.
Я осмеливаюсь сообщить о факте, не представляющем большого интереса для читателя, но, по моему мнению, заслуживающем упоминания в путевом дневнике, где описываются все события во время плавания по столь дикой стране. Мы расположились у опушки леса.
Среди ночи индейцы сообщили нам, что они слышали совсем близко рычание ягуара и что оно доносилось с вершин соседних деревьев. Леса здесь настолько густые, что в них водятся почти исключительно те животные, которые лазают по деревьям, как четверорукие, Cercoleptes (кинкажу), виверры и различные роды Felis.
Так как наши костры ярко горели и так как в результате длительной привычки перестаешь (можно сказать систематически) обращать внимание на действительные опасности, то мы придали мало значения крикам ягуаров. Их привлекал запах и лай нашей собаки. Собака (из породы крупных догов) сначала принялась лаять; когда тигр приблизился, она стала выть и спряталась под наши гамаки, как бы ища помощи у людей.
Со времен ночевок на берегах Апуре мы привыкли к таким чередованиям храбрости и страха у нашей молодой, кроткой и очень ласковой собаки. Каково же было наше горе, когда утром, при посадке в лодку, индейцы сообщили нам об исчезновении собаки! Не было никаких сомнений, что ее утащили ягуары.
Может быть, не слыша больше их рычаний, она отошла от костров к берегу, а может быть, мы не слышали стонов собаки, так как спали глубочайшим сном. Жители берегов Ориноко и Магдалены часто уверяли нас, что самые старые ягуары (следовательно, многие годы охотившиеся по ночам) очень хитры и могут утащить животное из лагеря, сжав ему горло, чтобы оно не кричало.
Мы прождали часть утра в надежде, что наша собака заблудилась. Через три дня мы вернулись на тот же берег. Опять слышалось рычание ягуаров, питающих склонность к определенным местам; но все наши поиски оказались тщетными. Дог, который сопровождал нас от Каракаса и столько раз ускользал вплавь от преследования крокодилов, был растерзан в лесу. Я упоминаю об этом случае лишь потому, что он дает некоторое представление о хитрости больших кошек с пятнистой шкурой.
Спускаясь по течению больших рек, держатся тальвега, середины русла, где мало mosquitos; когда поднимаются против течения, то приходится, чтобы использовать водовороты и противотечения, держаться берега, где из-за близости леса и из-за выброшенных остатков органических веществ скопляются насекомые-долгоножки[261]. Место знаменитой бифуркации Ориноко производит очень внушительное впечатление.
На северном берегу поднимаются высокие гранитные горы. Среди них вдали можно различить Марагуаку и Дуиду. На левом берегу Ориноко на запад и на восток от бифуркации гор нет; они появляются лишь напротив устья Таматамы. Там находится скала Гуарако, которая, как говорят, в период дождей время от времени выбрасывает пламя.
В том месте, где Ориноко с юга уже не окаймлен горами и достигает начала долины или, скорее, впадины, понижающейся к Риу-Негру, он разделяется на два рукава. Главная ветвь (река Ларагуа индейцев) продолжает течь к западу-северо-западу, огибая группу гор Парима; рукав, соединяющий Ориноко с Амазонкой, устремляется в равнины, общий уклон которых идет к югу, но отдельные поверхности понижаются в долине Касикьяре к юго-западу, а в бассейне Риу-Негру к юго-востоку.
Это явление, на первый взгляд столь странное, но проверенное мной на месте, заслуживает особого внимания. Оно тем более интересно, что может пролить некоторый свет на тождественные факты, по-видимому установленные во внутренних областях Африки.
Когда поднимаются по дельте Ориноко к Ангостуре и к месту впадения Апуре, слева все время тянется высокая цепь гор Парима. Она не только не образует (как считали некоторые знаменитые географы) порога, разделяющего бассейны Ориноко и Амазонки, а напротив, на ее южном склоне находятся истоки первой из этих рек.
Ориноко (в точности как Арно в знаменитой voltata[262] между Биббьеной и Понтассиеве) описывает три четверти овала, длинная ось которого идет в широтном направлении. Он огибает группу гор, принимая в себя воды как с одного, так и с другого склона.
Начиная от высокогорных долин Марагуаки, река течет сначала на запад и на запад-северо-запад, как будто она должна впадать в Южное море; затем близ места впадения Гуавьяре она начинает отклоняться к северу и течет в меридиональном направлении до устья Апуре – второй точки изгиба.
В этой части своего течения Ориноко заполняет нечто вроде желоба, образованного пологим склоном, идущим от очень отдаленной цепи Анд Новой Гранады, и исключительно коротким противосклоном, поднимающимся к востоку к круто обрывающимся горам Парима. Такой рельеф местности является причиной того, что самые большие притоки Ориноко – западные.
Так как главный водоем протекает очень близко от гор Парима, огибая их с юга на север (словно он направляется к Пуэрто-Кабельо на северном берегу Венесуэлы), то его русло преграждено скалами.
Это район больших порогов: река с ревом прокладывает путь сквозь контрфорсы, выдвинутые к востоку; таким образом, в большом сухопутном проливе[263], между Кордильерами Новой Гранады и горным хребтом Парима, окаймляющие западный берег скалы относятся также к хребту Парима.
Около места впадения Апуре Ориноко вторично и почти совершенно неожиданно меняет направление и течет далее не с юга на север, а с запада на восток – совсем так же, как в месте впадения Гуавьяре он внезапно меняет направление и течет не на запад, а на север.
Начиная от места впадения Апуре и до своего устья на восточном берегу Америки Ориноко течет параллельно своему первоначальному направлению, но в обратную сторону; его тальвег образован там на севере почти незаметным склоном, поднимающимся к прибрежной цепи Венесуэлы, а на юге – коротким и крутым противосклоном горного хребта Парима.
Вследствие этих особенностей рельефа местности Ориноко огибает одну и ту же группу гранитных гор с юга, с запада и с севера; и, пробежав 1350 миль (по 950 туазов), он оказывается в 300 милях от своих истоков. Устье этой реки расположено на расстоянии примерно всего только двух градусов от меридиана ее истоков.
С тех пор как я покинул берега Ориноко и Амазонки, в общественной жизни народов Запада произошли перемены, знаменующие начало новой эры. За ужасами междоусобной войны последовали благодетельный мир, более свободное развитие промышленности. Бифуркация Ориноко, перешеек Туамини, который так легко прорезать искусственным каналом, привлекут внимание европейских коммерсантов.
Касикьяре, река длиной в 180 миль и широкая, как Рейн, не будет больше представлять собой бесполезный судоходный путь между двумя речными бассейнами площадью в 190 000 квадратных лье. Зерно Новой Гранады начнут доставлять на берега Риу-Негру; от истоков Напо и Укаяли, от Анд Кито и Верхнего Перу суда будут спускаться к дельте Ориноко, проплывая расстояние, равное расстоянию от Тимбукту до Марселя.
В стране, в девять-десять раз превосходящей по площади Испанию и богатой самыми разнообразными продуктами земли, можно плавать во всех направлениях благодаря естественному каналу – Касикьяре – и бифуркации рек. Явление, которое когда-нибудь будет играть столь важную роль в деле создания политических связей между народами, заслуживает, конечно, тщательного изучения.
Верхний Ориноко от Эсмеральды до впадения Гуавьяре. – Второе плавание через пороги Атурес и Майпурес. – Нижний Ориноко между устьем Апуре и Ангостурой, столицей Испанской Гвианы.
Мне остается рассказать о самых глухих и отдаленных христианских поселениях на Верхнем Ориноко. Напротив места бифуркации на правом берегу реки возвышается амфитеатром гранитный массив Дуиды. Эта гора, которую миссионеры называют вулканом, имеет в высоту около 8000 футов. Ее южный и западный склоны отвесные, и она производит очень внушительное впечатление.
Вершина Дуиды голая и каменистая; но повсюду, где менее крутые склоны покрыты перегноем, обширные леса как бы висят над обрывами. У ее подножия расположена миссия Эсмеральда, деревушка с 80 жителями. Вокруг деревни раскинулась прелестная равнина, орошаемая ручейками с черной, но прозрачной водой.
Это настоящие луга, где возвышаются рощи пальм мориция – саговых пальм Америки. Ближе к горе, расстояние до которой от креста, поставленного в миссии, составляет, по моим измерениям, 7300 туазов, болотистый луг переходит в саванну, окаймляющую нижнюю часть кордильеры.
Там встречаются громадные, восхитительно пахнущие ананасы. Этот вид Bromelia Plum. ex L., подобно нашему Colchicum autumnale L., всегда растет поодиночке среди злаковых, между тем как Karatas, другой вид того же рода, является общественным растением, как наши верески и черника. Ананасы из Эсмеральды славятся по всей Гвиане.
В Эсмеральде миссионера нет. Священник, которому поручено совершать богослужение в этой деревне, постоянно живет в Санта-Барбаре, расположенной на расстоянии свыше 50 лье. Чтобы подняться по реке, ему надо потратить 4 дня, а потому он приезжает только 5–6 раз в год. Нас сердечно принял старый солдат.
Он думал, что мы каталонские лавочники, приехавшие в миссию для торговли мелочными товарами. Увидев кипы бумаги, предназначенные для сушки растений, он улыбнулся нашей наивной неосведомленности. «Вы приехали в страну, – сказал он, – где на такой товар нет спроса. Здесь никто не пишет; сухие листья маиса, Platano (банан), Vijaha (геликония) служат нам, как бумага в Европе, для заворачивания иголок, рыболовных крючков и других мелких предметов, чтобы они не потерялись».
Старый солдат объединял в одном лице гражданскую и духовную власть. Он учил детей если не катехизису, то употреблению четок; чтобы развлечься, он звонил в колокола; и, побуждаемый горячим стремлением послужить церкви, он иногда пользовался своим певческим жезлом так, что это вовсе не нравилось индейцам.
Эсмеральда – самое знаменитое место на Ориноко по приготовлению сильнодействующего яда, применяемого на войне, на охоте и, что может несколько удивить, в качестве лекарства против желудочных заболеваний. Яды индейцев тикуна с Амазонки, упас-тиеуте с острова Ява и кураре из Гвианы являются самыми смертоносными из всех известных нам веществ.
Еще в конце XVI столетия Рэлей слышал название урари, обозначающее растительное вещество, которым отравляют стрелы. Однако никаких точных сведений об этом яде до Европы не дошло. Миссионерам Гумилье и Джили не удалось проникнуть в места, где приготовляют кураре.
Гумилья утверждает, что «его приготовление было окутано большой тайной, что главная составная часть добывалась из какого-то подземного растения, из клубневидного корня, который никогда не дает листьев и который является корнем par excellence[264], raiz de si misma, что от ядовитых испарений, поднимающихся из котлов, погибают старухи (самые бесполезные), назначенные присматривать за приготовлением яда, и что, наконец, растительный сок считается достаточно концентрированным лишь в том случае, если несколько капель его оказывают на расстоянии отталкивающее действие на кровь.
Один из индейцев делает себе легкий укол; стрелу обмакивают в жидкий кураре и приближают к месту укола. Яд признается достаточно концентрированным, если он заставляет кровь вернуться в сосуды без непосредственного прикосновения к ним». Я не стану заниматься опровержением широко распространенных сказок, собранных отцом Гумильей.
Мог ли этот миссионер сомневаться в действии кураре на расстоянии, коль скоро он безоговорочно признавал, что листья одного и того же растения могут либо вызывать рвоту, либо очищать желудок, в зависимости от того, срывают ли его стебель за верх или за низ.
Когда мы прибыли в Эсмеральду, большинство индейцев только что вернулись из путешествия, которое они совершили на восток, за реку Падамо, для сбора Juvias, то есть плодов Bertholletia Humb. et Bonpl., и лиан, дающих кураре. Их возвращение было ознаменовано праздником, называемым в миссии la fiesta de las Juvias и напоминающим наши праздники урожая и сбора винограда.
Женщины приготовили много алкогольных напитков; два дня все индейцы были пьяны. У племен, для которых плоды пальм и некоторых других деревьев, снабжающих пищей, имеют большое значение, период сбора этих плодов отмечается общественными увеселениями; счет времени ведется по праздникам, следующим друг за другом с неизменным постоянством.
Нам посчастливилось разыскать старого индейца, менее пьяного, чем остальные; он был занят приготовлением яда кураре из только что собранных растений. Это был местный химик. Мы увидели у него большие глиняные котлы, предназначенные для варки растительных соков, более плоские сосуды, где испарение благодаря большой поверхности протекает быстрее, листья бананов, свернутые конусом и служившие для фильтрации жидкости, содержащей в том или ином количестве волокнистые вещества.
В хижине, превращенной в химическую лабораторию, царили полнейший порядок и величайшая чистота. Индеец, который должен был давать нам пояснения, известен в миссии под прозвищем Хозяин Яда (amo del Curare); он держался с той чопорностью, в какой некогда упрекали европейских аптекарей, и разговаривал таким же педантическим тоном.
«Я знаю, – сказал он, – что у белых есть секреты изготовления мыла и черного порошка, отличающегося важным недостатком: он производит шум, разгоняющий животных, если в них не попадают. Кураре, способ приготовления которого переходит у нас от отца к сыну, превосходит все, что вы умеете делать там (за морем). Это сок травы, убивающий совершенно бесшумно (так, что неизвестно, откуда нанесен удар)».
Химический процесс, которому хозяин кураре придавал столь серьезное значение, показался нам весьма простым. Лиана (bejuco), употребляемая в Эсмеральде для приготовления яда, носит то же название, что и в лесах Явиты. Это – bejuco de Mavacure, в изобилии растущий к востоку от миссии на левом берегу Ориноко, за рекой Амагуака, в сложенных гранитом горах Гуаная и Юмарикин.
Хотя пучки bejuco, виденные нами в индейской миссии, были совершенно без листьев, мы не сомневаемся, что это то же самое растение из семейства чилибуховых (очень близкого к Rouhamon Aubl.), которое мы изучали в лесу на Каньо-Пимичине. Употребляют и свежий Mavacure, и сушившийся несколько недель.
Сок недавно сорванной лианы считается неядовитым; возможно, он оказывает заметное действие только в сильной концентрации. Ужасный яд содержится в коре и в части заболони. Ножом стругают ветки Mavacure диаметром в 4–5 линий; снятую кору давят на камне для растирания маниоковой муки и превращают в очень тонкие волокна. Так как ядовитый сок желтый, то и вся волокнистая масса принимает этот же цвет.
Ее бросают в воронку высотой в 9 дюймов и шириной в 4 дюйма. Из всего оборудования индейской лаборатории хозяин яда больше всего расхваливал нам эту воронку. Он несколько раз спрашивал, видели ли мы когда-нибудь por alla (там, то есть в Европе) что-нибудь похожее на его embudo[265].
To был лист банана, свернутый фунтиком и вставленный в другой, более плотный фунтик из пальмовых листьев; весь прибор был установлен на легкой подставке из пальмовых жилок и черешков. Поливая водой волокнистое вещество – растертую кору Mavacure, приступают к приготовлению холодным способом настоя. Желтая вода в течение нескольких часов капля по капле фильтруется сквозь embudo, или воронку, из листьев.
Отфильтровавшаяся вода представляет собой ядовитую жидкость, но она приобретает силу лишь после того, как ее выпаривают, подобно мелассе, в большом глиняном сосуде и таким путем концентрируют. Время от времени индеец предлагал нам попробовать жидкость; по большей или меньшей горечи судят, достаточно ли она выпарена.
В этой операции нет ничего опасного, так как кураре оказывает смертоносное действие лишь в том случае, если оно вступает в непосредственное соприкосновение с кровью. Поэтому пары, поднимающиеся от котла, не причиняют никакого вреда, что бы ни говорили миссионеры с Ориноко.
Фонтана своими прекрасными опытами над ядом, приготовленным индейцами тикуна с реки Амазонок, уже давно доказал, что пары, выделяемые этим ядом, когда его бросают на горячие угли, можно безбоязненно вдыхать и что неправильно сообщение Кондамина о том, будто приговоренных к смерти женщин убивали парами яда индейцев тикуна.
Самый концентрированный сок Mavacure недостаточно густ и не держится на стрелах. Специально для того, чтобы придать густоту яду, к концентрированному настою добавляют другой, исключительно липкий растительный сок, который добывают из дерева с широкими листьями, называемого киракагуэро.
Оно растет очень далеко от Эсмеральды, и в это время года на нем, как и на bejuco de Mavacure, не было ни цветов, ни плодов, а потому мы не можем дать его ботаническое определение. Я уже несколько раз говорил о своеобразном роке, препятствующем путешественникам изучить самые интересные растения, между тем как тысячи других, чьи химические свойства неизвестны, стоят вокруг, отягощенные цветами и плодами.
Когда путешествуют быстро, то даже в тропиках, где цветение деревянистых растений длится так долго, едва ли на одной восьмой части всех растений удается наблюдать главные стадии плодообразования.
Таким образом, мы лишь в одном случае из восьми можем надеяться, что нам удастся определить – я уже не говорю: семейство, – но хотя бы род и вид, и легко понять, что это неблагоприятное стечение обстоятельств ощущается особенно живо, когда оно не позволяет нам ознакомиться с растениями, имеющими значение не только для описательной ботаники.
Когда липкий сок дерева киракагуэро добавляют к сильно концентрированной кипящей ядовитой жидкости, последняя чернеет и сворачивается, превращаясь в массу, которая напоминает по консистенции деготь или густой сироп. Эта масса и является тем кураре, что поступает в продажу.
Слыша от индейцев, что киракагуэро столь же необходим для приготовления яда, как и bejuco de Mavacure, вы можете впасть в заблуждение, предположив, будто первое растение тоже содержит какое-то смертоносное начало, хотя на самом деле оно служит (подобно альгорове и всякому другому камедистому веществу) лишь для придания густоты концентрированному соку кураре. Изменение цвета, происходящее в смеси, обусловлено разложением углеводорода.
Кислород сгорает, и углерод высвобождается. Кураре продают в плодах Crescentia L.; так как приготовление его сосредоточено в руках нескольких семейств и так как для смазывания каждой стрелы требуется ничтожное количество яда, то кураре первого сорта, кураре из Эсмеральды и Мандаваки, продается по чрезвычайно высокой цене. При мне за две унции платили 5–6 франков.
В высушенном виде это вещество похоже на опиум; при доступе воздуха оно сильно пропитывается влагой. Вкус у кураре горький, но очень приятный, и мы, Бонплан и я, часто проглатывали небольшие порции его. Это совершенно безопасно, если вы вполне уверены, что губы и десны у вас не кровоточат. При недавних опытах Манджили над ядом гадюк один из его помощников проглотил без всякого вреда для себя весь яд, полученный из четырех больших итальянских гадюк.
Индейцы считают, что кураре, принятое внутрь, служит превосходным желудочным средством. Такой же яд, приготовленный индейцами пираоа и салиба, хотя тоже широко известный, не пользуется столь большим спросом, как эсмеральдский. Процесс приготовления, по-видимому, повсюду почти одинаков, но нет никаких доказательств, что различные яды, продаваемые под одним и тем же названием на Ориноко и на Амазонке, все тождественны и добываются из одних и тех же растений.
Так, Орфила в своем превосходном труде «Общая токсикология» совершенно правильно различает воорара из Голландской Гвианы, кураре с Ориноко, тикуна с Амазонки и все вещества, объединенные под неопределенным названием «американские яды». Может быть, когда-нибудь обнаружат единое щелочное начало, подобное морфину опиума и вокелину чилибух, в ядовитых растениях, принадлежащих к различным родам.
На Ориноко различают Curare de raiz (из корней) и Curare de bejuco (из лиан или коры ветвей). Мы видели процесс приготовления только второго; первый слабее и пользуется меньшим спросом. На реке Амазонок мы познакомились с ядами индейцев тикуна, ягуа, пеба и хибаро; добываемые из одного и того же растения, они отличаются лишь большей или меньшей тщательностью приготовления.
Яд индейцев тикуна, который благодаря Кондамину приобрел такую известность в Европе и который начали несколько неудачно называть тикуна, добывается из лианы, растущей на острове Мормороте на Верхнем Мараньоне. Этот яд приготовляется и индейцами тикуна, ведущими независимое существование на испанской территории около истоков Якарике, и индейцами того же племени, живущими в португальской миссии Лорето.
В здешних странах охотничьи племена не могут обойтись без ядов, а потому миссионеры с Ориноко и Амазонки совершенно не препятствуют такого рода производству. Названные нами выше яды совершенно отличны от ядов из Лапеки[266] и яда из Ламаса и Мойобамбы.
Я останавливаюсь на этих подробностях, потому что отдельные части растений, которые нам удалось изучить, доказали нам (вопреки общепринятому мнению), что три яда – индейцев тикуна, из Лапеки и из Мойобамбы – добываются из растений не одного и того же вида, возможно даже не родственных между собой.
Насколько кураре по своему составу просто, настолько же приготовление яда из Мойобамбы длительно и сложно. К соку bejuco de Ambihuasca, главной составной части, добавляют перец (Capsicum L.), табак, Ваrbasco (Jacquinia arraillaris Jacq.), Sanango (Tabernae montana) и млечный сок некоторых других кутровых.
Свежий сок Ambihuasca оказывает смертоносное действие при соприкосновении с кровью; сок Mavacure становится смертельным ядом лишь после выпаривания на огне, а сок корня Jatropha Manihot L. [Manihot utilissima Pohl.] от кипячения теряет всякие вредные свойства.
В очень сильный зной я долго растирал между пальцами лиану, из которой в Лапеке приготавливают ужасный яд, и у меня онемели руки; человек, работавший вместе со мной, испытал такое же влияние быстрого поглощения яда неповрежденными кожными покровами.
Я не стану здесь останавливаться на подробностях, касающихся физиологических свойств ядов Нового Света, которые убивают так же быстро, как азиатские чилибухи (рвотный орешек, упас-тиеуте и китайский боб), но не вызывают рвоты при введении в желудок и не предвещают близкой смерти сильным возбуждением спинного мозга.
Во время нашего пребывания в Америке мы послали Фуркруа и Воклену кураре с Ориноко и бамбуковые трубки, наполненные ядом индейцев тикуна и ядом из Мойобамбы; по возвращении мы снабдили также Мажанди и Делиля, столь успешно занимавшихся ядами жаркого пояса, некоторым количеством кураре, ослабленного перевозкой по странам с влажным климатом.
На берегах Ориноко употребляют в пищу только кур, убитых уколом отравленной стрелы. Миссионеры уверяют, что мясо невкусное, если не применяется этот способ. Нашему спутнику, отцу Сеа, болевшему лихорадкой, каждое утро приносили в его гамак стрелу и живую курицу, предназначенную нам на обед.
Несмотря на обычную слабость, он не желал доверить кому-нибудь другому операцию, которой придавал большое значение. Крупные птицы, например гуан (Pava de monte) или гокко, уколотые в бедро, умирают через 2–3 минуты; чтобы умертвить свинью или пекари, нередко требуется больше 10–12 минут.
Бонплан установил, что один и тот же яд, купленный в разных деревнях, обнаруживал большие различия. На реке Амазонок мы как-то достали настоящий яд индейцев тикуна, который оказался слабее всех разновидностей кураре с Ориноко.
Старый индеец, которого называли Хозяином Яда, казался польщенным тем интересом, с каким мы следили за его химическими операциями. Он считал нас достаточно умными и потому не сомневался, что мы умеем делать мыло, ибо это искусство представлялось ему после приготовления кураре одним из самых замечательных достижений человеческого гения.
Когда жидкий яд был разлит в предназначенные для него сосуды, мы отправились с индейцем на Fiesta de las Juvias. Праздник урожая Juvias, то есть плодов Bertholletia excelsa Humb. et Bonpl., отмечался танцами и самым диким беспробудным пьянством. Хижина, где в течение нескольких дней собирались индейцы, представляла весьма странное зрелище.
В ней не было ни стола, ни скамьи; зато были симметрично выстроены и прислонены к стене почерневшие от дыма большие жареные обезьяны – Marimondes (Ateles Belzebuth) и бородатые обезьяны, которых называют капуцинами и которых не следует смешивать с Machi или Saї (Simia Capucina Buffon).
Способ жарения этих животных усиливает неприятное впечатление, производимое ими на цивилизованного человека. Из очень твердого дерева делают маленькую решетку и устанавливают ее на высоте одного фута от земли. Обезьяну, с которой предварительно снимают шкуру, сгибают пополам, и она как бы сидит. Обычно ее усаживают так, чтобы она опиралась на свои тощие длинные руки; иногда руки скрещивают на спине животного.
Привязав ее к решетке, внизу зажигают очень яркий огонь. Окутанная дымом и пламенем, обезьяна одновременно жарится и чернеет[267]. При виде того, как индейцы пожирают руку или ногу жареной обезьяны, трудно удержаться от мысли, что обыкновение есть животных, по своему физическому строению столь близких к человеку, в какой-то степени содействовало уменьшению среди дикарей ужаса перед людоедством.
Жареные обезьяны, в особенности те, у которых голова круглая, имеют отвратительное сходство с ребенком; поэтому европейцы, вынужденные питаться четверорукими, предпочитают отрезать голову и руки и подавать к столу лишь остальную часть туловища.
Мясо обезьян настолько тощее и сухое, что Бонплан сохранил в своей парижской коллекции руку от плеча до кисти и отдельно кисть, зажаренные на огне в Эсмеральде; по прошествии многих лет от них все еще не исходило никакого запаха.
Мы видели, как танцуют индейцы. Их танец очень однообразен, ибо женщины не осмеливаются принимать в нем участие. Мужчины, молодые и старые, берутся за руки и образуют круг; они целыми часами молча и серьезно кружатся то направо, то налево. Чаще всего танцоры сами бывают и музыкантами.
Слабые звуки, извлекаемые из тростинок различной длины, образуют медленный и печальный аккомпанемент. Чтобы отмечать такт, первый танцор ритмично сгибает оба колена. Иногда все стоят на месте и слегка покачиваются, наклоняя туловище то в одну, то в другую сторону. Тростинки, расположенные в один ряд и связанные между собой, напоминают флейту Пана, какую мы видим на вазах великой Греции с изображениями вакхических шествий.
Идея соединить тростинки различной длины и дуть в них по очереди, двигая их перед губами, очень проста и должна была возникнуть у всех народов. Мы с удивлением наблюдали, с какой быстротой молодые индейцы подбирали и настраивали такие флейты, когда им попадался на берегу реки тростник (Carices).
Во всех странах люди, живущие в естественном состоянии, извлекают большую пользу из этих злаковых с высокими стеблями. Греки справедливо говорили, что тростник способствовал покорению народов, так как из него делали стрелы, смягчению нравов чарующей музыкой, развитию знаний, так как он служил первым приспособлением для начертания букв. Эти различные применения тростника отражают, так сказать, три периода жизни народов.
Племена Ориноко, несомненно, находятся на первой ступени рождающейся цивилизации. Тростник им служит лишь орудием войны и охоты, и флейты Пана на этих далеких берегах не издают еще звуков, способных пробудить нежные человеческие чувства.
В хижине, предназначенной для празднества, мы увидели много растительных продуктов, принесенных индейцами с гор Гуаная и привлекших наше внимание. Я остановлюсь здесь лишь на плодах Juvia, на тростнике удивительной длины и на рубахах, сделанных из коры Marima. Almendron, или Juvia, одно из самых величественных деревьев в лесах Нового Света, до нашего путешествия на Риу-Негру было почти неизвестно.
Оно начинает попадаться на расстоянии четырех дней пути к востоку от Эсмеральды, между реками Падамо и Окамо, у подножия Серро-Мапая, на правом берегу Ориноко. Еще больше растет его на левом берегу у Серро-Гуаная, между реками Амагуака и Гехетте. Жители Эсмеральды уверяли нас, что выше Гехетте и Чигуире Juvia и какаовые деревья настолько широко распространены, что дикие индейцы (гуайка и гуахарибо blancos[268]) совершенно не трогают урожая, собранного индейцами миссий.
Они не питают никакой зависти к ним из-за даров, которыми природа щедро наделила их собственную землю. Культуру Almendrones тщетно пытались ввести в поселениях на Верхнем Ориноко. Лень обитателей препятствует этому еще больше, чем быстрота, с какой горкнет масло в миндалевидных семенах. В миссии Сан-Карлос мы видели только три дерева, а в Эсмеральде – только два. На этих величественных стволах в возрасте 8—10 лет цветов еще не было.
Начиная с XVI столетия в Европу привозили небольшие drupa[269] в форме кокосовых орехов, содержащие миндальные зерна, а семена в треугольной деревянистой оболочке. Последние я видел на довольно несовершенной гравюре Клюзия. Этот ботаник называет их Almendras del Peru, возможно потому, что их, как очень редкие плоды, доставляли на Верхний Мараньон, а оттуда через Кордильеры в Кито и Перу.
В Novus Orbis Яна Лаэта, где я обнаружил первые сведения о коровьем дереве, содержится также описание и очень точное изображение семени Bertholletia Humb. et Bonpl. Лаэт называет это дерево тотоке и упоминает о drupa величиной с человеческую голову, содержащей миндальные семена. Плоды такие тяжелые, говорит он, что дикари никогда не решаются войти в лес, не прикрыв голову и плечи щитом из очень твердого дерева.
Индейцам из Эсмеральды такие щиты неизвестны, но и они говорили нам об опасности, которой подвергаются люди, когда плоды созревают и падают с высоты 50–60 футов. В Португалии и Англии треугольные семена Juvia продают под туманным названием каштаны (Castanas) или орехи из Бразилии и с Амазонки, и долгое время полагали, что, подобно плоду Pekea [Caryocar L.], они растут по отдельности на черенках.
Жители Гран-Пара последнее столетие довольно оживленно торгуют ими. Они отправляют их либо непосредственно в Европу, либо в Кайенну, где их называют тука. Знаменитый ботаник Корреа де Серра говорил нам, что Bertholletia Humb. et Bonpl. встречается в изобилии в лесах по соседству с Макапой, близ устья Амазонки, что там она носит название капукая и что местные жители собирают ее плоды, как и плоды Lecythis Loefl., чтобы выжимать из них масло.
Груз плодов Juvia, захваченный капером в 1807 году и привезенный в Гавр, был использован для той же цели.
Дерево, дающее бразильские каштаны, обычно бывает диаметром всего в 2–3 фута, но в высоту достигает 100–120 футов. По внешнему виду оно не похоже ни на Mammea L., ни на Chrysophyllum cainito L., ни на многие другие тропические деревья, у которых ветви (как у лавровых в умеренном поясе) поднимаются почти прямо к небу. У Bertholletia ветви широко раскинутые, очень длинные, почти голые у основания, а у верхушек покрытые близко сидящими пучками листьев.
Вследствие такого расположения полукожистых, снизу слегка серебристых листьев длиной свыше двух футов ветки клонятся к земле, как это происходит со стрелами (вайями) пальм. Мы не видели цветения этого величественного дерева. Цветы появляются на нем на пятнадцатом году жизни, начиная с конца марта и до начала апреля. Плоды созревают к концу мая; на некоторых деревьях они сохраняются до августа.
Так как плоды бывают величиной с голову ребенка, нередко диаметром в 12–13 дюймов, то, падая с верхушки дерева, они производят очень сильный грохот. Я не знаю зрелища, способного привести в большее восхищение органическими силами в равноденственной области, нежели большие деревянистые околоплодники, например плод приморской кокосовой пальмы (Lodoicea Comm. ex Jaume) из числа однодольных и плоды Bertholletia и Lecythis Loefl. среди двудольных.
В нашем климате только тыквенные дают за несколько месяцев плоды необычайного размера, но эти плоды мясистые и сочные. В тропиках на Bertholletia меньше чем за 50–60 дней образуется плод, деревянистая оболочка которого имеет полдюйма в толщину и который с трудом можно распилить самыми острыми инструментами.
Великий натуралист[270] уже отметил, что древесина плодов обычно отличается такой твердостью, какой никогда не достигает древесина ствола. В плоде Bertholletia мы находим зачатки четырех семенных гнезд; иногда я насчитывал их до пяти. У семян две совершенно ясно различимые оболочки, и это обстоятельство делает строение плода более сложным, чем у Lecythis Loefl., Pekea (или Caryocar L.) и у Saouvari.
