Заботливо стараясь суммировать на этих страницах общие положения и заключения моей работы, я предупреждаю, что не стремился изложить собранные мною данные с научной полнотой и подробностями.

Моей целью было сделать достойную и полезную для широкого круга читателей книгу, придав, ей, однако, такой характер, чтобы она была интересна и тем, кто серьезно интересуется полярными областями, ученым и специалистам.

Во время своих экспедиций я собрал ценный научный материал по этимологии, метеорологии, географии и естественной истории. Материал этот еще не разобран и не изучен специалистами. Когда это будет сделано, результаты будут опубликованы в виде монографии.

Я собираюсь в следующую экспедицию и надеюсь, что эта книга послужит базой для моих дальнейших исследований или хотя бы станет полным отчетом об уже проделанной мною полярной работе.

Преимущества моего плана заключались в следующем:

1) воспользоваться возвышенной поверхностью большого внутреннего моря льда, лежащего за прибрежной линией земли, как прямым путем к точке назначения;

2) взять как можно меньше людей;

3) надеяться только на дичь, которую можно добыть в местности около моего исходного пункта, или главной квартиры, для снабжения моей партии запасами мяса;

4) сделать сани и снаряжение как можно более легкими и компактными, насколько позволит поверхность, по которой предстоит пройти;

5) присутствие руководителя экспедиции в авангарде исследования.

Моя просьба была поддержана капитаном Сили, комендантом острова Лиги и начальником бюро адмиралтейства и доков, командором Норманом Форкваром, героем самоанского бедствия[11]; секретарь Трейси немедленно предоставил мне отпуск.

Американское Географическое общество выделило тысячу долларов, профессор Пэтнам дал тоже тысячу за выставку этнологических материалов в Чикаго, нью-йоркская газета «Сан» предложила тысячу долларов за письма. Вергоев дал две тысячи долларов, а профессор филадельфийской академии Гейльприн организовал вспомогательную экспедицию, члены которой также внесли свой вклад в общее дело; все это, вкупе с меньшими суммами от разных друзей и моими несколькими тысячами долларов, позволило мне снарядить северо-гренландскую экспедицию 1891–1892 гг. и зафрахтовать судно, чтобы доставить ее на север.

Здесь необходимо дать четкие разъяснения, чтобы исправить ошибочное впечатление. Филадельфийская Академия была первым учреждением, которому был представлен мой проект, и она первая безоговорочно поддержала и одобрила его. Однако, академия, как учреждение, никогда не назначила и не дала ни одного доллара на экспедицию. Члены академии в частном порядке очень способствовали как трудами, так и деньгами успехам экспедиции.

Личному интересу, дружбе, колоссальной энергии и усилиям профессора академии Анджело Гейльприна, куратора академии, был я обязан более, чем кому-либо другому, не только из-за официального участия академии, но и неофициального интереса и усилий ее членов, что позволило мне собрать средства, необходимые для успешного окончания дела.

Покойному уважаемому президенту Лейди и совету Национальной Академии наук в Филадельфии, профессору Пэтнаму, члену Американской ассоциации содействия развитию наук, Джеджу Дэли, президенту Американского Географического общества, профессору Хуперу, директору Бруклинского института, президенту Адамсу и исполнительному комитету географического департамента Бруклинского института, профессорам Ли и Юнгу, президенту и другим членам колледжа Бодуэна, моей alma mater, я был обязан сердечной и в высшей степени ценной поддержкой моего проекта.

Секретаря Трейси я благодарю за предоставленный отпуск, одобрение моего проекта и любезное содействие моим планам, командору Форквару и главному инженеру Мелвиллу, начальникам бюро адмиралтейства и доков и паровых машин, я обязан любезными услугами, которых никто другой не был в состоянии мне оказать.

Национальному Географическому обществу я обязан благодарностью за интерес к моему делу, обществу же и мисс Ульрике Дальгрэн за пожертвованный ими прекрасный флаг, чтобы отнести его «как можно дальше».

Хотя друзья в Портлендском обществе естественной истории и другие сопровождали свои пожелания успеха ценными пожертвованиями, однако Американскому Географическому обществу и, в частности, усилиям деятельных членов северо-гренландского комитета Филадельфийской Академии естественных наук, профессорам Лейди, Шарпу, Гейльприну, Бринтону и Харту и докторам Рушенбергеру и Мак-Куку я обязан теми средствами, которые были необходимы, в придачу к моим собственным деньгам, для снаряжения экспедиции.

И когда неожиданный решительный отказ китобойной компании «Дэнди» и директора «Гринланд трейд» перевезти мою партию в Гренландию на каком-нибудь из их кораблей вынудили меня нанять судно, профессор Пэтнам за счет своего этнологического отдела на Всемирной выставке, Вергоев и организованное профессором Гейльприном летнее научное путешествие обеспечили дополнительные средства, необходимые для покрытия более чем двойных издержек.

Таким образом, была организована моя северо-гренландская экспедиция 1891–1892 гг.

Возвратившись из этой экспедиции на «Коршуне», который был послан за мной, благодаря неутомимой энергии и усилиям профессора Гейльприна и других друзей в академии, я хотя и осознавал, что мои друзья были правы, называя выдающимся мое продолжительное путешествие на санях, однако был совсем не удовлетворен. Я чувствовал, что на севере должно быть сделано еще более важное дело, именно теперь, когда железо горячо и я был вооружен приобретенным опытом.

Важным фактором в связи с этим было предложение, сделанное мне майором Пондом, известным устроителем разнообразных чтений, – прочесть ряд лекций; это предприятие могло бы снабдить меня средствами для второй экспедиции, масштабы которой были бы более обширными, чем первой. Но для этого мне нужно было получить отпуск, который мне не дали бы скоро, как я имел основания предполагать.

Я обратился к Нолану, секретарю академии. Его совет был: «Обратитесь к президенту генералу Уистару. Если он одобрит ваше намерение, то поможет получить вам отпуск, если же нет, то академия не возьмет на себя инициативы». В тот же день я беседовал с генералом Уистаром. В конце нашего разговора он сказал: «Я думаю, что вам нужно воплотить ваши задумки в реальность. В виду того, что обратиться за деньгами к академии невозможно, так как имеющиеся в ее распоряжении средства не предназначены для подобных целей, я употреблю все мои усилия, чтобы вы получили отпуск». Имея на своей стороне такую поддержку, я считал дело решенным. С помощью своих друзей из академии, докторов Чапмана и Диксона, генерал Уистар представил дело в морской департамент в таком убедительном свете, что секретарь Трейси немедленно дал мне трехлетний отпуск.

Это было в ноябре 1892 г. В моем распоряжении были шесть месяцев для того, чтобы собрать средства, организовать свою партию и снарядить экспедицию. Слишком много было дел для такого короткого промежутка времени, и хотя в целом мне все удалось, однако кое-что было упущено. Это относится, прежде всего, к выбору партии. Увлекаемый энтузиазмом и не располагая временем для спокойного рассмотрения дела, я совершил катастрофическую ошибку, взяв, вопреки своей теории, большой экипаж. Я понял, но уже когда было слишком поздно, что многие члены экспедиции были плохо приспособлены для полярной работы.

За лекции, которые я прочел в 1888 г. в течение 196 дней, я получил 13 000 долларов. Миссис Пири дала все деньги, полученные за свои книги, Американское Географическое общество снова пожертвовало тысячу долларов, нью-йоркская газета «Сан» удвоила, против прежнего, свою плату за письма. Доходы из других источников достигли двух или трех тысяч.

Однако этого было все еще недостаточно, а в это самое время разразилась серебряная паника[12], и было невозможно заинтересовать какое-либо общество или частное лицо. Я уже зафрахтовал судно, заказал экипировку и припасы, навербовал партию, но не имел средств, чтобы заплатить. Что было делать? При этом кризисе один приятель посоветовал выставить на всеобщее обозрение мое судно и собрать таким образом необходимые средства. Я медлил, поскольку эта мысль мне совершенно не нравилась, но другого выхода не было, и жителям Филадельфии, Нью-Йорка, Бостона и Портленда за определенную плату была дана возможность осмотреть судно.

В результате была собрана необходимая сумма.

Северо-гренландская экспедиция 1893–1894 гг. отправилась на «Соколе» в июне 1893 г. На этот раз мое судно, значительно превосходящее «Коршун» по размерам, было зафрахтовано на два путешествия: отвезти меня на север и привезти назад. Оно вернулось за мной в 1894 г. с Брайантом, начальником вспомогательной экспедиции, который был помощником Гейльприна в 1892 г. Издержки в прошлом году превзошли мои ожидания, и моя мать дала необходимые на наем судна средства вместе с профессором Гейльприном, организовавшим вспомогательную партию.

Результаты работы в прошлом году не были блестящими, и я остался с Ли и Хэнсоном, остальные же члены партии вернулись. Миссис Пири и наша маленькая девочка также вернулись домой. Возвращаясь из Филадельфии в Сент-Джон, «Сокол», после того, как с него была высажена на берег партия, утонул вместе со всем, что было на борту.

Все мои сбережения и сбережения миссис Пири были истощены, и ей пришлось в одиночку собирать необходимые средства, чтобы нанять судно для посылки за мной и моими товарищами в следующем году.

Несмотря на все усилия, моя супруга не смогла собрать необходимой суммы, хотя Американское Географическое общество снова дало тысячу долларов, Американский музей естественной истории также выделил тысячу, географический клуб в Филадельфии, благодаря усилиям профессора Гейльприна, своего президента, собрал 760 долларов, чтобы послать одного из своих членов, Национальное Географическое общество организовало лекцию, принесшую 400 долларов, и несколько друзей – Дэли, мисс Торп, мисс Брайант, господа Беринг, Брайант и Пэриш – также пожертвовали различные суммы.

В этих крайних обстоятельствах президент Американского музея Моррис К. Джесап проявил беспримерное великодушие и гарантировал выделение необходимых средств. «Коршун» снова был послан на север в 1895 г. во главе с Эмилем Дибичем, командиром экспедиции. Опыт 1894 г. сделал его особенно подходящим для этих мест. Он совершенно забросил свои собственные дела и посвятил все свое время и энергию, чтобы помочь миссис Пири.

Возвратившись из этой экспедиции, истощенный моим сухопутным путешествием, я почувствовал, что мои полярные труды, по-видимому, окончились, а тот факт, что там в настоящее время работали две хорошо снаряженные экспедиции с шансами на успех, заставлял меня думать, что я потерпел неудачу.

Однако оставалось еще несколько не прослеженных нитей моей работы, которые мне хотелось связать, прежде чем я забуду о своих замыслах; стремление к более важным делам не оставляло мне времени заняться ими. Главным из моих неоконченных побочных дел было: привезти третий, последний и самый большой из метеоритов, открытых в 1894 г. Чтобы сделать это, я мечтал организовать еще одно летнее путешествие.

Было много возражений против предоставления мне необходимого для реализации этого плана отпуска, но мощное влияние президента Джесапа вкупе с личными усилиями Уайтни взяли верх, и мне была дана возможность осуществить летнее путешествие 1896 г.

Вернувшись из этого путешествия без метеорита, чему виной стали неблагоприятные обстоятельства, я узнал о возвращении Нансена из его трехлетнего путешествия через полярный бассейн, о достижении им очень высоких широт и о том, что в течение своего путешествия он не видел земли с «Фрама», хотя и прошел между Землей Франца-Иосифа и полюсом. Это лишало всех надежд Джексона[13] и не позволяло больше смотреть на всю сибирскую часть полярного бассейна, как на возможный для достижения полюса путь. Летнее путешествие и полярная атмосфера стерли последние следы истощения и слабости прошлого года. Я снова почувствовал, как ко мне возвращаются прежние сила духа и энергия. Тот факт, что поле оставалось еще открытым, а план, зарождавшийся в моей голове и теперь вполне сформировавшийся до моего возвращения, оказывался не только более практичным, но единственным, осуществив который можно было достичь неизвестной точки Земли, наполнил меня новыми надеждами и бодростью.

Планы, реализовывать которые до завершения экспедиций Нансена и Джексона было несвоевременно, теперь созрели для обнародования, и на ежегодном заседании Американского Географического общества 12 января 1897 г., по случаю награждения меня медалью Каллума, я вкратце очертил свои замыслы, целью которых было «достижение Северного полюса, окончательное нанесение на карту Гренландского архипелага и изгнание с наших карт неизвестной площади между 84-й параллелью и полюсом».

Мой план, вкратце, состоял в следующем: «Собрать достаточно средств, чтобы обеспечить исследования в течение пяти лет, если это будет необходимо, т. е. 150 тысяч долларов, и положить их на депозит; купить судно, нанять как можно меньший экипаж; нагрузить судно концентрированными съестными припасами, отправиться к Китовому проливу, взять на борт несколько семейств своих верных эскимосов с их палатками, каяками, собаками и проч.; пройти через канал Робсона до фьорда Шерарда-Осборна или дальше и высадить на землю людей и припасы; затем отправить судно назад. Как только толщина льда в больших фьордах северно-западного берега позволит осуществить санные путешествия, необходимо заняться оборудованием складов с припасами к северо-востоку вдоль берега, причем каждый раз нужно будет брать небольшой груз и располагать склады на сравнительно небольшом расстоянии друг от друга, чтобы можно было делать быстрые переходы. Как только припасы будут передвинуты вперед, вся партия также подвинется, оставив склад позади, что можно будет легко сделать, так как люди последуют примеру эскимосов и будут жить в снежных домах. Затем будет предпринят второй переход, и так до тех пор, пока солнце перестанет появляться на горизонте. Каждая из светлых зимних лунных ночей позволит продолжать эту работу, так что ранняя весна застанет партию и основные запасы провизии на северной оконечности северо-гренландского архипелага, вероятно, недалеко от 85-й параллели, со складами позади ее на каждом выступающем мысе. С этого места, когда настанет нужный момент, можно будет попытаться с хорошими шансами на успех сделать бросок к полюсу, взяв с собой отборных собак, самый легкий багаж и двух лучших эскимосов. Если первое лето будет неблагоприятным по ледовым условиям, его можно будет посвятить подробному исследованию самого архипелага и восточного берега, как можно дальше к югу, а северное путешествие отложить до следующего лета. Каждое лето судно должно пытаться дойти до главной квартиры партии, поначалу раз в два года, а затем, с приобретением необходимого опыта, и каждый год, и снабжать ее пищей, собаками и эскимосами до тех пор, пока не будет достигнута цель экспедиции. Если судно не сможет пройти канал Робсона в первый год, партия должна высадиться в заливе Хейеса и посвятить первый год исследованию этой неизвестной области.

Вернуться же из колонии, основанной у фьорда Шерарда-Осборна, можно будет в любой момент через внутренний лед к Китовому проливу.

Таким образом, для реализации моего плана нужно: 1) собрать необходимые средства, чтобы, если в первый год попытка будет неудачной, ее можно было повторить во втором, в третьем и т. д., до тех пор, пока она не будет реализована; 2) поселить часть выбранных мной семей эскимосов, врача и опытного начальника партии на самой северной точке северо-западного берега Гренландии с достаточным запасом продуктов и всего необходимого, со средствами сообщения, которые позволили бы колонии продержаться до тех пор, пока не будет реализован план, и при необходимости обеспечили возможность покинуть это место независимо от корабля.

Мой план вызвал всеобщее одобрение и поддержку, и мои друзья начали принимать меры, чтобы воплотить его в реальность. Средства были собраны, и единственной проблемой оставалось продление морским департаментом моего отпуска.

Возражения против этого отпуска, которые я прочувствовал в прошлый раз, теперь были такими решительными и резкими, что, несмотря на доклады, представленные в морской департамент Джесапом, президентом Американского Музея естественной истории, Дэли, президентом Американского Географического общества, и просьбы выдающихся деловых людей и ученых страны, понадобилось личное вмешательство и убедительное красноречие Чарльза А. Мура. Он напрямую обратился к своему другу, президенту Мак-Кинли, и тот ответил, что не возражает, если мне будет предоставлен необходимый отпуск.

Незамедлительным следствием отпуска стало летнее путешествие последнего года шестой экспедиции Пири (пятая часть книги), в ходе которого коренные жители прошли подготовку, необходимую для реализации моей программы в следующем году, а также был благополучно доставлен домой большой метеорит.

В заключение я в хронологическом порядке упомяну людей, которые своим личным участием, усилиями и содействием больше других способствовали моим путешествиям: проф. Анджело Гейльприн, генерал Уистар, Моррис Джесап и Чарльз Мур.

Помогали и оказывали содействие господа Кэннон из Нью-Йорка, Фрэнсис Вильсон из Бруклина и многие другие, имен которых я не имею права обнародовать; кроме того, употребляли в мою пользу силу своего влияния и постоянно помогали всеми средствами, морально и материально, Джедж Дэли, президент Географического общества и члены его совета, главный инженер Мелвилл, нью-йоркская газета «Сан», Сайрус Адамс и Г. Л. Бриджмен.

В том, что касается друзей, я, безусловно, самый счастливый человек на свете; всех их просто невозможно перечислить.

Организациям и частным лицам, оказавшим мне, когда я нуждался в помощи, моральную и материальную поддержку, необходимую, чтобы поставить мое предприятие на ноги, я обязан признательностью, о которой могу заявить здесь, но за которую никогда не смогу отблагодарить. Никто, кроме меня, не знает, как необходима была мне эта помощь, и я глубоко признателен за нее.

Прессу и читающую публику своей страны я благодарю за их любезный интерес к моему делу. Их дружелюбие стало большим утешением для меня.

Таковы вкратце события и их следствия, связавшие воедино мои экспедиции, и роль, которую сыграли мои друзья.

Необходимо также, на мой взгляд, внести ясность в некоторые моменты. Предприятие, описанное в этой книге, было реализовано исключительно на частные средства. Я могу, пожалуй, считать, нисколько не преуменьшая роли тех людей, которые помогали мне деньгами и содействием, что оно является результатом исключительно моих усилий. Хотя я являюсь членом той корпорации, которая развозит по всем морям земли звезды и полосы нашего флага, однако ни одна из моих экспедиций, вопреки всеобщему мнению, не пользовалась поддержкой правительства. Правительство никогда не выделяло, и его не просили выделять ни одного доллара для какой бы то ни было из моих экспедиций. Правительство не несет никакой ответственности по отношению к моим предприятиям. Оно, однако, позволяло мне располагать моим временем, т. е. предоставляло мне отпуск, необходимый для реализации моих планов.

Никто, ни организации, ни частные лица, не жертвовали мне средств, которые бы в значительной мере позволили компенсировать мои расходы. Более двух третей всей суммы, потраченной мной на мое полярное предприятие в течение последних двенадцати лет, были моими собственными, личными сбережениями. Отдельные пожертвования никогда не превышали тысячи долларов, за исключением одного случая, когда Моррис Джесап, президент Американского Музея естественной истории, снял с любезностью и благородством, сделавшими меня навеки его должником, бремя с плеч миссис Пири и взял на себя львиную долю расходов при посылке судна к северу в 1895 г. В течение семи лет я тратил всю свою энергию и каждый заработанный мною доллар на свое полярное предприятие, и благодаря мне большую часть времени звездно-полосатый флаг развевался по ту сторону Полярного круга.

Все мои скудные средства и средства миссис Пири были потрачены на организацию экспедиций: мои доходы от лекций и статей в газетах и журналах, доходы от перевозки научных экспедиций в Гренландию и проч.; в итоге в настоящее время я имею несколько тысяч долларов долга. Я рассказываю об этом не для того, чтобы кого-то разжалобить, но чтобы установить истину, о которой необходимо знать.

Мой обширные планы путешествия по Гренландии, обнародованные в 1886 г., были основаны на использовании внутренних льдов для сухопутных санных путешествий; последующее развитие и реализация на практике методов, средств и снаряжения позволяют мне считать, что я открыл новый способ полярных путешествий. С того момента Нансен прошел Гренландию, Конвей – Шпицберген. Если существующие знания условий Антарктики верны, то, возможно, что покоритель Южного полюса использует мои методы и снаряжение. Мое продолжительное санное путешествие по льду в 1892 г. служит ярким подтверждением моих мыслей. Оно четко характеризует главные особенности моего плана: внутренний лед вместо дороги, собаки в качестве тягловой силы саней, экспедиция из двух человек.

Я могу считать себя инициатором идеи использования самих собак в пищу собакам. В 1891–1892 гг. впервые экспедиция отправилась в полярное путешествие с заранее продуманным планом, подразумевавшим использование большей части собак в пищу собакам, что позволило гораздо рациональнее применить взятые с собой припасы. Именно эта задумка сделала возможным предполагаемое путешествие, и результаты показали всю правоту этой идеи.

Нансен, готовясь к своей последней экспедиции к Северному полюсу, ознакомился с нюансами и методами моего путешествия 1891–1892 гг. через своего соотечественника Аструпа, моего спутника в этой экспедиции; он моментально осознал все преимущества моего способа распределения припасов, и, использовав их, сумел в ходе своей блестящей атаки на полюс сохранить своих собак в течение трех месяцев, взяв пропитания для них только на месяц.

Высшей ступенью реализации будет следующее: два человека заключительные четыре или пять дней своего обратного путешествия смогут питаться мясом последней собаки, которая до этого съест всех своих товарок. Я почти реализовал это в моем путешествии 1895 г. Ранее основной принцип полярной экспедиции состоял в том, что сухопутное путешествие было невозможно, и что единственным вариантом остается путь по льду вдоль берегов моря.

В моих экспедициях я впервые использовал и доказал пригодность важных для полярного путешественника нюансов: выбор зимних квартир, использование измерителя пройденного пути, барографа и термографа, отказ от считавшегося до сих пор обязательным спального мешка.

Приобретенные мной подробные знания прилегающих к проливу Смита районов позволили мне показать различным ученым местности, наиболее пригодные для их специальных исследований, что, помимо прочего, дало возможность одному из ведущих в нашей стране специалистов по ледникам профессору Чемберлену снять за одно лето выдающуюся жатву сведений и оригинального материала для исследований. Без этих знаний он затратил бы на подобные исследования два или три года, эти сведения удвоили объем информации и научного материала о полярных районах.

Одна из частей моего труда имеет важное этнографическое значение, а именно та, которая посвящена небольшому, но в высшей степени интересному народу, скорее, подвиду человеческой расы – маленькому сообществу эскимосов, самых северных представителей человечества, числом всего лишь 253, живущих у мыса Йорк и к северу от него и изолированных от остального человечества непроходимыми ледяными барьерами.

Моя экспедиция дала возможность этим детям севера приобщиться к благам цивилизации. Чтобы ярче проиллюстрировать их состояние пять лет тому назад и в данный момент, я приведу следующий пример: представьте себе общину или поселение поденщиков, зарабатывающих по доллару с четвертью в день и не имеющих ничего, кроме этой платы, а затем предположите, что в определенный момент времени каждый член этой общины получил участок и десять тысяч долларов на счету в банке. Семь лет тому назад у большинства мужчин не было ножей, а многие женщины не знали, что такое игла. Немногие из этих людей имели каяки, или кожаные каноэ, и хорошо вооруженным считался тот, у кого древко копья или гарпуна было сделано из цельного куска дерева. Теперь же мужчины и женщины в изобилии снабжены ножами и иглами; каждый взрослый мужчина и подросток имеют свое каноэ, у большинства мужчин есть ружья, и каждый охотник снабжен лучшим деревом для своего копья, гарпуна, дротика и саней. Эти улучшения однозначно повлияли на качество охоты, что, в свою очередь, повысило благосостояние этих людей. Они лучше одеты, могут содержать больше собак (своих единственных домашних животных), и, как результат более сытного питания и следующей из этого большей способности сопротивляться постоянным трудностям жизни, в последние шесть лет смертность уменьшилась, а рождаемость заметно увеличилась.

Я также уверен в том, что во многом, если не всецело, благодаря мне, произошло возрождение интереса к полярным исследованиям, которые, начавшись с моей экспедиции 1901–1902 гг., продолжают увеличиваться в объеме и интенсивности.

Помимо уже упомянутого, мною было установлено следующее: санные путешествия вполне безопасны даже в условиях полярной ночи; белые люди способны долго пребывать в высоких широтах, не боясь цинги, этого ужаса полярных путешественников; только очень маленькие партии пригодны для полноценной работы в полярных районах; исследования северных областей могут быть целесообразными с экономической точки зрения и осуществляться без человеческих потерь.

Предприятие, описание которого содержится в этой книге, с самого начала шло в определенном направлении, и теперь, когда была доказана целесообразность сухопутного путешествия по северной Гренландии, когда нужно только сосредоточить приобретенный в прошлом ценный опыт на необходимых усилиях и главных направлениях, чтобы решить задачу и исследовать неразведанную часть земной поверхности, человечество не простит нас, если мы оставим ее нерешенной и не нанесем на карту.

* * *

Я нахожу целесообразным посвятить несколько слов общим вопросам санного снаряжения. Нет надобности говорить, что время, потраченное на усовершенствование снаряжения для санного полярного путешествия, никоим образом нельзя считать потраченным впустую. Снаряжение – это главный механизм и орудие путешественника.

Его эффективность напрямую влияет на объем проделанной работы, а от приспособленности снаряжения к различным нуждам зависят существование и даже безопасность как самого путешественника, так и его партии. Первое и главное требование, предъявляемое к каждому предмету, это прочность. Условия во время путешествия не позволяют заниматься ремонтом, и экспедиция не может обременять себя орудиями и материалами для ремонтных работ. Следующее требование – легкость. Продвижение любой экспедиции зависит, до определенного предела, от провизии и снаряжения. Отсюда получаем зависимость: каждый фунт веса, сэкономленный за счет более легкого снаряжения, позволит взять дополнительный фунт пищи, что в свою очередь позволит увеличить пройденный путь.

Из всех предметов снаряжения на первом плане по важности находятся сани. От них зависит все. Они должны сочетать в себе такие качества, как легкость, прочность и удобство на ходу. Каждая мелочь очень важна, и, по-видимому, даже небольшие модификации могут повлиять на их качества так же, как изменения очертания судна влияют на его скорость. Несмотря на кажущуюся простоту, для постройки саней, предназначенных для определенных целей, требуется немалый опыт, и в той же мере этот опыт необходим, чтобы уже готовые сани отнимали как можно меньше сил для их управления.

Особенности льда внутренних областей Гренландии таковы, что позволяют строить более легкие сани, чем для путешествия по морскому льду, хотя многие участки ледяного покрова, где поверхность испещрена зазубринами, станут для саней серьезным испытанием на прочность и выносливость. Основное отличие саней, предназначенных для путешествия на наземном льду, от тех, которые предполагается использовать на морском ледяном покрове, заключается в более широком и плоском полозе, необходимом для того, чтобы сани не тонули в глубоком мягком снегу,

Опыт моих путешествий 1886, 1891, 1892, 1893 и 1894 годов в постройке и использовании саней позволил мне четко и определенно представлять, что важно, а что несущественно в этом вопросе, и когда я начал делать рисунки саней для разведывательного путешествия весной 1895 г., я знал, что хочу получить. Результаты подтвердили мою уверенность.

Следующее – удобная одежда, в высшей степени важная для полярного путешественника вещь; среди арктических авторитетов наблюдается разнообразие мнений по этому поводу. Сватка[14] склоняется в пользу одежды исключительно из оленьего меха. Грили[15] же не верит в меховую одежду. Мнение последнего, однако, скорее относится к одежде из тюленьего меха, который считается аборигенами совсем не теплым. Мой собственный опыт убеждает меня, что меховая одежда абсолютно необходима в полярной экспедиции и что путешественник гораздо комфортнее чувствует себя в одежде из меха, чем из шерсти, естественно, при условии, что одежда качественная и человек правильно ее носит. Это особенно касается путешествий по гренландскому льду, где ветер гораздо более пронизывающий, чем на уровне моря.

Ничто, кроме меха и непроницаемой одежды из натуральной кожи, не защитит путешественника от этого ветра, и исследователь, путешествующий по ледяному покрову без меховой одежды, делает это или из-за невежества, или потому, что просто не понимает, насколько это опасно; он горько пожалеет об этом своем заблуждении. В нашей одежде, подобранной с учетом накопленного в прошлые годы опыта, мы чувствовали себя комфортно при любой температуре в интервале от –60° до +50 °F, при любом виде деятельности, от сна в палатке до перетаскивания саней на снегоступах по глубокому снегу.

Палатка всегда считалась совершенно необходимым элементом снаряжения полярной санной партии. Некоторые авторитеты выступали в пользу иглу, однако эти снежные юрты никогда не использовались путешественниками, которых не сопровождали аборигены. В моих же путешествиях по ледяному покрову 1886 и 1892 гг. у меня не было палатки, и мой опыт позволяет утверждать, что палатка в экспедиции – не более чем излишняя роскошь. В хорошую погоду было вполне достаточно подветренной стороны саней, а в бурю – куска парусины, прикрепленного одним концом к стоящим вертикально лыжам или натянутого на три снежных выступа и прикрытого сверху санями.

При разработке плана кампании 1894 г. я не включил палатку в список, хотя палатка, используемая нами в ходе подготовительной работы и оставленная на зиму на ледяном покрове, была нами взята, когда мы достигли склада с припасами. Разыгравшаяся во время равноденствия буря показала, что палатка необходима для работы на ледяном покрове ранней весной. Вот почему она использовалась нами в ходе всего этого путешествия.

Когда я думал над тем, какая палатка нужна для кампании 1895 г., я держал в уме две цели: во-первых, уменьшить величину и вес до минимума, при достаточном уровне комфорта; и, во-вторых, реализовать на практике идею, возникшую у меня в 1891 г., а именно прикрепить палатку к специально приспособленным саням. Обе эти цели были успешно достигнуты, и палатка, состоящая из тента, пола и полога для входа, весила 13 фунтов и вполне соответствовала всем нашим требованиям.

Человек, путешествующий по океану, использует компас, секстант и хронометр, я же, путешествуя по большому льду, заменил лаг одометром и лот – анероидом. Показания последнего позволяют рассчитывать путь таким образом, чтобы собаки меньше уставали; он также предостерегает в туманную погоду от приближения к земле, между которой и спокойными, гладкими высотами внутреннего ледяного покрова находятся опасные участки голого голубого льда и зияюшие расщелины, и где путешественника могут подстерегать бешеные шквалы и сильные бури.

Мой набор инструментов для путешествия состоял из теодолита, секстанта и искусственного горизонта, трех хронометров, нескольких компасов, двух измерителей пути, трех анероидов, нескольких термометров, пары биноклей и фотокамеры.

Теодолит («Фот и К°», Вашингтон) использовался чаще, чем секстант, для наблюдений на ледяном покрове, так как с его помощью можно было определить, наблюдая в течение двух или трех часов, широту, долготу и магнитное склонение с достаточной для практических целей точностью. Секстант и искусственный горизонт были взяты про запас, на случай, если вдруг испортится теодолит.

Хронометры («Говард вотч компани», Бостон) были карманными. Они были открытого типа, заводились с помощью ключа и помещались в алюминиевый ящичек[16], который был сделан специально по моему заказу и который я носил во время путешествия на груди под одеждой, на цепочке, надетой на шею. Эти хронометры удовлетворяли всем моим требованиям, были легкими и точно показывали время.

Набор компасов состоял из одного четырехдюймового лодочного компаса и нескольких компасов карманного размера в ящиках. Карманные компасы применялись для определения направления, когда я шел впереди партии. Лодочный же компас использовался так же, как и на море; он был прикреплен к верхушке моих саней в течение первых трехсот миль путешествия к северу, когда я был вынужден править и погонять упряжку из десяти собак. На обратном пути он позволял нам правильно выбирать направление во время тумана: без него наше продвижение было бы очень затруднено.

Измеритель пройденного пути, или одометр, состоял из колеса и двух записывающих механизмов.

Моя разведка внутреннего льда в 1886 г. показала, что одометр был необходимой вещью в снаряжении человека, путешествующего по большому льду. За исключением самого северного края ледяного покрова, местность, пройденная мной, вполне подходила для использования этого прибора. Этот инструмент избавил меня от скучной и трудной работы, позволив сократить количество необходимых наблюдений за солнцем; состояние ледяного покрова делало эти наблюдения, даже при наиболее благоприятных условиях, в высшей степени трудными и часто невозможными или, и это в лучшем случае, просто неудовлетворительными. Постоянные ветер и вьюга делали применение искусственного горизонта очень затруднительным, даже когда температура была достаточно высокой и не влияла на состояние ртути. Похожие причины – снежная поверхность, которая то была исключительно твердой, то, наоборот, слишком мягкой, а также постоянные колебания из-за ветра, затрудняли использование теодолита.

Рефракция и атмосферные колебания на ледяном покрове всегда сильны, и яркий блеск солнца, даже если смотреть на него через специальные стекла, настолько сильно раздражает глаза, уже и без того утомленные постоянным блеском неба и снега днем и ночью, что эти наблюдения для меня становились настоящей мукой. Они обычно заканчивались тем, что кто-либо другой был вынужден идти во главе партии, в то время как я шел с завязанными глазами за санями.

Компас же и одометр дают возможность получить необходимые данные с точностью, которая делает ненужными частые наблюдения за солнцем, и показывают путешественнику в любое время дня его положение и скорость, с которой он передвигается.

Зимой 1891–1892 гг. я реализовал на практике эту идею, и во время путешествия по ледяному покрову в 1892 г. колесо одометра было впервые использовано в полярной работе; полученные с его помощью результаты были вполне удовлетворительными. Затем в 1893 и 1894 гг. было сделано несколько колес, и одометр постепенно совершенствовался, так что когда пришло время делать колесо для путешествия 1895 г., у меня были совершенно четкие мысли по поводу того, каким оно должно быть. Результатом стало колесо, удовлетворявшее всем требованиям[17].

Мои анероиды представляли собой прекрасные алюминиевые инструменты, трех дюймов в диаметре, показывающие высоту до двенадцати тысяч футов. Подобно хронометрам, я держал их в одном ящике, что облегчало сравнения.

Все термометры – стандартные, работы Грина, самозаписывающие, настроенные на максимальную и минимальную температуру, а также обыкновенные ртутный и спиртовый.

Бинокли («Академик Оптикс») были алюминиевые, очень легкие, хорошей силы и четкости.

Камера «Кодак Истмен», № 4, была разработана специально для меня и содержала в себе 250 негативов. Эта камера была очень легкой, прочной и удовлетворяла всем моим требованиям[18].

Норвежские лыжи, индейские снегоступы и самые темные, дымчатые солнцезащитные очки также были важными компонентами моего снаряжения.

* * *

Как мне кажется, в этом введении необходимо дать основные сведения о характерных чертах и особенностях Сермиксоа, или большого материкового ледяного щита Гренландии, этой Сахары севера, гиперборейского Гадеса. Я буду вполне удовлетворен, если читатель получит пусть даже поверхностные знания об этом ледяном покрове.

Выражение «внутренний лед», под которым известно это образование, на самом деле дает неверное представление. Поверхность эта образована не льдом, а очень плотным снегом. Так как вся поверхность земной коры приподнята над уровнем моря на высоту от 4 до 9 тысяч футов, то береговые горы, которые видны морякам с расстояния от 60 до 80 миль, исчезают под ледяными шапками, как только путешественник оказывается на расстоянии 15–20 миль от берега. После этого он путешествует днями и неделями, не видя ничего, кроме голубой со стальным отливом линии горизонта.

Вопросы о характеристиках этого уникального наземного образования – находится ли эта огромная залежь льда и снега в стационарном состоянии, увеличивается или уменьшается – представляют большой интерес для геологов и гляциологов.

Основные из упомянутых факторов – ледники, ветер, таяние и испарение. Первые выступают из каждой глубокой долины береговых гор и сбрасывают в море в течение года огромное количество льда из нижних слоев «большого льда», в виде многочисленных образований айсбергов.

Интенсивность света оказывает огромное влияние на ледяной покров. Мои путешествия по «большому льду» проходили в течение полярного лета, т. е. когда солнце постоянно оставалось над горизонтом в течение четырех месяцев. Полярное солнце в ясную погоду светит так же сильно, как где-нибудь в южных широтах, и когда этот свет, усиленный отражением от бесконечной и абсолютно гладкой сверкающей белой поверхности льда, выходит в очень разреженные и чистые верхние слои полярной атмосферы, интенсивность света становится такой, что осознать ее силу может только тот, кто видел это своими глазами. Этот ослепляющий свет настолько жгуч, что даже самые подготовленные и привыкшие к такому свету, но незащищенные глаза могут переносить его только несколько часов. Человек, оказавшийся летом в центре «большого льда» без каких-либо средств для защиты глаз, в конце дня будет таким же беспомощным, как слепой котенок. Путешественник по «большому льду» должен постоянно оберегать свои глаза с помощью защитных стекол из темного дымчатого стекла, но даже с ними мы часто были вынуждены в пути и во время ночлега дополнительно защищать наши глаза меховыми повязками, чтобы предохранить их от света, который пробивается даже сквозь закрытые веки.

Иногда, хотя и очень редко, на белую равнину бросают тень облака, но обычно они или являются предвестниками ураганных бурь, заволакивающих все небо, или проносятся в виде размытых прозрачных перистых облаков. В ясный день путешественник видит в этой белой пустыне только снег, небо и солнце. В облачную же погоду исчезают даже они. Много раз я путешествовал в такую погоду, двигаясь в сером пространстве, чувствуя снег под снегоступами, но не видя его. Ни солнца, ни неба, ни снега, ни горизонта – абсолютно ничего, на чем мог бы задержаться взгляд. Зенит и надир не различимы, вокруг безмолвная серая пустота. Силуэты моих снегоступов выделялись резко и ясно, с каждым шагом я чувствовал снег, однако мне казалось, что я иду в пустоте, так как глаза мои больше ничего не видели. Пространство между моими снегоступами было точно таким же, как и небо. Мутный свет, заполнявший все вокруг, казалось, шел как снизу, так и сверху. Я никогда не забуду, хотя и не могу описать словами, какое это на меня производило впечатление. Напряжение как физическое, так и моральное от этой слепоты с широко открытыми глазами, было таким, что спустя некоторое время я был вынужден остановиться, пока не пройдет туман, или образовавшиеся вверху облака не дадут мне возможности определить направление движения.

Ветер никогда не утихает на «большом льду». День и ночь, летом и зимой, из года в год дует он, то с большей, то с меньшей силой, из застывшего сердца «большого льда», неся с собой снежные массы и спускаясь по направлению прямо к земле. Достигнув ее, он проносит снег через горные вершины и засыпает вьюгами и вихрями долины. Немало снега долетает и до береговых утесов, над которыми он проносится вихрем в море или на морской лед. Во время небольших бризов эта метель почти не заметна и поднимается не более чем на фут или два над поверхностью. Когда же ветер усиливается, снежинки становятся больше, сила потока летящего снега увеличивается, пока в диких порывах замерзшей Сахары эта вьюга не превращается в ревущую, стонущую, ослепляющую, удушающую Ниагару снега, поднимающегося на сотни футов в воздух.

Эта вьюга почти мгновенно засыпает всякий неподвижный предмет, и путешественнику почти невозможно в ней дышать. Несущийся снег проникает повсюду, подобно воде. Когда метель не поднимается на высоту выше колена, поверхность ее так же осязаема и почти так же ясно видна, как поверхность воды, и это непрекращающееся, головокружительное движение и пронзительный свист сводят с ума, как капание воды на голову жертв во время пытки в специальной комнате. У меня нет сомнений, что именно в это время и в этом месте, среди полярной ночи в центре этого «большого льда», находится самое холодное место на земном шаре, отделенное от действия солнечных лучей снежно-ледяным одеялом в милю или более толщиной, и на расстоянии 250 миль от возможного влияния океана.

Охарактеризовать районы внутреннего льда, которые я лично наблюдал в 1886 г., углубившись в залив Диско, можно следующим образом. Береговая линия очень разнообразна по своему строению в зависимости от широты местности, времени года, высоты и рельефа соседних гор. Когда лед выступает книзу долины в виде длинного языка или потока, края его стягиваются и сжимаются от более теплых скал с каждой стороны, образуя глубокий каньон, заполненный чаще всего ледниковым потоком. Верхние слои льда, подтаявшие от тепла, идущего от гор, и разрыхленные ежедневными колебаниями температуры больше, чем своим движением вперед, представляют собой хаотический лабиринт трещин, рытвин и небольших снежных холмов, которые становятся больше по отношению к длине ледяного языка по мере приближения к морю. У меньших ледников, спускающихся сквозь мелкие расщелины гребня горной гряды, изломаны только края, верхние же слои покрыты сетью узких разломов.

Выше, вдоль гряды, где скалы обращены на юг или возвышаются над границей льда, между льдом и скалами могут образоваться глубокие каньоны. Ложе каньона почти всегда заполнено водой. Там, где скалы ниже уровня льда, и тело, отраженное от скал, оттесняло лед, он спускается с утесов в виде куполообразных склонов. Часто скалы заметаются со льда тонким твердым снегом, подобно насыпям, через основание которых береговые потоки промывают туннель. Еще выше, на самой вершине гряды, лед лежит на скалах ровным слоем. Что же касается вида внутреннего льда, лежащего за береговой линией, то поверхность его вблизи края представляет собой ряд скругленных, нагроможденных друг на друга льдин, более крутых и высоких на обращенной к земле стороне, которая иногда бывает отвесной. Далее эти льдины переходят в длинные плоские пригорки, в свою очередь уменьшающиеся в высоту по направлению внутрь, до тех пор, пока не переходят в плоскую, слегка приподнятую равнину, которая становится в конце концов ровной.

Идя от края ледяного покрова до его центра, можно заметить до пяти отдельных зон, количество и ширина которых меняется в зависимости от времени года, широты и высоты. Зимой вся поверхность покрыта, без сомнения, глубоким непрерывным слоем тонкого сухого снега. Позже, весной, теплое солнце в полдень размягчает поверхность снега вдоль нижних границ льда, ночью же он замерзает, образуя легкую корку. Постепенно эта корка распространяется дальше внутрь, и летом снег вдоль границ внутреннего льда насыщается водой. Впоследствии эта зона насыщенного водой снега следует за зоной корки внутрь, снег же вдоль границ льда полностью тает, образуя в углублениях колодцы и ручьи, которые прорезают во льду глубокие промоины; формируются заполненные водой полости, открываются старые трещины и появляются новые. Эта зона быстро распространяется и расширяется вслед за другими, а позади нее граница льда становится неровной и грязной, на его тающей поверхности появляются голыши, валуны и морены, и к концу полярного лета лед становится рыхлым, испаряется под действием тепла и протачивается ручьями, образуя непроходимую поверхность.

Во время моего путешествия 1891 г. по ледяному покрову северной Гренландии, направляясь на север, я всегда старался не отклоняться к востоку, но меня постоянно уводило в сторону то непредвиденное обстоятельство, что большие фьорды северо-западного берега простирались вглубь ледниковых бассейнов, и я вследствие этого постоянно терял время и испытывал определенное беспокойство. В обратном путешествии, в том же самом году, я шел дальше от берега, чтобы избежать этих препятствий; это оказалось верным решением. Очевидно, что из этих двух маршрутов, имеющих одинаковые отправные и финишные точки, и очерчивающих продолговатый эллиптический сектор, нужно выбирать некий промежуточный вариант, дорогу, по которой я и отправлюсь в следующем путешествии; эта дорога будет не только короче, но и позволит обойти расщелины и крутые торосы, характерные для первого пути, и глубокий мягкий снег – для другого.

Так и произошло; учитывая опыт путешествия к северу, я изменил направление обратного пути еще больше, чтобы уменьшить расстояние на несколько миль и облегчить путешествие. Сравнение четырех профилей льдов между Китовым проливом и заливом Независимости очень интересно: оно дает очень четкое представление о рельефе «большого льда», в действительности практически плоской горной системы льда с центральным хребтом, боковыми отрогами и промежуточными долинами.

Широкая зона «утечки», которая была четко видна у вершины залива Диско, очень узка и местами совсем сходит на нет вдоль края ледяного покрова в северной Гренландии. Нунатаки[19], часто встречающиеся в южной Гренландии, в северной части страны, по моим наблюдениям, можно увидеть только на пути ледников и в нижней части их бассейнов и никогда на удалении от береговой полосы.

Во время первого путешествия я шел вблизи края льда и пересекал, если можно так сказать, большие бассейны вымывания и находящиеся между ними водоразделы; их профиль демонстрирует, в какой последовательности поверхность поднималась и опускалась, как на железнодорожном пути, идущем вдоль подножия горной системы. Профиль обратного путешествия того же года показывает только одно углубление – в бассейне Гумбольдта. Профили двух путешествий 1894 г. идеальны в том смысле, что демонстрируют быстрое поднятие от залива Бодуэна до поверхности центральной массы льда и затем постепенное восхождение по западному склону континентального водораздела до его вершины, вблизи залива Независимости, откуда спуск к краю льда делается крутым.

Несомненно, что гребень водораздела гренландского континентального льда находится к востоку от срединной линии земли. Очевидно, что, пересекая водораздел по пути к бухте Независимости, он тянется к северо-западу и, быстро снижаясь, теряется в береговых торосах «большого льда», вблизи места, где сходятся пролив Виктории и северо-западный берег. От этого континентального водораздела отходят ветви к полуострову мыса Йорка, к земле Прудо, Вашингтона, Холла и т. д. Между этими водоразделами находятся громадные бассейны, питающие ледники бухты Меллвилла, залива Инглфилда, бассейна Кена, фьордов Петермана и Шерарда-Осборна.

Опытный путешественник, пересекая «большой лед» может, подобно своему собрату на море, избежать или преодолеть неблагоприятные условия. Если он подойдет слишком близко к земле, т. е. к краю льда, и окажется между скалами и бурунами, т. е. трещинами и крутыми торосами голубого льда, он немедленно должен выйти в море, т. е. уйти вглубь земли. Когда же он встретит в море дующие навстречу ветры или бури, т. е. расщелины в леднике и глубокий, мягкий снег, он может избежать этого, направившись к берегу, где он вскоре доберется до твердой почвы.

Систематичность ветров, дующих на «большом льду» Гренландии, как мне удалось установить во время более чем семимесячного пребывания на нем и более или менее продолжительных ежемесячных посещений, просто феноменальна. За исключением атмосферных явлений необычайной силы, вызывающих штормы, ветер «большого льда» в Гренландии постоянно направлен радиально от центра к краям, перпендикулярно ближайшей части береговой полосы земли. Это направление ветра настолько неизменно и четко соотносится с этой перпендикулярностью, что я могу сравнить его только с течением воды, спускающейся по склонам «большого льда» с центрального внутреннего купола к берегу. Направление к ближайшей земле всегда легко определить по ветру. Изменение направления ветра показывает, что по соседству находятся большие фьорды, а если перейти через водораздел, то об этом «сообщит» практически безветренная зона или зона ветров переменного направления, за которой ветер начинает дуть в противоположном направлении, независимо от показаний барометра.

Сразу же после моего возвращения в 1892 г. было высказано мнение, что ветер, сносящий снег с ледяного покрова, является одной из главных причин, препятствующих увеличению высоты льда; фактор этот почти равноценен объединенному вкладу испарения, берегового и подледникового таяния и выноса льда ледниками. Это мнение было подтверждено и развито моими последующими наблюдениями. Учитывая, что массы воздуха с холодных высот внутреннего покрова к береговой линии перемещаются с большей или меньшей интенсивностью в течение всего года, и что тонкий слой снега таким образом сносится с края ледяного покрова на свободную ото льда землю, где он тает, следует признать, что это мнение имеет право на существование. Я уверен, что ученые, изучающие ледниковые явления, должны уделить особое внимание определению реального количества переносимого таким образом снега.

Природа «большого льда» такова, что производит сильное впечатление даже на очень прозаические умы. Думая о нем, я редко вспоминаю голод, холод, изматывающую работу, разочарования, через которые мне довелось пройти, путешествуя по «большому льду». Размышляя о его переменчивости, я вижу этот лед как одно из самых интереснейших и величайших явлений на нашей земле. Единственное, в чем я могу его упрекнуть – что он забрал слишком много жизней моих собак.

* * *

В заключение несколько слов по поводу собственно полярных исследований. Начиная с древних времен, когда люди представляли себе, что далеко за Землей людоедов находится вечно освещаемый солнцем Гиперборейский рай, и до настоящего времени область, находящаяся за Полярным кругом, за той магической линией, которая ограничивает северный диск полуночного солнца и полуденной ночи, всегда оказывала странное возбуждающее воздействие на мужчин и женщин самого разного уровня развития, возраста, живущих в самых разных условиях.

Ныне исследования, и в том, что касается как самого дела, и его подготовки, сильно отличаются от того, что было в прошлом. Невозможно более перейти границы познания одним броском, совершенным силой ума или с помощью кропотливой работы… Дни, когда Галилей или Колумб могли одним скачком достичь и перейти узкую границу мира разума или материи, уже прошли. Полярное исследование должно, подобно другим занятиям, стать бизнесом, работой; его нужно проводить из года в год, пользуясь каждой представляющейся возможностью.

Два стандартных возражения против полярных исследований – трата средств и человеческие жертвы. Некоторые люди настолько страстно отстаивают свое мнение, считая полярную работу транжирством, что кажется, будто бы деньги, потраченные на полярную экспедицию, попросту зарыты на севере в снег и, следовательно, безвозвратно потеряны. Но эти люди забывают, что провизия для этих экспедиций закупается еще дома, и что они служат для поддержания существования определенного числа людей в течение некоторого времени, и не суть важно, живут ли эти люди дома или отправляются в путешествие.

Другое возражение, мол, полярная работа забирает слишком много жизней, в действительности не имеет ничего общего с реальными фактами. Тем, кто знаком с посвященной полярным исследованиям литературой, хорошо известно, что число погибших, даже с учетом тех экспедиций, которые бесследно исчезли среди диких просторов белого севера, составляет около двух процентов от всего числа людей, занятых в этом деле; смертность эта ниже ежегодных потерь среди рыбаков и матросов Британских островов. В течение всех одиннадцати лет, когда я был занят исследованиями, только одна жизнь была потеряна, и это стало результатом случайности и не было напрямую связано с полярной работой; такое несчастье могло случиться в Альпах или в каком-нибудь нашем диком горном округе.

Мой опыт окончательно утвердил меня во мнении, что для полярной работы необходимо снаряжать небольшие партии. Результаты, полученные Гре, Ре, Холлом, Сваткой, Грили и другими, были получены партиями, состоящими из двух или трех человек. Множества несчастных случаев, которые являются неотъемлемой частью полярной истории, можно было бы избежать, если бы партии были маленькими. Бытует мнение, что чем больше состав экспедиции – тем безопаснее путешествие. Но против такого протестует, кажется, сам дух полярных стран; вынужденные временно или постоянно питаться ресурсами определенного района (что вполне вероятно в полярном путешествии), члены большой партии умрут там, где маленькая партия без проблем найдет себе пропитание. Трус, больной, бунтарь приведут к падению духа скорее в большой, чем в маленькой партии. В экспедиции Франклина не осталось ни одного живого человека из ста тридцати восьми, которые могли бы рассказать нам ужасную историю их последних дней, и я не сомневаюсь, что гибель этой экспедиции стала прямым следствием того, что в ней было слишком много участников. Когда все идет хорошо, большая партия чувствует себя хорошо, но когда начинаются проблемы, смута вспыхивает моментально. Нет ничего более ужасного, чем отступление и борьба за существование большой партии, на которую обрушивается вся ярость полярной непогоды.

Каким бы выдающимся ни был руководитель, он не способен передать всей большой партии свою отвагу и уверенность в успехе, как мог бы он это сделать с маленькой. Каждый член экспедиции представляет собой, если можно так сказать, дренажную трубу для жизненного магнетизма и силы руководителя, от которых зависит судьба партии. До известного предела его пример заразителен, и его жизнерадостность, инициативность и отвага находят отклик в каждом члене партии, но когда дни трудной работы, холода, голода и разочарования уменьшают физические и моральные силы, вливание очередной порции мужества в упавшего духом потребует такой же ощутимой траты жизненных и нервных сил руководителя, как наполнение сосуда водой из резервуара; а резервуар при этих обстоятельствах не наполняется так же быстро, как в обычных условиях.

Тем людям, которые, не понимая пользы от этих усилий, спрашивают: «Какой смысл в полярных исследованиях?», я могу ответить: «Какую пользу приносят соревнования яхт, состязания атлетов, испытания машин и военных кораблей или любое другое из бесчисленных испытаний, бывших со времен сотворения мира единственным способом определить превосходство одних людей, машин, методов, наций над другими?» Если бы меня просили перечислить все возможные выгоды полярных исследований, я должен был бы откровенно сказать, что не могу этого сделать, точно так же, как ни я и никто другой не могли сказать пятнадцать или двадцать лет тому назад, что ничем не примечательная трава, растущая на берегах тропических рек, сделает реальностью электрическую лампу накаливания[20]. Нет ничего удивительного в том, что в области удивительнейших контрастов, где действующие вулканы окружены вечным льдом и снегом, и где маки, эти символы теплоты, сна и роскоши цветут у самого подножия ледников, будут найдены вещества, которые принесут пользу будущим поколениям.

Но предположим, что полярная экспедиция – это только эмоции, и она не приносит денег, не развивает торговли, не служит делу колонизации, не делает богатыми многих людей. Пусть она и остается эмоциями. Любовь, патриотизм и религия – тоже чувства и эмоции, и мы не ждем от них прибыли.

Однако, то, в жертву чему были принесены такие люди, как наши соотечественники Кен, Холл, Де Лонг, Шип и Локвуд и, по ту сторону океана, – Франклин, Белло, Крозье и еще многие другие, и что вдохновило перо Маркгема, Петермана, Барро, Мелвилла и других, не нуждается в защите. Нет ни одной страницы истории, которой бы Англия гордилась более, чем те, где записаны деяния и открытия ее сыновей в царстве полуночных ночей и полуденного солнца, и нет ни одного американца, который бы не гордился подвигами Де Хейвена, Кена, Хейса, Холла, Де Лонга, Грили, Локвуда и Шлея.

Какие бы доводы не приводились против полярных исследований, нет никаких сомнений в том, что ни одна часть земного шара не обладает такой притягательной силой для молодых и старых, ученых и не ученых, слабых и сильных, как эти снежные страны. И можно с уверенностью сказать, что как северная полярная звезда будет светить всегда, так, независимо от пользы или бесполезности, какое-то внутреннее обаяние полярной работы и непреодолимое стремление человека к остающемуся еще неизвестным ему уголку земли будут манить его на белый север до тех пор, пока не будет нанесена на карту каждая квадратная миля моря и суши.

Разведка гренландского внутреннего льда в 1886 году

Как только морской департамент предоставил мне отпуск, я сделал необходимые распоряжения и покинул Сидней[21] в конце мая 1886 г. на борту парового китобойного судна «Орел» под управлением капитана Джекмана.

Северное путешествие в Гренландию было для меня новостью и представляло огромный интерес. Мастерство, с которым Джекман направлял крепкий, обшитый железом нос «Орла», прокладывая проход через весенний лед пролива Дэвиса, стало для меня настоящим открытием.

Свежий воздух, солнце, которое со временем стало светить на небе в течение всех 24 часов, и бесконечная смена контрастов сделали это путешествие незабываемым.

Один день: непрекращающаяся музыка скрипа и визга от ударов, когда «Орел» разбивал лед, последовательность действий: остановка, задний ход, передний ход; непрерывный шум рулевой цепи, когда руль клали налево, вправо, снова налево и с высоты мачты неизменный крик человека, ведущего судно. Следующий день: сумасшедшая скачка судна, бросающегося в волны, палуба, окатываемая водой, пеной и брызгами, которые прорываются через борта и мостик, как ослепительная снежная метель, в то время как наверху скрипели снасти, а безумный северо-восточный ветер натягивал канаты так, словно они были сделаны из железа.

На следующий же день палуба «Орла» была совершенно неподвижна, как пол в доме, хотя все судно вибрировало от шума замерзшего такелажа над головой, а наверху, над самыми мачтами, повис безжизненный свинцовый купол; с подветренной стороны – чернильное море, кажущееся еще более черным на фоне белой кружащейся пены, срываемой с волн и разбиваемой в снежные хлопья, которые поднимаются вверх в такое же светлое, как они, небо; с наветренной стороны – плотные, скрипящие белые паковые льды с заключенными в них двумя или тремя призрачными айсбергами, а над ними узкая полоса света «ледяного отблеска», похожая на длинный низкий зимний закат солнца или светло-серебристое двустороннее лезвие меча викингов.

Затем, выйдя из тумана и шторма, мы встретили подернутое рябью сапфирное, золотое море с великолепным, покрытым барашками небом над ним, а здесь и там плыли айсберги, переливающиеся голубым и розовым в горизонтальных лучах полуночного солнца.

Шестого июня «Орел» оставил меня в Годхавне[22] и отправился к северу на китовый промысел. Здесь я был вынужден ждать две недели, пока бухта Диско не очистится ото льда. В течение этих двух недель погода была весьма неустойчива. Дождь, снег, туман, ветер, тишина, тропическое солнечное сияние и холод – все сыграли свои роли в эти капризные часы. Растения цвели вдоль снежных сугробов, овсянки пели на скалах, над морем оживленно летали чайки, морские ласточки и утки, и воздух был наполнен шумом бегущей воды, в то время как вечный ледяной покров острова смотрел вниз с вершин утесов.

Свадьба, крещение, посещение «магазина» с его богатствами полярных сокровищ – мехами и моржовой костью, и долгие прогулки по утесам и ледяному покрову острова занимали мое время, пока я, наконец, не отправился в Ритенбанк, находящийся у вершины бухты, на небольшом парусном вельботе, со смешанным экипажем: Нейльс – чернобородый, сероглазый; Петер – желтоволосый, голубоглазый; Иккиас, Йохан и Даниель, а также, в качестве лоцмана и переводчика, Фредерик, бывший одним из погонщиков собак английской экспедиции 1875 и 1877 гг.

Моей целью, в общем, было достичь края внутреннего льда, как можно ближе к северо-восточному краяю бухты Диско (мне бы хотелось у основания полуострова Нурсоак) и затем отправиться к горе Петермана на восточном берегу. Но по различным причинам я был вынужден изменить свои планы.

Мое санное снаряжение было идеально легким и совершенным, оно изготавливалось под моим личным наблюдением, и я не собирался использовать собак. Главными компонентами снаряжения были: двое саней длиной девять футов и шириной тринадцать дюймов и весивших вместе с упряжью по двадцать три фунта каждые, сделанные из орешника, стали и кожи по модифицированному образцу саней, применявшихся в заливе Гудзона; маленькие закрытые спиртовые горелки, девятифутовые ясеневые альпенштоки со стальным наконечником на одном конце и долотом на другом, снегоступы, лыжи и так называемые «снего-коньки».

Съестные припасы состояли из чая, сахара, сгущенного молока, сухого хлеба, пеммикана[23], брусничного варенья, сушеного гороха, либиховского бульона и смеси из мяса, бисквитов и сушеного картофеля; все это было помещено в двухфунтовые кружки фирмы «Ричард и Роббинс» из Дувра в Делавэре. 23 июня я оставил Ритенбанк; со мной были мой друг Христиан Майгор помощник губернатора Ритенбанка, и восемь туземцев на умиаке[24] и двух вспомогательных каяках. В полночь мы обогнули южную оконечность острова Арвепринс в бухте Диско и направились мимо выхода из пролива Икаресак ко входу во фьорд Пакитсок. Над нами висели тяжелые и сырые облака, а впереди каждый выступ темных гор и нижняя сторона темного, облачного навеса над ними были залиты бледным, холодным сиянием внутреннего льда.

Войдя в узкий, окруженный скалами фьорд, мы остановились. На следующий день мы пошли вверх по фьорду через узкий каньон, отделяющий верхний фьорд от нижнего, который туземцы считают проходимым только во время прилива определенной высоты. Одна стена каньона сверкала от ярко-желтого солнечного света, лившегося через западный вход, другая лежала в глубокой пурпуровой тени; между ними протекал бурный темно-зеленый поток; за каньоном блестел голубым светом верхний фьорд, известный под названием Иллартлек, а вершины внутренних гор окрасились в матовый желтый цвет. Позади каньона фьорд расширялся в большое озеро, через несколько миль снова сужающееся. Выше этого места вода была светло-зеленого цвета и быстро делалась мельче, светлее и свежее.

В шесть часов утра 25 июня мы пристали к берегу в верхней части фьорда. В течение суток я исследовал горную плотину высотой около 2500 футов, которая сдерживает внутренний лед, и нашел проходимый путь на поверхность ледяного покрова. Утром 28-го числа наши вещи уже были у подножия льда на 2500 футов выше уровня моря, и утром 29-го наши двое саней, «Свитхёрт» и «Принцесса Тира» (эти сани были названы в честь самой юной датской принцессы), лежали со своим грузом на обращенном к земле краю ледяного покрова, на 1956 футов выше моря. Мы легли с подветренной стороны саней, но ветер и ослепительное солнце не позволяли нам уснуть. Массы черных скал за краем внутреннего льда дрожали в ослепительном блеске, голубой фьорд далеко под нами в одних местах сверкал раскаленным блеском, в других же был стального цвета, словно замерзший, а позади гор лежала голубая бухта Диско.

В 8 часов утра, когда снег затвердел, Майгор и я отправились на восток к ледяному покрову. Когда мы уходили, голубизна бухты Диско местами была испещрена жемчужно-белым туманом, который вливался через теснины, скользил с гор у входа во фьорды и сползал по их восточным откосам перистыми волнами серебристого цвета. Немного позже масса черных облаков закрыла солнце, и в полночь туман затянул местность позади нас. В час утра он дошел до нас; скорость, с которой он покрыл все и окутал нас серым покровом, была просто поразительной. Мы продвигались вперед, пока туман не сменился изморозью, и не поднялся ветер, и тогда я остановился на высоте трех тысяч футов над морем. Перевернув сани набок и положив наши прорезиненные подушки и одеяла с подветренной стороны, мы легли. В это время ветер стал штормовым, и изморозь, ставшая настоящим снегом, неслась непрерывным потоком над санями.

Мы лежали за санями, которые вскоре замело снегом вместе с нами, до вечера второго дня, когда постоянное завывание шторма перешло в перемежающиеся порывы. Мы вылезли и увидели позади и ниже нас плотные массы облаков, черных снизу и темно-свинцового цвета сверху, несущихся к северу буквально над поверхностью земли. Сама земля, покрытая на возвышенностях свежевыпавшим снегом, в других местах была черна, как ночь, а фьорд словно превратился в чернильный пруд. Впереди бледный, какой-то сверхъестественный свет стелился почти до зенита, и по всем направлениям лежал мертвый, молчаливый внутренний лед, сметаемый бешеными снежными буранами, со своими неровностями, сглаженными светом без теней.

Так как в шесть часов вечера облака с каждым мгновением становились все чернее и чернее, и все указывало на то, что шторм продолжается, то я решил взять инструменты, вернуться к палатке и ждать более благоприятной погоды. На уровне края ледяного языка начал падать вместо снега дождь, и края расщелин и голубые возвышенности напоминали покрытую маслом сталь и оказались совершенно непроходимы. Нам ничего не оставалось, как вскарабкаться на гребень горной плотины и спуститься вниз с утесов в долину. Здесь мы перешли вброд ледниковую реку и в полночь добрались до палатки; дождь лил как из ведра, ветер дул вниз по долине, угрожая каждую минуту снести палатку, и ледниковая река превратилась в ревущий поток. Поистине, внутренний лед послал нам свой нам свирепый привет, но мы не отступали.

На четвертый день, 5 июля, после полудня, показались участки голубого неба, и мы снова взобрались на ледяные утесы, нашли сани, откопали их и снова отправились на восток.

К северу и востоку от нас поверхность льда была выше, и наросты, по-видимому, длиннее и более плоские, чем те, которые мы уже прошли. На юго-востоке располагался большой ветвистый бассейн ледника Якобсхавн, простирающийся к востоку вглубь внутреннего льда, подобно большому заливу, и выше, сквозь центр его, словно волны спокойного моря, проступали шероховатые линии самого ледника. Незадолго до отправления, я ходил около саней без лыж и альпенштока и провалился в узкую расщелину; я повис на мгновение, удержавшись на раскинутых руках, прежде чем выкарабкаться, а обломки предательской снежной арки скатывались вниз в лазурную глубину до тех пор, пока вызванное ими эхо не стало похоже на бой серебряных курантов. Наши снегоступы страховали от повторения подобной неприятности во время перехода через сеть трещин, распространившихся к востоку от нашего лагеря. По мере движения вперед они исчезали, и в холоде раннего утра вся поверхность стала твердой, сплошной коркой, очень удобной для передвижения.

Два или три маленьких углубления, которые оказались на нашем пути, были достаточно замерзшими, чтобы выдержать нас, когда мы быстро проходили их, наполовину идя, наполовину скользя на лыжах. Переходя одно из них, Майгор оказался слишком близко за мной; лед, треснувший и ослабевший под моим весом, сломался, и «Принцесса Тира» оказалась в воде глубиной около 5 футов; ценой огромных усилий нам удалось вытащить ее. Это событие заставило нас остановиться в углублении на высоте 3300 футов над морем; мы легли с подветренной стороны саней и проспали несколько часов, после чего провели весь день, просушивая нашу обувь и спальные принадлежности Майгора, намокшие и одеревеневшие на морозе.

Как только солнце склонилось к северо-западу, и снег достаточно затвердел, чтобы выдержать наши сани, мы подвязали снегоступы и снова тронулись в путь. Вскоре мы достигли длинного узкого озера, простирающегося поперек нашего пути влево и еще недостаточно замерзшего, чтобы выдержать нас. Обход этого озера стоил нам двух лишних миль, но и затем мы были вынуждены идти по каше из насыщенного водой снега, которая окружала озеро по обеим его сторонам.

Вскоре после полуночи снежная поверхность сделалась твердой и грубозернистой, с небольшими отдельными участками снега, похожего по чистоте и белизне на мрамор – последствиями последнего шторма.

Позже мы встречали места, покрытые блестящим снегом такой твердости, что даже гвозди нашей обуви и стальные подрезы саней едва оставляли след. Свирепый утренний ветер заставил нас остановиться на высоте 4100 футов над уровнем моря. Вся поверхность внутреннего льда, насколько мы могли видеть, сверкала и блестела в утреннем солнце с ослепительной яркостью, которую просто невозможно описать.

Мы помнили по прошлой остановке, что невозможно спать при сильном блеске солнца и под порывами ветра, и с помощью имевшихся у нас материалов построили грубую хижину, вырезая снежные камни длинной, узкой пилой и складывая низкую стену вокруг трех сторон прямоугольника, на которой разостлали прорезиненные одеяла и прикрыли их санями.

В течение следующих десяти дней мы шли, преодолевая различные испытания, вперед, чаще против ветра. Иногда далеко вверху, в синеве, висели неподвижно очень нежные на вид перистые облака, а то над горизонтом снова появлялись черные кучевые полосы туч. Раз или два мы были окружены густым туманом, покрывавшим все тонкими, молочно-белыми кристаллами льда, и во время одного перехода яркий паргелий раскрасил северо-восточную часть неба радужными красками и вызвал ответные вспышки света на блестящем снежном поле.

После того как мы достигли высоты 6000 футов, температура упала до 10° и 8,5 °F.

Когда мы снова тронулись в путь 15-го числа, ветер переменился на северо-восточный и со снегом. Мы шли против него в наглазниках, тащили сани, нагнув головы, держали путь по ветру, но наши сани постоянно проваливались, а снегоступы забивались снегом, и это вынудило нас остановиться и ждать окончания бури на высоте 7525 футов. Слишком утомленные и полусонные от нашей борьбы с бурей, чтобы заняться строительством хижины, даже если бы мягкий снег и позволил сделать это, мы легли у наших саней и заснули.

Когда я проснулся, то увидел, что нас занесло снегом; мы пролежали здесь 48 часов, в то время как ветер и метель скользили по засыпавшему нас снегу с непрерывным угрюмым ревом. Затем, во время затишья, мы выбрались наружу и вырыли неглубокую яму, накрыли ее прорезиненным одеялом, откопали наши сани и мешки, нагрузили одеяла санями, просунули под них свои мешки и забрались сами в это импровизированное укрытие.

Около пяти часов утра, в понедельник 19-го, узкая лента голубого кристаллического цвета появилась среди облаков на юго-востоке и расширялась и увеличивалась до тех пор, пока не достигла солнца. Затем наступил день, теплый, ясный, почти спокойный, давший мне возможность сделать наблюдения и высушить всю нашу одежду. Наш лагерь, на высоте 7525 футов над морем, на расстоянии сотни миль от края внутреннего льда, находился в мелком бассейне, заполненном снегом, выпавшим до последней бури, плотным, как зернистый сахар, глубиной, насколько мне позволял измерить мой альпеншток, около 6 футов.

У нас оставалось провизии на шесть дней, и так как я не знал точно, что произошло в нижней части внутреннего льда во время нашего отсутствия, то решил вернуться. Мы связали «Свитхёрт» и «Принцессу Тиру» вместе и сделали крепкий и гибкий, насколько это возможно, маленький плот. Черный парус, желтые перекладины и боковины, красный развевающийся вымпел и блестящая жесть груза – все это выглядело очень контрастно на фоне бескрайних белых просторов внутреннего льда.

Поздним вечером 19-го числа мы отправились обратно под безоблачным небом. Наш путь время от времени сопровождался интересным явлением: мы замечали, как опускались большие участки снега, и это сопровождалось характерными приглушенными звуками, которые с шумом расходились под ледяной коркой по всем направлениям, пока не замирали окончательно; это было похоже на то, когда кто-либо катается ранней весной по свежезамерзшему озеру. Над нами было абсолютно чистое голубое небо, с одной стороны красное солнце, с другой – желтая луна, а равнина, по которой мы шли, была подернута бриллиантовой пылью. В полночь северное небо было похоже на море малинового света, а снег погружался в изящные оттенки розового.

Весь следующий день дул восточный ветер, и сани весело шли по ветру, не требуя дополнительных усилий с нашей стороны – нам оставалось только править ими и удерживать в нужном направлении.

Пока мы шли, небо и снег снова дарили нам свой фантастический блеск. Не было видно ни облачка, только на большой высоте плыли два или три хрупких перистых облака.

Снежная пыль, поднятая нашими лыжами, быстро вилась перед нами двумя длинными волнистыми линиями бледно-розового цвета, кружась и волнуясь, словно это духи льда устроили свою неведомую игру.

Когда мы остановились, ветер за санями дул со страшной силой. Приделав к плоту руль (топор, привязанный к концу лыжи), мы легли около саней. Когда желтое солнце снова дошло до северного горизонта, Майгор и я встали, заняли свои места на санях и начали путешествие, подобного которому, насколько я знаю, не было в полярной работе. С полуночи до 5 часов утра мы шли вперед, быстро взбираясь на возвышенности и так же быстро спускаясь вниз. Руль действовал великолепно. Затем поперек нашей дороги появилась группа больших, покрытых снегом расщелин, и земля (это были полуостров Нурсоак и бухта Диско), темная и полускрытая туманом, с поразительной быстротой выступила из-за белой завесы под нами. Некоторые из расщелин, самые крупные, какие нам довелось увидеть, были около 50 футов шириной; все их скопление растянулось на примерно полмили в поперечнике.

Над расщелинами нависали снежные арки, хотя местами эти арки обвалились. Снежные арки были, по-видимому, достаточно крепкими, и мы направили сани на них и, придерживаясь за боковины плота, пролетали по ним. Края всех этих громадных трещин были окаймлены нависшими снежными языками, что не позволяло приблизиться к ним, чтобы измерить и посмотреть, насколько глубоко они уходят вниз. Мы могли только бросать поспешные взгляды на эти арки, проносясь по ним, и видели, что их растрескавшиеся голубые стены, обвешанные гигантскими сосульками и покрытые фантастическими ледяными рисунками, спускались до глубины темно-голубой ночи.

Участок за расщелинами позволил нам спускаться очень быстро, и мы, вскочив на сани, продолжили стремительный бег. Ветер, натянувший парус с такой силой, что грозил сорвать его с мачты, и быстрый спуск увлекали нас вниз с захватывающей дух быстротой. Наш плот скользил по снегу, легко и изящно подымаясь и опускаясь на каждой неровности.

Мы не скоро забудем тот славный бег по ледяным склонам, в хрустящем воздухе, при розовом свете полярного летнего утра. Примерно за час мы достигли области, где каждое углубление представляло собой голубое озеро, часто скрытое ледяными холмами. Мы были вынуждены спустить наш парус, сойти с плота и идти до тех пор, пока на нашем пути не оказалось огромный участок мокрого снега. Всего за это время мы спустились на 2125 футов. Снег у того места, где мы остановились, был насыщен водой, и ветер грозил снести нас в это снежное болото. Здесь мы оставались до полуночи, ожидая, пока поверхность промерзнет достаточно, чтобы выдержать нас. Однако уже на расстоянии пятидесяти ярдов от лагеря мы провалились по колено, и наши снегоступы оказались полностью забиты мокрым снегом.

По счастью, глубина этой снежной каши нигде не превышала трех футов и, перейдя вброд ручеек, протекавший в центре участка, мы наконец выбрались на сухой снег и, очистив сани от налипшего снега и льда, принялись бежать, чтобы восстановить кровообращение в ногах. В течение нескольких часов полузамерзшие снежно-ледяные болота чередовались с твердым голубым льдом, покрытым промоинами. Затем все изменилось: мокрый снег и озера исчезли, и поверхность, по которой мы шли, представляла собой белый зернистый лед, исчерченный по всем направлениям бороздами от 1 до 4 футов глубиной и от 2 до 10 футов шириной, с небольшим ручейком в глубине каждой.

Вершины почти всех ледяных холмов были испещрены расщелинами, где-то больше, где-то меньше, и одна из них, покрытая легкой, снежной аркой, чуть было не стоила жизни моему другу. Мы толкали сани, как обычно, до тех пор, пока их концы не оказывались на противоположных краях расщелины. Я перескочил через нее, чтобы подтянуть наш санный плот, в то время как Майгор его толкал. К несчастью, прыгая за мной, он поскользнулся, наступил на снежную арку, подавшуюся под ним, и провалился в расщелину, цепляясь за заднюю часть саней, передок которых резко рванул вверх, едва не вырвавшись из моих рук. На мгновение сани повисли, качаясь на краю пропасти, и жизнь человека зависела от того, упадут они или нет. Мне все-таки удалось удержать их, и голова Майгора появилась из расщелины; сани медленно наклонялись, и Майгор бледный, но улыбающийся, выбрался на лед.

Чуть поодаль от того места неприятное, хотя и неопасное приключение ждало уже меня: когда я спускался в ледниковый ручей глубиной по колено, чтобы перетащить «Свитхёрт» и «Принцессу Тиру» через него, поток сбил меня с ног, я оказался в глубокой впадине ниже этого места, а затем поток с головокружительной быстротой увлек меня вдоль своих полированных краев. Моя беспомощность в борьбе с этим потоком, едва более шести футов шириной и пяти футов глубиной, буквально взбесила меня, и как только на отмели появилось место, где можно было упереться заостренным концом моих снегоступов, я вскарабкался на крутой берег и побежал на помощь Майгору, который с трудом удерживал полупогруженные сани, борясь с течением потока.

По мере приближения к земле количество борозд и расщелин увеличивалось. Солнце, поднявшееся после своего короткого пребывания за горизонтом, блеском утра заставило нас забыть обо всем. Разнообразие глубоких богатых красок среди темных гор под нами было просто удивительным; мы увидели пробивающийся сквозь массивные проходы темный голубой цвет фьордов Пакитсок и Кангендлюарсарсок и за ними пролив Икаресак. Позади нас желтое солнце выплывало из моря света над голубовато-стальной линией замерзшего горизонта. Достигнув края ледяного языка, мы прикрепили сани и, привязав инструменты на спину, спустились по леднику.

На первый взгляд все выглядело точно также, как и три недели назад, но эти три недели полярного лета превратили каждый дюйм поверхности в твердый, блестящий, маслянистый голубой лед, и поверхность стала резче, глубже, более угловатой и сильнее выраженной, как на гравюре, которая дольше, чем обычно, была подвержена действию кислоты. Борозды, настолько широкие, что по ним, с любой стороны, спокойно проходили человек и сани, теперь выглядеди словно в десятки раз увеличенное лезвие ножа. Расщелины, через которые мы перескакивали, стали непроходимыми пропастями. Спускаясь по долине, мы находили новые скопления цветов, появившиеся за время нашего отсутствия. Местами дерн был покрыт пурпурными цветами, повсюду в изобилии росли нежные голубые колокольчики. Жара в долине, даже в этот ранний час, тяготила нас, привыкших к атмосфере внутреннего льда, и когда мы добрались до палатки, почти всю свою одежду, за исключением обуви, я нес на спине.

Два дня спустя, когда мои воспаленные глаза и потрескавшееся и покрытое волдырями лицо пришли в более-менее нормальное состояние, мы перетащили сани через горы, спустили их к палатке на себе и вернулись в Ритенбанк. Здесь, к большому моему сожалению, я был вынужден расстаться с моим рыжебородым, голубоглазым другом Майгором и отправился один к леднику Тоссукатек у основания полуострова Нурсоак.

Переезд в небольшой лодке от Ритенбанка до Кекертака. где я набрал экипаж и нанял умиак для путешествия вверх по фьорду, прошел без особых приключений, за исключением одной ночи, проведенной во время ливня на черном мысе Ниакарнак в ожидании, когда быстро проносящиеся мимо айсберги и поля льда дадут нам возможность переехать через фьорд. Черные скалы, дождь, весело стучавший по моему прорезиненному одеялу, словно по железной крыше, и сама местность укрытая траурным облачным навесом с несущимися по нему разорванными вуалями дождя, представляли собой первозданно-дикую картину, подобной которой я до этого никогда не видел.

От Кекертака я отправился к фьорду Тоссукатек в умиаке с командой широкоплечих, краснощеких, белозубых молодцов – лучших представителей из всех встречавшихся мне эскимосов. На мой неопытный взгляд фьорд казался совершенно непроходимым. От одного берега до другого он был буквально заполонен громадными плоскими айсбергами; в узких проходах и извилистых полыньях между ними, по-видимому, теснились обломки айсбергов и поля плавающего льда. Но мои лоцманы в каяках, казалось, инстинктивно знали, где был проход, и на второй день мы без приключений добрались до вершины фьорда.

Это путешествие вдоль длинного, узкого истока такого громадного и подвижного ледника, как Тоссукатек, было преисполнено неописуемого величия. Воздух постоянно сотрясался от ударов, разнообразных по силе – от щелканья пистона до канонады тяжелой артиллерии; буквально ежесекундно до нас долетали отраженные раскаты, словно где-то бушевала гроза, и волны, вызванные разламывающимися айсбергами, заставляли весь этот величественный ледяной флот качаться, вздыматься и разбиваться с беспрестанным шумом о скалы.

Ледник, когда я увидел его в первый раз, простерся поперек вершины фьорда, подобно гигантской розовой плотине, а над ним вздымался голубой величественный внутренний лед.

Поздним вечером 3 августа, как только солнце опустилось за северные горы, я выбрался из своей маленькой палатки, разбитой у самого края ледяного покрова, и в одиночку отправился на разведку «большого льда» через основание полуострова Нурсоак. Три дня спустя я вернулся, пройдя по льду до края ледника Карриак около 25 миль к северу, где буквально на несколько мгновений остановился, чтобы полюбоваться величественным бассейном большого ледника, который представлял собой хаотическое нагромождение льда. Затем подул юго-восточный ветер, который пронес через великолепные, испещренные ледяными горами голубые воды фьорда Оменак черные облака. Они нависли над Нурсоаком, скрыли снежные вершины Окайтсорталика и Майоркарсуатсиака и их «коллег» и подернули пространство вокруг меня вуалью падающего снега и дождя.

Затем, пробиваясь сквозь бурю, я вернулся по своим следам к палатке. Эта уединенная прогулка в молчании, унынии и бесконечной шири «большого льда» произвела на меня огромное впечатление.

Вернувшись в Кекертак, я взобрался на извилистый пик Найат на северной стороне фьорда, откуда открывается великолепный вид на всю северо-восточную часть бухты Диско. Перед глазами наблюдателя, находящегося на пике Найат, расстилается, словно на карте, весь фьорд Тоссукатек со своими разветвлениями в проливе Икаресак и с громадным ледником у его вершины, и, по-видимому, ровный горизонт простирается от северо-востока к юго-западу. Из Кекертака я отправился к знаменитым, богатым ископаемым материалом пластам Атанекердлюк. Здесь я нашел остатки деревьев, черные окаменелости, четко демонстрирующие строение древесины и коры. Куски песчаника хорошо раскалывались на пластинки, между которыми были видны ясные, резкие отпечатки больших, с неровными углами, листьев; каждая мельчайшая прожилка и тонкая зазубрина краев были видны так же четко, как линии гравюры на стали; встречались и длинные, узкие, сужающиеся к концам листья, и великолепные перистые папоротники.

У тех, кто может по достоинству оценить удивительную историю этих отпечатков листьев, не исследованных еще под микроскопом специалистами, эти ископаемые вызывают странное впечатление. Как будто держишь в руках только что разрезанные, серые страницы книги, отпечатанной бесконечное число веков тому назад, со свежими, зелеными листьями, рассыпанными по ней, которые кажутся знакомыми нам и напоминают листья бука, магнолии и дуба, какие мы можем видеть в июне на залитых солнцем окраинах какого-нибудь из наших лесов; однако, взглянув поверх страницы, мы видим внизу под собой скопление громадных айсбергов и, за узким проливом, вечный ледяной купол острова Диско, венчающий утесы и разбросавший по их бокам ледяные рукава. Я спустился вниз, и меня не покидало странное фантастическое чувство, что если я сейчас вернусь и взгляну на ущелья, то увижу лиственный лес, шелестящий и сверкающий в солнечным свете. Однако все это составляет только часть этого края поразительных контрастов; этого края полуночного солнца и полуденной ночи, тропического неба и вечного снега, гор, полускрытых вечными ледяными покровами, но еще наполненных жаром древних вулканических огней.

От Атанекердлюка я отправился в Кекертак, оттуда в Ритенбанк, затем снова на неповоротливом парусном вельботе в Годхавн, куда за мной 6 сентября пришел «Орел».

Из Годхавна «Орел» отправился прямо на запад, через залив Баффина, пройдя сквозь участки скоплений обломков «срединного» льда, и бросил якорь вблизи острова Агнесмонумент, к северу от реки Клайд. Низкий берег и лежащие позади него горы были практически полностью укрыты снегом; сплошное ледяное подножие скрывало берег. Новый лед намерзает быстро, и уже утром он оттеснил нас, и «Орел» пошел к северу и бросил якорь в бухте Проворства. Этот известный китобоям, но не нанесенный на карту проход, находится к северу от мыса Каргенхольм, в группе совершенно не исследованных островов и глубоких фьордов. Окрестности гавани, очертания которых проступали сквозь густой снег, и гонимые ветром облака создавали впечатление первозданной природы; в глубине гавани виднелись остроконечные, разбросанные то тут, то там горы.

Черные, вертикальные скалы их вершин резко и очень рельефно выделялись на белом фоне. Девять дней простояли мы здесь, среди практически беспрестанного снежного шторма. Затем 20-го числа на рассвете Джекман направил «Орла» против задувающей с северо-востока метели и пошел назад к фьорду Эглингтон. Земля с подветренной стороны постепенно вышла из облаков, и показался мыс Адер, позади которого к северу был хорошо заметен конический пик. Пики на северо-западе от него также были скорее конической формы. Далее на мрачном заднем плане рельефно вырисовывался пролив Скотта; его вертикальные стены были далеко видны среди гор, уходящих вглубь земли. Если смотреть на остров Скотта у входа в гавань, то он напоминает гигантскую крепость с вертикальными стенами 1500 футов высотой, гладкими и ровными, словно они были выложены каменщиками.

Достигнув Эглинтона, мы направились к бухте Равенскрег, на южной его стороне. Берег здесь представляет собой ровную скалу, без гальки и песка вдоль ее сглаженного волной берега. В гавани уже находились три китобойных судна: «Эскимос», «Деятельный» и «Нева Зембла»; при наступлении ночи свой якорь здесь бросил и «Орел».

Бухта Равенскрег одна из самых удобных на всем этом берегу. Узкий, глубокий проход врезается на несколько миль в землю. На следующий день пришла «Терра Нова»; китобои стояли здесь следующие десять дней, ежедневно посылая шлюпки на поиски китов. Иногда до тридцати шлюпок сновали туда-сюда, и тогда фьорд выглядел очень оживленно. Если ветер был благоприятным, суда сами ходили под парусами (китобои никогда не пользуются винтами, находясь вблизи китов) и плавали возле устья фьорда. Во время вылазок на берег члены экипажей этих кораблей убили до десятка медведей. Однажды шлюпки «Орла» также пришли со шкурами двух медведей, убитых острогами в воде. Экипажи трех лодок боролись вместе, чтобы не позволить одному из этих могучих животных забраться в лодку и отомстить за предательский удар сталью.

В последний день сентября мы отправились к острову Бьют на южной стороне Клайда. Берег от Эглинтона до Клайда похож на длинное глубокое ущелье. В полдень следующего дня мы подошли к Катерхеду (на картах китобойных кораблей он обозначен как мыс Рейпера). Здесь мы увидели корабли, это были «Полынья», «Эскимос» и «Терра Нова», а затем шли вдоль берега от Катерхеда до мыса Катер десять дней. В течение этого времени снег шел почти беспрерывно, и молодой лед образовывался с подветренной стороны выступающих мест или около старого льда, где была тихая вода. Однажды утром барометр быстро упал, а после обеда перестал идти снег, после чего с юго-востока на нас обрушился ужасный шторм.

Абсолютный штиль, спокойное море – и вдруг практически бесшумно появляются высокие тяжелые волны, до этого подымавшие и опускавшие, словно пробки, огромные айсберги. Затем волны бросали огромные куски льда на юго-восточную отмель Катерхеда и разбивали их о скалы, и все это действо сопровождалось грохотом, вздымающейся пеной и раздробленным на мелкие кусочки и разлетающимся во все стороны льдом. На закате ярко-голубые стальные западные горы стояли среди пылающего неба и моря, затем появились бриллиантовые россыпи звезд; Млечный Путь соперничал по яркости с зарей, и бешеный ветер дул сквозь утесы. Нас задел край полярного урагана, несущегося по проливу.

8 октября я в первый раз увидел кита; он был и первым, увиденным с борта «Орла» в это лето. Громадное черное животное играло в небольшой полынье среди паковых льдов вблизи горы; когда кит падал головой вниз, его хвост и без малого половина тела выделялись на фоне гор; в этот момент было видно, что хвост, взбивающий тучи морской пены, находится на уровне грот-реи. Порезвившись несколько минут, кит ушел куда-то на юг. У Катерхеда к нам на борт поднялись несколько туземцев. Одно семейство – вдова, старший и младший сыновья, и дочь с ребенком, – показалось вполне опрятным и смышленым. У старой дамы были татуировки в виде линий, изгибающихся от переносицы вверх над глазами и от ноздрей через щеки к ушам.

У дочери было веселое и даже миловидное лицо, с темно-карими глазами и румянцем на щеках. На ногах у нее были особые длинные сапоги из тюленьей кожи – каммингсы, с громадными карманами с наружной стороны. То, как они выглядели над коленями, напомнило мне шаровары турчанок. Ребенок был полностью, за исключением лица и рук, завернут в пятнистую шкуру, и когда его вытащили для кормления, он был похож на цыпленка, только что вылупившегося из скорлупы. Сыновья были крупными, широколицыми парнями, взгляд которых говорил об их сообразительности.

Утром 10-го числа мы обнаружили, что у всех кораблей по ватерлинии намерз тяжелый пояс льда. В полдень «Орел» снова отправился на юг. В полночь мы вошли в лед к северу от мыса Хупера, и на следующий день я и Джекман застрелили трех медведей. Надо сказать, что такая охота сама по себе не опасна для охотника, однако есть определенный азарт в том, чтобы пробиваться сквозь лед и, догоняя громадную дичь, править китобойным судном, словно крепкой лошадью на охоте. Лед был достаточно плотным, так что «Орел» едва плыл вровень с медведями, судно, содрогаясь от ударов ледяных полей, дрожало, медведи же прыгали с одной льдины на другую, скрывались среди ледяных холмов и бросались в широкие полыньи, так что мы без толку потратили несколько патронов, прежде чем попали в одного из них.

Трудно было сказать, удачен выстрел или нет, так как даже при незначительном ранении животное с ревом хваталось за рану. Один из медведей, получивший, когда он пустился бежать, пулю в заднюю лапу из моего винчестера, схватился за рану, дважды лягнул лапой и задвигался еще быстрее, затем капитан прострелил ему вторую лапу; после этого мы несколько раз промахнулись, и он бросился в воду. В этот момент я пустил ему пулю в голову, зверь зашатался, и когда он пытался выбраться на лед, вторая пуля, попавшая в основание черепа, окончательно свалила его на землю. Это был старый медведь, без единого грамма лишнего жира, с великолепной головой и зубами. Его мощнейшим лапам позавидовал бы любой профессиональный борец.

13-го числа, после полудня, «Орел» прошел по краю паковых льдов и вошел в темные, с рябью на поверхности, свободные ото льда воды пролива, около мыса Вальсингам.

На следующий день после полудня нас настиг полярный ураган; поначалу снег падал ровными слоями на палубу, а затем с невероятной быстротой поднялись огромные волны. Мы работали до тех пор, пока все китоловные приспособления не были переправлены из шлюпок в трюм, вместе со всем, что невозможно было зафиксировать на палубе; сами вельботы были привязаны двойными канатами, люки закрыты, и паруса были закреплены еще сильнее; затем весь экипаж подтянул якорь, сразу три матроса с трудом повернули штурвал, и старое судно встало носом к урагану. Цепляясь за подветренную сторону около мостика, совершенно засыпанные, за исключением глаз, снегом, я и Джекман стояли, наблюдая за бешеными волнами, которые догоняли нас, появляясь из ослепляющей метели. В течение нескольких мгновений ничего невозможно было расслышать. Затем зеленое чудовище подбросило корму «Орла» высоко в воздух, пронеслось над гакабортом, прорвалось сквозь трубу винтового двигателя и с шумом ушло дальше. «Вперед!» – прозвучал сигнал в машинное отделение: штурвал сделал оборот, двинулся руль, и, подстегиваемый винтом, парусами и рулем, «Орел» закрутился как волчок, взобрался на второе серо-зеленое чудовище, прошел через его вершину и спустился с другой стороны.

На носу отдали парус, с таким грохотом, словно это был выстрел из пушки, и с парусами, которые были натянуты шкотами так, что стали похожими на косые, расправленные наполовину крылья летающего тезки нашего корабля, «Орел» накренился и лег на воду. Вскоре с подветренной стороны смыло шлюпки, шлюпбалки и пиллерсы; затем жестокая волна разбила наветренные укрепления, вода оказалась в кают-компании, и все в ней поплыло. Незадолго до наступления темноты вахтенный пронзительно закричал: «Лед!» и в тот же миг перед носом судна показалась покачивающаяся громадная голубая, лишь немного выступающая над поверхностью воды, масса льда. Когда «Орел» нырнул на нее, с мостика казалось, что его утлегарь находился от льда на расстоянии одного фута, затем ледяная глыба покачнулась и ушла в сторону. На мгновение подброшенная на вершину волны, она качалась высоко над кормой, проходя мимо нее. Кипящий водоворот и голубоватый блеск под кормой «Орла» показал место, где она погрузилась в воду.

Затем наступила абсолютно темная ночь, и мы вошли в пролив. В полночь снег прекратился, луна ярко засияла, и «Орел» легко шел по стихающим волнам. Ближе к утру мы подошли к американской китобойной базе в проливе Камберленд, где стояли на якоре около шестнадцати дней. 1 ноября мы подняли якорь и в течение суток прокладывали свой путь через плотный молодой лед. Крепкое старое судно, дрожащее от киля до клотика, шло через плотный, быстро замерзающий паковый лед, чтобы не попасть в «зимнее заключение». Эта борьба со льдом разительно отличалась от июньской во время нашего пути в Гренландию. Тогда это была быстрая работа сильного и искусного борца, который не знает проблем, теперь же это было натужное усилие гиганта, пытающегося справиться с тяжестью, которую он едва может сдвинуть.

Два дня мы провели под защитой залива Фильда и затем снова направились на юг. Всю ночь с машиной, работающей на всех парах, с черными на фоне южного месяца парусами, с такими же черными, покачивающимися среди звезд мачтами, «Орел» шел на юг мимо пролива Гудзона под ярким занавесом фантастического в своем великолепии сияния.

Сначала северное сияние простиралось с севера на юг, поперек пролива, в виде блестящей, белой, волнующейся занавеси, край которой, казалось, касался вершин мачт. Затем занавесь исчезла, и с севера судно осветилось волнообразными потоками бледного, размытого света; они, сформировавшись в волнистые складки, двигались и дрожали в воздухе, увеличивались и исчезали, отделялись и сходились вместе, удивительным образом напоминая то, как открывается и закрывается японский веер, и наконец, словно испуганные каким-то недружелюбным вихрем так, что каждая складка стала излучать золотые, фиолетовые, зеленые и малиновые огни, они разделились на парящие фрагменты и растворились в светящихся слабым светом облаках.

После этого мы шли вдоль берега Лабрадора в течение недели неприятных ветров и бурь, нагнавших туман, снег и яростные серо-зеленые волны, изредка освещаемые на мгновение прорвавшимся лучом бледного ноябрьского солнца. 17 ноября «Орел» бросил якорь в гавани Сент-Джон, и мое первое полярное путешествие закончилось. Но бациллы «северной болезни», попавшие в мою кровь, и «полярная лихорадка» остались во мне навеки.

Цель и результаты разведки 1886 года

Цель.

Получить практические знания и оценить возможные трудности и состояние льда внутренней части Гренландии; опробовать некоторые методы и компоненты снаряжения; провести доступные научные наблюдения; проникнуть вглубь «внутреннего льда», насколько возможно дальше.

Результаты.

Достиг наивысшей, чем когда-либо ранее, точки «внутреннего льда».

Проник дальше, чем любой другой белый человек до сих пор.

Впервые достиг внутреннего плато вечной мерзлоты.

Определил главные особенности внутреннего льда от края до середины.

Получил ценные знания и практический опыт относительно условий ледяного покрова и необходимого снаряжения, а также полярного плавания, ознакомился с полярными берегами на значительном протяжении.

Появились идеи, очень ценные в будущем, относительно одометра, парусов и проч.

Сделаны следующие выводы:

Взойти на «внутренний лед» нужно в точке, находящейся как можно выше над уровнем моря, и там, где присутствие больших и быстротекущих ледников указывает на крутой подъем на лед вблизи берега.

Партия должна быть минимальной по численности, ее члены должны в совершенстве уметь пользоваться лыжами и снегоступами.

Поверхность «внутреннего льда» предоставляет отличную возможность добраться до восточного берега и, в случае, если ледяной покров простирается на то же расстояние, что и поверхность земли, то и до северной оконечности Гренландии.

Предлагаю следующие варианты пути;

«От основания полуострова Нурсоак до вершины фьорда Франца-Иосифа и обратно» (А) [25].

«От Китового пролива до северной оконечности Гренландии, то есть пересечь ледяной покров к восточному берегу. Этот путь будет ключом для решения гренландской проблемы» (В) [26].

«От бухты Диско до мыса Дана» (Д). [27]

СЕВЕРО-ГРЕНЛАНДСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ 1891–1892 гг.

Миссис Пири сопровождала партию. Здоровая, молодая, энергичная и полная восторженного интереса к делу, она не видела причины, почему она не сможет перенести условий и среды, в которых датские женщины проводят годы своей жизни. Я согласился с этим мнением и полагал, что во многих отношениях ее присутствие и помощь будут также содействовать ценным выводам экспедиции, как они были бесценны для меня во время подготовки. События доказали справедливость этого мнения.

Я был начальником обеих экспедиций, северо-гренландской и западно-гренландской, пока первая не расположилась на зимние квартиры в заливе Мак-Кормика. Западно-гренландская экспедиция затем начала свою отдельную работу под руководством известного геолога, профессора Анджело Гейльприна. С профессором Гейльприном были проф. Бенджамин Шарп, зоолог; проф. Дж. Ф. Холт, зоолог; доктор Уильям Хьюз, орнитолог; мистер Леви Менгель, энтомолог; доктор Уильям Бурк, ботаник; мистер Александр Кинили, журналист «Нью-Йорк Геральд»; доктор Роберт Кили, врач и мистер Фрейзер Ашхёрст.

Командиром «Коршуна», паровой шхуны водоизмещением 280 тонн, был покойный капитан Ричард Пайк, известный полярный шкипер и один из лучших мореплавателей среди льдов. Смерть его, весной 1893 г., повсюду вызвала сожаление. Командуя «Протеем», он доставил в 1881 г. экспедицию лейтенанта Грили в бухту Леди Франклин. При этом капитан Пайк совершил феноменально быстрый переход через пролив Смита до места, где был расположен лагерь лейтенанта Грили. Два года спустя капитан Пайк командовал «Протеем», когда лейтенант Гарлингтон попытался спасти Грили. После того, как судно было раздавлено льдом возле мыса Сабин, он отступил со своим экипажем проливом Мелвилла в Упернавик.

Под командованием капитана Пайка находился экипаж из 15 человек, вместе с нами – 31 человек, – всех этих людей нужно было разместить в очень тесном пространстве. «Коршун» был крепким судном, хорошо приспособленным для путешествий, способным развить скорость в семь узлов. Он был совершенно переполнен, и поэтому для моей партии были обустроены дополнительные каюты.

Вопросы снабжения пищевыми продуктами, одеждой и другой экипировкой и приборами для научных исследований были предметом моего пристального и продолжительного обдумывания, изучения опыта моих предшественников.

Мое снаряжение хоть и было одним из самых недорогих, которое когда-либо использовалось на «белом севере», однако в его подготовке было учтено все, что могло повлиять на удобство и общий успех экспедиции.

Съестные припасы, взятые нами, немного отличались от провизии последних полярных экспедиций. Припасы были рассчитаны на полтора года, чай, сахар и кофе – на два с половиной года. Я взял немного мяса, за исключением пеммикана, поскольку считал, что мы сможем без проблем добыть оленину в нужных нам количествах. Разнообразные сушеные овощи, мясная мука, пеммикан и плитки шоколада были специально приготовлены для моей экспедиции.

Я взял с собой лесоматериалов в расчете на дом площадью 240 квадратных футов. В моем распоряжении были два вельбота – «Мери Пири» и «Вера», специально построенных для экспедиции. Первый был назван по имени моей матери, которой я стольким обязан, а второй – в честь крепкого бота, 30 лет назад вернувшего доктора Кейна и его храбрых спутников друзьям и цивилизации, проплывшего мимо тех же скал и заливов, которые вскоре увидят новую «Веру».

Я взял двое новых саней, использованных мной для разведки внутреннего льда в 1881 г., и достаточный запас пиломатериалов, чтобы сделать новые.

Среди других важных предметов снаряжения следует отметить: индейские снегоступы и норвежские лыжи, мокасины, прорезиненные накладки для передвижения по льду, спиртовки и достаточное количество шерстяной одежды. Меховой одеждой и мясом экспедицию должна была снабжать местность вокруг моей главной квартиры.

Мой арсенал состоял из винчестеров 44-го калибра, магазинных винтовок 45-го калибра, дробовика 10-го калибра, трехствольного ружья Дэли и двухствольной винтовки 45-го калибра. Амуниция – два ящика ружейных патронов.

В набор измерительных приборов входили: маленький теодолит, специально изготовленный фирмой «Фот и К°», Вашингтон, с призматическим окуляром и цветными стеклами, один семидюймовый секстант с искусственным горизонтом и ртутью, карманный секстант, три карманных хронометра, сделанных специально для меня фирмой «Говард и К°», Бостон, несколько компасов различных систем, пять анероидов, один прибор для измерения точки кипения, стальная рулетка и полевые бинокли.

Для метеорологических исследований были предназначены ртутный барометр, гигрометр, несколько наборов термометров, рассчитанных на максимальную и минимальную температуру, обыкновенные ртутные термометры, глубоководный термометр и анемометр.

Мое фотографическое снаряжение состояло из камер «Истмен Кодак» и пленок, сделанных специально для меня компанией Истмена.

Кроме того, я взял синие морские огни и сигналы, ракеты, зажигательные стекла, кремень и огниво, карманные лампы и другие вещи, казалось бы, не достойные упоминания, однако очень важные в местности, где невозможно достать куска веревки или обычной иглы.

11 июня, на пятый день после отплытия из Нью-Йорка, мы пришли в гавань Сиднея, и в то время, как экипаж работал весь день, наполняя угольные камеры, члены обеих экспедиций наслаждались своим последним днем в цивилизации. В пятницу вечером, 12-го числа, 180 тонн угля из копей мыса Бретон были погружены на судно; в общем его запасы составляли более 300 тонн, размещенных в камерах, трюме и на палубе. Затем, бросив последний взгляд на окружавшие залив холмы, только недавно одетые в зеленое прикосновением весны, мы вышли в море и направились на север через залив Святого Лаврентия к проливу Бель-Иль.

За кормой бушевала гроза, а около полудня следующего дня усиливающийся ветер перешел в ураган, что стало тяжким испытанием для матросов нашего корабля. Маленький «Коршун», однако, показал себя хорошим судном. Его шкафут и часть квартердека были загружены до бортов углем; на остальной части палубы стояли сундуки, ящики и бочонки. Но несмотря на тяжелый груз «Коршун» шел гораздо быстрее, чем можно было ожидать. В течение ночи море утихло.

Проплывая вдоль западных берегов Ньюфаундленда, сквозь просветы в тумане мы видели горы, испещренные прожилками снега. В Сиднее нам сообщили, что пролив Бель-Иль свободен ото льда, но рано утром в понедельник мы вошли в паковые льды, и члены моей экспедиции получили первый опыт по преодолению этой вполне обычной фазы полярного плавания. Такой плотный полярный лед, заполнивший пролив Бель-Иль от одного конца до другого, никогда не встречался здесь ранее в это время года. Ледяные поля покачивались на волнах, и ритмичный шум разбивающихся краев белых паковых льдов был сильнее шума прибоя на берегу. Поля были от 5 до 100 футов в диаметре и от 1 до 8 футов толщиной; несколько небольших глыб достигали высоты 8—10 футов.

Двигаясь туда и назад вдоль края льда, тщетно разыскивая проход, чтобы направиться на север, мы любовались прекрасными видами грозных берегов Ньюфаундленда и Лабрадора. Несколько ньюфаундлендских рыбаков подошли к нам на вельботах и рассказали о своих трудностях: многие жители их поселений заболели, а у них не было лекарств, и в течение нескольких месяцев ни одно судно не заходило к ним. Мы дали им лекарства и письма к нашим друзьям.

Несмотря на то, что меня несколько беспокоило замедление продвижения вперед, я все-таки наслаждался нашим новым положением. Когда «Коршун», утомленный поисками прохода, приставал там и здесь к ледяному полю, мы ловили рыбу, фотографировали или одевали коньки и лыжи и практиковались. Мы поймали 400 фунтов прекрасной трески и засолили ее для нашего северо-гренландского склада провизии. Мириады серых чаек, чаек-моевок и тюленей оживляли сцену. Были также и сценические эффекты. В понедельник ночью мы наслаждались великолепным закатом. Море отражало, словно зеркало, розовый блеск западного неба, и берег Лабрадора стал пурпурным. Изрезанный фантастическим образом лед плавал вокруг нас, и тишина нарушалась разве что криками чаек и фырканьем китов. Пять дней сражались мы со льдом, то продвигаясь вперед на несколько миль, то отступая назад, когда лед снова захватывал нас. Наконец, в пятницу после обеда, мы снова почувствовали волнение открытого моря и, идя на всех парах и под всеми парусами, скоро выбрались из льдов и пошли со скоростью 8 узлов. Проплывая мимо маяков Бель-Иля, мы увидели, как сторожа подняли британский флаг, желая показать, что они заметили нас, а может быть, просто приветствуя первое судно, которое они увидели в этом году. Когда мы вышли из пролива Бель-Иль, наши лица загорели, словно под тропическим солнцем, под воздействием ослепительного блеска покрытых снегом ледяных полей.

Следующие пять бурных дней стали тяжелым испытанием для маленького «Коршуна». В четверг утром корабль был вынужден лечь в дрейф на несколько часов, дважды зарывшись в воду и с трудом поднявшись под тяжестью зеленой воды, залившей нос и шкафут. Наши моряки, однако, забыли о своих несчастьях в 11 часов вечера 23 июня, когда мы в первый раз увидели величие гренландского берега. Вдали показался мыс Отчаяния, и на следующее утро нашему взору предстали горы восточной стороны. Ивигтут, знаменитый своими криолитовыми копями, был рядом, и до полудня мы увидели большую мраморную стену ледника Фредериксхааб, одного из самых обширных в мире; справа от него, вдали виднелась острая покрытая снегом вершина пика Кангарсук высотой 4710 футов – точная копия Маттерхорна[29].

Яркий блеск солнца высвечивал рельефные, зазубренные очертания гор, в 20 милях дальше, на склонах, особенно на северных, на которых было много снега. По мере движения солнца по горизонту свет, тени и резкие профили гор приобрели невероятную величественность. Мы встретили восточный гренландский паковый лед, обогнувший мыс Фарвель, и немного изменили свой путь, чтобы обойти его.

Рано утром в четверг мы прошли Годхоб; к северу от него горы становятся ниже, и до южного фьорда Исорток берег сравнительно низок, а горы скруглены. К северу от южного Исортока, покрытые снегом горы, исполосованные ледниками и изрезанные глубокими ущельями, снова становятся неприступными и суровыми. В пятницу все время после обеда мы шли мимо многочисленных айсбергов, этих весенних отпрысков ледников бухты Диско, восхищающих своим бесконечным разнообразием форм и цвета. Были заметны большие стаи гаг; нескольких мы подстрелили.

Я не буду останавливаться на картинах природы Гренландии, подробно и хорошо описанных путешественниками. Эта книга о доселе неизвестных или малопонятных явлениях северной Гренландии и о приключениях, которых еще не было в полярных исследованиях.

В четверг 27 июля мы бросили якорь в гавани Годхавна – главного поселения Северного инспектората датской Гренландии. Место это не изменилось за те пять лет, с тех пор как я его видел; не появилось новых строений, и площадь была так же пуста, как и раньше. Семейства инспектора Андерсена и губернатора Карстенса разрослись, но инспектор и миссис Андерсен остались такими же, как и раньше, – милой, гостеприимной парой. Мы узнали, что Ганс Хендрик, эскимос, сопровождавший множество экспедиций (в свое время была даже опубликована его автобиография на английском), умер три года назад. Я отправился с миссис Пири и профессором Гейльприном к инспектору Андерсену, и члены экспедиции получили право свободного передвижения. Большая часть из нас отправилась для практики на ледяной покров, спускающийся с вершины острова. Понадобилось четыре часа, чтобы добраться до края ледяного покрова на высоте 2400 футов над уровнем моря. Отсюда мы наслаждались видом вокруг и под нами – подобного не увидишь нигде, кроме как в Гренландии.

Прямо у наших ног раскинулись город и гавань Годхавн с домами – маленькими пятнышками. «Коршун» и датский бриг в гавани казались детскими лодочками. За городом и бухтой Диско, в направлении на юго-восток, виднелись Эгедесминд[30] и туманные Кронпринцевы острова. К западу голубые воды Баффинова залива простирались вдаль до тех пор, пока не исчезали в золотом блеске западного солнца. Левее, над ледяным покровом, тихие воды бухты Диско были покрыты сотнями айсбергов, отколовшихся от гигантского ледника Якобсхавн, блистающее чело которого, прорывающее темный круг гор, было заметно на восточном горизонте. За нами лежал вечный, сплошной ледяной покров, гладкий, как мрамор, со слегка волнистой поверхностью. Мы построили пирамиду высотой 8 футов в память нашего посещения, положив в нее в жестяном ящике листок с датой и списком членов экспедиции и несколько американских монет.

Затем мы вернулись на «Коршун», утомленные и голодные, но полные впечатлений от нашей первой гренландской прогулки.

Следующий день был посвящен экскурсиям по окрестностям. Вечером профессор Гейльприн, Аструп, Кинили, миссис Пири и я обедали у инспектора Андерсена. После обеда мы полюбовались туземными танцами в одном из правительственных строений, а затем провели прекрасный вечер в доме инспектора.

Я намеревался отправиться в путь рано утром в понедельник, но юго-западный ветер, сопровождаемый густым туманом, задержал нас в гавани до 2 часов пополудни, когда мы вышли с развевающимися флагами и с салютом из пушки. Повернув к северу, мы прошли вдоль берега острова Диско, и спустя 36 часов бросили якорь в гавани Упернавика. В течение всего этого времени мы шли по морю, на котором едва была заметна легкая зыбь. За исключением айсбергов, льда на море не было. Вайгат, полуостров Нугсуак, широкое устье фьорда Оменак с большим внутренним льдом, возвышающимся над ним и хорошо заметным издали, и величественная гора Сандерсон-Хоуп, – в этот момент все они предстали в своем самом прекрасном и величественном виде.

Я узнал, что Бейер, губернатор Упернавика, не сможет выделить нам ни одного каяка или туземного переводчика, чтобы он мог сопровождать нас, поэтому, посетив его с официальным визитом в сопровождении профессора Гейльприна и миссис Пири, я продолжил свой путь, оставив позади самый северный город на земном шаре. «Коршун» шел по летнему морю, вдоль многочисленных красно-коричневых островов, словно стороживших полярный берег. В просветах между горами и с вершины каждого фьорда на нас смотрела мраморная поверхность внутреннего льда; трещины в нижних его частях иногда были видны невооруженным глазом.

Мы прошли, не заметив совершенно льда, мимо камней-реперов, которыми китобои измеряют необходимое для свободного прохода пространство в своих ежегодных сражениях с ледяными полями. В 6 часов утра мы подошли к Утиным островам, хорошо известному сборному и наблюдательному пункту китобоев, пережидающих здесь, пока откроется ледяная преграда залива Мелвилла. У этих островов мы оставались до вечера и хотели запастись яйцами гаг, которые несутся здесь тысячами. К сожалению, мы пришли слишком поздно – яйца уже были насижены и стали несъедобными.

Покинув острова, мы отправились прямо к мысу Йорк с самыми радужными надеждами быстро пройти через залив Мелвидла и, может быть, достичь Китового пролива 4 июля; в этот день, более 275 лет тому назад, знаменитый Баффин бросил якорь в проливе. Однако нас ждало жестокое разочарование. В шестнадцати милях к северу от Утиных островов нам преградили путь паковые льды залива Мелвилла, и, пройдя вдоль его края вплоть до Чертова Пальца[31], а затем назад, снова на запад, в поисках прохода, «Коршун» в 7.30 утра 2 июля направил свой крепкий нос прямо в паковые льды и начал долгую борьбу.

Гренландский ледяной покров, видневшийся над береговой линией гор, казался очень неровным и изрезанным расщелинами. Я, однако, не сомневался, что дальше, во внутренних областях, он предоставит нам благоприятные условия для санного путешествия, какие я и ожидал найти на внутреннем льду северной Гренландии. Озадаченный льдами залива Мелвилла, я в самом начале своей полярной работы столкнулся с одной из вполне обычных превратностей полярного исследования на судах, в то время как в нескольких милях к востоку от нас находилось внутреннее ледяное плато – великолепный путь к дальнему северу.

Паковые льды, когда мы впервые встретили их, уже подтаяли и были толщиной от шести до пятнадцати дюймов. Ледяные пластины, очень маленькие и закругленные ледяные поля, с поперечником, в среднем, около 25 футов, и многочисленные айсберги были рассыпаны среди паковых льдов. Когда же мы прошли дальше, толщина некоторых пластин достигала шести-семи футов.

Мы шли, хотя и в рваном ритме, всю ночь на 4 июля, но на следующее утро лед сделался толще, и мы дрейфовали, совершенно беспомощные, в его объятиях целую неделю. Праздничный день 4 июля мы отметили выстрелом судовой пушки, а поднятие флагов было встречено ружейным салютом. Мы выпили за процветание родины, а затем сделали групповые снимки экспедиции с «Коршуном» на заднем плане. На обед у нас была жареная гага, пудинг и пунш «Залив Мелвилла», состоявший из снега, молока, рома, лимонного сока и сахара. Наше празднование национального торжества выдалось на славу, за исключением пунша: ром был не из лучших и, очевидно, был взят в большем, чем нужно, количестве.

Вскоре после того, как мы вошли в лед, был организован наблюдательный пост, и главным нашим занятием в течение нескольких дней стало тщательное исследование ледяных полей с этого возвышения, в ожидании изменений. Белый, однообразный простор паковых льдов плюс снег и туман – картина, которую мы наблюдали каждый день, была совсем безрадостной.

9-го числа я провел наблюдения и определил наше местоположение – 74° с. ш. и примерно, 60° з. д.

На поверхности ледяных полей образовались озера, лед быстро таял и насыщался талой водой. Температура достигала 31 °F., минимальное значение – 28 °F. Часть рей и мачты с подветренной стороны покрылись толстым слоем инея, что придало им чудесный зимний вид.

Мы уже стали терять надежду, что сможем выбраться из дрейфующего льда, а еще некоторое время спустя у некоторых членов партии явилось предчувствие, что мы проведем всю зиму в паковых льдах залива Мелвилла – не очень привлекательная перспектива, особенно учитывая то обстоятельство, что когда мы делали наши запасы, то не учитывали подобное развитие событий.

В пять часов пополудни, в пятницу 11 июля, без видимой причины лед распался на части, пары были быстро разведены, и «Коршун» начал медленно и с трудом продвигаться вперед; так продолжалось до полуночи воскресенья.

Периоды, когда нам удавалось пробиться через лед, чередовались с остановками, и, в целом, за день мы продвинулись немного вперед.

Около восьми часов вечера, в пятницу 11 июля, «Коршун» пробивал проход через достаточно плотный лед, а я в момент, когда корабль сдавал назад, чтобы совершить очередной бросок вперед, стоял на корме и наблюдал за его ходом. Как только я дошел до борта, громадный кусок льда зацепил руль, сильно толкнул его вверх и вырвал штурвал из рук двух матросов. Одному из них не удалось зацепиться за штурвал и его перебросило через палубу. В следующее мгновение моя нога оказалась зажатой между железным румпелем и стенкой каюты – обе кости над лодыжкой были сломаны.

Я крикнул рулевым, чтобы они прислали ко мне докторов Шарпа и Кука; вскоре доктора вместе с Джибсоном перенесли меня в каюту и положили на стол. Мне перебинтовали ногу и уложили на длинной постели в каюте, где я был вынужден оставаться до тех пор, пока меня не перенесли на берег в наш зимний лагерь. Благодаря профессионализму моего врача Кука и неусыпной и чуткой заботе миссис Пири, я вскоре полностью поправился. Прежде чем это произошло, я воспользовался днями, проведенными во льдах, чтобы приспособить и подогнать все части нашего дома, так что когда мы достигли пункта назначения, сборка постройки отняла совсем немного времени.

Мое увечное состояние сделало вдвойне безрадостным неприятную задержку во льдах. Почти всю следующую неделю мы провели, ломая лед и пользуясь всякой возможностью продвинуться хоть немного вперед. Некоторое приятное разнообразие скрасило нашу жизнь, когда однажды вечером, после того, как мы две недели сражались с ледяными полями, кто-то сообщил, что к «Коршуну» приближается медведь. В мгновение ока все, за исключением меня, были на палубе, присев за бортом с ружьями в руках и ожидая, когда зверь подойдет поближе.

Через несколько минут я услышал продолжительную стрельбу, и вскоре мне сообщили, что медведь уже убит.

Животное было длиной 7 футов и 1 дюйм и весило около 600 фунтов. Две освежеванные задние части весили около 100 фунтов. Но обе они, к сожалению, были потеряны из-за невнимательности матроса, положившего их на борт.

Затем была замечена семья медведей – старая медведица и двое медвежат; кто-то из членов экипажа и экспедиции бросился на лед преследовать их, а «Коршун» пошел в обратном направлении, чтобы попытаться отрезать им путь. Медведи были, однако, слишком осторожны, и, быстро отступив, вскоре исчезли из виду. Говорили, что один охотник в пылу азарта перескочил через борт судна и ринулся преследовать медведей без ружья, и его по возвращении с охоты должны были поднять на борт. Мы видели миллионы разных птиц, охотились на гаг и чаек, а также на тюленей, и это занятие вносило хотя бы какое-то разнообразие в нашу жизнь.

Вечером 16-го числа два ледяных поля затерли «Коршуна», и так как все иные способы освободить его были тщетны, мы пробурили во льду лунки, в которые заложили пороховые заряды. Взрыв разрушил большой пласт льда, после чего корабль, идя кормой вперед, скоро освободился из своего опасного положения. В полночь 17-го числа вода очистилась ото льда, и «Коршун» смог целых 19 часов идти так быстро, что, когда мы снова остановились, то уже увидели мыс Йорк.

В понедельник утром, 26 июля, земля находилась от нас всего в восьми милях, и отсюда была видна береговая линия от мыса Йорк до Конической скалы. 23-го, спустя ровно три недели, как мы оказались во льдах, «Коршун» очутился в чистой воде к северу от Конической скалы. Он, казалось, как и мы, наслаждался полученной свободой и весело шел к северу, мимо ледника Петовик, острова и пролива Вольстенхольм, затем обогнул мыс Парри и вошел в Китовый пролив.

Я надеялся зайти в этот пролив и обустроить зимний лагерь на северном берегу залива Инглфилда. У залива Барден, на южной стороне Китового пролива, мы остановились у поселения полярных горцев, в котором проживали семь взрослых и пятеро детей. Мы приобрели здесь несколько поделок туземной работы, а затем отправились к острову Герберта. Здесь коренных жителей мы не обнаружили и сразу же направились к Китовому проливу, чтобы добраться до места, где предполагалось обустроить мой лагерь, – неподалеку от мыса Тирконнелль на северном берегу залива Инглфилда. Однако лед монолитным полем простирался от восточного конца острова Герберта на юго-восток до мыса Паулет, и наше продвижение вперед вскоре было приостановлено.

Повернув в обратную сторону, «Коршун» прошел между островами Нортумберленд и Герберта и попытался войти в залив Инглфилда с востока, через пролив Мэрчисона. Но и здесь нам снова пришлось остановиться. «Коршун» вошел в пролив, находящийся немного дальше к западу и известный под названием бухта Мак-Кормика, и здесь моя партия обустроила лагерь на следующий год.

Возле того места, где должен был стоять дом, росли цветы, вокруг были видны многочисленные следы оленя, лисицы и зайца, в водах бухты обитали тюлени и моржи, были также заметны многочисленные признаки пребывания коренных жителей. Мы нашли только одну населенную деревню, другие же, в которых мы побывали, по всей видимости, были покинуты на время. Повсюду, где бы мы ни причаливали, мы находили лисьи капканы с приманками и запасы мяса и ворвани. Вот почему меня не покидала уверенность, что моя экспедиция не будет страдать от нехватки свежего мяса.

Мы установили, что размеры бухты составляют около 9 миль в ширину у устья и около 15 миль в длину. Как и большая часть этой береговой линии, она была нанесена на карту неправильно. Согласно карте, берега бухты можно было назвать восточным и западным, в действительности же они составляли скорее северную и южную ее границы. Бухта суживается очень постепенно к своей вершине, где ее ширина – около 4 миль. У вершины виднелся громадный ледник, с которого в воду сходят айсберги, рассыпанные по проливу.

Я немедленно послал свою партию на берег, сначала на южную, а затем на северную сторону бухты, чтобы выбрать место для лагеря. Сделать это было не так уж и легко, так как нужно было учесть сразу несколько обстоятельств, а тот, кто должен был принять окончательное решение, вынужден был смотреть глазами других. Дом должен стоять не слишком далеко от берега, на участке, где он не будет раздавлен оползнем или камнепадом, где его не смоют потоки воды ранним летом и где, однако, он будет прикрыт от неистовых порывов зимних ветров и будет максимально освещаться солнечным светом.

Лед не давал возможности изучить северный берег, хотя я и предпочел бы зимовать на этой стороне бухты, так как она предоставляла лучшую защиту от северных ветров. Миссис Пири сопровождала разведывательную партию, и ее взвешенное решение окончательно определило выбор места. Она предпочла маленький холмик на южном берегу, между двумя ручейками, на высоте около 100 футов от уровня воды бухты. Мягкая земля этой небольшой, покрытой травой и цветами возвышенности позволила построить дом, не проводя трудоемких земляных работ, откос во все стороны обеспечивал сухость, а легкое возвышение предоставляло хороший вид на бухту. Единственным недостатком этого места было то обстоятельство, что утесы с южной стороны будут закрывать солнце ранней весной и поздней осенью, однако с этим пришлось смириться.

В воскресенье, 16 июля, погода была в выcшей степени ясной и теплой. Ранним утром члены моей партии сошли на берег с кирками, лопатами и лесоматериалами и начали копать фундамент. На фут ниже поверхности почва уже была замерзшей. Эта работа продолжалась целый день, после чего настало время заняться каркасом, уже подогнанным в бухте Мелвилла: его нужно было только собрать и сколотить гвоздями.

Я долго изучал все аспекты строительства моего дома. Мне хотелось, чтобы он сочетал минимальные вес и размеры с максимальной прочностью, теплотой и удобством.

Внутренние размеры дома составляли: 21 фут в длину, 12 футов в ширину и 8 футов в высоту от пола до потолка.

Хотя постройка дома началась сразу же после прибытия и велась очень энергично до тех пор, пока он не был перекрыт крышей, однако окончательно наше жилище было достроено только через несколько недель; работы в нем продолжалась время от времени, в промежутках между другими, более важными и срочными занятиями.

Завершенный дом состоял из двух обшивок, наружной и внутренней, разделенных воздушным пространством, образованным каркасом; ширина этого пространства варьировалась в пределах от 10 дюймов по бокам до более 3 футов в центре кровли.

С наружной стороны он был покрыт воздухонепроницаемой обшивкой, состоящей из плотно подогнанных листов просмоленной бумаги двойной толщины; с внутренней стороны – обшит толстыми досками, все щели между которыми были законопачены серой оберточной бумагой. Внутренняя стена была дополнительно обтянута плотными красными шерстяными индейскими одеялами.

Это сделало дом теплым и уютным и вполне пригодным для проживания летом и весной. Однако защитить нас от неистовых бурь полярной зимней ночи и температуры в полсотни градусов ниже нуля он не мог. Именно поэтому на расстоянии 4 футов вокруг всего дома была построена стена.

Основанием этой стены были камни, торф, пустые бочки, верхняя ее часть была построена из деревянных ящиков, в которых хранились жестяные коробки с продуктами, Ящики были расставлены с перекрытием, как обычно делают при кладке кирпичной стены. Я заранее предполагал и такое использование этих ящиков и поэтому специально заказал одинаковыми по размерам.

Зазор между домом и стеной был накрыт брезентом, а позже, когда пошел снег, кровля дома и коридора также были накрыты брезентом, этим же материалом были плотно обложены с наружной стороны и стены. Расположив таким образом ящики с продуктами, я высвободил дополнительное пространство внутри дома; доступ к продуктам был таким же простым, как если бы они хранились в доме на полках, а защитная стена прекрасно оберегала дом от капризов погоды.

В то время, как члены моей партии строили дом, экипаж судна занимался выгрузкой припасов и угля. Решение этой задачи отняло четыре совсем не легких дня. Айсберги не позволяли «Коршуну» стать на якорь, и он медленно курсировал вдоль берега, в то время как припасы перевозились моими вельботами.

В понедельник, 27 июля, после обеда меня перевезли, привязав к доске, на берег и положили в моей маленькой палатке, поставленной позади дома, откуда я мог наблюдать за работой. Мои люди работали до полуночи; в этом им любезно помогал мистер Ашхёрст, из партии профессора Гейльприна. Когда весь каркас был выгружен, они отправились на «Коршун», оставив миссис Пири и меня в палатке. Стая белых китов подошла, пыхтя и фыркая, к берегу перед палаткой; они и пуночки были единственными, кто навестил нас этой ночью.

Наш лагерь находился на расстоянии двух с третью миль к северо-востоку от мыса Кливленда, крайней точки южного берега бухты. Наши координаты были 77°40' с. ш. и 40°40' з. д. Мы расположились примерно на 30 миль севернее той широты, на которой разбилась несчастная «Жанеттта». На расстоянии одного градуса к северу произошли главные события в истории экспедиций пролива Смита. Два или три дня пути на вельботе или санях, в зависимости от времени года, привели бы нас к зимним лагерям Кейна, Хейса и Баддингтона или к страшному мысу Сабин, где погибла большая часть партии Грили. С нашего берега мы могли видеть острова, названия которых вписаны золотым буквами в летописи полярных исследований. За западной оконечностью острова Нортумберленд в хорошую погоду ясно и четко просматривались утесы «острова Гаклюйта», приютившего, почти триста лет тому назад, храброго Баффина с его маленьким судном.

Мы готовились провести зимнюю ночь на расстоянии 740 географических миль от Северного полюса.

Миссис Пири и я попрощались с нашими друзьями из западно-гренландской экспедиции и экипажем судна вечером 29 июля, так как «Коршун» должен был отчалить ночью или на следующее утро. Члены моей партии оставались на «Коршуне» и писали письма домой. Всю ночь ветер и дождь налетали порывами на нашу белую палатку на пустынном гренландском берегу. К утру мы заснули, но около 5.30 я был разбужен свистком «Коршуна». Я услышал прощальные крики, медленный шум винта «Коршуна» и скрип весел в уключинах. Моя партия переправлялась на берег, а «Коршун» ушел от нас к солнечным южным берегам. Миссис Пири, утомленная долгим бодрствованием, крепко спала, и я не хотел будить ее, прежде всего потому, что вид маленького судна, которое долго было для нее домом, а теперь исчезало среди айсбергов, мог сильно ее расстроить.

Вельбот доплыл до берега, и вскоре я услышал веселый стук молотков по стропилам и доскам нашего еще не накрытого крышей дома. Я уверен, что эта радостная на первый взгляд суматоха многим помогала забыть об уплывающем вдаль «Коршуне». Мои ребята работали усердно и хорошо, но они еще не втянулись в работу, добавляла проблем и штормовая погода, так что мы провели в палатке еще две ночи, хотя каждую ночь ждали, что неистовые шквалы, налетавшими со стороны рифов, сорвут ее с места и унесут прочь. Чтобы этого не произошло, каждый день палатку приходилось укреплять новыми валунами и крепче привязывать канатами.

Наконец, крыша, пол и стены были готовы, и мы перешли в дом из совершенно промокшей к тому моменту палатки; меня перенесли и положили в одном из углов на ряд ящиков с брикетами для растопки печи. Затем мы сложили печь, печная труба была выведена на крышу, как это принято в сельских домах, и постепенно наше снаряжение было перенесено под крышу и просушено.

Именно печь больше, чем любой другой элемент интерьера дома, потребовала нашего пристального внимания. Опустив ее в углубление в полу, так что очаг располагался ниже уровня пола, и проведя трубу через двойное окно, оба стекла которого были заменены жестяными листами, чтобы полностью изолировать трубу на всем ее протяжении от соприкосновения с деревянными частями, мы добились двух главных целей: согревали наше жилище у самого пола и надежно предохраняли дом от возможного возгорания.

Следующим жизненно необходимым в нашем домашнем обиходе делом стало обустройство правильной и равномерной вентиляции. Это было достигнуто соответствующим расположением воздуховодов, через которые из дома выходили влага и углекислый газ.

Когда на улице было очень холодно, теплый воздух, выходящий из трубы, был похож на густой белый дым. Грубые, но удобные койки были специально сделаны и подогнаны для каждого из нас; они вместе с небольшим числом стульев, столом и несколькими ящиками книг, составили меблировку дома. Наша библиотека состояла, по большей части из книг, посвященных полярным исследованиям, романов и других книг, а также итальянского словаря, который нам прислал кто-то из наших друзей, не приложив при этом, правда, другой литературы на этом языке.

Когда пошел снег, вся стена вокруг дома была засыпана слоем снега в фут толщиной; снег лежал на крыше так называемого коридора – прохода между домом и стеной вокруг него. Из валунов и снега мы возвели толстую стену для защиты кровли, а затем узкий снежный вход в коридор. Теперь наша крепость была хорошо защищена от самых жестоких холодов, бурь и снегопадов.

За исключением первых десяти дней, в течение месяца, после того как «Коршун» покинул нас, погода в целом была просто прекрасной. День за днем ярко светило солнце, вода в бухте была чистой и прозрачной, айсберги, освещенные нежным солнечным светом, казались сделанными из мрамора, дул тихий и теплый ветер. Я думаю, что погода, которой мы наслаждались в течение августа, была нехарактерной для этих краев, или, может быть, это было «полярное бабье лето». Однако уже к концу месяца дали о себе знать предвестники приближающейся зимы.

В последних числах августа появился сильный туман, погода резко стала портиться. 28 августа пошел снег, снегопад не прекращался в течение часа или даже двух. На следующий день горы по обеим сторонам бухты были покрыты снегом на высоте до 400 футов над уровнем моря. Дождь чередовался со снегом, и день был очень неприятным. Мы провели его, устроив в преддверии санного сезона ревизию наших саней. 29 августа снова пошел снег, а в полночь земля в первый раз была белой до самого уровня воды. На следующий день снег, однако, сошел и его не было видно ниже 300–400 футов над водой. В последний день августа стало очевидным, что лето заканчивалось. Маленький ручеек, протекавший вблизи дома, уже два дня как замерз.

Вскоре после того как уплыл «Коршун», я уже смог немного ходить на костылях, и сидя перед домом принимал солнечные ванны и наслаждался чистейшим воздухом. До середины месяца бухта не замерзала, но многочисленные небольшие айсберги были рассеяны по ее поверхности, и мы часто слышали громкий треск, когда они ломались на куски. Еще 15 августа я заметил, что снег на обледенелых вершинах гор, окружающих бухту Мак-Кормика, очень быстро таял, и был хорошо заметен голубовато-зеленый лед. Погода по большей части радовала нас, и я часто сидел перед домом, напротив моего вельбота «Мери Пири», наслаждаясь лучами северного солнца. Маленький ручеек около дома весело журчал, стаи гагарок летали над берегом, пронзительно крича, и каждые несколько минут я слышал разносившиеся по бухте треск и грохот разломившегося напополам айсберга. Мхи и скудная растительность скалистых склонов вдоль берега приобретали пурпурный оттенок, словно это была осенняя листва.

16 августа, распределив койки среди членов экспедиции, я окрестил наш дом, назвав «домом Красной скалы», из-за красноватых утесов, на фоне которых он стоял. Когда «Коршун» входил в бухту, эти скалы прежде всего бросились нам в глаза. Вскоре в доме Красной Скалы начались и празднества. Чтобы разнообразить наше существование, мы решили отмечать события и годовщины, имеющие особое значение для членов нашей партии. Первый из праздников в новом доме пришелся на 8 августа, день рождения моего помощника Мэтта. После утреннего кофе все пошли на охоту и вернулись вскоре после полудня с первым добытым оленем, которого Аструп подстрелил на плато за скалами позади дома. На охоте все нагуляли аппетит, что как раз подходило для праздничного обеда. Мэтт составил меню, и взяв все что нужно из наших припасов, сотворил изысканную трапезу.

Третья годовщина нашей с миссис Пири свадьбы пришлась на 11 августа, и в то время, как наши товарищи отправились на лодках охотиться на тюленей, миссис Пири создавала небольшое кулинарное чудо. Роскошный пир был сервирован на непокрытом скатертью столе в жестяных тарелках. В меню входили: рагу из гагарок, горячие бисквиты, яблочный пирог, груши, кофе и по стакану сотерна[32] на каждого. Такой изысканный обед очень понравился членам нашей партии, и они заявили, что отныне годовщины свадеб должны отмечаться как можно торжественнее.

По несколько часов подряд я проводил на солнце около дома или на откосах между домом и утесами. Я с удовольствием наблюдал за разнообразными проявлениями жизни вокруг меня. Стаи моевок ловили рыбу вдоль берега, белые киты играли в воде; их игры доставляли нам массу удовольствия. Немногочисленные серые чайки пролетали над нашим лагерем. 14 августа я увидел голубого песца, шедшего вдоль берега перед домом. Увидев меня, он остановился, но прежде чем миссис Пири принесла ружье, медленно побежал вверх. Я свистнул, и животное снова остановилось. Позвав Мэтта, я дал ему ружье и приказал идти за песцом. Вскоре Мэтт понял, что свист заставлял песца останавливаться и оглядываться вокруг, и таким образом, посвистывая время от времени, он подошел на расстояние выстрела и застрелил его. У песца были светло-коричневые глаза, он был истощенным и весил 7 фунтов. Его зубы стерлись, и, семеня на своих длинных ногах по берегу, он напоминал паука. Когда Мэтт нес свою добычу домой, над ним кружился ворон, и я застрелил его из моего трехствольного ружья. Он весил 3 фунта и был также очень тощим.

Немало часов я провел, наблюдая за огромными стаями гагарок, кружившими над нашим лагерем. Однажды после обеда, где-то в середине августа, мы наблюдали за перелетом стай, в каждой из которых насчитывалось от полудюжины до 200–300 птиц. Они летели практически над водой в трех-четырех футах от поверхности на расстоянии 100–200 ярдов от берега. Другие стаи кружили высоко в воздухе над домом, третьи – еще выше и были едва заметны. Большинство стай летели более или менее правильными треугольниками или серпами, вершиной или выпуклой стороной всегда вперед. 29 августа гагарки окончательно улетели от нас, попадались только отдельные, видимо случайно отставшие птицы. Кайры также исчезли, но серых чаек было еще много, они кружили стаями по 20 или больше птиц. 28 августа у мыса Кливленда я заметил гренландского сокола[33].

Моя сломанная нога зажила и 15 августа на костылях я вышел на первую прогулку; 16-го я взошел ковыляя на холм и слегка оперся сломанной ногой на землю. Ровно пять недель тому назад я сломал ногу, – это были пять недель потерянного бесценного времени, но я не буду сожалеть об этом, так как нога заживала и, без сомнения, все с ней будет хорошо, как и раньше.

Большую часть времени после 13 августа я проводил с маленьким теодолитом, определяя меридиан. 16-го я провел следующую серию наблюдений и через несколько дней получил данные для определения широты и часового пояса.

В 3.30 утра 18 августа Мэтт с криком вбежал в мою комнату: «Они вернулись, сэр!» И через несколько минут, обогнув мыс, наша партия высадилась перед домом со 130 кайрами Бринниха[34], в сопровождении семейства эскимосов – мужа, жены и двух детей, у которых были каяк, гарпун, сани и собака. Партия застрелила вблизи острова Герберта маленького моржа, которого они оттащили до мыса Кливленда и привязали там. Они очень преуспели в своем путешествии и всего за шесть дней добились очень многого. Все позавтракали, легли спать и проспали почти до полудня. После обеда, оставив Вергоева и доктора Кука дома и взяв с собой эскимоса, мы отправились к мысу Кливленда, чтобы освежевать моржа. Туземец сделал это очень быстро и умело.

Эскимосы поставили свою палатку около дома, привязали собаку к камню около небольшого ручья, и все, по-видимому, были довольны. Хотя «Коршун» на пути к бухте Мак-Кормика останавливался у Нетиулюме, эскимосского поселения на южном берегу Китового пролива, я по причине произошедшего со мной несчастья не видел никого из туземцев, так что первыми эскимосами, которых я встретил, и было это семейство, приведенное моей партией с собой с острова Нортумберленд. Мужчину звали Иква, его жену – Мен, девочку – Аннадор и мальчика – Нойя. Они все время были с нами, до тех пор, пока мы не покинули дом Красной скалы, за исключением нескольких коротких визитов домой; как мы узнали впоследствии, целью этих визитов было похвалиться своей важностью перед соплеменниками и похвастаться приобретенными у белых богатствами. Эти люди очень привязались к нам, так же как и мы к ним, и терпение и настойчивость Иквы, которому я дал один из моих винчестеров, позволили вдоволь разнообразить припасы дома Красной скалы олениной, а Мен стала преданной служанкой миссис Пири.

В августе мы хорошо поохотились, а впоследствии, после общения и ценных подсказок опытных местных охотников, охота стала еще лучше. Я уже упоминал, что нашего первого оленя мы застрелили 8 августа на черном плато позади дома. Вскоре после этого партия вернулась с острова Нортумберленд, где не слишком удачно охотилась на белых китов, но на следующий день до полудня Иква прибежал в дом, крича: «Морж, морж!» и показывая на бухту. Мы были уверены, что в бухту заплыли как минимум три или четыре моржа, и вскоре вельбот с охотниками уже был около них; через несколько минут, после залпа из двенадцати-пятнадцати выстрелов, убитый морж лежал на причале, несколько других были ранены. Морж весил 1569 фунтов, из этой массы кровь и внутренние органы весили 125 фунтов, а шкура – 220 фунтов, длина животного составляла 9 футов. Иква использовал шкуру на кровлю своего зимнего жилища, стены которого он начал возводить днем раньше. Камни он носил издалека; некоторые из них весили до 100 фунтов.

27 августа, вскоре после полуночи, Джибсон, Мэтт и Иква поймали самку моржа и детеныша. Молодое животное, тоже самка, привели к берегу, где оно лаяло, словно охрипший бульдог, пока его не пристрелили, чтобы положить конец его страданиям. Мы также подбили много серых чаек, гагарок и других птиц. В конце месяца мы наблюдали за заходом солнца, в первый раз со времени нашего прибытия в полярную область. В ночь на 29 августа нам впервые понадобился свет, и вахтенный жег свечи по несколько часов. Длинный летний день окончился, но зима пока еще не пришла.

В понедельник 31 августа на рассвете было светло и тихо, и я отправил Аструпа на лыжах в кратковременную разведку внутреннего льда к востоку от бухты Мак-Кормика.

Он вернулся в полночь спустя шестнадцать часов, пройдя, согласно расчетам, около 17 миль, но не обогнул вершины бухты. Аструп добрался до высоты 2645 футов, минимальное значение температуры, зафиксированное им, составило +25 °F. Он сообщил, что внутренний лед, в плане передвижения по нему, находится в прекрасном состоянии. Наш разведчик не видел ни трещин, ни промоин, ни полыней. Его наблюдения, однако, наталкивали на мысль, что отправная точка нашего весеннего санного путешествия по внутреннему льду должна находиться на северо-восточном берегу бухты, так как оказалось, что от вершины бухты Мак-Кормика до Китового пролива через лед проходила глубокая долина.

Вскоре после этого приключения ветер стих. Мы сели в лодку, и я вывел ее из лагуны, чтобы не оказаться запертым отливом. Однако как только мы попали на глубокую воду, где якорь уже был бесполезен, ветер подхватил нас и погнал в бухту. Мы с Иквой снова попытались поставить переднюю мачту (так как обе мачты были сняты со своих мест, когда вельбот был у берега), чтобы поднять парус. После двух или трех неудачных попыток, во время одной из которых Иква уронил мачту на мою сломанную ногу, я отказался от этой затеи и сел вместе с ним за весла, а миссис Пири у румпеля.

Мы старались изо всех сил и привели наше маленькое судно под скалы, находящиеся с восточной стороны ледника и хотя бы немного защищавшие нас от ветра, а затем дюйм за дюймом продвигались вдоль берега, пока не бросили якорь с внутренней стороны морены. Я не скоро забуду чувство облегчения, когда мы оказались в безопасности после трех часов борьбы с ветром. Люди, которым не доводилось проходить через подобные испытания, не поймут, вероятно, моих ощущений: я, человек, всегда веривший в свои силы, способный не только сам выбраться из тяжелой ситуации, но и помочь другим, оказался беспомощным и не смог помочь ни своим ближним, ни даже самому себе.

Мы начали понемногу успокаиваться, когда услышали с берега выстрел доктора и сквозь снежную завесу увидели, как он спускается с утесов. Вскоре доктор Кук уже сидел в нашем вельботе, и мы, подняв фок, быстро пошли по бухте к дому Красной скалы, оставляя за собой буруны, в которых весело подпрыгивал каяк Иквы. Все шло хорошо, пока мы не добрались до нависающего ледника, где после нескольких минут тишины ветер изменил направление и стал дуть с носа, угрожая, несмотря на все наши усилия, снести нас назад, в глубину бухты. Направив вельбот к берегу, мы бросили якорь и, укрывшись от бешеного ветра нашими прорезиненными одеялами, ждали, почти до утра, когда ветер достаточно стихнет и позволит нам взяться за весла и привести вельбот к дому Красной скалы.

Прихрамывая, я с помощью доктора шел по снегу к дому и обещал сам себе не покидать его, пока полностью не восстановлюсь. Однако сидеть дома без дела оказалось еще хуже, и два дня спустя я снова сидел в вельботе, в котором мы собирались отправиться к вершине бухты, чтобы поохотиться на оленей. В этот раз меня сопровождали миссис Пири, доктор Кук, Мэтт и Иква, дома же оставалась только жена Иквы с детьми. Высадившись, чтобы позавтракать у нависшего ледника, я внезапно увидел следы – это, как сказал, ни секунды не колеблясь, Иква, был Вергоев.

Изучив путь следов на некоторое расстояние, я увидел, что людей было трое и, так как не было каких-либо признаков несчастья или истощения, подумал, что партия просто вернулась, встретив какое-то препятствие во время путешествия по внутреннему льду. Во время охоты удача улыбнулась нам, и в течение двух-трех дней Мэтт и Иква принесли в лагерь девять прекрасных оленей. Вернувшись с запасом мяса и шкур к дому Красной скалы, я расспросил моих людей об их приключениях на ледяном покрове, а затем послал их к вершине бухты на «Вере», чтобы привезти назад снаряжение.

Попытка оборудовать передовой склад провизии оказалась безуспешной. Санная партия вернулась к Красной скале 12 сентября, с донесением, что мягкий снег сильно затрудняет перевозку припасов. Им удавалось тащить одновременно только одни сани, и поэтому они были вынуждены дважды проходить один и тот же путь; 8 сентября партия преодолела только одну милю, достигнув высоты 2300 футов. Снежная буря и сильный ветер задержали их в лагере до 9 сентября. На следующее утро тащить сани было еще труднее, и они до полудня прошли только милю. Пройдя затем три мили и понимая, что дорога не улучшится, они оставили груз на нунатаке, на высоте 2600 футов над морем, и вернулись домой без саней и спальных мешков.