Первая оболочка костяная или деревянистая, треугольная, бугорчатая на наружной поверхности и цвета корицы. 4–5, иногда 8 таких треугольных орехов прикреплены к центральной перегородке. Со временем отделившись от нее, они свободно движутся по большому шарообразному околоплоднику.
Обезьяны-капуцины (Simia chiropotes) очень любят бразильские каштаны; одного только шума, производимого семенами, когда трясут упавший с дерева плод, достаточно, чтобы возбудить до предела аппетит этих животных. Чаще всего в одном плоде я находил не больше 15–22 семян.
Вторая оболочка миндальных зерен перепончатая и желтовато-бурая. На вкус они исключительно приятны, пока свежие; однако масло, содержащееся в них в большом количестве и делающее их столь полезными для хозяйственных нужд, быстро горкнет. На Верхнем Ориноко из-за недостатка продовольствия нам часто приходилось есть помногу этих орехов, и мы никогда не ощущали никаких неприятных последствий.
Верхушка шарообразного плода Bertholletia имеет отверстие, но не растрескивается; верхний, расширяющийся конец столбика образует (по Кунту) нечто вроде внутренней крышечки, как в плоде Lecythis Loefl., но сама по себе она не раскрывается. Многие семена вследствие разложения содержащегося в семядолях масла теряют способность к прорастанию, прежде чем в период дождей деревянистая оболочка плода раскроется в результате гниения.
На берегах Нижнего Ориноко широко распространена басня, будто обезьяны-капуцины и Cacajao (Simia chiropotes и Simia melanocephala) становятся в круг и бьют камнем по плодам, пока им не удастся их раскрыть и извлечь треугольные семена.
Это представляется невероятным вследствие исключительной твердости и толщины оболочки плода. Возможно, кто-нибудь и видел, как обезьяны катали плоды Bertholletia; но хотя в них есть отверстие, к которому прилегает верхний конец столбика, все же природа не дала обезьянам столь же легкого способа раскрывать деревянистую оболочку Juvia, каким они пользуются для снятия крышечки Lecythis Loefl., называемой в миссиях крышечка обезьяньего кокосового ореха[271].
По словам нескольких вполне достойных доверия индейцев, только мелким грызунам, в особенности агути (Acuri и Lapa)[272], благодаря строению зубов и непостижимому упорству, с каким они добиваются цели при своей разрушительной работе, удается продырявить плод Bertholletia. Как только треугольные семена высыпаются на землю, сбегаются все лесные звери; обезьяны, манавири, белки, Cavia, попугаи и ара оспаривают друг у друга добычу.
Они все достаточно сильны, чтобы разбить деревянистую оболочку; они извлекают содержимое и уносят его на верхушку дерева. «У них тоже праздник», – говорили индейцы, возвращавшиеся со сбора; и, слушая их жалобы на животных, вы чувствуете, что они считают себя единственными законными хозяевами леса.
Одна из четырех пирог, на которых индейцы ездили для сбора Juvia, была почти целиком наполнена тем видом тростника (Carice), что идет на изготовление сарбаканов. Тростник был длиной в 15–17 футов; однако мы не могли на нем различить ни одного следа узлов, служащих для прикрепления листьев и веток. Он был совершенно прямой, гладкий снаружи, идеально цилиндрической формы.
Эти Carices растут у подножия гор Юмарикин и Гуаная. На них существует большой спрос даже за Ориноко, где они носят название тростника из Эсмеральды. Охотник всю жизнь хранит один и тот же сарбакан. Он хвастается его легкостью, точностью боя и лоском, как мы хвастаемся теми же качествами нашего огнестрельного оружия.
Какое же однодольное растение[273] дает этот прекрасный тростник? Были ли это действительно междоузлия (internodia) злака из подсемейства Nostoideae или, может быть, этот Carice не что иное, как какое-нибудь осоковое[274], лишенное узлов? Я не берусь решить этот вопрос, как не могу определить род, к которому принадлежит другое растение, употребляемое для изготовления рубах Marima.
На склоне Серро-Дуиды мы видели рубашечные деревья высотой свыше 50 футов. Индейцы вырезают из них цилиндрические куски диаметром в 2 фута и снимают красную волокнистую кору, тщательно следя за тем, чтобы не сделать продольного надреза. Эта кора служит им чем-то вроде одежды, напоминающей мешки без шва из очень грубой ткани.
Верхнее отверстие предназначено для головы; чтобы просунуть руки, делают две боковые дыры. Индеец носит рубахи Marima во время сильного дождя; они имеют форму poncho или ruana[275] из хлопчатобумажной ткани, столь распространенных в Новой Гранаде, Кито и Перу.
Так как в здешних странах богатство благодетельной природы считается основной причиной лени жителей, то миссионеры не упускают случая говорить, указывая на рубахи Marima, что «в лесах Ориноко совершенно готовая одежда растет на деревьях». В добавление к рассказам о рубахах можно упомянуть еще про остроконечные шапки из цветочных влагалищ некоторых пальм, похожие на шапки из редкой ткани.
Во время празднества, на котором мы присутствовали, женщины не принимали участия ни в танцах, ни в каких-либо общих развлечениях; с печальным видом они подавали мужчинам жареных обезьян, алкогольные напитки и пальмовую капусту.
Я упоминаю о последней, по вкусу сходной с нашей цветной капустой, лишь потому, что нигде нам не приходилось видеть такие огромные экземпляры. Неразвившиеся листья сливаются с молодым стеблем; некоторые измеренные нами цилиндры были длиной в 6 футов и диаметром в 5 дюймов.
Другое значительно более питательное вещество – животного происхождения – это рыбья мука. По всему Верхнему Ориноко индейцы жарят рыбу, сушат ее на солнце и вместе с костями превращают в порошок. Я видел кучи в 50–60 фунтов такой муки, напоминающей муку из маниоки. Когда хотят ее поесть, к ней добавляют воды и получают тесто.
Во всех климатических поясах обилие рыбы приводит к изобретению одних и тех же способов ее сохранения. Плиний и Диодор Сицилийский описали рыбий хлеб ихтиофагов[276], живших у Персидского залива и на берегах Красного моря.
В Эсмеральде, как и во всех других миссиях, индейцы, не пожелавшие принять крещение и просто причисленные к общине, придерживаются полигамии. Число жен у разных племен очень различно; больше всего их у карибов и у всех народов, среди которых долгое время сохранялось обыкновение умыкать девушек соседних племен. Можно ли говорить о семейном счастье в таком неравном союзе?
Как у большинства очень диких народов, женщины находятся в состоянии своего рода рабства. Мужья пользуются почти неограниченной властью, а потому в их присутствии не раздается ни одной жалобы. В доме царит внешнее спокойствие, и все жены торопятся предупредить желания требовательного и угрюмого господина; они ухаживают одинаково и за собственными детьми, и за детьми своих соперниц.
Миссионеры утверждают (и им вполне можно поверить), что этот внутренний мир, результат испытываемого всеми женами страха, серьезно нарушается, если муж долго отсутствует. Тогда жена, первая вступившая в брак, третирует остальных как наложниц и служанок.
Ссоры продолжаются до возвращения господина, который умеет утихомирить страсти звуком своего голоса, простым жестом, а если сочтет нужным, то и несколько более сильными средствами. Некоторое неравенство в правах между женами отражено у таманаков в их языке. Муж называет вторую и третью жену подругами первой; первая жена называет подруг соперницами и врагами (ипукятойе), что, конечно, менее вежливо, но правильней и выразительней.
Так как вся тяжесть работы ложится на несчастных женщин, то нет ничего удивительного, что среди некоторых народов их очень мало. В таких случаях создается своего рода полиандрия, которую мы встречаем, но в более развитой форме, в Тибете и в горах, расположенных на южном конце полуострова Индостан.
Среди индейцев авано и майпуре у нескольких братьев часто бывает всего одна жена. Если индеец, имеющий много жен, принимает христианство, миссионеры заставляют его выбрать из них ту, которую он хочет сохранить, а от остальных отказаться. Момент расставания бывает трудным: новообращенный обнаруживает самые ценные качества в тех женах, с которыми он должен разлучиться.
Одна хорошая огородница, другая умеет приготовлять чизу, опьяняющий напиток из корня маниоки; все кажутся ему одинаково необходимыми. Иногда желание сохранить жен берет у индейца верх над тяготением к христианству; но чаще всего муж предпочитает подчиниться, как слепому року, выбору миссионера.
От индейцев, которые с мая по август бродят к востоку от Эсмеральды и собирают растительные продукты в горах Юмарикин, мы получили точные сведения о течении Ориноко к востоку от миссии. Эта часть моей путевой карты резко отличается от предшествовавших карт. Я начну описание этих мест с гранитного массива Дуиды, у подножия которого мы прожили некоторое время.
С запада он ограничен рекой Таматама, с востока – рекой Гуапо. Между этими двумя притоками Ориноко, среди Morichales, то есть рощ пальм мориция, окружающих Эсмеральду, протекает река Содомони; она знаменита превосходными ананасами, растущими на ее берегах. 22 мая я измерил в саванне, расположенной у подножия Дуиды, базис длиной в 475 метров; угол, под которым была видна вершина горы на расстоянии 13 327 метров, все еще равнялся 9°.
Тщательно произведенное тригонометрическое измерение дало для Дуиды (то есть для самого высокого пика к юго-западу от Серро-Марагуаки) высоту в 2179 метров, или 1118 туазов, над равниной Эсмеральды. Следовательно, высота Дуиды над уровнем океана составляет, вероятно, около 1300 туазов; я говорю «вероятно», потому что перед прибытием в Эсмеральду у меня, к несчастью, разбился барометр.
Шли такие сильные дожди, что мы не могли на привалах предохранить прибор от влияния сырости. Трубочка не выдержала неравномерного расширения дерева. Этот случай тем сильнее огорчил меня, что никогда еще барометр не служил так долго во время путешествий. Я пользовался им три года в Европе, в горах Штирии, Франции и Испании и в Америке на пути из Куманы до Верхнего Ориноко.
Местность между Явитой, Васивой и Эсмеральдой представляет собой обширную равнину; так как я производил барометрические наблюдения в первых двух пунктах, то я уверен, что ошибка при определении абсолютной высоты саванн на берегах Содомони не могла превысить 15–20 туазов. По высоте Серро-Дуида лишь очень ненамного (самое большое на 80—100 туазов) уступает вершине Сен-Готарда и каракасской Силье на побережье Венесуэлы.
Поэтому в здешних краях ее считают колоссальной горой, что дает нам довольно точное представление о средней высоте Сьерра-Парима и всех гор Восточной Америки. К востоку от Сьерра-Невада-де-Мерида (Кордильера-де-Мерида), а также к юго-востоку от Paramo Лас-Росас ни одна горная цепь, тянущаяся в широтном направлении, не достигает высоты главного Пиренейского хребта.
Гранитная вершина Дуиды настолько отвесна, что все попытки индейцев взобраться на нее были тщетны. Как известно, самые низкие горы часто бывают самыми недоступными. В начале и в конце периода дождей на вершине Дуиды видны небольшие снопы пламени, как бы меняющие свое место.
Из-за этого явления, в котором трудно усомниться ввиду совпадения свидетельств, горе присвоили ошибочное название вулкана. Так как она расположена достаточно изолированно, то можно было бы подумать, что молнии время от времени поджигают на ней кусты; однако такое предположение теряет всякую правдоподобность, если мы вспомним, с каким трудом загораются растения в этом влажном климате.
Больше того, утверждают, что маленькие снопы пламени часто появляются там, где скалы едва покрыты травой, и что такие же огненные явления наблюдали в безгрозовые дни на вершине Гуарако, или Мурсиелаго, холма, расположенного против устья реки Таматама, на южном берегу Ориноко.
Этот холм возвышается едва на 100 туазов над соседними равнинами. Если утверждения индейцев правильны, то, возможно, на Дуиде и Гуарако появление пламени обусловлено какой-то подземной причиной; ведь пламя никогда не наблюдается на высоких горах вблизи от реки Яо и на Марагуаке, где так часто разыгрываются грозы. Гранит Серро-Дуиды пересечен жилами, частично с открытыми трещинами, частично заполненными кристаллами кварца и пирита.
Через эти жилы могут выходить наружу газообразные и воспламеняющиеся выделения (либо соединения водорода, либо нефть). Горы Карамании, Гиндукуш и Гималаи дают нам частые примеры такого рода явлений. Мы видели пламя во многих частях Восточной Америки, подверженных землетрясениям, даже (например, в Кучиверо, около Куманакоа) во вторичных горных породах.
Огонь появляется, когда на землю, сильно нагретую солнечными лучами, проливаются первые дожди или же когда после больших наводнений земля начинает просыхать. Первопричина этих огненных явлений находится на огромной глубине под вторичными горными породами, в первозданных формациях; дожди и разложение атмосферной воды играют при этом лишь второстепенную роль.
Самые горячие в мире источники выходят непосредственно из гранита. Нефть бьет из слюдяного сланца; оглушительные раскаты слышны в Энкарамаде между реками Араука и Кучиверо, среди гранитов Ориноко и горного хребта Парима.
Здесь, как и повсюду на земном шаре, очаг вулканов расположен в самых древних породах, и существует, по-видимому, тесная связь между грандиозными явлениями, которые поднимают и расплавляют кору нашей планеты, и теми огненными метеорами, которые появляются время от времени на поверхности и которые мы склонны вследствие их незначительности приписывать только влиянию атмосферы.
Дуида, хотя она и не достигает той высоты, какую ей приписывает народная молва, является все же наивысшей точкой во всей группе гор, отделяющих бассейн Нижнего Ориноко от бассейна Амазонки. К северо-западу, к Пурунаме, эти горы обрываются еще круче, чем к востоку, в сторону Падамо и Окамо.
В первом направлении к числу самых высоких после Дуиды вершин относятся Кунева, у истоков Пару (одного из притоков Вентуари), Сипапо, Калитамини, составляющий один массив с Кунавами, и пик Униана. К востоку от Дуиды на правом берегу Ориноко выделяется своей высотой Маравака, или Сьерра-Марагуака, расположенная между реками Кауримони и Падамо, а на левом берегу Ориноко – горы Гуаная и Юмарикин, между реками Амагуака и Гехетте.
Вряд ли нужно еще раз напоминать, что линия, проходящая через эти высокие вершины, совершенно не совпадает (как и в Пиренеях, Карпатах и многих других горных хребтах Старого Света) с линией водораздела. Последняя, отделяющая притоки Нижнего и Верхнего Ориноко, пересекает 64-й меридиан на 4° широты. Отделив истоки Риу-Бранку от истоков Карони, она идет на северо-запад; к югу от нее текут воды Падамо, Яо и Вентуари, к северу – воды Аруи, Кауры и Кучиверо.
От Эсмеральды можно без всякого риска подняться по Ориноко до порогов, где живут индейцы гуайка, которые препятствуют дальнейшему продвижению испанцев. Это плавание отнимает шесть с половиной дней. За первые два дня вы добираетесь до устья Падамо, оставив к северу от себя речки Таматама, Содомони, Гуапо, Кауримони и Симиримони, а к югу – место впадения Куки, находящееся между скалой Гуарако, которая, как говорят, выбрасывает снопы пламени, и Серро-Канелильей.
В этой части течения ширина Ориноко по-прежнему равняется 300–400 туазам. Правобережные притоки многочисленнее, ибо с этой стороны река окаймлена высокими горами Дуида и Марагуака, над которыми скапливаются облака, между тем как левый берег низкий и переходит в равнину, имеющую общий уклон к юго-западу. Северные кордильеры покрыты великолепным строевым лесом.
В этом знойном и постоянно сыром климате растительность развивается настолько быстро, что там встречаются стволы Bombax Ceiba L. диаметром в 16 футов. Река Падамо, или Патамо, по которой миссионеры с Верхнего Ориноко некогда поддерживали связь с миссионерами с Кауры, ввела географов в заблуждение.
Отец Каулин называет ее Макома, а другую реку – Патамо – помещает между местом бифуркации Ориноко и какой-то горой Руида, несомненно тождественной Серро-Дуиде. По Сюрвилю, Падамо соединяется с Окамо (Укаму) – совершенно независимой рекой; наконец, на большой карте Ла Круса маленький приток Ориноко к западу от бифуркации назван рекой Падамо, а настоящая река Падамо названа Макиритари.
От устья этой довольно широкой реки индейцы за полтора дня добираются до реки Мавака, берущей начало в высоких горах Унтуран. Волок между истоками этого притока и истоками Идапы, или Сиапы, дал повод к россказням о существовании связи между Идапой и Верхним Ориноко.
Мавака соединена с озером, на берега которого португальцы приезжают с Риу-Негру, без ведома испанцев из Эсмеральды, для сбора ароматических семян Laurus Pucheri Humb. ex Willd. [Aydendron firmulum Nees.], известных в торговле под названиями пичуримский боб и Toda Specie. Между устьями Падамо и Маваки в Ориноко с севера впадает река Окамо, а в последнюю – Матакона.
Близ истоков Матаконы живут индейцы гуайнаре со значительно менее смуглой (то есть не такой медно-красной) кожей, нежели у других обитателей здешних мест. Это племя относится к числу тех, которых миссионеры называют белыми индейцами, или Indios blancos, и о которых я дальше приведу более подробные данные.
Около устья Окамо путешественникам показывают скалу, считающуюся местным чудом. Это переходящий в гнейс гранит, замечательный своеобразным распределением черной слюды, образующей маленькие разветвленные жилки. Испанцы называют эту скалу Piedra Mapaya (камень с географической картой).
Небольшой кусок, отбитый мной от скалы, показывает слоистое строение горной породы, богатой белым полевым шпатом и содержащей, кроме чешуек слюды, расположенных узкими полосами и изогнутых в разных направлениях, несколько кристаллов амфибола. Это не сиенит, а, вероятно, гранит молодой формации, сходный с теми, к каким относятся оловоносные граниты (гиаломикты) и пегматиты, или письменные граниты.
Выше устья Маваки ширина и глубина Ориноко резко уменьшаются. Он становится очень извилистым, похожим на альпийский поток. По обоим берегам тянутся горы; число южных притоков значительно увеличивается, однако северная кордильера остается по-прежнему более высокой.
От впадения Маваки до Гехетте два дня пути, так как плавание сильно затруднено, и вследствие низкого уровня воды часто приходится тащить пирогу вдоль берега. На этом отрезке с юга в Ориноко впадают Даракапо и Амагуака; они текут на запад и на восток, огибая горы Гуаная и Юмарикин, где собирают плоды Bertholletia (мараньонские каштаны). От Серро-Марагуаки, откуда спускается река Манавиче, северные горы постепенно понижаются.
По мере дальнейшего плавания вверх по Ориноко водовороты и небольшие стремнины (chorros у remolinos) встречаются все чаще и чаще; слева остается Каньо-Чигуире, где живут гуайка – другое племя белых индейцев, а проплыв два лье, вы достигаете устья Гехетте, около которого находится большой порог.
Гряда гранитных скал пересекает Ориноко; за эти геркулесовы столбы не мог проникнуть ни один белый. Это место, известное под названием большого Raudal Гуахарибо, расположено на расстоянии примерно 3/4 градуса к западу от Эсмеральды, то есть на 67°38' западной долготы.
Военная экспедиция, предпринятая комендантом крепости Сан-Карлос, доном Франсиско Бобадильей, для открытия истоков Ориноко, дала наиболее подробные сведения относительно порогов Гуахарибо. Комендант узнал, что негры, бежавшие из Голландской Гвианы, двигаясь на запад (за перешеек, который разделяет истоки Карони и Риу-Бранку), смешались с независимыми индейцами.
Он рискнул совершить entrada (военное нападение), не получив на то разрешения губернатора; желание раздобыть рабов-африканцев, более пригодных для работы, чем люди медно-красной расы, оказалось в нем намного сильнее рвения к прогрессу географической науки. В Эсмеральде и на Риу-Негру мне довелось разговаривать с несколькими очень толковыми солдатами, принимавшими участие в этой экспедиции.
Бобадилья беспрепятственно добрался до маленького Raudal, находящегося напротив Гехетте; но как только он продвинулся до подножия скалистой гряды, образующей большой порог, на него неожиданно, когда он завтракал, напали индейцы гуахарибо и гуайка – двух воинственных племен, прославившихся сильнодействующим кураре, которым они отравляли свои стрелы.
Индейцы засели на скалах, выступающих посреди реки. Видя, что у испанцев нет луков, и не имея никакого представления об огнестрельном оружии, они напали на беззащитных, по их мнению, людей. Многие из белых были опасно ранены, и Бобадилье пришлось вступить в битву.
Среди индейцев устроили страшную бойню, но ни одного из голландских негров, будто бы укрывавшихся в этих краях, не нашли. Несмотря на столь легкую победу, испанцы не решились двинуться на восток, в гористую страну, по текущей в глубоком ущелье реке.
Выше порога Guaharibos blancos [белые гуахарибо] устроили мост из лиан, укрепив его на скалах, которые, как это обычно бывает на Pongos[277] Верхнего Мараньона, возвышаются среди русла реки. Существование этого моста, известное всем жителям Эсмеральды, указывает, по-видимому, что Ориноко там очень узок.
По общераспространенному среди индейцев мнению, его ширина не превышает 200–300 футов; они утверждают, что выше Raudal Гуахарибо Ориноко уже не река, а ручей (riachuelo), между тем как весьма образованный священник Fray Хуан Гонсалес, побывавший в этих местах, уверял меня, что ширина Ориноко даже в том месте, дальше которого его течение никому не известно, все еще остается равной двум третям ширины Риу-Негру у Сан-Карлоса.
Эти сведения представляются мне маловероятными; я сообщаю то, что мне удалось узнать, и ничего определенного не утверждаю. По многочисленным измерениям, произведенным мной, я знаю, как легко допустить ошибку при определении ширины речного русла.
Повсюду реки кажутся шире или у́же в зависимости от того, окружены ли они горами или равнинами, есть ли на них островки и скалы, вздулись ли они от сильных дождей или обмелели после длительных засух. С Ориноко, впрочем, дело обстоит так же, как и с Гангом, течение которого к северу от Ганготри неизвестно. Из-за незначительной его ширины там тоже считают, что в этом месте он уже близок к истокам.
Приведу некоторые пояснения относительно тех племен белых индейцев-карликов, которые, по древним преданиям, издавна живут близ истоков Ориноко. Мне довелось видеть их в Эсмеральде, и у меня есть все основания утверждать, что одинаково преувеличены и малый рост гуайка, и белизна кожи гуахарибо, называемых отцом Каулином Guaribas blancos.
Средний рост измеренных мной гуайка равнялся 4 футам 7 дюймам – 4 футам 8 дюймам (в старинной французской мере). Уверяют, что все члены племени отличаются таким маленьким ростом; не следует, однако, забывать, что под племенем здесь имеют в виду, собственно говоря, одну семью.
Полное запрещение смешанных браков способствует увековечению племенных различий или отклонений от обычного типа. После гуайка самыми маленькими из индейцев являются гуайнаре и поиньяве. Весьма примечательно, что все эти племена обитают рядом с карибами, которые отличаются очень высоким ростом.
И те и другие живут в одном и том же климате и употребляют одну и ту же пищу. Мы имеем здесь дело, несомненно, с расовыми различиями, существовавшими до поселения этих племен (высоких и низких, белых и темно-коричневых) в одной и той же стране. На Верхнем Ориноко самой белой кожей, на мой взгляд, обладают следующие четыре племени: гуахарибо с берегов Гехетте, гуайнаре с Окамо, гуайка с Каньо-Чигуире и макиритаре с верховьев Падамо, Яо и Вентуари.
Так как вид индейцев с белой кожей под знойным небом и среди племен с очень темной кожей вызывает изумление, то испанцы для объяснения этого факта выдвинули две весьма малообоснованные гипотезы.
Одни утверждают, что голландцы из Суринама и с реки Эссекибо могли смешаться с гуахарибо и гуайнаре; другие, движимые ненавистью к капуцинам с Карони и к обсервантам с Ориноко, хотят видеть в этих белых индейцах то, что в Далмации называют muso di frate[278], то есть потомство, законность происхождения которого несколько сомнительна.
И в том и в другом случае выходит, что Indios blancos – метисы, дети индианки и белого. Я видел тысячи метисов (mestizos) и могу заверить, что такое уподобление совершенно неправильно. У обследованных нами индейцев, принадлежащих к племенам с белой кожей, были характерные для остальных индейцев черты лица, телосложение и гладкие, прямые и черные волосы.
Их нельзя принять за людей смешанной расы, потомков индейцев и европейцев. В то же время некоторые из них очень маленькие, а другие обычного для медно-красных индейцев роста. Они не слабосильные, не болезненные, не альбиносы; от медно-красных народов они отличаются лишь значительно менее смуглой кожей.
Поэтому мы считаем излишним останавливаться на соображениях относительно расстояния между горами Верхнего Ориноко и населенным голландцами побережьем. Я не буду отрицать, что среди карибов у истоков Эссекибо могли видеть потомков беглых негров (negros alzados del palenque); но ни один белый никогда не добирался с восточного побережья до рек Гехетте и Окамо, в сердце Гвианы.
Больше того: хотя странное скопление в одном месте, к востоку от Эсмеральды, племен с белой кожей вызывает изумление, все же вполне достоверно то, что и в других частях Америки видели племена, которые отличаются от соседних племен цветом своей кожи, гораздо менее темной.
К ним относятся аривириано и макиритаре с берегов Вентуари и Падамо, паудакото и паравена с Эребато, вира и аригуа с Кауры, мологаго из Бразилии и гуаяна из Уругвая[279].
Совокупность этих фактов заслуживает серьезного внимания, так как они относятся к большой ветви американских племен, обычно противопоставляемой полярной ветви – эскимосам-чугазам, дети которых рождаются белыми и кожа которых приобретает желтоватую, как у монголов, окраску лишь под действием воздуха и сырости.
В Гвиане дикие племена, обитающие в самых густых лесах, обычно бывают менее темными, чем те, что живут на берегах Ориноко и занимаются рыбной ловлей. Однако это незначительное различие, наблюдающееся также и в Европе между городскими ремесленниками и земледельцами или рыбаками с морского побережья, ни в коей мере не объясняет загадки Indios blancos, не объясняет существования американских племен с кожей, как у метисов.
Белые индейцы живут в окружении других лесных индейцев (Indios del monte), у которых кожа красновато-коричневая, хотя теперь они подвергаются таким же физическим влияниям. Причины этих явлений коренятся в глубокой древности, и мы повторим вместе с Тацитом: est durans originis vis[280].
Племена с белой кожей, которые нам довелось видеть в миссии Эсмеральда, живут в части гористой страны, расположенной между верховьями шести притоков Ориноко, между Падамо, Яо, Вентуари, Эребато, Аруй и Парагуа. Испанские и португальские миссионеры обычно обозначают эту страну особым названием Парима.
Здесь, как и в некоторых других странах Испанской Америки, индейцы снова завоевали то, что отняла у них цивилизация, или, вернее, отняли миссионеры, являющиеся предтечами цивилизации. Экспедиция Солано для установления границ и нелепое рвение, проявленное гвианским губернатором[281] в поисках Дорадо, воскресили у некоторых лиц во второй половине XVIII столетия дух предприимчивости, который был свойствен кастильцам в эпоху открытия Америки.
Двигаясь вдоль реки Падамо, испанцы нашли путь через леса и саванны, за десять дней приводивший из Эсмеральды к истокам Вентуари; еще за два дня оттуда добрались по реке Эребато до миссий на Кауре. Два умных и смелых человека, дон Антонио Сантос и капитан Барето, с помощью индейцев макиритаре построили на пути от Эсмеральды до реки Эребато ряд военных постов; это были двухэтажные дома (casas fuertes) с установленными в них мортирами, показанные на изданных в Мадриде картах как девятнадцать деревень.
Солдаты, предоставленные сами себе, всячески притесняли мирных индейцев, чьи возделанные участки окружали casas fuertes; и так как эти притеснения были менее методическими, иначе говоря, хуже рассчитанными, чем те, к которым индейцы мало-помалу привыкли в миссиях, то в 1776 году несколько племен объединилось против испанцев.
В одну ночь на все военные посты, расположенные на протяжении почти 50 лье, были совершены нападения. Дома сожгли, большую часть солдат убили; лишь очень немногие из них были обязаны своим спасением милосердию индианок. Еще и теперь с ужасом рассказывают о том ночном набеге.
Задуманный в глубочайшей тайне, он был совершен с такой согласованностью, которую индейцы обеих Америк, привыкшие скрывать свою страстную ненависть, проявляют всегда, когда дело касается их общих интересов. После 1776 года никому не приходило в голову восстановить сухопутную дорогу, идущую от Верхнего до Нижнего Ориноко, и ни один белый не мог попасть из Эсмеральды к реке Эребато.
Несомненно, однако, что в гористой стране между истоками Падамо и Вентуари (близ районов, называемых индейцами Ауричапа, Ичуана и Ирике) есть немало мест с умеренным климатом и пастбища, способные прокормить большое количество скота. Военные посты некогда приносили значительную пользу, препятствуя набегам карибов, которые время от времени захватывали рабов, правда немногочисленных, между Эребато и Падамо.
Эти посты могли бы устоять против нападений индейцев, если бы они не были изолированными и не находились в ведении только военных властей, а были бы превращены в деревни и ими управляли бы так же, как общинами новообращенных индейцев.
При существующем положении вещей простые частные лица, получившие разрешение посетить миссии, должны ограничиваться в своих маршрутах той частью страны, где царит мир. От Гуапо до Raudal Гуахарибо остается еще 15 лье. У этого порога, через который переправляются по мосту из лиан, расположены посты индейцев, вооруженных луками и стрелами; они препятствуют белым или тем, кто приходит с территории, занятой белыми, двигаться на запад.
Могли ли мы надеяться благополучно пройти место, где был вынужден остановиться комендант Риу-Негру, дон Франсиско Бобадилья, когда он в сопровождении солдат попытался проникнуть за Гехетте? Резня, устроенная тогда среди индейцев, вселила в них еще большую недоверчивость и еще большую ненависть к жителям миссий.
Мы смогли погрузиться в пирогу только в три часа дня. За время плавания по Касикьяре в нее набралось невообразимое количество муравьев, и с трудом удалось очистить от них toldo, то есть навес из пальмовых листьев, под которым нам предстояло снова пролежать 22 дня.
Часть утра мы потратили на то, что повторяли жителям Эсмеральды уже не раз задававшиеся нами вопросы относительно существования озера, расположенного на востоке. Мы показали старым солдатам, находившимся в миссии со времени ее основания, копии карт Сюрвиля и Ла Круса.
Они смеялись над мнимой связью Ориноко с Идапой и над Белым морем, через которое якобы течет первая из этих рек. То, что мы вежливо называем вымыслами географов, им представлялось заморским враньем (mentiras de por alla). Эти славные люди не могли понять, как ученые, составляя карту страны, где они никогда не были, делают вид, будто знают в мельчайших подробностях то, что не известно местным жителям.
В Эсмеральде никто и не слышал об озере Парима, о Сьерра-Мей, об источниках, разветвляющихся там, где они выходят из земли. Нам без конца повторяли, что никто никогда не бывал к востоку от Raudal Гуахарибо, что за этим местом, по мнению некоторых индейцев, Ориноко спускается в виде ручейка с горного массива, населенного индейцами корото.
Я особо подчеркиваю эти обстоятельства, ибо если бы во времена королевской экспедиции для установления границ или после этой памятной эпохи какой-нибудь белый действительно достиг истоков Ориноко и легендарного озера Парима, то слухи об этом должны были бы сохраниться в ближайшей миссии, в той, через которую надо было пройти, чтобы совершить такое важное открытие.
Однако три человека, осведомленные о работах экспедиции для установления границ, отец Каулин, Ла Крус и Сюрвиль, сообщили об истоках Ориноко прямо противоположные сведения. Таких противоречий не возникло бы, если бы эти ученые при составлении своих карт не руководствовались догадками и гипотезами, пришедшими им в голову в Мадриде, а имели перед глазами отчет о подлинном путешествии.