22 сентября я снова послал Аструпа и Джибсона в верхнюю часть бухты, где они должны были зайти на внутренний лед и изучить условия насколько возможно дальше к северо-западу. Через пять дней они добрались до высоты 4600 футов, после чего, утомленые снежными бурями и тяжелой работой, решили вернуться домой. На третий день у них испортился термометр; до этого самая низкая температура, показанная им, была 2 °F. Аструп высчитал, что они прошли около тридцати миль вглубь территории. Они повернули назад в тот день, когда потеряли из виду землю. Сильные морозы их не донимали, по мнению Аструпа, температура не падала ниже –10 °F; в иглу было еще теплее.

Благодаря результатам этой предварительной разведки следующей весной моя санная партия прошла до северо-восточного берега и назад более 1200 миль, совершенно не утомившись, хотя мы и везли с собой все свои припасы, за исключением овцебыка, убитого на берегах океана. Когда полярная партия отправлялась в свое второе путешествие, миссис Пири, доктор Кук, Мэтт, Иква и я, взяв провизии на неделю, 23 сентября вышли на «Мери Пири» к заливу Инглфилда, чтобы попытаться разузнать, какую дичь мы можем добыть в той местности и познакомиться, по возможности, с эскимосами.

Обогнув мыс Кливленда, мы увидели северный берег пролива Мэрчисона. Несколько гагарок летали над нами; свежий лед начал сковывать пролив. Мы шли до двух часов пополудни, когда были остановлены свежим льдом в полдюйма толщиной. Так как лед был слишком толстым, чтобы идти через него, то мы пошли по его краю к юго-востоку, по направлению к острову Герберта, но найти проход дальше на восток нам не удалось. А затем произошли события, которые заставили забыть нас об этой относительной неудаче.

Мы увидели полтора десятка моржей, лежавших на большой льдине; я не теряя времени направился к ним. Они, по-видимому, не обращали внимания на нас и стали сползать в воду только тогда, когда вельбот практически пристал к льдине. Затем по берегу прокатился оглушительный треск ружейного залпа, а Иква глубоко вонзил гарпун в бок самки, бросившейся за своим детенышем в воду.

Мы едва не перевернулись, когда загарпуненная моржиха с огромной силой дернула наш вельбот, и мы оказались, если можно так сказать, на буксире, быстро плывя за пойманным животным.

Картина была очень впечатляющей. Испуганные и рассерженные моржи выскакивали здесь и там среди айсбергов и льдин, «Мери Пири» шла «на привязи», разбивая острым носом свежий лед, доктор Кук стоял на носу вельбота над веревкой, готовый обрезать ее, если моржиха нырнет под один из айсбергов или под льдину; Мэтт и я пытались, хотя это было и очень трудно сделать на раскачивающейся во все стороны лодке, пустить животному в голову пулю и остановить. Моржиха еще долго таскала нас на гарпуне, пока наконец мы не добили ее и детеныша, и, развернувшись, пошли назад к льдине, где забрали оставленные там головы двух убитых моржей.

Наш охотничий азарт был только раззадорен этим происшествием, и спустя несколько минут нас ждало новое приключение. Мы внезапно буквально наехали на стадо моржей и, сделав залп, убили двоих. Это разозлило моржей, и мы вдруг из охотников стали дичью. Нам пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы не подпустить к вельботу полсотни взбешенных животных. Стрельба не прекращалась ни на секунду, а Иква в это время, пронзительно кричал и колотил гарпуном по борту. Миссис Пири не теряла хладнокровия и перебралась с кормы, где она стояла рядом со мной, на дно вельбота – так она прикрывала своим телом мою сломанную ногу от случайных повреждений и перезаряжала магазины наших винчестеров, Это позволяло стрелять беспрерывно, так что ужасные животные во главе с огромным вожаком не смогли противостоять нам и, в конце концов, отступили, после чего мы перевели дух и подсчитали нашу добычу.

В лодке лежали четыре моржовых головы, и по меньшей мере еще четыре моржа были убиты и пошли ко дну. Мы наконец-то смогли причалить к берегу и расположиться на ночлег.

На следующее утро доктор Кук и Мэтт отправились на восток вдоль берега, к дому одного туземца, который, по словам Иквы, жил неподалеку от мыса Акленд. Их не было двенадцать часов, а я за это время нанес на бумагу рельеф и очертания пролива и сделал несколько его фотографий.

Доктор и Мэтт, пройдя, как они полагали, порядка 40 миль, вернулись в 10 часов вечера. Туземцев они не видели, но обнаружили четыре каменных иглу, превосходившие по размерам виденные нами ранее, из которых только один, по-видимому, был недавно занят. Они также отметили, что свежий лед, ставший на проливе, был уже достаточно крепким, так что по нему можно было пройти.

Поскольку лед не позволял плыть дальше, то мы, не найдя следов оленей на берегу, на следующее утро вернулись к дому Красной скалы, а еще через день, 26 сентября, переехали через бухту Мак-Кормика, чтобы поискать дичь в двух долинах на северной стороне. Отправившись в путь на «Мери Пири», мы вскоре встретили свежий лед и в течение трех часов шли, пробиваясь через него, к северному берегу. Причалив, я отправил доктора Кука и Мэтта разведать верхнюю долину. Миссис Пири и Иква остались со мной в лагере, где я сделал несколько фотографий и измерений. Около 8 часов вечера вернулись доктор Кук и Мэтт с двумя оленьими шкурами и одной тушей – трофеями, добытыми меткими выстрелами Мэтта. Поев, они принесли второго оленя. Из-за слишком крутого берега они не добрались до верхней долины и сообщили, что в глубине бухты лед намного толще. Был тихий, ясный, славный день, и ночью мы наслаждались заслуженным здоровым освежающим сном.

На следующее утро доктор Кук и Мэтт пошли за шкурой убитого тюленя. Когда они вернулись, мы спустили вельбот на воду и поплыли домой. Лед был плотнее, чем днем ранее. Положив свою сломанную ногу на нос лодки, я в течение семи часов ломал лед левой ногой. Вельбот приходилось иногда толкать вперед баграми или веслами, упираясь ими в лед. Если бы промедлили и остались еще на день, то попросту уже не смогли бы переплыть бухту. По пути мы видели много моржей и тюленей. Это путешествие настолько утомило нас, что мы пообедали прямо в нашей маленькой каюте, и эта скромная трапеза показалась нам просто великолепной.

Дни стремительно становились короче, и когда мы успешно завершили охотничью кампанию, переключились на подготовку нашего дома к зиме. В понедельник, 28 сентября, была установлена печка; мы за все время общения впервые увидели неподдельное удивление на лице Иквы, когда разгорелся огонь. Когда пламя с шумом потянуло в трубу, он даже стал пританцовывать, что-то выкрикивая на своем языке. Эта «новинка» отвлекла его на время от тюленьих и моржовых копий, которые он приводил в порядок для зимней охоты. Через две минуты после того, как я разжег огонь, температура поднялась до 90 °F.

На следующий день мы занимались вентиляционными отверстиями, ставили двойные рамы и т. д.

1 октября я установил наш домашний распорядок. Были определены четырехчасовые вахты, и доктор Кук, Вергоев, Джибсон и Аструп распределили их между собой.

В тот день, когда я распределил обязанности, я с удовлетворением насчитал в нашей кладовой пятнадцать оленьих туш; через несколько дней охота возобновилась, так как лед в бухте быстро утолщался. У берега скоро образовался ледяной пояс, и у нас впереди были целые недели хорошего санного пути.

Солнце быстро покидало нас, и 1 октября мы наслаждались его лучами только несколько часов после полудня. 3 октября я впервые прошел почти полмили без костыля и палки.

До наступления зимней ночи мы предприняли еще одно санное путешествие. Утром 7 октября мы отправились к вершине бухты Мак-Кормика, чтобы поохотиться на оленей и привезти назад груз, оставленный там партией, разведывавшей внутренний лед. Экспедиция состояла из миссис Пири, Джибсона, Аструпа и меня. Мы взяли трех собак и двое саней. Недалеко от первого нависающего ледника мы подобрали спальные мешки и принадлежности. Проскочив на санях через пару небольших прорубей и проехав с максимальной скоростью по тонкому льду, который прогибался под нами, мы снова оказались у ледяного пояса на расстоянии мили от верховья бухты и поехали по нему до лагеря, куда прибыли спустя восемь часов после отъезда из дома. Поставив палатку, мы забрались в нее, предварительно надев меховую одежду.

На следующее утро все снова пошли на охоту, я же из-за разболевшейся ноги пролежал весь день в лагере. В пятницу 9-го числа привезли с плато сани и груз, оставленный на внутреннем льду, и все снова отправились за оленями, оставив меня в лагере. Временами срывался снег, но я заметил, что теперь в верхней части бухты не было столько снега, как во время моего предыдущего посещения. 10-го числа снова была охота, и снова, как и день назад, безуспешная. Так как охота не приносила результатов, я решил вернуться к Красной скале. Прежде чем уехать, мы любовались видом откалывающихся от ледника (я назвал его «солнечным ледником») айсбергов,

Лицевая сторона ледника представляла собой крутой откос около ста футов высотой. Далеко вверху над широким фьордом, окаймленным отвесными черными скалами, возвышающимися на высоте от 1000 до 1500 футов над громадной ледяной рекой, мы видели внутренний лед, который постоянно питает ледник и неумолимо сталкивает его в море. Передняя часть ледника дошла до глубокой воды, и в то время как мы рассматривали ее, наше внимание привлекли зловещие звуки, доносившие от ледника. Громадная масса оторвалась с оглушительным грохотом, взметнув в воду тонны воды, и новорожденный айсберг поплыл, ломая свежий лед. На одном из небольших ледников, позади нашего лагеря, было большое место красного цвета, резко выделявшееся на белом фоне и растекавшееся вниз на лицевую сторону ледника. Цвет этого пятна был настолько ярким, что я назвал ледник «Ледником алого сердца».

После пятнадцатичасового путешествия мы прибыли в дом Красной скалы. Эскимосская собака и мой Джек без проблем все это время везли меня, миссис Пири и нашу поклажу, всего около 500 фунтов. Я решил, что это будет моя последняя прогулка в этот сезон, так как было понятно, что тяжелые физические нагрузки пока еще даются мне с большим трудом. Три месяца злоключений с ногой не могли не сказаться на моей выносливости, кроме того, нога начинала беспокоить меня, если я нагружал ее сверх меры.

В 9 часов вечера, в воскресенье 11 октября, стоявший на вахте Джибсон сообщил, что видит северное сияние. Это была бледная, трепещущая занавесь, расстилавшаяся от севера к югу и, по-видимому, не очень далеко от нас. В конце концов, сияние исчезло. В следующую ночь небо снова озарилось сиянием, которое началось в 11 часов и спустя три часа померкло.

Наши попытки раздобыть оленей в верхней части бухты оказались безуспешными, поэтому нас очень обрадовали результаты разведки 13 октября в Долине пяти ледников, на северо-восточной стороне бухты. Джибсон, Аструп и доктор Кук ушли на целых пять дней и вернулись домой с десятью оленьими шкурами, одной лисицей и одним зайцем. Мясо они спрятали. Доктор особенно показал себя во всей красе. До этого ему не удалось добыть ни одного оленя, а теперь он побил рекорд всей экспедиции, подстрелив пятерых во время послеобеденной охоты.

Мы вытащили «Мери Пири» на берег выше уровня приливов, перевернули вверх дном, положили на ледяные столбы, и построили вокруг нее стену из снега – так наш вельбот превратился в кладовую.

В понедельник вечером, 12 октября, Мэтт заметил на противоположном берегу бухты свет. Этот свет вызвал у нас удивление и даже некоторое смятение, мы пытались объяснить его появление причудливым отблеском каких-то блуждающих огней. Но более практично мыслящий Иква сказал, что это лампа эскимоса и что, вероятно, этот человек скоро прибудет к нам. И действительно, на следующий день после завтрака Мен прибежала в дом и взволнованно сообщила: «Там человек!»» В подзорную трубу я увидел мужчину с тремя собаками, который ехал через бухту, и вскоре быстрая упряжка появилась у ледяного пояса и подъехала к нашему лагерю. Эскимоса звали Наудингиа, но мы прозвали его Джамбо, так как для своего народа он был просто великаном – рост 5 футов 7 дюймов, весом более 170 фунтов.

Впечатление от немаленьких размеров Джамбо усиливалось эскимосской одеждой. У него были усы и бородка, одет он был в лисью куртку и штаны из шкуры медведя. Наудингиа, судя по всему, был вполне удовлетворен визитом, и на следующий день в сопровождении Иквы он ушел, чтобы, по-видимому, рассказать соплеменникам об увиденном и о нас самих Не прошло и трех дней, как он вернулся, вместе с двумя земляками, Кахуна и Аротоксуа. Лицо последнего, уже весьма пожилого мужчины, было очень кротким и мягким, его горло прикрывала шкура белого медведя, и мои не слишком почтительные спутники прозвали его «Гораций Грили». Вскоре они уехали домой, но 25 октября, уже вместе с семьями (Кахуна – с женой и тремя детьми, Аротоксуа – с супругой и одним ребенком) вернулись в наш лагерь; они прибыли на двух санях с всего по одной собаке в упряжке, вся партия, за исключением детей, шла пешком. Я позволил вновь прибывшим спать на полу дома.

Самым интересным и оригинальным персонажем среди наших туземных гостей была супруга «Горация Грили» – высокая и худощавая женщина с очень загорелым и морщинистым лицом. Впервые увидев миссис Пири, она принялась истерически смеяться. Затем она села возле печки и стала что-то говорить на своем непонятном языке, при этом не переставая хохотать. Неудивительно, что мы прозвали ее Сара Гамп[35]. Эта старая супружеская пара, как мы выяснили, была в свое время в доме «Полярис» и владела несколькими предметами, которые были подарены членами экспедиции доктора Холла, в частности, ящиком от секстанта и ожерельем из стеклянных бусинок.

1 ноября вечером к нам прибыла еще одна эскимосская семья – Аннаука, его жена Мегипсу и ребенок; они были из Нерке – поселения, находящегося далеко на северо-западе у мыса Александр, где они жили в своей уединенной хижине, ближе к полюсу, чем кто-либо другой на этом свете. Это была опрятная, хорошо одетая, добродушная молодая пара; особенно приятное впечатление производила женщина.

Мы прозвали Мегипсу Дези. Небольшого роста, сообразительная эскимоска сразу поняла все преимущества проживания в нашем доме. Она оказалась очень хорошей швеей и быстро заслужила наше расположение, так что я предложил ей и ее супругу поселиться в снежном иглу рядом с нашим домом и оставаться с нами до возвращения солнца, чтобы она могла шить для нас одежду из меха и спальные мешки.

Аннаука с энтузиазмом принялся за постройку иглу и вскоре уже накрыл его кровлей. Изнутри снежный дом был утеплен прорезиненным одеялом, пальто, которое Дези получила от Мэтта, одеялом, Джибсона и несколькими кусками просмоленного кровельного толя. Куски сала из моих запасов стали топливом для лампы, сделанной из жестянки от бисквитов, и моя швея со своим мужем без проблем прожили в иглу до тех пор, пока не привезли из своего отдаленного дома домашнюю утварь и запасы провизии. В снежном доме они жили до мая, а затем перешли в юрту, или, как ее называют эскимосы, тупик.

Эскимосы быстро сообразили, что имеют в моем лице безотказного покупателя собак. Иква и Наудинга рассказывали, что у эскимосов много собак, и я надеялся, что в будущем мы получим прекрасную собачью упряжку для весеннего санного путешествия. Я расспрашивал о собаках каждого эскимоса, приходившего к Красной скале, и к весне 1892 г. у меня уже были сведения о хозяевах буквально каждой собаки в округе, о том, где они живут и их, если можно так выразиться, финансовом положении; я четко знал, какое имущество у них есть и какие именно вещи они прежде всего захотят получить в обмен на своих собак.

Временами в октябре на наш лагерь налетали снежные бураны, но в целом погода была вполне благоприятной. 3 октября молодой лед достаточно окреп, так что Иква смог пройти полпути через бухту. Мыс Робертсон на противоположном берегу был покрыт красивой белой мантией. 3 ноября лед перед домом на расстоянии 150 футов от берега был толщиной 17 дюймов. Однако проливы между островами Герберта, Нортумберленд и Нетиулюме, на южном берегу Китового пролива, еще не были скованы льдом.

В течение всего октября солнце опускалось все ниже и ниже к горизонту, пока совсем не исчезло. 10 октября оно появилось очень низко за мысом Кливленда в 3 часа 10 минут пополудни и было сильно искажено рефракцией. 19-го числа солнечный свет озарил мыс Робертсона на противоположной стороне бухты около половины третьего пополудни, и мы наблюдали за переливом солнечных лучей, в свете которых искрились белые айсберги в Оменакском проливе и, пусть и совсем недолго, холмы на другой стороне бухты. Из-за облачной погоды мы не смогли точно установить, когда солнце окончательно спряталось за горизонт. 1 ноября для нас «официально» наступила полярная ночь. Однако в 7 часов утра, в ясную погоду, я еще мог различить горы в верхней части бухты. Луна во время полнолуния светила очень ярко.

7 ноября в лагере, не считая членов нашей партии, было семнадцать мужчин, женщин и детей; вой двадцати одной собаки делал ночь очень «оживленной». Мой маленький городок рос почти каждый день, и стало ясно, что нам нужно что-то вроде гостиницы. Поэтому 11 ноября был построен иглу площадью 60 квадратных футов, где могли остановиться посещающие меня друзья.

В это время мы по большей части работали в лагере, прежде всего в доме. Я устроил полки для моей библиотеки, сделал письменную конторку и занимался другими мелочами, которые должны были обеспечить наш комфорт во время зимней ночи. Миссис Пири украсила нашу комнату флагами. Все были заняты постройкой саней из привезенного мной дерева, одометров, предназначенных для измерения расстояния, пройденного нами во время наших будущих санных путешествий, и помп, которые могли понадобиться для откачки воды из наших вельботов при возвращении домой следующим летом; я же много внимания уделял приведению в порядок моего небольшого арсенала.

До наступления декабря у нас сформировалась целая колония туземных работников. Мегипсу и другие женщины занимались шкурами и пошивом одежды из них. Отец Том и Аннаука скоблили шкуры. Отец Том приносил пользу и в доме, подметая пол и наводя время от времени порядок. Он часто говорил, что хотел бы пойти с нами, но затем его планы изменились. Отец Том – один из самых примечательных эскимосов, с которыми нам довелось общаться, и потому вполне заслуживает, чтобы рассказать о нем поподробнее.

Эскимос по имени Кайоападу был братом Иквы; для краткости мы называли его Кайо, а я прозвал Отцом Томом. Брат привел его к нам в конце ноября из Омануи, и он сразу стал незаменимым членом колонии Красной скалы. Деятельный и сговорчивый, готовый оказать услугу, хорошо и быстро понимавший, в отличие от большинства туземцев, что от него хотят, он быстро заслужил наше хорошее расположение к себе.

Кайо взял на себя заботу о большой комнате, он буквально бежал за щеткой, когда видел малейшую пыль или мусор и постоянно напоминал соплеменникам, чтобы они не несли грязь во «дворец великих белых людей». Он рассказывал, что жизнь в иглу брата не доставляла ему удовольствия: дом был слишком мал, а брат слишком много разговаривал, и эта болтовня утомляла его. Поэтому Кайо спросил у меня, можно ли ему спать у нас на полу. Я дал ему пару одеял и позволил расположиться в углу большой комнаты. Утром он заботливо складывал свои одеяла и клал в пустой ящик снаружи.

Однажды к нам пришла вдова по имени Кляйю со своими тремя дочерьми. Они пробыли у нас всего несколько дней, но и этого было достаточно, чтобы Кайо влюбился во вдову, и в один прекрасный декабрьский полдень, когда небо было усеяно ярчайшими звездами, он неожиданно заявил, что у него есть дела на юге и ушел вместе с Кляйю. Он сказал нам, что пойдет за своими оленьими шкурами и вернется после десяти «синнипа», т. е. ночей.

Однако прошло почти десять раз по десять «синнипа», прежде чем мы снова увидели его услужливое лицо. Он, казалось, чувствовал себя не совсем хорошо, когда снова, неспокойным мартовским днем, показался около дома Красной скалы, Немного позже в лагерь вместе с дочерьми пришла и вдова, точнее, теперь уже жена Кайо. Они поселились у Красной скалы, которая была для них домом до тех пор, пока в августе мы не уплыли отсюда на «Коршуне».

За время отсутствия Кайо мы услышали о нем несколько интересных историй. Надо сказать, что отзывы об этом человеке по большей части были совсем нелестными. Многие туземцы относились к нему с боязнью и даже ненавистью. Говорили, что он убил одного соплеменника и двух своих жен, а также что был ангакоком – колдуном, обладающим большой силой.

Кайо вернулся совсем другим человеком. Может быть, это случилось потому, что боялся потерять мое доверие из-за слишком долгого отсутствия. Мы узнали, что он был подвержен приступам безудержного гнева, во время которых, казалось, полностью терял контроль над собой. Раз или два во время этих приступов он сильно ранил ножом свою жену. Однако впоследствии, будучи погонщиком собак во время моего санного путешествия вокруг залива Инглфилда, когда мы прошли двести пятьдесят миль, он был совершенно спокойным и внимательным к нашим пожеланиям, как моим, так и миссис Пири.

В то время как мы с Аструпом отсутствовали, отправившись в путешествие по снежному покрову к океану, Кайо вновь почувствовал себя могущественным ангакоком, он часто впадал в летаргический сон, сопровождавшийся видениями, – перед ним словно наяву представал великий простор внутреннего льда. Затем, вернувшись, так сказать, в свою телесную оболочку, он потчевал миссис Пири рассказами о том, что видел далеко на севере одинокого белого человека, медленно бредущего к югу и что этим путником был я. Его репутация могущественного ангакока была безнадежно испорчена, когда, вопреки его предсказаниям, я вернулся. Незадолго перед тем, как я снова оказался в лагере, он грозился убить свою жену и ее почти взрослую дочь. Бедные женщины были так перепуганы, что ушли в дальнее поселение, и он несколько недель не мог найти их и уговорить вернуться к нему.

Вернемся к нашим повседневным делам. Доктор Кук успешно проводил опыты по изучению таяния снега над лампами с тюленьим жиром; каждый день ему приходилось решать новые задачи, хотя дел у него и без того хватало, например, ему ежедневно нужно было фотографировать наших «хаски» (так мы немного фамильярно называли эскимосов) Вергоев, Джибсон и я сооружали и налаживали самозаписывающий измеритель приливов, который был установлен 30 ноября и предназначен для того, чтобы записывать колебания океанского льда. В это время лед в бухте был толщиной 26 дюймов. Когда к проруби подносили свет, мириады креветок выплывали к поверхности, а когда свет уносили и перемешивали воду, появлялось фосфорическое сияние.

Суббота была определена всеобщим днем чистоты. В этот день, сразу же после утреннего кофе, основательно очищались труба, печь и яма, затем снимались все постели и, если позволяла погода, выносились на воздух. Вся комната убиралась, начисто выметался пол. В субботу вечером каждый член партии принимал ванну.

3 декабря я выкроил первый спальный мешок, и через день Дези почти сшила его. Вергоев и я наблюдали за измерителем приливов. Наклон дна составлял меньше дюйма на фут, и, по-видимому, движение льда здесь происходило быстрее, чем у форта Конджер.

Красная скала была засыпана громадным сугробом, который почти скрыл ее из виду. 9 декабря моя швея начала шить первую «кулиту» – куртку из оленьей шкуры. Вся кожа из наших запасов была обмята, мех подготовлен для пошива. 17 декабря я завершил строительство саней.

На открытом воздухе мы практиковались в ходьбе на лыжах и снегоступах, совершая прогулки к берегу, чтобы понаблюдать за айсбергами и проверить лисьи капканы.

Аструп и я сделали два или три одометра и использовали их для измерения расстояния вокруг Красной скалы.

Туземцы все это время приходили и уходили. Мои люди обычно давали им прозвища, иногда не слишком почтительные. Троих, например, из-за некоторых особенностей прозвали Священником, Злодеем и Насмешником. Злодей, надо сказать, был совершенно безвреден. Был здесь также Анингана – несчастный сумасшедший. Однажды вечером эти туземцы состязались в силе со своими белыми друзьями; это состязание показало, что члены моей партии превосходили эскимосов как в силе, так и ловкости.

Мегипсу и Аннаука, навестившие в начале зимы свой дом в Нерке, вернулись с молодой девушкой по имени Тукумингва. Мегипсу сказала нам, что медведь забрался в ее хижину и съел припасенного ею тюленя. Тукумингва, которую мы видели в первый раз, оказалась двенадцатилетней девушкой, одной из самых красивых представительниц слабого пола среди туземцев. Ее отец недавно погиб во время охоты на морского зайца. Она стала работать и шить под руководством Дези и вышла замуж, прежде чем мы вернулись домой. Так что событий в нашей жизни хватало, мы отнюдь не тосковали в темноте и не были подавлены окружающей нас обстановкой.

В течение зимы члены моей партии устроили небольшое состязание – кто построит самые лучшие сани. Взяв за основу модель саней Макклинтока, я обнаружил, что мы можем без ущерба для прочности уменьшить их вес на две трети или даже больше. В то время как сани Макклинтока весили 125 фунтов, мы при прочих равных строили сани весом от 35 до 48 фунтов. Интересные результаты были получены и в отношении спальных мешков. Наши были сделаны в соответствии с условиями возможной ночевки на открытом воздухе во время зимней ночи.

Мои помощники также были заняты подготовительными работами. Все занимались своим делом с энтузиазмом, каждая мелочь, касавшая подготовки к предстоящему путешествию, скрупулезно обдумывалась и обсуждалась. Умственная и физическая энергия, которая так или иначе расходовалась на эту подготовку, помогала нам оставаться здоровыми телом, жизнерадостными и полными надежд. Мы много читали. У меня было полное собрание книг по исследованиям Арктики, и я и члены моей партии постоянно заглядывали в эти книги. Нам были интересны истории и приключения, описанные в этих книгах, и полезны сведения, которые мы могли почерпнуть из них. Впрочем, наши представления о полярном крае, туземцах, зимней ночи, холоде, бурях или трудностях отличались от описаний наших предшественников, зимовавших недалеко от бухты Мак-Кормика. Наш собственный опыт позволял утверждать, что некоторые из вычитанных нами сведений были не совсем верны, особенно те, которые касались жизнерадостных и простодушных эскимосов, общение с которыми было очень полезным для нас; другие казались преувеличенными, а третьи вообще не имели ничего общего с реальностью.

Туземцы служили нам объектом изучения и в то же время общение с ними не носило формальный характер. Иква, мой главный эскимосский охотник, получал несказанное удовольствие, подражая звукам нашего языка, и его английское произношение было очень забавно. Мегипсу, или Дези, была особенно мила и стала просто кладезем полезных сведений, как только мы более-менее стали понимать друг друга.

Мегипсу, благодаря поразительному проворству и сообразительности, была главной портнихой. Поменяв свой неуклюжий наперсток на американский, она расторопно работала с помощью блестящего орудия своего ремесла. Работа спорилась у нее в руках. Швы были крепкими и можно было с уверенностью гарантировать, что они не разойдутся, стежки у нее получались ровными и так близко один к другому, что нитка совершенно скрывала кожу. Красавица Тукумингва также была превосходной работницей. Мысли о предстоящем замужестве, супруге – охотнике на моржей, и собственном иглу, не отвлекали ее от работы. Внешностью старая Сара Гамп не могла похвастаться, но и она приносила пользу, занимаясь починкой одежды и другой мелкой работой, а под ее болтовню, казалось, время пролетало совершенно незаметно. Кроме них, у нас работали еще семь швей, в том числе Мен, жена Иквы, и супруга охотника Кессу, которую звали точно также; последняя, впрочем, провела с нами совсем немного времени. Женщины никогда не слышали о восьмичасовом рабочем дне, и охотно соглашались, когда было нужно было шить по 10–12 часов в день и даже больше.

В эту зиму эскимоски работали гораздо больше, чем когда-либо, поскольку кроме шитья для нас им приходилось заниматься и собственным хозяйством. Нужно было ставить заплаты на одежду мужей и детей и готовить еду; впрочем, их рацион был весьма прост. Так или иначе, самой полезной и безотказной швеей была только одна Мегипсу, которая оставалась с нами почти все время; большая часть одежды была сделана именно ею.

Моя фоторабота во время полярной ночи ограничивалась предметами этнографического характера. Как только наши друзья эскимосы стали навещать нас, мы принялись изучать и фотографировать их.

Доктор Кук, целенаправленно занимавшийся этнографическими изысканиями, провел в течение зимы антропометрические измерения семидесяти пяти человек, а я подготовил целую серию фотографий тех же людей, снятых обнаженными спереди, сзади и сбоку.

Обычно я становился с камерой с одной стороны печки, отделявшей комнату миссис Пири от главного зала, с другой ее стороны находился Мэтт, заведующий вспышками, доктор Кук ставил туземцев на противоположном конце комнаты. Тут же стоял стол, на котором он записывал антропометрические данные.

Интересно было наблюдать за тем, как туземцы поначалу очень стеснялись, как мужчины, так и женщины. Они поначалу не понимали, почему я хотел сфотографировать их голыми, и думаю, что они в итоге так и не разобрались, зачем это нужно.

Я сказал им, что мы хотим сравнить строение их тела со строением тел других народов мира, и вскоре некоторые из них пришли к определенным выводам и решили, что наша работа проводится в интересах совершенно похвального и пристойного любопытства. Однако при этом они спрашивали доктора Кука, не использую ли я полученные сведения, чтобы при помощи колдовства делать других людей.

Вспышка всегда была предметом оживленного обсуждения. Всем вновь прибывшим, прежде чем они успевали распрячь собак, рассказывали буквально обо всем, что происходило до их прибытия, и как только туземец был сфотографирован, он неизменно начинал передавать восхищенной группе каждую мельчайшую подробность.

При ясном небе и луне полярная ночь была великолепна. В этой сухой атмосфере луна и звезды, казалось, светили гораздо сильнее и ярче, чем в умеренных широтах. Мы часто видели северное сияние, но его интенсивность и четкость были не столь выразительными, как в южной Гренландии.

14 ноября был прекрасный день, и после обеда и ночью очень ярко светила луна. Температура поднялась на несколько градусов выше нуля, и весь день в доме было очень жарко. 16-го числа полный месяц был окружен кольцом – увиденная нами картина очень впечатляла. Луна, висящая в безоблачном небе, Арктур, Альдебаран и Большая Медведица ярко, как-то даже по-особенному сверкали. Внутренний лед во время лунных ночей был хорошо виден у верхней части бухты, и свежий лед у края воды, промытого недавним приливом, опоясывал берега бухты серебряной лентой.

Многие из зимних дней были похожи на этот, когда мы с воодушевлением наслаждались пребыванием на свежем воздухе. Едва ли не все члены партии катались на лыжах или коньках, и фотографии этих моментов, например, во время спуска с холмов, получались особенно удачными. Временами кто-либо зарывался головой в снег, а его ноги с лыжами болтались в воздухе.

Аструп был настоящим докой в ходьбе на лыжах, ведь он научился этому в Норвегии, на родине всех настоящих лыжников. Члены партии многому научились под его руководством, хотя и не до конца освоили технику подъема. Намного проще были снегоступы и наши «лыжи-коньки», хотя на более-менее ровной местности мы все достаточно сносно освоили и передвижение на лыжах.

Погода радовала нас на протяжении примерно двух третей «большой ночи», и только треть полярной зимы сопровождалась бурями и низкой температурой.

Мы выпили стоя. В семь часов вечера мы встали из-за стола, и как только были убраны остатки обеда и их место заняла тушеная дичина, я пригласил наших друзей «хаски» на рождественский ужин. Арнгодогипса, он же Злодей, занял мое место во главе стола, Мегипсу (Дези), разливала чай вместо миссис Пири.

Вряд ли где-нибудь еще за рождественским столом собиралась такая же веселая и странная компания. Под руководством доктора Кука эскимосы тщательно помылись и почистились, а благодаря «вечерним одеждам» – тюленьим курткам и медвежьим штанам у мужчин, и лисьим курткам и штанам у дам, они выглядели очень представительно. Принимая во внимание их ограниченный опыт в рождественских обедах, они справились с ним очень хорошо. «Молодой муж» был, действительно, немного перевозбужден, а Мийя подвергал опасности свои глаза, держа нож и ложку одновременно в правой руке и этой же рукой отправляя пищу в рот. Он был так невоспитан, что встал и попытался выловить вилкой лучшие куски мяса. Однако остановился, когда Злодей упрекнул его; последний, скорее всего, был не столько оскорблен нарушением этикета, как просо хотел, чтобы мясо было по-честному распределено между всеми. Злодей хорошо справлялся со своими обязанностями и с достоинством раздавал всем мясо. Дези грациозно наливала чай. «Тукту» (дичь) составляла первое блюдо, бисквиты и кофе – второе, а леденцы и изюм – десерт. Затем мы развлекали (и развлекались сами) эскимосов до позднего вечера. В общем, арктическое Рождество прошло очень весело.

Вечером следующего дня я вместе с доктором Куком и Мэттом осмотрел несколько лисьих капканов. Один из них был закрыт и забрызган кровью, в другом же отсутствовала приманка, но он не был закрыт. Три других были не тронуты. Возвращаясь назад, мы побежали наперегонки, и мне кажется, что я бежал хорошо, особенно учитывая то, что это была моя первая пробежка с тех пор, как я сломал ногу.

После Рождества стало очевидно, что полуденные сумерки увеличиваются. Только те, кто долго прожил в темноте, когда самые яркие дни озаряются только холодными, отраженными лучами луны, поймут, с каким восторгом и удовольствием мы отмечали признаки возвращения солнца. В 9 часов утра 28-го числа можно было разглядеть скалы позади дома, а в полдень противоположный берег бухты был освещен отражением.

Вечером 29 декабря пошел снег и не прекращался до следующего утра, в результате чего толщина снежного покрова Красной скалы увеличилась сразу на фут. Дул свежий ветер с верхней части бухты, и температура быстро поднималась. В 9 часов вечера термометр показывал 113/4 °F.

В четверг, 31 декабря, налетел сильнейший шторм. Ветер срывался с утесов позади нас. Температура, однако, выросла до 16,5 °F. Мы готовились к празднованию Нового года. Миссис Пири разослала приглашения всем обитателям дома «пожаловать в южную комнату дома Красной скалы с 10 часов 31 декабря 1891 г. и до начала 1892 года». Во время обеда лай моих двух ньюфаундлендов известил нас о прибытии эскимосов; их привели по окончании обеда. Это были наши старые знакомые: Кессу из Нетиулюме, с женой Мен и ребенком; Кайовито, нескладный гигант из Наркзарсоми, Утумайа, его брат, чуть пониже его, Татара и Акпалиасуа, двое молодых парней с мыса Йорка. Наши новогодние приготовления не позволили уделить им должного внимания, хотя гигант и сказал, что желает продать прекрасный бивень нарвала, несколько кож и другие вещи, за которые хочет получить ружье.

В 10 часов вечера начали прибывать наши гости. Все, по-видимому, оценили угощенье, состоящее из печенья, пончиков и мороженого, и когда часы пробили полночь, семь стаканов были подняты с пожеланием весело встретить Новый год. Миссис Пири в черно-желтом платье с раскрытым веером в виде пальмового листа изумила наших эскимосов, с восхищением наблюдавших за происходящим из соседней комнаты. Словно завидуя свету, теплу и радости, снаружи неистово завывал ветер, а снег кружился в ослепительной метели; впрочем, было не сильно холодно – от +3 до +12 °F.

Новогодний утренний кофе был подан достаточно поздно, после чего Джибсон и Вергоев открыли «атлетические состязания», проходившие при просто сумасшедшем ветре.

Эти соревнования представляли собой бег на сто ярдов: сначала как обычно, лицом вперед, затем задом наперед, а потом на четвереньках. Состязания эти вызывали жаркие споры, но из-за того, что Мэтт, стоявший у старта, и я – у финиша, были больше озабочены тем, чтобы согреться, а не тем, чтобы следить за временем, а также потому, что в темноте очень сложно было различить «спортсменов», о том, кто же победил на самом деле, приходилось только догадываться. В общем, мы, чтобы не вызвать нездоровой конкуренции, решили наградить всех участников.

В 3 часа пополудни все снова сели за новогодний стол; мы постарались доставить удовольствие эскимосам, накормив их гагарками и олениной, и нам это удалось. На следующий день буря утихла, температура начала понижаться, и наши гости отправились домой.

Перед уходом Кессу рассказал мне последнюю охотничью историю. Даже в темноте зимней ночи в ледяной расщелине возле открытой воды, недалеко от Нетюулюме, ему удалось загарпунить большого моржа, и после многочасовой борьбы он убил чудовище и привязал его. После этого Кессу вернулся в деревню за подмогой и с помощью своих соплеменников вытащил животное из воды; его запас провизии пополнился свежим мясом. В доказательство правдивости своих слов Кессу показал мне свежие и окровавленные бивни моржа.

Я обнаружил в моем журнале следующую запись от 2 января.

«В доме Красной скалы прошли праздники и наступил новый год. Оправдает ли он те надежды, которые я возлагаю на него? Покажет время. Мне кажется, что все будет хорошо. Сегодня после обеда миссис Пири и я пошли проверить лисьи капканы; идя по хрустящей ровной поверхности бухты и размышляя о нашем путешествии, я не мог избавиться от мысли: не оказались ли мы случайно в очень благоприятной местности, или же в особенно удачный год, или, может быть, наши предшественники невольно преувеличивали перенесенные ими испытания и суровость климата?»

Работа в моей полярной мастерской не прекращалась. Аструп трудился над полозьями из ясеня для второй собачьей упряжки. Доктор Кук и Иква занимались стойками и поперечинами. Я, распилив бивень нарвала на четыре части, обтесывал их на подрезы для саней и кроил оленьи штаны. Иква и Джибсон делали сцепки для саней из рогов и костей. Аннаука вытачивал костяные кольца для собачьей упряжки, Дези шила, Мен выскабливала шкуры, а миссис Пири работала над моей меховой курткой.

В понедельник, 11 января, небо прояснилось. Снежный пейзаж был залит ярким светом луны, даль была серебристо-туманной и над бухтой растянулся низкий слой облаков. Сумерки на юге в полдень были яркими, и вечером температура упала до –35 1/4 °F. В таком холодном воздухе пар из дома Красной скалы поднимался из каждой отдушины. Более скромные жилища поселения были практически полностью занесены снегом. Подготовка одежды из меха шла по плану, и я закончил великолепный спальный костюм, весивший всего 10 фунтов. На следующий день температура упала до –40 1/2 °F., светлая луна на фоне ослепительно белого снега светила так ярко, что эту потрясающую картину трудно передать словами.

13 января – день происшествия: едва не начался пожар. Аструп уронил ящик со спичками с полки на печку и вокруг нее. Спички моментально вспыхнули. Доктор Кук, дежуривший на ночной вахте и спавший на ближайшей к печке скамье, спрыгнул прямо в спальном мешке на пол и упал, как раз «вовремя» – я с размаху выплеснул полное ведро воды, которая по большей части попала доктору прямо в лицо. Второе полное ведро, моментально последовавшее за первым, убедило доктора Кука в слаженности и четкости действий «пожарного отделения» и заставило его в замешательстве отступить. Третьим ведром огонь был потушен.

15 января в полдень сумерки отражались от южного склона гор, и мыс Робертсон на противоположной стороне бухты был освещен стальным светом зари. Температура замерла на отметке –40 °F.

Мегипсу рассказала мне о черной пыли, принесенной восточным ветром и выпавшей на мысе Йорк около года тому назад и сильно испугавшей туземцев. По соседству с нами черной пыли было немного. Большего мне разузнать не удалось, но я не сомневался в правдивости этого рассказа. Это, на мой взгляд, говорит о возможности появления в этой местности вулканической пыли, может быть, из какой-нибудь северной части, еще не исследованной.

26 января юго-западное небо светилось несколько часов темно-желтым и розовым цветом. Впрочем, Арктур и Большая Медведица в полдень были еще видны. После завтрака мы с миссис Пири пошли на лыжах к большой горе в виде амфитеатра, находящейся в полутора милях по направлению к Долине пяти ледников.

Над расщелинами во льду вдоль берега и вокруг гор подымающиеся от них замерзающие ледяные пары образовывали облака тумана.

Вечером три собаки Арнгодоблао и еще одна, незнакомая мне, буквально ворвались в деревню, таща за собой свои постромки. Через час пришли Нипсангва из Кеати и Тавана с верхней части залива Инглфилда, с ними были еще три собаки. Тавана упал в воду и его сани остались на льду. Я дал обоим горячего пунша, и они легли спать на полу.

Нипсангва был братом Аннауки, мужа Дези. Тавана жил со своим семейством и еще одним далеко к северу у вершины залива Инглфилда. Они были очень разными: Нипсангва – сильный, проворный, атлетического сложения, Тавана же – какой-то нескладный, с птичьими ногами, небольшого роста, с больными глазами и походкой, похожей на походку бентамского петуха.

Я узнал от пришедших, что в окрестностях острова Гаклюйта и между ним и Нортумберлендом была еще открытая вода, и лед в проливе между нашим лагерем и Нортумберлендом был очень тонок и местами опасен, так как толстый слой снега защищал его от низкой температуры сверху, а снизу подмывала вода. Возле Кита и Нетиулюме снега было немного, часто дул сильный ветер. В верхней же части залива Инглфилда снега нанесло достаточно. Мерктосар, одноглазый охотник из Нетиулюме, и Кудла убили молодого медведя около мыса Пэрри. Мне доставляло удовольствие видеть перед дверью дома семь прекрасных собак и знать, что страшное пиблокто, или собачья болезнь, давно не встречалась в наших краях.

В пятницу утром, 12 февраля, Аструп и я отправились на лыжах и в меховых одеждах на ледяной покров за Четырехмильной долиной. Мы покинули дом Красной скалы в 9.30 утра и спустились около него на лед бухты. Так как три спиртовых термометра показывали –44°, –43° и –44 °F, то я надел куртку мехом внутрь. После нескольких сот ярдов от дома мне стало жарко, я снял куртку и вывернул оголенными руками наизнанку. Когда я закончил эту операцию, пальцы мои закоченели, но вообще мне было достаточно тепло.

На высоте 2000 футов Аструп остановился передохнуть, а я пошел на ледяной покров и поднялся до высоты около 3000 футов. Начало темнеть; положив голову на Джека, я прилег на четверть часа под нестихающим ветром ледяного покрова. По странному противоречию, которое я часто замечал в полярных областях, мои мысли были заняты рифами, знакомыми мне с юности, и волнами летнего моря, шумящими у их подножия.

Поднимаясь, я сравнительно легко воткнул свой альпеншток на два фута снега (шедшего этой зимой) до ледяной поверхности, образовавшейся в предыдущее лето; в лед острие вошло еще на полтора фута.

Вернувшись с ледяного покрова, я присоединился к Аструпу, и мы пошли домой. Большая желтая луна, окруженная розовым гало, уже поднялась над утесами, когда мы в семь часов вечера вернулись домой, после прогулки длиной в пятнадцать миль. Еще несколько дней, и появится солнце.

Постоянные заботы, сначала связанные с обустройством дома, а затем постройкой саней, ежедневные упражнения на воздухе, посещения туземцев, приятные хлопоты в виде праздников Дня благодарения и Рождества, славное общество и прекрасная еда, – во многом благодаря всему этому арктическая зима пролетела для нас практически незаметно.

Несколько раз я начинал дремать, но большую часть времени размышлял о том, как выбраться из сложившейся ситуации, особенно если буря продолжится еще несколько дней. Больше всего меня беспокоило то, что наша верхняя одежда и обувь остались глубоко под снегом; мне удалось спасти только мои собачьи штаны. Их и лопату я держал около себя. Я знал, что мы могли спокойно оставаться в мешках еще, по крайней мере, сутки, но если буря продолжится дольше, я решил попробовать откопать куртку и пару унтов и идти домой за одеждой.

Я снова задремал, но внезапно проснулся, услышав шум, как будто падал град, и, выставив руку из мешка, почувствовал крупные капли дождя, замерзавшие прямо на лету. Подвигавшись в мешке, я почувствовал, что он сильно задубел, но, к счастью, еще не примерз. Посоветовав моим спутникам раскачиваться со стороны в сторону вместе с мешками, чтобы не примерзнуть ко снегу, я с беспокойством ожидал развития событий. Сильный дождь не позволит откопать вещи, и, в случае, если мне будет необходимо отправиться домой, я буду вынужден надеть верхнюю часть мешка, мои собачьи штаны и пару носков, находившихся в мешке. Я был обут хуже других; у моих товарищей были чулки и носки, а у меня только носки.

К моему безграничному облегчению дождь длился не более часа, а затем снова начал падать снег. Ветер также вскоре прекратил свои постоянные и однообразные завывания и налетал перемежающимися порывами, что я радостно приветствовал как признак прекращения бури. Я снова заснул. Проснувшись, я увидел, что отверстие моего капюшона затянуто льдом, но ветер был много слабее, и промежутки между его порывами продолжительнее. Выставив руку и счистив наледь, я с удовлетворением отметил, что внутренний лед был залит лунным светом; луна только что выглянула из-за черных туч над островом Герберта. Снег перестал идти, но ветер все еще мел мелкий снег по поверхности льда.

Я немедленно сообщил приятную новость своим спутникам и узнал от доктора, что ему было холодно. Я пополз к нему не вылезая из мешка и лег у изголовья, с наветренной стороны. Но так как ему не стало теплее, а температура быстро понижалась, я вернулся назад, взял лопату и вырыл яму в снегу. Затем я распустил завязки мешка доктора, снял с рукавов наледь, поправил капюшон и помог ему доползти до ямы, в которой он и устроился. Для защиты от снега я положил ему на голову свои штаны, а сам лег у наветренного края ямы над ним. Я с радостью отметил, что полная защита от ветра вкупе с движением восстановили его температуру, и ему стало совсем тепло.

Мы лежали таким образом в течение нескольких часов; ветер постепенно утихал, день становился светлее. Я попросил Аструпа, одетого теплее всех, попытаться откопать нашу одежду. Но прежде мне нужно было помочь ему: развязать мешок, очистить наледь с отверстия капюшона и помочь ему сесть. К несчастью, один из рукавов его мешка оторвался, и его рука замерзла до такой степени, что он не мог больше работать, поэтому я велел ему лечь, а сам взял лопату. Был четверг, 8.45 утра. С большим трудом, из-за очень твердого снега, замерзших рук и неудобства работы в спальном мешке, я откопал меховую куртку, пару штанов и пару унт. Аструп переоделся в них и, быстро пробежавшись, чтобы размяться, взял лопату и продолжил отбрасывать снег. Температура была +3 °F, дул легкий ветер.

Как только Аструп откопал вторую куртку, пару штанов и пару унт, я отправил его помочь доктору Куку одеть их. Доктор снова совершенно окоченел и хотел вылезти из мешка, чтобы подвигаться и согреться.

Пока они занимались всем этим, я отрыл в своем углу иглу спиртовку, чай, сахар и молоко и вскипятил воду. Было 11.45 утра. Небо на юге разукрасилось розовыми, красными, пурпурными и зелеными полосами; среди них выделялось одно ярко-желтое место, на котором должно было показаться солнце. Я вытащил из своего мешка санные вымпелы, флаги Дальгрена и Академии и, прикрепив их к лыжам и альпенштоку, воткнул в твердый снег. Ветер в этот момент усилился, и яркие складки наших флагов, самых красивых в мире, затрепетали на ветру.

Желтые лучи солнца осветили самую высокую скалу острова Нортумберленд, к западу от нас; минутой позже ярко засверкал мыс Робертсона на северо-западе, и, наконец, большой желтый диск, появления которого мы так долго ждали, показался над ледяным покровом к югу от Китового пролива.

В одно мгновение снежные волны внутреннего льда заволновались, словно море сверкающего расплавленного золота. Ни богатство, ни слава никогда не затмят в моей памяти воспоминания о том торжественном моменте, когда я, ликуя вместе со сверкающими волнами великого белого моря, радовался возвращению солнца на ледяном покрове, высоко над землей,

Никогда еще до сих пор ни человек, ни флаг не приветствовали с пустынных высот «большого льда» появления такой желанной зари, которая ознаменовала завершение длинной северной ночи.

Несколько минут мы наслаждались божественной картиной, а затем вернулись к горячему чаю и откапыванию нашего багажа. Допив чай, я переоделся в свой дорожный костюм. Читатель может себе представить «удовольствие», испытанное мной от этого переодевания: моей «гардеробной» был внутренний лед с ветром и температурой три градуса выше нуля. В этой находящейся на возвышении и уходившей за горизонт «спальне» я имел счастье выбраться из своего спального мешка в одной только рубашке и надеть замерзшую пару кальсон, чулки, меховую одежду, штаны, покрытые снегом внутри и снаружи, и пару унт, которые нужно было медленно оттаивать, по мере того, как я натягивал их. Однако мне было не так уж и холодно, вероятно потому, что в мешке было тепло, и я выбрался из него с достаточным запасом сил и теплоты, чтобы пройти через это испытание.

Надев меховую одежду, тотчас испытываешь ощущение теплоты. По моим наблюдениям человек в оленьей и собачьей одежде не чувствует, какими бы сырыми не были нижнее белье или внутренняя поверхность меховой одежды, ни холода, ни ветра, даже оставаясь неподвижным, при температуре не ниже –25… –30 °F.

Покончив с раскопками в снегу, мы упаковали наши вещи и отправились домой. Снег был таким плотным, что легко выдерживал меня с сорокафунтовым тюком на спине. Дул очень сильный ветер, поверхность ледяного покрова во многих местах была обнажена до слоя льда, намерзшего за прошлое лето. Мой термометр, зарытый в снег в воскресенье после обеда, был вырван ветром и оставался только на два дюйма в снегу; наветренная сторона термометра, альпенштока и снегоступов доктора, воткнутых в снег, была покрыта плотным, совершенно прозрачным льдом в четверть дюйма толщиной. От вершины Одномильной долины до мыса Кливленда поверхность земли очистилась от снега; также были почти полностью обнажены верхние и боковые части островов Герберта и Нортумберленд, мыс Робертсона и северный берег нашей бухты.

Мы вскоре пришли к вершине долины и спустились по твердому крутому сугробу в ее середину. На полпути я с удивлением увидел, что снег покрыт коркой непрозрачного желтоватого льда. Поверхность ледяной корки была взрыта ветром и похожа на печной шлак. Немного далее, где порывы ветра были, по-видимому, еще более свирепыми, снег сдуло полностью, и наветренная сторона каждого валуна, обломка скалы и голыша была покрыта льдом, окрашенным в слегка желтоватый цвет тонкими частицами, нанесенными штормом с утесов.

Перемена на поверхности бухты была поразительной. Вместо ровного ковра глубокого мягкого снега, бывшего здесь четыре дня назад, только часть поверхности была покрыта неровным конгломератом льда и снега, не более шести дюймов толщиной, со всего же остального пространства бухты снег смело, и поверхность льда была совершенно обнаженной. Но мое внимание не задерживалось на этом, так как великолепие сцены вокруг нас и над нашими головами затмевали все остальное.

На севере и востоке небо было темно-пурпурного цвета, переходящего к зениту в восхитительный голубой. Над головой несколько нежных перистых облаков сияли переливающимися оттенками окраски колибри и жемчужницы. Западное и юго-западное небо пылало ярким желтым светом, переходящим в бледно-розовый и зеленый. На этом розовом фоне высился силуэт величественных утесов мыса Жозефины, словно растворенный в пурпурном цвете. Приглушенные пурпурные и зеленые огни плыли над бесконечной ширью льда, придавая неописуемую мягкость тонов бесчисленным сверкающим изумрудом айсбергам.

Даже на расстоянии мили я понимал, что дом Красной скалы был виден гораздо четче, чем в октябре. Очевидно, снежный покров был сметен и с него. На полпути нас встретила миссис Пири и рассказала о страшной буре и потопе. В понедельник почти весь день ручьями лил дождь, смывший снег с крыши дома, разрушивший снежный вход и проникший через парусиновую крышу галереи даже в дом. Все это время ветер с такой силой дул с утесов, что едва можно было удержаться на ногах. Двери и окна тряслись под напором ветра, но сам дом, крепко построенный, вмерзший в почву, защищенный окружающими его каменными и торфяными стенами, выстоял, и ветер в него не проник.

Снежные входы иглу поселения были снесены, а сами иглу почти разрушены. Вергоев ходил в своих зимних сапогах к измерителю приливов, максимальный термометр которого зарегистрировал не виданную ранее в это время года температуру +41,5 °F. Снежный иглу у приливной проруби был снесен, и черный дом Красной скалы, когда я приближался к нему, стоял одиноко, как после пожара. Мне кажется, что в этих широтах никогда раньше не наблюдали в это время, в феврале месяце, такой феноменальной картины, такой дикой прихоти полярного фёна.

Мы познакомились с характерным образчиком гренландского фёна. Слово это, заимствованное из метеорологии Швейцарии, служит для обозначения самого удивительного из ветров этого края южного теплого ветра, дующего в Альпах весной.

Я ожидал, что впоследствии услышу о февральском фёне и из других мест Гренландии, и не ошибся. Лейтенант Райдер жил девять месяцев у пролива Скорсби, на восточном берегу Гренландии, в то время как мы были у бухты Мак-Кормика. Он был примерно в 450 географических миль южнее нас. Максимальные температуры, о которых он сообщает, зафиксированы в феврале и мае. Райдер писал (Petermann′s Mitteilungen XI, 1892 г., 265 стр.), что эти высокие температуры были вызваны жестокими фёновыми штормами, один из которых (даты его он не приводит) быстро поднял температуру до +50 °F, на 8,5 градусов выше температуры, показанной нашими приборами. Как и мы, и самую низкую температуру он прочувствовал на себе тоже в феврале. Дождь в окрестностях бухты Мак-Кормика в феврале месяце, т. е. во время появления солнца, по словам туземцев, явление из ряда вон выходящее.

Приключение на ледяном покрове, когда мы находились в печальном положении, с возможностью еще худшего, было самым серьезным событием экспедиции 1891–1892 гг. во время работы на ледяном покрове. Для меня это было пройденным этапом: подобное уже случалось со мной дважды в 1886 г. Для моих же двоих спутников это стало серьезным и суровым боевым крещением на ледяном покрове и примером того, что может их ждать во время долгого путешествия.

На другой день после нашего возвращения с ледяного покрова температура снова поднялась выше точки замерзания. Весь этот день мы провели в доме, просушивая свои спальные мешки и другую одежду, пропитанную снегом и инеем.

В четверг утром северные берега бухты были залиты солнечным светом, и я немедленно занял работой все свободные руки поселения, чтобы снова построить длинный крытый вход в дом, разрушенный бурей. Крепко замерзшая снежная корка обеспечила нас прекрасным «камнем». Собрав все пустые ящики на постройку стен, Аструп, доктор Кук, Иква, Аннаука и я вырубили большие пластины от 2 до 3 футов шириной, 6–8 футов длиной и 6 дюймов толщиной и покрыли наш вход лучше, чем было раньше. Я был очень доволен, что сделал это теперь, так как нам еще предстояло пережить неистовые мартовские бури.

Починив все самое необходимое в доме, мои верные слуги Иква и Аннаука принялись за исправление своих полуразрушенных жилищ; чтобы ускорить работу, я дал им лопату, нож для снега и топор. Затем доктор Кук, Аструп и я стали на лыжи и с удовольствием покатались с холма позади дома, часто забавно падая. Даже эскимосы заразились духом веселья и на своих гренландских санях катались с нами. Миссис Пири наблюдала за нами и пыталась нас сфотографировать. После обеда Аннаука и я снова построили снежную крышу на южной стороне дома. На следующее утро мы с Мэттом отправились с двумя гренландскими собаками в Одномильную долину за тюком, который я бросил в четверг в ее верхней части. Из-за крутизны подъема я оставил сани и собак немного ниже, и снес вещи к ним на плечах.

При спуске я воткнул конец альпенштока между перекладинами саней на три или четыре дюйма в снег и с помощью его, как тормоза, не позволял саням сильно разгоняться, пока мы не достигли менее крутой части нижней долины. Здесь я считал себя в безопасности, однако на часто встречающихся местах чистого льда, с которых сдуло легкий снег, сани двигались с такой быстротой, что я снова был вынужден применить свой тормоз. Даже при этом мы мчались со скоростью ветра, и собаки при самом быстром галопе не могли натянуть постромки.

Внезапно железный конец альпенштока сломался, и в одно мгновение бедные собаки, с истошным воем и лаем, катились и прыгали в воздухе на привязи летящих с сумасшедшей скоростью саней. Я изо всех сил старался вонзить конец альпенштока в снег; это мне удалось в тот момент, когда мы мчались так быстро, что просто уже не различали ничего вокруг. Сидевший за мною Мэтт перелетел через меня головой в снег, а за ним шлепнулись несчастные собаки. После этого мы ехали осторожнее и скоро достигли дома.

Пройдя несколько шагов вперед, я убедился в совершенной бесполезности попытки взойти наверх в темноте, без веревок или топоров. Холод не мог быть угрозой жизни наших товарищей, так как температура была сравнительно умеренная (–3,5 °F), а они оба были одеты в полный костюм из оленьих шкур.

Лучше всего было поспешить домой и вернуться назад с тремя туземцами, Вергоевым, санями, спальными мешками, фонарями и всем необходимым для немедленного спасения несчастных, как только мы доберемся до них. Вряд ли нужно упоминать, что я бегом вернулся домой и по дороге уже решил, что именно каждый должен делать, чтобы мы могли отправиться назад менее чем через 10 минут. Я толкнул дверь, с моих губ уже было готово сорваться первое приказание, но представшая перед моими глазами картина заставила меня замолчать.

За столом сидели наши два путника и с аппетитом поглощали ужин. Часы в столовой показывали 11.45 вечера. Только те, кому довелось побывать в подобной ситуации, поймут охватившее меня чувство облегчения.

Вскоре я узнал, что произошло. Они с большим трудом поднимались по склону, и уже темнело, когда Аротоксуа и его жена прошли вдоль мыса, а путешественники в это время были менее чем на полпути к вершине. Подъем, однако, был таким крутым, что вернуться назад было невозможно. И так, с трудом, выбивая ступени лыжами доктора – единственным бывшим у них орудием, они медленно взбирались на вершину и, наконец, достигли верхней площадки. Джек, последовавший за ними, прошел часть пути, дальше же подняться он не мог. Пройдя по площадке до Одномильной долины, они спустились в нее и вернулись домой по льду бухты.

Этот случай может показаться смешным. Возможно, что мрак большой ночи сделал меня слишком чувствительным, однако ко мне, словно кошмарный сон, возвращается воспоминание о том моменте, когда из темноты беззвездной ночи до меня донесся жалобный вой Джека, и я, представив своих товарищей, лежащих мертвыми или искалеченными, размышлял о вероятности катастрофы. И мои страхи были небезосновательными. Шесть месяцев спустя, другой член моей партии, молодой Вергоев, исчез бесследно при полном свете длинного летнего дня; это несчастье произошло в ситуации, которая казалась гораздо менее опасной, чем только что описанная.

На следующий день мы вместе с миссис Пири и Аструпом отправились в путь, чтобы освободить Джека, который не мог сойти сам, но наступившая ночь вынудила нас отказаться от этой затеи; мы не успели вырезать ступени вверх на утес.

В воскресенье вечером, 21 февраля, все члены моей экспедиции, как четвероногие, так и двуногие, были снова в безопасности в пределах дома Красной скалы. Днем доктор Кук и я сняли Джека с мыса Кливленда. Бурные снежные шквалы ослепляли, не давали дышать и почти срывали нас, когда мы, прижимаясь к скале, цеплялись за узкие ступени, которые мы вырубали топорами в снегу и во льду. С чувством облегчения я, прижимая к себе воющее и дрожащее животное, наконец достиг подножия утесов: мое лицо было исколото снегом почти до крови, ноги и руки болели от постоянного напряжения при спуске.

Возвращаясь, мы встретили миссис Пири, которая несла нам завтрак; ослепленная снегом, она заблудилась и, в конце концов, ветер сбил ее с ног, и она, обессиленная и запыхавшаяся, была вынуждена искать убежища между кусками льда.

Это была бурная неделя. Дикий порыв фёна с его аномально высокой для этой местности температурой превратил атмосферу в шумную толчею свирепых ветров, которых не успокоил даже наступивший холод.

Неделя, начавшаяся 22 февраля, обогатила нас неожиданным для арктических стран опытом. Некоторые из нас заболели гриппом и оправились от его последствий только через несколько недель. В четверг сильно захворала миссис Пири, и вскоре все поселение у Красной скалы было охвачено эпидемией. По нашему мнению, начало болезни совпало с сильнейшей бурей на прошлой неделе. Миссис Пири, Джибсон и обе наши эскимоски с детьми были первыми жертвами, а затем ни одному из нас не удалось ускользнуть от болезни; я заболел только 28 марта и вынужден был оставаться дома несколько дней.

Конечно, колония Красной скалы праздновала день рождения Вашингтона. Мы устроили торжественный банкет, и наша привычная простая еда сменилась роскошным пиром, состоящим из грудинки кайр, пирога с дичью, зеленого горошка, хлеба и шоколада. Джибсон вышел со своим ружьем поискать тюленей, которых я видел у мыса Кливленда, а Аннаука пошел к бухте поохотиться около тюленьих прорубей. Джибсон вернулся, не увидев ни одного тюленя, а Аннаука видел оленя в районе Одномильной долины. Вороны летали над домом; появлялись и другие признаки возвращения животной жизни. В полдень 2 марта термометр показывал –43 °F.

Я просверлил лед в бухте к востоку от измерителя приливов и обнаружил, что его толщина 3 фута 8 дюймов. Февральская оттепель и снег приостановили на несколько недель увеличение толщины льда. Снег до того сильно давил на лед, что вода поднялась почти до его поверхности. Густой иней, вызванный низкой температурой, покрывал берег бухты и айсберги. Куски льда, когда их приносили в дом и клали в ведро, хрустели, трещали и рассыпались на части; эти звуки напоминали мне потрескивание дерева в камине. Низкая температура натолкнула Икву на мысль сделать ледяные подрезы на санях; эта работа меня сильно заинтересовала.

Сначала он положил на полозья кусок моржовой кожи в 2,5 дюйма толщиной, укрепленный веревками, проходящими через надрезы возле краев. Когда кожа замерзла, Иква положил на нее слой снега, вымоченного в теплой моче, и сдавливал его руками до тех пор, пока полоз не был покрыт им по всей своей длине на три-четыре дюйма и дюйм в толщину. Подмерзший снег был выструган и сглажен сначала ножом, а затем рукой, обмакнутой в воду.

Ночью 2 марта, при температуре –35 °F, я взял свой спальный мешок из оленьей шкуры и провел ночь на снегу, вне дома. Одевшись в свой полный путевой костюм, я вышел из дома, погулял около бухты, затем, вернувшись, разделся на открытом воздухе до рубашки и пары оленьих чулок, и влез в мешок; через несколько минут мне стало тепло, и я хорошо проспал всю ночь. При этом перед сном я ничего не ел и не пил горячего чаю.

В четверг утром 3 марта Мэтт и Аннаука отправились на охоту за оленями в верхнюю часть бухты на санях «Принцесса», взяв с собой спальные одежды и провизии на пять дней. Джек, мой ньюфаундленд, легко тащил сани, весившие около 150 фунтов. На следующее утро Иква, ушедший на охоту к мысу Кливленда, вернулся с прекрасным оленем и открыл, таким образом, весенний охотничий сезон.

4 марта, от полудня до захода солнца, мы наблюдали паргелии; видны были только верхний и правый, левый же был скрыт утесами, а нижний находился под горизонтом, так как солнце не поднималось еще высоко над ним. Над солнцем, в момент его выхода из-за мыса Кливленда, находился яркий пучок света, высотой около 11 градусов. Угловой радиус круга паргелия составлял 22,5°.

Мэтт и Аннаука вернулись с четырьмя оленями в воскресенье, 6 марта, после завтрака. Они спали в снежном иглу и не испытывали неудобств, хотя температура на воздухе у дома Красной скалы была 40–50 °F, а там, где они были, вероятно, еще ниже. При этом нужно учитывать, что Мэтт был родом из Африки и жил, кроме своей родины, только в тропическом климате Центральной Америки. Сезон открылся очень благоприятно. Всего было убито 36 оленей. Весенние оленьи шкуры сильно отличались от осенних: они были гораздо легче, а кожа тоньше. Мех был одинаково густой, но не держался крепко в коже, и потому для пошива одежды был непригоден.

8 марта, около 4.30 пополудни, солнце в первый раз осветило дом перед закатом, а 14-го солнечные лучи впервые пробились в мою комнату.

Вечером 12 марта вернулись с охоты в Долине пяти ледников Джибсон и Аннаука с двумя оленьими шкурами на санях. Джибсон, который взял с собой просто громадный запас одежды для защиты от холода, даже не открывал своего пакета, пролежавшего на льду бухты все время охоты. По его словам, температура в их снежном иглу была от +40° до +45 °F.

В среду, 19 марта, моя эскимосская сука ощенилась девятью щенками, среди которых был только один кобелек. Позже я часто наблюдал такое неравенство полов у собак и эту же самую особенность заметил и у туземцев: число новорожденных девочек намного больше мальчиков. Это можно расценить как мудрость природы, которая таким образом заботится о продолжении рода. В этот же день я закончил сани и остался доволен ими. Они весили 20 фунтов, их длина составляла 20 футов 5 дюймов, ширина – 11 дюймов; полозья имели в длину 13 футов 1 дюйм.

В понедельник, 21 марта, рано утром я отправился на ледяной покров к востоку от Четырехмильной долины наблюдать за особенностями внутреннего льда, по которому вскоре пройдет мой путь к дальнему северу. Утро было ясное и тихое. Я взял с собой завтрак, ружье, анероид, термометр и снегоступы. На мне были очень легкая шерстяная рубашка, пара мягких шерстяных чулок, шерстяная шапка, меховая оленья куртка, пара собачьих штанов, унты и рукавицы из оленьей шкуры. Все это весило 12 фунтов – меньше, чем наше зимнее одеяние дома.

Покинув бухту, я надел снегоступы и шел на них до ледяного покрова. В узкой части долины большая часть ее поверхности была покрыта льдом, образовавшимся после февральского дождя; ложе потока показывало местами, что во время бури здесь протекал довольно-таки широкий поток.

На ледяном покрове дул свежий ветер, ярко светило солнце на голубом небе, вся же верхняя часть бухты Мак-Кормика была скрыта свинцовыми тучами; не видно было и залив Инглфилда, затянутый ослепительно белым туманом. Я снял снегоступы – поверхность снега была так тверда, что моя обувь не оставляла на ней следов – и быстро пошел по «мраморной мостовой». Все рытвины на ней образовались под воздействием юго-восточного ветра, и мне кажется, что ветер именно этого направления и преобладает на ледяном покрове.

На первом возвышении ледяного покрова, на высоте около 3000 футов, я с удивлением обнаружил зернистый лед, напоминавший лед бухты в тех местах, где ветер сдул с него снег. Затем снова начался твердый снег. На высоте 3825 футов я поднялся на второе возвышение и увидел перед собой обширную равнину, если только меня не подводило зрение.

Здесь я позавтракал, сидя на снегу, спиной к ветру; была сильная метель, термометр показывал –32 °F, а я ел спокойно и без каких-либо неудобств. И это благодаря одежде из оленьих шкур. Если бы на мне были шерстяные вещи, то я ни минуты не смог бы оставаться неподвижным.

На обратном пути я быстро шел по ветру и скоро добрался до верхней части долины. Меня почти снесло вниз по ущелью на лед бухты, где я нашел слабый санный след и следовал за ним, пробиваясь сквозь метель, скорее чувствуя этот след, чем видя, пока не достиг дома. Я был доволен тем, что так легко и быстро поднялся на внутренний лед до высоты 3800 футов.

Интересны также следующие метеорологические наблюдения, сделанные в пути:

Термометр, прикрепленный к анероиду, показывал температуру под курткой. Барометр я носил на шнурке на шее, и он висел на груди между курткой и рубашкой. Вполне комфортная температура +52 °F стала результатом быстрой ходьбы по бухте; высокая +72 °F была следствием восхождения по крутому подъему долины на солнце, а низкая, но довольно приятная температура +40 °F была зафиксирована в тот момент, когда я завтракал при 32° ниже нуля и на сильном ветре ледяного покрова.

Март, в целом оказался весьма бурным месяцем с частыми метелями и очень низкими температурами в течение первой половины. Штормовая погода длилась всю неделю после моей разведки ледяного покрова. Ветер завывал над утесами и около дома, словно волчья стая, и воздух был постоянно наполнен ослепляющим снегом. Впрочем, никакие погодные условия не прерывали наших энергичных приготовлений к предстоящему путешествию. Как только в конце февраля стало достаточно светло, чтобы работать на вне дома, мы занялись постройкой саней и других компонентов нашего снаряжения, при температуре от –19° до –25 °F, при которой я работал обыкновенно в рубашке, собачьих штанах и шерстяной куртке. В субботу, 26 марта, после обеда, прояснилось, и острова Нортумберленд и Гаклюйта были видны в первый раз за последние шесть дней.

Я не сомневался, что зима, в общем-то, была умеренной, так как в проливе Смита встречалось невиданное количество полыней. Вследствие большого и, по моему мнению, исключительного количества снега лед оставался сравнительно тонким, а это должно было способствовать более раннему вскрытию его летом. Месяц закончился солнечным светом и небольшим снегом. На солнечной стороне крыши термометр показывал +32,5 °F. Снег не таял, а скорее испарялся, на толе виднелись маленькие ручейки воды.

В понедельник, 4 апреля, с севера, с мыса Йорк пришли наши старые друзья: вдова Кляйю со своими двумя дочерьми, Тукумингвой и Инерлие, вдова Нуйкингва с ребенком, а также двое мужчин, которых мы раньше не видели. По их словам, погода была ветреной в течение всей зимы. На мысе Йорк преобладал южный ветер, но вдоль всего северного побережья ветер дул с земли. Снега выпало немного и было не очень холодно. Около Акпани (остров Сандерса) они встретили открытую воду и тонкий лед. Один из мужчин развел свои руки на расстояние около пятнадцати дюймов, чтобы показать толщину льда. После обеда пришла пешком еще одна симпатичная пара; у мужчины было старое ружье с клеймом «Тауэр, 1868». Я решил сфотографировать вновь прибывших, и занимался этим далеко за полночь.

Во вторник я послал Джибсона с Кессу и его пятью собаками отвезти в верхнюю часть бухты провизию для путешествия по внутреннему льду, а затем велел им в течение нескольких дней охотиться на оленей в Долине пяти ледников. Я купил трех прекрасных собак для путешествия по внутреннему льду и немедленно отправился с ними к восточной оконечности острова Герберта, чтобы взять для Мегипсу и ее семейства спрятанное там сало и одновременно испытать собак. Аструп и Аннаука сопровождали меня, и я взял свои длинные сани. Мы покинули дом Красной скалы в 10.15 утра, прошли мыс Кливленда в 11 часов и достигли восточной оконечности острова Герберта в три часа пополудни. Здесь мы нашли несколько разрушенных хижин, из которых две были отремонтированы и пригодны для житья. Они были построены из больших глыб красного песчаника.

Восточная оконечность острова Герберта образована красивой отвесной скалой темного красного песчаника, покрытого пластом более светлого цвета, толщиной от 100 до 150 футов. Взобраться на эту скалу невозможно. Мы пробыли на острове недолго: выпили чаю и позавтракали в одной из хижин, взяли сало, положили его на сани и в 5.30 пополудни тронулись в обратный путь. С тяжелым грузом в 300 фунтов собаки шли сначала хорошо, но затем, утомившись (а я к тому же сломал свой хлыст) они начали уклоняться от работы, и Аннаука с Аструпом по очереди помогали им тащить сани. В 11.15 мы прошли мимо мыса Кливленда, а в 11.55 вернулись в дом Красной скалы, отсутствовав 13 часов 45 минут, из которых 11 часов 45 минут заняла собственно дорога.

Джибсон и Кессу вернулись в пятницу после обеда. Охота была неудачной. Я купил всех пятерых собак Кессу. На следующий день я снова отправился с Кессу, шестью собаками и санями на восточный край острова Герберта. Мы приехали туда в три часа пополудни, покормили собак, проехали вдоль северного берега, вырыли двух спрятанных там тюленей и вернулись домой в 11.45 ночи. Расстояние от дома до Киоктоксуами на восточном берегу острова Герберта и обратно, согласно показаниям одометра, составляет 28 с лишним миль, таким образом мои новые сани за два путешествия прошли около 60 миль. Погода во время второй поездки была хорошей, хотя термометр показывал 20 °F. Даже сидя в санях, я чувствовал себя прекрасно в своей дорожной одежде. Когда мы возвращались домой, Кессу жаловался на холод и часто пытался согреть руки, пряча их под свою лисью куртку. Он сказал мне, что знает, где расположены большие железные скалы (вероятно, железные горы сэра Джона Росса) вблизи мыса Йорка.

Весь прекрасный день воскресенья 10 апреля я посвятил чтению и грелся на солнце на крыше дома. В понедельник Аструп, Мэтт, Кессу и Кайо отправились на санях с восемью собаками в верховья бухты, с провизией для путешествия на внутренний лед. Мэтт вернулся в восемь вечера с санями и собаками, остальные же задержались на три дня, чтобы перенести провизию на внутренний лед и поохотиться на оленей. Миссис Пири и я были заняты заготовками горохового супа и свиного сала для путешествия по ледяному покрову.

Во вторник Кессу ушел охотиться на тюленей. Когда мы завтракали, он вернулся, приведя с собой целую семью – отца по имени Талакотиа, мать Аротингва, сына Ублуа и дочь Нету, обитавшую у мыса Йорка. Позади саней Кессу плелся бедный старый Фрэнк, один из моих ньюфаундлендов. Он всегда предпочитал туземное общество нашему и ушел с партией эскимосов около трех месяцев назад. Фрэнк вернулся худым, хромым, покрытым шрамами, полученными в многочисленных сражениях с эскимосскими собаками, челюсти которых больше похожи на волчьи, и едва волочил ноги. Однако он, проходя мимо, привычно оскалил зубы вместо улыбки и упал от истощения, когда я окликнул его. Бедный старый ветеран провел печальную зиму. Кто-то нацепил на него ошейник из медвежьей кожи, в виде украшения или в знак уважения – сказать сложно.

В четверг, 14 апреля, я послал Мэтта к вершине бухты с 145 фунтами пеммикана. К обеду вернулась со своего задания предыдущая партия. Аструп убил оленя и перенес на утесы шесть пакетов, оставив девять на берегу. Мэтт вернулся в шесть часов вечера, оставив пеммикан у так называемого свисающего ледника. В субботу около полуночи пришло еще одно семейство эскимосов: муж, жена и маленький мальчик с четырьмя собаками; последние были немедленно куплены.

Утром нас покинули Кессу, семья Талакотиа и маленькая дочь Кляйю. Талакотиа взял письма, обещав передать их какому-нибудь китобою у мыса Йорка. Со странным, новым для меня чувством смотрел я, как он уходит с нашими письмами. Этот туземец возвращался к себе домой за 100 миль к югу от нас. В первый раз исследователь доверял полярному горцу письма, адресованные в цивилизованные страны. Я надеялся, что эскимос сможет передать письма капитану одного из китобойных кораблей, которые каждый год появляются в окрестностях мыса Йорка и затем плывут на место ловли китов в проливе Ланкастера. Если нам не удастся иным путем наладить сообщение с цивилизацией в этом году, то вполне вероятно, на мой взгляд, что это письмо дойдет в течение года до Америки и уведомит наших друзей обо всем случившемся во время зимней ночи до начала нашего санного путешествия. Я дал своему курьеру топор в качестве вознаграждения, и он четко исполнил поручение. Он передал пакет с письмами капитану Филипсу, китобою из Данди, и они в надлежащее время оказались в Лондоне. Перед отправлением в Соединенные Штаты на пакете была поставлена дата: «Лондон, 7 декабря 1892 г.». Наши письма пришли по назначению, спустя три месяца после моего возвращения домой. Нижеследующее было адресовано в Филадельфийскую академию наук:

Я послал это письмо с эскимосом, возвращающимся к себе домой на мыс Йорк, в надежде, что он передаст его капитану одного из китобойных судов. Хотя я и надеюсь, что окажусь дома раньше, чем это письмо дойдет до вас, однако посылаю его в виду возможных случайностей.

Я очень рад сообщить, что программа экспедиции, за одним только исключением, была с точностью выполнена. Единственное исключение – не удалось обустроить прошлой осенью передовой склад у ледника Гумбольдта.

Моя партия благополучно провела длинную ночь, и все теперь абсолютно здоровы. В моем распоряжении есть все необходимое для путешествия по внутреннему льду; небольшая часть снаряжения была куплена у туземцев, остальное же подготовлено нами лично. Моя партия до настоящего времени добыла 41 северного оленя, 11 моржей, 4 тюленей, одного тюленя-хохлача и около 300 кайр и люриков.

Установлены и поддерживаются самые дружеские сношения с туземцами, и собран ценный этнографический материал.

Был проведен непрерывный ряд метеорологических наблюдений и наблюдений за приливами.

Я отправлюсь в понедельник на южную сторону залива за собаками и, если успею получить их и снег не будет слишком глубоким, обойду вокруг залива Инглфилда и постараюсь вернуться вовремя, чтобы отправиться 1 мая на внутренний лед.

Большая часть моих припасов уже перенесена на ледяной покров у вершины бухты.

Зима была умеренная, с большим количеством снега.

В середине февраля бешеная двухдневная буря с дождем обнажила часть местности от снега и угрожала наводнением дому Красной скалы.

Пасхальное воскресенье 17 апреля было просто великолепным, но трудовым днем: нам нужно было закончить все приготовления, чтобы на следующее утро отправиться в путешествие вокруг залива Инглфилда, которое я намеревался совершить вместе с миссис Пири.

Я дал Кайо ружье и послал его за тюленями; он скоро вернулся, застрелив первого тюленя в этом году.

У меня теперь было 14 пригодных к работе собак, не считая старого Фрэнка, а это много значит для поездки по внутреннему льду. Все было готово для длинного путешествия в неизвестное, ради которого мы работали не покладая рук все эти месяцы; я был счастлив при мысли, что, наконец, мы были на пороге предприятия, приведшего нас на Белый север.

При свете солнца, поднявшегося над утесами после непродолжительного полуночного заката, Китовый пролив между нами и Нетиулюме на материке, по ту сторону его, представлял собой кружащуюся массу золотых брызг. Снег внутреннего ледяного покрова, сметаемый с больших ледников у вершины залива Инглфилда, несся вдоль пролива мимо нас и опускался в открытую северную воду. Даже эскимосы покачивали головами и сомневались в возможности путешествия при этой ослепляющей метели. Нам не зачем было торопиться, и мы пробыли в этой деревне до 10 часов утра. Ветер утих, и мы поехали на запад, вдоль южного берега острова Нортумберленд, к постоянному поселению Кит, находящемуся на расстоянии около 5 миль отсюда. Нас сопровождали все жители снежной деревни – мужчины, женщины и дети. Наше шествие – мужчины по бокам и сзади саней, женщины позади их, старики и дети в самом хвосте – напоминало мне отъезд цирка из маленького городка в сопровождении благодарных поклонников.

В Ките мы встретили Ангодоблао, прозванного нами Собачьим Боссом: когда мы впервые познакомились с ним, он владел тремя великолепными эскимосскими собаками, выдрессированными для борьбы с белым медведем, проворными и сильными, как волки, однако, по-видимому, ласковыми. Здесь мы нашли также Маготайю, или, как мы его называли, Актера. Эти два человека жили в каменной и торфяной хижинах, засыпанных теперь снегом и защищенных длинным узким снежным входом. Жилища были построены на небольшой покатой площадке, около 100 футов над уровнем приливов, рядом с довольно большим ледником.

Подарки – очки с дымчатыми стеклами мужчинам, иглы женщинам, сухари всем многочисленным детям – окончательно сдружили нас с туземцами, и вскоре я купил трех прекрасных медвежьих собак у Ангодоблао, и большой запас моржового мяса для наших собак у Актера.

Через час после нашего прибытия на ледяное подножие у Кита, хлыст Кайо весело щелкал, и мы быстро мчались к югу по замерзшей поверхности Китового пролива, по прямой линии к Нетиулюме. Верный Иква следовал за нами с упряжкой молодых собак, а Джибсон с грузом мяса и остальными туземцами отправился по направлению к снежной деревне, в обратный путь к Красной скале. Через четыре с половиной часа мы въехали на ледяное подножие бухты Бардена, на берегу которой находятся дома Нетиулюме.

Зоркие глаза туземцев увидели нас задолго до нашего прибытия, и все население вышло нам навстречу. Мы нашли здесь около сорока туземцев, среди которых были, кроме постоянных обитателей этой местности, несколько эскимосов, идущих с мыса Йорка к дому Красной скалы; также здесь остановились несколько человек, возвращавшихся от Красной скалы на юг. Среди последних были Талакотиа, мой «почтальон», Кессу, вдова с сыном и Ахейю со своей маленькой женой. Кроме того, мы встретили старого Аротоксоа, или «Горация Грили», и его жену «Сару Гамп».

Мне из этих туземцев больше всего был интересен Мерктосар – одноглазый охотник на медведей; о его подвигах рассказывал каждый эскимос, посещавший Красную скалу. Сам Мерктосар, имевший старое ружье, в зарядах для которого он, конечно, нуждался, и живший на расстоянии всего лишь одного дня санного пути от нас, никогда не был в нашем доме и не просил кого-либо купить у нас боеприпасы. Любопытно было увидеть этого охотника и узнать, считал ли он белого человека своим соперником, или просто был слишком независимым, чтобы обращаться к чужакам. По наружности он показался мне очень безобидным; черные длинные волосы висели в беспорядке над его единственным глазом.

Вскоре я был в самых лучших отношениях с ним и без труда сторговал двух собак из его знаменитой медвежьей своры. Мерктосар на первый взгляд мог показаться человеком недалеким, он все время ходил, как полусонный, и я подумал, что земляки, вероятно, сильно преувеличили его подвиги; тот факт, что он не удосужился приехать к Красной скале, я приписал врожденной лености. Но когда я познакомился с ним поближе, то понял, что его единственный глаз видит из-за своей вуали черных волос лучше, чем два глаза кого бы то ни было другого. И когда я видел тот же самый глаз горящим и сверкающим, а каждый нерв и фибр его тела дрожащим от едва сдерживаемого возбуждения при звуке поющей веревки гарпуна с громадным моржом, бьющимся на конце ее, я легко представил себе Мерктосара в единоборстве с его избранной дичью, «тигром севера» – белым медведем.

Проведя два с половиной часа в Нетиулюме и поужинав, мы снова спустились на лед пролива и поехали на восток, в Иттиблу, с двумя собаками Мерктосара, которые огрызались и пытались, словно не прирученные волки, укусить других собак; белый Лев пользовался всякой возможностью напасть на них и поддержать таким образом свою верховную власть царя своры.

Проехав мимо нескольких ледников и поразительного снежного выступа, находящегося к востоку от Нетиулюме, в 2 часа ночи мы прибыли в Иттиблу – расположенное на мысе поселение на южном берегу у устья бухты Ольрика. На некоторых картах, как, например, на полярной карте Гидрографического департамента США, Иттиблу составляет единое целое с Нетиулюме, или Нетликом – эскимосской деревней в бухте Бардена. Некогда Иттиблу было полноценным отдельным поселением: на мысе стояли шесть каменных хижин и обширное кладбище. Во время же нашего посещения только одна из этих хижин была занята Паникпой, его женой Ирколинией и их единственным сыном. У них временно жили: Комонапик, отец Паникпы, со своей третьей женой Нуяли и молодой сын Таваны, эскимоса, живущего в верхней части залива. Проведя в дороге 16 часов и не отдохнув прошлую ночь, мы были, как легко можно себе представить, очень утомлены. Но даже при этих обстоятельствах предлагаемое гостеприимство хижины Паникпы не привлекало нам, и я с помощью Кайо и старого Комонапика сделал небольшой иглу в глубоком снегу над ледяным подножием; мы положили в него свои спальные мешки и уснули.

Хорошо отдохнув в этом иглу, мы встали и поднялись после завтрака на высокое место, откуда открылся прекрасный вид на бухту Ольрика. Я установил теодолит и измерил все углы и отношения, после чего провел разведку окрестностей ледника Иттиблу, спускающегося через узкое с отвесными стенами ущелье в горах; расширенный веерообразный конец его сдерживается мореной. Разведка моя была непродолжительной, из-за в высшей степени тяжелых условий прогулки. Бешеный фён в середине февраля, сопровождавшийся дождем и крупой, пройдя через южные утесы Китового пролива, обрушился с безудержной яростью на берег Иттиблу, снес весь снег с земли и покрыл скалы толстым слоем льда, который прилегал так плотно, что, казалось, почти слился с ними. Эти обстоятельства вкупе с исключительно суровой природой местности делали прогулку очень опасной.

В 8 часов вечера мы снова отправились в путь, прибавив к своей упряжке четырех новых собак, купленных у Паникпы. Одна из них находилась в поздней стадии болезни. Не проехав и 100 ярдов, мы вынуждены были отпрячь ее и покинуть. Моя упряжка состояла из двенадцати собак. Стоило проделать длинное путешествие, чтобы полюбоваться этими двенадцатью великолепными красавцами, с поднятыми головами и хвостами, бегущими длинным волчьим галопом по твердой поверхности пролива, – настоящая волчья стая, преследующая оленя.

Мы быстро переехали через устье бухты Ольрика к отвесным утесам на противоположной стороне; по пути я часто бросал пытливые взгляды на неизведанные расщелины этого полярного фьорда. Никакая норвежская сага не привлекала меня в детстве больше, чем эти великолепные гренландские фьорды, извивающиеся среди черных утесов, со всех сторон получающие белую дань от ледников и оканчивающиеся, наконец, у сапфирной стены мощного потока внутреннего ледяного покрова, потока, который видели только глаза северного оленя и полярного сокола. Я не мог проехать мимо устьев этих фьордов без невольного желания проникнуть в самые потаенные места. Но у меня не было на это времени, и я вынужден был сдерживать себя.

Проехав устье бухты Ольрика, мы продвигались по хорошему пути вдоль берега почти до трех часов утра, когда, обогнув лицевую сторону единственного ледника на южной стороне залива Инглфилда, между бухтой Ольрика и Академической, мы подъехали к временному снежному иглу, занятому Таваной, его товарищем Кудла и их семействами. Эти эскимосы оставили свой общий иглу в верхней части залива и шли к Красной скале, а так как в это время тюлени переносят детенышей в свои снежные норы вблизи айсбергов, то они шли довольно-таки медленно, питаясь по дороге старыми и молодыми тюленями, захваченными в их убежищах.

Остановившись здесь ненадолго и сказав эскимосам, что я хотел бы приобрести весь имеющийся у них материал для одежды, мы отправились в верхнюю часть залива. Двое мужчин сопровождали нас, они бежали попеременно то сзади, то сбоку саней. На всем протяжении, от Иттиблу до этого места, на северной стороне залива была видна широкая бухта, простирающаяся к северу до ледяного покрова, где она оканчивалась двумя или тремя большими ледниками, разделенными черными нунатаками.

Это, очевидно, была бухта, встретившаяся Аструпу когда он в августе разведывал ледяной покров; и ее же он и Джибсон видели во время сентябрьской и октябрьской поездок по ледяному покрову; она простиралась от вершины долины Тукту к югу до Китового пролива. Панорама залива Инглфилда начала открываться передо мной по пути от временного иглу Таваны к вершине залива, и я убедился в справедливости своей догадки, а именно, что имеющиеся у нас карты залива Инглфилда и верхней части Китового пролива были составлены исключительно со слов туземцев, и ни один исследователь не видел этой области дальше того, что можно увидеть с восточной оконечности острова Герберта.

Около шести часов утра мы достигли Академической бухты и переехали на противоположную ее сторону, где, как нам сказали, находился иглу Таваны. На небольшом расстоянии от берега мы встретили небольшой гнейсовый остров. Мы ехали уже около двенадцати часов, и я решил остановиться здесь и отдохнуть. Мы расстелили спальные мешки у подножия вертикальной скалы, обращенной к солнцу. Проснувшись через несколько часов освеженными и отдохнувшими, после завтрака мы взобрались на вершину острова, где я поставил свой теодолит и произвел все необходимые измерения, а также снял виды местности на пленку. От этого острова, названного мною Птармиганом[37], поскольку здесь мы обнаружили множество следов тундряной куропатки, мы отправились через устье бухты к иглу Таваны. Прибыв сюда, мы разгрузили сани и отправились вместе с Кудлой по заливу прямо на восток, к большому леднику, сверкающая лицевая сторона которого была ясно видна уже от иглу. Мы покинули хижину Таваны после полуночи.

Снег здесь был намного глубже и мягче, и дорога из-за этого стала труднее. За две или три мили от ледника мы прошли мимо небольшого острова, до того похожего с северо-запада на Маттерхорн, что я тотчас назвал его Малым Маттерхорном. Моей целью был один из скалистых островов, наполовину скрытый лицевой стороной ледника, который скоро, вероятно, станет нунатаком. Достигнув берега этого острова и послав Кудла присматривать за санями и собаками, миссис Пири и я надели снегоступы и взобрались по скалам и глубоким сугробам на его вершину. С этого места мы могли видеть большой ледник во всю его ширину, от южного берега залива, сравнительно недалеко от нас, до отдаленных Смитсоновых гор на севере.

Архипелаг маленьких островов был, очевидно, серьезным препятствием для большого ледника и потому отклонил ледяной поток к северо-западу, так что, в действительности, весь лед спускается к северу от островов, между ними и Смитсоновыми горами. Этот мощный ледяной поток, превосходящий ледники Якобсхавна, Тоссукатека и большого Кариака, я окрестил именем моего друга Гейльприна.

Мне хотелось изучить северо-восточный край залива и я, сойдя к саням, велел Кудла ехать в том направлении. Он ответил, что путь туда будет очень медленным и тяжелым, так как снег здесь глубокий, а острые куски льда могут повредить сани. Но я настоял на своем, и он, щелкнув кнутом, погнал свою упряжку. Вскоре, однако, я понял, что Кудла был прав. По мере того, как мы отъезжали от южного берега залива, снег становился все глубже и мягче, и по дороге все чаще и чаще попадались острые куски льда, вмерзшие в новый лед во время его образования. Острые края, скрытые под мягким снегом, постоянно угрожали сломать полозья саней. Вследствие этого мы были вынуждены остановиться на самом северном острове группы и, в то время как миссис Пири прилегла на солнце отдохнуть, Кудла и я взобрались на вершину острова, чтобы провести повторные измерения.

На этом острове мы нашли свежие следы оленей, но на охоту у нас не было времени, и мы, спустившись к саням, отправились назад, к иглу Таваны, куда вернулись после десятичасового отсутствия.

Мы снова не соблазнились роскошью туземного иглу и расстелили свои спальные мешки на льду бухты, на солнечной стороне ледяного подножия. Это было в первый и, думаю, в последний раз, когда я выбрал такое место для лагеря. Через некоторое время я проснулся от неприятного ощущения. Мой спальный мешок был полон воды, а наш лагерь превратился в болото полужидкого снега: приливная волна проникла через трещину в ледяном подножии около нас. Выбравшись как можно быстрее из мешка, я увидел, что голова миссис Пири была на краю небольшого озерца; вода, очевидно, не проникла еще в мешок через отверстие и не впиталась через стенки, так как она спала спокойно. Понимая, что всякое движение с ее стороны впустит воду в мешок, я схватил миссис Пири и непочтительно поставил на ноги, как мельник ставит стоймя мешок муки, и не успела она проснуться, как я отнес ее от воды и положил на сухой лед.

Этот случай послужил для меня прекрасным примером того, какие серьезные неудобства вызывает для полярных путешественников намокшая экипировка. Мой спальный мешок и промокшая одежда полностью высохли только через три дня после того, как мы вернулись к Красной скале. В то время как миссис Пири, теперь уже совершенно проснувшаяся, отбивала и соскребала с нашей одежды примерзший лед и затем расстилала ее на солнце, я рассматривал тюленьи шкуры и другие вещи, которые Тавана желал мне продать. Торговались мы недолго, и в результате Тавана стал счастливым обладателем давно желанной пилы, охотничьего ножа, топора и нескольких других предметов.

Покончив с торговлей и нагрузив свои покупки на сани, мы отправились в обратный путь, вниз по заливу.

Проезжая через устье Академической бухты, мы снова остановились на острове Птармигане. Я еще раз взобрался на вершину, чтобы сделать точные измерения пары мест, находящихся по ту сторону залива. На обратном пути к саням мне удалось подстрелить двух прекрасных белых тундряных куропаток, именем которых я назвал этот остров. Совершенно белые, они гордо и неспеша прогуливались по небольшой скале и, с поднятыми вверх головами, вели себя словно владыки этого острова. От острова Птармигана мы ехали медленнее, чем во время путешествия вверх по заливу, так как мои сани были нагружены тюленьими тушами и шкурами, купленными у Таваны.

Мы не делали остановок, пока не прибыли к временному снежному иглу, у которого впервые встретили Тавану. Собаки были отпряжены, и мы сделали привал. Погода по-прежнему была прекрасной, как и во все время нашего путешествия, поэтому я вырыл в сугробе прямоугольную яму и сложил с подветренной стороны стену из снежных кольев. После вечерней чашки чая мы завернулись в спальные мешки и заснули приятным сном, единственным за все время нашей поездки, который не был прерван.

Освеженные и отдохнувшие, мы встали, когда солнце было на западе. Я вместе с миссис Пири и двенадцатилетним эскимосским мальчиком по имени Сипсу отправился исследовать находившийся неподалеку ледник. Взбираясь по обращенному к морю концу его восточной боковой морены, мы достигли ее края и начали подниматься по довольно крутому склону к узкому ущелью среди утесов, через которое ледник проложил свой путь от внутреннего ледяного покрова.

Этот ледник, который я назвал Гёрлбёт, был хоть и не очень большим, но весьма интересным, прежде всего тем, что лед, казалось, проходил через порог ущелья в виде жидкой массы. На различных фотографиях ледника этого невидно так хорошо, как в действительности, прежде всего из-за того, что глубокий снежный покров скрывает пограничную линию между льдом и скалами.

Пока мы находились на леднике, вверх по заливу, от острова Герберта, прошел особый замерзающий дождь, свойственный полярной весне. Появилась ослепительная белая стена, скрывавшая все, перед чем она проходила. Солнце было окружено призматическим гало, и мельчайшие иглы кристаллов, похожие на изморозь, медленно падали в воздухе. Этот ливень быстро закончился; за ним вверх по заливу прошли другие, скрывая северный берег залива, подобно тому, как летние ливни постепенно скрывают и открывают противоположный берег широкой реки.

Попрощавшись с Таваной и его семейством, мы двинулись в путь, вниз по заливу. Он снимался со стоянки и нагружал свои сани, чтобы следовать за нами. Без собак, обремененный женщинами и детьми, он продвигался вперед гораздо медленнее, по сравнению с моей сворой из двенадцати великолепных собак. Я рассчитывал добраться до Красной скалы в два перехода, они же думали пробыть в пути пять или шесть дней.

Держась береговой линии, мы прошли от снежного иглу несколько миль к востоку, а затем, оставив отклоняющийся к югу берег, направились прямо через середину залива к восточному краю острова Герберта, возвышающегося далеко на западе над белой равниной, словно бастион какой-то большой красной крепости. Это был длинный и трудный переход для моих собак: снег во многих местах был достаточно глубоким и недостаточно плотным, чтобы выдержать их; они работали хорошо, хотя нет ничего более неприятного для эскимосской собаки, чем медленное постоянное напряжение. На следующий день, после обеда мы вошли на ледяное подножие перед брошенными иглу восточного мыса острова Герберта. Мы распрягли и покормили собак, а затем приготовили и съели свой обед.

После этого Кайо влез в один из иглу и улегся там спать, мы же с миссис Пири расстелили на снегу несколько тюленьих шкур, забрались в спальные мешки и заснули на солнце. Четыре часа спустя нас нашли Татара и Кулутингва, два молодых эскимоса, отправившихся из дома Красной поохотиться на тюленей на одних из моих саней, с моим винчестером и своими собаками. Они уже подстрелили двух оленей и, погрузив их на сани, шли по хорошо укатанной дороге к мысу Кливленда. Мы вскоре последовали за ними и незадолго до полуночи, в воскресенье 22 апреля, въехали на ледяное подножие перед Красной скалой после двухсот пятидесяти миль санного путешествия и недельного отсутствия в нашем гренландском жилище.

Примерно в таком ключе, с переменным успехом, продолжалось до 15-го числа. В ходе разведки прошлой осенью я сделал вывод, что, поднявшись на первый склон, мы найдем почти ровную дорогу. Однако оказалось, что свет осенних сумерек обманул Аструпа и Джибсона, и мы были вынуждены тащить нагруженные сани через снежные заносы около пятнадцати миль, прежде чем достигли легкого постепенного подъема настоящего внутреннего льда.

Постоянная напряженная работа – ходьба на лыжах, перетаскивание саней, беганье за отвязавшимися собаками и прочее – утомила бы и здоровые ноги. Я же с мышцами, слегка атрофированными, и связками, потерявшими вследствие процесса выздоровления свою гибкость, испытывал постоянную тупую боль, переходившую временами, к моему облегчению, в состояние онемения. Последнее постепенно проходило, и окончательный результат был, без сомнения, положительным: связки и суставы получили необходимую нагрузку, разработались и стали такими же гибкими, как и раньше, а может быть и лучше.

Тот факт, что менее чем через десять месяцев после перелома двух костей ноги я был способен предпринять путешествие на лыжах протяженностью 1200 миль без серьезных последствий, кроме нескольких бессонных часов, служил доказательством лечебного эффекта здорового климата, профессионального мастерства доктора Кука и нежной заботы миссис Пири. Наконец, 15-го числа я стоял перед длинным, легким, белым подъемом, по поводу которого не было никаких сомнений, и на следующий день началось наше настоящее путешествие по ледяному покрову.

Мой путь лежал на северо-восток, и я, таким образом, пройду, если карты верны, вблизи вершин ледников Гумбольдта, Петермана и Шерарда – Осборна.

К этому моменту у меня осталось только 16 собак; еще одна пала от собачьей болезни. Мы все впряглись и помогали тащить сани. Два коротких перехода в 5 и 7 миль привели нас на высоту 5000 футов. В начале третьего перехода из поля зрения исчезли высочайшие вершины земли Китового пролива, и я с изумлением обнаружил, что мы уже прошли через водораздел между Китовым проливом и бассейном Кейна и начали спускаться к бассейну ледника Гумбольдта. За это время собаки и мы привыкли к работе, сани были уложены лучше, и мы, благодаря легкому уклону, шли намного быстрее. За третий переход мы прошли 12 миль, за четвертый – 20. В конце четвертого перехода на северо-западе показались туманные вершины гор, находящихся между гаванью Ронселара и юго-восточным краем ледника Гумбольдта.

На следующий день мы снова прошли 20 миль по слегка волнистой и постепенно понижающейся поверхности, но еще через день появилось много торосов, и мы около полуночи дошли до ледяных утесов на границе ледникового бассейна, открывающегося к реке Мери Минтерн. Наш путь проходил мимо этих утесов, но, опасаясь, что впереди нам могут перегородить путь другие утесы, я отклонился на пять миль к востоку и затем снова продолжил свой путь на северо-восток. Из-за того, что лед не подходил для быстрой езды, переход этого дня был сравнительно короток, а атмосферные изменения указывали на наступающую бурю, я остановился пораньше, чтобы иметь возможность построить иглу.

Темно-голубое небо с мрачными свинцовыми облаками, зловещая белесоватость ледяного отблеска и резкий юго-восточный ветер не обманули нас; едва мы закончили строить иглу, как все скрыла метель. Бедный Джибсон, я очень сочувствовал ему этой ночью: была его очередь «играть роль». Другими словами, он должен был спать одетым на воздухе, чтобы тотчас же ловить отвязавшихся собак, прежде чем они натворят бед. Наши собаки в бурю всегда злились, но на этот раз казались просто бешеными. Они выли, грызлись между собой и рвались что есть силы с привязи. Когда, наконец, утомленный Джибсон заснул на несколько минут, прислонившись у входа в иглу, одна из них обгрызла дно его спального мешка, а другая сожрала около 6 фунтов брусничного мармелада – почти половину всего моего запаса для продолжительного путешествия.

Через двое суток шторм прошел на северо-запад, в бассейн Кейна, и оставил нас в покое. Выбравшись из своего иглу на солнечный свет и посмотрев на бесконечную, простирающуюся до горизонта ширь снега, изрытую ветром в виде мраморных волн, мы с трудом могли представить себе, что теперь на родине, в тысячах городов и деревень, звуки церковных колоколов разносятся по напоенным ароматом июньским полям и лесам. Наши сани были полностью занесены снегом: сугробы во время бури на внутреннем льду наметались около малейшего возвышения. Несколько часов мы выкапывали и нагружали сани, ловили и запрягали собак и развязывали узлы упряжи и постромок.

Когда мы снова отправились в путь, оказалось, что буря была отчасти нашим другом и хорошим строителем дорог. Сани и собаки весело неслись по замерзшим застругам, и мы сделали без особых проблем переход в 20 миль; в этот раз мы спали около саней. Двадцатимильный переход следующего дня привел нас к стоянке, у которой я решил, что вспомогательная партия должна покинуть меня. Мы были теперь на расстоянии около 130 миль от берега бухты Мак-Кормика, и, хотя дорога была хороша и свободна от препятствий, однако спуск с внутреннего льда мог быть опасным, если вспомогательная партия не попадет на землю в удобном месте; поэтому я не хотел, чтобы мои товарищи сопровождали меня дальше. В лагере я сказал своим спутникам, что это была последняя наша совместная ночевка, и что на другой день двое из нас вернутся назад, а двое поедут вперед. После обеда, сидя около нашей кухни, перед тем, как лечь спать, я напомнил им о том, что говорил ранней весной: что, когда мы достигнем ледника Гумбольдта, я выберу из них спутника, с которым продолжу путешествие.

Они пробыли довольно долго на ледяном покрове и понимают, что это предприятие – не детская игра, что для вызвавшегося нет пути назад. Я добавил также, что многим покажется опасным, даже безумным, что два человека отправляются в эти неизвестные области, не имея другой надежды на безопасное возвращение, кроме как на свои ресурсы и здоровье. Лично я не считал это предприятие опасным, но каждый должен решить за себя. Доктор первым вызвался идти, за ним Джибсон и Аструп. В итоге я принял решение: Аструп пойдет со мной, Джибсон останется командиром вспомогательной партии и, вернувшись в дом Красной скалы, посвятит все свое время сбору орнитологических образцов и снабжению партии дичью; доктор Кук, по прибытии к Красной скале, примет на себя обязанности начальника до моего возвращения с внутреннего льда.

Через несколько минут все в «лагере расставания», кроме меня, крепко спали, как спят утомленные, но здоровые люди. На следующее утро мы распредели поклажу саней. Груз был заботливо упакован и перевязан; это облегчит, по возможности, для двух оставшихся работу, которую делали до сих пор четверо. Джибсон и доктор взяли свою одежду, легкие сани, двух собак и провизии на двенадцать дней. Затем я дал Джибсону компас, один из моих хронометров, карту, точно объяснил, как идти к бухте Мак-Кормика, и мы расстались. Слов при этом было сказано немного, но я думаю, что в этот момент чувства переполняли каждого из нас. Я и Аструп тронулись в путь, доктор и Джибсон смотрели, как мы уходим. Спустя некоторое время мы увидели, что и они выступили; через несколько минут они скрылись из виду за ледяным пригорком.

Хотя мне удалось увидеть с высоты внутреннего льда четыре величайших ледника в мире – Якобсхавн, Тоссукатек, большой Кариак и Гумбольдта, однако я смотрел на них со странным чувством неуверенности. Меня не покидала мысль, что изрытое сверкающее ледяное поле передо мной, свеокающий ледяной покров, простирающийся до земли Вашингтона, и темные горы, стерегущие отдаленные берега, могут исчезнуть и оставить меня только с ровным ледяным горизонтом прежних дней. Воздух был так прозрачен и наше место так благоприятно для наблюдений, что я не пытался идти дальше, но сразу остановился и начал определять параметры местности. В этом лагере, на высоте 4200 футов мы провели 36 часов; погода все время была благоприятной.

Было ясно, тепло и необычайно тихо. В полдень термометр показывал на солнце 77 °F, и мы воспользовались этим, чтобы высушить и проветрить всю нашу одежду и насладиться роскошью снежной ванны. Выйдя из лагеря, мы направились на восток, параллельно ряду гигантских трещин, большинство которых были покрыты снегом; намет местами провалился, и была видна темно-голубая глубина бездны. Я пытался несколько раз рассмотреть стены этих трещин, чтобы увидеть постепенную трансформацию снега в однородный лед, но мне это не удалось, так как боковины трещин были заметены мелким снегом. С подветренной стороны одной из самых больших трещин находился огромный сугроб снега, не менее 80 футов высотой.

Я долго не мог понять, как он образовался; в конце концов я решил, что он был наметен здесь ветром, вследствие того, что в этом месте заканчивалась трещина. Отклонившись на 10 миль к востоку, я обошел все трещины и снова направился на северо-восток, надеясь также без проблем обойти бассейн фьорда Шерарда – Осборна, как Гумбольдта и Петермана. Поверхность была сравнительно ровная, и мы видели на расстоянии сорока миль высочайшие вершины гор Петермана. Скоро анероид начал показывать постепенный подъем, снег сделался мягче и глубже, и мы начали восхождение на водораздел между бассейнами Петермана и Шерарда – Осборна.

Мы шли очень хорошо и в три с половиной перехода 5 июня достигли вершины водораздела на высоте 5700 футов над уровнем моря. Началась хорошая дорога, и мы сделали, благодаря попутному ветру, в два следующие перехода 19,5 и 21 милю. Мы остановились 8 июня, как я сначала предполагал, возле фьорда Шерарда – Осборна. Я не ожидал увидеть землю так скоро, и, если карты верны, нам оставалось еще около двух переходов до этого залива, но, предположив, что очертание внутренней части фьорда могло быть неверным, я принял этот залив за фьорд Шерарда – Осборна.

После я убедился, что ошибся: фьорд Святого Георгия проникал внутрь земли дальше, чем предполагалось, и именно его мы видели перед собой. В конце перехода 8 июня погода начала портиться; небо затянули тучи, отдаленная земля сделалась темной и размытой, а ледяной покров приобрел какой-то особый оттенок, не позволявший распознать рельеф местности. Анероиды и ход саней показывали быстрый спуск, и я после недолгих раздумий решил остановиться, пройдя 21 милю, хотя мы могли легко сделать еще четыре-пять миль.

Следующие две недели показали, насколько благоразумной была моя осторожность, хотя было бы еще лучше, если бы я остановился раньше. Едва мы расположились лагерем и пообедали, как налетел шторм, и мы провели два дня в заточении: Аструп под санным брезентом, а я в «кухне» – небольшом углублении в снегу, накрытом парусом. Ветер проносился над нами к отдаленной земле, а ослепительная метель выла вокруг наших слабых убежищ. Когда шторм прекратился, мы вылезли из сугроба, наметенного над нами, и я сразу увидел, что мы были на южном краю центральной впадины ледникового бассейна.

Склон ее, состоящий почти исключительно из твердого голубого льда, чисто выметенного сильным ветром, был так крут, что на нем нельзя было управлять санями, а противоположная сторона поднималась, насколько было можно видеть в бинокль, крутыми, пересеченными расщелинами террасами, недоступными для наших тяжело нагруженных саней. Расщелины и участки голубого льда простирались через бассейн ледника к северо-востоку; к востоку и югу над нами возвышались крутые склоны, на которых, к счастью, не было расщелин. Очевидно, единственным для нас выходом было взобраться по этим скатам в направлении на юго-восток, обойти с наветренной стороны утесы и выйти на их подветренную сторону.

Потребовалось два дня самой тяжелой и неблагодарной работы, чтобы выбраться из ловушки, в которую мы попали, и в конце двух дней мы потеряли 15 миль из нашего с трудом пройденного расстояния к северу. Крутые ледяные склоны, высоты внутреннего льда по которым мы должны были взбираться зигзагами против сильного ветра, требовавшие большого напряжения от собак и постоянного внимания от нас, чтобы сани не снесло в ледник, утомили и выбили из сил Аструпа и меня. Наконец мы достигли гладкой, покрытой снегом высоты внутреннего льда, где по достоинству оценили старинное немецкое изречение: «На высотах свобода». Мы снова могли продолжить наш путь. Во время этого подъема Налегаксоа, мой лучший пес, король упряжки, вывихнул ногу, и четырьмя днями позже мы потеряли его. Это было длинноногое животное, быстрое как луч света, с могучими челюстями.

По природе боец, он не раз запускал свои блестящие белые зубы в горло и бока белого медведя; и в первой борьбе за первенство, когда я привел новых купленных мной собак, он один едва не загрыз двух свирепых медвежьих собак одноглазого охотника. И при этом он был одной из самых преданных собак в упряжке, и достаточно было слова одобрения или прикосновения моей руки, чтобы он положил свои громадные лапы ко мне на грудь и приблизил свою свирепую, но умную морду к моему лицу. Бедный друг! Я сожалел о потере товарища, когда он, пробежав за санями со своей вывихнутой ногой два или три дня, отстал и пропал в одном из штормов ледяного покрова. Здесь я также потерял свою подзорную трубу и едва не утратил еще двух прекрасных собак – Льва и Пау. Обе провалились в расщелину, но повисли на постромках, и нам удалось их вытащить. Выйдя снова на внутренний лед, я воспользовался ясной погодой, чтобы описать орографию местности, и увидел, что котловина бассейна ледника простирается далеко на восток.

Мы шли на восток, пока не обогнули эту котловину, а затем снова направились на северо-восток. Однако нас скоро остановила другая группа громадных расщелин, от 50 до 100 футов шириной, пересекавших наш путь; едва мы дошли до них, как густой туман, поднявшийся по ледниковому бассейну с берега, накрыл и расщелины, и нас серым покрывалом. Двигаться вперед стало опасно, так как мы ничего не видели дальше вытянутой руки. Нужно было ждать, пока не разойдется туман, что произошло только через 18 часов. За полчаса мы обошли расщелины и вышли на прямую дорогу. Мы назвали этот ледниковый бассейн, доставивший нам столько трудностей, «бездонным колодцем» и начали ненавидеть даже сам вид земли. Я решил, во избежание дальнейших затруднений и промедлений, повернуть еще дальше вглубь и обойти эти ледниковые бассейны.

Пытаясь привести в исполнение этот план, я обнаружил, что по мере того как мы продвигались вперед, количество снега начало увеличиваться, а подъем внутреннего льда стал таким крутым, что мы, в конце концов, снова были вынуждены отклониться к северу. Едва мы прошли четыре мили в этом направлении, как сломались большие сани, ослабленные тяжелой работой последних дней, и мы потратили целый день на их починку. На следующий день, не прошли мы и шести миль, как нам начали угрожать новые промедления и неприятности, на которые мы не рассчитывали.

Несколько часов снежной бури, за которой последовала темная, облачная погода и быстрое повышение температуры почти до точки замерзания, превратили снег в вязкое болото. Сани, казалось, были нагружены свинцом. Собаки, до этого очень быстро тащившие двое саней, не могли теперь сдвинуть с места и одних; нужно было помогать им. Один из нас толкал сани, а другой тащил их. Нам ничего не оставалось, как ждать понижения температуры, что случилось через два дня. Мы использовали это время на осмотр саней и груза и выбросили некоторые вещи, без которых, как подсказывал наш опыт, могли обойтись. Общий вес оставленных в этом месте вещей составил примерно 75 фунтов.

При первом же понижении температуры мы пустились в путь, и нам удалось пройти шесть с четвертью миль. На следующий день дорога была много лучше, и скоро впереди нас показалась земля – на этот раз действительно берега фьорда Шерарда – Осборна, и мы снова были вынуждены отклониться к востоку. Ночь застала нас в шестнадцати с половиной миль дальше, перед большим ледниковым бассейном. Выдержка из моего путевого журнала дает представление о трудностях путешествия на следующий день: «Еще один тяжелый день на безбрежных просторах этой полярной Сахары.

Мы снова на высотах; к счастью, я надеюсь и даже уверен, что не встречу больше препятствий. Если хотя бы сколько-нибудь справедливо верование в дурной глаз, то, конечно, берега этого внутреннего льда явно кто-то сглазил. Все время, пока мы видели черные утесы над ледяным покровом, нам досаждали расщелины, скользкий лед, торосы, воющие штормы, бешеные метели и туманы. Собаки, казалось, взбесились, ломались сани и одометры, куда-то терялись наши вещи, и все шло плохо. Теперь же, преодолев все это, мы снова наслаждаемся хорошей погодой, легким ветром, неглубоким снегом, одним словом, уютом и комфортом. Невыносимая метель не позволила нам заснуть в прошлую ночь: снег проникал через мельчайшие отверстия под брезент и таял на наших лицах и одежде. Утром Кастор, один из моих лучших псов, вывихнул лапу и теперь не может тащить саней; упряжь сильно спуталась и вмерзла в сугроб у привязи».

Не прошли мы восьми миль, как снова остановились перед рядом концентрических расщелин. Остаток дня мы использовали на то, чтобы отыскать безопасные снежные перемычки, по которым можно было бы пройти через расщелины. Это мы могли сделать только в юго-восточном направлении. Две собаки упали в расщелины, и сани со всеми нашими бисквитами и сотней фунтов пеммикана провалились в снег. Все это было бы потеряно, если бы сани каким-то чудом не застряли на выступе льда на краю расщелины, что позволило нам с Аструпом спасти их. Выбравшись из этой ситуации, я с чувством облегчения заснул более крепким, чем обычно, сном; пять с половиной часов освежающего сна привели мои истомленные разум и тело в лучшее состояние и придали всему совершенно другой вид.

В этот день мы прошли 18,5 миль по снежной поверхности, слегка поддававшейся под нашей тяжестью со звуком, который напоминал мне шум прибоя у белых берегов Карибского моря, окаймленных пальмами, слегка покачивающимися под вертикальными лучами солнца. На следующий день мы с Аструпом хоть и сделали почти 18 миль, впали в мрачное настроение духа, отчасти вследствие утомления, но, главным образом, потому, что несмотря на все усилия не смогли пройти двадцати миль. Однако после ночевки мы снова приободрились и прошли 20,5 миль, причем весь день в направлении к северу была видна земля. Легкий путь и быстрый ход благоприятно повлиял как на нас, так и на наших собак. Последние временами сами пускались рысью, и я часто слышал веселое посвистывание Аструпа, шедшего сбоку саней. Во время этого перехода нам было очень тепло, а к утру даже жарко, так что мы сняли всю верхнюю одежду.

Следующий день был повторением предыдущего, и мы без проблем шли на постоянной высоте около 6000 футов. Почти все время на северо-западе была видна земля, а к концу перехода в той стороне вырисовался фьорд с высокими остроконечными утесами на северной стороне. К концу этого перехода мы пришли в прекраснейшее расположение духа. Мы снова прошли более 20 миль, и можно было надеяться, что преодолели все препятствия и будем и дальше наслаждаться прекрасным путеществием. С нами и собаками было все в порядке; провизии нам хватит еще надолго. Температура повысилась до такой степени, что я воспользовался на этой остановке возможностью принять снежную ванну и переменить свою собачью и оленью одежду на запасной костюм из тюленьего меха.

26 июня мы начали спуск. Утром, перед отправлением, тяжелые белые облака затянули все небо, за исключением узкой голубой ленты на юге. Наш путь лежал на северо-восток, но так как вскоре на севере показалась земля, то я изменил направление и пошел на восток. Начало фьорда, окруженного черными отвесными берегами, находилось к северо-западу от нас. Облака постепенно становились плотнее, и легкая снежная метель залила лед тем светом без теней, который делает невидимым даже снег под ногами. Однако мы продолжали идти вперед, держа путь по ветру до тех пор, пока ощутимый спуск не заставил меня остановиться и подождать более ясной погоды, что я и сделал, пройдя десять миль. Через несколько часов снег прекратился, и перед нами показалась земля с фьордом за ней. Если бы мы продолжили идти вперед в тумане, то попали бы прямо к вершине большого ледника.

Наш следующий переход был короток, около десяти миль. Мы шли почти параллельно с землей. Темно-коричневые и красные скалы окаймляли громадный каньон, стены которого уходили вертикально вниз. Он доходил почти до нашего лагеря. Повсюду, на северо-западе, севере и востоке, виднелись черные и темно-красные пропасти, глубокие долины, увенчанные ледяным покровом горы – мы были первыми людьми, кто видел эту потрясающую панораму. Приятная теплая погода последних дней, как мы выяснили, объяснялась близостью земли.

Полагая, что находящийся перед нами фьорд это пролив Виктории, и надеясь обогнуть его, как мы сделали это в случае фьордов Петермана, Святого Георгия и Шерарда – Осборна, я направился на юго-восток, держась параллельно берегу и краю внутреннего льда. По мере того, как мы продвигались вперед, перед нами вырастали береговые горы, что вынудило нас до 1 июля держать направление на юго-восток. В этот день на северо-востоке, над вершинами, прилегающими непосредственно к внутреннему льду, показался широкий проход, ограниченный по бокам высокими отвесными утесами.

В этом промежутке не видно было ни отблеска отдаленного ледяного покрова, ни земли. Я не мог больше тратить время и идти на юго-восток, куда тянулась, насколько мог видеть глаз, береговая полоса земли. Нужно было идти к этому проходу и узнать, вел ли он в восточно-гренландскую часть Северного Ледовитого океана, или там, на северо-востоке, находилась отдаленная земля, до которой можно было добраться, обогнув верхнюю часть фьорда. Поэтому я решил идти прямо на северо-восток; лыжи и сани свободно скользили по льду, собаки весело бежали прямо к красно-коричневым горам загадочной земли. Через несколько часов склон стал настолько крутым, что мы были вынуждены спускаться по диагонали. Земля, находившаяся еще в нескольких милях от нас, казалось, была у самых наших ног, и мы могли легко добросить до нее камень.

Были ясно видны зеленые реки и озера вдоль окраины льда, и до наших ушей долетал приглушенный плеск водопадов.

Мы остановились на морене, находившейся высоко на ледяном покрове. Пройдя через несколько ручейков и добрую милю талого снега, покрывавшего нижнюю часть обращенного к земле ледяного склона, мы взобрались на беспорядочно разбросанные скалы морены и втащили туда, на высоту 4000 футов над морем, свои сани. Захватив жестянку с пеммиканом и переменив лыжи, я оставил Аструпа стеречь собак, а сам поспешил к земле, чтобы взобраться на вершину в пяти милях от края льда, с которой, по-видимому, открывался вид на этот разрыв в береговой полосе. Пройдя больше мили по талому снегу и спустившись на 200 футов ниже по крутому, почти в 45° уклону, я ступил на острые камни, которыми был усеян этот обращенный ко льду край скалистой земли.

Лучи жаркого июльского солнца заставляли меня обливаться потом. Передо мной волновался и трепетал в желтом свете теплый красно-коричневый ландшафт, сзади же возвышался ослепительно белый ледяной склон. Под моими ногами шуршали сухие серые камни, абсолютно голые, на которых не было даже лишайника, словно это были кости какого-то мертвого мира.

Однако мне казалось, что при такой жаре и богатстве красок здесь должна быть жизнь; и действительно, не прошел я и ста шагов от края льда, как из-за скалы вылетел прекрасный маленький черно-белый певец, присел почти над моей головой и затем перепорхнул на несколько футов дальше, чтобы допеть там свою веселую песню.

Множество пуночек порхали вокруг меня, и едва я прошел одну милю, как мое сердце забилось быстрее при виде следов мускусных быков. По мере того, как я отходил от края льда, на подветренной стороне гигантских морен начали появляться цветы, пурпурные, белые, желтые, и среди них был мой вездесущий желтый друг – полярный мак.

Пытаясь отыскать по дороге к горе мускусных быков, я был поражен, подобно Крузо, когда он увидел на песке следы. На небольшом ровном пространстве, закрытом со всех сторон, на ярко-зеленой траве лежал большой угловатый валун и несколько камней поменьше. На всех обитаемых берегах Гренландии в покрытых травой местах обычно стоит иглу, и поэтому я, в предчувствии чего-то интересного, поспешил к этому месту.

Когда же я подошел поближе, то увидел, что здесь оказалось место сбора мускусных быков. Клочья шерсти были видны повсюду – на скалах и на земле, здесь же лежал старый череп; очевидно, что животных привлекала сюда роскошная трава.

Начиная с этого места, следы мускусных быков встречались нам так же часто, как овечьи на пастбищах Новой Англии. Зная предусмотрительность этих животных в выборе удобного пути, я воспользовался протоптанными ими тропинками. Но моя гора, казалось, отступала, по мере того как я продвигался вперед. Было около 8 часов, когда я достиг ее вершины и обнаружил, что между мной и береговой линией находились еще две-три горы.

Пять миль, которые, как мне казалось, нужно было пройти, на самом деле оказались двенадцатью. Впрочем, многие, менее опытные в измерении расстояния на глаз люди, ошиблись бы еще больше.

У меня появился сильный соблазн пойти еще дальше, однако состояние моей обуви было удручающим. Подошвы унт были совершенно изорваны, и я уже пару раз порезал ногу об камни. Более того, я сомневался, что смогу починить свою обувь, чтобы вернуться назад без серьезных потерь. Так или иначе, с помощью пары тюленьих перчаток и чулка я заплатал унты и, отдохнув примерно час, вернулся в лагерь на морене.

Я был еще далеко от края льда, когда мне пришлось защитить ноги теми частями одежды, без которых мог обойтись. С чувством человека, внезапно освободившегося от мучительной зубной боли, я вышел на внутренний лед и надел лыжи.

Приближаясь к морене, я увидел Аструпа, сидевшего на ее вершине и с беспокойством высматривавшего меня; его волнение было вполне объяснимым – я отсутствовал 15 часов вместо четырех– пяти, как предполагал, отправляясь в путь.

Чай, пеммикан и бисквиты были уже приготовлены для меня. Когда я утолил голод и вытянулся на скалах, чтобы заснуть, мне казалось, что я никогда раньше не уставал до такой степени. Я проходил 23 часа и весьма заметно прочувствовал разницу между холодной и сухой атмосферой внутреннего льда и влажным, почти жарким воздухом земли. Так как моя разведка не удалась, то возникала необходимость ее повторить, но теперь уже с Аструпом, взяв собак и провизии на три-четыре дня, и найти место, вид с которого позволил бы нам определить наши дальнейшие планы.

После нескольких часов сна, мы приготовили поклажу и отправились в путь – я во главе, Аструп с собаками сзади, – чтобы вырвать у этой искушающей меня земли ее тайну.

По мере того, как мы продвигались вперед, вершина за вершиной вздымалась перед нами, постоянно заслоняя от наших взоров большой залив, находившийся, я не сомневался теперь в этом, впереди нас, за скрывающими его утесами. И здесь мы тщательно осматривали все закоулки, отыскивая следы мускусных быков. Несколько раз нас обманывали большие черные валуны. Наконец, медленно и с трудом спускаясь по склону древней морены, мы заметили в долине два черных предмета. На наших глазах пространство между ними уменьшилось. На этот раз сомнений не было никаких. Это были мускусные быки. Я остановился, погладил голову Пау и сказал благородному животному несколько слов одобрения. Я знал, что свежее мясо восстановит блеск его глаз и спасет жизнь.

Не теряя времени, мы притаились за вершиной холма, пытаясь сдержать повизгивающих собак, а затем направились к пасущимся животным. Нас отделял от них глубокий овраг, в котором протекал ручей; один из рукавов ручья проходил совсем рядом. Спустившись, мы быстро пошли вперед между высокими откосами оврага, пока не подошли на полмили к быкам. Сняв свою поклажу, я оставил Аструпа с собаками, а сам стал приближаться по оврагу к дичи. Подойдя к быкам, я осторожно взобрался наверх и огляделся. Животные лежали на земле на расстоянии менее ста ярдов от меня. Один был совершенно спокоен, но другой повернул голову в мою сторону, когда я, забывшись, кашлянул.

Сломанная нога не позволяла мне охотиться на оленей около Красной скалы, поэтому теперь, при виде дичи, на которую мне еще не доводилось охотиться, меня охватила сильнейшая охотничья лихорадка. Поднимая свой винчестер, я с величайшим трудом различал громадную косматую голову. Спустив курок и услышав, что пуля попала во что-то, я вскочил и бросился вперед, чтобы, если животное только ранено, сделать завершающий выстрел с как можно более близкого расстояния. К моему величайшему изумлению, когда я появился на сцене, бык, спокойно поднявшись, направился ко мне, словно хотел узнать, в чем дело. Второй выстрел в упор заставил его покачнуться, он повернулся и предоставил мне таким образом возможность выстрелить ему под лопатку. Когда бык упал, медленно поднялся второй, повернувшись ко мне тем же фатальным для себя местом.

Я едва верил своему счастью, бросившись вперед, чтобы рассмотреть поближе лежащие на скалах громадные туши, покрытые длинными черными прядями и мягкой коричневой шерстью. Хотя я и был знаком с описаниями и изображениями мускусных быков, однако только сейчас получил возможность рассмотреть этих странных обитателей далекого севера. Это были жирные животные, откормившиеся на роскошной растительности луга, на котором я нашел их. Они как раз начали линять, сбрасывая зимнюю шерсть. Длинные черные пряди их летнего одеяния задерживали шерсть и она висела на боках животного; от этого быки казались гораздо более крупными, чем были на самом деле.

Этот вид вкупе с медлительностью произвел на меня впечатление, которого я не забуду никогда. Когда я возвращался к Аструпу, мое внимание привлек небольшой черный предмет в ста ярдах в стороне. Поспешив к нему, я обнаружил смешное маленькое существо – мускусного теленка. Бедняжка бродил гдк-то в то время, как его родители наслаждались послеобеденным отдыхом, и не знал о случившемся с ними несчастье. Я поднял его, связал ноги ремнем от ружья и отнес туда, где лежали взрослые быки. Затем я вернулся к Аструпу. Собаки, казалось, просто обезумели от радости. Когда я выстрелил в первый раз, Аструп выбрался из своего убежища и уже знал о моей удаче. Это может показаться смешным, но я подошел к собакам, погладил каждую по голове и рассказал о том, какое их ждет пиршество.

Мы забыли об острых камнях и натруженных плечах и поспешили к тому месту, где лежали убитые быки. Собак мы привязали и оставили в овраге, чтобы они не перевозбудились при виде дичи. Затем я взял камеру и заснял быков. Сделав это, мы немедленно принялись свежевать нашу добычу. Сняв и отрезав шкуру с одного из быков, я бросился с ней к собакам. Они все спали, утомленные жарой и тяжелым путешествием.

Тавана была как всегда настороже и первой увидела меня и приветствовала мое приближение радостным лаем, поднявшим на ноги Льва и разбудившим всех остальных. В первое мгновение они ничего не поняли, затем их осенило – я принес мясо, сырое, свежее, теплое, окровавленное мясо, которого они не пробовали в течение долгих утомительных дней, и воздух наполнился радостным лаем. Даже Пау занял свое привычное место и вышел вперед, чтобы получить первый и лучший кусок. Через несколько мгновений остались только кости: одна во владении Пау, другая под охраной Льва.

Затем я вернулся к Аструпу, чтобы помочь ему. Через два часа мы сняли шкуру с обеих туш и, оставив задние четверти и вырезку для себя, снесли одну из туш вниз к собакам. Снова точно такое же дикое возбуждение при нашем приближении. Остановившись на некотором расстоянии от них, мы раскачали тушу и бросили ее в середину стаи. В одно мгновение она скрылась за мохнатыми телами и напряженными лапами стаи прожорливых волков. Радостный вой и лай смолкли, и были слышны только хруст костей и иногда глухое рычание. Каким бы диким не выглядело это зрелище, я все-таки сел поблизости на камне и смотрел на пиршество своих верных спутников. Несмотря на свое волнение, они повиновались моему голосу.

Когда Лев высвободился из упряжи, я оттащил его от еды, и достаточно было одного приказания, чтобы он лег у моих ног и терпеливо ждал, пока я не надену ее обратно. Лев – густошерстый, длинногривый, белый вожак путешествия на мыс Йорк, был моим фаворитом до покупки Налегаксоа и всегда оставался вожаком упряжки в пути. Он был самой умной и самой сильной из моих собак. Он никогда не путал своих постромок и не пытался съесть свою упряжь. Один только раз – во время своего гастрономического восторга над тушей мускусного быка – он выскочил из своей упряжи. Но Лев, как сказал Аструп, «не был энтузиастом, и шишка привязанности у него не развита». Когда наконец с едой было покончено, на земле остались только белые изгрызенные кости. Все съедобное исчезло, и собаки так наелись, что казалось вот-вот лопнут.

Аструп в это время, благодаря присущему ему чувству прекрасного, нашел поблизости, около небольшого ручейка, местечко, покрытое травой и цветами, разостлал на нем шкуры быков и поставил палатку, которую мы взяли с собой в качестве кухни. Он пригласил меня улечься на меховой кушетке, а сам принялся жарить котлеты. Это было великолепно! Аструп едва успевал жарить котлеты, с такой скоростью они исчезали. Вкусные, нежные, сочные – они превосходили все, что я пробовал в этом роде до сих пор. Усталость, боль в ногах – все куда-то исчезло под магическим влиянием обильного количества свежего мяса для собак и прекрасного обеда для нас самих.

Мы убили бы своих собак, если бы заставили их пуститься в путь после такого пиршества. Так как я не хотел оставлять их в этом месте, нужно было подождать несколько часов, пока они будут в состоянии двигаться. Мы также воспользовались возможностью немного отдохнуть. И люди, и собаки были удивительно освеженными, когда снова пустились в путь. Перед нами виднелись еще несколько вершин, но, наконец, все сомнения испарились: за следующей непременно откроется давно желанный вид.

Мы старательно взбирались на изрытый подъем по выступающим скалам и сугробам мокрого снега. Вершина была покорена. Несколько шагов вперед, и скалистая площадка, на которой мы стояли, опускалась гигантской стеной высотой 3800 футов до уровня бухты. Мы стояли на северо-восточном берегу Гренландии и, смотря вправо, видели позади могучего ледника и широкого устья бухты громадные ледяные поля Северного Ледовитого океана, простирающиеся до самого горизонта. Мы прошли 36 миль на северо-восток от лагеря на морене, где остались сани.

С края отвесной скалы, на которой мы стояли, при ярком свете ясного солнечного дня, открывшаяся перед нами панорами была великолепна, выше любого описания. Не проронив ни слова, мы сняли свои тюки и присели на них, чтобы запечатлеть в нашей памяти каждую подробность. Величие этого вида заставило нас забыть все перенесенные нами испытания, и щестинедельную борьбу на ледяном покрове.

Нашим наблюдательным пунктом был гигантский утес, возвышавшийся почти вертикально над бухтой и большим ледником, впадавшим в нее справа от нас. Мы думали, что внутренний лед остался позади, однако здесь был мощный ледяной поток, самый обширный из всех виденных нами в Гренландии, спускавшийся с ледяного покрова в море. Еще правее, на юго-востоке, позади тысяч валунов на первом плане, через впадину среди холмов, виднелось среднее течение широкой ледяной реки, ярко блестевшей на солнце.

По ту сторону ледника, ограничивая фьорд с востока, высился и выступал на несколько миль дальше в бухту длинный ряд отвесных бронзовых утесов. Они возвышались над ледником на высоту более 4000 футов и оканчивались мрачным мысом, круто спускающимся к воде. Эти дикие утесы держали на своих громадных плечах большой выступающий вперед язык внутреннего льда. На расстоянии примерно пятнадцати миль к северо-востоку от нас утесы оканчивались мысом; его я назвал Ледниковым. Темные облака, находившиеся позади ледяного покрова этих утесов, указывали, по-видимому, на то, что береговая линия круто отклонялась к востоку и юго-востоку.

Начиная от этого мыса, милях в пятнадцати к северу от Наблюдательного пункта (так я назвал место, где мы находились), виднелся громадный ледник, веерообразная лицевая сторона которого покоилась одним концом на Ледниковом мысе, а другим на полуострове, находящемся в нескольких милях к северо-западу от нас. Лицевая сторона этого ледника была длиной, по моему мнению, более двадцати миль. Ледник, казалось, совсем не имел вертикальной стороны, но почти сливался со льдом бухты. Впрочем, может быть, это нам только казалось, так как мы находились достаточно далеко и выше его.

На западе мы разглядели устье фьорда, преградившего нам путь к северу. Это был тот самый фьорд, западную оконечность которого мы видели издали несколько дней назад. Теперь нам было ясно, что мы шли параллельно ему через северную часть материка, от пролива Робсона до северо-восточных берегов Гренландии. Горы, образующие южную границу этого пролива, уже давно были в поле нашего зрения, и через просветы между этими горами мы время от времени замечали покрывающий его лед. Позади этого пролива были видны горы с фьордами между ними. Очевидно, этот пролив составлял северную границу материковой Гренландии.

На севере, на противоположной стороне бухты, тянулись отвесные красно-коричневые утесы, опускающиеся на плоский берег. В том же направлении мы видели устье второго фьорда или канала, простирающееся, по-видимому, к северо-западу. Сходство этих утесов с утесами бухты Мак-Кормика было просто поразительным. Впереди изолированный ледяной покров венчал эти утесы, но исчезал немного дальше, и берега за ним были чистыми, без снега, а их вершины – безо льда. К западу от устья фьорда находились несколько мелких островов. У нас были основания предполагать, что мы видели архипелаг, западная часть которого была открыта Локвудом в 1882 г.

У наших ног, перед веерообразной окраиной большого ледника, из не тронувшегося еще льда бухты торчало множество ледяных гор. За ними лед бухты казался совершенно гладким и цельным и тянулся не прерываясь до отдаленного белого горизонта северо-восточной части Северного Ледовитого океана. Мы ясно видели широкий простор покрытого льдом моря, но расстояние было слишком велико, чтобы можно было различить какую-нибудь подробность на его поверхности. Наиболее отдаленная, замеченная нами земля находилась милях в пятидесяти к северо-востоку за Ледниковым мысом. Вершина ее была, по-видимому, плоской и без ледяного покрова.

Середина бухты, казалось, была окутана туманом, из-за появления воды на поверхности льда – первого признака его таяния. Никаких трещин во льду бухты мы не видели и тщетно искали признаки ледяного покрова на земле, находящейся к западу и северо-западу от нас.

Именно сейчас мне более чем кому-либо были понятны чувства Бальбоа[40], когда он взобрался на последнюю вершину, скрывавшую от его нетерпеливых взоров голубые волны великого Тихого океана.

Рассматривая эту обширную панораму с нашего удобного места, находящегося на три пятых мили выше льда бухты, я прислушивался к шуму водопада, долетавшему до нас откуда-то издалека снизу. Внезапно я был поражен знакомым жужжанием шмеля. Вскоре мы заметили насекомое, летавшее какое-то время около нас. Тут же было и множество мух. День был удивительно теплый и тихий.

Прервав молчаливое созерцание восхитительного вида, я вытащил из ящика теодолит и установил его среди скал, чтобы произвести наблюдения относительного положения различных точек. Одновременно с этим я сделал серию фотографических видов и заметки об окружающей нас местности. Мы также начали постройку памятного знака, который должен был остаться здесь на будущие времена молчаливым свидетелем нашего посещения. Наша скала, по данным наблюдений, находилась на 81°37'5'' с. ш. и на 34°5' з. д.

Завершив измерения, я достал маленькую серебряную фляжку с водкой, взятую с собой на случай болезни, и передал ее Аструпу. Он отхлебнул из нее, за ним выпил я и затем окрестил бухту, белая ширь которой простиралась у наших ног, бухтой Независимости в честь праздника 4 июля. Большой ледник справа был назван Академическим, в честь Филадельфийской Академии естественных наук, а гигантский утес, на котором мы стояли, был назван Скалой флота в честь Военно-морского флота Соединенных Штатов.

Затем мы с Аструпом достроили памятный знак. Внутрь его я положил бутылку с описанием нашей экспедиции, словесными портретами всех участников и следующей запиской:

Северо-Гренландская экспедиция 1891–1892 гг. под руководством Роберта Пири, гражданского инженера флота Соединенных Штатов.

4 июля 1892 г. 81°37'5'' с. ш.

Достиг сегодня с Эйвиндом Аструпом и восемью собаками этого места. Наш путь проходил по внутреннему льду от бухты Мак-Кормика в Китовом проливе. Мы прошли более пятисот миль и находимся в прекрасном состоянии. Я назвал этот фьорд бухтой Независимости в честь дорогого всем американцам дня 4 июля, в который мы увидели его. Убили пять мускусных быков[41] в долине над этой бухтой и видели несколько других. Завтра я отправляюсь назад к Китовому проливу.

Р. Пири.

На обороте этой записки находилась следующая отпечатанная на различных языках просьба, которую обыкновенно употребляют во всех полярных сообщениях:

Северо-гренландская экспедиция 1891–1892 гг.

Роберт Пири, гражданский инженер флота Соединенных Штатов.

Всякого нашедшего эту записку просят переслать ее в канцелярию флота в Вашингтоне с сообщением о времени и месте, когда она была найдена, или передать консулу Соединенных Штатов в ближайшем порту.

(Это было повторено на французском, испанском, голландском, датском и немецком языках.)

В памятный знак мы также вложили дубликат этого сообщения в двенадцатидюймовом медном футляре из-под термометра, а под плоским камнем положили номер нью-йорской газеты «Сан» от 7 июня 1891 г. и «Харперс уикли» от 23 мая 1891 г. Уложив последний камень, мы прикрепили к бамбуковой палке от шелкового значка (сделанного миссис Пири и подаренного мне на Рождество) флаги Филадельфийской академии естественных наук и Вашингтонского национального географического общества, переданные мисс Дальгрен, и укрепили палку наверху памятника. Как же весело засверкали блестящие флаги, когда ветер с могучего ледяного покрова развернул их на ярком солнечном свете и наполнил воздух бронзового утеса веселым шумом!

Сделав фотографию памятника и флагов, собрав букет цветов и бросив прощальный взор на картину, которой человеческий глаз не увидит в течение многих лет, а может быть, даже никогда, мы пошли назад к ледяному покрову. Полдня спустя мы вышли к лагерю в Долине мускусного быка.

Привязав собак так, чтобы они могли угощаться мясом второго быка, мы легли около журчащего ручейка на ковер из шкур мускусных быков и предались роскоши совершеннейшего покоя и не обремененной заботами фантазии. Небо Италии расстилалось над нами, яркие желтые цветы пробивались среди нагромождения скал и нежные туманные облака поднимались с бассейна гигантского ледника и ползли вверх по ущелью. Были позабыты заботы, ответственность, утомление, беспокойство о собаках и неудачи. В этот день и я, и Аструп отдались во власть ребяческого веселья. День 4 июля мы отпраздновали королевским обедом, хотя и было немного поздно для этого, так как уже наступило 5-е число. Мы были слишком заняты на Наблюдательном пункте, чтобы думать там об обеде, и наш юбилейный обед пришлось немного отсрочить. Меню было следующим:

Рюмка водки à la 4 июля.

Гороховый суп.

Сотерн.

Филе мускусного быка.

Телячьи котлеты.

Груши Бартлета со сливками à la Tin Can.

Чай с бисквитами.

Никогда обед не доставлял нам такого удовольствия, и никогда, по нашему мнению, крепкий сон после него не был столь заслуженным. Ничего не было проще наших приготовлений к ночному покою – мы просто легли тут же, повернувшись спинами к кухне.

При переходе через эту северную область нам в изобилии встречались самые разнообразные цветы. Среди них выделялся вездесущий полярный мак. Мы видели пуночек, двух или трех песочников, гренландского сокола и пару воронов. Встретились также два шмеля, несколько бабочек и бесчисленное количество мух. По дороге мы видели порядка двадцати мускусных быков, причем мы их не искали и они сами попадались нам на глаза. Мы могли бы убить их всех без малейших затруднений, но подстрелили только двух коров, быка и теленка. Они линяли, сбрасывая свою мягкую тонкую шерсть и длинные пряди на задней части тела. Желудки убитых коров были наполнены травой.

Возвращение в лагерь на морене, на краю внутреннего льда, было повторением нашего путешествия сюда, с той лишь разницей, что мы с Аструпом взвалили на плечи примерно на 25–30 фунтов дополнительного груза – языки, сердца и вырезка мускусных быков, а четыре моих лучших и самых сильных собаки несли на спинах около двадцати фунтов каждая. При других обстоятельствах такое было бы невозможно, но теперь собаки были до такой степени насыщены, что их даже не соблазняло мясо на спинах товарищей. Если бы я мог предвидеть это, то не беспокоился бы так раньше. Теперь в моем распоряжении для обратного путешествия к бухте Мак-Кормика было восемь хорошо откормленных собак. Мы сами питались вырезкой теленка и, да не покажется это странным, пресытились свежим мясом. Пробираясь по убийственным валунам к лагерю на морене, Аструп неожиданно заявил, что ждет не дождется, когда окажется в лагере, так как соскучился по пеммикану.

Дорога от лагеря на морене до Скалы флота и обратно была самой худшей за все время наших путешествий по Гренландии. Мы шли два дня до лагеря, и когда добрались до него, все наши собаки, за исключением ветерана Льва и моего любимца Пау (теперь совершенно поправившегося), так изрезали и избили ноги о скалы, что из них сочилась кровь.

9 июля мы поднимались вверх на 1300 футов на протяжении 21,5 миль. Ровная снежная поверхность простиралась перед нами. И день и дорога были прекрасны. Во время ночлега я подумал, что уже вывел благополучно свое судно из гавани и, преодолев, наконец, все скалы и мели, не видел больше земли, а только глубокую воду вокруг себя. Мы взбирались на покрытое облаками плато континентального водораздела; восхождение на туманные замерзшие высоты было приятным и легким. Поверхность льда, покатая к северу, имела также ощутимый уклон к востоку. Все заструги были направлены на восток, и ветер, постоянно дувший с запада, спускался вниз по склону.