Отец Джили, проживший на берегах Ориноко 18 лет[282], совершенно определенно говорит следующее: «Дон Аполлинарио Диес был послан в 1765 году для того, чтобы он попытался отыскать истоки Ориноко; он обнаружил к востоку от Эсмеральды реку, усеянную подводными скалами, и вернулся оттуда из-за недостатка продовольствия, ничего абсолютно не узнав о существовании какого-нибудь озера».
Это утверждение полностью совпадает с теми сведениями, какие 35 лет спустя я получил в Эсмеральде, где имя дона Аполлинарио все еще находится на устах всех жителей и откуда беспрестанно совершают путешествия вверх по реке за устье Гехетте.
Когда мы уезжали из Эсмеральды, стояла очень грозовая погода. Вершина Дуиды была окутана облаками; но скопления водяного пара, такие черные и так сильно концентрированные, держались еще на высоте свыше 900 туазов над окружающими равнинами.
Говоря о средней высоте облаков, то есть об их нижнем слое, в различных климатических зонах, не следует смешивать спорадические или изолированные группы с пеленой водяного пара, которая, простершись сплошным покровом над равнинами, наползает на горные цепи.
Только последняя может дать определенные результаты; изолированные группы облаков нередко спускаются в долины лишь под действием нисходящих токов. Около Каракаса мы видели их на высоте 500 туазов над уровнем моря; однако трудно было бы допустить, что облака, стоявшие над побережьем Куманы и островом Маргарита, держались так низко.
Гроза, бушевавшая вокруг вершины Дуиды, не спускалась в долину Ориноко; вообще мы почти никогда не наблюдали в этой долине тех сильных электрических разрядов, какие в период дождей почти каждую ночь ужасают путешественника, плывущего вверх по Магдалене от Картахены до Онды.
Можно, пожалуй, сказать, что на равнинах грозы чаще движутся вдоль русла большой реки, чем в стране, изрезанной горами неодинаковой высоты и пересеченной тянущимися в различных направлениях боковыми долинами. Мы неоднократно измеряли температуру воды в Ориноко на поверхности; когда термометр в воздухе показывал 30,3°, она равнялась всего 26 °С, следовательно, была на 3° ниже, чем на больших порогах, и на 2° выше, чем температура воды в Риу-Негру.
В умеренном климате в Европе температура воды в Дунае и Эльбе достигает в середине лета лишь 17–19°. На Ориноко я никогда не обнаруживал разницы между дневной и ночной температурой воды, если только я не погружал термометр в реку там, где она, будучи очень неглубокой, течет крайне медленно среди очень широких песчаных берегов, как это имеет место у Уруаны и близ дельты Апуре.
Хотя при постоянно пасмурном небе теплоизлучение земли в лесах Гвианы очень замедленно, все же температура воздуха ночью заметно понижается. Поверхностный слой воды тогда бывает теплее, чем окружающая земля, и если при смешении двух почти насыщенных влагой воздушных слоев – над лесом и над руслом реки – не образуется заметный туман, то это обстоятельство вряд ли можно приписать недостаточной прохладе ночей.
Во время моего пребывания на берегах Ориноко и Риу-Негру температура воды в этих реках часто бывала на 2–3° выше ночной температуры воздуха при безветрии.
После 4 часов плавания вниз по Ориноко мы достигли бифуркации. Мы разбили лагерь на берегу Касикьяре в том же месте, где несколько дней тому назад ягуары, по всей вероятности, утащили нашего большого дога. Все поиски каких-либо следов собаки, предпринятые индейцами, оказались безуспешными.
Небо оставалось пасмурным, и я тщетно ждал появления звезд; но я снова произвел здесь, как раньше в Эсмеральде, измерение магнитного наклонения. У подножия Серро-Дуиды оно равнялось 28,25° стоградусной шкалы – почти на 3° больше, чем в Мандаваке. В устье Касикьяре мои измерения дали 28,75°; следовательно, Дуида не оказывает, по-видимому, сколько-нибудь заметного влияния.
Рев ягуаров[283] не смолкал почти всю ночь. В здешних местах между Серро-Марагуакой, Унтураном и берегами Памони их очень много. Тут встречаются черные тигры[284], прекрасные шкуры которых я видел в Эсмеральде. Это животное славится своей силой и свирепостью; оно, вероятно, еще крупнее, чем обыкновенный ягуар. Черные пятна едва заметны на коричнево-черном фоне его шкуры.
Индейцы утверждают, что черные тигры попадаются крайне редко, никогда не смешиваются с обыкновенными ягуарами и «составляют совершенно другую породу». Я думаю, что принц Максимильян Нейвид, обогативший зоологию Америки множеством важных наблюдений, собрал такие же сведения дальше к югу, в жаркой части Бразилии.
В Парагвае водятся разновидности ягуаров-альбиносов; у этих животных, которых можно было бы назвать великолепными американскими пантерами, пятна на шкуре бывают иногда такими бледными, что их почти не видно на совершенно белом фоне. У черных ягуаров, напротив, пятна исчезают из-за темного цвета фона.
Нужно было бы очень долго прожить в этих местах и участвовать вместе с индейцами из Эсмеральды в опасной охоте на тигров, чтобы высказать определенное суждение относительно разновидностей и видов.
У всех млекопитающих, в особенности у многочисленного семейства обезьян, следует, по-моему мнению, обращать внимание не столько на переход одной окраски в другую у тех или иных особей, сколько на обыкновение животных держаться поодиночке или отдельными стадами.
Нам не удалось установить, какие цветы распространяли этот аромат. Лес был непроходимый; Бонплан предполагал, что в соседних болотах прятались большие заросли Pancratium Dill. ex L. и каких-то других лилейных растений. Отдавшись на волю течения Ориноко, мы миновали сначала устье реки Кунукунумо, затем Гуанами и Пурунаме.
Оба берега главной реки совершенно пустынны; к северу возвышаются высокие горы; на юге обширная равнина тянется до самого горизонта за истоки Атакави, которая ниже принимает название Атабапо. Есть что-то печальное и тягостное в зрелище реки, на которой не встретишь даже рыбачьей пироги.
В этой гористой стране живут независимые племена абириано и макиритаре; но в соседних саваннах, ограниченных Касикьяре, Атабапо, Ориноко и Риу-Негру, в настоящее время нет почти никаких следов людских поселений.
Я говорю «в настоящее время», потому что здесь, как и в других частях Гвианы, грубые изображения Солнца, Луны и животных высечены на самых твердых гранитных скалах и свидетельствуют о прошлом какого-то народа, сильно отличающегося от тех племен, какие нам довелось узнать на берегах Ориноко.
Судя по описаниям индейцев и наиболее толковых миссионеров, эти символические рисунки совершенно сходны с теми, какие мы видели на 100 лье севернее около Кайкары, напротив устья Апуре.
Остатки древней культуры приводят в тем большее изумление, чем обширнее пространство, на котором они встречаются, и чем более резкий контраст представляют они тому состоянию одичания, в каком находятся со времен завоевания все индейские племена жарких восточных районов Южной Америки.
В 140 лье к востоку от равнин, расположенных вдоль берегов Касикьяре и Коноричите, между истоками Риу-Бранку и Эссекибо также встречаются скалы с символическими изображениями. Я нашел подтверждение этому факту, на мой взгляд чрезвычайно любопытному, в дневнике путешественника Хортсманна, копия которого, переписанная Д’Анвилем, находится у меня перед глазами.
Этот путешественник поднялся по Рупунувини, одному из притоков Эссекибо. Там, где река, образуя небольшие каскады, извивается среди гор Макарана, он увидел невдалеке от озера Амуку «скалы, покрытые изображениями, или (как он выражается по-португальски) varias letras[285]». Слово «буквы» не следует понимать в подлинном значении.
Около скалы Кулимакари на берегу Касикьяре и в гавани Кайкара на Нижнем Ориноко нам тоже показали черточки, которые считали поставленными в ряд буквами. Это были, однако, лишь грубые изображения небесных тел, тигров, крокодилов, боа и инструментов, служащих для приготовления муки из маниоки.
На разрисованных скалах (так называют индейцы эти испещренные рисунками глыбы) нельзя было заметить никакого симметрического размещения, расстановки значков на одинаковом расстоянии друг от друга. Черточки, обнаруженные миссионером Fray Рамоном Буэно в горах Уруано, больше похожи на алфавитное письмо; впрочем, и в отношении этих букв остаются большие сомнения.
Прежде чем покинуть самую дикую часть Верхнего Ориноко, я счел своим долгом напомнить факты, приобретающие значение лишь тогда, когда мы рассматриваем их в совокупности. То, что я мог бы сообщить о нашем плавании от Эсмеральды до устья Атабапо, сводилось бы к сухому перечислению рек и необитаемых мест.
Между 24 и 27 мая мы ночевали на берегу всего дважды, разбив лагерь в первый раз у впадения реки Яо, а второй раз ниже миссии Санта-Барбара на острове Миниси. Так как на Ориноко здесь нет подводных скал, то по настоянию кормчего-индейца мы плыли и ночью, предоставив пирогу на волю течения. Поэтому часть моей карты, относящаяся к местности между Яо и Вентуари, весьма неточна во всем, что касается извилин Ориноко.
Если исключить время, проведенное на берегу для приготовления риса и бананов, которыми мы питались, то на путь от Эсмеральды до Санта-Барбары мы потратили всего 35 часов. Показания хронометра дали мне для последней миссии долготу в 70°3'; следовательно, мы плыли со скоростью около 4 миль в час (1,05 туаза в секунду), представлявшей собой результат одновременно течения и гребли.
Индейцы утверждают, будто крокодилы не поднимаются по Ориноко выше устья Яо, а ламантины не встречаются даже выше порога Майпурес. В отношении первого из этих животных легко ошибиться. Даже часто видевший их путешественник может принять ствол дерева длиной в 12–15 футов за плавающего крокодила, у которого из воды торчат лишь части головы и хвоста.
Миссия Санта-Барбара расположена несколько к западу от устья реки Вентуари, или Венитуари, исследованной в 1800 году отцом Франсиско Валором. В этой деревушке со 120 жителями мы обнаружили некоторые следы сельскохозяйственного производства. Доходы от него достаются вовсе не индейцам, а одним лишь монахам или, как здесь говорят, церкви и обители.
Нам сообщили, что из Мадрида ожидается большая лампада массивного серебра, которую оплатят за счет новообращенных. Будем надеяться, что когда ее доставят, подумают также о том, чтобы одеть индейцев, снабдить их кое-какими сельскохозяйственными орудиями и организовать школу для их детей.
Хотя в саваннах вокруг миссии пасется небольшое количество домашних быков, их не используют для приведения в движение дробилки (trapiche), с помощью которой выжимают сок из сахарного тростника; этим занимаются индейцы, работающие бесплатно, как и всегда, когда считается, что они работают для церкви.
У подножия гор, окружающих Санта-Барбару, пастбища не такие тучные, как в Эсмеральде, но лучше, чем в Сан-Фернандо-де-Атабапо. Трава здесь короткая и густая; однако верхний слой почвы представляет собой лишь гранитный песок, сухой и бесплодный.
В малоплодородных саваннах по берегам Гуавьяре, Меты и Верхнего Ориноко нет ни перегноя, которым изобилуют окружающие леса, ни толстого слоя глины, лежащего поверх песчаников в Llanos, или степях, Венесуэлы. Мелкие травянистые мимозы служат в этой области пищей для скота, но между рекой Яо и устьем Гуавьяре их встречается очень мало.
За те несколько часов, что мы провели в миссии Санта-Барбара, нам удалось собрать довольно точные сведения о реке Вентуари; на мой взгляд, она является самым крупным после Гуавьяре притоком Верхнего Ориноко. На ее берегах, в старину населенных майпуре, еще и теперь живет множество независимых племен.
Если плыть вверх по Вентуари, то в трех днях пути от ее устья, образующего дельту с поросшими пальмами островами, вы встретите впадающие с востока реки Кумаруита и Пару, два притока, берущие начало у подножия высоких гор Кунева. Еще выше с запада впадают Марьята и Манипьяре, где живут индейцы маку и курасикана.
Последнее племя отличается прилежанием, с каким оно занимается выращиванием хлопка. Во время военного набега (entrada) в одной большой хижине нашли свыше 30 или 40 гамаков из очень тонкой ткани, хлопчатобумажную пряжу, веревки и рыболовные принадлежности.
Индейцы убежали, и отец Валор рассказал нам, что «сопровождавшие его индейцы из миссии подожгли дом, прежде чем он успел спасти эти изделия индейцев курасикана». Новообращенные из Санта-Барбары, считавшие себя гораздо выше мнимых дикарей, показались мне значительно менее трудолюбивыми.
Река Манипьяре, один из главных притоков Вентуари, приближается у своих верховьев к тем высоким горам, с северного склона которых течет Кучиверо. Это продолжение хребта Барагуан, и там, по утверждению отца Джили, находится плоскогорье Сиамаку, умеренный климат которого он сильно расхваливает.
Верхнее течение Вентуари выше впадения Асиси и больших Raudales почти неизвестно. Я узнал только, что Верхний Вентуари сильно отклоняется к востоку, и старинная дорога из Эсмеральды к берегам Кауры пересекает русло реки. Незначительное расстояние между притоками Карони, Кауры и Вентуари давало возможность карибам испокон веков появляться на берегах Верхнего Ориноко.
Отряды этого воинственного и торгового племени поднимались из реки Карони по Парагуа до истоков Паруспы. По волоку они добирались до Чаварро, восточного притока Кауры; сначала они спускались в пирогах по нему, а затем по самой Кауре до устья Эребато.
Поднявшись по Эребато к юго-западу, они после трех дней плавания среди обширных саванн попадали по Манипьяре в большую реку Вентуари. Я подробно описываю этот путь не только потому, что им пользовались для торговли рабами, но и для того, чтобы обратить внимание людей, которые будут когда-нибудь управлять мирной Гвианой, на большое значение здешнего лабиринта рек.
Именно по четырем притокам Ориноко, самым большим из тех, что впадают в эту величественную реку справа, по Карони и Кауре, по Падамо и Вентуари, проникнет европейская цивилизация в страну лесов и гор площадью в 10 600 квадратных лье, подступающую к Ориноко с севера, запада и юга. Капуцины из Каталонии и обсерванты из Андалусии и Валенсии уже основали поселения в долинах Карони и Кауры; естественно, что притоки Нижнего Ориноко, находящиеся ближе всего к побережью и к возделанным областям Венесуэлы, оказались первыми, где появились миссионеры, а с ними некоторые зародыши общественной жизни.
В капуцинских миссиях на реке Карони в 1797 уже мирно жили в деревнях 16 600 индейцев. На Кауре в это время, по таким же официальным данным, жили под управлением обсервантов всего 640 индейцев.
Такое различие обусловлено большими просторами и прекрасными пастбищами на берегах Карони, Упату и Гуюни, близостью капуцинских поселений к дельте Ориноко и к столице Гвианы, наконец, внутренним режимом, предприимчивостью каталонских монахов в области промышленности и торговли. Карони и Кауре, текущим на север, соответствуют два больших притока Верхнего Ориноко, которые несут свои воды на юг: Падамо и Вентуари.
До настоящего времени на их берегах нет ни одной деревни, а между тем они представляют для земледелия и скотоводства такие преимущества, каких вы не найдете в долине большой реки, в которую впадают Падамо и Вентуари. В центре этой дикой местности, где еще долго не будет других путей сообщения, кроме рек, все проекты развития цивилизации должны зиждиться на точном знании речной системы и относительной важности тех или иных притоков.
26 мая утром мы покинули деревушку Санта-Барбара, где застали множество индейцев из Эсмеральды; миссионер приказал им, к величайшему их огорчению, явиться туда, чтобы построить для него двухэтажный дом. Весь день мы наслаждались прекрасным видом гор Сипапо, поднимавшихся перед нашим взором на расстоянии свыше 18 лье к северу-северо-западу.
Растительность по берегам Ориноко здесь очень разнообразна: древовидные папоротники спускаются с гор и смешиваются с пальмами равнины. Ночь мы провели на острове Маниси; затем, миновав устья речек Кеянума, Убуа и Масао, 27 мая прибыли в Сан-Фернандо-де-Атабапо. Прошел месяц с тех пор, как по дороге на Риу-Негру мы останавливались в том же самом доме президента миссий.
Тогда мы направлялись на юг по Атабапо и Теми; теперь мы вернулись с запада, совершив длинный обход по Касикьяре и Верхнему Ориноко. Во время нашего длительного отсутствия президент миссий испытывал большое беспокойство по поводу истинной цели нашего путешествия, моих связей с представителями высшего духовенства в Испании и сведений, собранных мной о состоянии миссий.
Перед нашим отъездом в Ангостуру, столицу Гвианы, он настойчиво попросил меня оставить ему письменный документ, в котором я засвидетельствовал бы, что в христианских поселениях на Ориноко царит полный порядок и что с индейцами обычно обращаются мягко. Такое поведение настоятеля, объясняющееся весьма похвальной заботой о благополучии своего ордена, не могло не поставить меня в затруднительное положение.
Я ответил, что свидетельство путешественника, родившегося в лоне кальвинистской церкви, не имело бы никакого значения при решении бесконечных споров, почти повсюду в Новом Свете ведущихся между светской и духовной властями.
Я дал ему понять, что коль скоро я нахожусь в двухстах лье от побережья, в центре миссий и, как злобно выражаются жители Куманы, en el poder de los frayles[286], документ, составленный нами вместе на берегах Атабапо, сочли бы написанным мной не вполне добровольно.
Президент не был испуган мыслью, что он оказал гостеприимство кальвинисту. До моего прибытия в миссиях францисканцев, вероятно, не видели ни одного кальвиниста; впрочем, миссионеров в Америке нельзя обвинить в нетерпимости. Религиозные распри старой Европы их не интересуют, если они только не проявляются на границах Голландской Гвианы, где протестантские проповедники также решили организовать миссии.
Президент не стал больше настаивать на документе, который я должен был подписать, и мы воспользовались небольшим количеством оставшегося у нас времени, чтобы откровенно поговорить о положении здешней страны и о надеждах на приобщение индейцев к благам цивилизации.
Я решительно указывал на то, какое зло приносят entradas, или военные набеги, как мало выгоды для себя получают индейцы от своей работы, осуждал путешествия, которые их заставляют предпринимать в чужих интересах, настаивал, наконец, на необходимости давать молодым монахам, призванным управлять очень многолюдными общинами, некоторое образование в специальной школе.
Президент слушал меня как будто благожелательно. Однако я думаю, что он хотел бы (несомненно, для пользы естественноисторической науки), чтобы те, кто собирают растения и изучают горные породы, не проявляли нескромного интереса к медно-красной расе и к делам человеческого общества.
Такое желание довольно обычно и в Старом, и в Новом Свете; вы сталкиваетесь с ним везде, где власть испытывает беспокойство, так как чувствует себя недостаточно твердо.
В Сан-Фернандо-де-Атабапо мы остановились всего на один день, хотя эта деревня с ее прекрасными пальмами пихигуас, плоды которых напоминают персики, показалась нам чудесным местом. Домашние ураксы[287] бродили вокруг хижин индейцев. В одной из них мы увидели чрезвычайно редкую обезьяну, живущую на берегах Гуавьяре.
Это капарро, описанный мной в моих «Зоологических и сравнительно-анатомических наблюдениях»; Жоффруа [Жоффруа Сент-Илер] полагает, что он представляет собой новый род (Lagothrix), промежуточный между коатами и ревунами. Мех этой обезьяны сероватого цвета и на ощупь исключительно мягкий.
Наиболее резкими отличиями капарро являются круглая голова и мягкое приятное выражение лица. Я полагаю, что миссионер Джили был единственным автором, упомянувшим до меня об этом забавном животном, вокруг которого зоологи начинают группировать других бразильских обезьян.
Выехав 27 мая, мы, подгоняемые быстрым течением Ориноко, меньше чем за 7 часов добрались из Сан-Фернандо до устья реки Матавени. Ночь мы провели под открытым небом у подножия гранитной скалы El Castillito, которая возвышается посреди реки и по своей форме напоминает Mausethurm [Мышиная башня] на Рейне против Бингена.
Здесь, как и на берегах Атабапо, мы очень удивились, заметив мелкую Drosera L., по внешнему виду совершенно сходную с европейской Drosera L. Ночью вода в Ориноко очень сильно поднялась; течение, ставшее значительно более быстрым, донесло нас за 10 часов от устья Матавени до верхнего большого порога, порога Майпурес, или Куиттуна. Пройденное расстояние составляло 13 лье.
Мы с интересом вспоминали места, где стояли лагерем, когда плыли вверх по реке; мы снова встречали индейцев, которые сопровождали нас во время сбора гербария, и снова побывали у красивого источника, вытекающего позади дома миссионера из скалы, сложенной слоистым гранитом; температура воды в нем изменилась всего на 0,3°.
От устья Атабапо до устья Апуре мы плыли как бы по стране, в которой долго прожили. Нам снова пришлось поститься, нас снова кусали те же москиты; но уверенность в том, что через несколько недель наши физические мучения кончатся, поддерживала в нас мужество.
Проводка пироги через большой порог задержала нас в Майпурес на два дня. Отец Бернардо Сеа, миссионер Raudales, сопутствовавший нам на Риу-Негру, хотя и был болен, пожелал проводить нас со своими индейцами до Атурес. Один из них, по имени Серепе, переводчик, которого так беспощадно били на пляже Парарума, привлек к себе наше внимание угрюмо-скорбным выражением лица.
Мы узнали, что его покинула невеста-индианка и что это произошло из-за ложных слухов, распространившихся относительно цели нашего путешествия. Родившись в Майпурес, Серепе вырос в лесах у своих родителей, индейцев племени маку. Он привел с собой в миссию девушку 12 лет, на которой собирался жениться после нашего возвращения к порогам.
Молодой индианке очень не понравилась жизнь в миссиях; ей сказали, что белые поедут в страну португальцев (Бразилию) и увезут с собой Серепе. Обманутая в своих надеждах, она взяла чью-то лодку, вместе с другой девушкой того же возраста благополучно миновала Raudal и убежала al monte, чтобы вернуться к своим.
Рассказ об этом смелом поступке был главной местной новостью. Впрочем, печаль Серепе длилась недолго. Он родился среди христиан, совершил путешествие к крепости на Риу-Негру, знал кастильский язык и язык маку, а потому считал себя выше своих соплеменников. Как тут не забыть девушку, родившуюся в лесу?
31 мая мы прошли пороги Гуаибо и Гарсита. Острова посреди реки сверкали чудеснейшей зеленью. От зимних дождей развились цветочные влагалища у пальмы Vadgiai, листья которой поднимаются прямо к небу. Не устаешь любоваться видом этих мест, где деревья и скалы придают ландшафту тот величественный и суровый характер, каким нас восхищает задний план картин Тициана и Пуссена.
Незадолго до заката солнца мы высадились на восточном берегу Ориноко в Пуэрто-де-ла-Эспедисьон. Мы это сделали, чтобы посетить пещеру Атаруипе, которая, по-видимому, является местом погребения всего вымершего племени. Я попытаюсь описать эту пещеру, широко известную среди индейцев.
С трудом и не без некоторого риска вы взбираетесь по совершенно голой, отвесной гранитной скале. Было бы почти невозможно устоять на этой гладкой и круто наклоненной поверхности, если бы большие невыветрившиеся кристаллы полевого шпата не выступали из горной породы и не служили бы точкой опоры.
Едва мы достигли вершины горы, нас охватило удивление при виде необыкновенного зрелища, какое представляла собой окружающая местность. Архипелаг поросших пальмами островов заполнял русло пенящейся реки. К западу, на левом берегу Ориноко, тянулись саванны Меты и Касанаре. Они казались морем зелени, туманный горизонт которого был освещен лучами заходящего солнца.
Дневное светило, подобно огненному шару повисшее над равниной, изолированная вершина Унианы, казавшаяся более высокой, так как туман обволакивал ее и смягчал контуры, – все способствовало еще большей грандиозности этого величественного зрелища.
Внизу, под нами, нашему взору открывалась глубокая, со всех сторон закрытая долина. Хищные птицы и козодои поодиночке летали в этом недоступном цирке. Мы с удовольствием следили за их движущимися тенями, которые медленно скользили по склонам скалы.
Узкий гребень привел нас к соседней горе с округлой вершиной, усеянной огромными гранитными глыбами идеально шарообразной формы, имеющими в диаметре свыше 40–50 футов; кажется, что они касаются земли всего несколькими точками, и можно предполагать, что при малейшем землетрясении они скатятся в пропасть.
Я не помню, чтобы мне приходилось где-нибудь видеть подобное явление среди выветрившихся гранитных пород. Если бы шары лежали на другой горной породе, как это имеет место с глыбами на Юре, то можно было предположить, что они округлены под действием воды или выброшены силой какого-то упругого флюида; однако их местонахождение на вершине холма, также состоящего из гранита, заставляет считать более вероятным, что они обязаны своим происхождением постепенному выветриванию горной породы.
Самая дальняя часть долины покрыта густым лесом. Там, в тенистом и заброшенном месте, на склоне крутой горы, зияет пещера Атаруипе. Это скорее, не пещера, а выступ скалы, в котором вода вымыла обширное углубление, когда в эпоху древних переворотов на нашей планете она достигла такой высоты.
В этой гробнице всего вымершего племени мы за небольшой промежуток времени насчитали около 600 хорошо сохранившихся скелетов, расположенных так правильно, что было бы трудно ошибиться в их количестве. Каждый скелет лежал в чем-то вроде корзины, сделанной из пальмовых черешков. Корзины, называемые индейцами мапирес, имеют форму четырехугольного мешка.
Их размер соответствует возрасту покойников; есть даже корзины для мертворожденных детей. Виденные нами корзины были длиной от 10 дюймов до 3 футов 4 дюймов. Все скелеты согнуты пополам и совершенно целые; не было ни одного, у которого недоставало бы ребра или фаланги пальца.
Применялись три способа их обработки: одни отбеливали на воздухе и солнце, другие красили в красный цвет с помощью оното, добываемого из Bixa Orellana L., третьи, подобно настоящим мумиям, смазывали ароматными смолами и заворачивали в листья геликонии и банана.
Индейцы рассказывали нам, что свежий труп кладут в сырую землю, чтобы мясо постепенно сгнило. По прошествии нескольких месяцев трупы выкапывают и острыми камнями счищают оставшееся на костях мясо. Некоторые гвианские племена еще и теперь придерживаются этого обычая. Рядом с мапирес, или корзинами, попадаются сосуды из полуобожженной глины; они содержат, вероятно, кости членов одной семьи.
Самые большие из сосудов, или погребальных урн, были высотой в 3 фута и длиной в 4 фута 3 дюйма. Они зеленовато-серого цвета и овальной, довольно приятной для глаза формы. Их ручки сделаны в виде крокодилов или змей, края украшены меандрами, лабиринтами и настоящим греческим орнаментом из прямых, различно сочетающихся линий.
Такие рисунки встречаются во всех климатических поясах у народов, самых далеких друг от друга, как в смысле территории, занимаемой ими на земном шаре, так и в смысле достигнутого уровня цивилизации. Жители маленькой миссии Майпурес еще и теперь покрывают такими узорами самую обыкновенную глиняную посуду; ими украшены щиты таитян, рыболовные принадлежности эскимосов, стены мексиканского дворца в Митле и вазы великой Греции.
Повсюду правильное чередование одних и тех же форм ласкает взгляд, как ритмичное чередование звуков приятно для слуха. Сходство, обусловленное сокровенной сущностью наших ощущений, естественными наклонностями нашего разума, не может пролить свет на родство и древние связи народов.
Нам не удалось составить себе ясное представление о том, к какой эпохе относятся мапирес и разрисованные сосуды, находящиеся в погребальной пещере Атаруипе. Большинство из них, по-видимому, лежало там не больше столетия; следует, однако, полагать, что, защищенные от всякой сырости, не подвергаясь воздействию колебаний температуры, эти предметы сохранились бы так же прекрасно и в том случае, если бы они относились к гораздо более далекой эпохе.
У индейцев гуаибо распространено предание о том, что воинственные атуре, преследуемые карибами, спаслись на скалах, которые возвышаются среди больших порогов. Там это племя, некогда столь многочисленное, постепенно вымерло, а вместе с ними исчез и его язык.
Последние семьи атуре существовали еще в 1767 году, во времена миссионера Джили; когда мы путешествовали по Ориноко, в Майпурес показывали – и это обстоятельство достойно быть отмеченным – старого попугая, о котором жители говорили, что «нельзя понять произносимые им слова, так как он разговаривает на языке атуре».
К величайшему неудовольствию наших проводников, мы открыли несколько мапирес, чтобы внимательно изучить форму черепов. Они обладали характерными признаками американской расы; только два или три приближались к черепам кавказской расы.
Выше мы указывали, что посреди Порогов в самых недоступных местах находят иногда обитые железом ящики, наполненные европейскими орудиями, остатками одежды и мелкими стеклянными изделиями. Эти вещи, подавшие повод к самым нелепым слухам о сокровищах, спрятанных иезуитами, принадлежали, вероятно, португальским купцам, проникшим в здешние дикие места.
Можем ли мы предположить также, что черепа людей европейской расы, смешанные со скелетами индейцев и столь же заботливо сохраняемые, были останками каких-то португальских путешественников, умерших от болезни или убитых в сражении? Отвращение, которое индейцы питают ко всему чужеземному, делает такое предположение маловероятным.
Может быть, беглые метисы из миссий на Мете и на Апуре обосновались около порогов, женившись на женщинах племени атуре. Смешанные браки встречаются иногда в этой стране, хотя и реже, нежели в Канаде и во всей Северной Америке, где охотники европейского происхождения смешиваются с дикарями, усваивают их обычаи и приобретают подчас большое политическое влияние.
Мы взяли в пещере Атаруипе несколько черепов, скелет ребенка 6–7 лет и скелеты двух взрослых мужчин племени атуре. Все эти кости, частью выкрашенные в красный цвет, а частью смазанные ароматными смолами, лежали в корзинах (мапирес, или canastos)[288], описанных нами выше.
Они составили почти полный груз одного мула; и так как мы знали о суеверном отвращении индейцев к трупам, после того как они их похоронят, мы распорядились тщательно завернуть canastos в новые циновки. К несчастью для нас, проницательность индейцев и их исключительно тонкое обоняние сделали эти предосторожности бесполезными.
Когда мы останавливались в миссиях карибов среди Llanos, между Ангостурой и Нуэва-Барселоной, повсюду индейцы толпились вокруг наших мулов и восхищались обезьянами, купленными нами на Ориноко. Но едва эти люди дотрагивались до наших грузов, как сразу же возвещали о близкой гибели вьючного животного, «которое везет на себе смерть».
Напрасно мы говорили, что они ошибаются в своих предположениях и в корзинах лежат кости крокодилов и ламантинов; они упорно твердили, что ощущают запах смолы, покрывающей скелеты, и «что то были их старые родственники». Приходилось прибегать к авторитету монахов, чтобы преодолеть отвращение индейцев и раздобывать сменных мулов.
Один из черепов, взятых нами в пещере Атаруипе, был изображен в прекрасном труде о разновидностях человеческого рода, который опубликовал мой бывший учитель Блюменбах. Что касается скелетов индейцев, то они вместе со значительной частью наших коллекций погибли при кораблекрушении у берегов Африки, стоившем жизни нашему другу и спутнику, Fray Хуану Гонсалесу, молодому монаху францисканского ордена.
В молчании мы удалились из пещеры Атаруипе. Была одна из тех тихих и ясных ночей, которые столь часты в жарком поясе. Звезды сияли мягким планетарным светом. На горизонте, как бы освещенном туманностями Южного полушария, их мерцание было едва заметно. Бесчисленное множество насекомых наполняло воздух красноватым светом.
Покрытая буйной растительностью земля сверкала живыми движущимися огоньками, словно звезды небесного свода спустились в саванну. Покидая пещеру, мы несколько раз останавливались, чтобы полюбоваться красотой необыкновенного ландшафта. Пахучая ваниль и гирлянды Bignonia L. украшали вход в нее; над нами на вершине холма, шелестя, покачивались стволы пальм.