В три часа ветер утих, и мы сняли свои меховые куртки. Во все время пути солнце находилось сзади, и мы радовались тому, что к концу перехода наши глаза остались вполне здоровыми. На ночлег мы остановились в 7 часов утра, почти на полмили выше лагеря на морене. Солнце светило так сильно, что, лежа в палатке, я проснулся в полдень, обливаясь потом. Я был очень доволен тем, как хорошо чувствовали себя наши собаки после обильной мясной трапезы. У меня было теперь восемь хорошо упитанных помощников. Почти всю дорогу мы шли без снегоступов и надели их только к концу пути.

10 июля мы поднялись почти на 1000 футов выше, пройдя немногим более двадцати миль. Очевидно, склоны континентального водораздела расходились как на север, так и на юг, и нам еще предстояло до него добраться. Этот день для меня выдался нелегким; причиной упадка сил, как физических, так и моральных, на мой взгляд, стал утренний кофе за завтраком. Под этой датой в моем дневнике есть запись, что мы с удовольствием выпили кофе.

Весь день я шел на лыжах. Поверхность снега была довольно твердой и выдерживала сани и собак, и, что самое главное, не было метели. Одна из наших собак, черная Паникпа, сняла намордник, перегрызла упряжь и добралась до мяса мускусного быка. Своевременный лай других собак привлек меня, и она успела съесть не больше полуфунта. Прежде чем ее привязать, ей устроили серьезную взбучку. Паникпу я прозвал «милым мальчишкой», из-за смешного выражения морды, с которым она всегда сидела в ожидании своей порции пеммикана.

11 июля мы поднялись еще на 600 футов и прошли двадцать миль. Мы приближались к облачному поясу и находились теперь на высоте 7300 футов над уровнем моря. В первую половину дня воздух был свеж и приятен, но затем погода испортилась, и мы оставались два дня на месте, спрятавшись от жестокого шторма в снежную нору

На полпути упал от истощения и не смог больше тащить сани Поллукс, одна из собак, купленных у Ангодоблао. Путешествие по земле было, очевидно, непосильным для него. Мы привязали его позади саней, и он еще некоторое время бежал, но затем снова упал. Его положили на сани и привезли в лагерь, где он был убит; его мясо пополнило запасы собачьего провианта. Барометр показывал приближение шторма. В последние несколько часов нашего пути мы попали в полосу замерзшего тумана; он действовал на глаза еще хуже, чем самый яркий солнечный свет. Едва мы успели построить убежище из снега, как над нами разразилась буря во всей своей ярости.

Мы оказались в заточении на внутреннем льду, на 2000 футов выше вершины горы Вашингтона. В течение двух суток, до трех часов утра 14 июля, буря завывала беспрерывно и с неукротимым бешенством неслась вниз по склону к восточному берегу. Мы сделали углубление в 2 фута высотой, 3 фута шириной и 7 футов длиной и до половины длины накрыли его парусиной. В этом тихом убежище мы провели 60 часов и чувствовали себя вполне комфортно Нам было тепло, и, несмотря на то, что над нами нанесло сугроб, мы могли, по желанию, менять свое положение.

За все это время я только один раз выходил из нашего занесенного снегом приюта. Большую часть времени мы спали. Не имея возможности идти дальше, мы пользовались случаем, чтобы хорошо отдохнуть в преддверии нового и более интенсивного напряжения сил. Если бы кто-то увидел наш лагерь, то мог бы подумать, что нас закопали живьем. Сани, люди, собаки были невидны, и только небольшие снежные холмы указывали на то место, где они находились. Ни одного звука не доносилось от собак; были слышны только рев бури и шум снега, несшегося над нами вниз по склону к восточному берегу.

Наконец буря стихла, и показалось солнце, но метель мела все так же сильно, так что собакам было бы очень трудно противостоять ей, и поэтому мы по-прежнему оставались на месте. Последние 12 часов нашего невольного ничегонеделания тянулись очень медленно, но, в конце концов, мы начали готовиться к отправлению, что оказалось гораздо более трудной задачей, чем можно было предположить.

Сорок пять минут понадобилось Аструпу, чтобы развязать замерзший узел постромок, до такой степени запутанный беспокойными собаками, что он посрамил бы дюжину гордиевых узлов. Столько же времени заняло у меня откапывание саней.

Осматривая нашу провизию, я с ужасом заметил, что пеммикан в двух жестяных коробках испортился. Это, без сомнения, произошло из-за того, что они пролежали несколько дней на солнце, когда сани стояли на скалах в лагере на морене. Я, подозревая самое худшее, обследовал и другие жестянки и нашел еще несколько испорченных.

Не в очень радостном расположении духа пустились мы в путь. Потеря одной из лучших собак и порча части пеммикана показались мне предвестниками грядущих бедствий. Шестьдесят часов бездеятельности в нашей снежной яме слегка испортили мое пищеварение; перспектива есть собачье мясо и тащить несколько сот миль сани была совсем безрадостной. Ко всему прочему, нас окутали облака, и унылая погода окончательно испортила мне настроение. После завтрака я послал Аструпа вперед выбирать путь, а сам, чтобы попытаться отвлечься от мрачных мыслей, принялся погонять собак.

Возможно, кому-то из моих читателей передалось ощущение этой, казалось бы, бесцельной ходьбы в течение нескольких недель. Есть ли в Сахаре место, до такой степени унылое, лишенное даже крупицы надежды, как то большое плато, по которому мы волочили ноги течение двух недель? Сырой, липкий снег был у нас под ногами, густой замерзший туман душил нас и оседал на одежде молочно-белыми кристаллами. Здесь не было оазиса, куда мы могли бы зайти и снова набраться там бодрости и сил для дальнейших трудов в полярной пустыне. Наши оазисы были разве что в небе, где временами мы видели неясное солнце, сверкнувшее на мгновение сквозь туман, а вдали, на южном горизонте, полосу восхитительно бледного, зеленовато-голубого неба.

Единственным утешением для нас, когда мы разбили лагерь в конце первого перехода после бури, была мысль, что мы на 20 миль приблизились к дому. От утомления мы не могли заснуть; последние часы были очень тяжелыми. Мы больше не шли в гору и находились на большом ровном плато на вершине Гренландии. Ветер дул прямо на восток. Сани с трудом скользили по свежевыпавшему снегу. Собаки тащили хорошо, но невесело. Хвосты их безнадежно опустились вниз.

Хвост гренландской собаки – барометр ее состояния. Он безошибочно показывает ее настроение. Стоит бросить на него взгляд, и многое станет понятно. Полный желудок и легко скользящие сани поднимают его на высоту собачьего счастья. Тяжелый путь, резкий удар хлыста или неудачная схватка с соседом по упряжи опускают его в глубину отчаяния. Хвост собаки говорит за нее. И в данный момент все хвосты были низко опущены.

До полночи 15 июля мы прошли 100 миль по пути на юг. Утром стало холоднее. Мороз прихватил снег, валивший хлопьями, когда мы ложились спать. Аструп совершенно замерз под своим снежным одеялом, и мне пришлось откопать его. Низкая температура подбодрила нас, и мы пустились в путь в приятном расположении духа, несмотря на туман вокруг. Хотя этот туман не мог сравниться с лондонским, однако мы с радостью приветствовали бы даже сильную метель. Погонщик с трудом видел вожака, бежавшего в шести саженях впереди. Одно только было хорошо: лыжи скользили просто прекрасно, и мы сделали хороший дневной переход. Для разнообразия мы менялись с Аструпом обязанностями. К вечеру же все наше внимание было обращено на внезапно заболевшую Тавану.

На следующий день Тавана пала, и мы скормили ее остальным собакам. Тавана была моей любимицей. Я купил ее в начале зимы у добродушного эскимоса, жившего далеко вверх по заливу. Когда мы сторговались, я пришел с фонарем рассмотреть покупку и обнаружил, что у собаки был только один глаз. Сначала она была дикой, подобно загнанной лисице, и исчезала при моем приближении в снежной яме, служившей ей убежищем от резкого ветра. Но спустя некоторое время она стала менее робкой и брала пищу из рук. Ранней весной она ощенилась девятью щенками и была переведена со своим потомством в загородку около дома; вскоре она стала всеобщей любимицей. Ее привязанность ко мне казалась безграничной. За все время путешествия по внутреннему льду ни одно мое движение не ускользало от нее, и когда после отдыха я брал маленький флаг и отправлялся вперед, ее резкий лай и желание следовать за мной, служили для остальных собак сигналом для начала работы. Бедная Тавана! Она заболела в один из самых прекрасных дней Белого пути; ее светлый глаз меня больше не узнавал и язык уже не мог лизнуть мою руку.

День за днем участки голубого неба изредка чередовались с широкими полосами густого тумана, покрывавшего нас, сани, собак и груз мельчайшими белыми кристаллами льда. Паргелии, радуги, солнечные столбы появлялись и исчезали вокруг нас в бесчисленном разнообразии, но все эти яркие зрелища меркли под саваном темного холодного тумана. Мы быстро шли на запад, и я надеялся, что очень скоро мы спустимся ниже уровня облаков.

Меня сильно беспокоили собаки. Как я уже говорил, хвосты их были низко опущены. Потеря Таваны казалась зловещим предзнаменованием, чувствовалось, что остальные животные совершенно выбились из сил. Мои глаза страдали от тумана почти также, как и от яркого солнечного света.

18 июля я проснулся от холода и обнаружил, что ветер дул прямо в кухню, хотя накануне она была поставлена закрытой стороной к ветру. Смена направления воздушных потоков повлияла и на облака, в которых появились просветы, позволявшие нам видеть солнце. Во время полуденной остановки над нами расстилалось голубое небо; поверхность снега, лежавшего сугробами, была довольно крепкой и выдерживала собак и сани. Мы прошли уже 70 миль среди облаков; временная перемена взбодрила нас, движения собак стали быстрее. Мы перешли водораздел и начали спускаться по западному склону. Воспользовавшись восточным ветром, я, чтобы облегчить участь собак, приладил на своих санях мачту и парус. Мы вышли, наконец, к югу и востоку от жуткой области фьорда Шерарда – Осборна, с таким трудом пройденной нами во время нашего пути к северу. Я собирался идти, забирая к западу, параллельно нашему пути на север, но спустившись ниже. Мы, однако, были вынуждены пройти еще много миль по отлогому склону, пока облака оказались над нами, а не вокруг нас.

Ночь на 18 июля была самой холодной (–5 °F) с начала мая. Утром 19 июля опустился густой туман, и все покрылось молочно-белыми кристаллами. Шел снег, дул сильный неприятный ветер; мы задержались на два часа, выжидая, пока не стихнет ветер. Идти на снегоступах было хорошо, а без них мы тотчас проваливались на 8—10 дюймов в снег.

Во время наших долгих переходов в тумане очень непросто было придерживаться прямого направления. Для пешехода компас был почти бесполезен. На снегу не было видно абсолютно ничего, на чем мог бы задержаться взгляд. Единственной подсказкой служил ветер, но он тогда был до такой степени слабым, что мне пришлось придумать специальный флюгер. Проверяя по компасу каждые четверть или полчаса направление ветра и наблюдая за тем, чтобы флаг был всегда под нужным углом, я, выставив вперед бамбуковую палку, мог хотя бы примерно сохранять нужное направление в окружавщей нас абсолютной белизне.

День 20 июля оказался успешным: мы прошли 20 миль. Солнце нанесло нам короткий визит около часа пополудни. Накануне во время тумана мне показалось, что начался спуск к западу, а сейчас в этом не было никаких сомнений. Мы ясно видели отлогие склоны на западе и юго-западе. Беспокоясь о собаках, я немного увеличил их паек, и настроение у них улучшилось, хотя дорога все еще была трудной.

21 июля, однако, стало днем разочарований. Мы рассчитывали пройти, по меньшей мере, 15 миль, а прошли только девять. Снег, выпавший после завтрака, сделал дорогу до того тяжелой, что собаки из последних сил тащили сани, а Аструпу казалось, что под его лыжами не снег, а песок.

В тот день я обнаружил, что осталось только 90 фунтов пеммикана, для нас двоих и шести собак. Путешествие, судя по проходимому в среднем расстоянию за сутки, может продлиться больше двадцати дней. Частые метели и бесконечные туманы сильно задерживали нас. Я решил оставить одни сани и выбросить все, без чего можно было обойтись. Мы перегрузили оставшиеся вещи на маленькие сани и бросили две пары лыж и кое-что еще, избавившись в сумме от примерно 50 фунтов груза. Сначала я привязал пустые большие сани к маленьким, но убедившись, что последние хорошо справляются со своей задачей, от больших саней мы решили избавиться. Мы прошли больше 16 миль, хотя снег был глубоким и тяжелым для хода саней. В 6 часов утра 22 июля над лагерем с востока на запад, на высоте около 50 футов, пролетела чайка. Замерзший туман опустился на нас, покрыв все изморозью.

Следующий день был туманным; согласно показаниям анероида, мы спустились на 400 футов. Постепенно мы покидали ужасное пустынное плато и направлялись к «лагерю расставания» в бассейне ледника Гумбольдта.

Вторая чайка пролетела над нашим лагерем в 8 часов вечера 23 июля. Мы выступили в путь в метель. Скоро туман стал до того плотным, что идти дальше было просто невозможно и мы легли в палатку и проспали семь часов. Раздевшись посреди снежной бури, я позволил себе удовольствие вытереться снегом при температуре 23 °F и затем снова лег еще на три часа. Я совершенно искренне рекомендую это укрепляющее средство всякому здоровому человеку. Когда мы уходили с этого места, буря уже прекратилась. Полосы тумана и облака висели впереди нас до полудня, а затем рассеялись.

Царство туманов, наконец, осталось над нами и позади нас. Слева от себя мы видели безграничную снежную равнину. Когда-то ее вид утомлял, но зато какой прекрасной казалась она нам теперь во всей своей сверкающей чистоте и сиянии! Мы снова видели восхитительную лазурь неба. Как обрадовала она нас, и как сердечно приветствовали мы дуновение резкого, но такого славного юго-восточного ветра! Только одно могло обрадовать меня еще больше – встреча с женщиной, которую я оставил на берегах бухты Мак-Кормика.

Мы были теперь ниже фьорда Петермана и приблизительно на высоте 5000 футов над морем. Самым тяжелым отрезком путешествия по внутреннему льду стали те дни и ночи, когда я не мог ничего разглядеть впереди себя дальше наших саней. Нелегко было выдержать постоянное напряжение, управляя санями в таких условиях. А если учесть еще и непроходящее ощущение тяжести и слабость, вследствие густых туманов и, отчасти, высоты, то несложно поверить в то, что две недели, проведенные на ледяном покрове на высоте 8000 футов, были самыми сложными и неприятными за все время моих путешествий по Гренландии.

Наконец-то мы нашли золотую середину между изломанным льдом ледниковых бассейнов и облачными вершинами ледяного плато, место, где нет бедствий и препятствий обеих дорог, по которым нам довелось пройти.

Воздух был чистый и прозрачный. С непокрытой головой и в рубашке, погоняя собак, я читал «Сосланных в Сибирь»[42], но во время завтрака с удовольствием надевал свою меховую куртку и плотно запахивался.

Наступили приятные дни нашего путешествия. В ночь на 28 июля мы сделали отличный переход. Перед завтраком мы вышли на очень тонкую стекловидную корку льда, выдерживавшую сани и лыжи, но не собак. На следующий день мы все еще шли по этой корке, и ее крепкая полированная поверхность вкупе с уклоном помогла нам оставить позади много миль. Еще одна собака пала и была скормлена своим более удачливым товарищам. Остались пять: Пау, Лев, Мерктосар, Кастор и Паникпа – все, как один, сильные мускулистые животные, худощавые и крепкие, как сталь. Они совершенно оправились от своего угнетенного состояния, и наверно вернутся домой, если только какое-нибудь совершенно непредвиденное несчастье не принудит меня с Аструпом съесть их[43]. С неописуемым чувством удовлетворения я нашел своих собак сравнительно свежими в конце нашего первого перехода, после того, как мы достигли высоты 5000 футов. Мы сделали 22 мили. На следующий день мы прошли немного больше, а затем еще больше и при этом оставались достаточно энергичными. Погода все это время была прекрасной, и прилив физических сил вкупе с быстрой и легкой ездой как нельзя лучше повлиял на мое настроение. Собаки же чувствовали это, вероятно, еще лучше меня и Аструпа.

Хотя они и утратили свой длинный волчий галоп вследствие напряженной работы последних трех месяцев, однако прежнее рвение и огонь в глазах остались. Работа не была непосильной, и хвосты собак были подняты и закручены. Было очевидно, что я привел в хорошем состоянии своих собак из чрезвычайно продолжительного путешествия с очень тяжелым грузом и минимумом пищи. По пути мы еще раз избавились от лишнего груза, тщательно осмотрели сцепки саней и привели в порядок одежду. Мы находились теперь на востоке от бассейна ледника Гумбольдта. Наша пристань была еще почти в 200 милях впереди, и нужно было быстро пройти это расстояние. Мы еще не видели земли, но через несколько дней покажутся знакомые окрестности Китового пролива.

31 июля и 1 августа мы шли без снегоступов по неровной замерзшей поверхности. Некоторые из попадавшихся на пути торосов достигали футов 50 в высоту; такие сугробы обычно наметались возле выступов льда. Было также множество заструг. Поверхность заметно снижалась к западу. Затем мы мы прошли немало миль, не встречая ни торосов, ни заструг. Быстро приближаясь к Красной скале, мы пришли 2 августа к водоразделу между бассейном Кейна и областью Китового пролива. Целых пять часов мы взбирались по диагонали вверх и в 7 часов утра 3 августа достигли вершины. Пройдя несколько миль, мы, увидев знакомую землю, первую после того, как мы покинули бухту Независимости, остановились. Ветер дул с юго-востока; сегодня утром и накануне после обеда собаки постоянно нюхали воздух; их чувствительнейшие носы, очевидно, уже чуяли приближение земли. Мы завершили этот день, пройдя 35 миль. Мы все время шли в снегоступах по мягкому, но неглубокому снегу.

На следующее утро, приблизившись к земле еще на 5 миль, мы решили выйти на знакомый нам маршрут и спуститься к бухте Мак-Кормика по длинному ледяному языку между Солнечным ледником и ледником Тукту. Я намеренно взял немного восточнее, чтобы воспользоваться более ровной дорогой.

Мы беззаботно спускались в овраг к северу от Куполообразной горы; это название я дал самому северному из гигантских торосов, простиравшемуся от края внутреннего льда до вершины бухты Мак-Кормика. Солнце до такой степени размягчило поверхность глубокого снега, что наши собаки не могли перейти через него. Несмотря на все усилия и стремление попасть на обращенный к северу склон Куполообразной горы, нам это не удалось и мы были вынуждены остановиться и ждать, пока снег снова не затвердеет. Как только поверхность подмерзла, мы тронулись в путь и через несколько часов спустились зигзагами с Куполообразной горы.

Поднявшись выше, я увидел на расстоянии двух миль несколько черных объектов, перемещавшихся по снегу. Это оказалась пара саней в сопровождении партии, и я обернулся к Аструпу с криком: «Наши идут навстречу!» В этот момент наши товарищи, очевидно, увидели нас, и я услышал их приглушенное приветствие. Очевидно, в бухту пришло судно. Мы стали быстро спускаться вниз по склону, желая скорее увидеть знакомые лица. Они же, в свою очередь, сошли с возвышения, на котором находились, и вскоре я пожимал руку профессора Гейльприна и приветствовал других членов его партии, с трудом пробиравшихся по глубокому снегу.

Встреча была радостная и сердечная. Месяц тому назад «Коршун» с профессором Гейльприном и его товарищами на борту отплыл из бухты Сент-Джон на север и все это время плыл по свободным ото льда волнам. Месяц тому назад мы с Аструпом отправились на юг из долины Мускусного быка на вновь открытом северном берегу и с тех пор шли по замерзшим волнам ледяного покрова. А теперь мы встретились здесь, в этой ледяной пустыне, при ярком свете полуночного солнца, и пути наши шли таким образом, что, если бы даже мы ничего не видели вокруг, то все равно попали бы в объятия друг друга.

В разговорах с членами партии время, пока мы прошли 10 миль, отделявших нас от бухты, пролетело незаметно. В 2 часа ночи я снова стоял на краю утесов, на которые втащил сани три месяца тому назад, и смотрел на зеленые воды бухты Мак-Кормика, испещренные айсбергами, и на «Коршуна», мирно покачивающегося на якоре. Для меня это было самое восхитительное зрелище на свете. Часом позже я ступил на палубу «Коршуна» и услышал радостный возглас моей жены. Длинный белый путь подошел к концу.

Позади этих дельт высится ряд скругленных вершин; в долинах между ними лежат «нависающие ледники» – языки центрального ледяного покрова полуострова.

День, несмотря на темные облака, не был неприятным. Море освободилось ото льда, только местами айсберги и их обломки качались на волнах. Прошлым летом я мало уделял внимания окрестностям, а предшествующие три месяца не видел ничего, кроме ослепительного блеска «большого льда», поэтому прекрасная погода, вода, темные, хотя и пустынные, берега, казались мне почти тропическими. Многочисленные обломки распавшихся ледяных гор, нагроможденных вдоль берега пролива, казались стадами пасущихся овец.

У Карна берег образует угол; шумная ледниковая река спускается со скал; к востоку от нее характер берега совершенно изменяется. Дельты, низкий берег и куполообразные вершины уступают место ряду величественных песчаных утесов, отвесно подымающихся из воды.

Было уже поздно, и мы, причалив к берегу, поставили палатку возле бурной реки и приготовили все для нашего первого ночлега. С этого места вышеупомянутые утесы казались какими-то поразительно смелыми. Убаюканные шумом ледникового ручья, мы крепко заснули. Проснувшись спустя несколько часов, мы увидели, что наш мирок был покрыт легкой мантией свежевыпавшего снега.

После восхода солнца снег быстро исчез, и мы, спустив вельбот на воду, поплыли под громадными утесами среди лабиринта айсбергов и их обломков. Все утро мы плыли у подножия крутых берегов, этих гигантских сторожевых башен, широких амфитеатров, убежищ, бастионов; между ними встречались ряды вершин, казавшиеся гигантскими статуями. Сходство этих скал с фигурами людей было до того поразительным, что бросилось в глаза даже эскимосам, и у них эти утесы известны под названием Скалы-Статуи. Во многих местах со скал струились серебряные нити водопадов, бегущих с краев ледяного покрова.

Почти все время шел дождь. Обогнув мыс, которым завершается это поразительное образование, которое я назвал «Скульптурными утесами Карна», мы вошли в небольшую бухту перед ледником. Несколько оленей, спускавшихся по склону, привели нас в восторг, и мы воспользовались «предлогом», чтобы высадиться на берег и размять ноги в погоне за одним из них. Наши усилия были безуспешны, и мы, снова сев в наш вельбот, покинули эту бухту. Вода в ней была алой, почти как свежепролитая кровь, из-за примеси мелкого красного песчаника, который ледниковые ручьи вымывают из окрестных гор. Затем мы безостановочно плыли до подножия утесов западного берега фьорда, простирающегося далеко к северу. Именно этот фьорд я видел несколько недель назад с высоты ледяного покрова.

Проникнув в самый отдаленный его угол, мы подвели вельбот к берегу неглубокой бухты с темно-красной водой. Верхняя часть этой бухты была опоясана громадной мореной ледника, видневшегося над нею. Дальше возвышалась одинокая гора с поразительно четкими и резкими контурами, высотой, по-видимому, около 2000 футов, а от ее основания до противоположной стороны верхней бухты тянулась кристальная стена большого ледника. Этот ледник и бухту я назвал в честь своей alma mater Бодуэнскими. Бухта была, очевидно, излюбленным местом встреч и «пастбищем» белых китов, «какокта», которые водятся здесь в изобилии. Пока мы стояли в этом месте, было слышно их фырканье, и именно поэтому я назвал ее бухта Какокта. Один из моих охотников отправился вверх на утесы и принес пару прекрасных оленей. Отсюда ушел Вергоев, чтобы пройти по леднику, а затем к Красной скале. Здесь я в последний раз видел его…

На следующий день, после обеда, мы плыли в дождь между обломками ледников, в дальний северо-восточный угол залива, к бухте с крошечной долиной под сенью горы. Именно это место я видел примерно неделю назад, спускаясь по ледяным склонам, и рассматривал его как участок для строительства большого полярного дома, хорошо защищенного и при этом с удобными подходами. Подойдя к нему поближе, я увидел, что не ошибался. Оно оказалось идеальным во всех отношениях местом для арктического дома.

Цветы и трава росли в изобилии, протекавший поблизости ручеек обеспечивал водой, а окружающие горы должны были обеспечить защиту от неистовых зимних ветров. Миссис Пири посчастливилось застрелить здесь пару оленей. Ночью шел дождь. На следующий день мы гребли вдоль восточных берегов бухты, к ее устью – скоплению красно-коричневых утесов, усыпанных полярными скульптурами; бастионы, башни и крутые откосы были до того похожи на средневековую крепость, что я назвал эти скалы Замковыми утесами.

Обогнув их, мы снова направились на восток, вверх по заливу. Несколько миль далее мы прошли вдоль лицевой стороны ледника Хаббарда, спускающегося в воды залива рядом кристаллических голубых скал. Ледник был около мили шириной и от 100 до 150 футов высотой. За ним берег образован гнейсовыми утесами. За вторым отвесным мысом залив расширяется; берега его окаймлены сверкающими ледниками, разделенными отвесными утесами. Здесь я в первый раз увидел поразительные вершины, названные мною именами Адамса, Дэли и Пэтнама. К востоку от нас находился какой-то загадочный остров с крутыми берегами, и я направил вельбот к нему. Высадившись около южного мыса, я взобрался по почти отвесным утесам на высоту около 1500 футов; с этой возвышенности открывался поразительный вид на всю ширину залива Инглфилда. В глубине залива берега представляли собой почти сплошную сверкающую стену ледника. У самого края воды ледник прерывался несколькими изолированными отвесными горами с плоскими вершинами. Туземцы называют их нунатаками. Позади гор, вверху, до бесконечной стальной синевы горизонта, отделяющего небо от снега, виднелся величественный склон «большого льда». На северо-западе находится впадина, названная мной впоследствии бухтой Флота; вокруг ее вершины расположены несколько небольших, но примечательных ледников. На северо-востоке, востоке и юго-востоке спускаются замерзшими порогами и водопадами от центра «большого льда» к морю гиганты северных гренландских ледяных потоков – ледники Трейси, Мелвилла и Гейльприна.

Три полярных великана – горы Дэли, Адамса и Пэтнама, с удивительной панорамой ледников, идущих от них вокруг вершины залива, и большая впадина в ледяном покрове, хорошо заметная под ледниками и нунатаками, являют собой картину, равной которой по величию, я думаю, очень трудно отыскать на земном шаре.

Ни пером, ни кистью, ни музыкой невозможно выразить молчаливое величие этого громадного амфитеатра на ледяном покрове, ограниченного по бокам гигантскими порталами больших ледяных потоков. Воды залива пестрели бесчисленными отпрысками этих огромных ледников – безбрежным флотом айсбергов.

Плывя на вельботе вдоль западного берега острова, я был поражен видом профиля гигантского каменного обрыва на западном утесе. Этот поразительный профиль я назвал Бронзовым сфинксом, полагая, что в Арктике даже сфинксу позволено носить бороду. Перед профилем, словно вырезанным в вечной полярной скале, покоится один из самых живописных ледников этой области. Предстающая перед глазами картина была еще более живописной благодаря отражению в абсолютно спокойной, без единой ряби, воде. Каждая черточка ледника отражалась в воде очень четко и симметрично, и все вместе это напоминало спину ящерицы.

Мы подошли к острову и расположились лагерем в месте, образованном утесами острова с одной стороны и скалами ледника с другой. Мои туземцы, надо сказать, не одобрили выбор этого места. Они опасались волнения, производимого айсбергами, отрывающимися от находящегося поблизости ледника. Я принял это во внимание и велел втащить бот на берег выше линии максимального прилива. Ночью один из моих охотников, Кулутингва, человек, который, казалось, абсолютно не нуждался, в отдыхе или сне, взобрался на вершину острова и с гордостью сообщил мне утром, что застрелил четырех оленей. Утро обещало быть солнечным, и я решил сразу после завтрака отправиться на возвышенность, чтобы провести серию наблюдений и измерений и заодно посмотреть на оленей, убитых моим охотником. Четыре великолепных самца лежали на расстоянии ста ярдов один от другого, на тех самых местах, где они были застрелены.

С южной оконечности этого острова почти повсюду была видна вода, а с северной – лед. Замерзшие складки больших ледников разбивались о подножия утесов острова. Ледяные волны одного из ледников, названного мной в честь моего друга Мелвилла, были, с одной стороны, похожи на застывший мрамор, а с другой казались такими же живыми и стремительными, как волны Ниагарского водопада. С противоположной стороны острова до самых Смитсоновых гор тянется ледник Трейси. Поверхность его изрезана параллельными громадными расщелинами; уходя вдаль, миля за милей, расщелины превращаются в простые волнистые линии, тонкие, но отчетливые, словно линии резца гравера. Восточные утесы острова были расцвечены богатыми теплыми тонами. На их вершинах находится много эргатических камней, нанесенных сюда еще в те времена, когда ледники, текущие теперь на сотни футов ниже меня, проходили без изгиба под высочайшими пиками.

Вернувшись в лагерь, я нашел своих эскимосов в сильном возбуждении. В бухте появилась стая «калилова», то есть нарвалов. На воду немедленно был спущен вельбот, и мы все, за исключением Комонапика, поехавшего в своем каяке, сели в него и отправились на охоту. Нам удалось подойти близко к нарвалам, и миссис Пири пустила пулю в одного из животных. Ловкий удар гарпуна Комонапика не позволил ему утонуть, и мы, отбуксировав нарвала к лагерю, втащили его высоко на скалы. Здесь я в первый раз хорошо рассмотрел странное строение этой копии мифического единорога. Буквально за несколько минут мои проворные туземцы освежевали громадное животное, и мы, положив в вельбот кожу и несколько отборных кусков мяса, снова пустились в путь. Вернувшись назад вдоль западного берега острова к южной оконечности, мы направились через залив прямо на юг, к устью Академической бухты. Темная и неприветливая, она зияла под сводом свинцовых облаков, позади беспрерывной, по-видимому, массы ледяных гор и льда.

Пробираясь среди этих громадин, когда мы оказались в свободной ото льда воде налетел сильный шквал, до нитки промочивший нас своими злобными волнами. Наконец мы достигли Академической бухты. Едва мы вошли в нее, как на нас снова обрушился один из бешеных летних порывов ветра, характерных для этой местности. Ветер дул из бухты с такой яростью, что, несмотря на все усилия, мы не смогли плыть против него. Однако пробираясь вдоль берега и пользуясь тем, что ветер временами стихал, мы успели добраться до нужного места, так как нам необходимо было пройти только небольшое расстояние от входа бухты, и высадились на берег позади небольшого острова.

Здесь мы провели ужасную ночь: казалось, что ветер вот-вот сорвет нашу несчастную палатку, хотя мы и укрепили ее полтонной камней. Волны разбивались о белоснежные айсберги, теснившиеся возле острова, и брызги пролетали над нашими головами. Порывы «аноатоксоа» (так туземцы называют эти дикие штормы) с воем проносились над нами, словно армия бешеных демонов. Утром ветер стих, однако я еще никогда не видел таких невероятных форм и масс зловещих облаков, кружившихся и кипевших в гневном волнении над вершинами черных утесов.

Мне не хотелось рисковать и идти вверх по бухте, и поэтому вместе с двумя эскимосами я взобрался до такого места на берегу, откуда была видна ее вершина. Отсюда я увидел блестевшую на солнце лицевую сторону ледника Лейди, занимавшую всю ширину бухты. Дальше виднелся мощный поток самого ледника, стекавший с «большого льда» между разрозненными нунатаками. Отсюда мы поплыли по напоминавшей чернила воде, поперек устья Академической бухты к маленькому острову Птармиган, на котором я сделал остановку для отдыха во время весеннего санного путешествия. Всю дорогу, опасаясь шквалов, я тревожно осматривался. На острове было небольшое поселение эскимосов. Желая войти с ними в контакт, я высадился на берег и разыскал их. Они были хорошими охотниками, судя по количеству оленьих шкур и прочей дичи, которую они добыли с помощью своих луков и стрел.

Мы пробыли здесь около часа, разминая свои члены и стараясь согреться в одежде, отсыревшей фактически с того момента, как мы покинули Красную скалу. Затем мы снова поплыли на южную сторону залива. Нам пришлось бороться с приливом, который здесь стремителен, словно вода в мельничном лотке, и образует водовороты возле каждого скалистого места. Мы не успели отойти далеко, как нас застала ночь, и нам пришлось высадиться в единственном удобном месте, которое удалось найти на протяжении многих миль, и провести здесь ночь.

На следующий день мы поплыли сначала вдоль южного берега, мимо ледника Хёрлбёрта и затем прямо поперек залива в Карна. Наше плавание прошло вполне благополучно; ветер, по счастью, нас не беспокоил, и под защитой флотилии айсбергов, постоянно плывущих вдоль берега Карна, мы чувствовали себя в безопасности. Мы снова высадились в Карна, намереваясь провести здесь ночь; но, с аппетитом перекусив и выпив горячего чаю, мы так хорошо подкрепились, что, по всеобщему мнению, могли без отдыха плыть к Красной скале. Меня очень обрадовал такой настрой моего экипажа и, погрузив вещи в вельбот, мы оттолкнулись от берега и направились на запад к мысу Кливленда.

На полдороге подул попутный ветер, мы подняли парус «Мери Пири», и вельбот быстро пошел вперед. Ветер постепенно усиливался и на высоте мыса Кливленда фактически перешел в бурю. От Мэтта потребовалось все его умение, чтобы благополучно провести вельбот, летевший словно птица по пенящимся волнам, между многочисленными льдинами. Обогнув мыс Кливленда, мы сначала оказались в зоне полного штиля, но едва мы спустили парус и вытащили мачту, приготовившись грести, как на нас налетел шквал, пронесшийся вниз по бухте Мак-Кормика. Подведя вельбот к берегу, мы поплыли против ветра, но несмотря на все усилия, в течение нескольких часов нам удалось пройти менее двух миль. Мы пристали к берегу под защитой небольшого мыса и высадились на землю.

По дороге к дому Красной скалы мы увидели «Коршун», стоявший на якоре у берега. Отправив гонца к профессору Гейльприну сообщить о нашем возвращении, мы с удовольствием избавились от нашей отсыревшей одежды и после горячего ужина пошли спать.

Это недельное путешествие, несмотря на неблагоприятную погоду, было очень интересным. Разнообразие и характер исследованной нами местности надолго останутся в нашей памяти. Фотографии, помещенные в этой главе, иллюстрируют в последовательном порядке прекрасные и характерные особенности летних видов этого величайшего и самого восхитительного из гренландских заливов.

Нет необходимости говорить, что это несчастье произвело тяжелое впечатление на всех членов партии. Все произошло внезапно и неожиданно, как гром среди ясного неба, летом, после того, как зима и работы на ледяном покрове прошли без малейших происществий. Я не мог думать о чем-то другом, кроме как о судьбе несчастного Вергоева, когда «Коршун» после шести дней непрестанных поисков медленно выплывал 24-го числа из бухты Робертсона, на обратном пути к Красной скале. Я еще цеплялся за надежду, что Вергоев, может быть, жив, и поэтому оставил на мысе Робертсона провизию, которой одному человеку должно хватить больше чем на год. При этом я просил туземцев предпринять все возможные усилия, чтобы найти Вергоева. Если же он придет когда-нибудь в их поселения, они должны позаботиться о нем, как обо мне самом, а я, вернувшись сюда следующим летом, вознагражу их так щедро, что они даже представить себе не могут.

Вернувшись к Красной скале, я сообщил миссис Пири печальную новость о результатах наших поисков, затем завершил, с тяжелым сердцем, упаковку вещей и отправил их на борт судна. Погода, бывшая за все время поисков Вергоева в высшей степени неприятной – снег шел каждую ночь, – переменилась и подарила нам два прекрасных дня. Теплота и свет на берегу, у Красной скалы, казались нам едва ли не тропическими. Было много интересного, но меня ничто не радовало. Миссис Пири раздала домашнюю утварь восхищенным ее щедростью женщинам поселения, а затем мужчины и женщины выстроились на берегу, и я отдал им все, что не брал с собой, вместе с бесценным богатством, присланным экспедицией из Филадельфии: дерево, ножи, железные котлы и прочие вещи, которые для эскимосов являются настоящими сокровищами.

Миссис Пири и я вышли из маленькой комнаты и сказали «прощай» нашему первому гренландскому жилищу. Двумя часами позже винт «Коршуна», как и год назад, вывел корабль из бухты Мак-Кормика, однако теперь на берегу оставались только коренные обитатели страны.

Через несколько дней, прошедших без каких-либо происшествий, была сделана первая остановка – у ископаемых пластов Атанекердлюка на Вайгатте. Был прекрасный теплый день, и геологи, члены экспедиции профессора Гейльприна, проводили раскопки, а мы с миссис Пири бродили, словно выпускники школы, по теплым холмам и покрытым травой и мхом оврагам.

В Годхавне мы ненадолго остановились, чтобы рассказать живущим здесь друзьям о наших приключениях и достижениях. Затем «Коршун» направился к Годхобу, другому гренландскому административному центру, в южном инспекторате. По сравнению с Годхавном этот горол действительно выглядел как столица. Здесь была добротная церковь, а недалеко от нее располагалось длинное приземистое строение – старая моравская миссия[45]. Здесь мы познакомились со многими приятными людьми, и, среди прочих, с белокурым инспектором Фенкером, его женой и их хорошенькой семнадцатилетней дочерью, еще ни разу не покидавшей Гренландии. Несколько любителей катания на каяках устроили для нас представление на этих лодках, с перепрыгиванием одного каяка через другой, кувырканием в воде и т. д. Когда мы вернулись на судно после вечера, проведенного в доме инспектора, я посмотрел на гавань, очень живописную при ночном освещении, и внезапно осознал, что мы наконец-то возвращаемся в цивилизацию. И в самом деле, сегодня мы провели сутки во вполне цивилизованной обстановке.

Когда мы ушли из Годхоба, прохладные северные и северо-западные ветры подхватили «Коршун», надувая, словно шары, каждый его парус. Пенящиеся брызги летели из-под его крепкого носа все время нашего перехода, до того момента, когда мы оказались в гавани Сент-Джон на Ньюфаундленде.

Когда мы вошли в гавань, по судну прокатился возглас изумления, смешанного с ужасом. Города, который мы покинули около года назад, больше не было. Остался только ряд жутких черных развалин. Спустя несколько недель после того, как «Коршун» ушел отсюда, пожар совершенно уничтожил поселение. К счастью, он не тронул жилища Эдгара Бауринга, милого и гостеприимного собственника «Коршуна». С ним и его любезной женой миссис Пири и я провели все время нашей краткой остановки в Сент-Джоне, пока на «Коршун» грузили уголь для перехода в Филадельфию.

От Сент-Джона до Филадельфии путешествие прошло однообразно и без приключений. Нас задерживали встречные ветры. Наконец, мы прошли волнорез Делавэра и увидели, чуть ниже Филадельфии, нанятое нашими друзьями судно, идущее вниз по реке навстречу нам. Вскоре они взошли на борт, мы рассказали о наших приключениях, и на этом северо-гренландская экспедиция 1891–1892 гг. закончилась.

Затем был теплый прием в Академии естественных наук, когда наши многочисленные друзья и благожелатели в Филадельфии встретили членов экспедиции и с удивлением осознали, что мужчины и даже женщины смогли прожить около года в Гренландии и вернуться не только живыми, но и совершенно здоровыми.

Все без исключения члены экспедиции трудились ради достижения ее целей, и мы не добились бы таких блестящих результатов без личного вклада каждого из моих товарищей.

Заботы доктора Кука позволили нам избежать болезней, даже незначительных. Лично я многим обязан его профессионализму, терпению и хладнокровию. Кроме своих специальных этнографических исследований, принесших большое количество в высшей степени ценного материала, доктор во всем и всегда был полезным и неутомимым работником.

Вергоев, пожертвовавший щедрые суммы на организацию экспедиции, посвятил себя наблюдениям за приливами, погодой и т. д., и получил серию блестящих результатов.

Джибсон, прирожденный охотник и стрелок, кроме своей орнитологической работы, более чем кто-либо содействовал снабжению экспедиции свежей дичью.

Аструп, молодой норвежец, еще юный с точки зрения формального возраста, но мужественный по характеру, на длительный период времени стал моим единственным спутником в продолжительном и нелегком санном путешествии.

Хэнсон, мой верный чернокожий помощник, хороший работник, способный ко всякому делу, был и поваром, и охотником, и погонщиком собак, и экономкой, и телохранителем; по выносливости и способности сопротивляться холоду он ни в чем не уступал другим членам экспедиции. Признание заслуг моих товарищей будет неполным, если я не упомяну о миссис Пири. Ее присутствие было необходимо в самом начале нашей работы, требовавшей грубой физической силы и выносливости, когда я оказался беспомощным калекой. Я могу совершенно откровенно сказать, что экспедиция многим обязана ей, ее ценной помощи и советам, в особенности касавшихся нашей одежды.

Результаты этой экспедиции ясно показали справедливость моих теорий по подбору членов партии, а именно, что это должны быть исключительно молодые люди, абсолютно здоровые и прекрасно образованные.

Такие люди, заинтересованные в деле и успехах экспедиции, могут мириться с бездеятельностью данного момента, имея в виду работу в будущем. Ресурсы, помогающие противостоять угнетающему и деморализующему влиянию длинной зимней ночи, заключены в них самих. Их азарт и увлеченность более чем уравновешивают их неопытность или недостаток выносливости.

Максимальное барометрическое давление – 30,38 дюйма, наблюдалось 20 августа в 9.20 вечера, минимальное – 29,825 дюйма – 23 августа в 7 ч утра и 24 августа в 3.10 утра и 5.07 пополудни.

Среднее значение температуры воды в море составило 37°.

Сентябрь 1891 г. Данные за сентябрь не совсем точны вследствие моих отлучек из дома. По три ежедневных наблюдения были сделаны в течение 18-ти дней, а именно, 1–3, 12, 14–16, 19–22, 24–30 сентября. Средняя температура – 21,74°. По одному-два наблюдения были проведены 4, 11, 13, 17, 19 и 23-го числа.

С 4-го по 11-ое число в доме Красной скалы оставался только Мэтт, записывавший ежедневно в 7 ч утра максимальную и минимальную температуру прошедших суток. Взяв среднее значение этих температур, за исключением 6-го числа, когда он, вероятно, ошибся, и учтя значения, полученные, когда были сделаны одно или два наблюдения в сутки, можно сказать, что наблюдения производились весь месяц, кроме двух дней.

Вторым днем, в который не проводились измерения, стало 18 сентября, когда мы ездили в верхнюю часть бухты Мак-Кормика. В среднем за 28 дней получается значение 23,28°, на 1,5° выше средней температуры 18-ти дней, в которые было проведено по три наблюдения. Более высокое значение средней температуры за 28 дней объясняется, видимо, тем, что из десяти добавленных дней семь приходятся на первую половину месяца.

Максимальная температура – 40°, была 1 сентября. Максимум, скорее всего, был зафиксирован вскоре после полудня.

Минимальное значение температуры было отмечено утром 30 сентября – 8°.

Очевидно, что максимальная температура была в первый, а минимальная – в последний день месяца.

Максимальное давление составило 30,32 дюйма, 19-го сентября в 10.45 утра. Минимальное – 29,536 дюйма, 29 сентября в 6 ч утра.

В течение месяца немалое количество айбсергов покинуло бухту, но некоторые находились в ней еще 27-го числа, когда было отмечено образование нового льда в бухте.

Октябрь 1891 г. Данные о погоде за октябрь полные. Хотя я иногда и отсутствовал, но наблюдения производились без пропусков.

Средняя ежедневная температура – 8,57°.

Максимальная – 25°, 7-го числа.

Минимальная —15,5, 29 октября.

Максимальное барометрическое давление – 30,11 дюйма, 28-го числа, минимальное – 29,37 дюйма, 8-го числа.

Толщина льда в бухте 2 октября составляла около четырех дюймов, а к концу месяца – примерно 17 дюймов.

Ноябрь 1891 г. Среднее значение температуры в ноябре составило 0,16°.

Максимальная температура была зафиксирована 19-го ноября – 36°.

Повышение температуры в этот день произошло необычайно быстро, повышенная температура продержалась два дня.

Минимальная температура —18 3/4°, 27 ноября.

Максимальное барометрическое давление составило 30,32 дюйма, 9 ноября в 2 ч пополудни и в 9 ч вечера, минимальное – 29,16 дюйма, 19 ноября в 7 ч утра и в 2 ч пополудни.

В начале месяца лед в бухте был около семнадцати дюймов толщиной, а к концу – около 26 дюймов.

Декабрь 1891 г. В декабре, в отличие от предыдущих месяцев, происходили быстрые изменения температуры.

Данные за месяц относительно температуры, давления и приливов полны.

Средняя ежедневная температура —14,09°.

Максимальная температура – 16 1/4°, 31 декабря.

Термометр показывал выше нуля 13-го, 30-го и 31-го числа.

Минимальное значение температуры —31° 28 декабря.

Таким образом, максимум и минимум температуры были зафиксированы в течение трех дней.

К концу месяца отмечено быстрое повышение температуры, продолжавшееся и в январе.

Только 31 декабря термометр в течение всего дня показывал выше нуля; средняя температура дня составила 11,08°.

Максимальное давление было 31,06 дюйма, 6 декабря в 7 ч утра, минимальное – 28,91 дюйма, 19 декабря в 6 ч утра.

Лед в бухте был толщиной 26 дюймов в начале месяца и 3 фута – в конце.

Январь 1892 г. Январь начался с теплой погоды – температура 9,5° в полдень – и сильного юго-восточного ветра.

Средняя дневная температура за месяц —20,53°.

Термометр показывал температуру выше нуля с 9 ч вечера 6 января до 4 ч утра 10-го.

Максимальное значение температуры было зафиксировано 9-го числа – 18,08°, минимальное—53 3/4°, 18-го числа после 2 ч дня.

Минимальное среднее значение температуры в течение дня —41,67° в тот же день.

Максимальное давление составило 30,56 дюйма, 5 января в 2 и 3 ч пополудни, минимальное – 28,99 дюйма, 26 января в 7 ч утра.

Толщина льда в бухте составила 3 фута в начале месяца и около 4 футов в конце; измерения производились в проруби, предназначенной для наблюдений за приливами.

Февраль 1892 г. В феврале были зафиксированы еще большие колебания погоды и температуры, чем в январе.

Средняя дневная температура – 15,77°.

Максимальная температура – 41°, 15-го числа.

Средняя температура 15 февраля составила 35,25°.

Повышение температуры началось 14 февраля в 9 ч вечера; термометр показывал 31°.

За следующие 24 часа, завершившиеся 15 февраля в 9 ч вечера, минимальная температура составила 31°.

Выше нуля термометр показывал с 14-го по 18-ое и 21-го числа.

Минимальная температура февраля —50 1/2°, была зафиксирована в ночь на 12-ое число.

Минимальная средняя температура дня —35,75°, 11-го числа.

Минимальное давление – 29,285 дюйма, 4 февраля в 7 ч утра.

Максимальное давление было зафиксировано 13-го числа в 9 ч вечера – 30,525 дюйма.

Лед в бухте в конце месяца был толщиной около 4,2 фута.

Март 1892 г. Март был самым холодным месяцем. Средняя дневная температура составила –22,12°. Первая половина месяца была холоднее. Средняя температура первых 15-ти дней была –27,91°, а последних 16-ти —16,57.

Максимальная температура отмечена 12-го числа в 6 ч утра – 3°.

Средняя температура этого дня, самая высокая за месяц, составила 1,08°.

Минимальное значение температуры зафиксировано в ночь на 6 марта —50 3/4°.

Хотя минимальное значение температуры за всю зиму —53 3/4°, было отмечено в январе, самый холодный день был в марте. Средняя температура в течение 6-го числа составила –45,25°, на 3,58° ниже температуры 18 января.

По характеру зафиксированных значений температуры март занимал промежуточное положение среди зимних месяцев, без высоких температур двух предшествующих месяцев, в которые температура поднималась до точки замерзания. Была буря, подобная февральской (15-го и 16-го), но без высоких температур.

Мартовская буря была 23-го и 24-го числа. Главными ее особенностями были сильный юго-восточный ветер, туманная атмосфера, суживающая по временам кругозор до 100 ярдов и меньше, и снежная метель. Хотя шторм и был сильным, однако он не превзошел февральского. На барометр он заметно не подействовал.

Среднее значение давления за месяц составило 29,884 дюйма. Максимальное было 4-го числа в 9 ч вечера – 30,21 дюйма, минимальное – 29,46 дюйма, 19-го в 7 ч утра,

Толщина льда в бухте в течение месяца заметно не изменялась.

Среднее значение по результатам шести измерений в приливной проруби составило 3 фута 8 2/3 дюйма.

Мыс Пэрри, наиболее заметная часть берега, стоящий на страже у южного входа в Китовый пролив, высота которого доходит до 1200 футов, оканчивается на западе и северо-западе отвесным плоскогорьем. Наблюдатель, плывущий от острова Вольстенхольм к северу, не доходя до мыса, видит острова Гаклюйта, Нортумберленд и западный мыс острова Герберта.

Во время длинного летнего дня вода под темным утесом оживляется шумом крыльев и сверканием белых грудок бесчисленных люриков. За мысом открывается широкий простор одного из самых больших, самых разнообразных и самых привлекательных полярных заливов. Это залив, шириной 55 миль в устье, разделенном на два широких канала группой из трех островов, и на 80 миль вдающийся вглубь земли, демонстрирует все фазы полярных видов, климата и жизни. По сути, это весь арктический мир, только в миниатюре. Вдоль его берегов расположены низкие покрытые травой откосы, отвесные утесы, причудливо изрезанные титаническими деятелями дикого севера, сметаемые ветром места, где нет ничего живого, укромные уголки, куда не проникает ветер, долины с роскошной травой, оживленной мириадами желтых, пурпурных, голубых и белых цветов, склоны и плато, бесплодные как груда пепла, громадные ледники, отправляющие в море многочисленное потомство айсбергов, узкие ледники, упорно пробивающиеся между скалами, мили голубой воды, на которой блестят на солнце айсберги и местами, в нескольких милях от берега, видны берега другого вечно замерзшего, пустынного моря – «большого льда».

Этот пролив был одной из арктических областей восточного полушария, открытых раньше других. Баффин в 1616 г. бросил якорь позади острова Гаклюйта. Однако его истинные размеры и особенности стали известны только теперь, после моих экспедиций.

Существующие карты до того не согласуются с реальными очертаниями, что мне было очень непросто правильно соотнести исследуемую мной местность с существующими на картах названиями. Однако я сохранил все эти названия и думаю, что в будущем не составит труда в них разобраться.

В пролив открываются шесть заливов разных размеров и очертаний; в нем находятся также десять островов, самыми большими из которых являются Нортумберленд и Герберта.

За мысом Пэрри судно, входящее в Китовый пролив, направляется сначала к проходу между островами Герберта и Нортумберленд. При этом удается прекрасно рассмотреть эти острова. Справа высится крутой высокий берег, обращенный к северу и поэтому не такой привлекательный, как южный. Растительность здесь скудна, и оледеневшие сугробы круглый год лежат под гребнем утесов, защищающих их от полуденного солнца.

В нескольких милях от мыса находится небольшая бухта Бардена, а в ней Нетиулюме, одно из самых известных поселений эскимосов. В бухту спускаются три ледника. За этой бухтой берег, поворачивающий к востоку на протяжении нескольких миль, представляет собой сплошную отвесную скалу, опускающуюся в море. Милях в десяти от Нетиулюме берег еще круче поворачивает на восток и здесь на нем видны устье бухты Ольрика, острый черный пик Кирсирвиасук и три серебристых ледника, выступающих в море. До этого места порода утесов по большей части состоит из пластов темно-коричневого, красного и серого оттенков с зеленовато-коричневыми включениями дайков. Дальше же, к востоку, вместо осадочных горных пород появляется гнейс, и утесы, теряя теплоту окраски, становятся холодными, мрачно-серыми. Каждый угол и расщелина заполнены ледниковыми потоками.

Двенадцать ледников спускаются с утесов на протяжении двадцати двух миль между Нетиулюме и Иттиблу, у входа в бухту Ольрика. Эта так называемая бухта на самом деле является фьордом с живописным заливом – единственным в своем роде во всей этой местности. Его ширина у устья, измеренная по диагонали, до утеса Канга на противоположном берегу составляет семь миль. К востоку он тянется на семнадцать миль, постепенно суживаясь до двух. Поперек фьорда раскинулось массивное плоскогорье. Если смотреть на него из Иттиблу и других мест бухты, кажется, что оно является вершиной фьорда. Однако через узкий просвет слева от этого плоскогорья можно пройти дальше. За этим ущельем находится длинное, узкое, похожее на реку озеро, окруженное низкими, волнистыми, покрытыми травой берегами, поднимающимися постепенно до краев ледяного покрова в нескольких милях дальше.

Берег облюбовали олени, которых привлекают сюда прекрасные пастбища в этом месте, защищенном от холода, сырости, прибрежных туманов и резких ветров с ледяного покрова. И снова может показаться, что бухта оканчивается у черного утеса, лежащего поперек ее в двадцати одной миле от ущелья, но с правой стороны утеса есть еще один проход. За этим верхним ущельем, шириной немногим больше мили, находится третья и последняя часть фьорда.

Эта часть, почти полностью окруженная крутыми утесами и отвесными скалами, завершается ледником, стекающим с внутреннего ледяного покрова. Небольшое южное ответвление фьорда также оканчивается большим ледником. Общая длина этой бухты 50 миль, а ширина в среднем не больше трех миль.

От утеса Канга берег пролива отклоняется на северо-восток и на протяжении тринадцати миль представляет собой ряд глубоко изрезанных скал и отвесных утесов без ледников. Затем он снова поворачивает на восток и доходит до устья Академической бухты в тридцати пяти милях от Канга. Здесь берег образован рядом холмов, вершины которых покрыты льдом.

Академическая бухта намного меньше бухты Ольрика, ее длина всего лишь 13 миль, ширина – около двух миль. Вклиниваясь в материковую землю в юго-восточном направлении, она затем отклоняется к востоку и заканчивается обширным ледником, представляющим северный рукав ледника вершины бухты Ольрика. Берега этой бухты повсюду отвесны, однако на северо-восточной стороне находятся крутые долины, по которым можно подняться на обширное возвышенное холмистое плато, лежащее к востоку от бухты, между ней и ледяным покровом. Юго-западная же сторона – это неприступная скала, растянувшаяся от утеса у входа бухты до ледника, замыкающего ее вершину.

От Академической бухты берег залива простирается на восток до ледника Гейльприна, боковые утесы которого окутаны белым саваном «большого льда». Восточный и северный берега верхней части залива практически полностью покрыты ледниками. Шесть больших ледяных потоков, разделенных таким же количеством отвесных нунатаков, стекают с внутреннего ледяного покрова и отправляют на воду громадный флот айсбергов. В конце залива находится семь или восемь островов, на большей части которых хорошо заметны признаки оледенения в прошлом.

На северо-западном берегу залива снова появляются отвесные утесы, позади которых возвышаются три величественных пика – горы Дэли, Адамса и Пэтнама. Утесы тянутся на небольшое расстояние к западу и переходят постепенно в покатые склоны, за которыми следует ледник Хаббарда. К западу от ледника начинаются утесы иного характера (красный и серый песчаник), простирающиеся до живописных, красно-коричневых Замковых утесов у входа в бухту Бодуэна. В этой бухте, ранее неизвестной, но теперь хорошо изученной, находилась штаб-квартира моей последней экспедиции.

Длина бухты Бодуэна примерно 12 миль, ширина, в среднем, от трех до четырех. Она обращена на юг, защищена от ветров окружающими ее утесами и скалами, и поэтому является одним из наиболее благоприятных мест для обитания. Местность здесь разнообразная и красивая. В бухту со всех сторон впадает семь ледников, шириной от нескольких сот футов до двух миль.

Здесь также виден ледяной покров, венчающий отвесный утес, который высится прямо из вод бухты. К западу от бухты до мыса Акленда (или Карна, как его называют эскимосы) идет ряд серых песчаных утесов – Скульптурные скалы Карна, – которые на протяжении восьми миль только один раз прерываются ледником. Они изрезаны самым причудливым образом – воображение увидит здесь башни, бастионы, громадные амфитеатры и колоссальные скульптуры. У мыса Акленда утесы внезапно обрываются, и отклоняющийся к северо-западу берег, до мыса Кливленда, на протяжении восемнадцати миль состоит из непрерывного ряда веероподобных дельт, образованных ледниковыми потоками.

Берег постепенно повышается до подножия неправильного ряда холмов. Почти в каждом овраге между этими холмами видны ледники. Вытекающие из-под них ручьи образовали отмели, на которые ежегодно садится на мель многочисленные армады айсбергов.

У желтого бастиона мыса Кливленда берег круто заворачивает к востоку в бухту Мак-Кормика, врезающуюся здесь миль на пятнадцать внутрь земли.

До этого она простиралась дальше на юго-восток, почти до верхней части бухты Бодуэна; это место представляет собой широкую, поросшую травой долину, окруженную утесами и ледниками. Бухта Мак-Кормика больше других ответвлений Китового пролива похожа именно на бухту, а не на фьорд. Берега ее почти повсюду отлоги. Склоны ее северного берега, изрезанные многочисленными оврагами и увенчанные ледяными шапками, также «красивы и плодородны», как куча отходов сталелитейного завода.

Мыс Робертсона отделяет бухту Мак-Кормика от бухты Робертсона. Вторая немного меньше первой и является последним ответвлением Китового пролива. Окрестности бухты отличаются девственной природой, а утесы у вершины так поразительно велики и отвесны, что туземцы так их и прозвали – Имнаксоа, т. е. «отвесное место». От мыса Робертсона до мыса Шалона, любимого места охоты на моржей у туземцев, берег образован попеременно утесами и широкими ледниками. За мысом Шалона берег поворачивает к северу и большой дугой, прерванной двумя или тремя ледниками, доходит до плоскогорья Углюксоа (мыса Александра), западного стража края, который, находясь на полпути между границей и сердцем полярной ночи[49], соответственно, хмурится или улыбается бессмертным волнам северных вод.

К северу от мыса Александра, берег, хорошо известный по описаниям Кейна и Хейеса, отклоняется к северу до мыса Ольсена, где он круто поворачивает к востоку, И окончательно его коричневые утесы скрываются под вездесущим ледяным покровом у южного края ледника Гумбольдта.

На этом месте находятся хорошо известные утесы и ледник Кристал-пэлэс, порт и фьорд Фульк, мыс Санрайз, остров Литтлтон, мыс Ольсена, бухта Лайфбот, мыс Кэйрн. На этом небольшом пространстве зимовали три экспедиции – Кейна, Холла и Хейеса.

Острова, находящиеся к северу от мыса Йорка, имеют две интересные особенности. Они почти всегда расположены группами, состоящими из двух больших островов и третьего маленького, например: Бушнан, Метеорит и Круглый, Сандерс, Вольстенхольм и Дальримпл, Герберта, Нортумберленд и Гаклюйта, Гарвард, Лайон и Маттерхорн и другие.

Особенно заметным является сходство между двумя самыми большими группами: Герберта – Нортумберленд – Гаклюйта и Сандерс – Вольстенхольм – Дальримпл. Каждая группа расположена в устье большого залива. В каждой есть большой остров с отвесными краями и плоской вершиной – Герберт и Сандерс, меньший остров другого строения и более рельефный – Нортумберленд и Вольстенхольм, и еще меньший отвесный утес – местопребывание многочисленных морских птиц – Гаклюйта и Дальримпл.

Контраст между отдельными островами, заметный в каждой группе, особенно бросается в глаза при сравнении островов Герберта и Нортумберленд. Хотя они разделены проливом шириной чуть больше мили, однако остров Герберта образован плоской массой разноцветного песчаника с отвесными сторонами, без ледников, доходящих до уровня моря, и только с небольшим ледяным покровом, Нортумберленд же представляет собой формацию из высоких гнейсовых и базальтовых утесов, практически полностью покрытых ледяным покровом, с которого спускаются до уровня моря многочисленные ледники. Этот остров состоит из гладких белых ледяных куполов и остроконечных черных утесов – просто поразительный контраст цветов и контуров.

Еще одна особенность – остроконечные скалы, вздымающиеся прямо из моря. Наименее характерным в этом смысле является Круглый остров, что в 30 милях к востоку от мыса Йорка. Затем идут скалы Коническая, Дальримпл и Беллрок и менее известные, но также ярко выраженные в этом плане – Маттерхорн и Сазерленд.

Близость ледяного покрова к берегу и наличие многочисленных ледяных куполов, изолированных от внутреннего льда, ярко иллюстрируют особенности этой области.

Сотни ледников, всевозможной величины и очертаний, спускаются от «большого льда» к морю по многочисленным фьордам, долинам и оврагам. Многие из них обрываются в долинах, не добираясь до воды. Другие доходят до моря, и от их сверкающих ледяных голубых утесов, от 50 до 150 футов высотой и от полмили до десяти миль шириной, идущих вдоль берега и поперек вершин бухт, каждый год откалываются тысячи айсбергов.

Движение даже самых больших ледников происходит сравнительно медленно, меньших же, не доходящих до уровня моря, – почти не заметно. С точки зрения их изучения они в высшей степени хорошо расположены и открыты, и нет другого места в мире, где можно увидеть такое же разнообразие образцов на таком небольшом пространстве и удобнее изучать физику и динамику строения и движения ледников. Я не думаю, что на какой-либо другой местности сопоставимых размеров представлены ледниковые явления такого величия и разнообразия, как на берегах Китового пролива и залива Инглфилда.

Ледник Петовик – самый длинный, а группа ледников верхней части залива Инглфилда – ледники Гейльприна, Трейси, Меллвилла, Фарквара, – наиболее богата айсбергами, благодаря своей широте, близости «большого внутреннего льда» и величине фирновых бассейнов. В образовании айсбергов принимают участие и другие ледники, например, Джесапа, Дибича, Чайльдса, Лэйди, Бодуэна, Сан, Вергоева, Чемберлена, Мура, Солсбери, Иттиблу, Мисумису и Сэведжа. Высокие отвесные лицевые стороны этих ледников испещрены, за исключением ледника Петовика, расщелинами.

В бухте мыса Йорка есть, однако, группа ледников, поверхность которых не изрезана трещинами; они спускаются к воде очень постепенно, так что на них можно высадиться с лодки, подняться на их поверхность и взойти, не встречая препятствий, по их покатым склонам до ледяного покрова, у которого они начинаются.

Как сказано в начале этой главы и как, в особенности, отмечалось профессором Чемберленом в его описании геологического строения этой области, берег, строго говоря, не является гористым.

Береговая полоса, выступающая на большую или меньшую ширину из-под ледяного покрова, в действительности является плоскогорьем высотой 2000–2500 футов, спускающимся к морю отвесными скалами и утесами. Есть, однако, несколько отдельных пиков, высоту которых можно точно определить только с ледяного покрова, покоящегося над их вершинами. Одну из самых приметных вершин всей области, находящуюся на северо-западном берегу залива Инглфилда, я назвал в честь президента Американского географического общества горой Дэли. Другую вершину в заливе Робертсона я назвал пиком Вистара.

Хотя эта местность по своему характеру очень контрастна, однако здесь постоянно встречаются геологические образования со сходными чертами строения, как, например, утесы Канга и мысы Кливленда и Бастиона, статуи Замка, Скульптурные утесы и гора Вистара, гнейсовый утес Паркер-сноу, острова Гаклюйта и Нортумберленд и мыс Пэрри, остроконечные утесы, ледяные купола и изолированный ледяной покров мыса Жозефины, горы Вистара и Импалуксоа.

Следует также отметить такие интереснейшие объекты, как Бронзовый Сфинкс, Чертов бастион, гора Святого Креста, ледник Багряного сердца, пещера Петовик, Большая арка мыса Йорка, Беллрок, Полукупол и Игнимут (Кремень). Глаз радуют бесчисленные водопады, журчащие ручьи, ледниковые гроты и бессмертный, но вечно молодой флот величественных айсбергов, плавающих в каждом заливе.

Такова эта область летом. Зимой же ее едва можно узнать. Земля засыпана снегом и кажется призрачно-серой в сумраке холодного света звезд; море белое и неподвижное; ни звука в резком воздухе, свет и жизнь, кажется, ушли куда-то далеко; земля, море, небо, воздух становятся мрачными, мертвыми и замерзшими.

Они представляют собой детей, если судить по их простоте, честности и беззаботному счастью, животных по обстановке, пище и привычкам, железных людей по совершеннейшему презрению к холоду, голоду и усталости, очень сообразительных созданий в том, что касается изготовления и применения охотничьих орудий и находчивых, когда речь идет об использовании ресурсов их родной местности для решения двух великих задач своего существования – найти что поесть и во что одеться. Накопленный поколениями опыт и знания научили их пользоваться всеми ресурсами их бесплодной страны, чтобы добыть пищу, одежду, сделать жизнь удобной и безопасной. И получается, что в итоге они точно также зависят от меняющихся условий своего застывшего края, как другие народы от климатических прихотей более плодородных широт.

Граждане небольшого арктического оазиса, окруженного на востоке высокой стеной и суеверными ужасами «большого льда», на западе волнами пролива Смита, на севере кристальными крутыми откосами ледника Гумбольдта и на юге неизвестными ледниками бухты Мелвилла, они представляют собой самое маленькое, самое северное и наиболее уединенное племя на земле и, может быть, самых древних обитателей западного полушария.

У многих из них лица четко выраженного монголоидного типа. Их способность к подражанию, изобретательность и терпение в физической деятельности тоже можно отнести к чертам, присущим восточным народам. Принимая во внимание их наружность, можно согласиться с теорией Клемента Маркэма, знаменитого председателя Лондонского королевского географического общества. Согласно этой теории, они представляют собой отколовшуюся ветвь древнего сибирского племени Онкилон, последние члены которого, вытесненные из своих домов к Северному Ледовитому океану свирепыми волнами татарского нашествия, в средние века прошли до Новосибирских островов и отсюда по еще неоткрытым землям, может быть даже через полюс, к северному Гренландскому архипелагу и земле Гриннелла и дальше на юг. Их путь в настоящее время иногда повторяют эскимосы восточного берега Гренландии, теперешних датских колоний, Северной Америки и Американского полярного архипелага.

Среди прочих фактов, на которых основывается эта теория, можно указать сходство каменных жилищ полярных горцев с остатками подобных же строений, найденных в Сибири. Заметно также и сродство строения тела. Эта теория, очевидно, подтверждается и фактами, установленными мной. Черты лица многих членов племени явно азиатского типа. У многих из них хорошо заметна способность к подражанию, что можно отнести к чертам, присущим китайцам или японцам.

Интересный случай, имеющий непосредственное отношение к вышесказанному, произошел с девочкой из этого племени, которую миссис Пири вывезла в Соединенные Штаты в 1894 г. Увидев на улице китайца, она сначала изумилась, а затем подбежала к нему и попыталась заговорить; и это стало первым и единственным проявлением столь живого интереса у ребенка, оказавшегося в совершенно незнакомой обстановке. Позже ее увидели на улицах Вашингтона сотрудники китайского посольства. Они немедленно окружили ее и заговорили по-китайски, очевидно, приняв ее за соотечественницу.

От этих людей невозможно получить каких-либо вразумительных сведений по поводу направления, откуда они пришли. У них есть общее представление о земле, лежащей далеко на севере. Они знают, что там живут мускусные быки, и у них есть туманные предания о том, что где-то в том краю существует народ более многочисленный, чем они. Однако достоверно подтвержденным является только факт переселения в их страну с западного берега залива Баффина и пролива Дэвиса, которые произошли на веку еще живущих представителей племени. Они пришли небольшими группами, состоящими из одной, максимум из двух семей, и в настоящее время в племени живут пять человек, родившихся на западной стороне. По поводу одного из них, старого охотника, мы случайно получили интересные сведения.

Во время обратного путешествия «Коршуна» мы сделали остановку в гавани Проворства на западном берегу залива Баффина и нашли там большое поселение туземцев. В беседе с нами обитатели поселения сообщили, что они знали этого охотника и его сестру, а одна старуха, видевшая его еще в детстве, сказала, что много лет назад он ушел на север и исчез неизвестно куда. Они живо заинтересовались, услышав о нем, и сообщили, что этот самый охотник, еще молодым человеком, жил в разное время в поселениях, находящихся на пути от залива Кумберленда до берегов острова Элсмир, к северу от пролива Джонса. Очевидно, что этот человек и был «нашим» охотником: его сестра была глухонемой, и туземцы, описывая ее, упоминали об этом.

Изучение этого племени и сбор достоверных сведений о нем были одними из целей моих экспедиций. Малочисленность племени и его уединенное существование среди арктических ледников вкупе с дружелюбным и кротким характером позволили нам получить немало ценных данных, касающихся их обычаев и обрядов, и провести точную и полную перепись племени с этнографическим описанием и фотографиями.

Племя, по-видимому, было изначально более многочисленным, чем в настоящее время; об этом свидетельствуют не только их собственные слова, но и старые хижины, обнаруженные вдоль берега от острова Бушнана почти до ледника Гумбольдта. Существует, кажется, некое предание, что климат в прежние годы отличался от нынешнего: он был не теплее, но менее ветреным и туманным. Я не думаю, что численность племени существенно изменялась до моего посещения: естественное равновесие между численностью населения и количеством пищи в регионе обитания установилось, вероятно, много поколений назад.

Но со времени моей первой экспедиции в 1891 г. наблюдалось значительное превышение рождаемости над смертностью; эта тенденция наблюдалась до эпидемии 1895 г., которая унесла жизни 11 % членов племени. Вскоре, впрочем, ситуация вернулась на круги своя и рождаемость снова превышает смертность. Причиной этого, вне всяких сомнений, является тот факт, что они получили новое и гораздо лучшее чем прежде оружие и инструменты, благодаря которым результативность охоты мужчин увеличилась на 100 %, и племя поэтому лучше питается и сопротивляется суровости климата. Не думаю, что это увеличение будет очень значительным или продлится долго – равновесие, так или иначе, скоро установится.

По характеру и темпераменту этот народ, по сути, похож на детей – они такие простодушные, приветливые, милые и гостеприимные. Никакое другое известное племя, вероятно, не превосходит их в плане выносливости. По своей же сообразительности и уму, которые проявляются в максимально эффективном использовании ограниченных ресурсов, они, по моему мнению, стоят выше других первобытных племен. Об искусствах, науках, культуре и промышленности и прочих атрибутах цивилизации они не знают ничего.

У них нет никакой формы правления, никакого проявления единоначалия. Каждый сам себе хозяин в своей семье и сам себе правитель. Такое понятие, как недвижимая собственность, им не знакомо. Каждый – собственник всей страны и может ставить свое жилище и охотиться, где пожелает. Добытая на охоте дичь является общей собственностью, с небольшими ограничениями, – так, например, дичь меньше тюленя – это собственность поймавшего ее. Обычай, впрочем, требует великодушия и здесь – если есть таковая возможность, желательно не заставлять голодать членов своей семьи. Личная собственность по необходимости очень ограничена и состоит исключительно из одежды, принадлежностей для езды на санях и простой кожаной палатки, или тупика.

Каждый – сам себе портной, сапожник, лодочник, плотник, другими словами, любая семья вполне независима и может существовать без внешней помощи. Их представления об астрономии очень конкретны, хотя, что неудивительно, очень ограниченны. Они считают Большую Медведицу стадом северных оленей, Кассиопею – тремя камнями, поддерживающими небесную каменную лампу, Плеяды – сворой собак, преследующих медведя, три сверкающих бриллианта пояса Ориона – ступенями, сделанными небесным эскимосом в совершенно отвесной стене, созвездие Близнецов – двумя камнями у входа в иглу, Арктур и Альдебаран – людьми, Луну и Солнце – девушкой и преследующим ее поклонником. Они определяют время по движению звезд и положению солнца, однако, в отличие от более наблюдательных пастухов-арабов, они не заметили, что одна звезда является центром, вокруг которой движутся остальные, и не различают планет, которые они считают просто большими звездами. Возможно, это произошло потому, что за движением звезд они могут наблюдать только в течение трех месяцев в году.

Если говорить о нравственности и морали, то их понятия в этом вопросе отличаются от наших. Жена – это собственность, которую можно продать, обменять, дать взаймы, словно это сани или лодка. Однако в их защиту нужно сказать, что они заботятся о детях и престарелых и больных членах племени. У них, по-видимому, нет свадебных церемоний. Брак чаще всего заключается родителями, когда молодожены еще находятся в очень юном возрасте.

Так как девушка может выйти замуж раньше мужчины, то иногда какой-нибудь вдовец берет девушку в жены до тех пор, пока не подрастет предназначенный ей жених и не потребует свою «собственность» обратно. Проблем такая ситуация не вызывает и дело решается по взаимному соглашению.

В течение одного-двух лет молодые пары меняют иногда сожителей по несколько раз, пока не сойдутся окончательно, и связь не станет постоянной, за исключением периодов, когда мужья могут договориться и обменяться женами или уступить жену другу.

Мужчин значительно больше, вследствие этого не хватает жен, и девушки часто выходят замуж, имея еще совершенно плоскую грудь и тонкие бедра, как у мальчиков. Женщины достигают половой зрелости в то же время, что и подавляющее большинство обитательниц нашей планеты, и, по их собственным словам, заводят детей только три года спустя после этого. Я склонен думать, что это утверждение по сути своей является верным.

Материнство и различные проявления особенностей женского организма причиняют им неудобств не больше, чем животным.

Религии, как таковой, у них нет. Намеком на нее является собрание различных суеверий и верование в добрых и злых духов. Получить более развернутые сведения очень трудно, и, скорее всего, возможно только в случае, если какой-нибудь энтузиаст посвятит этому пять-шесть лет своей жизни и проживет их с ними, став фактически одним из них.

Члены племени ниже среднего роста, обыкновенно хорошо сложены, у них полное и круглое лицо, они выглядят тяжеловесно, однако это впечатление обманчиво.

Мнение, что это низкорослый народ, в целом, верно, но среди них встречаются и гиганты, и я могу назвать нескольких, ростом около 5 футов 10 дюймов и весивших от 175 до 184 фунтов. Человек таких размеров, одетый в зимнюю одежду, выглядит колоссом. Женщины совсем миниатюрны, но, как и мужчины, плотно сбиты; вес их очень трудно определить по наружности. Мышцы у мужчин развиты великолепно, однако подкожный слой жира, как у тюленей, моржей и медведей, не позволяет видеть снаружи их больших мышц и придает телу гладкий и скругленный вид.

Не будь грязи и неприятного запаха, которые являются следствием их образа жизни, многие из них были бы весьма симпатичными. Лица молодых членов племени хотя и неправильны, но имеют приятное выражение, в особенности, когда они заинтересованы чем-либо или оживленно беседуют.

Материалом для их одежды служат исключительно меха и шкуры животных и птиц. Покрой менялся в течение нескольких поколений, и целью этих изменений было соответствие одежды условиям обитания; можно сказать, что в настоящее время эскимосская одежда является почти совершенной для данных условий. Зимняя и летняя одежда различаются, главным образом, тем, что первая сделана из оленьего, лисьего и медвежьего меха, а вторая – из шкур птиц, медведей и тюленей.

Летом они живут в «тупиках» – палатках из тюленьих шкур, а зимой в иглу, построенных из камней, законопаченных мхом, покрытых мхом и торфом и обложенных снегом. Весной и во время путешествий жилищем служат снежные иглу, построенные из вырезанных кусков снега. Существование этого народа полностью зависит от результатов охоты на моржа, тюленя, оленя, медведя, нарвала, белого кита, лисицу и зайца. Вряд ли можно сказать, что они охотятся на морских птиц, хотя и ловят тысячами маленьких люриков, которых запасают для употребления зимой.

Из перечисленных выше животных самым ценным для них является тюлень, а за ним следует морж. Мясо этих двух животных одинаково ценно, и жир в равной степени пригоден как для еды, так и для отопления жилищ. За ними идут нарвал, белый кит и медведь. Олень, лисица и заяц играют небольшую роль в меню эскимоса, и их можно считать скорее лакомством, чем повседневной пищей.

По поводу занятий этого народа можно сказать, что оно у них по сути одно – охота и подготовка и изготовление оружия и принадлежностей для охоты. От возвращения солнца до его исчезновения они охотятся на различных животных, сообразуясь со временем года и местностью. Запас пищи, добытый во время охотничьего сезона, съедается зимой, во время темной ночи. Эта ночь три раза освещается полным месяцем, и при свете его туземцы ездят с визитами между поселениями. Разнообразие в их жизнь в этот период вносит время от времени битва при лунном свете с белым медведем.

Развлечений у них немного. Летом молодые люди состязаются в силе, борьбе, перетягивании каната, поднятии тяжестей и кулачном бою. Зимой единственными развлечениями служат свадьбы и песни и «выступления» ангакоков, или колдунов, племени; хором служит вся собравшаяся компания.

По своему характеру и особенностям эти эскимосы – единственные в своем роде среди первобытных племен, и это не раз вызывало мое удивление и уважение.

Они не имеют неестественных и развратных желаний и привычек, не пользуются возбуждающими или опьяняющими веществами, наркотиками. Они не уродуют и не обезображивают данной им Творцом формы, и не изменяют или извращают свои естественные отправления. Они не пользуются лекарствами. К числу основных заболеваний, которыми они страдают, относятся ревматизм, легочные заболевания и болезни горла.

Причины смерти их просты: перевернется каяк, и пловец тонет в ледяной воде; веревка случайно обернется вокруг ноги или руки охотника, загарпунившего моржа, и громадное животное стаскивает его под лед; иногда на проезжающего мимо охотника опрокидывается айсберг; камень или лавина обрывается с крутых береговых утесов и придавливает его; медведь смертельно ранит ударом своей лапы, и тому подобное. В прошлом случалось, что от голода вымирали целые поселения.

Тело умершего мужчины или женщины кладется в одежде на спину на кожу, а на него несколько разных предметов одежды. Затем оно накрывается шкурой, и в таком виде помещается в низкое каменное строение, защищающее тело от собак, лисиц и воронов. На могилу ставится лампа с небольшим количеством ворвани и, если умерший мужчина, его сани и каяк с оружием и принадлежностями. При этом умерщвляют его любимых собак, запряженных в сани, чтобы они могли сопровождать своего хозяина в потустороннем мире. Если умирает женщина, на могилу кладут ее кухонную утварь, а стойки, на которых она сушила чулки и сапоги членов семьи, ставят рядом с могилой. Если у нее была своя собака, ее убивают; если же умершая недавно родила и вскармливала грудного ребенка, он также должен умереть с нею.

Если смерть произошла в палатке, то вынимают жерди и палатка опускается. Она больше уже не может служить жилищем и сгнивает или уносится ветром. Если смерть настигает человека в иглу, то его покидают и не используют в качестве жилища значительное время.

Родственники умершего должны соблюдать определенные формальности в одежде и пище в течение некоторого времени. Имя умершего никогда не произносится, и все в племени, носящие такое же имя, должны взять другое до рождения ребенка, которому дают имя умерщего и снимают таким образом запрет.

У многих добросердечных людей может появиться мысль: «Бедняжки! Почему не пошлют к ним миссионеров, чтобы те обратили их в христианство и приобщили к цивилизации? Почему их не поселить в какое-нибудь другое, более благоприятное для жизни место?» Им я отвечу: «Боже упаси, не нужно делать ни того, ни другого!» Стоит мне подумать о смешанной расе южной Гренландии, которая, подобно большинству смешанных человеческих рас, несмотря на отеческую заботу датского правительства, ниже по качествам обеих родительских, вспомнить о жалких существах западного берега залива Баффина, зараженных болезнями, ромом, табаком, сношениями с китобоями, и сравнить их с моим неиспорченным, чистокровным, верным маленьким племенем, и я говорю: «Дай Бог, чтобы цивилизация не пришла к ним».

Единственное, что я делал в прошлом и буду продолжать делать в будущем, это помогать им в борьбе за существование, чтобы их жизнь с помощью лучшего оружия, утвари и дерева, становилась немного более комфортной, прививать им основные гигиенические принципы, а также постараюсь ввести в их рацион два атрибута цивилизованной пищи: кофе и сухари, которые являются хорошими союзниками в борьбе с демонами голода и холода.

Когда я работаю над этой рукописью, у меня перед глазами предстают мои эскимосы, я вижу их под тенью «большой ночи» в маленьких каменных иглу, стоящих на берегу замерзшего моря, при слабом свете ламп, мерцающих в диком холоде и темноте. И из памяти всплывает много знакомых лиц.

Старый Комонапик с бронзовым бесстрашным лицом, заботливый и надежный – мой рулевой и гарпунщик; Нукта – мой верный охотник и погонщик собак; веселый мальчик Ападор; красивый Сипсу; Мерктосар – одноглазый охотник на медведей из Нетиулюме, знаменитый своими многочисленным единоборствами с полярным медведем – «тигром севера». В молодости он решил похитить девушку, которая должна была стать его женой. В жестокой схватке с соперником он лишился глаза. Однако оставшийся глаз, сверкающий из-под растрепанной вуали его длинных черных волос, видел лучше двух. Обычно только в нем можно было увидеть какие-то признаки эмоций у этого человека, но громадные следы его любимой дичи приводили в возбуждение каждую его мышцу. Каойападу – «ангакок»; Утунья, Кайогвито и Майюк – три добродушных брата, великаны из Нарксарсоми; Кессу и Нупса – смелые жители мыса Йорка; еще один Кессу, он же Насмешник, – охотник на моржей из Иттиблу; его взбалмошный брат Арпингана, или Луна; Тукумингва – невеста Куку; белолицый Алакасингва; Тартара, или Чайка; Акпалия, которого мы называли Злодеем; Несчастный, Лисица и Актер.

Это их счастье, что они, не имея никакой собственности, не возбуждают жадность европейца; там, где они обитают, никто, кроме них, не сможет обеспечить себя средствами к существованию; и их, вероятно, оставят в покое в том краю, который был назначен им Творцом, не смущая понятиями белых о Боге, праве и нравственности, и не заразят пороками и болезнями до того момента, когда закончится длинная ночь и большой лед растает в агонии последнего дня.

В начале мая 1908 г. я сделал заявление в печати, в котором изложил следующий план похода.

«Я воспользуюсь своим прежним судном «Рузвельт» и в начале июля отправлюсь из Нью-Йорка на Север прежним курсом через Сидни (мыс Бретон), проливы Белл-Айл и Дэвиса, залив Баффина и пролив Смит; воспользуюсь теми же методами, оборудованием, припасами; в состав экспедиции войдет минимальная группа белых, которая будет дополнена эскимосами; как и прежде, эскимосов с собаками я возьму на борт в районе Китового пролива и постараюсь провести корабль к тем же или близким к ним зимовкам на северном побережье Земли Гранта, что и зимой 1905–1906 гг».

Санный поход начнется, как и в прошлый раз, в феврале, но маршрут будет несколько изменен. Во-первых, я пройду по северному побережью Земли Гранта до самого мыса Колумбия, а, если удастся, и дальше, вместо того чтобы покинуть землю у мыса Мосс, как я это делал раньше.

Во-вторых, выйдя оттуда, я намерен взять курс на север, но сильнее уклониться к западу с таким расчетом, чтобы обойти ледяные торосы между северным побережьем Земли Гранта и Полюсом, обнаруженные во время последней экспедиции. Еще одно существенное изменение, за выполнением которого я буду строго следить: санные отряды должны идти как можно ближе друг к другу, чтобы ни один отряд из-за подвижек льда не мог оказаться отрезанным от остальных без достаточного для длительного перехода запаса продовольствия, как это случилось в предыдущий раз».

У меня нет сомнений, что такое явление как «Великая полынья»[52], которое я отмечал во время своей последней экспедиции как на пути к полюсу, так и при возвращении на сушу, в сущности, характерно для данной части Северного Ледовитого океана. Я почти не сомневаюсь, что если в качестве отправной точки вместо северного побережья Земли Гранта использовать такую полынью и отправиться от нее в путь по направлению к Северному полюсу с полностью загруженными нартами, это позволит нам получить выигрыш во времени, т. к. длина маршрута сократится почти на сто миль, что определенно упростит задачу.

В следующей экспедиции я, возвращаясь с полюса, возможно, отойду назад, к северному побережью Гренландии (держась по диагонали в направлении движения льда), вместо того чтобы вернуться к северному побережью Земли Гранта (держась по диагонали против направления движения льда), то есть намеренно поступлю так, как в прошлой экспедиции вынужден был поступить по воле случая. Кроме того, я планирую силами первого же вспомогательного отряд, вернувшегося на судно, организовать продуктовый склад где-нибудь на севере окраине Гренландии.

Остановлюсь еще раз основных программных пунктах экспедиции.

«Первое. Использование пролива Смит, или «американского» маршрута, который на данный момент должен быть признан лучшим из всех имеющихся для окончательного и бесповоротного штурма Северного полюса. Преимуществами этого маршрута является наличие сухопутной базы, расположенной на сто миль ближе к полюсу, чем любая другая на всем пространстве Северного Ледовитого океана; бО́льшая протяженность удобной для возвращения береговой линии и, кроме того, безопасный и хорошо мне знакомый даже при отсутствии помощи путь отступления в случае аварии судна.

Второе. Обустройство зимней базы, которая сможет контролировать бо́льшую, чем любая другая база в Арктике, площадь Центрального арктического водного бассейна с прилегающим к нему побережьем. Мыс Шеридан практически равноудален от земли Крокера[53], от остальной неисследованной области северо-восточного побережья Гренландии и от моей «крайней северной точки» 1906 года.

Третье. Использование саней и эскимосских собак. Человека и эскимосская собака – только два организма в одной связке, способные адаптироваться настолько, чтобы выстоять во всех испытаниях, справиться с любыми непредвиденными обстоятельствами, которые могут подстерегать во время путешествия по Арктике. Преждевременно говорить о воздушных судах, автомобилях, дрессированных белых медведях и т. п., они годны разве что как средство привлечения общественного внимания.

Четвертое. Привлечение в качестве рядового состава санных отрядов жителей Крайнего Севера (эскимосов Китового пролива). Можно сказать без преувеличения, что люди, образ жизни и традиции которых веками формировались в этих суровых краях, готовы поделиться с нами своими знаниями и в рамках нашей суровой арктической экспедиции, трудясь рядом с нами, передать то лучшее, что у них есть. Такова моя программа. Целью моей работы является разрешение важнейших задач, стоящих перед полярными исследователями в американском сегменте арктических территорий или, по крайней мере, сохранение и упрочение авторитета Соединенных Штатов в вопросах продвижения на север и покорения новой высоты, последние три столетия являвшейся призом, требовавшим напряжения всех сил в состязании практически всех цивилизованных стран мира».

Детали этого плана выписаны здесь так подробно, потому что самоотверженность, с которой он воплощался в жизнь, сама по себе является рекордом, уникальным даже в анналах исследований Арктики. Сравните его, если угодно, со способом его реализации. Как и планировалось, экспедиция покинула Нью-Йорк в начале июля 1908 г., если быть точным, 6-го июля. Судно отплыло из Сидни 17 июля, из Эта – 18 августа и прибыло к мысу Шеридан на зимнюю стоянку «Рузвельта» 5 сентября, причем прибытие его с точностью до четверти часа совпало со временем прибытия три года назад. В течение зимы мы охотились, совершали небольшие разведывательные походы, готовили снаряжение для саней и, продвигаясь вдоль северного побережья Земли Гранта, доставляли провиант с «Рузвельта» на мыс Колумбия, который впоследствии должен был стать для нас отправной точкой похода уже непосредственно к полюсу.

Санные отряды, покинув «Рузвельт» с 15 по 22 февраля 1909 г., встретились на мысе Колумбия, а 1-го марта экспедиция, покинув мыс, взяла курс на полюс через Северный Ледовитый океан. 84 параллель была пересечена 18 марта, 86-я – 23 марта; на следующий день был побит рекорд Италии; 88-ю параллель экспедиция прошла 2 апреля, 89-ю – 4-го апреля, а в 10 часов утра 6-го апреля был достигнут Северный полюс. Я провел 30 часов на полюсе вместе с Мэттом Хэнсоном, преданным эскимосом Утой, который в 1906 году прошел со мной до отметки 87°6', на тот момент «нашего крайнего северного предела», и еще тремя эскимосами, тоже участниками моих предыдущих экспедиций. Вшестером мы отправились в обратный путь, покинув столь желанную «девяностую северную» 7 апреля, и 23 апреля прибыли снова на мыс Колумбия.

Замечу, что, если путешествие от мыса Колумбия заняло 37 дней (хотя всего 27 переходов), обратный путь – от полюса до мыса Колумбия – мы проделали за 16 дней. Необычайная скорость обратного путешествия объясняется тем, что мы возвращались по ранее проложенному нами пути, а не прокладывали новый, и еще потому, что нам повезло: ничто не задержало нас в пути[54]. Прекрасное состояние льда и благоприятная погода сослужили нам добрую службу, не говоря уже о том, что, радостно возбужденные от успеха, мы летели, как на крыльях, и не чувствовали боли в разбитых в кровь ногах. Однако у нашего эскимоса Уты было свое объяснение так удачно складывавшимся обстоятельствам: «Дьявол или спал или ссорился с женой, иначе мы не вернулись бы обратно так легко».

Сравнивая фактический маршрут с запланированным, можно сказать, что единственным отступлением от плана был тот факт, что мы возвращались к мысу Колумбия по побережью Земли Гранта вместо того, чтобы уклониться восточнее и выйти к северному побережью Гренландии как в 1906 году. На то были свои причины, которые я оглашу, когда это будет уместно. К сожалению, нашу экспедицию омрачила тень действительно трагического события. Речь, конечно, идет о гибели профессора Росса Дж. Марвина. Он утонул 10 апреля, на четвертый день после достижения полюса в 45 милях к северу от мыса Колумбия, возвращаясь от точки 86°38' северной широты в составе одной из вспомогательных групп. Если бы не это печальное событие, историю экспедиции можно было бы считать безупречной. Мы возвратились, как и ушли, на своем собственном судне, хоть и потрепанными, но живыми и здоровыми. В наших записях была зафиксирована полная и безоговорочная победа.

Все, что произошло с нами, послужило для нас уроком, и этот урок настолько очевиден, что, пожалуй, излишне даже останавливаться на этом. План, так тщательно разработанный и скрупулезно приведенный в исполнение с полной самоотдачей и соблюдением мельчайших деталей, состоял из ряда элементов, отсутствие хотя бы одного из которых могло оказаться фатальным.

Так, вряд ли бы нам удалось добиться успеха без помощи наших преданных эскимосов. Да даже и с ними мы могли бы потерпеть поражение, если бы не взаимное доверие, которое установилось между нами после многих лет сотрудничества, если бы мы должным образом не оценили их работоспособность и выносливость, а они не были убеждены, что на меня можно положиться. Мы не добились бы успеха без эскимосских собак – единственно возможной в наших условиях тягловой силой, с помощью которой удавалось переправлять на нартах продовольствие и грузы, и никакая другая сила в мире не смогла бы это сделать так быстро и надежно. Возможно, помогло и то, что мне удалось усовершенствовать эскимосские сани и добиться такого сочетания небольшого веса, прочности и легкости скольжения, которое позволило значительно облегчить тяжелый труд собак.

Возможно, мы потерпели бы поражение, если бы у нас не было такой простой вещи, как котелок улучшенной конструкции, который мне посчастливилось изобрести. С его помощью мы смогли быстро растапливать лед и за 10 минут кипятить чай. Во время предыдущих путешествий этот процесс отнимал у нас целый час. Следует отметить, что чай совершенно необходим во время длительных санных переходов, так что это нехитрое изобретение экономило нам полтора часа ежедневно, приближая нас к победе, ибо каждая минута была на вес золота, когда мы прокладывали свой путь к Северному полюсу.

Наш труд был вознагражден сполна, это правда, но чувством глубокого внутреннего удовлетворения наполняет меня сознание того, что даже в случае проигрыша, мне не в чем было бы себя упрекнуть. Каждая из случайностей, с которой мне довелось столкнуться за эти годы, чему-то научила меня, теперь я знал, где наши слабые места, и старался принять все необходимые меры, чтобы избежать неблагоприятного развития событий.

Я потратил на шахматную партию с Арктикой четверть века. Мне исполнилось 53, я подошел к тому возрасту, по достижении которого никто, за исключением разве что сэра Джона Франклина, не отваживался на проведение работ в полярных условиях. Пик моих физических возможностей уже был позади; быть может, мне недоставало легкости и пыла молодости, возможно, наступал тот возраст, когда большинство людей передают младшему поколению дела, связанные с больших физическими нагрузками; однако все эти минусы, пожалуй, сполна компенсировались долгими годами тренировок, закалкой, выносливостью, умением правильно оценить обстоятельства и свои возможности в них, способностью экономить силы. Я знал, что это моя последняя партия на огромной шахматной доске Арктики. Мне нужно было или одержать в ней победу или навсегда остаться побежденным.

Какой необъяснимой и необоримой притягательностью обладает Север! Не раз возвращался я из бескрайних, скованных льдом просторов, побитый, измученный, обессиленный, иногда просто искалеченный, испытывающий потребность в общении с себе подобными, истосковавшийся по удобствам цивилизации, по домашнему уюту и покою. Не раз я говорил себе, что это мое последнее путешествие в те края, но проходило несколько месяцев – и мною снова овладевало давно знакомое чувство беспокойства. Я терял вкус к цивилизации, меня снова начинало тянуть к бескрайней белой пустыне, битвам со льдами и штормами, к долгой-долгой арктической ночи, к долгому-долгому арктическому дню, к не всегда понятным, но преданных мне эскимосам, моим старым друзьями, к безмолвию и простору великого белого одинокого Севера. И я снова, за разом раз, возвращался туда, пока, в конце концов, не исполнилась моя давняя заветная мечта.

Сезон в Арктике – это серьезное испытание характера. За шесть месяцев, проведенных бок о бок за полярным кругом, можно узнать человека лучше, чем за всю жизнь в городской среде. Есть нечто – я даже не знаю, как это назвать – в этих холодных пространствах, что сталкивает человека лицом к лицу с самим собой и со своими товарищами; если он человек, то в нем и проявляется его человеческая сущность; если он ничтожество, то становится очевидной его ничтожная суть.

Первым и самым дорогим участником экспедиции был для меня Бартлетт, капитан «Рузвельта», чьи качества были проверены экспедицией 1905–1906 гг. Роберт А. Бартлетт, «капитан Боб» («кэптен Боб»), как мы любовно называли его, выходец из семьи ньюфаундлендских мореплавателей, долгое время работал в арктических условиях. Когда мы последний раз плавали на север, ему было 33 года. Голубоглазый шатен, плотный, со стальными мускулами, Бартлетт, стоя у штурвала «Рузвельта», пробивая путь во льдах, идя, спотыкаясь, за нартами по ледяному паку, выясняя отношения с командой, всегда оставался одинаковым – неутомимым, бесстрашным, увлеченным и точным, как компас.

Мэттью А. Хэнсон, мой помощник-негр, начиная с моего второго путешествия в Никарагуа в 1887 году, побывал на разных должностях. Он сопровождал меня во всех экспедициях, за исключением первой, в 1886 году, и почти во всех санных походах на Крайний север. Я назначил его своим помощником, во-первых, из-за его умения быстро адаптироваться и высокой работоспособности; во-вторых, из-за его лояльности. Он делил со мной все тяготы и невзгоды работы в Арктике. Сейчас ему около 40 лет. Как никто другой он легко управляется как с нартами, так и с собачьей упряжкой, в этих вопросах ему нет равных, пожалуй, только охотники-эскимосы могут составить ему достойную конкуренцию.

Росс Дж. Марвин, мой секретарь и помощник, погибший в экспедиции; Джордж А. Уордуэл, старший механик; стюард Перси и боцман Мэрфи – все они бывали со мной в экспедициях и раньше. Доктор Вулф, хирург экспедиции 1905–1906 гг., в силу условий заключенного им контракта, не смог снова пойти с нами на север, и его место занял доктор Дж. У. Гудселл из Нью-Кенсингтона, штат Пенсильвания.

Д-р Гудселл – потомок старого английского рода, представители которого прожили в Америке две с половиной сотни лет. Его прадед во времена сдачи Корнуоллисом Йорктауна (1781 г.) был солдатом армии Вашингтона, а его отец, Джордж Н. Гудселл, долгое время, преодолевая превратности судьбы, скитался по морям, а в годы Гражданской войны – защищал интересы Северной армии. Д-р Гудселл родился в 1873 году недалеко от Личберга, Пенсильвания. По окончании Пультовского медицинского колледжа в Цинциннати, Огайо, он получил степень доктора и с тех пор практиковал в Нью-Кенсингтоне, Пенсильвания, специализируясь в области клинической микроскопии. Он член Гомеопатического медицинского общества Пенсильвании и Американской медицинской ассоциации. На момент начала экспедиции он был президентом Медицинского общества Аллегейнской долины. Среди его публикаций есть работы: «Прямое микроскопическое исследование в приложении к превентивной медицине и новейшей терапии» и «Туберкулез и его диагностика».

Поскольку круг интересов этой экспедиции был шире, чем предыдущей, и включал более пространные исследования морских течений у побережья Соединенных Штатов и геодезические изыскания, а кроме того, если обстоятельства позволят, еще и санные походы на восток от мыса Морис-Джесеп и на запад от мыса Томас-Хаббард, я увеличил состав, если можно так выразиться, моей сухопутной партии и ввел в состав экспедиции м-ра Доналда Б. Макмиллана из Вустерской академии и м-ра Джорджа Борупа из Нью-Йорк-Сити.

Макмиллан, сын морского капитана, родился в Провинстауне, штат Массачусетс, в 1874 г. Отец, отправившись в плаванье из Бостона на своем корабле около 30 лет назад, пропал без вести, мать же умерла на следующий год, оставив сына с четырьмя малолетними детьми. Когда Макмиллану исполнилось 15 лет, он вместе с сестрой переехал во Фрипорт, штат Мен, окончил там местную школу и поступил в Боудонский колледж в Брунсвике который закончил в 1898 г. Как и Боруп, во время учебы он показывал отличные спортивные результаты, играл полузащитником в команде колледжа и занимал призовые места на соревнованиях по легкой атлетике. С 1898 по 1900 гг. он работал директором школы Леви Холл в Норт-Горэме, штат Мен, затем до 1903 г. руководил латинским отделением частной средней школы в Свартморе, штат Пенсильвания, после – преподавал математику и был инструктором по физической подготовке в Вустерской академии, Массачусетс, где и оставался вплоть до отправки в нашу северную экспедицию. Пару лет назад он был удостоен награды Общества спасения утопающих за спасение нескольких человеческих жизней, но распространяться об этом подвиге он не любит[58].

Джордж Боруп родился в Синг-Синге[59], штат Нью-Йорк, 2 сентября 1885 г. С 1889 по 1903 гг. учился в Гротонской школе, затем поступил в Йельский университет, который окончил в 1907 году. Во время учебы в колледже зарекомендовал себя хорошим спортсменом, входил в состав йельской команды по легкой атлетике, участвовал в соревнованиях по гольфу, отличился успехами в классической борьбе. По окончании университета прошел специальную стажировку в механических мастерских Пенсильванской железнодорожной компании в Алтуне, штат Пенсильвания.

Подбирать экипаж судна, за исключением старшего механика, я предоставил капитану Бартлетту.

Состав экспедиции, полностью укомплектованный к дате отправления «Рузвельта» из Сидни 17 июля 1908 года насчитывал 22 человека: Роберт Э. Пири, руководитель экспедиции; Роберт А. Бартлетт, капитан судна; Джордж. А. Уордуэлл, старший механик; д-р Дж. Гудселл, хирург; проф. Росс Дж. Марвин, помощник; Дональд Б. Макмиллан, помощник; Джордж Боруп, помощник; Мэттью А. Хэнсон, помощник; Томас Гашью, помощник капитана; Джон Мэрфи, боцман; Бэнкс Скотт, второй механик; Чарлз Перси, стюард; Уильям Причард, юнга; Джон Конноре, Джон Коуди, Джон Барнс, Деннис Мэрфи, Джордж Перси, матросы; Джеймс Бентли, Патрик Джойс, Патрик Скинс, Джон Уайзмен, кочегары.

Продовольствием мы запаслись весьма основательно, но его ассортимент был достаточно скудным. Многолетний опыт научил меня точно определять, сколько чего мне нужно. В сущности, серьезная полярная экспедиция требует наличия весьма ограниченного числа необходимых продуктов, но при этом они должны быть самого высокого качества. Изыскам и деликатесам нет места в Арктике.

Продовольственные запасы полярной экспедиции естественно разделить на две категории: те, которые необходимы для организации питания участников санного похода, и те, которые необходимы на судне во время пути туда и обратно и на зимней стоянке. У продуктовых запасов для санных переходов своя специфика: при минимальном собственном весе и объеме и минимальном весе и объеме упаковки они должны быть максимально питательными. Главными, жизненно важными продуктами, которые действительно необходимы для серьезного санного похода в арктических условиях вне зависимости от сезона, температуры и длительности путешествия, являются пеммикан, чай, галеты и сгущенное молоко. Пеммикан – это заранее приготовленный пищевой концентрат из мяса, жира и сухофруктов. Из всех видов мясных концентратов он считается самым питательным и совершенно незаменим во время длительных санных переходов.

Для организации питания на борту судна и на зимних стоянках используются обычные продукты, которые производит пищевая промышленность. Особенностью моих экспедиций был тот факт, что при закупке продовольственных запасов мы отказались от мяса, этой важной составляющей в рационе участников экспедиции в условиях севера. Я всегда полагался на подножный корм. Поэтому целью наших охотничьих экспедиций в зимние месяцы была именно добыча мяса, а не спортивные рекорды, как думают некоторые.

Вот несколько позиций и цифр в нашем списке запасов для последней экспедиции: мука – 16000 фунтов; кофе – 1000 фунтов; чай – 800 фунтов; сахар – 10000 фунтов; керосин – 3500 галлонов; бекон – 7000 фунтов; галеты – 10000 фунтов; сгущенное молоко – 100 ящиков; пеммикан – 30000 фунтов; курительный табак – 1000 фунтов.

Не буду вдаваться в подробности первой части нашего путешествия в Гренландию от Сидни до мыса Йорк, потому что в это время года такое плавание – просто приятный летний круиз, который может совершить любая яхта средних габаритов, не рискуя попасть в передрягу. Кроме того, есть более интересные и удивительные вещи, которые заслуживают описания. Когда мы пересекали воды пролива Белл-Айл, «кладбища кораблей», где всегда существует опасность в тумане столкнуться с айсбергом или быть выброшенными на берег сильным своенравным течением, я всю ночь провел на ногах, как сделал бы на моем месте любой, кого волнует судьба его корабля. Как же разительно отличалась наша легкая летняя прогулка от возвращения «Рузвельта» в ноябре 1906 года!

Тогда судно то на полкорпуса высовывалось из воды и становилось дыбом, то зарывалось носом в волну и почти полностью уходило под воду. В схватке с волнами мы потеряли два руля, и, пробираясь в сезон айсбергов сквозь плотный туман вдоль побережья Лабрадора, заметили свет маяка на мысе Амур только, когда до него уже можно было добросить камнем. «Рузвельт» шел в тумане, ориентируясь на звук сирен на мысе Амур и мысе Болд и на гудки больших пароходов, стоящих у входа в пролив и не решавшихся в него пройти.

Давайте пройдем этой дорогой и на мгновение задержимся у этих грубых монументов.

В заливе Норт-Стар есть одна или две могилы членов экспедиции с английского судна «Норт Стар», которых в 1850 году застигла здесь зима. На островах Кэри – безымянная могила одного из участников злосчастной экспедиции Кальстениуса. Еще дальше на север, в Эта – могила Зоннтага, астронома из экспедиции Хейса; чуть выше нее – могила Ольсена из экспедиции Кейна. На противоположной стороне – места захоронения 16-и членов злополучной экспедиции Грили, без надгробных надписей. Еще дальше на север, в восточной части Гренландии, находится могила Холла, американца, начальника экспедиции с «Поляриса». На западе, на Земле Гранта, разбросано несколько могил моряков английской арктической экспедиции 1876 года. А прямо на побережье центральной части Северного Ледовитого океана, возле мыса Шеридан, находится могила датчанина Петерсена, переводчика английской арктической экспедиции 1876 г. Эти могилы – безмолвные напоминания о затраченных на завоевание сурового севера человеческих силах – дают лишь слабое представление о том, сколько мужественных, но менее удачливых людей, отдали последнее, что у них было – свою земную жизнь – борьбе за этот достойный приз.

Оказавшись впервые у могил китобоев на острове Дак, сидя там под ярким арктическим солнцем и глядя на надгробия, я вдруг ясно осознал жестокую реальность произошедших событий и их глубокий смысл. Впервые увидел могилу Зоннтага в Эта, я бережно обложил ее камнями, отдавая дань мужественному человеку. А на мысе Сабин, где погибла экспедиция Грили, я был первым человеком, вошедшим в развалины каменной хижины через много лет после того, как оттуда вынесли семерых оставшихся в живых участников экспедиции, да, я был первым и я вошел в эти руины во время слепящей снежной бури в конце августа, и то, что я там увидел, напомнило мне об этих несчастных.

И вот теперь, в 1908 году, когда мы, направляясь к Северному полюсу, огибали остров Дак и шли к мысу Йорк у меня и в мыслях не было, что всеобщему любимцу экспедиции, моему секретарю, профессору Россу А. Марвину, с которым мы ели за одним столом, суждено было добавить свое имя к долгому списку жертв Арктики и что его могила в бездонных черных водах станет самой северной могилой на этой земле.

В первый день августа мы подошли к мысу Йорк. Это южная точка арктического побережья, крутой, сильно выступающий в море мыс, которое населяют эскимосы – самый северный народ мира. Я не раз смотрел на снежную шапку его вершины, возвышающуюся вдали на горизонте в заливе Мелвилл, когда мои суда устремлялись на север. У подножия возвышения расположено самое южное поселение эскимосов, и именно ему суждено было стать местом моим постоянных встречи с обитателями этого племени.

С прибытием на мыс Йорк фактически должна была начаться наша исследовательская работа. У нас на борту находилось все необходимые материалы, оборудование и вспомогательные средства, какие только мог предоставить нам цивилизованный мир. Чтобы приступить к работам, мне нужно было добавить к этому людей и орудия, рожденных Арктикой. Именно этого требовал Север для своего покорения. Мыс Йорк, или залив Мелвилл – это своеобразная разделительная линия между цивилизованным миром с одной стороны и полярным миром – миром Арктики, включающим в себя эскимосское снаряжение, собак, моржей, морских котиков, меховую одежду и опыт аборигенов, – с другой.

За моей спиной лежал цивилизованный мир, теперь абсолютно бесполезный, не имеющий возможности ничего больше мне дать, впереди – ледяная пустыня, сквозь которую я должен был, в прямом смысле слова, прорубить путь к цели. Уже путешествие от мыса Йорк до зимней стоянки на Земле Гранта – не вполне «обычное плавание». Более того, на последнем этапе это вовсе не плавание: мы застревали, лавировали, изворачивались и продирались сквозь лед, ежесекундно рискуя получить сокрушительный удар и быть поверженными неприятелем. Все это можно сравнить с поведением высокопрофессионального борца-тяжеловеса или древнеримского кулачного бойца.

За заливом Мелвилл тот мир, который нам знаком, остается позади. Покидая мыс Йорк, мы оставляем в прошлом все разнообразные достижения человеческой цивилизации; теперь, на этих обширных пространствах, перед нами стоит две задачи – добыть пропитание для людей и собак и преодолеть сотни миль пути.

Позади осталось все, что было глубоко личным, все, что дорого человеку – семья, друзья, дом, межличностные связи. Впереди – моя мечта, конечная цель того непреодолимого стремления, которое заставляло меня в течение 23-х лет, раз за разом, испытывать себя в постоянной борьбе с ледяным «нет» Великого Севера.

Добьюсь ли я успеха? Вернусь ли назад? Успешное достижение 90° северной широты вовсе не предполагает благополучного возвращения. Мы поняли это, когда в 1906 году возвращаясь пересекали «Великую полынью». В Арктике все оборачивается против исследователя. У непроницаемых хранителей ее тайн всегда оказывается под рукой нужное число козырей, которые идут в ход против тех, кто настойчиво пытается вторгнуться в их владения и навязать свою игру. Здесь собачья жизнь, но работа достойна настоящего человека.

Когда в первый день августа 1908 года мы, покинув мыса Йорк, шли на север, я чувствовал, на этот раз меня ждет последняя решающая битва. Казалось, вся моя жизнь готовила меня к этому дню. Все годы работы, все предыдущие экспедиции были лишь подготовкой к этому последнему итоговому сражению. Говорят, что целенаправленный труд является лучшей молитвой об успешном достижении цели. Если это так, тогда мой многолетний вклад в это великое дело и был такой молитвой. За все годы разочарований и поражений меня никогда не покидала вера в то, что великая белая тайна Севера в конце концов не устоит перед настойчивостью человека, и, стоя спиной к миру и лицом к этой загадке, я был уверен, что одержу победу и ни тьма, ни отчаяние не смогут меня остановить.

Согласно теории, впервые выдвинутой сэром Клементсом Маркхемом, экс-президентом Лондонского королевского географического общества, эскимосы являются потомками древнего сибирского племени онкилонов. В средние века жестокие волны татарского нашествия вытеснили последних представителей этого племени к Северному Ледовитому океану, они нашли дорогу к Новосибирским островам, а оттуда направились на северо-восток по еще не открытым землям к Земле Гриннелла и Гренландии. По ряду причин я склонен верить постулатам этой теории.

Некоторые эскимосы определенно относятся к монголоидному типу, кроме того, им присущи черты, как правило, характерные для людей Востока, например, способность к подражанию, находчивость, терпение при выполнении монотонной работы. Наблюдается также некоторое сходство между каменными домами эскимосов и руинами домов, обнаруженных в Сибири. Девушку-эскимоску, которую миссис Пири в 1894 году привезла в наш дом в Соединенных Штатах, китайцы по ошибке приняли за свою соотечественницу. Существует также предположение, что эскимосская традиция заклинать души умерших – отголосок культа древних азиатских предков.

Эскимосы, как правило, низкорослы, как китайцы или японцы, хотя я мог бы назвать нескольких мужчин-эскимосов ростом около 5 футов 10 дюймов. Женщины обычно малы ростом и не отличаются худобой. У всех эскимосов крепкие торсы, но при этом довольно стройные ноги. Развитость мышц у мужчин поразительная, хотя благодаря жировому слою, который их покрывает, они не очень рельефны.

Письменности у этого народа нет, а язык относится к агглютинативным, со сложной системой префиксов и суффиксов, за счет которых слово сильно удлиняется по сравнению с первоначальной основой. Язык довольно легко усваивается; уже в свое первое лето в Гренландии я достаточно хорошо его изучил. Кроме обычного разговорного языка у них есть еще некий эзотерический язык, которым владеют только взрослые особи племени. Мне неизвестно, чем он отличается от разговорного, потому как к тому же, я не пытался его освоить, но очень сомневаюсь, чтобы хоть один белый смог в полном объеме изучить этот язык тайного знания, ибо он тщательно охраняется его носителями от посторонних ушей.

Эскимосы этого региона, как правило, не предпринимали попыток изучить английский; им вполне хватило здравого смысла, чтобы понять, что нам гораздо легче освоить их язык, чем им наш. Правда, иногда случалось, что тот или иной эскимос поражал всю команду, тщательно выговаривая слова какую-нибудь английской фразы; по-видимому они, подобно попугаям, наделены уникальной способностью подхватывать у моряков всякие сленговые словечки или ругательства, не особенно вникая в их смысл.

Вообще говоря, эскимосы во многом, как дети, и относиться к ним нужно соответственно. Их легко привести в приподнятое настроение, но так же легко и огорчить. Им нравится разыгрывать друг друга и матросов; обычно они находятся в добром расположении духа, но если даже обижены, не стоит на них досадовать. В этом случае лучше применить прием, который используют при работе с детьми – отвлечь и приласкать. Их «ртутный» темперамент – это данная природой защитная особенность, которая помогает им пережить долгую полярную ночь; если бы они были угрюмыми, как североамериканские индейцы, все их племя давно вымерло бы от упадка духа, настолько сурова их жизнь.

Для того чтобы управлять эскимосами, необходимо изучить их психологию и особенности характера. Они высоко ценят доброе к себе отношение, но, так же, как и дети, готовы сесть на шею, если почувствуют слабину или неуверенность. Единственно правильный и эффективный метод построения отношений с ними – сочетание доброжелательности и твердости. Основной принцип моей работы с ними состоял в том, чтобы прямо говорить о том, чего я хочу от них добиться, и требовать точного выполнения того, что приказано. Например, если я говорю эскимосу, что он получит вознаграждение за хорошо сделанную работу, то он обязательно его получает, если выполняет работу так, как нужно. С другой стороны, если я предупреждаю его о том, что в случае нарушения какого-то моего запрета его ждет наказание, то оно непременно последует, если запрет будет нарушен.

Я стремился организовать дело так, чтобы они были заинтересованы в результатах работы, которую для меня выполняли. К примеру, самый исполнительный и умелый в долгом санном походе получал больше, чем все остальные. Я взял на правило вести журнал, куда записывал, сколько дичи заготовил каждый эскимос, и самый удачливый охотник получал премию. Таким образом, я поддерживал их заинтересованность в работе. Охотники, чьей добычей стали мускусный бык или олень с роскошными рогами, получали специальное вознаграждение. В обращении с эскимосами я придерживался принципов любви и уважения, а не страха и угроз, но при этом был тверд и всегда держал слово, ибо эскимос, как и индеец, никогда не забудет как нарушенного, так и выполненного обещания.

Было бы величайшим заблуждением считать, что каждому, кто принес эскимосам подобные моим дары, они оказали такую же услугу, какую получил я; не следует забывать, что они знали меня лично почти 20 лет. Я спасал от голода целые деревни, и родители учили своих детей, что, если они вырастут и станут хорошими охотниками или научатся хорошо шить, возможно, «Пири-аксоа» наградит их в не таком уж далеком будущем.

Первым эскимосом, которого я взял с собой еще в далеком 1891 году, был старик Иква, отец девушки, ради обладания которой горячий молодой Укеа, став членом моей полярной экспедиции, преодолел путь к цели и достиг полюса.

Этот младой рыцарь Северной земли – яркое свидетельство тому, что эскимосы – и мужчины, и женщины – так же способны на сильные чувства, как и мы с вами. Однако, как правило, в своих привязанностях они ведут себя как большие дети, преданные своим товарищам в силу традиций и привычки, а в случае смерти или утраты близкого человека легко утешаются.

Как правило, в теплую погоду в тупике они ходят почти нагишом, так как средняя температура летном здесь составляет около 50 градусов по Фаренгейту, а иногда, при особенно активном солнце, и 85–95 градусов.

Пробный брак – древняя, давно укоренившаяся традиция эскимосов. Если оказывается, что молодые мужчина и женщина не устраивают друг друга, они осуществляют еще одну попытку, иногда несколько раз, до тех пор, пока не найдут подходящего партнера; такой союз остановится постоянным. Если двое мужчин хотят взять в жены одну и ту же девушку, они разрешают этот вопрос, устраивая соревнование, при этом преимущество получает тот, кто окажется сильнее. Эта борьба не подразумевает драки, так как претенденты вполне дружелюбны; они просто соревнуются в борьбе или бьют друг друга по рукам – кто выдержит больше ударов.

Исповедуя принцип, что сильнейший всегда прав, мужчина вполне может сказать мужу приглянувшейся ему женщины: «Уступи мне жену, ибо я сильнее тебя», и муж в этом случае должен либо доказать свое превосходство в силе, либо отдать женщину сопернику. Если мужчине надоела его жена, он просто говорит, что для нее нет места в его иглу. Она может вернуться к своим родителям, если они еще живы; может пойти к брату или сестре; или же дать знать какому-то мужчине из их племени, что она теперь свободна и может начать жизнь снова. При такой примитивной форме развода муж, если хочет, может оставить детей у себя; в противном случае женщина забирает их с собой.

В эскимосских семьях мало детей – обычно двое или трое. Женщина никогда не берет фамилию мужа. Например, Акатингва, останется Акатингвой, скольких бы мужей она не сменила. Дети называют своих родителей не мамой и папой, а по именам, хотя иногда совсем еще маленькие дети употребляют уменьшительное слово, соответствующее нашему «мама».

У эскимосов женщина является такой же собственностью мужчины, как его собака или нарты, исключения крайне редки, ибо движение суфражисток еще не проникло в эти края. На моей памяти был случай, когда мнение эскимоски по какому-то поводу не совпадало с мнением ее мужа. Свое право на независимость она отстояла, поставив мужу синяк под глазом, но, боюсь, что ее соплеменники, придерживающиеся более консервативных взглядов, приписали такое неженское поведение тлетворному влиянию цивилизации.

У эскимосов мужчин больше, чем женщин, поэтому девушки выходят замуж очень рано, часто лет в 12 лет. В большинстве случаев брачные союзы заключают родители, когда дети еще совсем юны, но юношу и девушку не связывают никакие обязательства, и когда они становятся достаточно взрослыми, им разрешается принять самостоятельное решение. Фактически, они могут принимать несколько таких решений, не теряя своего положения в племенной иерархии. Во время последней экспедиции, так же, как и в прежние годы, мне стало известно, что, пока я отсутствовал, в среде моих северных друзей произошел целый ряд матримониальных изменений.

Бесполезно, хуже того, вредно пытаться прививать наши брачные традиции этим наивным детям природы. Да и должен ли полярный исследователь считать своей обязанностью объяснять молодому эскимосу, что нехорошо меняться женами с другом? Во всяком случае, этому исследователю было бы неплохо запастись вескими аргументами в пользу своего мнения, потому что порицаемый, наверняка, широко откроет глаза и спросит: «Почему нельзя?»

Эти жители ледяной страны сообразительны и чрезвычайно любопытны. Окажись рядом с ними, скажем, упаковка с какими-то незнакомыми им предметами, они не успокоятся, пока не исследуют каждую вещь, пощупают, рассмотрят со всех сторон и даже попробуют на вкус, и при этом все время оживленно щебечут, как стая скворцов. Кроме того, у них ярко выражена свойственная всем людям востока способность к подражанию. Из моржовой кости, которая в большинстве случаев заменяет им сталь, и заменяет, надо сказать, вполне успешно, они способны изготовить замечательные копии различных предметов, в то же время они быстро обучаются пользоваться теми инструментами цивилизации, которые попадают им в руки. Вы впоследствии легко убедитесь, каким ценным оказалось это качество и как оно пригодилось мне как полярному исследователю для реализации своих целей. Если бы я не смог доверить эскимосам выполнение работ белого человека с использованием соответствующих инструментов, объем работ меня как полярного путешественника был бы несравненно больше, а штат экспедиции пришлось раздуть бы до таких пределов, что с ним невозможно было бы справится в экстремальных условиях.

Мои наблюдения за этим удивительным народом научили меня не особенно доверять россказням о его коварстве и жестокости, которых, поверьте, я наслушался вдоволь. Напротив, если учесть, что эскимосы крайне далеки от цивилизации, нужно отдать дань их гуманности. Более того, они схватывали на лету мои идеи и направляли все свои силы на то, чтобы помочь нашей экспедиции, в конце концов, добиться цели.

Как уже говорилось, их человечность носит такие формы, которые порадовали бы социалиста. Они, все, почти без исключения, щедры и гостеприимны и проявляют эти качества самым естественным образом, при этом легко делятся как плохим, так и хорошим. Плоды удачной охоты распределяются между всеми, а поскольку от охоты зависит их существование, то от этого, в значительной мере, зависит и выживание племени.

Независимо от времени года собаки все время проводят на свежем воздухе; и зимой, и летом их держат на привязи где-нибудь возле тупика или иглу. Собаку никогда не отпустят бродить без присмотра, ибо дорожат ей и не хотят ее потерять. Иногда хозяин может ненадолго взять в иглу своего любимца или самку с маленькими щенками, хотя уже месячные щенки эскимосских собак настолько выносливы, что выдерживают суровые зимние морозы.

Полагаю, я уже рассказал достаточно, чтобы дать читателю представление об этом удивительном народе, который оказал мне ценнейшую помощь при работе в Арктике. Хочу еще раз подчеркнуть, хотя рискую быть неправильно понятым – надеюсь, никто не будет пытаться приобщить их к благам цивилизации. Эти попытки, если они увенчаются успехом, разрушат их первобытный коммунизм, который совершенно необходим для поддержания их существования. Только зароните им идею недвижимости и права личной собственности на дома и продукты питания – они могут превратиться в эгоистов, как большинство цивилизованных существ; тогда как сейчас любая дичь, более крупная, чем тюлень, является общей собственностью племени, и в племени не бывает случаев, чтобы кто-то один голодал, в то время его соседи жируют.

Если у кого-то есть два набора охотничьего снаряжения, он отдает один тому, у кого его нет совсем. Взаимопомощь – это тот механизм, который помогает племени сохраниться в суровых условиях Арктики. Я научил эскимосов основным принципам гигиены и ухода за собой, показал, как лечить простейшие болезни, обрабатывать раны и оказывать помощь при несчастных случаях; но на этом, я думаю, процесс их приобщения к цивилизации нужно остановить. Мое мнение не опирается ни на теоретические выкладки, ни на предрассудки: оно сформировано 18 годами близкого общения с эскимосами.

Этот незначительный инцидент произвел сильное впечатление на новичков моей экспедиции, но я не стал объяснять им, что это был всего лишь комариный укус по сравнению с тем хрустом и перемалыванием между челюстями тяжелого льда, который запасен для нас несколько дальше. Мы держались северо-западного направления в сторону Земли Элсмир, идя курсом на овеянный ужасными воспоминаниями мыс Сабин. По мере удаления на север, лед становился толще, поэтому мы вынуждены были повернуть южнее, чтобы покинуть эту зону, маневрируя между свободно плавающими льдинами. «Рузвельту» удалось уйти от областей толстого льда, а легкий пак он вспахивал без особых трудностей. К югу от острова Бреворт нам повезло – мы нашли полосу открытой воды, поэтому снова двинулись на север, держась поближе к берегу.

Следует помнить, что от Эта до мыса Шеридан, то есть на большей части маршрута, берега по обеим сторонам прослеживаются достаточно четко – с восточной стороны побережье Гренландии, с западной – побережье Земли Элсмир и Земля Гранта. У мыса Бичи, а это самый узкий и самый опасный участок пути, ширина пролива составляет одиннадцать миль, и, когда воздух прозрачен, кажется, что если выстрелить из ружья, пуля достигнет другой стороны. Эти воды, безопасные только в редкие периоды года, забиты толстым льдом, который постоянно движется в южном направлении – от Северного Ледовитого океана в сторону моря Баффина.

Может быть, этот пролив еще до Адама был пробит ледниками в твердой почве, а может быть, это гигантская трещина, которая образовалась, когда Гренландия откололась от Земли Гранта – это вопрос к геологам, но столь сложной и опасной навигации, как в этом месте, нет ни в одном полярном регионе.

Непрофессионалу трудно оценить свойства льда, сквозь который пробивал свой путь «Рузвельт». Большинству людей представляется, что лед в Арктике образовался простым замерзанием морской воды; но в летнее время плавучего льда, образованного из морской воды, немного. В основной своей массе лед представляет собой огромные пластины, которые откалываются от края ледника северной части Земли Гранта в результате его взаимодействия с другими плавучими льдами и сушей и движутся на юг под действием сильного течения. Лед толщиной от 80 до 100 футов там не редкость. А поскольку 7/8 этого тяжелого плавучего льда находится под водой, трудно понять, какой он толщины, пока не увидишь гигантскую глыбу какой-нибудь льдины, вытесненной на берег под напором пака; она тогда стоит там, высокая и сухая, поднимаясь на 80—100 футов над водой, как серебряный замок, охраняющий берег увеличенного до невероятных размеров и закованного в лед Рейна.

Навигация в узких, загроможденных льдом проливах между Эта и мысом Шеридан, долгое время считалась совершенно невозможной, и только четырем судам, кроме «Рузвельта», удалось пройти значительную их часть. Из них только одно было потеряно: «Полярис». Три других – «Алерт», «Дискавери» и «Протей» – преодолели путь на север и обратно, не пострадав; правда, одно из этих трех, «Протей», погибло при попытке повторить такой бросок. Что до «Рузвельта», то в экспедиции 1905–1906 годов, он тоже прошел путь туда и обратно, хотя на обратном пути его изрядно помяло.

По пути на север «Рузвельт» вынужден был держаться вблизи берега, так как только там можно было найти открытую воду. С одной стороны был прибрежный лед, с другой, посередине пролива двигался пак, а приливно-отливные течения, постоянно меняя направление, время от времени давали возможность судну продвигаться вперед.

Этот пролив – место, где южное приливное течение из моря Баффина встречается с северным течением из моря Линкольна, причем место их встречи находится у мыса Фрейзер. К югу от этой точки течение направлено на север, а к северу от нее – на юг. О силе этих течений может свидетельствовать тот факт, что на побережье Северного Ледовитого океана уровень воды во время прилива поднимается, в среднем, чуть больше, чем на фут, тогда как в самой узкой части пролива разница между уровнями подъема и падения составляет уже от 12 до 14 футов.

Если окинуть пролив взглядом, обычно воды в нем не видно совсем – только бескрайняя пустыня искромсанного льда. Во время отлива судно на всех парах идет по узкой полоске воды между берегом и дрейфующим в центральной части пролива паком; затем, когда с приливом начинается стремительное движение воды в южном направлении, судно, чтобы спастись от разрушения или не быть унесенным снова на юг, должно быстро найти себе тихую заводь среди прибрежного льда или перестоять прилив где-нибудь за скалистым мысом.

Однако этот способ навигации достаточно рискован, так как судно все время находится между неподвижными скалами и тяжелыми массами быстро движущегося льда, которые в любой момент могут раздавить его. То, что мне известно о ледовой обстановке этих проливов и особенностях навигации в этом регионе, добыто исключительно моим личным опытом в предыдущие годы путешествий вдоль этих берегов и изучения их именно с этой точки зрения. В своих разнообразных экспедициях я сам прошел каждый фут прибрежной полосы от Пайер-Харбор на юге до мыса Джозеф-Генри на севере от трех до восьми раз.

Я знал каждую особенность этого берега, каждое возможное укрытие для судна, каждое место, где айсберги садятся на мель, а также те места, где было самое сильное течение с такой точностью, как капитан буксирного катера в нью-йоркской гавани знает пирсы береговой линии Норт-Ривер. Когда Бартлетта одолевали сомнения по поводу какого-нибудь рискованного хода или он боялся ошибиться в выборе безопасного для «Рузвельта» места, я всегда мог сказать ему: там-то и там-то, на таком-то расстоянии отсюда, есть маленькая бухта в стороне от течения, куда мы в случае необходимости можем отвести «Рузвельт». Или: в этом месте айсберги всегда садятся на мель, так что мы можем укрыться за ними, или: этого места нужно категорически избегать, потому что там, как правило, торосятся плавучие льды, которые легко могут погубить любое попавшееся на их пути судно.

Именно доскональное знание каждого фута Земли Элсмир и берегов Земли Гранта в сочетании с энергичностью и опытом работы в ледовых условиях Бартлетта позволили нам четыре раза успешно пройти между этими Сциллой и Харибдой Арктики.

Около 9 часов на следующую ночь туман рассеялся, солнце стало пробиваться сквозь облака, проходя вблизи Пайер-Харбор, на побережье Земли Элсмир мы увидели четко вырисовывавшийся на фоне снега дом, где я провел зиму 1901–1902 годов. При виде этого строения на меня нахлынул поток воспоминаний. Именно здесь, в Пайер-Харбор, на «Уиндварде», с сентября 1900 по май 1901 года меня ждали миссис Пири и моя маленькая дочь. В тот год ледовые условия были таковы, что судно не смогло ни добраться до Форт-Конгера, что расположен в трехстах милях севернее и где я в то время располагался, ни пробиться к открытой воде на юг и вернуться домой. Той весной мне пришлось вернуться в залив Линкольна, ибо эскимосы и собаки были настолько истощены, что бросок к Северному полюсу был невозможен. В Пайер-Харбор я воссоединился с семьей, в Пайер-Харбор я расстался с нею, твердо намереваясь вступить в схватку еще раз и на этот раз достичь цели.

«Еще один поединок», – сказал я себе в 1902 году, но в тот раз достиг лишь 84°17' северной широты. «Еще один поединок», – сказал я себе в 1905 году и достиг лишь 87°6' северной широты.

И вот снова, опять-таки находясь на Пайер-Харбор, 18 августа 1908 года, я повторил себе: «Еще один поединок!» На этот раз я знал, точно знал, что этот раз – последний, действительно последний, независимо от того, каким будет результат.

В десять часов вечера мы проходили мимо одиноких обветренных и ошлифованных льдом скал мыса Сабин, места, с которым связана одна из самых печальных страниц истории исследований Арктики. Здесь в 1884 году медленно погибала голодной смертью отмеченная трагическим невезением экспедиция Грили. Из двадцати четырех членов экспедиции удалось спасти только семерых! На суровом северном берегу мыса Сабин, всего в двух-трех милях от его оконечности, еще сохранились развалины той убогой хижины из грубого камня, которую соорудили эти люди в последний год своей жизни. Во всей Арктике вряд ли можно найти менее подходящее для зимней стоянки место – заброшенное и бесприютное, совершенно не защищенное от жгучих северных ветров, заслоненное скалами от солнечных лучей с южной стороны и зажатое паковым льдом бассейна Кейна с севера.

Я впервые увидел это место в августе 1896 года. В тот день была слепящая пурга, такая плотная, что уже в нескольких ярдах ничего не было видно. Тот день и те чувства, которые испытал, я не забуду никогда – сострадание и ужас, доходящий почти до физической боли. Для меня в этой истории самым печальным было осознание того, что, уверен, эта катастрофа не была закономерной, ее можно было избежать. Мне и моим товарищам не раз доводилось переносить холод, мы бывали близки к истощению от голода в Арктике, но тогда и холод, и голод были неизбежны, а ужасы мыса Сабин неизбежными не были. Это пятно на всей истории полярных исследований Америки.

К северу от мыса Сабин было так много открытой воды, что мы уже думали воспользоваться попутным ветром и поднять парус, однако чуть позже появление льда с северной стороны заставило нас изменить свои намерения. Пройдя около 60 миль на север от Эта, мы намертво застряли в паковом льду недалеко от мыса Виктория. Там мы залегли на много часов; правда, времени даром мы не теряли и за время стоянки заполнили цистерны льдом плавучей льдины.

Во второй половине следующего дня подул сильный ветер с юга, и мы вместе со льдом, в котором застряли, стали дрейфовать на север. Через несколько часов под действием ветра среди льда образовались разводья, и мы смогли повернуть на запад, держа курс на сушу. Палуба обильно орошалась мелкими брызгами, что один из эскимосов интерпретировал, как плевки дьявола. Пройдя несколько миль, мы попали в зону плотного льда и вновь остановились.

Д-р Гудселл, Макмиллан и Боруп укладывали в шлюпки съестные припасы и медикаменты, чтобы быть во всеоружии в случае чрезвычайной ситуации. Раздави «Рузвельт» льдами или потерпи он аварию, мы по первому же знаку мгновенно спустились бы в шлюпки в полном обмундировании, оснащенные всем, что необходимо для плавания, и вернулись бы в страну эскимосов, а оттуда в цивилизованный мир на каком-нибудь китобойном или грузовом судне, зафрахтованном Арктическим клубом Пири для перевозки угля. Конечно, это означало бы, что экспедиция провалилась.

В каждый из шести вельботов был помещен ящик, содержащий 12 шестифунтовых консервных банок пеммикана, прессованного мясного продукта для полярных экспедиций; две двадцатипятифунтовых жестянки галет; две пятифунтовых банки сахара; несколько фунтов кофе и несколько банок сгущенного молока; керосинка и пять банок керосина по галлону в каждой; спички, топорик, ножи, консервный нож, соль, иголки и нитки; а из медицинского оборудования: кетгут и хирургические иглы, бинты и вата, хинин, танин, марля, мазь для хирургических перевязок, борная кислота и порошок для присыпок.

Вельботы раскачивались на шлюпбалках с полным комплектом всего необходимого: весла, мачты, паруса и т. д.; продовольствия на них было запасено на 7—10 дней плавания в чрезвычайной ситуации. После того как мы вышли из Эта, основные продукты питания, такие как чай, кофе, сахар, растительное масло, пеммикан и галеты, были размещены на палубе у бортов, чтобы в случае крушения судна их можно было мгновенно перебросить на лед через борт.

Все обитатели «Рузвельта» – и члены экипажа, и эскимосы, – были готовы по первому же сигналу спустить шлюпки и затем, взяв самые необходимые вещи (заранее упакованные и всегда находящиеся под рукой, прямо у поручней судна), спуститься в них и выбросить вещи на лед. Никому и в голову не приходило каждый день раздеваться; ванная в моей каюте могла с таким же успехом служить дорожным сундуком, ибо я отважился воспользоваться ею только один раз за время пути от Эта до мыса Шеридан.

На третий день плавания погода окончательно испортилась: не переставая шел дождь и дул сильный южный ветер. Собаки, поджав хвосты, сгрудились на палубе, всем своим видом показывая, как им тоскливо. Только во время кормежки они слегка оживлялись, могли подраться или угрожающе порычать друг на друга. Большую часть времени судно или стояло на месте или его медленно дрейфовало со льдом по направлению к устью залива Доббин. Как только позволило состояние льда, мы двинулись вперед и прошли несколько миль по открытой воде, прежде чем порвался штуртрос, вынудив нас остановиться на ремонт и лишив возможности воспользоваться преимуществом, которое давало простирающееся перед нами открытое водное пространство.

Комментарии капитана при виде рвущихся волокон троса оставляю воображению читателя. Если бы авария произошла в момент, когда мы находились между двумя ледяными полями, твердыня Северного полюса могла до сих пор остаться неприступной. Только после полуночи мы вернулись на нужный курс, а полчаса спустя снова остановились в непроходимых льдах.

Четвертый день плавания судно практически простояло на месте, только легкий бриз из залива Принсесс-Мари потихоньку сносил нас к востоку; тем не менее, мы не теряли времени и, пока светило солнце, просушили одежду, насквозь промокшую под проливным дождем, который поливал нас два предыдущих дня. В Арктике все еще было лето, поэтому от холода мы не страдали. Разводья между льдинами постепенно увеличивались, и в девять вечера мы снова вышли на свой курс, а в 11 нас накрыл густой туман. Всю ночь мы упорно и методично лавировали во льдах; лед был хотя и толстым, но для «Рузвельта» трудностей не представлял – нам пришлось только один или два раза дать задний ход. Обычный корабль там, конечно, не пробился бы.

Уордуэл, старший механик, отстаивал свою восьми или двенадцатичасовую вахту наравне со своими помощниками, а во время прохождения этих опасных проливов почти не отлучался из машинного отделения: наблюдал за работой всех механизмов, следил, чтобы ни одна их часть не вышла из строя в решающий момент – ведь это могло закончиться гибелью корабля. Когда мы пробивали путь между двумя ледовыми полями, я, бывало, кричал ему в трубу, ведущую от капитанского мостика в машинное отделение:

«Шеф, пока я не дам команду, продолжайте движение, что бы ни случилось».

Иногда судну угрожала опасность оказаться зажатым краями медленно сближающихся ледяных полей. В таких случаях минута кажется вечностью. Тогда я отдавал приказ Уордуэлу: «Делай рывок! Дистанция пятьдесят ярдов!» (или сколько там было нужно) и ощущал, как судно сотрясается подо мной так, что кажется, будто оно собирается взлететь под действием свежей порции пара, поступившего прямо из котлов в пятидесятидвухдюймовый цилиндр низкого давления.

Двигатели «Рузвельта» снабжены так называемыми байпасами или перепускными клапанами, с помощью которых пар можно направлять в главный цилиндр, тем самым увеличивая мощность двигателя более чем в два раза за считанные минуты. Этот простой маленький механизм не единожды спасал нас от перспективы быть раздавленными в лепешку арктическими льдами.

Разрушение корабля при сдавливании его двумя ледовыми полями происходит не мгновенно, как, например, разрушение подводной миной. Это медленно действующее, постепенно нарастающее давление с обеих сторон, которое продолжается иногда до тех пор, пока льдины не столкнутся друг с другом в жизненно важных частях судна. Корабль может сохранять свое положение в пространстве, зависнув между ледяными полянами сутки, или до тех пор, пока под действием течения давление не ослабится. Льдины могут разойтись настолько, чтобы судно опустилось и начало тонуть; концы рей могут при этом зацепиться за лед и поломаться под тяжестью заполненного водой корпуса; как случилось, например, со злосчастной «Жанеттой».

Одно судно зажало во льдах в заливе Святого Лаврентия, а затем протащило по скалам, как мускатный орех по терке. Дно было срезано, как срезают ножом ломтик огурца, так что из трюма вывалились металлические цистерны с ворванью. Судно превратилось просто в ящик без дна. Оно около суток оставалось в тисках льда, а затем ушло под воду.

22 августа, на пятый день плавания, у нашей счастливой звезды, должно быть, наблюдалась аномальная активность: нам удалось сделать феноменальный бросок – более сотни миль, прямо вверх до середины пролива Кеннеди; и нас не остановили ни лед, ни туман! В полночь солнце победоносно пробилось сквозь облака, как раз у мыса Либер. Это было как счастливое предзнаменование.

Могло ли такое везение длиться долго? Хотя я был полон самых радужных надежд, опыт предыдущих путешествий напомнил мне, что у медали две стороны. За один день мы прошли весь пролив Кеннеди, и тут перед нами распростерлась бескрайняя ледяная пустыня. За ней лежал пролив Робсон, всего в каких-то тридцати милях от нас, но мореплаватель, который знаком с этим проливом, не будет испытывать большого оптимизма, зная, что он ему готовит.

Скоро нас встретили и лед, и туман; с трудом пробиваясь дальше в поисках открытой воды, мы были оттеснены к побережью Гренландии и оказались у Тэнк-Год-Харбор, как раз туда, где в 1871–1872 гг. зимовал «Полярис». Я уже говорил о разводьях, которые часто появляются во время прилива между берегом и паковым льдом, движущимся по центру; только пусть читатель не думает, что это гладкая полоса воды, где нет никаких препятствий. Наоборот, чтобы пройти по ней, нужно постоянно быть готовым раскалывать относительно мелкие льдины и уклоняться от достаточно крупных экземпляров.

Конечно, наш корабль всегда под парами и готов, как и мы сами, к любой внештатной ситуации. Когда лед не настолько плотный, чтобы быть непроходимым, судно на всех парах все время движется то вперед, то назад, разбивая и снова атакуя льдину. При такой тактике движения судно делает рывок и уходит вперед иногда на половину корпуса, иногда на всю его длину, а иногда не продвигается и на дюйм. Если, даже использовав в полной мере всю мощь паровых котлов, нам не удается хоть на сколько-нибудь продвинуться вперед, мы выжидаем, пока лед разрыхлится, а тем временем экономим топливо. Мы не против использовать корабль в роли тарана, ведь как раз для этой цели он и создан; но дело в том, что к северу от Эта уголь становится особенной ценностью и каждая его унция должна работать с полной отдачей. Нам важно, чтобы угля в бункерах «Рузвельта» хватило для возвращения в следующем году, когда Арктический клуб Пири вышлет судно, чтобы встретить нас в Эта.

Не нужно забывать, что в течение всего этого времени мы находились в зоне действия постоянного светового дня, под лучами не уходящего за горизонт полночного солнца. Временами бывало туманно, порой облачно, порой солнечно, но абсолютно темно не бывало никогда. День и ночь мы определяли только по часам, а не по периодам сна и бодрствования, ибо спали только в те короткие промежутки времени, когда не было никакой работы и Постоянное напряжение и сон урывками были той ценой, которую мы платили за продвижение вперед по проливам.

Будучи полностью уверенным в Бартлетте как в капитане, я все же не мог оставаться в своей каюте, когда «Рузвельт» и судьба экспедиции висели на волоске. И потом, когда корабль пробивался сквозь лед, сотрясения от ударов могли бы заставить самого Морфея вскакивать на постели и протирать глаза.

Судну, зажатому между двумя гигантскими ледяными полями, нет спасения, ибо весьма значительная масса и невероятная плотность льда исключают любую возможность сопротивления. В такой ситуации даже самому совершенному творению человеческих рук не избежать разрушения и гибели. Не раз наш «Рузвельт», захваченный в тиски двумя ледяными полями, начинал вибрировать всем своим 184 футовым телом, словно скрипичная струна. Порой, когда вступал в действие перепускной клапан, как это описывалось выше, судно отходило назад, готовясь к взятию следующего ледяного барьера, как на скачках с препятствиями.

Это было славное сражение – сражение корабля с самым холодным и, возможно, самым древним врагом человека, ибо нельзя точно определить возраст этих ледниковых нагромождений. Иногда, когда одетый в сталь корпус «Рузвельта», разламывал надвое льдину, расколотый лед издавал дикий хрип, в котором звучали отголоски вечной ожесточенной борьбы Арктики с самоуверенным незваным гостем – человеком. Иногда, в моменты наибольшей опасности, эскимосы устраивали на борту свои варварские песнопения, призывая на помощь души предков из загробного царства. Порой, как и в прошлых моих экспедициях, на палубу прямо из чрева корабля поднимался кочегар и, прокашлявшись и вдохнув свежего воздуха, бросал взгляд на простирающееся перед нами ледяное покрывало. Отдышавшись, он исступленно, как заклинание, начинал бормотать: «Господи, сделай так, чтобы он прошел! Черт побери, должен же он пройти!»