Мы спустились к реке и направились к миссии, куда прибыли довольно поздно ночью. Наше воображение было потрясено всем только что виденным. В стране, где человеческое общество пытаются рассматривать как некий новый институт, живее интересуешься тем, что напоминает о прошлом.
Эти воспоминания, правда, относятся к недавнему времени; но во всем, что является памятником старины, древность понятие относительное, и мы часто путаем древность с неясностью и загадочностью. Египтяне считали исторические воспоминания греков совсем недавними. Если бы китайцы, или, как они сами предпочитают называть себя, жители Поднебесной империи, могли вступить в общение с жрецами Гелиополиса, они посмеялись бы над претензиями египтян на древность.
Не менее разительные контрасты наблюдаются на севере Европы и Азии, в Новом Свете, повсюду, где человеческий род не сохранил памяти о том, каким он был в глубокую старину. На плоскогорье Анауак самое древнее историческое событие, переселение тольтеков, относится лишь к VI веку нашей эры.
Установление удобной системы добавочных дней и реформа календаря, необходимое условие точного исчисления времени, произошли в 1091 году. Эти эпохи, кажущиеся нам очень близкими, отодвигаются в баснословные времена, если мы вспомним об истории нашего рода между берегами Ориноко и Амазонки.
Там мы видим высеченные на скалах символические знаки, но ни одно предание не объясняет нам их происхождения. В жаркой части Гвианы наши сведения о ее прошлом восходят лишь к тому периоду, когда кастильские и португальские завоеватели, а затем мирные монахи проникли в страну, населенную варварскими племенами.
К северу от порогов в ущелье Барагуан, по-видимому, также имеются пещеры со скелетами, подобные тем, что я описал выше. Я узнал об этом обстоятельстве только после возвращения, и кормчие-индейцы ничего не говорили нам о нем, когда мы пристали к берегу в ущелье.
Здешние могилы, несомненно, дали повод для возникновения мифа отомаков, согласно которому изолированные гранитные скалы Барагуана с очень странными очертаниями они считают как бы праотцами, старинными вождями племени. Обыкновение тщательно очищать мясо от костей, существовавшее в глубокой древности у масагетов, сохранилось у некоторых диких племен Ориноко.
Утверждают даже, и это вполне вероятно, что гуараоно [гуарауно?] опускают в воду завернутые в сети трупы. Мелкие рыбки карибе из рода Serra-Salmes, которых мы повсюду видели в несметном количестве, пожирают за несколько дней мышечную ткань и препарируют скелет. Само собой понятно, что к такому средству можно прибегать лишь там, где крокодилы встречаются редко.
У некоторых племен, например у таманаков, существует обычай опустошать поля покойника и вырубать посаженные им деревья. Они говорят, что «им грустно смотреть на предметы, принадлежавшие их родственникам». Они предпочитают уничтожать, а не сохранять все, что вызывает воспоминания.
Такие результаты чувствительности индейцев очень вредны для земледелия, и монахи настойчиво борются с суеверными обычаями, которых обращенные в христианство индейцы продолжают придерживаться в миссиях.
Гробницы индейцев Ориноко не были до сих пор достаточно хорошо изучены, так как в противоположность гробницам Перу в них нет никаких ценных предметов и так как в настоящее время в здешних местах не придают больше веры вымыслам, некогда распространявшимся, о богатстве древних жителей Дорадо.
Жажда золота повсюду предшествует стремлению к знанию и склонности к исследованию древности. В гористой части Южной Америки, от Мериды и Санта-Марты до плоскогорий Кито и Верхнего Перу, были предприняты рудокопные работы для обнаружения могил или, как выражаются креолы, пользуясь искаженным словом языка инков, для поисков guacas[289].
На Перуанском побережье близ Мансиче я побывал в толедской guaca, из которой извлекли слитки золота, стоившие в XVI веке 5 миллионов турских ливров[290]. В пещерах, с незапамятных времен служивших гробницами для индейцев Гвианы, не нашли никаких следов драгоценных металлов. Это обстоятельство доказывает, что даже в ту эпоху, когда карибы и другие бродячие племена совершали набеги на юго-запад, лишь очень немного золота попадало на восточные равнины с гор Перу.
Везде, где в гранитных скалах нет больших пещер, образующихся вследствие их выветривания или вследствие нагромождения глыб, индейцы предают труп земле. Гамак (chinchorro), что-то вроде сети, в которой покойник спал при жизни, служит ему гробом. Тело туго обертывают сетью, выкапывают яму в самой хижине и опускают в нее мертвеца.
По сообщению миссионера Джили и по тому, что я слышал из уст отца Сеа, это наиболее распространенный способ. Я не думаю, чтобы в Гвиане, даже на равнинах Касикьяре и Эссекибо, можно было обнаружить tumulus. Могильники попадаются в саваннах Баринаса, а также в Канаде к западу от Аллеганских гор.
Представляется весьма примечательным, что у индейцев с Ориноко, несмотря на изобилие леса в этой местности, так же, как у древних скифов, не существует обычая сжигать трупы. Они устраивают погребальные костры лишь после сражения, когда мертвецов очень много. Так, в 1748 году индейцы парека сожгли тела не только своих врагов таманаков, но и соплеменников, погибших на поле битвы.
Индейцы Южной Америки, подобно всем племенам, живущим в естественном состоянии, очень привязаны к местам, где покоятся останки их предков. Это чувство, так трогательно описанное великим писателем в одном эпизоде из «Аталы», во всей первобытной непосредственности сохранилось у китайцев, у которых на всем лежит печать искусства или, пожалуй, самой древней в мире цивилизации; меняя местожительство, они всегда уносят с собой останки своих предков.
На берегах больших рек вы видите стоящие гробы; вместе с принадлежащей семье мебелью их должны отвезти в лодке в далекую провинцию. Обычая забирать с собой кости умерших, некогда еще более распространенного среди дикарей Северной Америки, гвианские племена не придерживаются. Впрочем, они и не кочевники, как те племена, что существуют исключительно охотой.
В миссии Атурес мы пробыли лишь столько времени, сколько было необходимо для того, чтобы провести лодку через большой порог. Дно нашего суденышка стало очень тонким, и приходилось соблюдать особую осторожность из опасения, как бы оно не расщепилось.
Мы попрощались с миссионером Бернардо Сеа, который остался в Атурес; два месяца он был нашим спутником и делил с нами все мучения. Бедный монах постоянно страдал приступами трехдневной лихорадки, но они стали для него привычным злом, и он обращал на них очень мало внимания.
Во время нашего второго посещения Атурес там свирепствовали другие лихорадки, более злокачественного характера. Большинство индейцев не вылезало из своих гамаков; и чтобы раздобыть немного хлеба из маниоковой муки (самая необходимая здешняя пища), пришлось послать за ним к индейцам независимого племени, жившего по соседству с пираоа. Эти злокачественные лихорадки, по моему мнению, не всегда заразительные, пока что нас щадили.
Мы рискнули пройти в пироге последнюю часть Raudal Атурес. Несколько раз мы высаживались на скалы, которые, подобно узким плотинам, соединяют между собой острова. Вода то мчится через эти плотины, то с глухим шумом низвергается внутрь. Значительный участок русла Ориноко был совсем сухой, так как река проложила себе путь по подземным каналам.
В этих пустынных местах гнездится каменный петушок с золотистым оперением (Pipra rupicola) – одна из красивейших тропических птиц. Мы остановились на Raudalito Канукари, образованном нагромождением огромных глыб гранита. Глыбы, большая часть которых представляет собой сфероиды диаметром в 5–6 футов, навалены так, что образуют обширные пещеры.
Мы проникли в одну из них, чтобы собрать нитчатки, устилающие трещины и сырые каменные стены. Здесь нашему взору предстало самое необыкновенное зрелище из всех, виденных нами на берегах Ориноко. Река катила свои воды над нашими головами, напоминая океан, разбивающийся о рифы; но у входа в пещеру, стоя под широким мчащимся потоком, образующим свод над скалистой плотиной, мы оставались сухими.
В других, более глубоких, но не столь обширных, пещерах в горной породе были отверстия, образовавшиеся в результате длительного просачивания воды. Мы видели, как водяные столбы шириной в 8–9 дюймов низвергались со свода и уходили в трещины, которые, по всей вероятности, соединяются между собой на большом расстоянии.
Водопады большинства рек Европы, низвергающиеся только одним уступом или несколькими расположенными близко друг от друга уступами, не могут создавать столь разнообразных ландшафтов. Такое разнообразие свойственно порогам с рядом мелких падунов, тянущимся на несколько миль, рекам, прокладывающим себе путь сквозь скалистые плотины и нагромождения каменных глыб.
Мы любовались этим необыкновенным зрелищем дольше, чем нам хотелось. Наша лодка должна была пройти вдоль восточного берега узкого острова и, сделав длинный обход, забрать нас. Мы провели полтора часа в тщетных ожиданиях. Приближалась ночь, а с ней ужасная гроза. Дождь лил как из ведра.
Мы уже начали бояться, что наша хрупкая лодка разбилась о скалы и что индейцы со своим обычным равнодушием к постигшим других бедам вернулись в миссию. Нас было всего трое; сильно промокшие и обеспокоенные судьбой нашей пироги, мы страшились мысли провести без сна длинную тропическую ночь среди рева Raudales.
Бонплан решил было оставить меня с доном Николасом Сотто на острове, а самому переплыть рукава реки, разделяющие гранитные плотины. Он надеялся добраться до леса и отправиться за помощью в Атурес к отцу Сеа. Мы с трудом отговорили его от столь рискованного предприятия. Он совершенно не знал лабиринта маленьких проток, на которые разветвляется Ориноко.
В большинстве из них были стремительные водовороты, а происходившее перед нашим взором в то самое время, когда мы обсуждали наше положение, достаточно убедительно показывало, что индейцы сказали нам неправду об отсутствии крокодилов на порогах. Маленьких обезьян, которых мы везли с собой несколько месяцев, мы оставили на выступе нашего острова.
Вымокшие под грозовым дождем и чувствительные к малейшему понижению температуры, хрупкие животные испускали жалобные крики. Их присутствие привлекло двух крокодилов; судя по размеру и свинцовому цвету, они были старые. Неожиданное появление крокодилов заставило нас подумать об опасности, какой мы подвергались, купаясь посреди Raudal во время нашего первого посещения миссии Атурес.
После долгих ожиданий к исходу дня прибыли, наконец, индейцы. Участок порога, по которому они хотели спуститься, чтобы обогнуть остров, оказался непроходимым из-за низкого уровня воды. Кормчий долго разыскивал в лабиринте скал и островков более доступную протоку. К счастью, пирога не получила повреждений, и меньше чем за полчаса наши приборы, продовольствие и животные были погружены.
Мы плыли часть ночи, чтобы снова разбить лагерь на острове Панумана, и с удовольствием узнавали места, где собирали гербарий, когда поднимались по Ориноко. Мы еще раз исследовали на песчаном берегу Гуачако небольшую формацию песчаника, лежащую непосредственно на граните.
Это такое же залегание песчаника, какое мой несчастный соотечественник Буркхардт обнаружил поверх сиенского гранита на границе Нубии. Мы миновали без остановки новую миссию Сан-Борха, а несколькими днями позже, к великому нашему сожалению, узнали, что индейцы гуаибо, жившие маленькой колонией, убежали al monte, вообразив, будто мы их похитим и продадим как пойтос, то есть рабов.
Пройдя пороги Табахе и Raudal Каривен близ устья большой реки Мета, мы благополучно прибыли в Каричану. Миссионер[291] принял нас с тем простодушным гостеприимством, какое он оказал нам во время нашего первого посещения. Небо мало благоприятствовало астрономическим наблюдениям; мы снова произвели их на обоих больших порогах, но на всем расстоянии оттуда до устья Апуре от наблюдений пришлось отказаться.
В Каричане Бонплану посчастливилось проанатомировать ламантина длиной свыше 9 футов. Это была самка, мясо которой напоминало говяжье. Индейцы пираоа, несколько семей которых жили в миссии Каричана, питают сильное отвращение к ламантину; когда убитое животное переносили в нашу хижину, они спрятались, боясь, как бы их не заставили до него дотронуться.
По их словам, «люди их племени неминуемо умирают, если поедят его». Этот предрассудок тем более странен, что соседи пираоа, индейцы гуамо и отомаки, очень лакомы до мяса ламантина. Как мы вскоре увидим, среди множества здешних племен одни считают мясо крокодила омерзительным, а другие очень любят его.
Приведу один малоизвестный факт о ламантинах. На острове Куба, к югу от залива Хагуа, за несколько миль от берега, посреди моря, есть источники пресной воды. Их происхождение объясняют гидростатическим давлением, нагнетающим воду через подземные каналы, которые сообщаются с высокими Тринидадскими горами.
Небольшие суда иногда запасаются водой в этих местах; и, что особенно примечательно, там обычно держатся большие ламантины. Я уже обращал внимание натуралистов на крокодилов, которые из устьев рек уплывают далеко в море. Тождественные обстоятельства, возможно, привели к тому, что во время древних катаклизмов на нашей планете образовалась та странная смесь скелетов и окаменелостей морских и речных животных, какую мы видим в некоторых горных породах молодой формации.
Пребывание в Каричане принесло нам большую пользу, дав возможность оправиться от перенесенных тягот. Бонплан носил в себе зародыш жестокой болезни; ему необходим был отдых. Но так как дельта притока между Оредой и Паруаси покрыта богатейшей растительностью, то он не мог устоять против соблазна совершать длительные экскурсии для сбора гербария и по нескольку раз в день промокал насквозь.
В доме миссионера к нам относились с самой предупредительной заботливостью. Для нас достали маисовую муку и даже молоко. В низменных районах жаркой зоны коровы дают его в изобилии. В нем не ощущается недостатка повсюду, где есть хорошие пастбища.
Я подчеркиваю это обстоятельство, так как в силу местных условий на Индийском архипелаге распространено неправильное мнение, будто жаркий климат препятствует выделению молока.
Можно понять равнодушное отношение индейцев Нового Света к молочной пище, поскольку там первоначально не было животных, которые могли ею снабжать; но как не удивляться такому же равнодушию среди огромного китайского населения, живущего в значительной части за пределами тропиков, на той же широте, как и кочевые племена Центральной Азии?
Если китайцы некогда были пастушеским народом, то почему они утратили привычки и вкусы, столь тесно связанные с их первоначальным состоянием? Эти вопросы представляются мне чрезвычайно интересными и для истории народов Восточной Азии, и для истории древних связей, по предположениям существовавших между этой частью света и Северной Мексикой.
За два дня мы спустились по Ориноко от Каричаны до миссии Уруана, снова пройдя знаменитое ущелье Барагуан. Мы несколько раз останавливались для измерения скорости течения реки и температуры воды на поверхности. Последняя равнялась 27,4°; скорость течения – в тех местах, где русло Ориноко имело в ширину свыше 12 000 футов и в глубину от 10 до 12 морских саженей – составляла, по нашим данным, 2 фута в секунду (62 туаза за 3́6́́).
Уклон реки между большими порогами и Ангостурой[292] действительно очень незначителен; в случае невозможности производить барометрическое нивелирование о разнице высот можно примерно судить, измеряя время от времени скорость течения, глубину и ширину на отдельных участках реки.
В Уруане мы сделали несколько наблюдений над звездами. Я определил широту миссии – 7°8'; однако результаты наблюдений различных звезд были неодинаковые, а потому ошибка могла составить свыше одной минуты. Слой mosquitos, покрывавший землю, был так густ, что мне не удавалось как следует установить искусственный горизонт.
Я напрасно мучился и жалел, что не запасся ртутным горизонтом. 7 июня удачно взятые абсолютные высоты солнца дали мне долготу в 69°40'. От Эсмеральды мы продвинулись на 1°17' к западу, и это хронометрическое определение заслуживает полного доверия, так как наблюдения на больших порогах и в устьях Атабапо и Апуре были произведены дважды, на пути туда и обратно.
Миссия Уруана расположена в очень живописном месте. Индейская деревушка стоит у подножия высокой гранитной горы. Повсюду скалы в форме столбов выступают из-за леса и господствуют над вершинами самых высоких деревьев. Нигде Ориноко не являет взору такого величественного зрелища, какое предстает перед вами, когда вы смотрите на него из хижины миссионера Fray Рамона Буэно.
Ширина реки составляет свыше 2600 туазов, и она течет прямо на восток без излучин, как громадный канал. Благодаря двум длинным и узким островам (Isla de Uruana и Isla vicja de la Manteca) русло Ориноко кажется еще более широким; однако берега тянутся параллельно, и нельзя сказать, что река делится здесь на несколько рукавов.
В миссии живут отомаки, дикое племя, у которого можно наблюдать одно из самых необыкновенных физиологических явлений. Отомаки едят глину; они поглощают ее для утоления голода, в очень большом количестве, ежедневно в течение нескольких месяцев, не причиняя никакого вреда своему здоровью.
После моего возвращения в Европу этот несомненный факт стал предметом ожесточенных споров, потому что были спутаны два совершенно различных понятия: есть глину и питаться ею. Хотя мы могли задержаться в Уруане всего на один день, этого короткого промежутка времени было достаточно для того, чтобы ознакомиться со способом приготовления пои (или шариков из глины), осмотреть запасы их, сделанные индейцами, и определить количество глины, поглощаемой ими за сутки.
Впрочем, отомаки не единственное племя на Ориноко, считающее глину пищей. Некоторые следы такого извращенного вкуса можно обнаружить среди гуамо; между устьями Меты и Апуре все говорят о геофагии как об известном с давних пор обычае. Я ограничусь здесь описанием того, что мы видели своими глазами или услышали из уст миссионера, которого злосчастный рок обрек прожить 12 лет среди дикого и буйного племени отомаков.
Жители Уруаны принадлежат к тем индейцам саванн (Indios andantes)[293], которые, еще труднее поддаваясь цивилизации, чем лесные индейцы (Indios del monte), проявляют резко выраженное отвращение к земледелию и живут почти исключительно охотой и рыбной ловлей.
Это люди физически очень крепкие, но безобразные, свирепые, мстительные, приверженные к алкогольным напиткам. Они в полном смысле слова всеядные животные; другие индейцы, считающие их дикарями, обычно говорят, что «нет такой дряни, которой не съел бы отомак».
Пока уровень воды в Ориноко и его притоках низкий, отомаки питаются рыбой и черепахами. Рыб они убивают с изумительной ловкостью, пронзая их стрелой, как только они появляются на поверхности воды. Когда на реках начинаются паводки, рыбная ловля почти полностью прекращается.
Тогда наловить рыбы в ставших более глубокими реках так же трудно, как во время плавания в открытом море. На берегах Ориноко часто не бывает рыбы даже у несчастных миссионеров, как в постные, так и в скоромные дни, хотя все молодые индейцы в деревне обязаны «рыбачить для обители». В периоды разливов рек, продолжающиеся два-три месяца, отомаки поедают огромное количество глины.
В их хижинах мы видели кучи глиняных шариков, наваленных пирамидами, высотой в 3–4 фута. Шарики были диаметром в 5–6 дюймов. Отомаки употребляют в пищу очень тонкую и очень жирную гончарную глину; она желтовато-серого цвета, но так как ее слегка поджаривают на огне, то цвет затвердевшей корки имеет красноватый оттенок, что объясняется примесью окиси железа.
Мы привезли с собой эту глину, взятую нами из зимних запасов индейцев. Совершенно неверно, будто она тальковая и содержит магнезию. Воклен не обнаружил в ней никаких следов магнезии, но определил, что она содержит больше кремнезема, чем глинозема, и 3–4 % извести.
Отомаки не едят без разбора любую глину; они выбирают аллювиальные отложения, содержащие самую жирную и самую тонкую на ощупь глину; я спросил миссионера, правда ли, что, как утверждает отец Гумилья, смоченную гончарную глину выдерживают, пока в ней не произойдет особого рода разложение, которое проявляется в выделении углекислоты и сероводорода и которое носит название гниение; он нас заверил, однако, что индейцы никогда не гноят глину и не смешивают ее ни с маисовой мукой, ни с жиром черепашьих яиц, ни с крокодильим жиром.
Мы сами исследовали и на Ориноко, и после возвращения в Париж взятые нами шарики, но не обнаружили в них никаких следов примеси органических веществ – ни жировых, ни мучнистых. Дикарь считает питательным все, что утоляет голод; поэтому если отомака спрашивают, чем он питается те два месяца, когда уровень воды в реке очень высок, он указывает на свои глиняные шарики.
Он называет их своей главной пищей, так как в это время ему лишь изредка удается разжиться ящерицей, корнем папоротника, дохлой рыбой, плавающей на поверхности воды. Индеец в течение двух месяцев ест глину по необходимости (от 3/4 до 1/4 фунта в сутки), но и в остальное время года также поглощает ее. В период засухи, когда рыба ловится лучше всего, он каждый день растирает шарики пои и примешивает к пище немного глины.
Удивительнее всего, что отомаки не худеют за те месяцы, когда они поглощают большие количества глины. Напротив, они всегда упитанные и у них никогда не бывает натянутого вздутого живота. Миссионер Fray Рамон Буэно утверждает, что он никогда не замечал какого-либо ухудшения здоровья индейцев во время больших паводков на Ориноко.
Привожу обыденные факты, которые нам удалось проверить. В течение нескольких месяцев отомаки каждый день съедают 3/4 фунта слегка подсушенной на огне глины, причем здоровье их от этого заметно не страдает. Перед тем как проглотить глину, они ее снова размачивают.
До сих пор нельзя было точно установить, сколько съедают они в течение того же периода растительной и животной пищи за неделю; несомненно, однако, что испытываемое ощущение сытости они приписывают гончарной глине, а не той скудной пище, которую они время от времени к ней добавляют. Так как физиологическое явление не бывает совершенно изолированным, то будет небезынтересно рассмотреть некоторые собранные мной сходные факты.
Повсюду в жарком поясе я наблюдал у многих людей – детей, женщин, а иногда и взрослых мужчин – ненормальное и почти непреодолимое влечение к поеданию глины: не щелочной и не известковой глины для нейтрализации (как обычно говорят) кислых соков, а жирной маслянистой глины с очень сильным запахом. Часто приходится запирать детей или связывать им руки, чтобы они не ели глины после того, как прекращаются дожди.
На Индийском архипелаге, на острове Ява, Лабийярдьер видел между Сурабаей и Семарангом выставленные на продажу маленькие четырехугольные красноватые пироги. Эти пироги, называемые танаампо, представляли собой слегка обожженные глиняные вафли, которые коренные жители с аппетитом ели.
Так как после моего возвращения с Ориноко физиологи обратили внимание на явление геофагии, то Лешено (один из натуралистов, участвовавших в экспедиции капитана Бодена к Южным Землям) опубликовал интересные подробности относительно танаампо, или ампо, яванцев.
Он говорит: «Красноватую и содержащую небольшую примесь железа глину, которой иногда лакомятся жители Явы, кладут тонким слоем на железный лист, сворачивают маленькими трубочками в форме коры коричного дерева и обжигают; в таком виде ее называют ампо и продают на рынке. Это вещество имеет своеобразный вкус, обусловленный обжиганием; оно сильно впитывает влагу, прилипает к языку и сушит его.
Ампо едят на Яве почти исключительно женщины – либо во время беременности, либо для того, чтобы похудеть, ибо тучность в этой стране считают несовместимой с красотой. Употребление в пищу глины гибельно отражается на здоровье; женщины постепенно теряют аппетит и лишь с отвращением съедают очень маленькие количества пищи.
Желание похудеть и сохранить стройную фигуру заставляет пренебрегать всеми опасностями и поддерживает спрос на ампо». Дикие жители Новой Каледонии при неурожае тоже едят для утоления голода большие куски рыхлого горшечного камня. Воклен, произведя химический анализ его, обнаружил в нем, кроме магнезии и кремнезема в равных долях, небольшое количество окиси меди.
Глина, которую на глазах Гольберри ели негры в Африке, на островах Бунк и Лос-Идолос [о-ва Лос близ Конакри], и которую он сам ел без всякого вреда для себя, – это также рыхлый белый стеатит. Все эти примеры относятся к странам жаркого пояса; путешествуя по ним, вы приходите в изумление, обнаружив среди диких и ленивых племен, живущих в самых чудесных и самых плодородных уголках земли, ту склонность, какой природа, казалось бы, должна была наделить обитателей самых бесплодных мест.
В Попаяне и в некоторых гористых районах Перу мы видели, как на рынках индейцам продавали среди прочих товаров известь в виде очень тонкого порошка. Его употребляют в пищу, примешав к кока, то есть к листьям Erythroxylon peruvianum Mitchel. et Pascal. ex Steud.
Известно, что индеец-гонец целыми днями ничего не ест, кроме извести и кока; они возбуждают выделение слюны и желудочного сока; они заглушают голод, не давая организму пищи. В других частях Южной Америки, на берегах Ачи, индейцы гуахиро едят одну известь, не добавляя к ней растительных веществ.
Они всегда имеют при себе коробочку с известью, как мы носим табакерку и как в Азии носят коробку с бетелем. Этот американский обычай возбудил любопытство еще первых испанских мореплавателей. От извести чернеют зубы, а на Индийском архипелаге, а также у некоторых американских племен черные зубы считаются красивыми.
В холодных районах королевства Кито жители Тигуа часто едят в качестве лакомства сильно измельченную глину с примесью кварцевого песка, не причиняя вреда своему здоровью. Эта глина, разболтанная в воде, придает ей молочный цвет. В хижинах индейцев там можно увидеть большие сосуды с такой водой, употребляемой для питья и называемой индейцами agua или leche de Llanca[294].
Управлять деревушкой Уруана труднее, чем большинством других миссий. Отомаки народ беспокойный, шумный, с необузданными страстями. Они не только любят алкогольные напитки из маниоки и маиса и пальмовое вино, но впадают в особое состояние опьянения, можно сказать, почти безумия, употребляя порошок ниопо[295].
Они собирают длинные бобы растения из семейства мимоз, описанного нами под названием Acacia niopo H. B. et K., ломают их на куски, заливают водой и оставляют бродить. Когда размягчившиеся зерна начинают чернеть, их месят как тесто; добавив к ним маниоковой муки и извести, полученной из раковины одной из сулейниц, кладут всю массу на решетку из твердого дерева и ставят на очень сильный огонь.
Затвердевшее тесто принимает форму небольших пирогов. Перед употреблением их растирают в мелкий порошок и насыпают его на нечто вроде плоской тарелки шириной в 5–6 дюймов. Отомак держит такую тарелку с ручкой в правой руке и втягивает ниопо носом через вилообразную птичью кость, оба конца которой вставлены в ноздри.
Кость (без нее отомак считает невозможным потреблять этот вид нюхательного табака) имеет в длину 7 дюймов; по-моему, это пяточная кость какой-то крупной голенастой птицы. Я послал ниопо и все странное приспособление в Париж Фуркруа. Ниопо действует настолько возбуждающе, что от самой маленькой дозы не привыкшие к нему люди сильно чихают.
Отец Гумилья говорит, что «дьявольский порошок отомаков, получаемый из древесного табака, опьяняет их через ноздри (emboracha por las narices), на несколько часов лишает разума и делает их неистовыми во время битвы».
Семейство бобовых отличается большим разнообразием по химическим и лечебным свойствам своих зерен, соков и корней; и хотя сок плода Mimosa nilotiea L. очень вяжущий, нельзя предположить, чтобы возбуждающая сила табака отомаков была заключена главным образом в бобе Acacia niopo Н. В. et. K.
Эта сила обусловлена свежеобожженной известью. Выше мы указывали, что горцы из попаянских Анд и гуахиро, которые бродят между озером Маракаибо и рекой Ача, тоже любят есть известь, возбуждающую усиленное выделение слюны и желудочного сока.
Отправляя в Европу сложное приспособление, которым пользуются индейцы отомаки для вдыхания порошка ниопо, я обратил внимание ученых на сходный обычай, отмеченный Кондамином у индейцев Верхнего Мараньона. У омагуа (название этого племени приобрело известность в связи с экспедициями, предпринятыми для поисков Дорадо) можно увидеть такие же тарелки и такие же полые птичьи кости для втягивания в ноздри порошка курупа.
Растения, из семян которого получают этот порошок, несомненно, также относятся к мимозовым, ибо отомаки, живущие в 260 лье от Амазонки, еще и теперь, по сообщению отца Джили, называют Acacia niopo курупой.
После недавно произведенных мной географических изысканий относительно арены деятельности Филиппа Гуттена и истинного местоположения провинции Папамене, или Омагуа, предположение о существовании древних связей между отомаками с Ориноко и омагуа с Мараньона стало более вероятным и приобрело еще большее значение.
Первые пришли с берегов Меты, быть может, из страны между Метой и Гуавьяре; вторые сами утверждают, что они в большом количестве спустились с восточного склона Анд Новой Гранады по реке Жапура в Мараньон. Однако страна омагуа, которую тщетно пытались завоевать авантюристы из Коро и Токуйо, находится, по-видимому, как раз между рекой Гуаяберо, соединяющейся с Гуавьяре, и Какетой, в нижнем течении принимающей название Жапура.
Существует, конечно, резкий контраст между теперешним диким состоянием отомаков и древней цивилизацией омагуа; но не все ветви последнего народа стояли, вероятно, на одинаково высокой ступени культуры, и примеры полного одичания отдельных племен, к сожалению, довольно обычны в истории человеческого рода.
Можно привести еще один пункт сходства между отомаками и омагуа. И те и другие известны среди народов Ориноко и Амазонки тем, что часто применяют каучук, или сгущенный млечный сок молочайных и крапивных.
Настоящий травянистый табак[296] (ибо миссионеры имеют обыкновение называть ниопо, или курупу, древесным табаком) выращивают с незапамятных времен все индейские племена на Ориноко; в эпоху завоевания обычай курить был одинаково распространен в обеих Америках.
Таманаки и майпуре в Гвиане обертывают сигары маисом, как это делали мексиканцы уже во времена прибытия Кортеса. В подражание им испанцы тоже заменили бумагу маисовыми листьями.
Несчастные индейцы в оринокских лесах знали не хуже, чем вельможи при дворе Монтесумы, что табачный дым – прекрасное наркотическое средство; они применяли его не только для того, чтобы насладиться sieste[297], но и для того, чтобы погрузиться в состояние блаженного покоя, которое они довольно наивно называют сновидением с открытыми глазами или сном наяву.
В настоящее время во всех миссиях Америки табак употребляют, на мой взгляд, чрезвычайно редко, а в Новой Испании, к величайшему сожалению фискальных органов, индейцы, которые почти все являются потомками ацтеков низшего класса, вовсе не курят. Отец Джили утверждает, что индейцам с Нижнего Ориноко привычка жевать табак неизвестна.
Я несколько сомневаюсь в правильности этого утверждения, так как мне говорили, что серкукума с берегов Эребато и Кауры, соседи тапарито с беловатой кожей, готовясь к сражению, едят рубленый табак, пропитанный какими-то другими, сильно возбуждающими соками.
Из четырех видов Nicotiana L., культивируемых в Европе (N. tabacum L., N. rustica L., N. paniculata L. и N. glutinosa L.), мы видели в диком состоянии только два последних; однако Nicotiana lolaxencis H. B. et K. и N. andicola H. B. et K., найденные мной на гребне Анд, на высоте 1850 туазов, почти равной высоте Тенерифского пика, очень близки к N. tabacum L. и N. rustica L. Впрочем, весь этот род распространен почти исключительно в Америке, и большинство видов его, как мне кажется, встречается в тропиках в горных районах с умеренным климатом.
Первые семена табака[298] были получены в Европе около 1559 года из мексиканской провинции Юкатан, а вовсе не из Виргинии и не из Южной Америки, как ошибочно сообщается во многих трудах по земледелию и ботанике. Человек, больше всех расхваливавший плодородие берегов Ориноко, знаменитый Рэлей, больше всех способствовал распространению привычки к курению среди северных народов.
Уже в конце XVI столетия в Англии горько жаловались «на это заимствование нравов дикого народа». Высказывали опасения, что из-за курения табака «Anglorum corpora in barbarorum naturam degenerent»[299].