Кочегар проваливался в люк кочегарки; а в следующее мгновение из трубы с новой силой начинал валить густой дым, и я знал, что давление пара поднимается.

В наиболее сложные периоды нашего путешествия Бартлетт почти все время проводил в своем «вороньем гнезде» – пункте наблюдения на вершине грот-мачты. Я взбирался на снасти под вороньим гнездом и оттуда внимательно смотрел по сторонам; при этом я мог совещаться с Бартлеттом, в сложных случаях поддерживать его, а в критические моменты выражать согласие с его мнением, тем самым помогая принять верное решение и в то же время разделяя с ним нелегкий груз ответственности за успех всего предприятия.

Пристроившись на снастях возле Бартлетта и раскачиваясь на большой высоте, я наблюдал за движением напирающих на нас льдов и всматривался в даль, стараясь различить, не появится ли впереди разводье. Мне было слышно, как он, свесившись вниз, кричит, обращаясь к судну, как будто уговаривая, подбадривая, приказывая пробивать путь сквозь твердокаменные льды: «Круши их, Тедди! Перегрызай пополам! Давай! Здорово, мой красавчик! Давай еще! Еще!»

В такие минуты казалось, что в этом молодом бесстрашном неукротимом капитане из Ньюфаундленда живет дух многих поколений борцов с ледяной и океанской стихией, прославивших те времена, когда флаг Англии реял над всем миром.

В 4 часа утра мы снова начали двигаться в северном направлении, пробиваясь сквозь разреженный лед, пока чуть дальше устья реки Шелтер лед снова не преградил нам путь. Около девяти часов утра мы подвели «Рузвельт» к берегу, приткнув его нос в большое ледовое поле так, чтобы его вместе с дрейфующим паковым льдом не снесло к югу стремительным приливным течением.

Той же ночью после ужина Макмиллан, Боруп и д-р Гудселл, в компании двух эскимосов покинули корабль, сойдя на уплотнившийся лед и намереваясь поохотиться; но прежде чем они достигли берега, началось такое интенсивное смещение льдин, что я решил такое предприятие слишком опасным для не имеющих соответствующего опыта людей. Мы дали гудок – сигнал возвращаться – и тронулись в обратный путь по пришедшим в движение льдинам. Ружья только мешали им, но, к счастью, у них были с собой багры, что их в конечном счете и спасло.

Пользуясь баграми как шестами, они перебирались с одной льдины на другую в тех местах, где трещины были еще не особенно широки, там же, где трещины разошлись так сильно, что перепрыгнуть не удавалось, они выбирали небольшие льдины и как на лодках преодолевали на них открытые пространства, отталкивались или подтягивались баграми. Первым поскользнулся на льдине и свалился в воду доктор. Не успел он промокнуть до пояса, как его вытащил Боруп. Вторым поскользнулся и упал в воду Боруп, но так же быстро выбрался на льдину, правда, вымокнув по пояс.

В это время лед начал отходить от «Рузвельта», образовав вокруг него широкую полосу воды, отделившую людей от судна. Мы направили корабль к проплывавшей крупной льдине, и нашим несостоявшимся охотникам удалось воспользоваться случаем и взобраться на борт. Они, не теряя времени, сменили промокшую одежду на сухую и уже через несколько минут, смеясь, описывали свои подвиги, тем, кто желал их послушать. Надо сказать, что внимали им с большим интересом и сложившаяся ситуация, пожалуй, даже потешала слушателей.

Человек, который не может посмеяться над собой после приема ледяной ванны или спокойно отнестись к необходимости рискованных переходов по движущемуся льду, не годится для настоящей полярной экспедиции. Я с большим удовлетворением наблюдал за этими тремя людьми, Макмилланом, Борупом и д-ром Гудселлом, моими, как я их называл, арктическими «новичками». Они с честью справились с выпавшим на их долю испытанием.

Я выбрал этих людей из множества претендентов на участие в экспедиции, потому что они во всех отношениях подходили для такого дела. Д-р Гудселл решительный, крепкого телосложения человек, врач пенсильванской школы, сделавший себя сам. Я полагал, что его профессиональные знания в области микроскопии окажутся ценными не только в полярных исследованиях, но также смогут помочь изучить возбудителей инфекционных болезней, которыми страдают эскимосы.

Макмиллан, атлет в прекрасной форме, спортивный инструктор, с которым я познакомился довольно давно и поддерживаю отношения уже много лет. Я выбрал его, потому что мне известна его глубокая заинтересованность в этой работе, горячее желание принять участие в экспедиции и полное соответствие его интеллектуальных и физических возможностей жестким условиям работы в Арктике.

Боруп, самый молодой член нашей экспедиции, покорил меня своим энтузиазмом и выносливостью. Он был победителем соревнований бегунов в Йельском университете, и я взял его из общих соображений, просто потому, что он мне понравился. Я понимал: это как раз такой человек, какие нужны для работы на севере. Мой выбор оказался удачным: все привезенные из экспедиции фотографии сделаны, в значительной степени, благодаря его профессионализму и навыкам обращения с фотопленкой.

Меня часто спрашивают, как члены моей экспедиции разнообразили свой досуг во время длительных периодов ожидания, когда мы оказывались в ледяном плену. Новички на судне, в основном, коротали время за изучением эскимосского разговорного. Переводчиком у них был Мэтт Хэнсон. Если я, глядя с мостика на основную палубу, видел кого-нибудь из новичков, окруженного группой эскимосов, смеющихся и оживленно жестикулирующих, я знал: идет урок. Женщины с удовольствием спешили сообщить Борупу, как по-эскимосски «куртка», «капюшон», «сапоги», «небо», «вода», «еда» и так далее, явно считая его хорошим парнем.

«Рузвельт» спокойно простоял всю ночь 24 августа на открытой воде, а днем 25-го двинулся на север и дошел почти до мыса Юнион. Дальше лежал плотный паковый лед. Я залез на снасти, чтобы осмотреться и, не найдя подходящего места для укрытия, решил повернуть обратно в залив Линкольна, где мы быстро поставили судно между двумя засевшими на мели айсбергами. Если предыдущий день был спокойный и солнечный, то 25-го шел снег, дул влажный северный ветер, в общем, погода была прескверная. Снег несло почти горизонтально и пластами наметало на палубу, вода была черна, как чернила, лед призрачно белел, а ближний берег выглядел, как край земли призраков. Один из осколков нашего айсберга унесло приливным течением, и мы вынуждены были сдвинуться к внутренней стороне уцелевшей его части; впрочем, за ним были и другие засевшие на мели айсберги, которые защищали нас от напора больших ледяных полей.

Руководствуясь соображениями здравого смысла, мы на следующий день выгрузили на берег некоторый запас провизии и устроили склад продовольствия. Вероятность потери судна достаточно велика всегда; но и при удачном развитии событий эти продукты могли быть использованы нами в охотничий сезон. Продукты прямо в деревянных ящиках, как они хранились на корабле, просто сложили штабелями на берегу. Блуждающие в этих краях арктические зайцы, олени и мускусные быки никогда не стали бы лакомиться консервными банками или деревянными ящиками.

Я покинул судно и по берегу прогулялся до реки Шелтер, заново переживая события 1906 года, когда в мое отсутствие на мысе Томас-Хаббард капитан Бартлетт (ибо тогда, как и в этот раз, он был капитаном «Рузвельта») пытался провести судно на юг из продуваемой всеми ветрами стоянки у мыса Шеридан в более защищенное место в заливе Линкольна, где я должен был с ними воссоединиться.

У реки Шелтер «Рузвельт» был зажат между дрейфующей массой пакового льда и отвесной стеной ледяного припая и получил такой сокрушительный удар, который его чуть не уничтожил. Весь корпус судна был поднят над поверхностью воды, ахтерштевень и руль раздавило в щепки, а пером руля сорвало гребной винт. Все, что было на судне, сняли и вынесли на берег. Предполагалось, что, как только лед ослабнет, судно опустится в воду и даст такую течь, что не сможет оставаться на плаву.

Бартлетт и его люди работали на пределе человеческих сил, чтобы заделать пробоины, насколько это было возможно; когда давление льда ослабло, судно уже держалось на плаву. Но оно оставалось на месте еще около месяца, и дважды за это время, когда возникала опасность потопления, с него даже снимали такелаж.

Здесь, на реке Шелтер, я тогда на обратном пути из самого дальнего похода на запада и обнаружил «Рузвельт». На него поставили новый самодельный руль, и это изувеченное, почти беспомощное судно доплелось до залива Линкольна, а оттуда, хромая, поползло в Нью-Йорк.

Около часа я предавался воспоминаниям, потом вернулся на корабль. Боруп и Макмиллан тоже спускались на лед в надежде поохотиться, но никакой живности не нашли. Это был угрюмый сырой пасмурный день; Макмиллан, Боруп, доктор, и Гашью, помощник капитана, развлекались стрельбой в цель из своих винчестеров.

Следующий день, казалось, не закончится никогда, мы все еще оставались в заливе Линкольна; дул сильный секущий северо-восточный ветер, дул не переставая и все усиливаясь. Граница дрейфующего пака была всего в нескольких ярдах от судна, но мы, к счастью, были хорошо защищены крупными обломками айсберга, засевшими на мели и отделившими нас от дрейфующего льда. Одно за другим мимо проплывали обширные ледяные поля, краями вытесняя мелкие льдины со своего пути и подталкивая их ближе к нашим защитникам, и те вместе с нами приближались к берегу. Из вороньего гнезда был виден небольшой участок открытой воды у восточного побережья пролива, но вокруг нас – только лед, лед и лед, всех мыслимых форм и размеров.

Еще один день «Рузвельт» оставался все в той же позиции, окруженный ледяными торосами; но в момент, когда прилив достиг наивысшего уровня, айсберг, к которому мы были пришвартованы, снялся с мели и отправился в плавание. Мы в полном составе вывалили на палубу и срочным порядком отшвартовались от айсберга. Поскольку лед двигался в южном направлении, он оставил нам полосу открытой воды примерно с милю длиной, и мы на всех парах двинулись вдоль берега на север, пробираясь за сидящими на мели айсбергами в поисках новой ниши, где можно было бы обезопасить себя от стремительно надвигающегося теперь пака.

Нам повезло: с берега дул сильный ветер, который несколько ослабил давление пака на наш корабль. Мы уже присмотрели, как нам показалось, безопасное место и готовились пришвартоваться, как тут на «Рузвельт» стала надвигаться плавучая льдина площадью около акра, выставив острый край как боевой корабль таран, и мы вынуждены были спешно менять позицию. Но не успели мы найти новое укрытие для судна, как вновь возникла угроза столкновения все с той же злополучной льдиной, которая словно ищейка была одержима пагубной идеей во что бы то ни стало преследовать нас. Мы снова отошли в сторону, и на этот раз опасная льдина наконец-то ушла дальше на юг.

В ту озаренную солнцем ночь на «Рузвельте» не спал никто. Около 10 часов осколок айсберга, к которому мы были пришвартованы, под давлением яростного ветра и прилива пришел в движение. В узком пространстве открытой воды среди бурлящего и кружащего вокруг нас льда мы поспешно выбрали тросы и стали сдвигаться в другое место, чтобы вскоре быть вытесненными и оттуда. Мы присмотрели еще одно укромное местечко, но под напором льдов пришлось от него отказаться и на этот раз. Третья попытка оказалась более успешной, но прежде чем мы смогли ее реализовать, «Рузвельт» дважды сел носом на мель, его киль застрял на подводном выступе одного из айсбергов, в то время как поручни на корме бешеным ударом смял другой айсберг.

Следующий день задержки – суббота, 29 августа; я старался занять себя мыслями о далеком доме и своем маленьком сыне. В тот день ему исполнилось пять лет и мы – Перси, Мэтт, трое его соседей по каюте и я, – выпили бутылку шампанского за его здоровье. «Роберт Э. Пири-младший! Чем вы там сейчас занимаетесь?» – мысленно я был в кругу своей семьи.

Следующий день, 30-е августа, думаю, навсегда останется в памяти всех членов экспедиции. Проплывающие льдины буцали «Рузвельт» так, как будто он был футбольным мячом. Игра началась около 4 утра. Я лежал в каюте и изо всех сил старался хоть на пару минут сомкнуть глаза; я был одет – вот уже целую неделю не осмеливался раздеться. Мой отдых был внезапно прерван такой силы ударом, что я очутился на палубе, не успев даже толком понять, что же случилось. Палуба была наклонена к правому борту градусов на 12–15. Я взбежал, вернее, вскарабкался к левому борту и увидел, что произошло. Большое ледяное поле, которое несло течением мимо нас, легко подняло сидящий на мели тысячетонный айсберг, тот самый, к которому мы были пришвартованы, и будто игрушку швырнуло его прямо в левый борт «Рузвельта», пробив большущую дыру в фальшборте напротив каюты Марвина. Затем, пройдя вскользь по левому борту, этот айсберг налетел на другой, тот, который находился позади нас, и наш «Рузвельт» проскользнул между ними, как смазанный жиром поросенок.

Как только давление ослабло и судно вернулось в прежнее положение, мы обнаружили, что трос, которым мы закрепили корму к айсбергу, намотался на гребной винт. Это был момент, когда действовать надо было без промедления; прикрепив к тросу еще один, более толстый трос и применив паровой кабестан, мы, в конце концов, его распутали.

Наши потрясения на этом не закончились. Проплывавший мимо нас огромный айсберг ни с того ни с сего вдруг раскололся надвое, и глыба 25–30 футов в поперечнике рухнула в воду прямо у борта нашего судна, не долетев до него каких-нибудь одного или двух футов. Когда мы перевели дух, с некоторой задержкой осознавая, что только что чудом избежали гибели, я услышал, как кто-то сказал: «Айсберги справа, айсберги слева, да еще айсберги с неба».

Теперь движение корабля определялось дрейфующими льдами, которые были добры к нам, но все же под давлением пака «Рузвельт» снова стал давать правый крен. Я понимал, что если судно и дальше будет сносить к берегу, то, чтобы снять его с мели, нам придется сгрузить значительную часть угля и облегчить вес судна, поэтому я решил взрывать лед.

Я отдал Бартлетту приказ с помощью батарей и динамита взрывами раздробить крупные льдины вокруг «Рузвельта», чтобы он смог какое-то время отдохнуть, покоясь на осколках льдин, как на мягкой подушке. Из карантинного помещения принесли батареи, со всеми предосторожностями подняли ящик динамита, и мы с Бартлеттом стали подыскивать на льду подходящие места для закладки зарядов.

Несколько патронов динамита были завернуты в старые мешки и закреплены на концах длинных сосновых шестов, припасенных специально для этой цели. Провод от батареи подсоединили, конечно же, к запалам динамита. Концы шестов с проводами и динамитом в нескольких местах были опущены глубоко в трещины соседних льдин, при этом второй конец каждого провода подсоединили к батарее. Все отошли на почтительное расстояние и разместились на дальнем конце палубы; затем, когда все было готово, поворотом ключа по проводам пустили электрический ток от батареи к запалам.

Трах! Бах! Тараррах! Корабль задрожал, как лопнувшая скрипичная струна, и столб воды вместе с кусками льда, будто фонтан гейзера, взмыл вверх на сотню футов.

Давление льда на судно прекратилось, оно выпрямилось и лежало теперь на своей подушке из дробленого льда, спокойно ожидая, что же готовит ему грядущий день.

Во время отлива носовая часть практически до половины корпуса «Рузвельта» оказалась на мели, кренясь то в одну, то в другую сторону в зависимости от того, с какой стороны поддавливал его лед. Такой себе новый вариант известной песни «Качаясь в колыбели океана» – это заставляло эскимосских детей, собак, ящики и даже нас самих, скользить по палубе то туда, то сюда.

Когда начался прилив, мы приложили массу усилий, чтобы снять судно с мели. Для этого левую сторону носа мы притянули тросом к прочно засевшему на мели айсбергу, затем капитан взял командование на себя и, направляя судно на полном ходу попеременно вперед и назад, старался сдвинуть его с места. В течение какого-то времени ничего не получалось. Наконец, при «полном назад» трос натянулся, и желаемый эффект был достигнут – судно соскользнуло с мели и обрело свободу; тем не менее, лед позади нас так спрессовался, что мы не смогли развернуться и покинуть это далеко не самое приятное место.

Выгрузка на сушу продуктов и оборудования заняла несколько дней. После прибытия на место зимовки это дело первоочередной важности; любая хорошо организованная полярная экспедиция именно с этого начинает свою работу. Когда продовольствие и все необходимое для жизнеобеспечения находится на берегу, гибель судна от пожара или в результате сжатия льдов просто означает, что экспедиция вынуждена будет возвращаться домой по суше. Но это не нанесет существенного ущерба экспедиции в целом и никак не повлияет на работы, связанные с санным переходом. Если бы мы потеряли «Рузвельт» у мыса Шеридан, нам пришлось бы зимовать в построенных из ящиков жилищах, но весной мы все равно отправились бы поход к полюсу. В этом случае мы бы прошли 350 миль до мыса Сабин, перешли по льду пролив Смит и, добравшись до Эта, стали бы ждать, пока за нами придет какое-нибудь судно.

Весь берег в окрестностях «Рузвельта» на четверть мили был уставлен ящиками, причем каждый вид припасов стоял отдельным штабелем. Эту «деревеньку» из ящиков мы окрестили Хаббардвилем, в честь генерала Томаса Н. Хаббарда, президента Арктического клуба Пири. После того как с передней палубы сгрузили ящики, служившие эскимосам своеобразной кроватью, палубу «Рузвельта» выдраили, соорудили из досок новый помост, разделив его на секции, каждая из которых предназначалась отдельной семье. Вход в жилище был завешен занавеской. Под спальным помостом оставалось пустое пространство, где семья могла держать кухонную утварь и другие принадлежности. Брезгливому читателю, которого шокирует сама идея хранения сковородок под кроватью, не мешало бы посмотреть, как живет эскимосская семья в естественных для нее условиях, в домах из камня и земли, не более восьми футов в длину, где и мясо, и питьевая вода, и мужчины, и женщины, и дети – все без разбора теснятся в одном помещении из месяца в месяц на протяжении всей зимы.

Затем мы выгрузили около восьми тонн угля, так что, если нам придется жить в построенных из ящиков жилищах, топлива будет вдоволь. Тот год был не очень холодным: 8-го сентября термометр показывал 12 градусов выше нуля, на следующий день – +4.

Более тяжелые ящики – с беконом, пеммиканом, мукой и т. п. – были использованы для того, чтобы из них как из гранитных блоков построить на берегу три дома размером 15 × 30 футов каждый. Для этой цели все продукты специально были упакованы в ящики определенных размеров. Это была одна из множества тех тонкостей, которые в конечном итоге должны были обеспечить успех экспедиции. При строительстве домов ящики устанавливались крышками внутрь помещения. Затем крышки снимались, а содержимое вынималось по мере необходимости, как с полок, поэтому весь дом походил на большой бакалейный магазин.

Крыши соорудили из парусов, переброшенных через шлюпбалки; позже на стены и крышу мы навалили снега и плотно его утрамбовали. В домах были установлены печи, так что при благоприятном ходе событий их можно было использовать зимой и как мастерские.

Итак, мы надежно обосновались на мысе Шеридан, и цель, к которой мы стремились, была предельно близка. В этой экспедиции мы постарались предусмотреть любые неожиданности и обойти все те препятствия, с которыми столкнулись в 1906 году. Мы уже знали, что делать и как делать. От старта до финиша меня отделяли лишь несколько месяцев ожидания – осенний период охоты и долгая темная зима. У меня были собаки, люди, опыт и твердая решимость (этим же стимулом был движим Колумб, когда вел свои корабли по непроторенным путям западных морей), а финал был в руках судьбы, которая благоприятствует человеку в осуществлении его мечты, если он предан ей до последнего дыхания.

Пока шли эти работы, на охоту в район озера Хейзен было отправлено несколько небольших отрядов эскимосов; правда, успех предприятия оказался незначительным: охотники вернулись, добыв лишь несколько зайцев, мускусные быки, как им показалось, будто вымерли. Меня это встревожило. Я опасался, что во время прошлой экспедиции мы либо всех их перебили, либо заставили далеко уйти от места нашей зимовки. Охота эскимосских женщин оказалась более удачной. Они расставили по всему берегу в радиусе до пяти миль капканы на песцов и за осень и зиму сумели поймать около четырех-пяти десятков этих животных. Кроме того, женщины ходили рыбачить на близлежащие озерца и приносили много крапчатых красавцев-гольцов.

Рыбу эскимосы ловят весьма своеобразно. Ее ловят не на живца, а на вырезанную из моржовой кости маленькую рыбку, которую, предварительно сделав во льду лунку, опускают в воду. Когда голец подплывает, чтобы познакомиться с новым обитателем океана, его пронзают острогой. Эскимосская острога представляет собой древко с острым наконечником – чаще всего это хорошо заточенный старый гвоздь. По обеим сторонам к древку тонкими нитками прикреплено по кусочку оленьего рога с выступающими вниз концами, в которые загнаны заточенные гвозди внутрь концами. При метании такой остроги в рыбину, ее спину пронзает острый наконечник копья, рога расходятся, захватывая добычу, а остро заточенные гвозди на концах рогов вонзаются в бока и не дают выскользнуть.

Арктический голец Великого северного края – это красивая пятнистая рыба весом до 11–12 фунтов. Берусь утверждать, что по плотности и изысканности вкуса с нежно розовым мясом этой рыбы, которая обитает в воде при температуре не выше 35–40° по Фаренгейту, не сравниться ни один продукт в этом мире. В прошлых экспедициях мне порой удавалось заколоть острогой одну из таких красавиц. Я бросал ее на лед, давая замерзнуть, а потом, чтобы раздробить мясо под кожей, колотил ею об лед. Возвращаясь обратно в санях, я отщипывал кусочки этого розового лакомства и ел с таким наслаждением, с каким иной ест землянику.

Группе из 6 человек и 23 собак в сентябре 1900 года удалось, питаясь гольцом, продержаться дней десять, пока, наконец, она не наткнулась на мускусных быков. Мы били эту рыбу острогами, как нас научили эскимосы.

Новички экспедиции, естественно, горели желанием осмотреть местность. Макмиллан болел гриппом, зато Боруп и д-р Гудселл прочесали всю округу. Конечно, Хаббардвиль не может похвастаться ни Вестминстерским аббатством, ни Триумфальной аркой, но там есть могила Петерсена и пирамиды камней «Алерта» и «Рузвельта» недалеко друг от друга, их даже видно с судна.

Приблизительно в полутора милях от места нашей зимовки расположено надгробье Петерсена, датчанина, переводчика английской экспедиции 1875–1876 годов. Он умер во время санного перехода и был похоронен тут же, рядом с зимней стоянкой «Алерта». На могиле лежит большой плоский камень, а в изголовье установлена доска, покрытая листом меди из котельной «Алерта» с высеченной на ней надписью. Может быть, и есть на свете более одинокая могила, но я такой не знаю. Ни один исследователь, даже самый молодой и самый беззаботный, стоя перед этими «героическими останками», не может не испытывать благоговения и трепета. Есть что-то зловещее в этом темном силуэте на фоне белизны снега, как будто таинственная Арктика напоминает незваному гостю, что он может быть следующим, кого она захочет оставить у себя навсегда.

У исследователей есть обычай складывать камни горкой, образуя своеобразную пирамиду, и оставлять под ней записку-отчет о своем путешествии для тех, кто придет после них. Недалеко от захоронения Петерсена есть и пирамида «Алерта». В 1905 году я забрал оттуда отчет английской экспедиции, а вместо него Росс Марвин, согласно обычаю исследователей, положил копию. Теперь, когда известны обстоятельства его смерти весной 1909 года, смерти человека, погибшего севернее всех когда-либо умиравших на этой земле, посещение Марвином места захоронения Пересена приобретает символический смысл.

Пирамида «Рузвельта» была в 1906 году сложена Марвином приблизительно в миле от берега, прямо напротив того места, где судно стояло в 1905–1906 годах, на возвышенности, которая поднимается на 400 футов над уровнем моря. Запись, сделанная графитовым карандашом собственноручно Марвином, спрятана в жестянке из-под чернослива и положена им в основание каменной пирамиды. На самом верху этого каменного сооружения стоит крест, сделанный из дубовых реек, которые были когда-то полозьями саней. Крест повернут на север, а на пересечении горизонтальной и вертикальной планок вырезана большая буква «R». После нашего прибытия на Шеридан, я пришел взглянуть на него. Крест стоял, наклонившись в сторону севера, и казалось, что предыдущие три года он напряженно вглядывался в даль, стараясь увидеть, где же находится полюс.

12 сентября у нас был праздник – 15-летие моей дочери, Марии Aнигито, которая родилась в Энниверсари-Лодж, в Гренландии, севернее всех белых детей на планете. Десять лет назад мы праздновали ее пятилетие на «Уиндварде». Кто знает, сколько айсбергов пронеслось с тех пор по этим проливам, а я все еще был верен тем идеалам, благодаря которым моей дочери суждено было родиться в таком холодном и удивительном месте.

В тот день была сильная снежная буря, но Бартлетт в соответствии с правилами навигации в международных водах украсил корабль флагами, и яркие цвета этого «оперения» резко контрастировали с серо-белым небом. Перси расстарался и приготовил специальный именинный торт, украшенный 15-ю мерцающими свечами, который и был подан к ужину. Сразу после завтрака один из эскимосов притащил белого медведя, годовалую самочку шести футов длиной. Я распорядился сделать из нее чучело; пусть оно станет подарком Мери на день рождения. Я хотел, чтобы медведица стояла, вытянув вперед лапу как для рукопожатия, с наклоненной набок головой и улыбалась так, как умеют улыбаться медведи. Медведица обеспечила нас сочными отбивными; стол был застелен праздничной скатертью и сервирован лучшими приборами – чашками, блюдцами, новыми ложками и т. д.

Через день-два мы стали собирать собак в упряжки и готовиться к санным походам. Снега было вполне достаточно, чтобы начинать переброску грузов к мысу Колумбия; к тому же бухта Блэк-Клиффс уже замерзла. Эскимосы привязывали по пять-шесть собак к вбитым на берегу кольям или проделанным во льду отверстиям. Это была впечатляющая картина, особенно, если смотреть на берег с палубы корабля – почти 250 собак! Их лай был слышен в любое время суток.

Напомню, что время суток мы по-прежнему определяли только по часам, так как солнце, не уходя за горизонт, нарезало по небу круги. Пока мы шли на север, все участники экспедиции работали, не покладая рук, и теперь все было готово к осеннему периоду. Эскимосы приготовили нарты и собачьи упряжки, Мэтт Хэнсон закончил укладывать все «кухонные ящики», не забыв взять и керосинки для приготовления пищи в полевых условиях, а неутомимые швейные иглы эскимосских женщин обеспечили каждого члена экспедиции теплой меховой одеждой.

На севере мы одеваемся так же, эскимосы, иногда внося в классический эскимосский наряд небольшие изменения. Прежде всего, это кулета – меховая куртка без пуговиц, которая надевается через голову. Для лета ее шьют из тюленьей шкуры, а для зимы – из шкур песца или оленя.

Затем куртки из мичиганской овчины. Мы привезли с собой шкуры, а женщины сшили нам из них одежду. Правда, когда становилось слишком уж холодно, мы надевали эскимосские кулеты из песца или оленя с отороченным песцовыми хвостами капюшоном. Такой капюшон, если его одеть на голову, со всех сторон защищает лицо от мороза.

Атеа – это рубаха, сшитая мехом внутрь из шкур оленят; эскимосы носят ее даже летом. На некоторых фотографиях, запечатлевших эскимосов, можно рассмотреть, как искусно подогнаны друг к другу куски кожи на их рубахах. Пожалуй, ни один скорняк цивилизованного мира не сравнится в этом искусстве с эскимосскими женщинами. Так, для шитья рубах они используют сухожилия из спины оленя; такая «нить» оказывается очень прочной: ее практически невозможно порвать, к тому же она не боится влаги. Для более грубых работ, таких как шитье сапог, каноэ или шатров, эскимоски используют жилы из хвоста нарвала. В прежние времена, до того, как я снабдил их стальными иглами, они пользовались шилом, изготовленным из кости, пропуская нитку (жилу) сквозь отверстие, как сапожник протаскивает дратву. При работе со шкурами они никогда не пользуются ножницами, так как это может повредить мех, а только улу – женским ножом (это что-то вроде резака серповидной формы с ручкой на обухе для рубки начинки, какими когда-то пользовались у нас).

Меховые штаны мехом наружу традиционно шьются из шкур белого медведя. Еще эскимосы носят чулки из заячих шкур и камики – сапоги из тюленьих шкур с подошвами из более толстой кожи морского зайца.

Мы одевали подходящие комплекты эскимосской одежды и на корабле, и во время санных походов, и при зимних работах вне помещения. Прибавьте к этому теплые рукавицы – и вы получите полное представление о нашем зимнем гардеробе.

При столь длительном совместном проживании на ограниченной территории в коллективе неизбежно накапливается раздражение по тысяче мелких поводов. Исходя из этого, резонно было бы спросить, не возникало ли трений между людьми? Отвечу, что иногда такое случалось, однако члены экспедиции в таких случаях, как правило, проявляли достойные восхищения самообладание и сдержанность и не давали мелким конфликтам перерасти во что-то более серьезное. Пожалуй, единственной неприятностью можно считать то, что произошло между одним из матросов и эскимосом, которого мы звали Харриган.

Это прозвище Харриган получил из-за своих музыкальных наклонностей. Среди экипажа в то время пользовалась популярностью задорная ирландская песенка, которая пару лет назад была в моде на Бродвее. Текст ее был незатейлив, а заканчивалась она словами «Харриган – это я». Наш эскимос, судя по всему, увлекся песенкой и с таким старанием воспроизводил эти три слова, что, в конце концов, смог их спеть и даже довольно сносно.

Вдобавок к своим музыкальным познаниям, Харриган любил попрактиковаться в шуточках, не всегда безобидных, и однажды на баке направил свой талант юмориста на одного из членов экипажа, чем вызвал его большое неудовольствие. В конечном итоге матрос, не найдя иного способа отвязаться от своего обидчика, пустил в ход кулаки. Вообще эскимосы неплохо владеют приемами борьбы, но не склонны пускать в ход кулаки, так что в результате Харриган ушел с бака с большущим синяком под глазом и острым чувством несправедливости по отношению к себе. Он излил мне свою горькую жалобу на плохое к нему отношение, а я дал ему новую рубашку и попросил держаться подальше от бака, где всегда толкутся матросы. Он забыл обо всем так же быстро, как школьники забывают о своих драках, так что это происшествие прошло, не оставив неприятного осадка, и через пару часов Харриган снова весело напевал свое «Харриган – это я».

Когда мы достигли середины фьорда, снег стал глубже и собаки вынуждены были сбросить скорость, хотя и рвались вперед изо всех сил. В какой-то момент они взяли след, и уже ни глубокий снег, ни что бы то ни было на свете не могло их удержать. Ублуя, один на один со своей обезумевшей упряжкой, оторвавшись и оставив нас далеко позади, достиг дальнего берега почти одновременно с удирающим медведем. Оказавшись на суше, он тут же спустил собак, и мы издали видели как медведь, преследуемый мелкими точками, величиной едва ли больше комара, взбирался вверх по крутому склону. Прежде чем наша отставшая команда добралась до берега, Ублуя достиг вершины склона и дал нам сигнал двигаться в обход, ибо суша на самом деле была островом.

Когда мы объехали остров, то увидели, что медведь снова спустился на лед и бросился к западному берегу, пересекая оставшуюся часть фьорда; следом за нами летели Ублуя и его собаки.

Самым странным, как сообщил мне во время этой погони Эгингва, который хорошо знал повадки медведей страны эскимосов, было то, что этот медведь не остановился, когда его настигли собаки, а продолжил свой бег. По мнению Эгингва это было верным признаком того, что перед нами сам великий дьявол, – ужасный Торнарсук – вселившийся в этого медведя. При мысли о том, что мы гонимся за самим дьяволом, мой компаньон пришел в еще большее волнение.

По другую сторону острова снег был глубже, и наше движение замедлилось, а когда мы достигли западного берега фьорда, с вершины которого открылся вид на медленно взбирающихся вверх где-то вдалеке медведя и собак Ублуя, то и мы, и наши собаки уже едва переводили дух. Правда, чуть позже нас подбодрил лай спущенных с поводков собак где-то в скалах. Это значило, что медведь, наконец, загнан в бухту. Достигнув берега, мы освободили от саней и наших собак. Они, взяв горячий след, устремились вперед, а мы, насколько могли быстро последовали за ними.

Спустя некоторое время мы подошли к глубокому каньону, на дне которого, судя по доносившимся оттуда звукам, находились и собаки, и медведь, но стены его были настолько круты, что спуститься по ним не представлялось возможным даже эскимосам. Нам даже не удалось разглядеть оттуда свою добычу.

Продвигаясь дальше вверх по каньону в поисках места для спуска, я услышал крики Эгингва. Он сообщал нам, что медведь ушел вниз по каньону и поднимается на противоположную сторону. В спешке пробираясь по укрытым глубоким снегом скалам, я вдруг увидел зверя всего в сотне ярдов от себя. Я поднял ружье и сделал два выстрела, но медведь, как ни в чем не бывало, продолжал взбираться на противоположный склон. Я, наверное, еще не отдышался как следует, чтобы хорошо прицелиться, а, может, в медведя и впрямь вселился дьявол.

В этот момент я почувствовал, что сильно разбил о камни культи обеих ног (пальцы на ногах я отморозил еще в 1899 году в Форт-Конгере). Они напомнили о себе такой острой болью, что я решил отказаться от участия в погоне за медведем по крутым, усыпанным валунами, скалам.

Я отдал ружье Эгингва и, велев им с Кулатуна продолжать преследование, спустился с обрыва к нартам и отправился дальше по льду залива. Но не успел я уйти далеко, как мое внимание привлекли далекие возгласы. Вскоре на вершине скалы появился эскимос, который взмахами рук показал, что медведь убит.

Прямо впереди, на одном уровне с тем местом, где появился эскимос, находился вход в каньон. Я остановился напротив и стал ждать. Мои эскимосы не заставили себя долго ждать, вскоре я увидел медленно продвигающуюся по дну каньона процессию, во главе которой упряжка собак вместо нарт тащила за собой медведя. Это было любопытная картина: почти отвесные каменные стены каньона в рваных снежных заплатах; возбужденные охотой собаки, тяжело волокущие по снегу забрызганную кровью добычу, грязно-белую громаду медведя; орущие и жестикулирующие эскимосы.

Зверя, тем временем, доставили на берег, и я принялся его фотографировать, в то время как эскимосы, беспрестанно носясь взад-вперед, горячо обсуждали недавние события; на их взгляд, факт вселения дьявола в это животное был полностью доказан и неоспорим, ибо с чего бы иначе медведь стал убегать, когда его настигли собаки. Премудрость демонологии северных народов дается простому белому человеку с большим трудом, поэтому я не стал участвовать в обсуждении вопроса о том, покинул дьявол свою временную обитель, когда Ублуя уложил медведя своим выстрелом или нет.

Виртуозно орудуя ножами, эскимосы вскоре освежевали и разделали наш охотничий трофей; мясо сложили на берегу, чтобы следующие партии доставили его на судно; шкуру зверя свернули и уложили на нарты.

Затем мы вернулись к тому месту на противоположной стороне залива, откуда пустились в погоню за медведем, и нашли поклажу, которую выбросили из саней, облегчая их. Хотя и люди, и собаки чувствовали удовлетворение от прекрасно проделанной работы, силы у всех силы были на исходе, поэтому решено было тут же разбить лагерь и расположиться на ночлег. Мы развернули и установили палатку, разожгли керосинки и приготовили знатный ужин из медвежатины, причем мясо показалось нам особенно сочным, видимо, из-за недавнего присутствия в теле медведя Торнарсука.

Одного выстрела оказалось достаточно. Оставив Эгингва освежевать и разделать животное, я пошел обратно, направляясь к двум другим эскимосам, так как было решено разбить лагерь на том месте, где шла заготовка мяса и шкур первых пяти быков. Однако, выйдя из расщелины, я увидел в долине еще одно огромное косматое чудище. Я тут же повернул обратно и, взяв на подмогу двух собак, завалил этого «парня» так же легко, как и всех предыдущих.

Этот последний экземпляр представлял особый интерес: его ноги были покрыты белой шерстью, а прямо над копытами рыжели яркие пятна. Ничего подобного мне не приходилась наблюдать у животных Арктики.

Оставив быка лежать на снегу, я вместе с собаками отправился к месту нашего будущего лагеря. Ублуя и Кулатуна как раз заканчивали разделку пятого быка, и я их с нартами и собачьей упряжкой тут же направил в помощь Эгингва. Им предстояло управиться с двумя большими быками.

После их ухода я разбил палатку и стал готовить к ужину чай. Заслышав вдали голоса эскимосов, я поставил на огонь бычьи бифштексы, и через несколько минут мы уже вкушали плоды своего труда. Конечно, жизнь нас баловала: позавчера бифштексы из оленины, вчера – из медвежатины, а сегодня – роскошные сочные бифштексы из мускусного быка.

Наутро мы продолжили путь и в течение дня убили еще трех мускусных быков, мясо которых тоже заготовили про запас. В ту ночь мы разбили лагерь у входа в неисследованный дотоле залив, о котором я упоминал выше, и меня согревало сознание того, что с карты мира исчезло еще одно белое пятно.

На следующий день мы двинулись на север, держась вдоль западного берега залива. После нескольких часов пути мы уже подумывали о том, чтобы присмотреть подходящее место для лагеря, как у подножия крутого, пятидесятифутового утеса собаки резко повернули в сторону берега и попытались взобраться вверх по скале; мы уже знали, что это значит – еще один мускусный бык.

В следующую минуту я и Эгингва с ружьями на плечах уже карабкались на утес. Кинув с его вершины взгляд на окрестности, мы обнаружили стадо из пяти особей. Было уже довольно темно, а сумерки в Арктике настолько плотные, что нам с большим трудом удалось различить эти пять точек. Выждав, пока восстановится дыхание, я отправил Ублуя взять двух собак и передать Кулатуна, чтобы все пока оставались возле нарт. Несмотря на сумерки, мы легко управились и с этим стадом.

На этот раз я тоже сам устанавливал палатку и готовил ужин, пока мои смуглые братья на вершине утеса отдавали последние почести мускусным быкам. Этих животных нужно разделывать сразу же после того, как они убиты. Если этого не сделать, то из-за того, что туша достаточно велика и в ней долго сохраняется тепло, мясо может испортиться. Когда все мои эскимосы заявились в палатку, было уже совсем темно – так долгая полярная ночь напоминала нам о своем скором приходе.

На следующий день мы завершили объезд фьорда, проследовав по западному берегу, и форсированным маршем отправились прямо к Сейл-Харбор. Там мы нашли записку от Бартлетта, в которой он сообщал, что прошел здесь накануне, возвращаясь на судно с мыса Колумбия.

Здесь мы разбили лагерь и провели ночь, а утром, пока эскимосы собирали палатки и закладывали нарты, я с первыми лучами утреннего света отправился через полуостров к заливу Джеймс-Росс. Поднявшись на водораздел, я увидел на берегу залива группу темных пятен, в которых без труда узнал палатки, и скоро я уже пожимал руки Бартлетту, Гудселлу, Борупу, приветствовал остальных членов отряда.

К тому времени, когда из палаток появились трое заспанных раздраженных мужчин (как я вскоре узнал, они успели поспать лишь около часа), мои эскимосы с упряжками и гружеными нартами уже наступали мне на пятки. Я даже сейчас вижу их округлившиеся глаза, особенно глаза самого младшего, Борупа, когда они увидели заваленные косматыми шкурами нарты. Передние нарты венчала великолепная шкура белого медведя с оскаленной мордой; следующей была шкура оленя с украшенной раскидистыми рогами головой, а головы мускусных быков у них просто не было времени сосчитать.

– Ну и ну! – воскликнул Боруп, когда смог оправиться от изумления настолько, чтобы вообще что-нибудь произнести.

У меня не было времени на долгие разговоры: я хотел поскорее вернуться на корабль. Обменявшись с друзьями парой фраз, я предоставил им возможность вернуться в объятия Морфея, а сам вместе с моим отрядом поспешил к «Рузвельту», куда мы прибыли, когда уже давно стемнело. Мы не ночевали на судне семь суток, прошли более двух сотен миль, исследовали залив Маркем и вчерне набросали его карту, нам выпал случай добыть великолепные экземпляры трех представителей животного мира полярных регионов и мы им воспользовались, вместе с тем увеличив запас мяса на зиму на несколько тысяч фунтов. Поэтому с чувством глубокого удовлетворения я позволил себе принять горячую ванну в своей каюте на «Рузвельте», лег на койку и уснул глубоким живительным сном.

Весь октябрь мы продолжали перевозить запасы на место зимовки и охотиться. Капитан дважды прошел весь путь от судна до мыса Колумбия и назад; при этом он постоянно сновал туда-обратно между промежуточными станциями маршрута, за время переездов убив четырех мускусных быков.

Макмиллан оправился от гриппа и 14-го октября был командирован с двумя эскимосами, двадцатью собаками и двумя нартами, чтобы произвести съемку залива Маркем и поохотиться на мускусных быков и оленей. Он привез пять оленей. В конце месяца переболел гриппом и доктор, пролежав в постели пару недель. Небольшие отряды постоянно отправлялось поохотиться на побережье, и за всю осень, пожалуй, не нашлось и дня, когда бы на судне присутствовали все участники экспедиции.

За время нашего пребывания на мысе Шеридан, с момента прибытия в начале сентября до отправления на северный полюс 1-го марта, все участники экспедиции плодотворно работали, планомерно готовясь к заключительному этапу – весеннему санному походу, причем большая часть производимых работ носила еще и обучающий характер. Другими словами, вся наша деятельность в этот период была направлена на то, чтобы подготовить новичков ко всем тяготам предстоящего нам весьма непростого перехода в условиях низких температур под секущим снегом и пронизывающим ветром. К весне они должны были уметь позаботиться о себе в полевых условиях, принять соответствующие меры, чтобы избежать обморожения, этой постоянно присутствующей опасности, по назначению пользоваться меховой одеждой, а также управлять собаками и руководить помощниками-эскимосами так, чтобы они работали с максимальной отдачей.

Д-р Гудселл в своем дневнике настолько точно описывает те специфические проблемы, с которыми неизменно сталкивается арктический исследователь во время санных полярных путешествий, что его записи стоит процитировать.

«Потратил массу времени, – пишет д-р Гудселл, – пытаясь высушить чулки и сапоги. Высушить чулки крайне трудно из-за холода и необходимости экономить топливо. Если обувь становится влажной, ее необходимо поскорее снять. В сухой обуви, если соблюдать обычные меры предосторожности, опасность отморозить ступни невелика, но если ваша обувь промокла, обморожение ног угрожает вам ежесекундно. Керосинки с трехдюймовой горелкой еле-еле хватает, чтобы высушить две пары рукавиц: наружную – из медвежьего меха, а внутреннюю – из оленьего».

Вот еще одна запись, касающаяся опасности иного рода.

«Токсингва и Високаси пострадали от спиртовых паров и недостатка кислорода, когда Макмиллан занимался приготовлением чая. Високаси упал навзничь, как будто его мгновенно свалил сон. Токсингва вертелся и извивался, словно хотел высвободить руку из рукава куртки, пока, в конце концов, тоже не упал. Макмиллан сообразил, в чем причина недуга эскимосов, и пробил ногой дыру в боковой стене иглу. Через 15–20 минут эскимосы были уже в полном порядке. Командир в прошлых экспедициях, очевидно, уже сталкивался с таким странным поведением эскимосов и знал, в чем дело, поэтому немедленно проветрил иглу».

Тех, кто бороздит ледовые просторы Северного Ледовитого океана, во время санных переходов подстерегает еще одна опасность: провалиться под тонкий лед и насквозь промокнуть. Последствия такого происшествия более чем серьезны, именно такой несчастный случай стоил жизни профессору Марвину. Даже если человеку, ставшему жертвой такой случайности, и удается выбраться из воды, ему не избежать обморожения, а, значит, и гибели, ибо промокший человек замерзает очень быстро, если температура воздуха опускается ниже 20° мороза.

«Только что переобулся в сухие сапоги, – пишет доктор. – Когда я переходил покрытую тонким льдом полынью, он проломился в центре, и моя левая нога по колено ушла в воду. К счастью, я успел перенести вес тела на правую ногу, которая уже стояла на твердом льду, и рванувшись вперед всем телом, упереться левым коленом о край полыньи и вытащить ногу из воды. Лед другой полыньи подвел меня, когда я уже почти пересек ее, но теперь правая нога ушла в воду по щиколотку, чудом я не вымок весь, от пяток до макушки. Провались я даже по пояс, последствия могли бы быть весьма плачевными, ибо мои нарты находились довольно далеко от лагеря, а температура воздуха составляла 47° ниже нуля. Когда поблизости нет иглу, а под рукой – сухой одежды, при такой температуре долго не протянешь».

Жизнь в Арктике изобилует опасностями, и путешественник на своем пути подвергается множеству испытаний, но все же есть в этой жизни какая-то непреодолимая притягательность. Временами она одаривает нас ощущением такой пронзительной прелести бытия, которое так и хочется запечатлеть, что например, и сделал наш доктор 25 февраля, сделал в лагере следующую запись о своих впечатлениях о пути к мысу Колумбия:

«По пути к мысу Гуд я время от времени непроизвольно останавливался, чтобы полюбоваться окружающим пейзажем. Позади остались мыс Хекла и полуостров Парри, впереди виднелись пики-близнецы мыса Колумбия, маня нас следующим пунктом отправления на пути к северному полюсу. За сравнительно гладким краем ледника, который мы миновали, продвигаясь дальше на север, перед нами открылись ощетинившиеся острыми краями торосистые льдины угрожающих размеров, которые в течение долгих недель будут испытывать нас на прочность, выясняя пределы наших возможностей. К югу на линии горизонта вырисовывались гористые гряды с четко очерченными острыми зубцами, располагавшиеся в основной своей массе параллельно берегу. Каждый день мы имели возможность наблюдать величественную картину рассвета, который длился несколько часов. Золотое сияние лучами расходится во все стороны из-за цепочек зубчатых гор. Отдельные пики отражают свет солнца, которое еще несколько дней будет освещать их прямыми лучами. Полосы света – золотистые, малиновые, желтые – пробиваются сквозь более темные слои облаков, плывущих параллельно береговой линии. Этот эффект, как на полотнах Тернера, наблюдается часами по несколько дней подряд, усиливаясь день ото дня. Пишу я с трудом, Инигито (эскимос) держит свечу. Мои руки так замерзли, что я еле вожу карандашом, к тому же полулежа на месте для сна в иглу».

Как мы и предполагали, наступил день, 12 октября, когда солнце распрощалось с нами, а быстро сгущающиеся сумерки усугубили сложность ведения полевых работ. Качество фотографий снижалось с каждым днем. Уже с середины сентября качество снимков перестало удовлетворять нашим требованиям. Вероятно, когда солнце стоит низко над горизонтом, его лучи уже не обладают должной актиничностью, хотя светит оно так же ярко, как и летом. Поначалу мы снимали при пятисекундной выдержке, а последние фотографии делали 28 октября при выдержке, равной полутора часам! Температура воздуха тоже постепенно снижалась, и 29 октября она была равна уже 26° ниже нуля.

Осенние работы окончились с возвращением Бартлетта и его партии с мыса Колумбия, 5 ноября. Все остальные вернулись еще раньше. К тому времени солнце уже не выходило из-за горизонта, и чтобы заняться работой, нужно было ждать полнолуния.

Мы пришли сюда в арктический полдень, работали и охотились в арктических сумерках, и теперь над нами властвовала ночь – долгая арктическая ночь, которая словно призрак смерти опустилась на долину. Все необходимое для весеннего санного похода было уже переправлено на мыс Колумбия. У нас имелся изрядный запас свежего мяса на зиму, все мы находились в добром здравии, а, значит, мы вступили в Великую Тьму в полной боевой готовности. Наш корабль был надежно защищен; мы были обеспечены жильем и продуктами питания, и если иногда у кого-то и сжималось от тоски сердце, он это тщательно скрывал и от других и от меня.

Зимуя на борту «Рузвельта», мы во многом отошли от того жесткого распорядка, которому подчиняется жизнь экипажа, когда судно находится на плаву. Склянки били только два раза в сутки: в 10 часов вечера и в полночь. Первый сигнал означал, что следует прекратить всякий шум, второй – погасить свет. Вахты несли только вахтенные матросы, которые регулярно сменялись днем и ночью.

За исключением нескольких случаев гриппа, здоровье всех участников экспедиции на протяжении всего периода зимовки было вполне удовлетворительным. Грипп в Арктике, который совпадал с эпидемиями в Европе и Америке, явление довольно любопытное. Первый опыт, связанный с гриппом, я получил в 1892 году, после одной весьма характерной для Гренландии бури, подобной тем, что случаются в Альпах. Она возникла где-то на юго-востоке и пронеслась через всю Гренландию, причем температура при этом поднялась с минус тридцати до плюс сорок одного градуса в течение 24 часов. После такого атмосферного потрясения многие члены моей экспедиции, включая некоторых эскимосов, тяжело переболели гриппом. Мы решили, что возбудители инфекции были принесены к нам этой бурей, которая, видимо, зародилась не в Арктических широтах.

Если не считать ревматизма и бронхиальных заболеваний, эскимосы обладают крепким здоровьем. Правда, у взрослых иногда проявляется специфическая разновидность психоза, которую эскимосы называют пиблокто – одна из форм истерии. Я никогда не встречал ребенка, страдающего пиблокто; но среди взрослых раз в 1–2 дня у кого-нибудь обязательно случался приступ, а однажды даже случилось 5 приступов за день. Трудно выяснить, что является непосредственной причиной этого нервного расстройства, но порой кажется, что припадки случаются, когда человека преследуют мысли об отсутствующих или умерших родственниках, или его мучает страх перед будущим. Приступы эти производят ужасающее впечатление.

Пациент, чаще всего женщина, начинает пронзительно кричать и рвать на себе одежду. Если это происходит на судне, она мечется по палубе, кричит и яростно жестикулирует, обычно полностью обнажившись, несмотря на то, что температура может быть при этом около сорока градусов ниже нуля. Если интенсивность приступа нарастает, она может перепрыгнуть через поручни на лед и пробежать с полмили. Приступ может продолжаться несколько минут, час или даже больше; некоторые больные доходят до такого состояния, что продолжают бегать по льду совершенно голые, и, в конце концов, могут погибнуть от холода, если их не вернуть силой.

Если приступ пиблокто настигает больного в доме, никто не обращает на это внимания, если только больной не схватит нож и не станет на кого-нибудь бросаться. Приступ обычно заканчивается истерическими рыданиями, а когда больной успокаивается, у него глаза наливаются кровью, пульс учащается, и он начинает дрожать всем телом. Через час или чуть больше после окончания припадка все приходит в норму.

Хорошо известно, что подобным недугом страдают и эскимосские собаки; у них это заболевание также называется пиблокто. Хотя это заболевание не является, скорее всего, инфекционным, его проявления напоминают водобоязнь. Собак, заболевших пиблокто, обычно пристреливают, а их мясо эскимосы, зачастую, съедают.

Первое зимнее полнолуние пришлось на 1-е ноября, а 7-го Макмиллан отправился на мыс Колумбия, чтобы в течение месяца понаблюдать за приливами-отливами. Он взял с собой Джека Барнса, матроса, а также Эгингва, Инигито и их жен. Пуадлуна, Ублуя и Сиглу тоже отправились с Макмилланом в качестве вспомогательной партии, взявшись везти провизию, а Вешаркупси и Кешунгва двинулись к мысу Ричардсон за шкурами мускусных быков, оставленных там во время осенней охоты.

Макмиллан решил провести наблюдения приливов и отливов на мысе Колумбия, чтобы дополнить ими общую картину. Аналогичные наблюдения проводились на мысе Шеридан в течение зимы и осени, а позже и на мысе Брайант, по другую сторону пролива Робсон. Исследования экспедиции 1908–1909 годов представляли собой самую северную из предпринимавшихся где-либо серий непрерывных наблюдений; подобными наблюдениями занималась и экспедиция в заливе Леди-Франклин, в Форт-Конгер, в 60 милях к юго-западу.

Марвин и Боруп во время ноябрьского полнолуния продолжили наблюдения приливов-отливов на мысе Шеридан. Иглу для наблюдений приливов было построено прямо на приливной трещине в 180 ярдах от судна; это было обыкновенное эскимосское снежное жилище, предназначенное для защиты от непогоды людей, проводивших наблюдения за водомерной рейкой. Эта рейка, около 12 футов длиной, втыкалась в дно, на ней ставились отметки в футах и дюймах. Когда уровень воды изменялся, лед с построенным на нем иглу поднимался или опускался вместе с водой, а рейка оставалась неподвижной. По положению льда относительно рейки мы отмечали изменения уровня воды, а он менялся в зависимости от дня лунного месяца и времени года.

Приливы и отливы у северного побережья Земли Гранта характеризуются весьма незначительной амплитудой, которая колеблется в среднем от 1,8 футов у мыса Шеридан до 0,8 футов у мыса Колумбия. Мореплавателям хорошо известно, что во время прилива у полуострова Санди-Хук, штат Нью-Йорк, вода поднимается на 12 футов, в заливе Фанди – зачастую более чем на 15 футов, в Гудзоновом проливе – приблизительно на 40 футов, а есть места на побережье Китая, где максимальная отметка подъема уровня воды и того выше.

Вместе с партией Макмиллана были отряжены две эскимоски, ибо, отправляясь в дальнюю дорогу, эскимосы предпочитают брать своих жен с собой, ведь женщины помогают в пути: они сушат и чинят меховую одежду, которая часто рвется во время санных поездок. Некоторые из них умеют так же ловко управлять собаками, как мужчины, а многие весьма метко стреляют. Мне известны случаи, когда женщина убивала мускусного быка и даже медведя. И хотя они не отваживаются принимать участие в моржовой охоте, они не хуже мужчин управляются с каяком, правда, в пределах своих физических возможностей.

Достоинства эскимосских женщин определяются их умениями и не имеют никакого отношения к эстетике. Например, обращение с эскимосским светильником требует определенной сноровки. Если светильник хорошо отрегулирован, он, как и наши керосиновые лампы, горит ярко и не дымит; если же с ним обращаться небрежно, он дымит и издает запах, который оскорбляет обоняние. Эскимосы не слишком романтичны, поэтому то, какого мужчину она получит в мужья, во многом зависит от уменья женщины ремонтировать и шить одежду. У эскимосских мужчин не особенно высокие запросы по части женской красоты, но для них много значит домовитость их спутницы.

Уже в начале ноября мы стали серьезно беспокоиться из-за ситуации с собаками. Многие из них погибли; оставшиеся в живых были не в лучшей форме, да и состояние дел с кормом оставляло желать лучшего. С учетом возможных неожиданностей и несчастных случаев собак всегда следует брать вдвое больше, чем необходимо. К 8-му ноября из 246 собак, которые вместе с нами в августе покидали Эта, осталось только 193. По-видимому, китовое мясо, которое было запасено для них, оказалось недостаточно питательным.

Четырех собак, находившихся в безнадежном состоянии, пришлось пристрелить ради экономии корма, а 10-го числа – еще пятерых. Мы решились эксперимент – начали кормить их свининой, в результате погибли еще семь. Я уже стал мучиться вопросом, достаточно ли будет собак для весеннего путешествия к полюсу?

Решительно невозможно предсказать, сколько лет жизни отмеряно той или иной эскимосской собаке. Эти существа выдерживают суровейшие условия Арктики; они совершают длительные переходы, доставляя тяжелейшие грузы практически без еды; они в течение многих дней живут в условиях жесточайшей полярной бури, а потом, в хорошую погоду, после сытной порции самого лучшего корма, вдруг ложатся и умирают.

25 ноября мы снова осмотрели и пересчитали собак. Теперь их оставалось 160, десять из которых в плохом состоянии. Но в тот же день, произведя ревизию замороженного моржового мяса, мы обнаружили, что его запасы гораздо больше, чем мы предполагали; это открытие несказанно обрадовало нас, а также избавило от преследовавших нас кошмаров. Отныне мы могли позволить себе кормить собак обильнее, причем наилучшим кормом. Испробовав в качестве корма для собак практически все, включая предназначенный для нас бекон, мы пришли к выводу, что мясо моржей как нельзя лучше подходит для удовлетворения их потребностей.

Это было очень важно и об этом нельзя было забывать ни на минуту. Собаки, причем в большом количестве, были жизненной необходимостью. От них зависел успех всей экспедиции. Лишись мы этих животных, например, вследствие какой-нибудь эпидемии, и наша экспедиция могла бы не покидать Соединенных Штатов. Нам можно было бы с таким же успехом остаться дома, что же касается завоевания Северного полюса, то все – вложенные средства, умственные усилия, наш тяжелый труд – было бы растрачено впустую.

Иногда эти бури надвигаются незаметно: сначала крепчает северо-западный ветер, затем его направление меняется с западного на юго-западное, он с каждым часом становится все яростнее, пока не начинает срывать снег с земли и подошвы припая и сечь судно горизонтальными слепящими полосами. На палубе невозможно ни стоять, ни двигаться, разве только укрыться за фальшбортом, а снежный поток так плотен, что уже на расстоянии десяти ярдов совершенно не видны даже лампы с мощными рефлекторами.

Если буря настигает партию в полевых условиях, люди ожидают ее окончания, укрывшись в снежном иглу. Если поблизости нет иглу, при первых признаках приближения бури нужно озаботиться постройкой жилища в кратчайшие сроки, если же на это нет времени, нужно просто закопаться в снежный сугроб.

В четверг 26 ноября на Земле Гранта мы праздновали День Благодарения. На обед у нас был суп, макароны с сыром и пирог с мясом мускусного быка.

Во время декабрьского полнолуния капитан Бартлетт с двумя эскимосами на двух нартах с двенадцатью собаками отправился поохотиться на просторах, ограниченных судном с одной стороны и озером Хейзен с другой. Хэнсон, снарядившись аналогичным образом, отправился к заливу Маркем. Боруп с семью эскимосами на семи нартах с сорока двумя собаками выдвинулся в сторону мыса Колан и мыса Колумбия. В это же время д-р Гудселл отправился в поисках дичи в район между заливом Блэк-Клиффс и заливом Джеймс-Росс, взяв с собой трех эскимосов, двое нарт и двенадцать собак. Эти партии, если им не удастся подстрелить какую-нибудь дичь, должны были использовать обычный полярный рацион: чай, пеммикан и галеты; в случае удачной охоты они бы питались свежим мясом сами и кормили им собак. Кроме охоты, их задачей была переброска запасов для весеннего санного похода вдоль побережья из одного склада в другой.

Чтобы работа не утомляла людей своим однообразием, я старался чередовать исполнителей: те, кто оставался на судне в одно полнолуние, отправлялись на работы в полевых условиях в следующее. Судовой персонал, механики и матросы, редко участвовали в охотничьих вылазках, выполняя свои привычные обязанности и иногда помогая в работах по изготовлению снаряжения экспедиции.

В моей каюте была собрана довольно внушительная библиотека книг полярных исследователей, а что касается работ последних лет, то они были представлены в полном объеме. Были там труды герцога Абруцци «На «Полярной Звезде» по Северному Ледовитому океану», Нансена «На Крайнем Севере», Нэрса «Путешествие по Северному Ледовитому океану», два тома Маркема о его полярных исследованиях, отчеты Грили, Холла, Хейса, Кейна и Инглфилда, практически все книги исследователей территорий пролива Смит, а также тех, кто пытался подобраться к полюсу с разных сторон, например, отчеты австрийской экспедиции под руководством Пайера и Вейпрехта и экспедиции в Восточную Гренландию Колдевея и т. д.

Кроме того, была литература и по Антарктике: два великолепно изданных тома капитана Скотта «Путешествие на «Дискавери», «Южный крест – экспедиция в Антарктику» Борхгревинка, «Антарктика» Норденшельда, «Антарктика» Бальха, «Области Антарктики» Карла Фрикера, а кроме того, «Осада Южного полюса» Хью Роберта Миллса.

Мои товарищи брали у меня читать то одну книгу, то другую, и, я полагаю, к концу зимы каждый член экспедиции прекрасно знал, что уже сделано его предшественниками в этой области.

В течение зимы раз в семь-десять дней нам приходилось очищать каюты ото льда, который за счет конденсации влаги из воздуха намерзал на холодных наружных стенах. На стенках мебели, касающихся наружных стен, также намерзал лед, и мы выскребали его из-под коек и выносили ведрами.

Книги я всегда ставил поближе к краю полки, иначе они примерзли бы к стене в мороз, или промокли и покрылись плесенью при оттепели или если бы в комнате разожгли печь, т. к. лед бы таял, вода стекала по стене и могла испортить книги.

Наши матросы развлекались точно так же, как развлекаются матросы во всем мире: играли в домино, карты и шашки, боксировали и рассказывали случаи из жизни. Еще они состязались в силе с эскимосами, например, кто кого перетянет за палец. У одного из матросов был аккордеон, у другого банджо, и когда я сидел в каюте, мне часто было слышно, как они поют «Энни Руни», «Макгинти», «Испанский кавалер», а иногда «Дом, милый дом». Не похоже было, чтобы кто-то скучал. Перси, у которого было особое пристрастие к пианоле, часто приглашал желающих послушать концерт, и за всю зиму я ни разу не слышал, чтобы кто-то пожаловался на скуку или тоску по дому.

Казалось, даже природа решила поучаствовать в праздновании рождества, раскрасив небо необычайно яркими красками северного сияния. Соревнования по бегу были в самом разгаре, когда северное небо заполонили столбы и полосы яркого белого свечения. Вопреки общепринятым представлениям, это явление в крайних северных широтах наблюдается не особенно часто. Как ни жаль разрушать укоренившиеся в широких массах иллюзии, должен признать, что мне доводилось наблюдать в штате Мэн гораздо более красивые северные сияния, чем за полярным кругом.

Между соревнованиями и обедом, который был назначен на 4 часа, я дал у себя в каюте концерт на фисгармонии, включив в репертуар самую веселую музыку. Затем мы разошлись по каютам, чтобы «переодеться к обеду». Ритуал предполагал облачение в чистую рубашку и подвязывание галстука, но доктор оказался таким утонченным, что пошел еще дальше и надел крахмальный воротничок.

Перси по случаю торжества надел белый колпак шеф-повара и просторный белый передник, стол застелил белой скатертью тонкого полотна и сервировал лучшим столовым серебром. Стену кают-компании украшал американский флаг, и мы лакомились мясом мускусных быков, английским сливовым пудингом, бисквитным тортом с шоколадным кремом, и при этом у каждой тарелки лежал подарочный пакетик с орехами, пирожными и леденцами, украшенный поздравительной карточкой «Счастливого Рождества! Миссис Пири».

После обеда на баке мы бросали кости, боролись и состязались в перетягивании каната. Торжество завершилось музыкальным концертом, который Перси устроил с помощью пианолы.

Наверное, наиболее интересной частью торжественных мероприятий было вручение призов победителям соревнований. Если вы хотите изучить психологию эскимосов, то выбор призов – самый подходящий для этого случай. Например, женщине по имени Тукума, которая победила в женском забеге, было предложено на выбор три приза: коробка с тремя брусками душистого мыла; швейный набор, в который входил пакетик иголок, два или три наперстка и несколько катушек ниток разной толщины; и круглое пирожное, покрытое сахаром и карамелью. Молодая женщина не сомневалась ни секунды. Скользнув взглядом по набору для шитья, она остановила свой выбор на мыле, уверенно протянув к нему руки и устремив на него взгляд. Ей было известно, для чего оно, и у нее уже возникла желание быть чистой, а, значит, более привлекательной.

Последний раз экспедиция обедала в полном составе в 4 часа пополудни 29 декабря. В тот же вечер Марвин и капитан Бартлетт, каждый со своей группой, отправились на побережье Гренландии; когда же мы собрались вместе после возвращения в Северного полюса, одного из нас уже не было с нами – и уже никогда больше не будет.

После капитана Бартлетта Росс Марвин был самым ценным сотрудником нашей экспедиции. Когда во время проведения работ в полевых условиях капитана отсутствовал, руководство брал на себя Марвин, возлагая на себя порой обременительную, порой связанную с курьезными ситуациями обязанность вводить новичков в курс дела. В последней экспедиции на «Рузвельте» Марвин серьезнее и глубже, чем кто бы то ни было, проникся основными принципами нашей работы в Арктике.

Именно вместе с ним мы в деталях разрабатывали новый метод, который предусматривал формирование опережающих и подменных групп. Этот метод при доскональном знании территории, по которой предстоит передвигаться, может быть с математической точностью обоснован; именно он позволяет разработать наиболее эффективный график санного похода через Арктику. В дальнейшем он полностью себя оправдал.

В составе партии, вечером 29 декабря отправившейся к побережью Гренландии по льду пролива Робсон, были Марвин, капитан Бартлетт, девять эскимосов и 54 собаки. Они должны были сначала, продвигаясь к югу вдоль побережья, дойти до мыса Юнион, затем пересечь пролив и достичь мыса Бреворт. Затем Марвин со своими людьми и вспомогательными группами должен был отправиться на север к мысу Брайант, чтобы в течение месяца проводить там приливно-отливные наблюдений, а капитану со своей партией надлежало, следуя на юг, пройти по льду залива Ньюмен и достичь полуострова Полярис, чтобы заняться там охотой.

На следующий день еще две партии – д-р Гудселла и Борупа – отправились охотиться к мысу Белкнап: доктор со своими людьми направился в залив Маркем, а Боруп – в окрестности первого ледника к северу от озера Хейзен. Ни одна полярная экспедиция до нас не предпринимала таких широкомасштабных работ в полевых условиях – радиус охватываемой территории составлял около 90 миль во всех направлениях от места зимовки.

Во время распределения работ и выдачи эскимосским женщинам материалов для пошива одежды в передней рубке, в домах из ящиков и в снежных иглу, мне стало известно, что некоторые мужчины-эскимосы сомневаются, стоит ли им снова отправляться в путь по льду Северного Ледовитого океана, держа курс на север. Они не забыли, как едва не погибли при переходе через «Великую полынью», возвращаясь с крайней северной отметки, которой нам удалось достичь в 1906 году. Я верил, что, когда придет время, сумею убедить их отправиться со мной, но в то же время понимал, что с ними еще придется повозиться. Я просто не мог позволить себе даже думать о неблагоприятном исходе.

Первая из январских охотничьих экспедиций вернулась 11-го января. Хотя партия доктора Гудсела и наткнулась на следы мускусных быков, охота не задалась. Боруп вернулся на следующее утро, принеся 83 зайца и интересную историю. Подойдя к самому леднику, партия Борупа наткнулась на целую колонию маленьких белых обитателей арктических широт. По их словам, зверьков было где-то около сотни. Полярные зайцы не особенно пугливые животные: они подходят к охотнику так близко, что их можно брать голыми руками; они не знают страха перед человеком, потому что в своем естественном окружении не встречались с ним. Боруп с эскимосами окружили зайцев и, подойдя к ним вплотную, просто перебили их ударами прикладов по головам, так что не пришлось даже тратить патронов.

Однажды во время охотничьей вылазки Боруп и эскимосы заблудились и в течение суток не могли найти свое иглу. Ножи-пилы, необходимые для постройки снежного иглу, остались в лагере, более того, ни у кого из мужчин не оказалось с собой даже обычного ножа, который мог бы послужить заменой. Меж тем, начиналась буря: луна за облаками была едва различима, а снежные вихри кружили в воздухе, замораживая все вокруг. Чтобы не замерзнуть, люди старались не стоять без движения. Наконец, когда силы были уже на исходе, перевернули нарты на бок и, нагребая на них снег и утрамбовывая его ногами, таким образом укрепили временное убежище. Укрывшись за нартами, людям даже удалось немного поспать. Когда непогода улеглась, выяснилось, что они находятся всего в миле от своего иглу.

На следующий день после возвращения Борупа пришли капитан Бартлетт со своей партией и четыре человека из вспомогательной группы Марвина. Мы уже начинали беспокоиться о них, так как лед в проливе Робсон в безлунную зимнюю ночь – не самая безопасная дорога для санного поезда. Капитан сообщил, что они пересекли пролив всего за 6 часов, а остальное время потратили на обследование равнинной части полуострова Полярис, но не обнаружили там ни самих мускусных быков, ни каких-либо следов их присутствия.

С конца января в полдень с южной стороны неба можно было наблюдать слабое красноватое свечение; длительность периода постепенно сумерек увеличилась. Луна кружила по небу, завершая свое последнее зимнее полнолуние, и, наблюдая за ее спадом, я записал в своем дневнике: «Слава богу, луна уходит». Сколько бы темных зим ни пережил человек в Арктике, стремление снова увидеть солнце не ослабевает из раза в раз.

В период февральского полнолуния Бартлетт ушел на мыс Хекла, Гудселл перебросил еще одну партию припасов с мыса Хекла на мыс Колан, а Боруп вновь отправился охотиться в залив Маркем. Перед отъездом доктор закончил заполнение таблиц наблюдений за температурами в этом сезоне; проведя соответствующие вычисления, он пришел к выводам, что среднемесячная температура всех зимних месяцев, за исключением октября, в этом сезоне ниже, чем три года назад. Так, средняя температура декабря оказалась на восемь градусов ниже.

Марвин все еще оставался на мысе Брайант. Последние февральские партии вернулись 9-го февраля. С этого момента мы интенсивно стали готовиться к заключительному походу. Ночью в воскресенье 14 февраля я вкратце рассказал эскимосам о своих планах, уточнил, что мы предполагаем сделать и чего я ожидаю от них, сказал, что по возвращении получит каждый, кто дойдет со мной до самой крайней точки: лодку, палатку, многозарядный винчестер, дробовик, патроны, ящик табака, трубки, заряды для ружей, ножи, топоры и т. д.

При мысли о том, какие несказанные богатства они могут получить, страхи их перед «Великой полыньей» улетучились, и только один эскимос, Паникпа, признался, что боится. Но они столько раз видели, как я возвращался, что были готовы вместе со мной бросить вызов судьбе еще раз.

В понедельник 15 февраля Бартлетт покинул корабль, получив задание идти прямо к мысу Колумбия и 2–3 дня посвятить охоте на мускусных быков в его окрестностях. За Бартлеттом вышли еще три отряда, которым было поручено доставить грузы на мыс Колумбия, а затем вернуться на мыс Колан, и, загрузившись там на складе продовольствием, перевезти его на мыс Колумбия. Группа Гудселла вышла во вторник, а в среду разыгралась буря, и Макмиллан с Хэнсоном смогли отправиться в путь только в четверг. Все отряды должны были встретиться со мной на мысе Колумбия в последний день февраля.

Около 6 часов в среду вечером Марвин и его партия вернулись с мыса Брайант. Все они были в хорошей форме. Группа Борупа покинула судно в пятницу, а группа Марвина ушла в воскресенье, 21-го, и я в течение одного дня оставался на судне один.

Тот последний день на корабле был одним из самых тихих и спокойных за все время путешествия, так как никто не отрывал меня от дел. Утро я посвятил тщательному анализу результатов уже проделанной работы, проверил все до мелочей и шаг за шагом обдумал во всех подробностях предстоящий поход.