Когда отомаки из Уруаны с помощью ниопо (их древесного табака) и алкогольных напитков приводят себя в состояние опьянения, которое длится несколько дней, они убивают друг друга, не прибегая к оружию. Самые злобные из них смазывают ноготь большого пальца руки ядом кураре; по свидетельству миссионеров, простое прикосновение отравленного ногтя может оказаться смертельным, если кураре достаточно сильнодействующее и если оно попадает непосредственно в кровь.
Когда индейцы в результате ссоры совершат ночью убийство, они бросают труп в реку, опасаясь, как бы на нем не обнаружили явных признаков насильственной смерти. «Всякий раз, – говорил нам отец Буэно, – как я видел, что женщины набирали воду не в том месте на берегу, где они делали это обычно, у меня возникало подозрение, что в миссии совершено убийство».
В Уруане в хижинах индейцев мы увидели то же растительное вещество (муравьиный трут), с которым мы познакомились на больших порогах и которое применяют, чтобы остановить кровотечение. Этот трут (менее подходящее название его – муравьиное гнездо) пользуется большим спросом в краю, где у жителей далеко не мирный характер.
Муравьи красивого изумрудно-зеленого цвета, относящиеся к новому виду (Formica spinicollis), собирают для своих жилищ желтовато-бурый и очень мягкий на ощупь пушок, покрывающий листья одного меластомового растения. Я не сомневаюсь, что yesco, или муравьиный трут, с Верхнего Ориноко (как уверяют, собирающее его насекомое встречается только южнее Атурес) когда-нибудь станет предметом торговли. Это вещество значительно превосходит муравьиное гнездо из Кайенны, которое применяется в европейских больницах, но которое редко удается достать.
7 июня мы с сожалением расстались с отцом Рамоном Буэно. Из десяти миссионеров, встреченных нами на огромной территории Гвианы, он был, по-моему, единственным, интересовавшимся всем, что касалось индейских племен. Он надеялся вскоре вернуться в Мадрид и собирался опубликовать там результаты своего изучения рисунков и знаков, покрывающих уруанские скалы.
В местах, которые мы только что проехали, между Метой, Араукой и Апуре, во времена первых экспедиций на Ориноко, например экспедиций Алонсо де Эреры (в 1535 году), водились немые собаки, носившие среди индейцев названия майо и аурие. Этот факт любопытен во многих отношениях. Несомненно, собака, что бы ни говорил отец Джили, является в Южной Америке туземным животным.
В различных индейских языках существуют слова, обозначающие это животное и не заимствованные из европейских языков. Еще теперь слово «аури», упомянутое триста лет тому назад Алонсо де Эрерой, сохранилось в языке майпуре. Возможно, собаки, виденные нами на Ориноко, были потомками тех, которых испанцы привезли на Каракасское побережье; однако совершенно достоверно и то, что в Перу, в Новой Гранаде и в Гвиане существовала до завоевания порода собак, сходных с нашими овчарками.
Алько жителей Перу и вообще все собаки, попадавшиеся нам в самых диких уголках Южной Америки, часто лают. Между тем все первые историки говорят о немых собаках (perros mudos), которые в наши дни еще встречаются в Канаде; мне представляется особенно достойным внимания тот факт, что в Мексике и на Ориноко ели преимущественно собак немой разновидности.
Гизеке, весьма образованный путешественник, проживший шесть лет в Гренландии, уверял меня, что эскимосские собаки, которые всю свою жизнь проводят под открытым небом и зимой зарываются в снег, тоже не лают, а воют, как волки[300].
В настоящее время на берегах Ориноко собачье мясо совершенно не едят; но так как этот обычай распространен среди татар во всей восточной части Азии, то мне казалось необходимым указать на то обстоятельство, чрезвычайно интересное для истории человечества, что некогда он существовал в жарких районах Гвианы и на Мексиканском плоскогорье.
Отмечу также, что на границах провинции Дуранго, на севере Новой Испании, у индейцев команчей сохранился обычай грузить свои палатки из буйволовой кожи на спину крупных собак, которые сопровождают их в переселениях. Как известно, использование собаки в качестве вьючного и ездового животного одинаково распространено и у Невольничьего озера, и в Сибири.
Я особо остановлюсь на этих чертах сходства в нравах народов; они приобретают некоторый вес, когда они не единичны и сочетаются со сходством в структуре языков, в делении времени, в религиозных верованиях и общественных институтах.
Мы остановились лагерем на острове Кукурупару, называемом также playa de la Tortuga[301], так как индейцы из Уруаны собирают там черепашьи яйца. Это один из пунктов на Ориноко, широта которых точнее всего определена. Мне посчастливилось, и я наблюдал прохождение трех звезд через меридиан.
К востоку от острова находится устье Каньо-де-ла-Тортуга, сбегающего с гор Сербатана, постоянно окутанных грозовыми тучами. На южном берегу Cañlo, между притоками Парапара и Оче, расположена почти разрушенная миссия Сан-Мигель-де-ла-Тортуга. Индейцы говорили нам, что в окрестностях этой маленькой миссии много выдр с очень тонким мехом, называемых испанцами водяными собаками, и, что еще более удивительно, двуногих ящериц (lagartos).
Вся эта чрезвычайно доступная местность между рекой Кучиверо и ущельем Барагуан вполне заслуживает того, чтобы в ней побывал какой-нибудь сведущий зоолог. Lagarto, не имеющий задних конечностей, является, возможно, одним из видов сирен, отличным от каролинской Siren lacertina.
Если бы это был какой-нибудь ящер, настоящее двурукое животное (Chirotes Cuv.), индейцы не сравнивали бы его с ящерицей. Кроме черепах арpay, подробно описанных мной выше, на берегах Ориноко, между Уруаной и Энкарамадой, водится также бесчисленное количество сухопутных черепах, называемых морокои. В периоды засух, в сильный летний зной, эти животные прячутся под камнями или в вырытых ими ямах и не принимают пищи.
Они вылезают из своих убежищ и начинают есть лишь тогда, когда замечают, что влага от первых дождей проникла в землю. У пресноводных черепах терекай, или тахелу, мы наблюдаем такие же привычки. Я уже говорил в другом месте о летней спячке некоторых тропических животных.
Так как индейцам известны ямы, где в пересохшей земле спят черепахи, то они выкапывают их на глубине 15–18 дюймов по многу штук зараз. Отец Джили, видевший, как добывали таким способом черепах, говорит, что он небезопасен, ибо летом вместе с терекай часто закапываются змеи.
Плавание от острова Кукурупару до столицы Гвианы, обычно называемой Ангостура, отняло у нас всего 9 дней. Расстояние составляет чуть меньше 95 лье. Мы редко ночевали на суше; однако по мере того как мы двигались вперед, мучения из-за москитов становились заметно слабее. 8 июня мы пристали к одной усадьбе (Hato de San Rafael del Capuchino) напротив устья Апуре.
Я произвел удачные определения широты и долготы. Так как двумя месяцами раньше я взял часовые углы на берегу против «Капучино», то эти наблюдения имели существенное значение для проверки хода моего хронометра и для привязки астрономических пунктов на Ориноко к астрономическим пунктам на побережье Венесуэлы.
Окрестности усадьбы, расположенной в том месте, где Ориноко меняет свое направление и течет уже не с юга на север, а с запада на восток, очень живописны. Среди широких лугов островками возвышаются гранитные скалы. С их вершин мы различали на севере ограничивающие горизонт Llanos, или степи, Калабосо. Так как мы давно привыкли к виду лесов, то это зрелище сильно поразило наше воображение.
После захода солнца степь приобрела зеленовато-серый оттенок. Луч зрения не встречал никакого препятствия, кроме кривизны земли, а потому казалось, что звезды восходят как бы из лона океана, и самый опытный моряк подумал бы, что он находится на скалистом берегу, на выступающем в море мысу.
Хозяин наш был француз[302], живший среди своих многочисленных стад. Хотя он забыл родной язык, он, казалось, очень обрадовался, узнав, что мы приехали из его страны, которую он покинул сорок лет назад; ему хотелось, чтобы мы провели несколько дней в его усадьбе. О политических революциях в Европе он почти ничего не знал.
Он видел в них движение, направленное против церкви и монахов. «Это движение, – сказал он, – будет длиться до тех пор, пока монахи не прекратят сопротивления». Такой взгляд был вполне естествен для человека, проведшего свою жизнь вблизи от миссий, где без конца говорят о столкновениях между светской властью и духовной.
Маленькие города Кайкара и Кабрута находятся всего в нескольких милях от усадьбы; однако часть года наш хозяин был совершенно отрезан от всего мира. В результате разлива Апуре и Ориноко «Капучино» превращался в остров, и поддерживать связь с соседними усадьбами можно было только на лодке.
Рогатый скот уходил тогда в более высокую местность, которая тянется к югу по направлению к горной цепи Энкарамада. Эта цепь, сложенная гранитом, прорезана долинами, где попадаются магнитные пески (магнитный железняк в зернах), образовавшиеся в результате разрушения пластов амфиболовых или хлоритовых пород.
В периоды больших паводков приходится тратить несколько месяцев на борьбу с течением в Ориноко, в Апуре и в Сан-Доминго. Судовщики бывают вынуждены привязывать свои лодки к стволам деревьев и подниматься при помощи верповки. На крутых излучинах они иногда за целый день продвигаются всего на 200–300 туазов.
После моего возвращения в Европу сношения между устьем Ориноко и провинциями, расположенными на восточном склоне гор Мериды, Памплоны и Санта-Фе-де-Богота, стали гораздо оживленней, и следует надеяться, что пароходы облегчат длительные плавания по Нижнему Ориноко, Апуре, Португесе, Санто-Доминго, Урибанте, Мете и Гуавьяре.
Можно будет, как это делают на берегах больших рек в Соединенных Штатах, организовать склады дров, устроив для них навесы. Такие предосторожности тем более необходимы, что в тех краях, по которым мы путешествовали, нелегко раздобыть сухое топливо, пригодное для поддержания сильного огня под котлом паровой машины.
Ниже усадьбы San Rafael del Capuchino мы пристали на правом берегу к villa Кайкара возле бухты, именуемой Пуэрто-Седеньо. Это кучка домов, носящая пышное название villa. Альта-Грасиа, Сьюдад-де-ла-Пьедра, Реаль-Корона, Борбон – все города, расположенные на пути от устья Апуре до Ангостуры, такие же жалкие.
Президенты миссий и губернаторы провинций имели обыкновение испрашивать в Мадриде права villas и ciudades для поселений, как только в них закладывался фундамент церкви. Таким способом правительству внушалась мысль о том, что население и благоденствие колоний быстро увеличиваются.
Около Кайкары на Серро-дель-Тирано можно увидеть те скульптурные изображения Солнца и Луны, о которых я говорил выше. «Это дело рук стариков (то есть наших предков)», – говорят индейцы. Утверждают, что на одной скале, расположенной дальше от берега реки и называемой Текома, символические изображения находятся на высоте до 100 футов.
Некогда индейцы знали путь по суше из Кайкары к Демерари и Эссекибо. Не по этой ли дороге пришли к озеру Амуку люди, которые изваяли фигуры, описанные путешественником Хортсманном?
Напротив Кайкары на северном берегу Ориноко находится миссия Кабрута, основанная в 1740 году иезуитом Ротельей в качестве форпоста против карибов. В течение нескольких столетий здесь была индейская деревня под названием Кабриту.
Когда это маленькое поселение превратилось в миссию, предполагалось, что она расположена на 5° южной широты, иначе говоря, на 2°40' южнее, чем я установил на основании непосредственных наблюдений, произведенных мной в усадьбе San Rafael и в Boca[303] реки Апуре.
Тогда не имели ни малейшего понятия о том, в каком направлении должна была бы идти сухопутная дорога на Нуэва-Валенсию и на Каракас, расстояние до которых местные жители считали громадным. Впервые пересекла Llanos женщина, направлявшаяся из Вилья-де-Сан-Хуан-Баутиста-дель-Пао в Кабруту. Отец Джили рассказывает, что донья Мария Баргас пылала такой любовью к иезуитам, что попыталась сама найти дорогу в миссии.
Все были очень удивлены, когда она прибыла в Кабруту с севера. Она поселилась около монахов ордена святого Игнатия и умерла в их миссии на берегах Ориноко. С того времени южная часть Llanos была довольно густо заселена, и теперь дорога, ведущая из долин Арагуа через Калабосо в Сан-Фернандо-де-Апуре и в Кабруту, стала очень оживленной.
В 1754 году начальник знаменитой экспедиции для установления границ создал в Кабруте верфи для постройки судов, на которых должны были перевезти войска, направлявшиеся на Верхний Ориноко. Небольшая гора к северо-востоку от Кабруты видна в степях очень издалека и служит ориентиром для путешественников.
Утром мы отплыли из Кайкары и, отдавшись на волю течения Ориноко, миновали сначала устье реки Кучиверо, где, по древнему преданию, жили айкеам-бенанос, или женщины без мужей, затем деревушку Альта-Грасия, носящую название одного из испанских городов.
Поблизости от нее дон Хосе Итурриага основал pueblo[304] Сьюдад-Реаль, которое все еще фигурирует на самых новых картах, хотя, построенное в нездоровой местности, оно уже свыше 50 лет не существует. После того как вы минуете то место, где Ориноко поворачивает на восток, по правому берегу все время тянутся леса, а по левому – Llanos, или степи, Венесуэлы.
Впрочем, леса, окаймляющие реку, не такие густые, как на Верхнем Ориноко. Ближе к столице население заметно увеличивается; встречаются преимущественно белые, негры и люди смешанной расы, а индейцев мало. Число негров незначительно; к сожалению, здесь, как и повсюду, хозяева из-за своей бедности относятся к ним не слишком человечно и не слишком заботятся, чтобы они выжили.
Житель Кайкары был недавно приговорен к 4 годам тюрьмы и к штрафу в 100 пиастров за то, что он в припадке гнева привязал одну негритянку за ноги к хвосту своей лошади и тащил ее, мчась в карьер по саванне, до тех пор, пока она не умерла от мучений. С удовлетворением отмечу, что все порицали Audiencia[305] за то, что не было вынесено более строгого приговора за столь жестокий поступок.
Впрочем, очень немногие жители (как раз те, которые считали себя наиболее образованными и наиболее благоразумными) находили, что наказание белого противоречит здравой политике в то время, когда восстание негров на Сан-Доминго было в полном разгаре. Если порядкам, ставшим ненавистными, грозит опасность, всегда находятся люди, советующие для их поддержания не делать послаблений в том, что больше всего противоречит в них справедливости и здравому смыслу.
С тех пор, как я покинул эти края, гражданские раздоры вложили оружие в руки рабов, и прискорбный опыт заставил жителей Венесуэлы пожалеть о том, что они не послушались дона Доминго Товара и других добродетельных граждан, которые начиная с 1795 года поднимали свой голос в Каракасском cabildo[306] за прекращение ввоза негров и за проведение мер для улучшения их положения.
Переночевав на острове посреди реки (я думаю, что это тот самый остров, который отец Каулин называет Акару), мы 10 июня прошли устье Кауры; наряду с Аруй и Карони она является самым большим правым притоком Нижнего Ориноко. Так как во время моего пребывания во францисканских миссиях я имел возможность собрать много географических сведений о Кауре, я начертил специальную карту этой реки.
В настоящее время все христианские поселения расположены очень близко от устья реки; деревни Сан-Педро, Арипао, Урбани и Гуарагуараико отстоят друг от друга на несколько лье. В первой из них, самой многолюдной, живут всего 250 человек; деревня Сан-Луис-де-Гуарагуараико представляет собой колонию отпущенных на волю или бежавших с Эссекибо негров, которая заслуживает поддержки правительства.
Следует всячески поощрять попытки, направленные на то, чтобы рабы осели на земле и могли пользоваться, подобно арендаторам, плодами своего земледельческого труда. Почва на берегах Кауры, по большей части девственная, чрезвычайно плодородна. Пастбищ там хватило бы больше чем на 15 000 голов рогатого скота; но у бедных жителей совершенно нет ни лошадей, ни коров.
Берега Кауры на протяжении свыше 6/7 их длины пустынны или населены независимыми и дикими племенами. Русло реки в двух местах сжато скалами; там находятся Raudales Мура и Пара, или Пару; у последнего есть волок, так как в пирогах пройти через него нельзя. У северного порога, у порога Мура, в эпоху экспедиции для установления границ была воздвигнута маленькая крепость.
Губернатор дон Мануэль Сентурион поспешил дать название Сьюдад-де-Сан-Карлос нескольким домам, построенным около крепости испанскими (то есть неиндейскими) семьями, состоявшими из белых и мулатов. К югу от порога Пара в месте слияния Кауры и Эребато находилась тогда миссия Сан-Луис; от нее шла сухопутная дорога в Ангостуру, столицу провинции. Все эти попытки приобщения к культуре были бесплодными.
Никакой деревни выше Raudal Мура больше не существует; здесь, как и в некоторых других районах колоний, индейцы, так сказать, отвоевали страну у испанцев. Однако когда-нибудь долина Кауры, возможно, приобретет большое значение благодаря своим природным богатствам и легкости сообщения с реками Вентуари, Карони и Куюни.
Около устья Кауры между деревнями Сан-Педро-де-Алькантара и Сан-Франсиско-де-Арипао в 1790 году в результате обвала и землетрясения образовалось озерко диаметром в 400 туазов. Часть леса близ Арипао опустилась на глубину 80—100 футов ниже уровня соседней местности.
В течение нескольких месяцев деревья оставались зелеными; полагали даже, что на некоторых из них под водой продолжали появляться новые листья. Это явление заслуживает тем большего внимания, что этот участок земли, вероятно, сложен гранитами. Я сомневаюсь, чтобы вторичные формации в Llanos простирались на юг до долины Кауры.
Река внезапно меняет направление и течет сначала на восток, затем на север-северо-запад, а затем снова на восток. Несколько выше Каньо-Марапиче, впадающего с севера, очень длинный остров делит Ориноко на два рукава. Мы прошли без труда к югу от этого острова; к северу цепь небольших скал, наполовину затопленных высокой водой, образует водовороты и стремнины.
Там-то и находятся так называемые Бока-дель-Инфьерно [Адская пасть] и Raudal Камисета. Первые экспедиции Диего де Ордаса (1531 год) и Алонсо де Эреры (1535 год) создали широкую известность этой преграде. В то время о больших порогах, Атурес и Майпурес, еще ничего не знали, а на тяжелых судах (vergantines), на которых упорно пытались подняться вверх по реке, было очень трудно пройти стремнины.
Теперь в течение круглого года не боятся ни подниматься, ни спускаться по Ориноко от его дельты до впадения Апуре и Меты. На этом отрезке нет других порогов, кроме Торно, или Камисета, Маримара и Каривен, или Каричана-Вьеха. Ни одного из этих препятствий можно не опасаться, если прибегать к помощи опытных индейских кормчих.
Я особо отмечаю эти гидрографические подробности, так как сообщение между Ангостурой и берегами Меты и Апуре, двух рек, текущих к восточному склону Кордильер Новой Гранады, приобретает в настоящее время большое политическое и коммерческое значение. Плавание по Нижнему Ориноко от дельты до провинции Баринас затрудняет лишь сильное течение. Само русло реки нигде не образует препятствий, которые было бы трудней преодолеть, чем препятствия на Дунае между Веной и Линцем.
Большие преграды, настоящие пороги встречаются только выше Меты. Таким образом, Верхний Ориноко образует вместе с Касикьяре и Риу-Негру отдельную речную систему, которая еще долго будет оставаться в стороне от промышленного развития Ангостуры и Каракасского побережья.
На острове посреди Бока-дель-Инфьерно, где мы установили свои приборы, я взял часовые углы Солнца. По показаниям хронометра, долгота этого пункта – 67°10'31''. Я хотел определить магнитное наклонение и интенсивность земного магнетизма, но мне помешал грозовой дождь. После обеда небо снова прояснилось, и мы двинулись в путь, чтобы расположиться лагерем на южном берегу Ориноко, почти что на меридиане городка Муитако, или Реаль-Корона.
На основании наблюдений над тремя звездами я установил широту в 8°0'26''и долготу в 67°5'19''. Когда в 1752 году монахи-обсерванты предприняли первые entradas на территорию карибов, они построили здесь крепость, или casa fuerte. Благодаря близости высоких гор Арагуакаис Муитако представляет собой одно из самых здоровых мест на Нижнем Ориноко.
В 1756 году Итурриага прожил там некоторое время, чтобы отдохнуть от тягот экспедиции для установления границ; и так как он приписывал свое выздоровление здешнему климату, скорее жаркому, а не сырому, то город, или вернее деревня Реаль-Корона получила название pueblo Пуэрто-Сано[308]. Плывя вниз по Ориноко дальше на восток, мы оставили к северу устье реки Пао, а к югу – устье Аруи.
Последняя река довольно большая; о ней часто упоминается в отчетах Рэлея. Географы долгое время считали, что Арой, или Арви (Аруи), Кароли (Карони) и Каори (Каура) берут начало в знаменитом озере Кассипа, впоследствии замененном озером Лагуна-дель-Дорадо.
По мере нашего продвижения скорость течения Ориноко уменьшалась. Я несколько раз измерил базис вдоль берега, чтобы определить время, которое плавающее тело затрачивает на прохождение известного расстояния. По моим измерениям, скорость течения Ориноко выше Альта-Грасии, около устья Уяпе, составляла 2 3/10 фута в секунду; между Муитако и Боробоном она равнялась уже всего 1 7/10 фута.
Барометрические нивелирования, произведенные в соседних степях, доказывают, насколько незначителен уклон местности между 69° западной долготы и восточным побережьем Гвианы. В этих же краях, на правом берегу Ориноко, встречаются лежащие поверх гранита (может быть, даже включенные в него) небольшие формации первозданного Grünstein. Между Муитако и островом Сейба мы видели холм, весь состоявший из глыб с концентрическими слоями.
Можно было различить тесное соединение амфибола с полевым шпатом и небольшое количество пирита. Grünstein был похож на зеленокаменные породы в окрестностях Каракаса, но проследить залегание формации, которая, на мой взгляд, была того же возраста, как и гранит в горах Парима, оказалось невозможно.
В Муитако мы последний раз на берегах Ориноко ночевали под открытым небом. Мы плыли еще две ночи, прежде чем достигли Ангостуры, цели нашего путешествия. Такое плавание посреди тальвега большой реки чрезвычайно приятно: ничего не приходится опасаться, кроме естественных плотов из деревьев, вырванных с корнем разлившейся рекой. В темные ночи пироги натыкаются на эти плавающие острова, словно на мели.
Трудно передать удовлетворение, испытанное нами при высадке в Ангостуре, столице Испанской Гвианы. Неудобства, которые приходится переносить в море на маленьких судах, не могут сравниться с теми, какие вы испытываете, когда под знойным небом, окруженные полчищами mosquitos, лежите месяцами в пироге, где нельзя шевельнуться из-за ее неустойчивости.
За 75 дней мы проплыли по пяти большим рекам – Апуре, Ориноко, Атабапо, Риу-Негру и Касикьяре – 500 лье (по 20 на градус), и на этом огромном расстоянии мы видели лишь очень мало населенных мест. Хотя после той жизни, какую мы вели в лесах, одежда на нас была в некотором беспорядке, Бонплан и я поспешили представиться дону Фелипе де Инсиарте, губернатору провинции Гвиана.
Он принял нас очень предупредительно и поместил у секретаря казначейства. Так как мы явились из почти пустынной страны, то были поражены движением в городе, насчитывавшем всего 6000 жителей. Мы восхищались удобствами, создаваемыми промышленностью и торговлей для цивилизованного человека.
Скромные жилища нам казались великолепными; все люди, с которыми нам довелось разговаривать, производили впечатление весьма остроумных. Длительные лишения заставляют ценить самые мелкие радости, и трудно выразить то удовольствие, какое произвел на нас в первый раз вид пшеничного хлеба, поданного к столу губернатора. Возможно, я напрасно вспоминаю чувства, знакомые всем, кто предпринимал далекие путешествия.
Возвращение в цивилизованную страну доставляет счастье, но это счастье длится недолго, если вы живо ощущаете чудеса, которыми природа наделила страны жаркого пояса. Воспоминания о перенесенных трудностях вскоре изглаживаются; и, едва добравшись до побережья, до мест, населенных европейскими колонистами, вы уже составляете план возвращения во внутренние области.
Печальное событие задержало нас на целый месяц в Ангостуре. В первые дни после нашего прибытия мы чувствовали себя усталыми и слабыми, но совершенно здоровыми. Бонплан взялся за изучение тех немногих растений, какие ему удалось спасти от действия столь сырого климата, а я занялся астрономическими определениями долготы и широты столицы[309], а также наблюдениями над наклонением магнитной стрелки. Все эти работы были вскоре прерваны. Почти в один и тот же день мы оба заболели, причем болезнь моего спутника приняла характер атаксической лихорадки.
Чтобы не подвергать Бонплана опасности возврата болезни, мы решили пробыть в Ангостуре до 10 июля. Часть времени мы прожили на соседней плантации[310], где выращивались манговые и хлебные деревья[311]. Последние на десятый год достигли вышины в 40 футов. Мы измерили несколько листьев Artocarpus Forst; длина их равнялась 3 футам, ширина – 18 дюймам – изумительные размеры для двудольного растения.
Llanos Пао, или восточная часть равнин (степей) Венесуэлы. – Миссии карибов. – Последнее посещение побережья Нуэва-Барселоны, Куманы и полуострова Арая.
Наступила уже ночь, когда мы в последний раз пересекли русло Ориноко. Нам предстояло заночевать у крепости Сан-Рафаэль, а утром на заре начать путешествие по венесуэльским степям. Со времени нашего прибытия в Ангостуру прошло почти шесть недель; мы жаждали поскорей достигнуть побережья и подыскать либо в Кумане, либо в Нуэва-Барселоне судно, которое доставило бы нас на остров Куба, а оттуда в Мексику.
После мучений, которым мы подвергались в течение нескольких месяцев, плывя в маленьких лодках по рекам, где воздух кишел москитами, мы не без удовольствия предвкушали длительное морское путешествие. Не собираясь больше возвращаться в Южную Америку, жертвуя Андами Перу ради столь малоизвестных Филиппинских островов, мы по-прежнему придерживались нашего старого плана провести год в Новой Испании, с акапулькским галионом добраться до Манилы и вернуться в Европу через Басру и Алеппо [Халеб].
Нам казалось, что после того, как мы покинем испанские владения в Америке, отставка министерства, с благородным доверием снабдившего меня столь неограниченными правами, не сможет уже помешать осуществлению нашего предприятия. Эти мысли волновали нас во время однообразного путешествия по степям. Мелкие жизненные невзгоды переносятся особенно легко, когда ум поглощен мыслями о близком завершении смелого замысла.
Наши мулы ждали нас на левом берегу Ориноко. Коллекции растений и геологические образцы, которые мы везли с собой от Эсмеральды и берегов Риу-Негру, сильно увеличили наш багаж. Так как расстаться с гербариями было бы рискованно, нам следовало заранее примириться с очень медленным путешествием через Llanos.
Из-за отражения лучей солнца от земли, почти лишенной растительности, стояла нестерпимая жара. Стоградусный термометр показывал, однако, днем (в тени) всего 30–34°, ночью 27–28°. Следовательно, как почти повсюду в тропиках, на наш организм влияла не столько абсолютная величина температуры, сколько продолжительность зноя. Переход через степи с кратковременными остановками в миссиях карибов (караибов) и в городке Пао отнял у нас тринадцать дней.
Восточная часть Llanos, пересеченная нами от Ангостуры до Нуэва-Барселоны, являет взору столь же дикий вид, как и западная часть, по которой мы добирались из долин Арагуа в Сан-Фернандо-де-Апуре.
В сухое время года, обычно называемое здесь летом, хотя солнце находится в Южном полушарии, в степях Куманы бриз ощущается сильней, чем в каракасских; эти обширные равнины, подобно возделанным полям Ломбардии, образуют внутреннюю котловину, открытую к востоку и замкнутую на севере, на юге и на западе высокими цепями первозданных гор.
К несчастью, нам не пришлось насладиться прохладным морским ветром, о котором Llaneros (жители степей) говорят с восхищением. К северу от экватора стоял период дождей; в самих Llanos дождь не шел, но с изменением склонения солнца игра полярных течений уже давно прекратилась.
В экваториальных областях, где можно ориентироваться по движению облаков и где по колебаниям ртути в барометре вы определяете время почти с такой же точностью, как по часам, все подчинено постоянной и однообразной схеме. Прекращение бризов, наступление периода дождей и частые электрические разряды представляют собой явления, связанные с неизменными законами.
Только на третий день мы добрались до миссий карибов в Кари. Здесь земля не так потрескалась из-за сухости, как в Калабосо. Несколько прошедших ливней оживили растительность. Мелкие злаки и особенно травянистые мимозы, от которых так жиреет скот, образовали густой покров. На большом расстоянии друг от друга возвышались стволы веерной пальмы (Corypha tectorum H. B. et K.) Rhopala Schreb, (Chaparro) и мальпигии с жесткими блестящими листьями.
Сырые места можно было распознать издали по группам мориций – здешних саговых пальм. Вблизи от побережья пальма мориция составляет все богатство индейцев гуараонов; и, что довольно примечательно, мы обнаружили ее на 160 лье южнее, среди лесов Верхнего Ориноко в саваннах, окружающих гранитную гору Дуида. В это время года на пальмах были огромные гроздья красных плодов, похожих на сосновые шишки.
Наши обезьяны очень любили лакомиться этими плодами, желтая мякоть которых имеет вкус переспелого яблока. Сидя среди багажа на спине мула, обезьяны в сильном возбуждении пытались дотянуться до висевших над их головами гроздей.
В результате миража поверхность равнины, казалось, колебалась; и когда после часового пути мы достигли стволов пальм, возникающих как мачты на горизонте, то с удивлением увидели, сколь многое связано с существованием одного растения. Ветры, теряя свою скорость при соприкосновении с листвой и ветвями, нагромождают песок вокруг ствола. Запах плодов, яркая зелень издалека привлекают перелетных птиц, которые любят качаться на пальмовых стрелах.
Везде слышится легкое трепетание. Измученные зноем, привыкшие к мертвой тишине степи, вы как будто ощущаете некоторую прохладу при малейшем шуме листвы. Исследуя землю в стороне, противоположной направлению ветра, вы обнаружите, что она остается сырой еще много времени спустя по окончании периода дождей.
Там скопляются и размножаются насекомые и черви[312], столь редко встречающиеся в Llanos в других местах. Так одинокое, часто невзрачное дерево, которое в лесах Ориноко не привлекло бы внимания путешественника, здесь, в пустыне, распространяет вокруг себя жизнь.
От берегов Новой Калифорнии до Вальдивии и устья Ла-Платы, на протяжении 2000 лье, можно преодолеть все трудности длительного сухопутного путешествия, если вы пользуетесь покровительством американского духовенства. Власть этой организации в стране настолько прочна, что новый порядок вещей не может надолго ее поколебать.
Наш хозяин с трудом понял, «каким образом люди из Северной Европы прибыли к нему от границ Бразилии по Риу-Негру и Ориноко, а не по дороге с Куманского побережья». Он вел себя по отношению к нам очень приветливо, проявляя одновременно то несколько назойливое любопытство, какое всегда порождает в Южной Америке чужестранец неиспанского происхождения.
Собранные нами минералы, разумеется, содержат золото; высушенные так тщательно растения могут быть только лекарствами. Здесь, как и во многих уголках Европы, науки считают достойными занимать человеческий ум лишь в том случае, если они приносят обществу материальную выгоду.
В деревне Кари жило свыше 500 карибов; в соседних миссиях их также было много. Очень интересное зрелище представляет собой этот некогда кочевой народ, недавно осевший и отличавшийся от всех остальных индейцев своей физической силой и умственными способностями. Мне нигде не доводилось видеть целое племя, состоящее из столь высоких (от 5 футов 6 дюймов до 5 футов 10 дюймов) и столь могуче сложенных людей.
Мужчины – и это довольно обычно для Америки – больше заботятся о прикрытии своей наготы, чем женщины. Последние носят лишь набедренную повязку – гуаюко, или perizoma; у мужчин вся нижняя часть туловища до бедер обернута куском темно-синей, почти черной ткани. Эта одежда настолько широка, что вечером, когда температура понижается, карибы прикрывают ею одно плечо.
Так как тело у них выкрашено оното, то их живописно задрапированные высокие фигуры медно-красного цвета издали, вырисовываясь в степи на фоне неба, напоминают древние бронзовые статуи. Прическа у мужчин очень характерная – такая же, как у монахов или мальчиков из хора. Лоб частично выбрит, отчего он кажется очень высоким. Густая копна волос, подстриженных кружком, начинается лишь у самой макушки.
Это сходство карибов с монахами не является результатом жизни в миссиях. Оно не вызвано, как неправильно утверждали многие, стремлением индейцев подражать своим наставникам-францисканцам. Племена, живущие между истоками Карони и Риу-Бранку и сохранившие свою дикую независимость, отличаются той же cerquillo de frailes[315], какую в эпоху открытия Америки первые испанские историки уже считали характерной для карибских племен.
Все мужчины этого племени, встречавшиеся нам как во время плавания по Нижнему Ориноко, так и в миссиях Пириту, отличаются от других индейцев не только высоким ростом, но и правильными чертами лица. У них не такие широкие и не такие приплюснутые носы, скулы меньше выдаются, тип лица более далек от монгольского. Глаза у них темнее, чем у других гвианских племен, и свидетельствуют об уме, пожалуй, даже о привычке к размышлению.
Ведут себя карибы степенно, а в их взгляде сквозит какая-то печаль, что свойственно большей части первобытного населения Нового Света. Суровое выражение лица особенно усиливается вследствие обыкновения окрашивать брови соком каруто, удлинять их и соединять вместе; чтобы казаться более свирепыми, они часто испещряют все лицо черными пятнами.
Нас навестили общинные власти, Governador и Alcaldes, которые одни имеют право ходить с длинными дубинками. Среди них встречаются молодые индейцы восемнадцати-двадцати лет, так как выбор зависит лишь от воли миссионера. Мы были поражены, наблюдая у раскрашенных оното карибов тот важный вид, ту чинную осанку, те холодные и презрительные манеры, какие мы видим иногда у должностных лиц в Старом Свете.
Карибские женщины менее крепкого телосложения и более уродливы, чем мужчины. На них почти целиком лежит вся тяжесть домашних и полевых работ. Они выпрашивали у нас булавки и за неимением карманов клали их за нижнюю губу, прокалывая ее так, что головка булавки оставалась во рту. Эту привычку они сохранили со времен своего первобытного состояния.
Молодые девушки выкрашены в красный цвет и ходят совершенно голые, если не считать гуаюко. Среди разных народов Старого и Нового Света понятие о наготе весьма относительно. В некоторых странах Азии женщине не разрешается показывать кончики пальцев, тогда как индианка из племени карибов вовсе не считает себя голой, если на ней гуаюко шириной в два дюйма. Кроме того, на эту повязку смотрят как на менее существенный предмет одежды, чем покрывающая кожу краска. Выйти из хижины, не накрасившись оното, значило бы погрешить против всех правил карибских приличий.
В сопровождении миссионера мы посетили несколько индейских хижин, где царили порядок и исключительная чистота. Мы с тяжелым чувством смотрели на мучения, которым матери-карибки подвергали совсем маленьких детей, чтобы у тех не только стали толще икры ног, но и утолстились местами обе ноги от лодыжки до верхней части бедра.
Узкие повязки из кожи или хлопчатобумажной ткани накладываются на расстоянии 2–3 дюймов друг от друга; затягивая их все туже и туже, достигают того, что мышцы в промежутках между повязками вздуваются. Наши дети в свивальнике страдают гораздо меньше, чем дети карибов, народа, находящегося, как утверждают, ближе всего к естественному состоянию.
Тщетно пытаются монахи в миссиях, не знающие ни трудов Руссо, ни даже его имени, восставать против этой старинной системы физического воспитания; вышедший из лесов человек, нравы которого мы считаем такими простыми, не проявляет покладистости, когда дело идет о его наряде и о выработавшихся у него представлениях о красоте и благопристойности.
Впрочем, я был весьма удивлен тем, что пытка, которой подвергают маленьких детей и которая, казалось, должна нарушать кровообращение, не ослабляет мышечной деятельности. Нет породы людей, более крепкой и более быстроногой, чем карибы.
Женщины в Llanos трудятся над тем, чтобы придать икрам и ляжкам своих детей формы, которые художники называют волнообразными, но они по крайней мере не зажимают между подушками и досками и не сплющивают головы детей в самом раннем возрасте. Этот обычай, когда-то столь распространенный на островах и у некоторых карибских племен в провинции Парима и во Французской Гвиане, не соблюдается в посещенных нами миссиях.
Там у жителей лоб более выпуклый, чем у чайма, отомаков, маку, марабитанов и у большинства индейцев на Ориноко. Исходя из теоретических представлений, можно, пожалуй, сказать, что лбы у них соответствуют их умственным способностям. Это наблюдение тем сильней поразило нас, что черепа карибов, изображенные в Европе[316] в некоторых трудах по анатомии, отличаются от всех человеческих черепов исключительно вдавленным лбом и исключительно острым лицевым углом.
Очевидно, в наших остеологических коллекциях искусственно созданные формы спутаны с естественными. Те, «почти лишенные лба» образцы, которые выдаются за черепа карибов с острова Сент-Винсент, на самом деле представляют собой черепа, сплющенные между досками и принадлежащие самбо (черные карибы), потомкам негров и подлинных карибов.
Варварское обыкновение вдавливать лоб распространено, впрочем, у многих народов, принадлежащих к разным расам; недавно его обнаружили даже в Северной Америке. Однако было бы крайне рискованно делать вывод о тождественности происхождения на основании некоторых совпадений в обычаях и нравах. Посещая миссии карибов и наблюдая царящий там дух порядка и покорности, вы с трудом верите, что находитесь среди каннибалов.
Это американское слово с несколько неопределенным значением заимствовано, вероятно, из языка индейцев Гаити или Пуэрто-Рико. С конца XV столетия оно перешло в европейские языки в качестве синонима слова «людоед». «Edaces humanarum carnium novi anthropophagi quos diximus Caribes alias Canibales appellari»[317], – говорит Ангиера в своей посвященной папе Льву X «Oceanica».
Я нисколько не сомневаюсь, что островные карибы, как народ-завоеватель, жестоко обходились с игнери, или древними жителями Антильских островов, физически слабыми и мало воинственными; все же следует признать и то, что эта жестокость была преувеличена первыми путешественниками, которые прислушивались лишь к рассказам исконных врагов карибов. Современники не всегда клевещут только на побежденных; в отместку за дерзость победителей увеличивают список их преступлений.
Все миссионеры с Карони, с Нижнего Ориноко и из Llanos del Cari, чье мнение нам доводилось слышать, уверяют, что из всех племен Нового Света карибам, вероятно, меньше всего свойственно людоедство. Это утверждение они распространяют и на независимые племена, бродящие к востоку от Эсмеральды между истоками Риу-Бранку и Эссекибо.
Само собой понятно: ярость и отчаяние, с которыми несчастные карибы защищались от испанцев, когда королевский декрет 1504 года[318] объявил их рабами, должны были способствовать утвердившейся за ними репутации свирепого народа. Впервые мысль жестоко расправиться с ним и лишить его свободы и естественных прав была высказана Христофором Колумбом; разделяя взгляды XV века, он не всегда был так человеколюбив, как утверждали в XVIII столетии из ненависти к его клеветникам.
Позже лиценциат Родриго де Фигероа получил задание от правительства (в 1520 году) выяснить, какие племена Южной Америки следовало считать принадлежащими к народу карибов или каннибалов, а какие были гуатиао, то есть мирными индейцами, старинными друзьями кастильцев. Этнографический документ, называемый el anto de Figueroa[319], является одним из самых любопытных памятников варварства первых Gonquistadores.
Никогда рвение к систематизации не служило так хорошо для поощрения страстей. С такой же произвольностью, с какой наши географы разделяют народы Центральной Азии на монгольские и татарские, Фигероа установил различие между каннибалами и гуатиао. Не обращая внимания на сходство или различие языков, он произвольно причислил к карибам все племена, которые можно было обвинить в том, что они сожрали после битвы хоть одного пленника.
Жители Уриапари (полуостров Пария) были названы карибами, уринако (жители берегов Нижнего Ориноко, или Уринуку) – гуатиао. Все племена, отнесенные Фигероа к карибским, были осуждены на рабство; разрешалось по желанию либо продавать их, либо вести против них истребительную войну.
Именно во время этих кровавых битв женщины-карибки после смерти своих мужей так отчаянно защищались, что их приняли, как говорит Ангиера, за амазонок. Ненавистнические проповеди одного монаха-доминиканца (Томас Ортис) способствовали продлению несчастий, тяготевших над целыми народами. Впрочем, – и об этом любят вспоминать, – среди всех жестокостей, которым подвергали карибов, раздавались иногда голоса мужественных людей, призывавшие к человечности и справедливости.
Некоторые священники приходили к убеждению, противоположному тому, какое они первоначально высказывали. В эпоху, когда нельзя было надеяться установить общественную свободу на основе гражданских институтов, старались, по крайней мере, защитить свободу отдельных людей.
«Закон, по которому наш император, – говорил Гомара в 1551 году, – запретил обращать индейцев в рабство, это святой закон (by sanctissima). Справедливость требует, чтобы люди, все рождающиеся свободными, не могли становиться рабами друг друга».
Во время нашего пребывания в карибских миссиях мы были поражены тем, с какой легкостью молодые индейцы 18–20 лет, подготовленные для занятия должностей Alguacil или Fiscal[320], часами произносят речи на собраниях общины. Интонации, важная осанка, жесты, сопровождающие слова, – все говорит об уме и способности достичь высокой ступени цивилизации.
Один францисканский монах, достаточно хорошо владевший карибским языком, чтобы иногда произносить на нем проповеди, обратил наше внимание на то, какими длинными и многочисленными, но в то же время всегда четкими и ясными периодами пользуются индейцы в своих речах.
Особые глагольные флексии заранее указывают на свойства управляемого слова, на то, означает ли оно одушевленный предмет или неодушевленный, один предмет или несколько. С помощью мелких добавочных элементов (суффиксов) выражают оттенки чувства; тут, как и во всех языках, образовавшихся путем беспрепятственного развития, ясность порождается тем регулирующим инстинктом, который свойствен человеческому сознанию на различных этапах варварства и цивилизации.
В праздничные дни после богослужения вся община собирается перед церковью. Девушки складывают к ногам миссионера вязанки хвороста, маис, гроздья бананов и другие необходимые ему съестные припасы. Одновременно goverhador, fiscal и общинные должностные лица, все индейцы, увещевают односельчан работать, устанавливают, чем они должны заняться в течение недели, укоряют ленивых и (что греха таить) жестоко наказывают непослушных.
Удары дубинки принимаются с той же невозмутимостью, с какой они наносятся. Путешественникам, проезжающим по Llanos на пути из Ангостуры к побережью, эти акты воздаяния по заслугам кажутся слишком длительными и слишком частыми.
Можно было бы пожелать, чтобы телесные наказания назначал не миссионер, только что покинувший алтарь; было бы лучше, если бы он в священническом облачении не присутствовал при наказании мужчин и женщин; но такое злоупотребление или, если хотите, такое нарушение приличий порождено самим принципом, на котором зиждется причудливый режим миссий.
Самая произвольная гражданская власть полностью сливается с правами приходского священника небольшой общины; и хотя карибы вовсе не каннибалы и хотя было бы желательно, чтобы с ними обращались мягко и снисходительно, все же приходится признать, что средства несколько энергичного характера иногда необходимы для поддержания спокойствия в зарождающемся обществе.
Карибов особенно трудно сделать оседлыми, потому что они на протяжении веков занимались торговлей, совершая плавания по рекам. Карибы-путешественники были бухарцами равноденственной Америки. Поэтому постоянная необходимость подсчитывать предметы их мелкой торговли и передавать друг другу новости заставила их расширить и усовершенствовать применение кипу, или, как говорят в миссиях, cordoncillos con nudos[321].
Кипу, или шнурками, пользовались также в Канаде, Мексике (где Ботурини удалось раздобыть их у тлашкалтеков), Перу, на равнинах Гвианы, в Центральной Азии, в Китае и Индии. В качестве четок они служили для проявления благочестия у западных христиан; в качестве суампана [счеты] их применяли китайцы, татары и русские[322] для осязаемого, или ручного, счета.
Независимые карибы, живущие в столь малоизвестной стране между истоками Ориноко и реками Эссекибо, Карони и Парима, делятся на племена; подобно народам на Миссури, в Чили и в древней Германии, они создали нечто вроде политической федерации. Такой строй лучше всего соответствует духу свободы, присущему этим воинственным племенам, которые признают выгодность общественных уз лишь тогда, когда дело идет о совместной защите.
Гордость заставляет карибов держаться особняком от всех остальных племен, даже родственных им по языку. Той же обособленности они требуют в миссиях. Миссии редко преуспевают, если карибов пытаются включать в смешанные общины, то есть селить в деревнях, где в каждой хижине живет семья, принадлежащая к другому народу, говорящая на другом языке.
Власть вождей независимых карибов переходит от отца к сыну, а не к детям сестер. Последняя система наследования основана на недоверии, свидетельствующем о недостаточной чистоте нравов; она применяется в Индии, в стране Ашанти (в Африке) и среди некоторых диких племен[323] в Северной Америке.
У карибов молодые вожди, как и юноши, собирающиеся жениться, подвергаются постам и самым необычайным испытаниям. Им очищают желудок плодом какого-то молочайного растения; их заставляют потеть в печах и дают им снадобья, приготовленные марири или пиаче и называемые в странах по ту сторону Аллеганских гор лекарствами для войны, лекарствами для придания храбрости.
Карибские марири пользуются наибольшей славой; одновременно жрецы, шарлатаны и знахари, они передают друг другу свое учение, свои уловки и применяемые снадобья. Лечение сопровождается наложением рук и таинственными жестами или манипуляциями – которые, по-видимому, представляют собой древнейшие известные нам примеры животного магнетизма.
Хотя мне довелось встретить несколько человек, наблюдавших вблизи объединенных в союз карибов, я не мог проверить, составляют ли марири особую касту. На севере Америки было отмечено, что у шаванов, разделенных на несколько племен, жрецы, совершающие жертвоприношения, должны принадлежать (как у евреев) к одному племени, племени мекачаков.
По моему мнению, все, что когда-либо удастся установить относительно остатков священнической касты в Америке, представляет живейший интерес из-за тех жрецов-королей Перу, которые называли себя сыновьями Солнца, и из-за тех королей-солнц у начезов, которые невольно заставляют вспомнить о Гелиадах Родоса – первой восточной колонии древних греков[324].
Чтобы хорошо изучить нравы и обычаи великого карибского народа, следовало бы посетить одновременно миссии Llanos, миссии на Карони и саванны, простирающиеся на юг от гор Пакараимо. Если вы лучше узнаете карибов, говорят монахи-францисканцы, вы убедитесь в несправедливости предубеждений, распространенных в отношении их в Европе, где на них смотрят как на более диких или, пользуясь наивным выражением сеньора Монмартена, как на значительно менее просвещенных, чем другие племена Гвианы[325].
Материковые карибы говорят на одном и том же языке от истоков Риу-Бранку до степей Куманы. Мне посчастливилось приобрести рукопись с выдержками, сделанными отцом Себастьяном Гарсией из Gramatica de la lengua Caribe del P. Fernando Ximenez[326]. Этот драгоценный манускрипт помог в изысканиях относительно строения американских языков, произведенных Фатером, а недавно – по значительно более широкому плану – моим братом Вильгельмом Гумбольдтом.
Когда мы покидали миссию Кари, у нас произошел спор с нашими индейцами, погонщиками мулов. К величайшему нашему изумлению, они заметили, что мы везем с собой скелеты из пещеры Атаруипе, и были твердо убеждены, что вьючное животное, груженное «останками их старых предков», обязательно погибнет во время путешествия.
Все предосторожности, принятые нами для того, чтобы скрыть скелеты, были бесполезны; ничто не ускользает от проницательности и обоняния кариба, и потребовался весь авторитет миссионера, чтобы наш груз двинулся в путь. Через реку Кари нам пришлось переправиться в лодке, а через Rio de agua clara[327] – вброд, я сказал бы, почти вплавь. Сыпучий песок на дне реки делает последнюю переправу очень тяжелой в период больших паводков.
Сила течения в столь ровной местности приводит в изумление; степные реки тоже стремительно несутся, как очень верно выразился Плиний Младший[328], «не столько из-за своего уклона, сколько из-за обилия воды и как бы собственного веса». До прибытия в городок Пао у нас были две плохие ночевки в Матагорде и Лос-Риеситос.
Повсюду нас встречало одно и то же: маленькие хижины, построенные из тростника и покрытые шкурами, всадники, вооруженные копьями, сторожащие стада; стада полудикого рогатого скота, замечательного своей единообразной мастью, оспаривающего пастбища у лошадей и мулов. Ни одной овцы, ни одной козы в этих громадных степях!
В равноденственной Америке овцы хорошо плодятся только на плоскогорьях, возвышающихся на 1000 с лишним туазов; только там шерсть у них бывает длинная и иногда очень красивая. В знойном климате равнин, где волков заменяют ягуары, эти мелкие жвачные, беззащитные и медлительные, выживают лишь в незначительном количестве.
Несмотря на пасмурную погоду, мне удалось получить несколько высот α Центавра, давших возможность установить широту места. Она равняется 8°37'57''. Высоты Солнца дали мне долготу в 67°8'12'', если принять долготу Ангостуры в 66°15'21''. Астрономические определения координат Калабосо и Консепсьон-дель-Пао имеют довольно важное значение для географии здешних стран, где в саваннах совершенно отсутствуют какие бы то ни было надежные ориентиры.
В окрестностях Пао растет несколько фруктовых деревьев – редкое явление в степях. Мы обнаружили там даже кокосовые пальмы, на вид очень мощные, несмотря на отдаленность от моря. Я подчеркиваю последнее обстоятельство, так как недавно были высказаны сомнения в правдивости путешественников, утверждавших, что они видели кокосовую пальму, которая является прибрежной пальмой, в Тимбукту, в центре Африки.
Нам не раз доводилось видеть кокосовые пальмы среди плантаций на реке Магдалена на расстоянии свыше 100 лье от морского побережья.
За пять дней, показавшихся нам довольно длинными, мы добрались от Вилья-дель-Пао до гавани Нуэва-Барселоны. По мере того как мы двигались, небо становилось более ясным, земля более пыльной, воздух более раскаленным. Эта жара, причиняющая сильные мучения, обусловлена не высокой температурой воздуха, а мелким песком, который его наполняет, излучает во все стороны тепло и ударяет в лицо путешественнику, подобно тому, как он ударяет в шарик термометра.
Впрочем, я ни разу не наблюдал в Америке, чтобы во время песчаного вихря ртуть поднялась выше 45,8 °С. Капитан Лайон, с которым я имел удовольствие беседовать после его возвращения из Мурзука, тоже как будто склонен думать, что температура в 52°, столь часто наблюдающаяся в Феццане, в значительной мере зависит от зерен кварца, взвешенных в воздухе.
На пути от Пао до основанной в 1749 году деревне Санта-Крус-де-Капичо, где живут 500 карибов[329], мы пересекли западное продолжение небольшого плоскогорья, известного под названием Меса-де-Амана. Оно представляет собой водораздел между Ориноко, Гуарапиче и побережьем Новой Андалусии.
Высота плоскогорья настолько незначительна, что оно почти не препятствует плаванию по рекам в этой части Llanos. Впрочем, река Мамо, которая впадает в Ориноко выше устья Карони и которую Д’Анвиль (не знаю, на основании каких данных?) изобразил в первом издании своей большой карты как берущую начало в озере Валенсия и принимающую воды Гуайре, никогда не служила естественным каналом между бассейнами двух рек.
Никакой бифуркации такого рода в степи нет. Многие индейцы карибы, живущие теперь в миссиях Пириту, когда-то были поселены на севере и на востоке от плоскогорья Амана, между Матурином, устьем Арео и Гуарапиче; набеги дона Хосе Кареньо, одного из самых предприимчивых губернаторов провинции Кумана, были причиной того, что в 1720 году произошло всеобщее переселение независимых карибов на берега Нижнего Ориноко.
Вся эта обширная равнина сложена вторичными формациями, на юге непосредственно примыкающими к гранитным горам у берегов Ориноко. На северо-западе довольно узкая полоса переходных горных пород отделяет их от первозданных гор Каракасского побережья.
Такое обилие вторичных горных пород, сплошь покрывающих пространство свыше чем в 7200 квадратных лье (считая лишь ту часть Llanos, которая ограничена с юга рекой Апуре, а с запада горами Сьерра-Невада-де-Мерида и Paramo Лас-Росас), тем более замечательно в здешних местах, что во всей Сьерра-Парима, между правым берегом Ориноко и Риу-Негру, вас поражает, как и в Скандинавии, полное отсутствие вторичных формаций.
Красный песчаник, содержащий остатки окаменелых деревьев (из числа однодольных), повсюду в степях Калабосо выходит на поверхность; дальше к востоку он перекрыт известняками и гипсами и становится недоступен для геологического исследования. Мергелистый гипс, образцы которого мы собрали около населенной карибами миссии Качипо, на мой взгляд, относится к той же формации, что и ортисский гипс.
Если классифицировать его в соответствии с типами европейских формаций, то я отнес бы его к гипсам, нередко содержащим соли и лежащим поверх альпийского известняка, или Zechstein. Дальше к северу, по направлению к миссии Сан-Хосе-де-Куратакиче Бонплан, нашел на равнине куски прекрасной полосатой или египетской, яшмы.
Мы не видели ее на месте включенной в горную породу и не знаем, связана ли она с очень молодым конгломератом или с известняками, виденными нами у Морро-де-Нуэва-Барселона и являющимися непереходными, хотя они и содержат пласты сланцеватой яшмы (Kieselschiefer).
По обоим краям Llanos, простирающихся, подобно заливу, от дельты Ориноко до снеговых гор Мериды, две гранитные цепи тянутся на севере и на юге параллельно экватору. Эти древние берега внутреннего водоема видны в степях издали и могут послужить для установки триангуляционных знаков.
Пик Гуахаро, Кокольяр и Тумирикири, Бергантин, Морро-де-Сан-Хуан и Морро-де-Сан-Себастьян, Галера, ограничивающая Llanos скалистой стеной, небольшая Серро-де-Флорес, которую я видел в Калабосо как раз в то время, когда миража почти не было, послужат для создания триангуляционной сети на северной границе равнин. Большая часть этих вершин видна одновременно из Llanos и из возделанной прибрежной полосы.
На юге гранитные цепи на берегу Ориноко или горы Парима находятся в некотором отдалении от степи и создают менее благоприятные условия для геодезических работ. Впрочем, горы, возвышающиеся над Ангостурой и Муитако, Серро-дель-Тирано близ Кайкары, Пан-де-Асукар и Сакуима близ слияния Апуре с Ориноко могут оказаться очень полезными, в особенности если углы будут брать в пасмурную погоду, чтобы игра случайных рефракций над сильно нагретой землей не исказила и не сместила вершины гор, наблюдаемые под слишком маленькими вертикальными углами.
Сигналы пороховых взрывов, отражение которых в небе различимо на далеком расстоянии, принесут большую помощь. Я считал целесообразным изложить здесь все, что мной почерпнуто из знакомства с местностью и из трудов по географии Америки.
Замечательный геометр Ленц, соединяющий с разнообразными знаниями во всех областях математики еще и навыки в обращении с астрономическими приборами, занят в настоящее время уточнением географии этих стран и выполнением, под покровительством венесуэльского правительства, части проектированных мной работ, на которые я с 1799 года тщетно обращал внимание кабинета министров Испании.
16 июля мы ночевали в индейской деревне Санта-Крус-де-Качипо. Эта миссия была основана в 1749 году путем объединения нескольких карибских семейств, обитавших на затопляемых и нездоровых берегах Лагунетас-Аначе напротив места впадения реки Пуруай в Ориноко.
Мы остановились у миссионера[330]; изучая приходские книги, мы убедились, что благодаря его рвению и уму благосостояние общины быстро возрастало. С тех пор как мы очутились среди степей, зной усилился до такой степени, что мы предпочли бы больше не путешествовать днем; но у нас не было оружия, a Llanos кишели в то время грабителями, которые с утонченной жестокостью убивали белых, попадавших им в руки.
Отправление правосудия в этих заморских колониях оставляет самое плачевное впечатление. Повсюду тюрьмы наполнены преступниками, по семь-восемь лет ожидающими приговора. Примерно одной трети заключенных удается убежать; безлюдные, но богатые стадами равнины дают им приют и пищу. Они чинят грабежи, разъезжая верхом на лошадях, подобно бедуинам.
Гибельные условия в тюрьмах достигли бы предела, если бы число заключенных в них время от времени не уменьшалось в результате побегов. Нередко случается также, что смертные приговоры, с такой задержкой выносимые Каракасской Audiencia, не могут быть приведены в исполнение из-за отсутствия палача. Тогда по варварскому обыкновению дают помилование тому из преступников, кто соглашается повесить остальных.
Проводники рассказывали нам, что незадолго до нашего прибытия на побережье Куманы один самбо, известный исключительной жестокостью своего характера, решил избавиться от наказания, став палачом. Приготовления к казни поколебали его решение; он почувствовал отвращение к самому себе и, предпочтя смерть тому дополнительному позору, который он навлек бы на себя, если бы спас свою жизнь, потребовал, чтобы его снова заковали в кандалы.
Он оставался в заключении недолго, и приговор над ним был приведен в исполнение из-за подлости одного из его соучастников. Пробуждение благородных чувств в душе убийцы представляет психологическое явление, достойное того, чтобы над ним поразмыслить. Человек, столько раз проливавший кровь, грабя путешественников в степи, отступает перед мыслью стать орудием правосудия, подвергнуть других наказанию, которое, как он, вероятно, сознает, заслужено им самим.
Даже в мирные времена, когда мне с Бонпланом посчастливилось совершить путешествие по обеим Америкам, Llanos служили приютом для преступников, совершивших какое-нибудь злодеяние в миссиях на Ориноко или убежавших из тюрем прибрежных городов; насколько же должно было ухудшиться положение в результате гражданских распрей, в эпоху кровавой борьбы, закончившейся тем, что эти обширные страны обрели свободу и независимость!
Наши пустоши и верещатники представляют лишь слабое подобие саванн Нового Света, поверхность которых площадью в 8—10 тысяч квадратных лье так же ровна, как поверхность моря.
Безграничное пространство обеспечивает бродягам безнаказанность; в саваннах легче прятаться, чем в наших горах и лесах, и методы европейской полиции трудно применять там, где есть путешественники, но нет дорог, есть стада, но нет никаких пастухов, а усадьбы так далеки друг от друга, что, несмотря на могучее действие миража, можно ехать несколько дней, не видя на горизонте никакого жилья.
Путешествуя по Llanos провинций Каракас, Барселона и Кумана, тянущимся друг за другом с запада на восток от гор Трухильо и Мериды до устья Ориноко, невольно спрашиваешь себя, предназначены ли природой эти обширные пространства вечно оставаться пастбищами или же плуг и заступ землепашца когда-нибудь возделают их.
Этот вопрос имеет особенно важное значение, потому что Llanos, расположенные на обоих концах Южной Америки, служат препятствием для политического объединения разделяемых ими провинций. Они мешают земледелию распространиться от берегов Венесуэлы к Гвиане, от Потоси к дельте Ла-Платы.
Расположенные между ними степи сохраняют вместе с пастушеским бытом что-то грубое и дикое, что обособляет и отделяет их от цивилизации издавна возделываемых стран. По этой же самой причине во время войны за независимость они были полем сражения между враждующими сторонами, и жители Калабосо оказались свидетелями того, как под стенами их города чуть ли не решалась судьба союзных провинций Венесуэла и Кундинамарка.
Я хочу, чтобы, устанавливая границы новых государств и их административных подразделений, не упустили из виду важное значение Llanos и их роль в разобщении стран, которые должны были бы сблизиться благодаря общим интересам. Степи, подобно морям или девственным тропическим лесам, служили бы естественными границами, если бы войска не проходили по ним с такой легкостью: бесчисленные стада лошадей, мулов и крупного рогатого скота полностью обеспечивают их средствами передвижения и пропитанием.
В доме богатого купца, француза по происхождению, дона Педро Лави, нам был оказан самый сердечный прием, и предупредительный гостеприимный хозяин окружил нас всевозможными заботами.
Нуэва-Барселона, городок, в котором в 1790 году насчитывалось едва 10 000 жителей, а в 1800 году свыше 16 000, был основан в 1637 году каталонским конкистадором Хуаном Урпином. Тогда попытались, но тщетно, дать всей провинции название Новая Каталония. Так как на наших картах часто указывают вместо одного города два, Барселону и Куманогото, или же считают эти два названия синонимическими, то будет небесполезно разъяснить причину этого заблуждения.
В старину у устья реки Невери существовал индейский город, построенный в 1588 году Лукасом Фахардо, под названием Сан-Кристобаль-де-лос-Куманаготос. В нем жили только индейцы, переселившиеся с солеварен Апайкуары. В 1637 году Урпин с помощью нескольких жителей Куманагото и многих каталонцев основал в двух лье от берега испанский город Нуэва-Барселона.
В течение 34 лет две соседние общины беспрестанно враждовали, пока в 1671 году губернатору Ангуло не удалось убедить их создать единый город в третьем месте, в том самом, где находится теперь Барселона, расположенная, согласно моим наблюдениям, на 10°6'52''северной широты. Старинный город Куманагото знаменит в стране чудотворной статуей Богоматери[331], найденной, по словам индейцев, в дуплистом стволе тутумо или старой кресцентии (Crescentia Cujete L.).
Эту статую торжественно перенесли в Нуэва-Барселону; но всякий раз, когда духовенство было недовольно жителями нового города, она ночью убегала и возвращалась в дупло дерева, стоящего близ устья реки. Чудеса прекратились лишь тогда, когда был построен большой монастырь (Коллегия по распространению христианской веры), где поселили монахов-францисканцев.
Климат в Барселоне не такой жаркий, как в Кумане, но влажный и в период дождей несколько вредный для здоровья. Бонплан очень хорошо перенес тяжелое путешествие по Llanos: к нему вернулись силы и кипучая энергия. Что до меня, то в Барселоне я чувствовал себя хуже, чем в Ангостуре, сразу после окончания плавания по рекам.
Попав под один из тех тропических дождей, во время которых на заходе солнца необычайно крупные капли падают на большом расстоянии друг от друга, я почувствовал недомогание, заставившее опасаться, не начинается ли у меня тиф, который свирепствовал тогда на здешнем побережье. Мы прожили в Барселоне около месяца, наслаждаясь всеми удобствами, какими может окружить самая предупредительная дружба.
Там мы снова встретились также с милейшим монахом Fray Хуаном Гонсалесом. Он высказывал справедливые сожаления по поводу того, что мы смогли посвятить так мало времени посещению этой неведомой страны; он изучал привезенные нами растения и животных с тем интересом, с каким даже самый необразованный человек относится к природе страны, где он долго прожил.
Fray Хуан решил поехать в Европу и сопровождать нас до острова Куба. Мы не расставались семь месяцев; он был весел, остроумен и услужлив. Можно ли было предвидеть, какое несчастье его ожидает? Он взялся отвезти часть наших коллекций; один наш общий друг поручил ему ребенка, которого он хотел воспитать в Испании; волны поглотили коллекции, ребенка и молодого монаха.
К юго-востоку от Нуэва-Барселоны на расстоянии двух лье тянется высокая цепь гор, примыкающая к Серро-дель-Бергантин, которая видна из Куманы. Это место известно под названием «горячие воды» (aguas calientes). Когда я почувствовал себя достаточно окрепшим, мы одним прохладным и туманным утром совершили туда экскурсию.
Насыщенный сероводородом источник выходит из кварцевого песчаника, лежащего на таком же сплошном известняке, который мы как-то исследовали на Морро-де-Барселона. В известняке мы снова обнаружили перемежающиеся пласты черного роговика, переходящего в Kieselschiefer. Это, однако, не переходная формация; по своему простиранию, по разделению на тонкие пласты, по белизне и по матовому раковистому излому (с очень плоскими впадинами) она скорее напоминает юрский известняк.
Настоящий Kieselschiefer и трепел до сих пор находили только в переходных сланцах и известняках. Принадлежит ли песчаник, из которого выходят бергантинские источники, к той же формации, что и описанный нами песчаник на Импоссибле и Тумирикири?
Температура источника равняется всего 43,2 °С (при температуре воздуха в 27°); он течет сначала на протяжении 40 туазов по каменистой поверхности, затем низвергается в естественную пещеру и, пройдя сквозь известняк, выходит у подножия горы на левом берегу речки Наригуаль. При соприкосновении с кислородом воздуха источники откладывают много серы.
Я не собрал, как сделал это в Мариаре, пузырьков воздуха, которые время от времени бурно выделяются из горячих вод. Вода, несомненно, содержит много азота, так как сероводород разлагает растворенное в ней соединение кислорода с азотом.
Температура сернистых источников Сан-Хуан, выходящих из известняка, подобно бергантинскому, тоже невысока (31,3°), между тем как в этом же районе температура воды в сернистых источниках Мариара и Лас-Тринчерас (около Пуэрто-Кабельо), бьющих непосредственно из гранитогнейса, составляет в первых 58,9°, а во вторых 90,4°.
Можно подумать, что температура, приобретенная водами внутри земли, уменьшается после того, как они переходят из первозданных горных пород в вышележащие вторичные горные породы.
Экскурсия, совершенная нами к бергантинским aguas calientes, окончилась прискорбным происшествием. Наш хозяин доверил нам своих самых лучших верховых лошадей. Одновременно нас предупредили, чтобы мы не переходили вброд речку Наригуаль. Мы пошли по какому-то подобию моста или, скорее, по лежавшим друг подле друга древесным стволам, а лошадей пустили вплавь, ведя их в поводу.
Та, на которой я до того ехал, внезапно исчезла; некоторое время она билась под водой, но все наши попытки выяснить причину этого происшествия оказались бесполезными. Проводники предполагали, что лошадь схватили за ноги кайманы, которых очень много в здешних местах.
Я чувствовал себя очень неловко, так как вследствие деликатности и состоятельности нашего хозяина я не мог и думать о том, чтобы возместить такую потерю. Лави, больше сожалевший о нашем затруднительном положении, чем о гибели лошади, старался нас успокоить, преувеличивая легкость, с какой можно раздобыть прекрасных лошадей в соседних саваннах.
В реке Невери, особенно в ее устье, очень много крупных крокодилов. Впрочем, нрав у них в общем мягче, чем у крокодилов в Ориноко.
Эти животные по кровожадности обнаруживают в Америке такие же различия, какие наблюдаются в Египте и в Нубии и о которых мы можем составить себе представление, если внимательно сравним рассказы несчастного Буркхардта и Бельцони.
Уровень развития цивилизации в той или иной стране и большее или меньшее скопление населения поблизости от рек влияют на привычки этих крупных пресмыкающихся, трусливых на суше и убегающих от человека даже в воде, если у них много пищи и если они знают, что нападать для них небезопасно. В Нуэва-Барселоне можно увидеть индейцев, доставляющих лес для продажи самым причудливым способом.
Толстые стволы Zygophyllum L. и Caesalpina L. бросают в реку; течение их уносит, а владелец бревен со своими старшими сыновьями плавают взад и вперед, чтобы столкнуть с места бревна, застрявшие в изгибах берегов. На большей части американских рек, в которых водятся крокодилы, так поступать было бы нельзя.
В отличие от Куманы в Барселоне нет индейского предместья; попадающиеся вам немногочисленные индейцы живут в близлежащих миссиях или в хижинах, раскиданных но равнине. И те и другие не принадлежат к племени карибов, а произошли от смешения куманогото, паленке и пириту; все они низкорослые, коренастые, ленивые и привержены к пьянству.
Излюбленным напитком здесь является сброженная маниока; пальмовое вино, употребляемое на Ориноко, почти неизвестно на побережье. Интересно, что в различных климатических поясах люди для удовлетворения своей страсти к пьянству используют не только все семейства однодольных и двудольных растений, но даже ядовитые пластинчатые грибы (Amanita muscaria (L.) Pers.).
Пакетботы (correos) из Ла-Коруньи, направляющиеся в Гавану и в Мексику, вот уже три месяца как не приходили. Думали, что они захвачены английскими крейсерами, стоявшими у здешних берегов. Стремясь как можно скорее попасть в Куману, чтобы воспользоваться первым предоставившимся случаем и добраться до Веракруса, мы зафрахтовали[332] беспалубную лодку (lancha).
Это одно из тех судов, какими обычно пользуются в районах к востоку от мыса Кодера, где море почти никогда не бывает бурным. Lancha с грузом контрабандного какао должна была направляться к острову Тринидад. Именно по этой причине ее владелец считал, что ему нечего опасаться вражеских кораблей.
Мы погрузили наши коллекции растений, приборы и обезьян и надеялись проделать при чудесной погоде очень короткий переход от устья реки Невери до Куманы; но едва мы вошли в узкий пролив между материком и скалистыми островами Боррача и Чиманас, как, к великому нашему изумлению, встретили вооруженную шлюпку, с которой, беспрерывно окликая нас в рупор, обстреляли нас из ружей с большого расстояния.
Это были матросы с галифакского капера; среди них я узнал по лицу и по акценту одного пруссака родом из Мемеля [Клайпеда]. С тех пор как я приехал в Америку, мне ни разу не представилось случая разговаривать на родном языке, и я с большим удовольствием прибег бы к нему при более благоприятных обстоятельствах.
Наши протесты ни к чему не привели, и нас доставили на борт капера; там сделали вид, что ничего не знают о разрешениях, выданных губернатором Тринидада на право контрабандной торговли, и объявили нашу лодку призом. Владея немного английским языком, я вступил с капитаном в переговоры о том, чтобы нас не доставляли в Новую Шотландию; я просил высадить нас на ближайший берег.
Пока я в кают-компании пытался защитить наши права и права владельца лодки, послышался шум на палубе. Капитану что-то сказали на ухо, и он с озабоченным видом покинул меня. На наше счастье, английский корвет («Хоок») крейсировал в тех же водах. На нем подняли сигнал, вызывая капитана капера; и так как последний не спешил повиноваться, то с корвета дали пушечный выстрел и послали к нам на борт гардемарина (midshipman).
Это был очень вежливый юноша, подавший мне надежду, что груженная какао лодка будет возвращена и что назавтра мы сможем продолжить свой путь. Одновременно он предложил мне отправиться с ним, уверив, что его командир, капитан Английского королевского флота Джон Гарньер, предоставит мне на ночь более удобный приют, чем тот, какой я нашел бы на судне из Галифакса.
Я принял столь любезное приглашение и встретил чрезвычайно вежливый прием со стороны капитана Гарньера, который участвовал с Ванкувером в путешествии к северо-западному побережью и, по-видимому, живо интересовался всем, что я ему рассказывал о больших водопадах Атурес и Майпурес, о бифуркации Ориноко и о его связи с Амазонкой. Он познакомил меня со своими офицерами; некоторые из них побывали с лордом Макартни в Китае.
Вот уже год, как мне не приходилось бывать в обществе стольких образованных людей. Из английских газет они имели некоторое представление о цели моей экспедиции; ко мне они отнеслись с большим доверием и на ночь поместили в каюте командира. При расставании мне подарили астрономические эфемериды за те годы, за которые я не смог их достать во Франции и Испании.
Капитану Гарньеру я обязан тем, что смог произвести по ту сторону экватора наблюдения над спутниками Юпитера, и я считаю своим долгом выразить здесь свою благодарность за его отношение. Когда возвращаешься из лесов Касикьяре, после того как на протяжении месяцев приходилось замыкаться в узкий круг жизни миссионеров, испытываешь большое наслаждение при первой встрече с людьми, избороздившими моря всего света и обогатившими свой ум столь разнообразными зрелищами.
Я покинул английский корабль, сохранив самые приятные впечатления, которые никогда не изгладятся и которые заставили меня еще больше полюбить избранную мной деятельность.
На следующий день мы продолжили свой путь, и были немало удивлены глубиной проливов между островами Каракас, где корвет маневрировал, едва не задевая скалы. Как сильно эти известняковые островки, своим расположением и очертаниями свидетельствующие о великом катаклизме, отторгнувшем их от Терра-Фирмы, отличаются по виду от вулканического архипелага к северу от острова Лансароте, где базальтовые скалы выступают из моря как бы в результате поднятия дна!
Множество пеликанов, более крупных, чем наши лебеди, и фламинго, ловивших рыбу в бухточках или преследовавших пеликанов, чтобы отнять у них добычу, возвестили о близости Куманского побережья. Забавно наблюдать, как с восходом солнца внезапно появляются морские птицы и оживляют ландшафт. Это напоминает в самых пустынных уголках, как с первыми проблесками зари пробуждается жизнь в наших городах.
К девяти часам утра мы находились у залива Карьяко, служащего рейдом для города Кумана. Холм, увенчанный замком Сан-Антонио, вырисовывался белым пятном на темной завесе гор внутри страны. Мы с интересом снова смотрели на пляж, где собирали первые американские растения и где несколько месяцев спустя Бонплан подвергся столь большой опасности.
Сквозь заросли кактусов (колонновидных), которые в виде колонн и канделябров возвышались на 20 футов, виднелись хижины индейцев гуайкери. Все в этом ландшафте было нам знакомо – и кактусовый лес, и раскиданные тут и там хижины, и та огромная сейба, под которой мы любили купаться по вечерам.
Наши куманские друзья пришли встретить нас; люди разных сословий, познакомившиеся с нами во время наших частых гербаризаций, выражали тем большую радость, что несколько месяцев тому назад распространилась весть о нашей смерти на берегах Ориноко.
Основанием для этих зловещих слухов послужила либо очень серьезная болезнь Бонплана, либо то обстоятельство, что шквал чуть не опрокинул нашу лодку выше миссии Уруана.
Мы поспешили к губернатору дону Висенте Эмпарану, чьи рекомендательные письма и постоянная забота принесли нам так много пользы во время только что законченного нами длительного путешествия. С его помощью мы сняли в центре города дом; возможно, он был слишком высок для страны, подверженной сильным землетрясениям, но представлял большие удобства для размещения наших приборов.
С его плоских крыш (azoteas) открывался великолепный вид на море, на полуостров Арая и на архипелаг островов Каракас, Пикуита и Боррача. Кольцо блокады гавани Куманы с каждым днем все больше сжималось, и в тщетном ожидании испанских пакетботов мы задержались в ней еще на два с половиной месяца.
Часто у нас появлялся соблазн перебраться на датские острова, которым нейтралитет обеспечивал мирное существование; однако мы думали, что, покинув испанские колонии, столкнемся с трудностями, если захотим в них вернуться. Получив столь широкие права, предоставленные нам в счастливую для нас минуту, мы ни в коем случае не должны были рисковать чем-нибудь не угодить местным властям.
Итак, мы использовали время для пополнения коллекции растений Куманы, для геогностического изучения восточной части полуострова Арая и для наблюдений над многочисленными затмениями спутников Юпитера, подтвердившими определения, полученные ранее с помощью других способов. Мы производили также опыты над необычайной рефракцией, испарением и атмосферным электричеством.
Привезенные нами с Ориноко животные вызывали большой интерес среди жителей Куманы. Капуцина из Эсмеральды (Simia chiropotes), столь похожего на человека выражением лица, и ночной обезьяны (Simia trivirgata), представительницы новой группы, на здешнем побережье раньше никогда не видели.
Мы предназначили их для зверинца Парижского ботанического сада, так как прибытие французской эскадры, потерпевшей неудачу при попытке захватить остров Кюрасао, неожиданно доставило нам великолепную возможность переслать животных на Гваделупу. Генерал Жанне и комиссар Брессо, представитель исполнительной власти Антильских островов, пообещали нам позаботиться об этом грузе.
Обезьяны и птицы издохли на Гваделупе; по счастливой случайности, шкура Simia chiropotes, которой больше нигде в Европе нет, несколько лет тому назад была переслана в Парижский ботанический сад, куда еще раньше доставили Couxio (Simia satanas) и Stentor, или ревуна, из каракасских степей (Simia ursina), изображения которых я привел в моем «Собрании зоологических и сравнительно-анатомических наблюдений».
Прибытие такого большого количества французских военных и высказывание ими политических и религиозных взглядов, не вполне совпадавших с теми, при помощи которых метрополии рассчитывают укрепить свою власть, вызвали большое волнение среди жителей Куманы.
Губернатор обращался с представителями французского командования с той вежливостью, какая диктовалась приличиями и тесными связями, соединявшими тогда Францию и Испанию. На улицах цветные толпились вокруг комиссара Директории, одетого в богатый, несколько театральный костюм.
Но так как люди с очень белой кожей тоже расспрашивали с нескромным любопытством всех, кто мог их понять, относительно того, каким влиянием в управлении Гваделупой пользуются при республике колонисты, королевские чиновники удвоили рвение, чтобы побыстрее снабдить маленькую эскадру.
Чужестранцы, похвалявшиеся тем, что они свободны, казались им докучливыми гостями; и в стране, все возрастающее благоденствие которой зижделось на контрабандных сношениях с островами и на своего рода свободе торговли, вырванной у правительства, я наблюдал, что испано-европейцы все еще превозносили до небес древнюю мудрость кодекса законов (leyes de Indias)[333], разрешавшую открывать гавани для иностранных судов лишь в крайних случаях аварий или бедствия.
Я упоминаю об этом контрасте между стремлением колонистов к переменам и косной недоверчивостью правителей, потому что он проливает свет на великие политические события, которые подготавливались издавна и повели к отделению от Испании ее колоний, или (как правильнее, пожалуй, было бы говорить) ее заморских провинций.
От 3 до 5 ноября мы снова провели несколько очень приятных дней на полуострове Арая, расположенном по ту сторону залива Карьяко напротив Куманы. Мы узнали, что индейцы время от времени приносят в город в большом количестве природные квасцы, найденные в соседних горах.
Образцы, которые нам показали, достаточно бесспорно свидетельствовали, что это был не алунит (квасцовый камень), похожий на горную породу из Тольфы и из Пьомбино, и не тонковолокнистые и шелковистые кристаллы соли щелочного сульфата глинозема и магнезии, какие выстилают трещины или полости в горных породах, а настоящие куски природных квасцов с раковистым или несовершенным листоватым изломом.
Нас обнадежили, что в сланцевой кордильере Маникуарес мы найдем месторождение квасцов. Столь необычайное геогностическое явление не могло не привлечь нашего пристального внимания. Брат Хуан Гонсалес и казначейский чиновник дон Мануэль Наварете, просвещавшие нас своими советами со времени нашего прибытия на здешние берега, поехали с нами в эту небольшую экскурсию.
Высадившись у мыса Каней, мы снова посетили древнюю солеварню, превратившуюся в озеро после вторжения моря, прекрасные развалины замка Арая и известняковую гору Баригон с ее труднодоступным западным склоном. Соленосная глина, с примесью горного масла и линзообразными кристаллами гипса, переходящая иногда в черновато-бурую глину, не содержащую соли, представляет собой весьма распространенную формацию на полуострове Арая, на острове Маргарита и на расположенной напротив части материка, близ замка Сан-Антонио в Кумане.
Весьма вероятно даже, что присутствие этой формации способствовало образованию трещин и разрывов, поражающих геогноста, когда он взбирается на одну из возвышенностей полуострова Арая. Кордильера этого полуострова, сложенная слюдяным сланцем и Thonschiefer, отделена на севере проливом Кубагуа от цепи гор острова Маргарита, имеющих сходное строение; на юге залив Карьяко отделяет кордильеру от высокой цепи известняковых гор материка.
Все промежуточное пространство некогда было, по-видимому, заполнено соленосной глиной; несомненно, в результате постоянных размывов волнами океана эта формация была унесена, и равнина превратилась сначала в озера, затем в заливы и, наконец, в судоходные проливы.
Рассказ о том, что произошло в самое недавнее время у подножия замка Арая при вторжении моря в старинную солеварню, форма лагуны Чакопата и существование озера в 4 лье длиной, почти разделяющего на две части остров Маргарита, представляют очевидные доказательства этих последовательных размывов.
В причудливой конфигурации побережья, в Морро-де-Чакопата, в маленьких Карибских островах и островках Лобос и Туналь, в большом острове Коче, в мысе Карнеро и в мысе Манглие также видят остатки перешейка, который, вытянувшись в направлении с севера на юг, соединял в древности полуостров Арая с островом Маргарита.
На последнем только чрезвычайно низкая полоса земли длиной в 3000 туазов и шириной по меньшей мере в 200 туазов соединяет на севере две группы гор, известных под названием Вега-де-Сан-Хуан и Маканао. Лагуна-Гранде на острове Маргарита имеет очень узкую горловину, открывающуюся к югу, и небольшие лодки переправляют arastrados, то есть волоком, через низкую полосу суши или северную плотину.
Хотя в настоящее время в этих местах вода как будто отступает от материка, все же весьма вероятно, что по прошествии веков – то ли вследствие землетрясения, то ли в результате внезапного подъема воды в океане – большой вытянутый в длину остров Маргарита разделится на два скалистых островка трапециевидной формы.
Забравшись на Серро-дель-Баригон, мы повторили проделанные нами на Ориноко опыты относительно различия температуры воздуха и выветрившейся горной породы. Температура первого в 11 часов утра в результате влияния бриза равнялась всего 27 °С, между тем как температура второй достигала 49,6°.
Температура сока, поднимающегося в колонновидных кактусах (Cactus quadrangularis Hav. [Cereus caripensis D. С.]), измеренная путем введения шарика термометра внутрь мясистого и сочного стебля, составляла 38–41°. Внутренняя температура этого растения зависит от температуры песка, в который уходят его корни, от температуры наружного воздуха, от характера поверхности стебля, подвергающейся действию солнечных лучей, от количества испаряемой ею влаги и от проводимости древесины.
Таким образом, она является результатом чрезвычайно сложных явлений. Баригонский известняк, входящий в состав обширной формации куманского песчаника, или известняковой брекчии, содержит окаменелые раковины, которые сохранились так же превосходно, как и в третичных известняках Франции и Италии.
Мы отбили для Королевского естественноисторического кабинета в Мадриде куски с включенными в них устрицами диаметром в 8 дюймов, пектенами, венусами и литофитовыми полипняками. Я предлагаю натуралистам, лучше знающим окаменелости, чем знал я в то время, хорошенько изучить этот гористый берег.
К нему без труда могут приставать европейские суда, держащие путь в Куману, в Ла-Гуайру или на Кюрасао. Было бы интересно установить, не живут ли еще и в наши дни в Антильском [Карибском] море некоторые из этих видов ископаемых зоофитов, как предполагает Бонплан и как это имеет место у острова Тимор и, возможно, у Гранд-Тер Гвадалупы.
4 ноября в час ночи мы снялись с якоря и пустились в путь на поиски месторождения природных квасцов. Я захватил с собой хронометр и большую подзорную трубу Доллонда, чтобы наблюдать в Лагуна-Чика, к востоку от деревни Маникуарес, затмение первого спутника Юпитера. Однако это намерение не было выполнено, так как из-за встречных ветров нам не удалось прибыть на место до рассвета.
Единственным утешением в нашем запоздании было зрелище свечения моря, красоту которого усиливали игры морских свиней, окружавших нашу пирогу. Мы опять плыли в тех местах, где на дне моря из недр слюдяного сланца бьют источники нефти, запах которой ощущается на большом расстоянии.
Если вспомнить, что дальше к востоку, близ Карьяко, многочисленные подводные горячие источники в заливе изменяют температуру воды у поверхности, то можно считать несомненным, что нефть выходит как бы в результате дистилляции с огромной глубины, из тех первозданных пород, под которыми находится очаг всех вулканических потрясений.
Лагуна-Чика представляет собой бухту, окруженную отвесными горами и сообщающуюся с заливом Карьяко узким каналом глубиной в 25 морских саженей. Говорят, будто она, как и прекрасная гавань Акапулько, образовалась в результате землетрясения. Существование маленького пляжа, по-видимому, доказывает, что море здесь отступает, как это имеет место и на противоположном куманском берегу.
Полуостров Арая, между мысами Меро и Лас-Минас суживающийся до 1400 туазов, около Лагуна-Чика имеет в ширину несколько больше 4000 туазов, считая от берега до берега. Это незначительное расстояние мы и должны были пройти, чтобы отыскать природные квасцы и добраться до мыса, называемого Пунта-де-Чупарупару.
Путь труден лишь потому, что нет торной тропы и что приходится пересекать окаймленные с двух сторон довольно глубокими пропастями выступы совершенно обнаженной горной породы с круто наклоненными пластами. Наивысшая точка возвышается почти на 220 туазов; впрочем, горы, как это часто бывает на скалистых перешейках, отличаются чрезвычайным своеобразием очертаний.
Тета-де-Чакопата и Тета-де-Карьяко, расположенные на полпути между Лагуна-Чика и городом Карьяко, – это настоящие отвесные пики, которые производят впечатление изолированных, если смотреть на них с равнины, на которой расположен Куманский замок. Перегной здесь встречается лишь до высоты в 30 туазов над уровнем моря.
Дождей не бывает иногда в течение 15 месяцев; однако если несколько капель дождя выпадает сразу же после цветения дынь, тыкв и арбузов, то, несмотря на кажущуюся сухость воздуха, они дают плоды весом в 60–70 фунтов. Я говорю о кажущейся сухости воздуха, так как мои гигрометрические наблюдения показывают, что воздух в Кумане и на полуострове Арая содержит около девяти десятых того количества водяных паров, которое необходимо для полного насыщения.
Одновременно теплый и влажный воздух питает «растительные источники» – тыквенные растения, агавы и мелокактусы, наполовину засыпанные песком. Когда мы были на полуострове в прошлом году, там стояла ужасная засуха. Козы из-за отсутствия травы подыхали сотнями. За время нашего пребывания на Ориноко характер времен года, казалось, совершенно изменился.
На полуострове Арая, в Кочене и даже на острове Маргарита шли обильные дожди, и воспоминание об этих ливнях занимало воображение жителей, подобно тому как падение метеоритов занимает воображение физиков в Европе. Наш проводник-индеец лишь примерно знал направление, в каком нам следовало двигаться, чтобы отыскать квасцовые залежи; точное их местонахождение ему не было известно.
Незнание местности характерно здесь почти для всех проводников, нанимаемых среди той группы местных жителей, которая отличается наибольшей ленью. Как бы наудачу мы блуждали 8–9 часов среди скал, лишенных всякой растительности. Слюдяной сланец иногда переходит в серовато-черный Thonschiefer (глинистый сланец). Меня опять поразила исключительная правильность в направлении пластов.
Они простираются на С 50° В при падении в 60–70° к северо-западу. Таково обычное направление, которое я наблюдал в гранитогнейсах Каракаса и Ориноко, в амфиболовых сланцах Ангостуры и даже в большей части исследованных нами вторичных пород.
На обширных площадях простирание пластов образует с местным меридианом один и тот же угол; они обнаруживают параллелизм (или, скорее, локсодромизм), который можно считать одним из великих геогностических законов, поддающихся проверке путем точных измерений. По мере движения к мысу Чупарупару мощность кварцевых жил, пересекавших слюдяной сланец, увеличивалась.
Нам попадались жилы толщиной в 1–2 туаза, заполненные столбчатыми пучкообразными кристаллами рутила. Мы тщетно искали в этих жилах кианит, найденный нами в глыбах около Маникуареса. Дальше в слюдяном сланце появляются не жилы, а мелкие пласты графита или углеродистого железа. Они толщиной в 2–3 дюйма и имеют то же простирание и падение, что и вмещающая порода.
В первозданных горных породах графит свидетельствует о первом появлении углерода на Земле – углерода негидрогенезированного. Он древнее той эпохи, когда поверхность земли покрылась однодольными растениями. С вершин этих диких гор, мы любовались внушительным видом острова Маргарита. Две группы гор Маканао и Вега-де-Сан-Хуан, поднимаются из лона вод.
Среди второй из них, более восточной, расположены столица острова Ла-Асунсьон, гавань Пампатар, деревни Пуэбло-де-ла-Мар, Пуэбло-дель-Норте и Сан-Хуан. Западная группа, Маканао, почти необитаема.
Перешеек, соединяющий эти большие массы слюдяного сланца, был едва виден; его очертания, вероятно, искажал мираж, и в этой промежуточной части, прорезанной Лагуна-Гранде, можно было разглядеть лишь два холма в форме сахарной головы, расположенные на меридиане Пунта-де-Пьедрас. Ближе нашему взору открывались маленький пустынный архипелаг, состоящий из четырех Морро-дель-Туналь, Карибские острова и острова Лобос.
Перед тем как мы спустились к северному берегу полуострова Арая, нам удалось после долгих тщетных поисков найти, наконец, в очень труднодоступном овраге (Аройо-дель-Робало) минерал, который нам показывали в Кумане. Слюдяной сланец внезапно перешел в блестящий углистый Thonschiefer. Это был ампелит; вода (ибо там выбиваются небольшие источники, а недавно они были обнаружены даже возле деревни Маникуарес) была насыщена желтой окисью железа и обладала вяжущим вкусом.
Склоны соседних скал были покрыты выцветами волосистого сернокислого глинозема; настоящие пласты толщиной в 2 дюйма, состоящие из природных квасцов, простирались на громадное расстояние в толще Thonschiefer. Квасцы серовато-белые, снаружи слегка матовые, внутри блестящие, почти как стекло; излом у них не волокнистый, а несовершенный раковистый. В нетолстых кусках они полупрозрачны, на вкус сладковатые и вяжущие, без примеси горечи.
Когда в 1785 году в результате землетрясения в Арройо-дель-Робало откололась большая скалистая глыба, индейцы гуайкери из Лос-Серритос подобрали куски квасцов диаметром в 5–6 дюймов исключительно прозрачные и чистые. Во время моего пребывания в Кумане местные квасцы продавали красильщикам и сапожникам по цене в 2 реала (1/4 пиастра) за фунт, между тем как квасцы, привозимые из Испании, стоили 12 реалов.
Такая разница в цене была следствием скорее предрассудков и препятствий для торговли, нежели более низкого качества местных квасцов, которые употребляют, не подвергая их никакой очистке. Квасцы встречаются также в горах, сложенных слюдяным сланцем и Thonschiefer, на северо-западном берегу острова Тринидад, на острове Маргарита и близ мыса Чупарупару к северу от Серро-дель-Дистиладеро.
Индейцы, склонные к таинственности, предпочитают скрывать те места, где они добывают природные квасцы; но так как я видел у них весьма значительное количество квасцов, то следует полагать, что залежи их достаточно велики.
В настоящее время Южная Америка получает квасцы из Европы, а Европа, в свою очередь, получала их до XV столетия от народов Азии. Из веществ, которые без всяких добавлений, обожженные или необожженные, могли непосредственно давать квасцы (сульфат глинозема и калия), до моего путешествия минералоги знали лишь горные породы трахитовой формации и мелкие жилы, прорезающие пласты лигнита, или бурого угля.
Оба эти вещества, столь различного происхождения, содержат все, что входит в состав квасцов, то есть глинозем, серную кислоту и калий. Залежи Тольфы, Милоса и Ниполиго, залежи близ Монтиона, в которых кремнезем не сопутствует глинозему, кремнистая брекчия в Мон-Доре, так хорошо описанная Кордье и содержащая в своих полостях серу, квасцовокаменные породы около Парада и Берега[334] в Венгрии, также являющиеся пемзовыми и трахитовыми конгломератами, – все они, несомненно, произошли благодаря проникновению сернокислых паров.
Они представляют собой, как в этом можно убедиться в Поццуольских сольфатарах и в сольфатарах на Тенерифском пике, продукты слабой и длительной вулканической деятельности. Квасцовый камень из Тольфы, который по моему возвращению в Европу я с Гей-Люссаком изучили на месте, по ориктогностическим признакам и по химическому составу имеет много общего с плотным полевым шпатом, составляющим основную массу стольких трахитов и переходных порфиров.
Это водное сернокислое кремнеземистое соединение глинозема и калия, плотный полевой шпат, находившийся под действием серной кислоты, которая и образовала это вещество. Воды, циркулирующие в этих квасцовокаменных породах вулканического происхождения, не отлагают, однако, скоплений природных квасцов; для их получения эти горные породы необходимо подвергнуть обжигу.
Мне не известно, чтобы где-либо существовали отложения, сходные с теми, образцы которых я привез из Куманы; волосистые и волокнистые скопления, встречающиеся в жилах, пересекающих пласты лигнитов (берега Эгера [Огрже] между Заацем [Жатец] и Комотау [Хомутов] в Богемии), или оседающие в виде выцветов в полостях (Фрейенвальде в провинции Бранденбург, Сегарио в Сардинии), представляют собой нечистые соли, часто не содержащие калия, смешанные с сернокислым аммонием и сернокислой магнезией.
Медленное разложение кристаллов пирита, которые действуют, возможно, как мельчайшие гальванические элементы, способствует образованию квасцов в водах, циркулирующих в лигнитах и углистых глинах. Эти воды, соприкасаясь с известняком, образуют залежи водного сернокислого глинозема (не содержащего калия), которые встречаются около Галле; их некогда неправильно считали чистым глиноземом, связанным, как и морльская фарфоровая глина (каолин), с порфиром из формации красного песчаника.
После того как мы долгое время проблуждали в этих пустынных местах среди скал, совершенно лишенных растительности, мы с удовольствием смотрели на группы мальпигий и кротонов, обнаруженные нами при спуске к побережью. Здешние древовидные кротоны относились к тем же двум новым видам[335], весьма замечательным по своему внешнему виду и свойственным полуострову Арая.
К Лагуна-Чика мы пришли слишком поздно и потому не побывали в другой бухте, расположенной дальше к востоку и известной под названием Лагуна-Гранде или Лагуна-дель-Обиспо. Мы удовольствовались тем, что полюбовались ею с вершины господствующих над нею гор.
После гаваней Эль-Ферроль и Акапулько это, пожалуй, бухта с самыми необычайными очертаниями. Она представляет собой внутренний залив длиной с востока на запад в 2 ½ мили и шириной в одну милю. Скалы слюдяного сланца, образующие вход в бухту, оставляют свободный проход шириной всего в 250 туазов.
Глубина повсюду равняется 15–25 морским саженям. Возможно, когда-нибудь правительство Куманы использует этот внутренний залив, как и залив Мочима, расположенный в 8 морских лье от плохого рейда Нуэва-Барселоны.
Семейство господина Наварете с нетерпением ожидало нас на пляже; и хотя наша лодка шла под большим парусом, мы добрались до Маникуареса только ночью.
В Кумане мы прожили еще две недели. Потеряв всякую надежду на прибытие почтового судна из Ла-Коруньи, мы воспользовались американским судном, направлявшимся из Нузва-Барселоны на остров Куба с грузом солонины. На побережье и во внутренней части Венесуэлы мы провели 16 месяцев.
Хотя у нас оставалось еще свыше 50 000 франков в кредитивах на имя крупнейших гаванских фирм, мы испытывали бы крайне неприятный недостаток в наличных деньгах, если бы губернатор Куманы не пошел нам навстречу во всех отношениях. Деликатность, проявленная Эмпараном по отношению к совершенно неизвестным ему иностранцам, заслуживает величайших похвал и моей горячей благодарности.
Я останавливаюсь на обстоятельствах, носящих частный характер, с целью предупредить путешественников, чтобы они не слишком рассчитывали на связи между отдельными колониями одной и той же метрополии. При том состоянии, в каком торговля Куманы и Каракаса находилась в 1799 году, легче было бы использовать переводной вексель на Кадис и Лондон, чем на Картахена-де-лас-Индиас, на Гавану или на Веракрус.
16 ноября мы расстались с нашими куманскими друзьями, чтобы в третий раз проделать путь от устья залива Карьяко до Нуэва-Барселоны. Ночь была прохладная и чудесная. Не без волнения смотрели мы в последний раз на лунный диск, который освещал верхушки кокосовых пальм, окаймляющих берега Мансанареса.
Мы долго не сводили взора с беловатой полосы берега, где нам лишь однажды пришлось испытать людское недоброжелательство. Дул такой сильный бриз, что меньше чем через 6 часов мы стояли уже на якоре у Морро-де-Нуэва-Барселона. Судно, которое должно было доставить нас в Гавану, было готово к отплытию.
Биографический очерк М. А. Энгельгардта написан в 1891 г. и издан в серии «Жизнь замечательных людей», осуществлявшейся Ф. Ф. Павленковым.
Вольнодумцев (
Гумбольдт отзывался о Шиллере не менее резко, находя, что тот «облекает занятые у других мысли в несносную напыщенность».
на высоту требований (
«Линия изотерм», 1817; «О нижних границах вечного снега», 1820; «О климате Иберийского плоскогорья», 1825; «О температуре различных частей жаркого пояса», 1826; «О причинах различия температуры на земном шаре», 1827.
«Влияние солнечного склонения на начало экваториальных дождей», 1818; «Законы часовых колебаний барометра», 1828. Другие работы об этих предметах разбросаны в разных отделах «Американского путешествия».
«Опыт о географии растении», 1808–1810; «Идеи о физиономике растений», 1806; «О законах распределения растений», 1816 и 1821; «О географическом распределении растений», 1815.
«Сборник наблюдений по зоологии и сравнительной анатомии», 2 тома, 1811 и 1831; «Опыт об электрических рыбах», 1808; «Исследования над дыханием рыб», 1809; «О гимнотах и других электрических рыбах», 1819.
«Геогностический опыт о залегании горных пород в обоих полушариях», 1823; «Геогностический очерк Южной Америки»; «О строении и действии вулканов», 1822 и 1823; «Вулканы Иорульо».
«Наблюдения над напряжением магнитных сил» (с Гей-Люссаком), 1807; «Об изменениях земного магнетизма в различных широтах» (с Био), 1804; «Исторический отчет о путешествии в Америку», т. 3.
«Il vecchio della montagna» («Старик горы», итал.) – рассказ Deledda Grazia.
Туаз (
Laurus Persea [Persea gratissima Gaertn.], авокадо.
Высота 845 туазов (1646,9 м).
Jucca acaulis.
В каракасском соборе на башенных часах веревка из Maguey толщиной в пять линий выдерживала в течение 15 лет груз в 350 фунтов.
Pancratium undulatum H. B. et K.
Сухое ущелье (
Зимой называют часть года, наиболее обильную дождями, так что в Терра-Фирме время года, которое начинается с зимнего солнцестояния, носит название лета, и там можно постоянно слышать, что в горах зима, в то время как в соседних равнинах царит лето.
Животноводческая ферма (
Hura crepitans L.
Местечко (
1,95 арпана равняются одному гектару.
Другой берег (
Дорога из льянос (
Белая земля (
Amyris elata.
Средняя температура лета в Шотландии (в окрестностях Эдинбурга, шир. 56°) такая же, как на богатых пшеницей плоскогорьях Новой Гранады, на высоте 1400 туазов (2728,6 м) и на 4° шир. С другой стороны, средняя температура долин Арагуа (шир. 10°13') и всех невысоких равнин жаркого пояса соответствует температуре лета в Неаполе и Сицилии (шир. 39–40°).
Эти цифры указывают положение изотермических линий (с одинаковой годовой температурой). Что касается общего количества тепла, получаемого какой-нибудь точкой земного шара на протяжении целого года, то средние температуры долин Арагуа и плоскогорий Новой Гранады на высоте 300 и 1400 туазов соответствуют средним температурам побережья на 23 и 45° шир.
Курган, холм (
Дон Алехандро Гонсалес.
От picar – жало (
Генерал-губернаторство (
В своем «Путешествии по Терра-Фирме» Депон добавляет: «маленькая площадь озера (она равняется, однако, 106 500 000 квадратных туазов – 404 551 007 квадратных метров) исключает предположение, будто путем одного лишь испарения, как бы велико оно ни было в тропиках, может поглощаться столько воды, сколько приносят реки». В дальнейшем автор как будто сам отказывается от «этой таинственной причины, от гипотезы о существовании отдушины».
Роговик (
Кремнистый сланец (
Ущелье (
Первая, вторая и третья закладки (
Ванна (
Это – Gyrocarpus asiaticus Willd.
Игуаны (
Владелец pulperia, то есть лавочки, где продают съестные продукты и спиртные напитки.
Сыпи (
Суд (
Один tablon равняется 1849 квадратным туазам, что составляет около одного с третью арпана (7023,6 квадратных метра).
Разновидность агавы (
Вино из сахарного тростника (
Гавань высшего класса (
Знатные семьи, буквально «облаченные в плащ».
Защитник от муравьев (
Траншея, окоп (
Маленький участок пахотной земли (
Коровье дерево (
Chrysophyllum Cainito L.
Снежные горы (
Для свиней, чем для людей (
Дворянин великого конкистадора (
Медовая саванна (
Королевский дворец (
Дон Карлос дель Посо обнаружил в этом районе, в глубине Кебрадо-де-Моротуро, глинистый пласт, черный, сильно пачкающий пальцы, испускающий резкий запах серы и самопроизвольно воспламеняющийся, если его слегка смочить и долго подвергать действию лучей тропического солнца; детонация при воспламенении этого грязеподобного вещества очень сильна.
Карорская кошениль (
Simia ursina.
Simia Belzebuth.
Знахарь (
Malpasso – по-испански «дурная тропа»; Piedras Azules – «голубые камни».
Блеклая руда, тетраэдрит (
Порфировый сланец (
Напомню путешественникам дорогу из долины Урзерн к Сен-Готардскому монастырю и оттуда в Айроло.
Стол (
Водоразделы (
Открытые саванны без деревьев, limpias de arboles [чистые от деревьев] (
Кровельная пальма, Corypha tectorum H. B. et K. [Copernicia tectorum Mart.].
Дерево жизни (
Плиний, кн. XII, гл. VII.
Верхние льяно (
Нижние льяно (
Мулы, предназначенные для продажи (
Буквально – усыплять или одурманивать рыбу с помощью лошадей.
Индейцы уверяют, что в том случае, если в озерко, кишащее гимнотами, будут загонять лошадей два дня подряд, на второй день ни одна лошадь не погибнет.
Береговой, или рифовый камень (
Мелочная лавка (
Вино из сахарного тростника (
Vultur aura L.
Особенно искусно пользуются влагой, содержащейся в Cactus Melocactus L., ослы. Они обламывают колючки ногами; некоторые из них становятся из-за этого хромыми.
Delphinus phocaena L.
Дельфин (
На языке таманаков.
Hermesia castaneifolia Humb. et Bonpl. ex Willd. Это новый род, близкий к Alchornea Schwartz.
Crax alector, С. Pauxi.
Это как в раю (
Аруэ индейцев таманаков, амана индейцев майпуре, Crocodilus acutus Cuv.
Cavia Capybara L.
Вид мимозы.
Salmo rhombeus L.
Хлопковая плантация (
Garzon chico. В Верхнем Египте полагают, что цапли любят крокодилов, так как при ловле рыбы они используют ужас, внушаемый этим чудовищным животным рыбам, которых оно гонит со дна к поверхности воды; однако на берегах Нила цапля благоразумно держится на некотором расстоянии от крокодила.
Вызывающее лихорадку (
Жир водяной коровы (
Тигровая борода (
Vespertilio spectrum.
Латрей установил, что комары Южной Каролины относятся к роду Simulium (Atractocera Meigen).
Последний (Crax Pauxi) встречается реже, чем первый.
Песочные блохи, Pulex penetrans L. [Sarcopsylla penetrans]; они забираются под ногти ножных пальцев человека и обезьяны и откладывают там свои яички.
Миссии в Южной Америке всегда носят названия, состоящие из двух слов: первое из них обязательно имя святого (покровителя церкви), а второе – индейское название (племени, живущего в миссии, или местности, где было основано поселение). Так, говорят: Сан-Хосе-де-Майпурес, Санта-Крус-де-Качипо, Сан-Хуан-Непомусено-де-лос-Атурес и т. д.
Эти составные названия приняты только в официальных документах. Жители употребляют лишь одно из двух названий, чаще всего индейское, если оно звучное. Так как имена святых повторяются по многу раз в соседних местах, то от этих повторений возникает большая путаница в географии. Названия Сан-Хуан, Сан-Педро и Сан-Диего как бы наобум раскиданы на наших картах.
Индейский челнок (
Спутник Диего де Ордаса.
Тигровое ущелье (
Промысел черепах (
Черепаха (
Покоренные (
Новообращенные (
Черепаший жир (
Яичный берег (
Кормчий (
Aubletia Tiburba Willd. [Apeiba tibourbou Aubl.].
Allamanda salicifolia.
Небольшие водопады, [иначе] chorros, raudalitos.
Константин Франсуа Вольней (1757–1820) – французский философ, ученый-ориенталист.
Или гуайпуньяве.
Обитель (
Веревки, изготовляемые из черешков перистых листьев пальмы, о которой мы будем говорить ниже.
Мякоть Rocou, а также чика обладают вяжущими и слегка послабляющими свойствами.
Черное и едкое красящее вещество каруто (Genipa americana L.) часто долго не смывается водой; к великому нашему сожалению, мы это испытали на себе, разрешив как-то индейцам в виде шутки нанести нам на лицо несколько пятнышек и черточек краской из каруто. Эти пятна были еще заметны, когда мы вернулись в Ангостуру, в лоно европейской цивилизации.
Simia capucina.
Хорошего Titi с Ориноко, или саймири, можно купить на Параруме за 8–9 пиастров. Индейцу, поймавшему и приручившему обезьянку, миссионер платит полтора пиастра.
Simia jacchus.
Simia Oedipus.
Simia sciurea.
Напомню, кстати, что мне никогда не приходилось наблюдать, чтобы зайцы или косули, изображенные на картине в натуральную величину и самым совершенным образом, производили хоть малейшее впечатление на охотничьих собак, у которых, по-видимому, лучше всего развиты умственные способности. Можно ли привести хоть один вполне достоверный пример того, что собака узнала своего хозяина на портрете во весь рост? Во всех этих случаях обоняние не помогает зрению.
Так называется на языке марабитана Simia lugens.
Колодки (
Крепость, укрепленный замок (
Оплот монашеского деспотизма (
Cartes edificantes de la Compania de Jesus, 1757, т. XVI, с. 92.
Город Сокорро, к югу от реки Согомоссо и к северу-северо-востоку от Санта-Фе-де-Богота, был центром восстания, вспыхнувшего в королевстве Новая Гранада в 1781 году (при вице-короле архиепископе Гонгора) из-за притеснений, которые испытывал народ вследствие установления табачного откупа.
Многие трудолюбивые жители Сокорро переселились в то время в Llanos Меты, чтобы избежать преследований, начавшихся после всеобщей амнистии, дарованной Мадридским двором. Этих переселенцев в миссиях называют Socorrenos refugiados.
Laxas [Lajas].
Macrocnemum tinctorium H. B. et K. [Condaminea tinctoria D. С.].
Ryania coccinea.
Dipterix odorata Willd., или Baryosma Tongo Gaertner. Жители Каричаны используют япе как прекрасный строительный материал.
Это слова надписи, свидетельствующие о звуках, которые слышали 13 числа месяца пашон в 10 году царствования Антонина.
Животные с красной и теплой кровью.
Начальники и основатели колоний (
Piedra de la Paciencia.
Устаревшее написание. Согласно современным правилам орфографии испанского языка – balsas.
Впрочем, Гумилья утверждает, что он плавал по Гуавьяре. Raudal Табахе, по его данным, находится на 1°4' северной широты; ошибка на 5°10'.
Около Санта-фе-де-Богота.
От испанского слова raudal – поток.
Puerto de abaxo.
Набедренная повязка.
На языке таманаков муре – «ребенок», эмуру – «сын».
Тайны замужних женщин (
Boca del Infierno.
Плавучие сады (
Участок реки между узкими скалистыми берегами, большей частью с водопадами и порогами (
Этот пролив, о котором мы упоминаем несколько раз, образован кордильерами Анд Новой Гранады и кордильерой Парима.
«Ansichten der Natur» [«Картины природы»].
El Cucurito.
Разновидность больших цапель.
Серая цапля (
Королевская пальма (
Все твоим ревом полно; и в грохоте гор потрясенных пенная блещет река стесненных волн сединою. (Лукан. «Pharsal», кн. X, с. 321. – Пер. Л. Е. Остроумова).
«Nat. Quest.», кн. 4, гл. 2.
Верхняя гавань.
Кортес утверждает, что ему удалось застрелить на берегах Магдалены кабана, Puercomana, с изогнутыми клыками и продольными полосами на спине. Нет ли в тех краях одичавших европейских свиней?
Уавапави (слово на языке гуарекенов) – это моя Simia albifrons.
Дикий, дикарь (
Simia chiropotes.
По совокупности черт лица, по его выражению, но не по строению лба.
Печальный город (
«Ад», песня III, 16.
Я обещал, что мы придем туда, где ты увидишь, как томятся тени. (Данте. «Ад». – Пер. М. Л. Лозинского).
Culex pipiens. Во всех испанских колониях делают различие между mosquito (мошка, Similium) и zancudo (комар, Culex). Слово zancudo означает «длинноногие», que tiene las zancas largas.
Conops calcifrans. [По современной номенклатуре – Stomoxys calcitrans.]
Являющиеся спозаранку (temprano).
Вследствие исключительной регулярности в часовых колебаниях атмосферного давления.
Европейский Culex pipiens, в противоположность Culex жаркого пояса Америки, не избегает горных районов. Гизеке страдал от них в заливе Диско (в Гренландии) на 70° северной широты. Летом в Лапландии они встречаются на высоте до 300–400 туазов при средней температуре в 11–12 °С.
Это средняя температура Монпелье и Рима.
Бич, невыносимое мучение из-за мошки (
Mas moscas que ayre.
В леса (
Тифозная горячка, брюшной тиф (
Едва по 30 су на человека.
Индейская корзина.
Salto dе la Sardina.
Был ли это Coluber Elaphis, или Coluber Aesculapii, или питон, подобный тому, которого убила армия Регула?
В 1806 году в Лейпциге была издана книга под названием: «Untersuchungen über die vom Humboldt am Orinoco entdeckten Spuren der Phönicischen Sprache». [«Исследования относительно следов финикийского языка, обнаруженных Гумбольдтом на Ориноко».]
Южноамериканская разновидность кокосовой пальмы (
У меня в моей деревне есть фаянсовая фабрика (
Индусы, тибетцы, древние египтяне, ацтеки, перуанцы, у которых стремление к цивилизации всего общества в целом препятствовало свободному развитию способностей отдельных людей.
Из кремнистого известняка – в Пике, на Гран-Майами, из песчаника – на Пент-Крике, в 10 лье от Чилликоте, где стена достигает в длину 1500 туазов.
Ослиное плодовое дерево (
На этом песке росли ярко-зеленые злаки.
Из Майпурес она видна под углом в 1°27'.
Одно из деревьев, млечный сок которых дает каучук.
Скат по-испански – из-за воображаемого сходства с одноименной рыбой, у которой рот как бы отодвинут назад в нижнюю часть туловища.
В то врем года, которое в Южной Америке, к северу от экватора, называют летом.
Уменьшительное от испанского слова Canela, означающего Cinnamomum L. (Киннамомон греков). Последнее слово принадлежит к числу немногих, перешедших со времен глубочайшей древности из финикийского языка (одного из семитских) в западные языки.
Город в Новой Гранаде, к западу от Онды.
Боб Тонга, Coumarouna odora Aubl.
Gaultheria odorata Willd.
Trixis neriifolia Bonpl.
Маленькая крепость (
Коллегия непорочнейшего зачатия по распространению христианской веры (
Дикие племена называют все европейские торговые народы прозвищами, происхождение которых, вероятно, случайно. Например, испанцев называли по преимуществу «одетые люди», понгхеме, или уавеми.
Скала и маленькие пороги (
Bombax Ceiba L.
Palo de Valza.
Один из предшественников того монаха, которого мы застали в Сан-Фернандо в качестве президента миссий.
Королевский дом (
Дельфины, заходящие в устье Нила, так изумили древних, что скульптор запечатлел их в статуе из сиенита (которая хранится в Парижском музее), наполовину скрытыми в волнистой бороде речного бога.
Ocotea cymbarum H. B. et K. [Nectandra cymbarum Nees.], сильно отличающаяся от Laurus Sassafras L. [Sassafras officinale Nees. et Eberm.] Северной Америки.
«С белыми, способными мыслить людьми». Европейское самолюбие обычно противопоставляет gente de razon и gente parda («цветные люди») (
Ирокезы.
Ophioxylon serpentinum L.
Хищный медведь (
Пальмовый медведь (
Муравьиный медведь (
Лангсдорф видел у жителей залива Норфолк лодки, сделанные из одного ствола и имевшие 50 футов в длину, 4 ½ в ширину и 3 фута в вышину по бортам. Они вмещали 30 человек. В горах, которые окаймляют залив Норфолк, Populus balsamifera также достигает огромной высоты.
Фанега весит 110 кастильских фунтов.
Молоко для окраски (
Коровье дерево (
Anona L.
Геминус. Jsagoge in Aratum, гл. XIII; Страбон. Кн. II.
Гизеке, проживший 7 лет на 70° северной широты, за время длительного пребывания вдали от родины, на которое он обрек себя из-за любви к науке, видел молнии всего один раз. На побережье Гренландии грохот лавин или падающего льда часто смешивают с громом.
Река Амазонок (
Постоянные поселения независимых индейцев.
Крепостная башня (
Крепость (
Завоевание (
Температура зимы в Лондоне и Париже равняется 4,2–3,7°, в Монпелье 6,7, в Риме 7,7°; в тех областях Мексики и Терра-Фирмы, где растут самые активные виды сарсапарели (являющиеся предметом торговли в испанских и португальских колониях), 20–26 °С.
Цена цилиндра длиной в 2 дюйма – 12–15 пиастров.
Punamustein (камень Пунаму из Новой Зеландии), Jade axinien (нефрит топоров). Каменные топоры, находимые в Америке, например в Мексике, сделаны не из Beilstein, а из плотного полевого шпата.
Нефрит Соссюра по классификации Броньяра; твердый нефрит и твердый плотный полевой шпат Гаюи; некоторые разновидности вариолита Вернера.
Броньяр, которому после моего возвращения в Европу я показывал эти пластинки, очень удачно сравнил нефриты с Парима со звенящими камнями, употребляемыми китайцами в музыкальных инструментах, называемых кинг.
Порфировый сланец (
Слово «дорадо» не является наименованием страны; оно означает просто «позолоченный», el rey dorado [позолоченный король].
Палисад, ограда; также тайное убежище взбунтовавшихся или беглых негров (
Младший лейтенант (
Укрепленный дом (
Поселения обращенных в католичество индейцев (
Лесные индейки (
Marimonda с больших порогов, Simia Belzebuth Бриссона.
Simia sciurea, саймири Бюффона.
Simia lugens.
Кусикуси, или Simia trivirgata.
Simia melanocephala. Последние три вида новые.
Сундук (
Lacerta scinus L.
Два кастильских слова, которые в соответствии с латинским словообразованием означают «пальмовый лес» (palmetum) и «сосновый лес» (pinetum).
Я привожу здесь названия двух горных хребтов, тянущихся с востока на запад и окаймляющих равнины или бассейны Касикьяре, Риу-Негру и Амазонки, между 3°30' северной широты и 14° южной широты.
Королевская экспедиция для установления границ (
Леса Касикьяре (
Хижина, окруженная возделанной землей, нечто вроде загородного дома, где индейцы живут охотнее, чем в миссиях.
В el monte. Различают индейцев, родившихся в миссиях, и тех, что родились в лесах. Слово monte в колониях чаще означает «лес» (bosque), чем «гора», и это обстоятельство послужило причиной серьезных ошибок на наших картах, где изображены цепи гор (sierras) там, где существуют лишь густые леса, monte espese.
Несколько случаев похищения детей неграми на острове Куба породило в испанских колониях убеждение, что в Африке существуют племена людоедов; однако этому мнению, поддерживаемому некоторыми путешественниками, противоречат исследования Барроу во внутренних областях Африки. Суеверные обряды могли подать повод к обвинениям, вероятно, столь же несправедливым, как и те, жертвами которых были в эпоху нетерпимости и преследований еврейские семьи.
Кардинал Бембо, описывая открытие Колумба, красноречиво говорит: «Insularum partem homines incolebant feri trucesque. qui puerorum et virorum carnibus guos aliis in insulis bello aut latrociniis coepissent, vescebantur; a feminis obstinebant, Canibales appellati». [«Часть островов населяли дикие и свирепые люди, называемые каннибалами, употреблявшие в пищу мясо детей и взрослых, которых они захватывали в плен на других островах во время войн и разбойничьих набегов; но женщин они не ели».]
Взято ли слово «каннибал», примененное к карибам Антильских островов, из языка этого архипелага (из языка Гаити), или же его следует искать в языке жителей Флориды, на которую некоторые предания указывают, как на первоначальную родину карибов? Если это слово имеет какой-то смысл, то оно, вероятно, означает скорее «сильные и храбрые чужеземцы», чем людоеды. Гарсиа в своих этимологических фантазиях находит его в финикийском языке; по его мнению, «аннибал» и «каннибал» должны происходить от одного и того же семитического корня.
Индейская семья (
«Будет дождь, так как шум потоков кажется очень близким» – говорят горцы как в Альпах, так и в Андах. Делюк пытался объяснить это явление изменением барометрического давления, увеличением числа пузырьков воздуха, лопающихся на поверхности воды. Такое объяснение натянутое и мало удовлетворительное. Я не стану пытаться заменить его другой гипотезой, но напомню, что это явление обусловлено какой-то переменой в атмосфере, которая влияет одновременно и на звуковые, и на световые волны.
Предсказание, основанное на усилении интенсивности звука, тесно связано с предсказанием, основанным на ничтожном ослаблении света. Горцы возвещают перемену погоды, если покрытые вечными снегами Альпы вдруг при тихой погоде начинают казаться наблюдателю приблизившимися и их очертания необычайно четко вырисовываются на лазурном небосводе. В чем же причина, вызывающая мгновенное устранение неоднородности вертикальных слоев атмосферы?
Simia chiropotes, новый вид.
Какаовая гавань (
По 950 туазов; иначе говоря, 250 морских лье.
Орельяна наблюдал то же самое на Амазонке.
Поворот, излучина (
Это разрыв шириной в 80 лье, единственный, при посредстве которого объединенные бассейны Верхнего Ориноко и Амазонки сообщаются с бассейном Нижнего Ориноко, или венесуэльских Llanos. С геологической точки зрения мы рассматриваем этот разрыв как сухопутный пролив, потому что по нему воды одного бассейна попадают в другой; если бы его не было, горная цепь Парима, тянущаяся, подобно горным цепям на Каракасском побережье и в Мату-Гросу или Чикитос, с востока на запад, непосредственно соединялась бы с Андами Новой Гранады.
По преимуществу (фр.).
Воронка (
Деревня в провинции Хаэн-де-Бракаморос.
Вскоре после моего возвращения в Европу в Германии издали по рисунку, сделанному с большим мастерством Шиком в Риме, гравюру, на которой воспроизведен один из наших лагерей на берегах Ориноко. На переднем плане изображены индейцы, жарящие обезьяну.
Белые (
Костянка (
Ришар.
La tapa (крышка) del coco de Monos.
Cavia Aguti, C. Paca.
Лощеная поверхность сабарканов достаточно убедительно доказывает, что на их изготовление идет растение не из семейства зонтичных.
Caricillo del Manati, в изобилии растущий на берегах Ориноко, достигает в высоту 8—12 футов.
Плащ, пончо (
Эти племена, еще более дикие, чем индейцы с Ориноко, довольствовались тем, что сушили свежую рыбу на солнце. Рыбье тесто имело у них форму кирпичей, и иногда к нему добавляли несколько пахучих зерен палиуруса (Rhamnus L.), подобно тому как в Германии и в некоторых других северных странах в пшеничный хлеб добавляют тмин и укроп.
Местное название узких проходов между камнями, усеивающими русло реки.
Монашеская образина (
Самые темные (можно даже сказать, самые черные) разновидности американской расы – это отомаки и гуамо; возможно, из-за них появились туманные сведения об американских неграх, распространившиеся по Европе в начальную эпоху завоевания. Кто такие negros de Quareca, о которых Гомара говорит, что они живут на том же Панамском перешейке, откуда до нас дошли первые нелепые россказни об американском племени альбиносов?
Внимательно читая труды писателей начала XVI столетия, мы видим, что открытие Америки, бывшее одновременно открытием новой человеческой расы, возбудило среди путешественников особый интерес к разновидностям человеческого рода. Однако если бы произошло смешение черной расы с медно-красной, как это имело место на островах Южного моря, Conquistadores не преминули бы сообщить об этом более точные данные.
Кроме того, в религиозных преданиях американцев говорится о существовании в героические времена белых бородатых людей, по-видимому, жрецов и законодателей, но ни одно из этих преданий не упоминает о черной расе.
Влияние происхождения постоянно (
Дон Мануэль Сентурион, Governador и Comendante general Гвианы с 1766 по 1777 год.
С 1749 до 1767 года.
Большое количество крупных ягуаров представляет довольно замечательное явление в стране, где нет домашнего скота. Тигры на Верхнем Ориноко ведут жалкое существование по сравнению с тиграми в Pampas Буэнос-Айреса, в Llanos Каракаса и на других равнинах, где пасутся стада рогатого скота. В испанских колониях ежегодно убивают свыше 4000 ягуаров, многие из которых достигают среднего размера азиатского королевского тигра. Из одного Буэнос-Айреса некогда ежегодно вывозили 2000 ягуаровых шкур, называемых европейскими меховщиками шкурами крупной пантеры.
Гмелин описал это животное под названием Felis discolor. Его не следует смешивать с большим американским львом, Felis concolor, сильно отличающимся от маленького льва (пумы), живущего в Андах Кито.
Различные буквы (португ.).
Во власти монахов (
Это не уракс Кювье (Crax Pauxi L.), а Сrах alector.
Плетеные корзины (
Индейская гробница, зарытый клад (
Этот расчет основан на пятине, внесенной в 1576 и в 1592 годах казначейству (caxas reales) в Трухильо. Реестры сохранились. В Персии, Центральной Азии и Египте, где также раскапывают гробницы самых разных эпох, никогда не находили, насколько мне известно, столь значительных сокровищ.
Fray Хосе Антонио де Торре.
Уклон Нила от Каира до Розетты, на расстоянии 59 лье (по 2273 туаза), составляет всего 4 дюйма на лье.
Бродячие индейцы (
Глинистое молоко. Llanca – слово на общераспространенном языке инков, означающее тонкозернистую гончарную глину.
На языке майпуре – нупа; миссионеры произносят: нопо.
Слово табак (tabacco), так же как и слова саванна, маис, касик, магуэли (агава) и манати (ламантин), происходит из древнего языка жителей Гаити, или Сан-Доминго. Оно означает, собственно, не траву, а трубку – приспособление, через которое вдыхают дым. Удивительно, что повсеместно распространенное растительное вещество носило разные названия у соседних народов.
Послеобеденный сон (
Испанцы познакомились с табаком на Антильских островах в конце XV столетия. Культура этого наркотического растения в Европе опередила на 120–140 лет полезную культуру картофеля. Когда Рэлей в 1586 году привез виргинский табак в Англию, в Португалии уже были большие плантации табака.
«Англичане превратятся в варваров» (
Собаки усаживаются в круг, и сначала принимается выть одна из них, затем и остальные подхватывают в унисон. Так же воют группы обезьян-ревунов, среди которых индейцы различают «запевалу». В Мексике существовал обычай кастрировать немую собаку (течичи), чтобы она зажирела. Эта операция способствовала, должно быть, изменению голосового аппарата собаки.
Черепаший берег (
Франсуа Дуазан.
Устье (
Поселение (
Суд (
Городской совет (
Излучина реки (
Puerto Sano – Здоровая Гавань (
Я установил, что кафедральный собор в Санто-Томе-де-ла-Нуэва-Гуаяна, обычно называемом Ангостура, то есть Ущелье, находится на 8°8'11''северной широты и на 66°15'21''западной долготы.
Trapiche дона Фелиса Ферараса.
Artocarpus incisa Linn. fil.
К какому роду относятся черви (по-арабски – лоул), которых капитан Лайон, спутник моего несчастного отважного друга Ритчи, обнаружил в лужах среди пустыни Феццана и которые служат пищей для арабов и по вкусу напоминают икру? Может быть, это яички насекомых, сходные с агуаутле, виденными мной на рынке в Мехико и собираемыми на поверхности озера Тескоко.
Ностра-Сеньора-дель-Сокорро-дель-Кари, основанная в 1761 г.
Эти миссионеры называют себя Padres Missioneros Observantes del Colegio de la Purissima Concepcion de Propaganda Fide en la Nueva Barcelona. [Отцы-миссионеры – обсерванты НуэваБарселонской коллегии непорочнейшего зачатия по распространению христианской веры.]
Монашеская тонзура (
Приведу в качестве примера рисунки известного анатома Петера Кампера.
Новые антропофаги, поедающие человечье мясо, которых называют карибы, или иначе каннибалы (
«Dati erant in praedam Caribes ex diplomate regio. Missus est Iohannes Poncius gui Caribum terras depopuletur et in servitutem obscoenos hominum voratores redigat». [«Карибы были отданы на разграбление на основании королевской грамоты. Был послан Иоанн Понций, который обезлюдил земли карибов и обратил в рабство отвратительных пожирателей людей» (
Постановление Фигероа (
Полицейский или доносчик (
Шнурки с узлами (
У народов Верхней Луизианы кипу, или шнурки, называются вампум. Ангиера сообщает очень любопытный факт, как будто доказывающий, что карибы-путешественники имели некоторое представление о переплетенных книгах, подобных книгам мексиканцев и нашим. У перуанцев также, кроме кипу, существовали иероглифические изображения, сходные с мексиканскими, но более грубые.
Со времени завоевания они пользовались изображениями на бумаге при церковной исповеди. Быть может, беглым карибам, пришедшим, по словам Ангиеры, на берега Дарьенского залива из внутренних областей, довелось видеть в Кито или в Кундинамарке какие-нибудь перуанские книги. Как и первые испанские путешественники, я пользуюсь словом «книга», однако оно ни в коем случае не предполагает применения алфавитного письма.
У гуронов (виандотов) и начезов наследование власти осуществляется через женщин: наследует не сын, а сын сестры или ближайший родственник по женской линии. Такая система наследования дает уверенность в том, что высшая власть остается в роду умершего вождя; этот обычай обеспечивает законное право наследования власти. Следы такой системы, столь распространенной в Африке и в Восточной Индии, я обнаружил у королевских династий Антильских островов.
Диодор Сицилийский. Кн. V, § 56.
«Карибы довольно высокого роста и полные; но их нельзя назвать особенно просвещенными, так как они любят питаться человечьим мясом, ящерицами и крокодилами». («Общее описание Америки», Пьера д’Авити, сеньора де Монмартена, 1660, с. 118.).
«Грамматика карибского языка» П. Фернандо Хименеса (
Река со светлой водой (
Epistolae. Кн. VIII, 8, «Clitumnus non loci devexitate, sed ipsa sui copia et quasi pondere impellitur».
В 1754 году население составляло всего 120 человек.
Fray Xoce де лас Пьедрас.
La milagrosa imagen de Maria Santissima del socorro [чудотворная статуя Святой Марии Сокоррской], называемая также la Virgen del Tutumo [Тутумская Богоматерь] (
26 августа 1800 года.
Законы об Индиях (
В настоящее время Берегово относится к Закарпатской области Украины. – Примеч. ред.
Croton argyrophyllus H. В. et К. и С. marginatus A. Kunn ex Benth.