Когда я убедился (это мне не удавалось сделать в суматохе двух предыдущих недель), что все на своих местах, а любые возможные случайности учтены и предусмотрены, у меня выдалось несколько часов, чтобы, наконец, трезво оценить сложившуюся ситуацию и вспомнить те моменты жизни, когда я, как и теперь, оказывался накануне отправления в неизведанную пустыню Севера.

Когда я был, наконец, готов поспать пару часов перед утренним стартом, то засыпал с ясным осознанием того, что к настоящему моменту все, что от нас зависело, было сделано. Каждый участник экспедиции, как и я сам, вложит в этот последний рывок все, что имел – волю, мускулы и жизненные силы. Результат теперь зависел только от капризов арктического пака и от того, хватит ли нам физический и моральной стойкости.

Это была последняя возможность претворить в жизнь мечту всей моей жизни. Утром задрожит струна моего лука, чтобы выпустить последнюю стрелу.

Трудностей и невзгод выпадает на долю путешественника к Северному полюсу слишком много, чтобы их можно было перечислить на одной странице. Но если попытаться кратко перечислить основные, то вот самые главные: искромсанный и торосистый лед, по которому нужно передвигаться с тяжело нагруженными санями; жуткий ветер, который почти все время наваливается на тебя, как стена воды, которую постоянно нужно преодолевать; описанные выше полыньи, через которые нужно много раз перебираться туда-сюда; страшный холод, иногда достигающий 60° ниже нуля, при котором человек должен с помощью меховой одежды и постоянного движения спасать свое тело от замерзания; необходимость тащить по изрезанному и ухабистому льду или по льду, испещренному полыньями, нарты с необходимыми запасами пеммикана, галет, чая, сгущенного молока и жидкого топлива, чтобы поддерживать необходимые силы в теле. Большую часть времени в этом последнем походе было так холодно, что замерзало бренди, керосин становился белым и вязким, а собак едва можно было увидеть из-за пара, исходящего от их дыхания. О меньших неудобствах, таких как строительство для каждой ночевки узких и неудобных снежных жилищ и холодные помосты для спанья в том иглу, где мы проводили те считанные часы отдыха, которые мы позволяли себе урвать во время нашего отчаянного предприятия, даже не заслуживают упоминания, если сравнить их с основными трудностями.

Иногда нужно идти целый день навстречу слепящей пурге и обжигающему ветру, находящему малейшую щель в твоей одежде. У тех моих читателей, которым приходилось идти хотя бы час сквозь снежную бурю при температуре 10–20 градусов выше нуля, вероятно, остались яркие воспоминания об этом событии. Наверное, они помнят, каким уютным было тепло камина в доме в конце их пути. Но пусть они представят себе, каково идти сквозь такую бурю целый день по изрезанному неровному льду при температуре от 15 до 30 градусов ниже нуля, когда впереди, после целого дня пути, тебя не ждет никакое убежище, разве только темный холодный снежный дом, который еще нужно во время этой бури самому построить, чтобы появилась возможность поесть и отдохнуть.

Меня часто спрашивают, чувствовали ли мы голод во время такого перехода. Я даже не знаю, были ли мы голодны. Утром и ночью мы ели пеммикан, галеты и чай, а первая, или ведущая группа пила чай и перекусывала в середине дневного перехода. Если бы мы ели больше, наши запасы еды скоро закончились бы. Я потерял 25 фунтов, если сравнить мой вес перед тем, как я покинул судно, с весом после возвращения.

Но для того, чтобы человек мог достичь Северного полюса, одной силы духа и выносливости мало. Только годы путешествий по этим регионам, только помощь большой группы людей, таких же опытных в этом виде деятельности, только глубокое знание Арктики и оборудование, необходимое для того, чтобы подготовиться самому и подготовить членов своей экспедиции к любым неожиданностям, могло сделать возможным достижение человеком долгожданной мечты и обеспечить его благополучное возвращение.

Чтобы читателю было понятно, что значит путешествовать по льду северного океана, необходимо, чтобы теория и практика передового и вспомогательного отрядов были полностью понятны. Без этой системы, что ясно продемонстрировал опыт предыдущих экспедиций, у человека не было бы физической возможности достичь Северного полюса и возвратиться обратно. Использование вспомогательных партий для работы в полярных условиях, конечно же, не новость, но эта идея в полное мере получила свое развитие именно в последней экспедиции Арктического клуба Пири, а не в предыдущих. В передовую партию входили только ветераны моих прежних экспедиций, поэтому она заслуживает более подробного описания.

Партия первопроходцев представляла собой один объединенный отряд, составленный из четырех наиболее активных и опытных членов экспедиции; на своих нартах они перевозили легкий груз – всего лишь запас продуктов на 5–6 дней, у них были лучшие собачьи упряжки. Отправляясь с мыса Колумбия, партия первопроходцев, возглавляемая Бартлеттом, вышла на 24 часа раньше основной. Позже, когда наступил полярный день и солнце светило круглые сутки, передовая партия опережала основную уже только на 12 часов.

Задачей партии первопроходцев было идти все 24 часа в сутки, невзирая ни на какие препятствия, за исключением, конечно, тех случаев, когда путь преграждала полынья, которую невозможно было пересечь. Если же в пути заставала снежная буря, или навстречу дул свирепый ветер, или вставала преградой гряда ледяных торосов, через которую нужно было перебираться, марш-бросок первопроходцев должен был продолжаться, невзирая на эти преграды, ибо опыт предыдущих походов доказал, что какое бы расстояние ни пришлось преодолеть пионерам с их легкой поклажей, главная партия преодолевала его за меньшее время даже с тяжело нагруженными нартами, потому что основной партии, которая шла по проторенному пути, не нужно было тратить время на рекогносцировку.

Иными словами, шедший впереди отряд задавал темп экспедиции, и пройденное им расстояние было мерилом результативности основной партии. Лидер отряда первопроходцев, Бартлетт, шел обычно впереди своего отряда в снегоступах; следом за ним шли нарты его отряда. Таким образом, лидер пионеров был пионером в своей собственной партии, а весь этот отряд был авангардом для основной партии.

Эту тяжелую работу по пробиванию трассы на первых двух третях расстояния по торосистому льду вблизи берега должны были попеременно, один за другим, делать несколько отрядов, чтобы основной отряд мог сохранить силы для последнего, финального штурма. Огромным преимуществом последней экспедиции было достаточное количество людей, поэтому тех, кто слишком переутомился от изнурительной работы или долго был лишен сна, я имел возможность заменить в отряде пионеров людьми из основной партии или же выслать другой отряд им на смену.

Существенную роль в успешном исходе экспедиции сыграли вспомогательные отряды. Одна партия, сколько бы людей и собак ни было в ее составе, просто не в с состоянии справиться с транспортировкой к полюсу и обратно, а это около 900 миль весьма специфического пути, того количества снаряжения, съестных припасов и керосина, которое требуется людям и собакам в таком походе, даже с учетом постепенного убывания продовольствия и топлива. Представьте себе ситуацию, когда большая партия людей с собаками отправляется в путь по труднопроходимому льду Северного Ледовитого океана, где нет никакой возможности раздобыть себе пищу, и, после нескольких дней марша люди и собаки полностью исчерпывают те запасы продовольствия, для перевозки которых используются одни, а то и несколько нарт. В этом случае погонщики и собаки вместе с санями должны быть немедленно отправлены обратно на сушу. Это лишние едоки, которых совершенно нецелесообразно кормить, используя бесценные запасы провизии, которые приходится тащить на санях.

При дальнейшем продвижении будет съедены припасы еще с одних или двух саней. Эти сани вместе с погонщиками и собаками также разумно отослать обратно, таким образом облегчая главной партии продвижение вперед. По тем же причинам впоследствии отсылаются назад и другие отряды.

Однако мои вспомогательные отряды должны были выполнять и другую функцию, правда, немного менее важную, чем та, о которой говорилось выше: поддерживать санный путь в таком состоянии, чтобы он мог обеспечить быстрое возвращение главного отряда.

Значимость этой функции очевидна. Лед Северного Ледовитого океана – это не застывшая в неподвижности поверхность. 24, а иногда всего 12 часов сильного ветра даже в самую холодную зиму – и начинают трескаться большие ледяные поля; растрескавшиеся льдины налетают друг на друга, крутятся, в одних местах собираясь в большом количестве и образуя торосы, а в других – расходясь и образуя полыньи.

Обычно за 8—10 дней подвижки льда не успевают существенно изменить рельеф местности, и партия, отправляющаяся в обратном направлении по еще видимому следу, в течение несколько дней вполне может восстановить след, за истекший период, кое-где нарушенный движениями льдов.

Вторая вспомогательная партия, отправляющаяся назад на несколько дней позже из еще более удаленного пункта, восстанавливает проложенный ею ранее след, а, становясь на след первой вспомогательной партии, восстанавливает снова тот след, который нарушился после выхода в обратный путь первой партии, связывая оба санных следа. Так же происходит с третьей и четвертой вспомогательными партиями.

Когда я говорю о восстановлении нарушенного следа, я просто имею в виду тот факт, что вспомогательная партия, проходя от того пункта, где след был нарушен подвижками льда, до того места, где он снова появлялся, по необходимости уклоняясь к западу или к востоку, уже сама прокладывает новый след за счет того, что нарты с упряжками и люди, продвигаясь, утаптывают лед и снег. Таким образом, когда придет время возвращаться, основная партия просто будет придерживаться следа, оставленного вспомогательной партией, не тратя время и силы на разведку.

Преимущество применения метода постоянно обновляемого следа состоит в том, что на обратном пути на материк основная партия может двигаться в полтора – два раза быстрее, чем на пути на север, будучи гарантированно обеспеченной проторенным санным следом. Причины этого совершенно очевидны: не нужно тратить время на разведку и прокладывание пути; собаки бегут резвее по уже знакомой им дороге к дому; нет необходимости тратить время на разбиение лагеря, так как снежные иглу, построенные по пути на север, вполне пригодны для повторного использования.

Понятно, что для каждой вернувшейся на материк партии, ее участие в штурме Северного полюса на этом закончено. Она выполнила возложенные на нее функции и больше не участвует в доставке грузов для основной партии.

И наконец, когда все вспомогательные партии завершат выполнение работ по прокладыванию трассы и доставке грузов, за дело берется основная партия, предназначенная для финального рейда. Она должна быть компактной и состоять из тщательно подобранных людей, ибо небольшая группа, сформированная в результате многолетнего отбора наиболее приспособленных более маневренна, чем большая.

Каждая партия состояла из четырех человек и представляла автономное подразделение, снабженное всем необходимым снаряжением; отдельные нарты в случае непредвиденной ситуации тоже могли бы рассматриваться как автономная единица, если не учитывать спиртовых горелок и кухонной утвари. На каждых нартах имелся запас провизии для людей и собак, кроме того, одежда для погонщика. Стандартный набор грузов предназначался для жизнеобеспечения погонщика и собачьей упряжки в течение 50 дней.

Предусматривалась также возможность пожертвовать несколькими собаками, чтобы, в случае необходимости, прокормить ими остальных; в этом случае еды должно было хватить на 60 дней. Если бы собачья упряжка с нартами отстала от своей партии, отставший погонщик имел бы все что нужно, за исключением плиты для приготовления пищи. Если бы, провалившись в полынью или в результате несчастного случая, оказались потерянными нарты со спиртовой горелкой, то партия, которой они принадлежали, должна была соединиться с любым другим подразделением экспедиции.

В этом санном походе мы в основном пользовались новой спиртовой горелкой, конструкцию которой я усовершенствовал в течение зимы. Мы практически отказались от керосинок, за исключением нескольких миниатюрных печек с двухдюймовыми горелками для сушки рукавиц.

Загрузка нарт происходила по вполне стандартному сценарию: на дно, полностью покрывая всю площадь нарт, укладывался слой красных жестяных банок с пеммиканом для собак; затем два слоя банок с галетами, слой пеммикан для экипажа в синих жестянках, слой банок спирта и сгущенного молока, сверху небольшая шкура, чтобы укрываться во время ночевки в иглу, лыжи и запасная пара обуви, ледоруб и нож-пила для выпиливания снежных блоков. Запас обуви составлялся из расчета нескольких пар эскимосских камиков из тюленьих шкур на каждого участника похода; нетрудно представить себе, сколь губительны для любой обуви сотни миль переходов по пересеченной местности с глыбами льда и снежными сугробами.

При укладывании грузов на нарты мы стремились, прежде всего, надежно закрепить грузы и скомпоновать их так, чтобы центр тяжести находился как можно ниже, и, значит, нарты трудно было перевернуть.

Вот стандартный дневной рацион во время работы на завершающей стадии похода на Северный полюс для всех экспедиций:

1 фунт пеммикана,

1 фунт галет,

4 унции сгущенного молока,

пол унции прессованного чая.

Всего: два фунта и четыре с половиной унции твердого вещества на человека в день. Плюс 6 унций жидкого топлива – спирта или керосина.

При таком рационе питания даже при самых низких температурах человек может выполнять тяжелую физическую работу, сохраняя при этом хорошую физическую форму в течение продолжительного временного периода. Я считаю, что такой набор продуктов питания, как никакой другой, способен обеспечить организм всем необходимым для поддержания нормальной температуры тела и тонуса мышц.

Дневной рацион собаки составлял один фунт пеммикана; эти потомки полярных волков настолько выносливы, что даже при скудном питании могут работать длительное время, но, даже зная об этом, я, тем не менее, всегда старался на период проведения работ в полевых условиях обеспечить их таким количеством пищи, чтобы они были накормлены, по крайней мере, не хуже, чем я сам.

Частью научной работы нашей экспедиции являлось измерение глубин от мыса Колумбия до Северного полюса. Лот, который, покинув мыс Колумбия, использовала наша экспедиция, представлял собой деревянный барабан такой же ширины, как и нарты, со съемной коленчатой рукояткой, вставляемой в катушку с любой стороны; на катушке было намотано 1000 саженей (6000 футов) специально изготовленной стальной фортепьянной проволоки диаметром 0.028 дюймов, к которой крепилось четырнадцатифунтовое свинцовое грузило. На нижнем конце грузила было установлено бронзовое устройство, напоминающее двустворчатую раковину моллюска; коснувшись дна, оно срабатывало, автоматически захватывая пробу грунта. Таких лотов у нас было два.

Детали этих приспособлений имели следующий вес:

каждая тысяча саженей проволоки – 12,42 фунта,

каждая деревянная катушка – 18 фунтов,

каждое свинцовое грузило – 14 фунтов.

Весь прибор с полной катушкой весил 44,42 фунтов.

Следовательно, вес двух приборов составлял 89 фунтов, а вместе с третьим запасным грузилом достигал 103 фунтов.

И лоты, и проволока были изготовлены специально для экспедиции и, насколько мне известно, были самыми легкими из тех, что использовались в аналогичных случаях.

На ранних стадиях нашего продвижения к полюсу один лот входил в состав снаряжения основной партии, а второй – партии первопроходцев. Когда нам встречалась полынья, мы делали замер у края льдины; когда не было открытой воды, мы делали лунку во льду, если, конечно, удавалось найти достаточно тонкий лед для этой цели. Благодаря небольшому весу прибора, с задачей по замеру глубины легко справлялись два человека.

Расстояние, пройденное за день, мы поначалу определяли методом навигационного счисления, которое потом корректировалось астрономическими измерениями широты. Суть наших расчетов была достаточно проста: направление мы определяли по компасу, а пройденное расстояние вычисляли как среднее арифметическое длины пройденной за день дистанции по оценкам Бартлетта, Марвина и меня. На судне навигационное счисление включает в себя определение направления движения по компасу и величины пройденного пути по лагу. На материковом льду Гренландии я проводил навигационное счисление, пользуясь компасом и одометром (колесо с циклометром), но им невозможно пользоваться на льду северного океана, там он просто развалился бы на части. В общем, можно сказать, что навигационное счисление на арктическом льду – это усредненная субъективная оценка пройденного расстояния, которая время от времени проверяется и поправляется с помощью астрономических наблюдений.

Трое участников нашей экспедиции имели достаточный опыт путешествий по арктическому льду, чтобы достойно справиться с задачей определения пройденного за день расстояния и оценить его с приемлемой точностью. Этими тремя были Бартлетт, Марвин и я. Когда мы сверяли результаты наших навигационных счислений с астрономическими наблюдениями, то в среднем значения наших оценок оказывались в пределах допустимой погрешности.

Без сомнения, простое навигационное счисление без тщательной проверки и корректировки с учетом астрономических наблюдений не может считаться достаточным для научных целей. На ранних этапах нашего санного марша солнце не баловало нас своим присутствием, лишая возможности точно определить свое местоположение. Позднее, когда солнце освещало нам путь, мы проводили наблюдения, необходимые для проверки и уточнения наших навигационных счислений, но не более того: я не хотел тратить на это силы и напрягать глаза Марвина, Бартлетта, да и свои.

Собственно говоря, наблюдения проводились на каждом пятом переходе, если только это представлялось возможным.

Следующий переход, пришедшийся на 13-е марта, оказался определенно заковыристым. Когда мы начинали свой путь, термометр показывал минус 53°; ночью температура опускалась и до минус 55°, а когда наступили вечерние сумерки, упала до минус 59°. Но днем было безветренно, светило яркое солнце, так что, облаченные в теплые одежды, мы практически не ощущали холода. Конечно, коньяк было твердым, керосин – белым и вязким, а бегущих собак окутывало белое облако пара от их дыхания.

Во время этого перехода я шел впереди, и, оглядываясь, не видел позади ни людей, ни собак – только низко стелющийся, искрящийся серебристыми лучами под солнцем пласт тумана. Именно так выглядел пар, исходящий от дыхания собачьих упряжек и людей.

Этот переход дался нам сравнительно легко, за исключением, может быть, начального этапа, когда на протяжении первых пяти миль пришлось делать зигзаги, обходя ухабы по неровному льду. Пройденное расстояние составило, по меньшей мере, двенадцать миль. В ту ночь мы остановились лагерем на большом старого ледяном поле, укрывшись с подветренной стороны за высоким пригорком изо льда и снега.

Мы только-только успели закончить строительство наших иглу, как раздался взволнованный крик одного из эскимосов, стоявшего на вершине пригорка:

– Клинг-мик-су! (Собаки идут.)

Мгновение – и я стою рядом с ним на пригорке. Довольно далеко на юге, там, где мы недавно прошли, виднелось маленькое облачко белого серебристого тумана. Без сомнения, это собаки. Скоро Сиглу, эскимос из партии Борупа, управляя упряжкой из восьми собак с легкими нартами, влетел в лагерь, доставив мне записку от Марвина, в которой тот сообщал нам радостную весть: их с Борупом партии ночевали в предыдущую ночь на стоянке, отстоящей от нас на два дневных перехода; следующую ночь они планируют провести на стоянке в одном дневном переходе от нас, с тем, чтобы догнать нас на следующий день. Партия, которая шла сзади с ценным грузом керосина и спирта, уже пересекла «Великую полынью»!

Партия Хэнсона тут же получила команду выезжать с утра пораньше с тем, чтобы пробивать дорогу для следующих пяти переходов, а доктору Гудселу я велел вместе с двумя своими компаньонами следующим утром возвращаться на сушу. Остальные должны были оставаться на месте, чтобы, ремонтируя нарты и просушивая одежду, дождаться Марвина и Борупа, а я в это время собирался заняться перераспределением грузов и отослать назад лишних людей, собак и нарты.

В ту ночь душа моя успокоилась, и я спал, как дитя. Ранним утром Хэнсон отправился на север с передовой партией из трех эскимосов, Ута, Аватингва и Кулутингва, нартами и упряжками собак. Чуть позже д-р Гудселл с двумя эскимосами, Вешаркупси и Арко, одними нартами и двенадцатью собаками отправился в обратный путь.

Доктор помогал мне, как только мог, но использовать его здесь, на работах в полевых условиях, было совершенно нецелесообразно. Естественно, его место было на корабле, где все еще оставалась большая часть людей, для которых совсем не лишней была бы моральная поддержка с его стороны. Если пока никто не нуждался в его услугах как медика, совершенно неоправданно было подвергать его опасности при переходах через полыньи по тонкому льду. Доктор повернул обратно, дойдя до широты около 84°29'.

К вечеру 14 марта, на юге, вдали над нашим следом появилось облако серебристого дыма, и вскоре к нам во главе своей партии подъехал Марвин. От людей и собак валил пар, как от эскадры боевых кораблей. Они привезли изрядный запас горючего, но груз оказался достаточно тяжелым, что не давало им возможности двигаться так быстро, как хотелось бы. Сколько раз в прошлом после разлуки я с радостью встречал открытый взгляд Росса Марвина, но никогда я не радовался ему так, как в тот раз.

Отремонтированные к тому времени нарты, а я насчитал их двенадцать, были укомплектованы набором стандартных грузов, которые я описывал выше. В результате у нас образовался излишек людей и собак, поэтому, когда Макмиллан показал мне свою отмороженную пятку и сообщил, что она беспокоит его уже несколько дней, я решил, что единственный способ помочь ему – это отправить его обратно.

Для меня было большим огорчением лишиться Макмиллана так рано; я надеялся, что он сможет пройти до более высокой широты, но тот факт, что он вышел из строя, не влиял на общий ход событий. В моем распоряжении находилось достаточно много людей, продовольствия, нарт, собак, причем в случае необходимости люди, как и оборудование, могли заменять друг друга.

Как-то на мысе Колумбия я сказал Бартлетту, что в своем стремлении достичь точки, дальше крайней северной отметки Абруцци, рассчитываю на его активное участие и крепкие плечи; что касается остальных членов экспедиции, то здесь, справедливости ради, следует отметить, что ни один из них не знал, как далеко ему придется пройти или когда он должен будет повернуть назад. Тем не менее, это не отражалось ни на работоспособности людей, ни на их энтузиазме.

Естественно, у меня была определенная программа; но постоянно меняющиеся обстоятельства и неожиданные происшествия порою требовали настолько быстро и радикально ее корректировать, что я сильно сомневался в необходимости доводить ее до ведома моих спутников. Немногие путешественники, если вообще хоть кто-нибудь, могли похвалиться такой эффективной и слаженной командой, как я в этот последний раз. Каждый готов был подчинить свои личные чувства и амбиции конечной цели – успеху экспедиции.

Марвин сделал замер глубины океана приблизительно в полумиле к северу от нашей стоянки; глубина оказалась равной 825 морским саженям. Это подтверждало мое предположение о том, что мы уже миновали «Великую полынью», открывающуюся, по-видимому, прямо за континентальным шельфом, который, как показала эта цифра, находится между этим местом и четвертой стоянкой (или между четвертой и пятой стоянками), в районе 84 параллели. Континентальный шельф – это просто ушедшее под воду плато, окружающее весь континент, а «Великая полынья» обозначает северную границу этого шельфа, где глубина океана резко увеличивается.

В понедельник 15 марта день тоже был ясный и холодный, температура достигала отметки 45–50° ниже нуля. Ветер снова сменил направление и дул теперь с востока, пронизывая насквозь. Бартлетт и Марвин сразу после утреннего чая и пеммикана вышли с ледорубами вперед, а остальные члены их партий вместе с Борупом и его людьми, отправились за ними следом, как только были уложены нарты.

Макмиллан с двумя эскимосами, двумя нартами и четырьмя собаками взял курс с мыс Колумбия. В основной партии насчитывалось теперь 16 человек, 12 нарт и 100 собак. Одни нарты пошли на запчасти для починки других, трое нарт были отправлены назад с возвращающимися партиями, а еще двое оставили в лагере, чтобы использовать на обратном пути. Из тех нарт, которые продолжили путь, семь были новой модификации Пири, а пять – старой эскимосской конструкции.

Попрощавшись с Макмилланом, я двинулся на север вслед за тремя другими партиями, держась в хвосте, как и прежде. Этот переход проходил так же хорошо, как и предыдущий: мы двигались по большому ледяному полю. Боль в поломанной ноге, которая время от времени докучала мне на пути от мыса Колумбия, теперь почти полностью прошла.

Во второй половине дня лед напомнил о себе громким рокотом, ему вторил распространявшийся во всех направлениях шипящий звук перемещающегося молодого льда. Это означало, что пространство открытой воды перед нами увеличивалось. Скоро прямо на нашем пути открылась полынья, и было видно, как движется лед на дальней, северной ее стороне. Казалось, что полынья сужается к западу, и мы немного сдвинулись туда, пока не подошли к месту, где было много больших плавучих льдин, некоторые из которых имели от 50 до 100 футов в поперечнике. Мы переправлялись, перетаскивая нарты с собаками с одной льдины на другую, как будто по понтонному мосту.

Когда Боруп перетаскивал свою упряжку через открытую трещину между двумя плавучими льдинами, собаки соскользнули и упали в воду. Сделав резкий рывок вперед, наш энергичный молодой атлет сумел удержать нарты от падения и, ухватившись за ремни собачьей упряжи, вытащил из воды и животных. Человек послабее и не с такой быстрой реакцией, как у Борупа, мог потерять всю упряжку вместе с нартами и ценным 500-фунтовым грузом припасов, которые, если учесть, что мы находились далеко в ледяной пустыне, значили для нас гораздо больше, чем алмазы такого же веса. Конечно, уйди нарты под воду, они утащили бы за собой на дно океана и собак. Мы с облегчением перевели дух и, добравшись до твердого льда на другой стороне этого понтонного моста, снова ринулись на север. Мы успели пройти совсем немного, как прямо перед нами лед с громким треском разошелся, образовав еще одно разводье, так что мы просто вынуждены были остановиться и разбить лагерь.

Температура в ту ночь была 50° ниже нуля; из-за близости полыньи воздух был довольно влажным, а в соединении со свежим юго-восточным ветром казался просто обжигающим, и строить иглу в такую погоду было малоприятным занятием. Но мы были так благодарны судьбе за то, что нам чудом удалось избежать потери нарт с ценным грузом, что этой мелкой неприятности не придавали большого значения.

По завершении этого перехода мы оказались где-то между 85°7' и 85°30' или приблизительно на той широте, где три года назад располагался наш штормовой лагерь; однако, в этот раз мы прибыли сюда на 23 дня раньше, а что до снаряжения, провизии и общего состояния людей и собак, то здесь и вовсе не могло быть никакого сравнения. По оценке Бартлетта наш лагерь находился на отметке 85°30', согласно Марвину – на 85°25', а по моим представлениям – на 85°20'. Истинное значение, вычисленное позднее в точке, где, благодаря более высокому положению солнца над горизонтом, мы впервые смогли произвести широтное наблюдение, оказалось равным 85°23' северной широты.

Ранним утром партия Бартлетта, снова взяв на себя функции передового отряда, выступила вперед на двух нартах с двумя эскимосами и шестнадцатью собаками. Чуть позже Боруп с тремя эскимосами, шестнадцатью собаками и одними нартами отправился в обратный путь на сушу.

К сожалению, обстоятельства вынуждали меня отправить на сушу Борупа, возглавлявшего вторую вспомогательную партию; этот Йельский атлет был весьма ценным членом экспедиции. Вкладывая в работу душу, он управлялся со своими собаками, запряженными в тяжелогруженые нарты, ловко и умело, не хуже опытного эскимоса, чем снискал восхищение всего отряда, и если бы отец мог видеть его в такие моменты, то по праву мог бы им гордиться. Но при всей его кипучей энергии, он был недостаточно опытен в работах на коварном полярном льду; я же не хотел и дальше подвергать его жизнь риску, к тому же, у него, как и у Макмиллана, была отморожена пятка.

Для Борупа было большим разочарованием, что ему пришлось возвращаться, но у него были все основания гордиться своей работой, да и я гордился им не меньше. Он доставил цвета Йейля (своего университета) до отметки 83°30', пронеся их через многие мили полярных льдов и пройдя такой же путь, как и Нансен за все путешествие от корабля до своей крайней северной точки.

У меня и сейчас еще стоит перед глазами его живое умное молодое лицо, по которому пробежала легкая тень, когда он в последний раз обернулся, а потом, вместе со своими эскимосами и окутанными облаком пара собаками, умчался по торосистому льду обратно.

Через несколько минут после того, как Боруп скрылся в южном направлении, Хэнсон с двумя эскимосами, тремя нартами и двадцатью четырьмя собаками отправился по следу Бартлетта на север. Мы с Марвином, четыре эскимоса, пять нарт и сорок собак должны были оставаться в лагере еще 12 часов, чтобы дать Бартлетту возможность опередить нас на один марш. После ухода вспомогательной партии Борупа основная партия экспедиции имела в своем составе 12 человек, 10 нарт и 80 собак.

Когда мы уходили из лагеря, каждая партия имела в своем составе по три человека вместо четырех; тем не менее, я не снизил ежедневную норму чая, молока и спирта на партию. Это означало, что ежедневное индивидуальное потребление этих продуктов несколько увеличилось, но я считал это вполне оправданным, поскольку мы продолжали двигаться, не снижая темпа. Интенсивная работа способствовала повышению аппетита, так что три человека легко могли справиться с нормой чая, рассчитанной на четверых. Дневную норму пеммикана и галет я увеличить не мог. В иглу троим тоже было удобнее, чем четверым, кроме того, на постройку меньших иглу требовалось меньше времени и энергии, тем более, что и людей для строительства стало меньше.

Мы возобновили порядок следования опережающей и основной партии, который нарушился во время двух последних переходов. Установившийся полярный день позволял внести некоторые изменения в схему наших перемещений так, чтобы партии встречались каждые сутки. После ухода опережающей партии основная оставалась в лагере еще около 12 часов. Опережающая партия завершала переход, разбивала лагерь и устраивалась на ночлег. Когда основная партия преодолевала проложенные предыдущим отрядом мили пути и достигала стоянки, пионерская партия собиралась и отправлялась в путь, давая возможность основной занять иглу и отдохнуть.

Таким образом, я имел возможность каждые 24 часа встречаться с Бартлеттом и его партией, поддерживать бодрость духа наших людей, а, если в этом возникала необходимость, перераспределять грузы. На этой стадии похода вместе с партией Бартлетта шли Хэнсон и его люди, а вместе со мной шел Марвин со своими людьми.

Такая договоренность позволяла держаться ближе друг к другу, что морально поддерживало опережающую партию и вдвое снижало вероятность для какой-либо партии быть отрезанной от других внезапно открывшейся полыньей.

Иногда, если возникала такая необходимость, я перебрасывал того или иного эскимоса из одного отряда в другой. Как я уже говорил, управлять этим удивительным народом подчас бывает трудно; и если Бартлетту или еще кому-то из членов экспедиции не нравился какой-нибудь эскимос, или у него были с ним проблемы в работе, я забирал этого эскимоса в свой отряд, отдавая взамен своего, – я мог поладить с любым из них. Иными словами, я предоставлял членам экспедиции право выбора, а себе забирал оставшихся. Конечно, когда подошло время формировать группу для финального рывка, я выбирал своих любимцев и лучших эскимосов.

Во время следующей стоянки Марвин произвел замеры океанских глубины и, к нашему удивлению, выяснил, что дно находится всего в 310 саженях от нас. К несчастью, когда мы сматывали проволоку, она оборвалась, и в результате и грузило, и часть проволоки были потеряны безвозвратно.

Вскоре после полуночи мы с Марвином двинулись в путь и за короткий переход – всего около десяти миль – добрались до лагеря Бартлетта. Его партия задержалась, так как сломались одни их нарт, и я застал одного из его людей с партией Хэнсона за ремонтом. Сам Бартлетт к тому времени уже ушел вперед; вскоре после нашего прибытия за ним последовали и остальные.

Марвин попытался сделать еще один замер, но, вытравив 700 саженей проволоки, так и не достал дна; при этом во время подъема лота из воды были потеряны 2 ледоруба, которые должны были заменить свинцовое грузило, и часть проволоки. После этого мы улеглись спать. Был прекрасный день, сияло солнце, дул легкий северный ветерок, а температура держалась за минус сорок градусов.

Следующий переход пришелся на 22 марта и был удачным: мы прошли не меньше 15 миль. Начало пути давалось нам с трудом: мы шли по торосистому тяжелому льду, который испытывал на прочность нарты, собак и погонщиков, но потом наша дорога пошла прямо через большие плоские ледяные поля. Закончив переход, я узнал, что Бартлетт с одним из своих эскимосов уже ушел, а Хэнсон все еще в своем иглу. Укеа, эскимос из партии Бартлетта, чьи нарты поломались накануне, тоже был в лагере. Чтобы не задерживать Бартлетта, я передал Укеа нарты Марвина и вместе с Хэнсоном велел ему отправляться вперед, а поломанные нарты с легким грузом переправил Марвину. Нельзя сказать, чтобы на этом этапе пути у нас не было трудностей, но наш план работал без сбоев, мы были полны надежд, а приподнятое настроение придавало нам сил.

Следующий переход оказался удачным. Бартлетт отреагировал на мою настойчивую просьб, как безупречно воспитанный человек. С Божьей помощью, невзирая на плохую видимость из-за бури, он пропахал добрых двадцать миль. Температура, которая колебалась от 16° до 30° ниже нуля, указывала на то, что на западе, откуда дул ветер, есть открытая вода. Во время этого перехода мы пересекли несколько полыней, покрытых тонким льдом, коварно подстерегавшим нас под недавно выпавшим снегом. У одной такой полыньи мы заметили свежий след белого медведя, ведущий в сторону запада более чем в двухстах милях от суши.

Утром 25-го марта в половине одиннадцатого я встретился в лагере с Бартлеттом и Хэнсоном, где они, следуя моей инструкции, вместе со своими партиями ждали меня после завершения пятнадцатого перехода. Собравшись все вместе, они бросились ремонтировать нарты, перераспределять грузы, выбраковывать самых малопригодных собак и перетасовывать эскимосов в оставшихся отрядах.

Пока шла вся эта работа, Марвин, пользуясь ясной погодой, вторично произвел широтные наблюдения и с учетом соответствующих поправок определил наше местоположение – 86°38' северной широты. Согласно расчетам, за последние три перехода мы покрыли расстояние в пятьдесят минут широты, в среднем проходя по шестнадцать и две трети мили за прогон. По времени мы опережали итальянский рекорд на 32 дня.

Я был вдвойне рад результатам этих наблюдений. С одной стороны, это была победа самого Марвина, работа которого была бесценна – он вполне заслуживал того, чтобы пройти на север дальше, чем Нансен и герцог Абруцци; с другой стороны, его наблюдения делали честь Корнельскому университету, выпускником одного из факультетов которого он был (кстати, двое других выпускников и покровителей этого университета внесли большой вклад в фонды Арктического клуба Пири). Я всегда питал надежду, что Марвин сможет измерить глубины в самой северной точке, которой он достигнет, но вблизи этого лагеря не было молодого льда, в котором можно было бы сделать лунку.

Около четырех часов пополудни Бартлетт с Укеа и Карко на двух нартах и с 18 собаками двинулись вперед. Бартлетт шел вперед с твердой решимостью в следующих пяти переходах пересечь 88-ю параллель (после чего он должен был отправиться в обратный путь). Я искренне надеялся, что за отведенное время ему удастся одолеть отделявшие его от этой точки мили, ибо он вполне заслуживал того, поставить свой рекорд.

Позднее мне стало известно, что он намеревался пройти 25–30 миль за время первого перехода, и ему это было вполне под силу, не сложись обстоятельства по-другому. Несмотря на усталость после длительного перехода и целого дня тяжелой работы в лагере, несмотря на кратковременный сон в предыдущую ночь, я не мог позволить себе отдыхать после ухода Бартлетта. Было множество дел, которые требовали моего персонального внимания. Нужно было написать письма и подготовить распоряжения, чтобы передать с Марвином вместе с инструкциями, касающимися запланированной им поездки на мыс Моррис-Джесеп.

На следующее утро, в пятницу 26-го марта, дав людям выспаться, я поднял всех в пять часов. Как обычно позавтракав – пеммикан, галеты и чай, – Хэнсон, Ута и Кешунгва с тремя нартами и 25 собаками двинулись по следу Бартлетта.

Марвин с Кудлукту и Харриганом на одних нартах и с 17 собаками в половине десятого утра отправились на юг.

Тень дурных предчувствий не омрачала этого расставания. Было ясное, свежее утро, солнце сияло и его лучи отражались ото льда и снега, собаки были бодры и энергичны после длительного отдыха, полярный воздух был холоден и свеж, да и сам Марвин, хотя и не был в восторге от того, что ему приходится возвращаться, в душе ликовал, потому что пронес цвета Корнелла до точки, расположенной севернее отметки Нансена и герцога Абруцци и что, кроме Бартлетта и меня, он, Марвин, он один из всех белых вступил на эту исключительную территорию, что простирается за 86°34' северной широты.

Мне всегда будет радостно сознавать, что Марвин шел со мной в эти последние дни. Шагая рядом с нартами, мы обсуждали планы его похода на мыс Моррис-Джесеп, намечали те точки, в которых следует провести серию замеров глубины по пути на север. Возвращаясь на сушу, он был преисполнен надежд на будущее – будущее, которое ему не суждено было знать. На прощанье я сказал ему:

– Друг мой, будь осторожен с полыньями!

Мы пожали друг другу руки, расставаясь в этом безлюдном белом пространстве; Марвин обратил свое лицо к югу, навстречу смерти, а я снова повернул на север, к полюсу.

Во время этого перехода температура упала от минус 30° до минус 40°, дул обжигающий восточный ветер и собаки бежали в белом облаке пара. Передвигаясь по полярному льду, мы были рады жестокому холоду, потому что повышение температуры и легкий снежок, как правило, сопровождалось появлением открытой воды, а, значит, опасностями и задержками. Конечно, такие мелкие неурядицы, как отмороженные кровоточащие щеки и носы, не брались в расчет во время большой игры. Отмороженные пятки или пальцы ног, безусловно, более серьезная неприятность, так как это лишает человека возможности двигаться, а ведь продвижение вперед и есть то, ради чего мы здесь. Просто боли и неудобства неизбежны в такой ситуации, но, в целом, они не имеют существенного значения.

Этот переход был, во многих отношениях, самым трудным за все эти дни. Во-первых, под ногами у нас все еще был изломанный торосистый лед, с зазубринами и острыми краями; временами казалось, что он прорежет и камики, и заячьи чулки и обязательно поранит ноги. Потом мы пробивались сквозь ледяные валуны, покрытые глубоким снегом, где нам пришлось буквально пропахивать путь, поднимая и выравнивая нарты, до боли напрягая мышцы.

В тот день мы наткнулись на следы двух песцов в этом глухом и диком крае, почти на 240 морских миль удаленном от северного побережья Земли Гранта.

В конце концов, пробираясь между хаотично разбросанными обломками тяжелых ледовых полей, разбросанных во всех направлениях, куда ни кинь взгляд, мы вышли к лагерю Бартлетта. Он только-только успел забраться в иглу; его люди и собаки, измотанные тяжелой работой по пробиванию пути, нуждались в отдыхе.

Я дал ему возможность хорошенько выспаться перед тем, как снова пускаться в путь. А пока мои люди строили иглу, разгрузил нарты Бартлетта примерно на сотню фунтов, чтобы они легче перенесли этот ухабистый путь. Для наших нарт, идущих по уже проторенному следу, добавка веса была не так уж и ощутима. Несмотря на безумно тяжелый путь, этот переход на добрых 12 миль приблизил нас к цели.

Мы уже пересекли 87-ю параллель и вошли в зону постоянного дневного света: солнце за время нашего последнего перехода не уходило за горизонт. Осознание того, что мы пересекли 87-ю параллель, сохранив людей и собак в хорошем состоянии, да к тому же со значительным запасом продуктов, позволило мне с легким сердцем лечь спать в ту ночь. Всего в шести милях от этой точки, на широте 87°6', около трех лет назад, я вынужден был повернуть назад с изможденными собаками, подходящими к концу запасами и с тяжелым, исполненным отчаянья сердцем. Мне тогда казалось, что история моей жизни дописана и на ней поставлен жирный крест.

И вот теперь, постарев на три года и оставив за плечами еще три года постоянной усталости и горестей этой неумолимой игры, я снова стоял за пределами 87-й параллели и стремился вперед к цели, которая манила меня столько лет. Но даже в этот момент, поставив свой персональный наивысший рекорд и имея хорошие перспективы, я не смел возлагать слишком больших надежд на этот белый искромсанный лед, расстилавшийся передо мной на 180 морских миль к северу, а именно это расстояние отделяло меня от последней точки маршрута. Я столько лет верил, что смогу это сделать и что это – мое предназначение, но я всегда напоминал себе о том, как много людей, лелеявших эту мечту, в конце уходили ни с чем.

Когда я проснулся на следующий день, 28-го марта, небо было ясным и сверкающим, но впереди лежала плотная дымчатая грозная мгла, которая плыла над ледяным пространством, и дул жгучий северо-восточный ветер, а на языке Арктики это читается просто: «открытая вода». Неужели снова неудача? На этот вопрос никто не мог дать ответа. Бартлетт, конечно, покинул лагерь и пошел прокладывать путь задолго до того, как мы с моими людьми проснулись. Это соответствовало моему ранее разработанному генеральному плану: пока основная партия спит, опережающая идет вперед, и наоборот, так чтобы оба отряда встречались каждый день.

Пройдя в хорошем темпе шесть часов по следу Бартлетта, мы вышли к лагерю у широкой полыньи. Небо на северо-западе, севере и северо-востоке было черным, как будто наполненным влагой, а внизу лежал густой туман, который мы видели впереди на протяжении всего нашего пути. Чтобы не беспокоить Бартлетта, мы разбили лагерь в сотне ярдов поодаль, стараясь как можно меньше шуметь, поставили иглу и после обычного ужина, состоящего из пеммикана, галет и чая, улеглись спать. Мы прошли 12 миль, причем шли по гораздо лучшей, чем последние несколько переходов, дороге, почти не отклоняясь в стороны, напрямик по большим ледяным полям, перемежающимся молодым льдом.

Я только начал проваливаться в сон, как услышал треск и рокот льда совсем недалеко от иглу, но поскольку шум был еще не слишком сильный и длился недолго, я счел, что происходит закрытие полыньи, расположенной прямо перед нами. Удостоверившись, что рукавицы лежат так близко, что в случае чего я смогу сразу же до них дотянуться, я перевернулся на бок на оленьей шкуре и снова настроился на сон. Я уже почти задремал, как вдруг услышал чей-то отчаянный крик снаружи.

Вскочив на ноги и выглянув через смотровое окошко нашего иглу, я пришел в ужас: широкая полоса черной воды отделяла два наших иглу от лагеря Бартлетта, а кромка воды находился прямо у выхода из иглу. На противоположной стороне полыньи стоял один из людей Бартлетта; он истошно орал и отчаянно жестикулируя, как только может кричать и жестикулировать до смерти испуганный эскимос.

Разбудив своих компаньонов, я ногой выбил снежную глыбу, закрывавшую вход в иглу, и стремглав выскочил наружу. Льдина треснула в футе от того места, где была привязана моя упряжка, и собак отделяли от воды всего несколько дюймов. Вторая упряжка чуть не оказалась погребенной под ледяным гребнем – ледяная глыба чудом остановилась, накрыв только трос, которым были привязаны собаки. Иглу Бартлетта двинулось в дрейф, направляясь на восток на осколке плавучей льдины, а вокруг, насколько можно было рассмотреть сквозь исходящий от полыньи туман, была только черная вода и ничего более. Похоже было на то, что ледяной плот, уносящий партию Бартлетта, должен через какое-то время причалить к нашей льдине, и я крикнул его людям, чтобы они запрягали собак и были готовы при первой возможности рвануть к нам.

После этого я стал оценивать наше собственное положение. Два наших иглу, Хэнсона и мое, находились на небольшом обломке старого ледяного поля, который в нескольких ярдах от нас отделялся трещиной и невысоким гребнем торосистого льда от большого ледяного поля, лежащего западнее. Было совершенно очевидно, что достаточно небольшого растяжения или сжатия, чтобы мы оторвались от ледяного поля и пустились в дрейф подобно отряду Бартлетта.

Я выгнал Хэнсона и его людей из иглу, приказав всем немедленно собираться и запрягать собак, а пока они этим занимались, выбрал место, где можно было перебраться через трещину на большое ледяное поле западнее нас. С помощью ледорубов мы выровняли лед, засыпав трещину осколками, и получили поверхность, по которой могли пройти нарты. Как только с перевозкой грузов было покончено, мы в сравнительной безопасности разместились на большом ледяном поле и стали в полной боевой готовности ждать у края полыньи, когда же появится возможность помочь Бартлетту и его партии вместе с нартами перебраться на нашу льдину.

Ледяной плот подплывал все ближе и ближе, пока одна его сторона не уперлась в наше ледяное поле. Оба ледяных края были практически на одном уровне, поэтому он пристал к нашей льдине, как лодка к причалу, и мы без труда перетащили к нам Бартлетта с его людьми и нартами.

Всегда существует риск того, что полынья откроется прямо посреди большого ледяного поля, например, того, на котором мы находились, но тратить время, необходимое для сна, сидя и ожидая, не случится ли чего, мы не имели права. Наши прежние иглу были для нас потеряны навсегда, поэтому не оставалось ничего другого, как строить новые и незамедлительно готовиться ко сну. Что и говорить – эта лишняя работа не принесла нам особенного удовольствия. В ту ночь мы все спали в рукавицах, в любой момент готовые к неожиданностям. Если бы новая полынья открылась прямо под спальным местом нашего иглу и опрокинула нас в воду, нам следовало не удивляться, оправившись после шока от освежающей ванны, а выбираться, вытряхивать воду из меховой одежды и готовиться к следующему шахматному ходу нашего заклятого врага – льда.

Несмотря на страшную усталость и рискованное положение нашего лагеря, этот последний переход существенно продвинул нас вперед по сравнению с нашим рекордом трехлетней давности – в прошлый раз мы, очевидно, остановились на отметке 86°12' – поэтому я лег спать с чувством удовлетворения от того, что я, наконец, побил свой собственный рекорд, и не важно, что принесет нам грядущий день.

Следующий день, 29 марта, не был для нас удачным. Хотя мы устали и нуждались в отдыхе, но не собирались устраивать пикник на берегу этого арктического Флегетона[62], который, час за часом, с севера, северо-востока и северо-запада извергал черный дым, как во время пожара в степи. Это облако, образовавшееся из сконденсировавшегося пара и отражающееся в черной воде, было таким плотным, что мы не видели противоположного берега полыньи, если, конечно, у нее вообще был берег на северной стороне. Все, видимое нами, свидетельствовало о том, что мы разбили лагерь на самом краю открытого полярного океана, который, по представлениям мифотворцев, был вечной преградой на пути человека к северному концу земной оси.

От одного этого перехватывало дыхание, но сделать мы не могли ничего – только ждать. После завтрака мы осмотрели все нарты, отремонтировали то, что требовало ремонта, высушили одежду, а Бартлетт попытался измерить глубину океана, но вытравив 1260 саженей проволоки, так не достиг дна. Он не решился использовать всю длину проволоки, опасаясь, что вследствие какого-либо дефекта, она может порваться и тогда мы лишимся какой-то ее части; нам хотелось сохранить как можно больше из того, чем мы располагали, для «крайнего северного предела», и мы надеялись, что это будет Северный полюс. У нас осталось теперь только одно грузило, и я не мог позволить Бартлетту рисковать им здесь, предложив ему воспользоваться парой металлических полозьев для нарт, которые мы сняли с поломанных и везли с собой именно для этой цели.

Отметив по часам, что пора ложиться спать, – ведь теперь мы не могли по солнцу определить, когда наступает ночь, так как оно светило круглосуточно – мы снова вернулись в свои иглу, наскоро выстроенные после волнующих событий прошлой ночи. Лежавшая перед нами чернота глухо рокотала, напоминая шум отдаленного прибоя, и этот рокот постепенно нарастал. Для людей неопытных он мог казаться угрожающим, но на нас он подействовал ободряюще, так как мы знали, это означает, что преградившая нам путь полынья сужается, а, может быть, даже закрывается. Поэтому в ту ночь мы сладко спали в наших ледяных жилищах.

Барлетт, естественно, был разочарован, узнав, что даже во время своего 5-мильного марша на север в то утро он так и не дошел до 88-й параллели. Это было следствием северного ветра, который дул в течение последних двух дней и гнал льды к югу, пока мы пробивались через них на север. Мы прошли на полных 12 миль больше, чем показали его наблюдения, но потеряли их из-за того, что позади нас разрушался молодой лед и закрывались полыньи.

Именно Бартлетту выпало произвести здесь астрономические измерения, и он справился с этой задачей, как и Марвин пять лагерных стоянок назад, отчасти, чтобы поберечь мои глаза, а с другой стороны – чтобы у нас были независимые данные наблюдений разных членов экспедиции. После того как расчеты были закончены, мы сделали две копии – одну для Бартлетта и одну для меня. Теперь капитан был готов отправиться в обратный путь, держа курс на юг во главе моей четвертой вспомогательной партии с двумя эскимосами, одними нартами и восемнадцатью собаками.

Глубоко опечаленный, смотрел я на удаляющуюся широкую спину капитана. По мере увеличения расстояния он становился все меньше и меньше, пока, наконец, его широкоплечая фигура ни скрылись за ледяными холмами среди белого сверкающего простора, уходящего на юг. Однако времени для грусти не было; я резко повернулся и принялся за работу, которая требовала моего непосредственного участия. О Бартлетте я не тревожился. Я знал, что вскоре снова увижу его на корабле. Работа ждала меня впереди, а не за спиной. Бартлетт оказал мне неоценимую услугу, когда обстоятельства сложились так, что я вынужден был возложить на него львиную долю тяжелого бремени прокладывания пути, хотя изначально я планировал разделить эту работу между несколькими людьми.

Разочарование Бартлетта из-за того, что он не достиг 88-й параллели, было вполне естественным, но, вместе с тем, у него были все основания гордиться не только своей работой, но и тем, что он превзошел рекорд итальянцев на градус с четвертью. Я удостоил его чести возглавлять мою последнюю вспомогательную партию по трем причинам: во-первых, потому что он блестяще управлялся с «Рузвельтом»; во-вторых, потому что с самого начала экспедиции своим оптимизмом и ровным благожелательным отношением он умел сгладить возникавшее иногда напряжение; в-третьих, учитывал тот славный вклад, который внесла Великобритания в полярные исследования, я считал вполне естественным, чтобы именно британский подданный получил возможность сказать, что наряду с американцем он ближе всех стоял к Северному полюсу.

После ухода Бартлетта основная партия теперь имела в своем составе группы Хэнсона и собственно мою. Моими помощниками были Эгингва и Сиглу; а Хэнсону помогали Ута и Укеа. В нашем распоряжении было пять нарт и сорок собак, лучшие из тех 140, с которыми мы покидали корабль. С ними теперь мы и готовились выйти на финишную прямую нашего путешествия.

В тот момент мы находились в 133 морских милях от полюса. Меряя шагами лед за грядой ледяных торосов, под прикрытием которой были построены наши иглу, я разработал план. Нам следовало напрячь все свои силы и сделать пять переходов, как минимум по 25 миль каждый, ужав их по времени так плотно один за другим, чтобы завершить последний, пятый переход к полудню и успеть провести соответствующие замеры для определения широты. Я верил, что смогу справиться с поставленной задачей, если только позволят погода и полыньи. В последнее время лед становился все лучше, да и ветры дули северные, так что я надеялся, что серьезных неприятностей с продвижением вперед не будет.

Если бы что-нибудь помешало мне и я не смог покрыть эти расстояния в срок, у меня в запасе имелось два способа наверстать упущенное. Один заключался в том, чтобы соединить вместе два последних перехода, то есть преодолеть отведенное для четвертого перехода расстояние, сделать остановку, но не располагаться на ночлег, а просто пообедать, выпить горячего чаю, дать немного отдохнуть собакам, а затем снова отправиться в путь, так и не поспав. Второй способ состоял в следующем: после завершения пятого перехода двинуться дальше с легкими нартами, двойной упряжкой собак и с одним или двумя помощниками, оставив остальных в лагере. Даже если бы дорога оказалась хуже, чем мы ожидали, то восемь таких прогонов, как те три от 85°48' до 86°38', или шесть аналогичных нашему последнему, позволили бы нам достичь цели.

Но, просчитывая возможные варианты, я прекрасно понимал, что одних суток хорошего шторма будет вполне достаточно, чтобы открыть полыньи и нарушить все эти планы.

Пока я ходил взад и вперед, вырабатывая свой план, я вспоминал, что три года назад в этот день по пути на север мы пересекли «Великую полынью», и было это 1-го апреля 1906 года. Сравнение тогдашних и теперешних условий давало мне право надеяться на успех.

Приближался момент, ради которого я берег свои силы, момент, к которому я готовился 22 года и ради которого отказался от многого, тренируясь, словно перед соревнованиями. Несмотря на свой возраст, я чувствовал, что смогу удовлетворить те требования, которые предъявит ко мне будущее, и всем существом стремился поскорее подвергнуть себя этому испытанию. Что касается моих помощников, оборудования и продовольствия, то они были выше предела моих мечтаний прежних лет. Мою партию была просто мечтой во плоти: мои коллеги были так же сплочены и послушны моей воле, как пальцы моей правой руки.

Четыре мои эскимоса виртуозно владели приемами обращения с собаками, техникой санных перегонов по льду и борьбы с холодом, впрочем, как и подобает представителям коренных жителей Севера. Хэнсон и Ута вместе со мной три года назад достигли крайней северной точки той экспедиции, а Эгингва и Сиглу входили в состав отряда Кларка, оказавшегося на волосок от гибели и вынужденного в течение нескольких дней утолять голод моржовой шкурой своих сапог, так как ничего другого у них не осталось.

Пятым был молодой Укеа, который никогда до этого не принимал участия в моих экспедициях, но который, опережая всех остальных, если это было возможно, желал идти туда, куда я скажу. Потому что он всегда помнил о тех несметных сокровищах, которые, как я обещал, ждут каждого, кто дойдет со мной до конца: вельбот, винтовка, охотничье ружье, патроны, ножи и тому подобное. Такое благосостояние, находясь за пределами самых дерзновенных мечтаний эскимосов, даст ему возможность завоевать сердце дочери старого Иква с мыса Йорк.

Все эти люди слепо верили, что я непременно доставлю их обратно на сушу. Я отчетливо осознавал, что именно на мне сосредоточено внимание моей команды и движущей силой экспедиции являюсь я сам. Какой ритм я задам, в таком пойдут и остальные; но если я выдохнусь и выйду из игры, все остановится, как автомобиль с проколотой шиной. Я не перекладывал вину на обстоятельства, но со всей ответственностью шел им навстречу.

Непросто заставить собак прыгать через расширяющуюся трещину, но опытные погонщики умеют делать это с ходу, пользуясь обычными средствами – кнутом и голосом. Неопытный погонщик в этом случае, скорее всего, утопит всю упряжку. Чтобы заставить собак преодолеть страх перед открытой водой, иногда приходится прибегать к некоторым хитростям, например, встать впереди, и, низко держа руку и делая вид, будто держишь в ней какое-то лакомство, побуждать их к прыжку.

Примерно через милю случилось так, что, когда я перепрыгнул на край льдины за узкой полыньей, лед подо мной проломился и я рухнул в воду почти по пояс; но поскольку вода не достигла пояса моих водонепроницаемых меховых штанов, я успел стряхнуть ее прежде, чем она успела замерзнуть.

Полынья, однако, была не особенно широка, и нартам далась без труда.

Когда мы остановились, чтобы разбить лагерь возле огромной ледяной гряды, солнце, которое постепенно поднималось все выше, казалось, стало пригревать. Сооружая иглу, мы заметили низкие водянистые облака, лежавшие на востоке и юго-востоке в нескольких милях от нас, и поняли, что в том направлении открывается широкая полынья. Приближающееся полнолуние явно принималось за работу.

Солнце продолжало свой путь, да и луна все кружила и кружила по небу напротив солнца – серебряный диск против диска золотого. Глядя на этот мертвенно-бледный призрачный лик, такой блеклый на фоне яркого солнца, трудно было представить, что он обладает такой силой, которая может взволновать огромные ледяные поля, силой, которая способна даже сейчас, когда мы находились практически в виду цели, выставить перед нами преграду – непреодолимую полынью.

Всю долгую зиму луна была нашим другом: она давала нам свет. Благодаря ей мы каждый месяц могли охотиться целую неделю. Теперь она уже не казалась нам другом, ее присутствие грозило нам опасностями и воспринималось со страхом. Ее сила, которая раньше приносила нам пользу, теперь могла стать источником неисчислимых бед.

Когда, проспав нескольких часов, мы проснулись утром 3 апреля, погода все еще была ясной и тихой. В начале перехода нам пришлось пробираться через огромные скопления тяжелого торосистого льда, пуская в ход ледорубы. Это несколько задержало наше продвижение, но пробившись через старые льды, мы постарались наверстать упущенное время. Так как стоял полярный день и дневной свет сопровождал нас все время, мы могли продвигаться, не привязываясь к времени суток, а спать как можно меньше. Мы снова прошли в быстром темпе, потратив на это, как и раньше, 10 часов и проделав всего лишь 20 миль пути из-за того, что поначалу задержались, расчищая дорогу ледорубами, а потом нас ненадолго задержала узкая полынья. Мы были на полпути к 89-й параллели, и здесь я вынужден был затянуть пояс еще на одну дырочку.

Во время этого перехода мы видели гигантские торосистые гряды, но, к счастью, они не лежали на нашем пути. Весь день со всех сторон раздавались звуки крушащегося и стонущего льда, но движения льдов не наблюдалось. Либо, освободившись от давления ветра, лед успокаивался и приходил в равновесие, подаваясь к северу, либо ощущал влияние весенних приливных течений, связанных с активностью Луны. А мы все шли и шли вперед, и мне не стыдно признаться, что у меня часто-часто стучало в груди сердце и я уже, казалось, нюхом чуял дыхание успеха.

Нам до сих пор везло с полыньями, но меня постоянно преследовал еще больший ужас от мысли, что в самом конце нам повстречается полынья совершенно непроходимая. С каждым успешным маршем этот страх все усиливался. За каждой ледяной грядой я, затаив дыхание бросался вперед, со страхом, что как раз за ней может быть полынья, и когда я взбирался на ее вершину, я вздыхал с облегчением, но только до следующей гряды.

5-го апреля я дал своему отряду возможность поспать дольше, чем в предыдущие разы, потому что мы страшно вымотались и нуждались в отдыхе. Я определил широту, по моим данным мы находились на отметке 89°25', или в 35 милях от полюса; я решил в следующий раз остановиться лагерем с таким расчетом, чтобы сделать наблюдения в полдень, если будет видно солнце.

К полуночи мы уже снова были в пути. Небо обложили тучи, и над нами висел тот же серый свет без теней, как тогда, когда Марвин уходил в обратный путь. Небо было окутано бесцветной пеленой, постепенно темнеющей до почти черного цвета на горизонте, а лед – призрачной меловой белизны, как на ледяной шапке Гренландии – именно такими красками художник с хорошим воображением написал бы пейзаж с полярными льдами. Как это было непохоже на сверкающие поля под голубым балдахином, освещенные солнцем и полной луной, по которым проходил наш путь последние четыре дня.

Однако шли мы еще лучше, чем прежде. На старых льдинах, усыпанных ледяными булыжниками, почти не было снега, а сапфировой синевы озера были больше, чем когда-либо. Температура повысилась до минус 15°, благодаря чему уменьшилось трение нарт и хорошее настроение людей передалось собакам. Некоторые бодро вскидывали головы, лаяли и повизгивали на ходу.

Несмотря на серый свет дня и мрачноватую картину окружающего мира, мое настроение сдвинулось в лучшую сторону и страх перед полыньей полностью меня покинул. Я теперь чувствовал полную уверенность в успехе и, несмотря на физическое истощение после форсированных маршей последних пяти дней, я продолжал без устали идти вперед, эскимосы следовали за мной почти автоматически, хотя я знал, что они должны ощущать такую усталость, какую не способен был почувствовать мой возбужденный мозг.

Когда мы прошли, по моим оценкам, хороших 15 миль, мы стали, выпили чая, перекусили и дали отдых собакам. После этого мы прошли, опять-таки по моим оценкам, еще 15 миль. Итак, за 12 часов реального движения мы преодолели 30 миль. Многих дилетантов удивляет, как нам удалось все время увеличивать темп продвижения после того, как мы отослали назад все вспомогательные партии, особенно после ухода последней. Любому, у кого есть опыт переброски войск, никакие объяснения не нужны. Чем больше группа людей и количество нарт, тем больше вероятность поломок и задержек по той или иной причине. Большая партия никогда не сможет передвигаться так быстро, как маленькая.

Возьмем, к примеру, полк. Полк не сможет преодолеть такую же большую среднюю ежедневную дистанцию за несколько форсированных маршей, как команда, отобранная из того же полка. Отборная команда не преодолеет такую же большую среднюю ежедневную дистанцию, как отряд, отобранный из той же команды, а этот отряд не даст таких же хороших средних показателей в форсированных маршах, какой даст самый быстрый солдат из всего полка.

Точно так же в моей партии, сокращенной до пяти специально подобранных людей, каждый человек, собака и нарты были под моим личным надзором, под моим непосредственным руководством. Все понимали, что наступил момент, когда каждый должен использовать все свои внутренние ресурсы, поэтому естественно, что мы увеличили скорость по сравнению с предыдущими маршами.

Когда от нас уходил Бартлетт, практически, все нарты были отремонтированы, собраны были самые лучшие собаки, и все мы понимали, что должны достичь нашей цели и как можно быстрее вернуться назад. Погода нам благоприятствовала. Средний марш за все путешествие от суши до полюса составлял не менее 15 миль в день. Несколько раз нам даже удалось пройти по 20 миль, а за пять маршей, если считать от точки, где мы расстались с последней вспомогательной партией, средняя дистанция была около 26 миль.

Мой план состоял в том, чтобы на обратном пути делать сдвоенные переходы, то есть, покрыв расстояние одного северного перехода, позавтракать и выпить чаю, сделать еще один переход, поспать несколько часов и снова двинуться в путь. В сущности, мы почти укладывались в график. Если быть точным, за три перехода по пути назад мы покрыли расстояние пяти переходов по пути на север. С каждым выигранным днем снижалась вероятность того, под действием сильных ветров и подвижек льда будет стерт с поверхности след, проложенный по пути на север. Довлея над нами, чуть выше 87-й параллели располагалась область около 47 миль в ширину, которая внушала мне серьезные опасения. Двенадцать часов сильного ветра любого направления, кроме северного, могли превратить этот район в море открытое. Поэтому я облегченно вздохнул только тогда, когда 87-я параллель осталась позади.

Следует, наверное, напомнить, что экспедиция 1905–1906 годов, хоть и начала свой путь на Северный полюс так же, как и эта, последняя, с северного побережья Земли Гранта, возвращалась все же другим маршрутом и достигла суши у побережья Гренландии. Это произошло потому, что сильные ветры отнесли льды, по которым мы продвигались на север, далеко на восток от нашего первоначального курса. На этот раз подобной напасти не случилось. На большей части пути след сохранился. Обновляемый нашими вспомогательными партиями, он был легко различим и на всем своем протяжении имел вполне приличное состояние. Кроме того, как для людей, так и для собак продуктов питания у нас было в достатке, а качество нашего снаряжения легко позволило бы нам поучаствовать в гонках, захоти мы этого.

К тому же, можно было не беспокоиться о поддержания у команды бодрости духа. Короче говоря, все благоприятствовало нам. Первые пять миль нашего обратного путешествия мы пролетели, как на крыльях. Затем мы подошли к узкой трещине, заполненной молодым льдом. Здесь можно было попробовать измерить глубину океана, ведь на полюсе из-за большой толщины льда мы не смогли этого сделать.

Нам удалось пробить лед и опустить лот в воду. Так и не достигнув дна, прибор показал 1500 саженей. Когда эскимосы выбирали лот, проволока оторвалась и вместе с грузилом пошла ко дну. С потерей грузила и проволоки вал для ее наматывания стал ненужным, и мы выбросили его, тем облегчив нарты Укеа на 18 фунтов. До первого лагеря, который располагался на 89°25' северной широты, мы добрались довольно быстро, и переход показался бы мне легким и приятным, если бы мои глаза, натруженные во время проведения на слепящем снегу широтных наблюдений, не давали о себе знать.

После нескольких часов сна мы с эскимосами снова поспешили в путь на собаках qui vive[65].

Начиная с этой стоянки, я начал применять систему, которая использовалась на протяжении всего обратного пути – кормить собак в соответствии с пройденным ими расстоянием, то есть за двойной перегон они получали двойную порцию пищи. У меня была такая возможность за счет ресурса питания, которым были сами собаки и который я мог бы использовать в случае серьезной задержки из-за открытой воды.

На следующей стоянке мы сварили чай и пообедали в наших иглу, давая в это время собакам отдохнуть, и снова пустились в путь. Погода пока держалась прекрасная, хотя явно наметились признаки приближающихся изменений. В своем стремлении добраться до следующей оборудованной стоянки, нам пришлось напрячь все свои силы; когда же цель была достигнута, мы, наскоро поужинав, завалились спать. Не ожидай нас впереди готовые принять людей иглу, кто знает, смогли ли бы мы успешно преодолеть лежавший перед нами участок пути.

В пятницу 9 апреля денек выдался то еще. Весь день, усиливаясь с каждым часом, дул северно-северо-восточный ветер, в конце концов перешедший в штормовой, температура при этом колебалась в интервале от 18° до 22° ниже нуля. Все полыньи, которые мы пересекали по пути на север, теперь сильно расширились, кроме того, образовались новые. На одну такую мы наткнулись чуть севернее 88-й параллели; она имела не менее мили в ширину, но, к счастью, была покрыта молодым льдом, по которому мы смогли пройти. Этот день не вселил в нас бодрости. Во второй половине перехода под напором ревущего штормового ветра вокруг нас и прямо под нашими ногами стали нагромождаться ледяные торосы. К счастью, мы двигались почти по ветру; если бы ветер дул нам в лицо, мы бы не смогли ни продвигаться вперед, ни держаться следа.

Собаки большую часть пути летели по ветру галопом, под напором шторма лед, видимо, вместе с нами сдвигался в южном направлении. Все это напомнило мне то неистовство стихии в 1906 году, когда мы вынуждены были по пути назад возвратиться в наш «штормовой лагерь». Нам повезло, что не было бокового движения льда, иначе не миновать нам серьезных неприятностей. В ту ночь, остановившись в лагере на 87°47' северной широты, я записал в дневник: «Путь отсюда к полюсу и обратно можно назвать славным спринтерским забегом с безумным финишем. Это стало возможным лишь благодаря тяжелому труду, постоянному недосыпанию, многолетнему опыту, превосходному оборудованию, и милости судьбы в том, что касается погоды и открытой воды».

За ночь буря выдохлась и постепенно стихла, оставив после себя только плотный туман. Идти при такой видимости – серьезное испытание для глаз, поскольку следа практически не видно. Несмотря на то, что было всего 10° ниже нуля, нам в тот день удалось осилить только ту часть пути, которая соответствовала последнему переходу Бартлетта, правда, мы и не пытались пройти больше, так как собаки еще не восстановили силы после бешеной гонки предыдущего прогона, а их желательно было сохранить в лучшей, по возможности, форме для следующего дня, так как я предполагал, что мы столкнемся с трудностями передвижения по молодому льду. Здесь нам пришлось пристрелить несколько собак. Всего их осталось 35 штук.

В воскресенье 11 апреля выдался ясный день; солнце вышло из-за туч, как только мы покинули лагерь. Воздух был практически недвижим, а солнце светило необыкновенно ярко и, казалось, даже пригревало. Не будь у нас защитных очков, мы бы страдали от слепящей белизны снега. Памятуя о том, что начало нашего пути на север не было гладким, мы были готовы к подвохам и сейчас, но были приятно разочарованы. Когда мы продвигались на север, этот участок нашего пути был покрыт молодым льдом, и нам казалось вполне вероятным, что на обратном пути мы встретимся с открытой водой, или, в лучшем случае, наш след будет уничтожен; между тем, подвижек льда, которые бы нарушили наш след, здесь не наблюдалось.

Видимо, этих мест еще не коснулось боковое – с востока или запада – движение льда. Это огромное, невероятное везение! Сама природа благоприятствовала нам на пути к дому и, быть может, именно в этом основная причина малого числа осложнений. Мы остановились перекусить в наших иглу, построенных у полыньи, и как только покончили с едой, позади нас открылась полынья. Мы успели перейти через полынью как раз вовремя. Вблизи стоянки мы обнаружили свежие следы песца: животное, очевидно, было потревожено нашим приближением. Это были самые северные следы зверька, какие нам пришлось встретить.

Вдохновленные сопутствующей удачей, мы снова поднажали и, преодолев два прогона, остановились в лагере вблизи 87-й параллели. Запись, которую я сделал в своем дневнике в ту ночь, стоит процитировать: «Завтра надеюсь дойти до иглу, в котором останавливался Марвин перед тем, как отправиться на сушу. Буду рад, если мы снова переберемся на большие ледяные поля. Эта область даже в феврале и начале марта была открытой воды, а сейчас покрыта молодым льдом, крайне ненадежным, чтобы по нему можно было возвращаться. Несколько часов крепкого ветра – восточного, западного или южного – превратят этот регион в одну большую полынью, протяженностью 50–60 миль на север и юг и неизвестно как далеко на запад и восток. Только спокойная погода или северный ветер могут сделать это место проходимым».

Двойной переход привел нас к лагерю Абруцци на широте 86°38', который получил свое название в честь добравшегося до крайней северной отметки герцога Абруцци. След был нарушен в нескольких местах, но нам каждый раз удавалось без особого труда находить его. Следующий день принес нам горькое разочарование. Во время перехода резкий юго-западный ветер время от времени швырял нам в лица колючие, как иглы, горсти снега и норовил пробраться в любую щель в одежде. Но радость оттого, что мы можем продвигаться вперед по молодому льду, была так велика и неподдельна, что все остальное по сравнению с ней казалось пустяками. Мы завершили этот переход в лагере Нансена, названном так в честь крайней дальней северной точки, до которой дошел Нансен.

Наверное, судьбе было угодно, чтобы наш путь домой был полон контрастов, ибо на следующий день сияло солнце и погода была тиха и ласкова. Но, несмотря на хорошую погоду, собаки, обессиленные предыдущими переходами, с трудом тащили нарты. Они шли шагом, и совершенно невозможно было заставить их перейти на бег, несмотря на незначительную загрузку нарт. Хэнсон и эскимосы тоже явно выдохлись, поэтому мне показалось разумным внести коррективы в наш план и сделать одинарный переход вместо обычного двойного.

Хорошенько выспавшись, мы снова отправились в путь, намереваясь преодолеть расстояние двух переходов на север, но тут стало сказываться действие ветра. Еще до того, как мы разбили лагерь, лед начал трескаться и недовольно скрипеть вокруг наших иглу. После того как мы вышли из лагеря, путь нам преградила только что открывшаяся полынья, и мы вынуждены были переправляться через нее на небольшой льдине, как на пароме.

Между этим и следующим лагерем на 85°48' северной широты мы обнаружили три иглу, в которых останавливались Марвин и Бартлетт, когда их задержала широкая полынья, которая теперь была покрыта льдом. По конструкции и характеру исполнения мои эскимосы сразу определили, что эти иглу строили люди из партий Марвина и Бартлетта. Эскимосы почти всегда могут сказать, кто строил ледяное жилище; и хотя при постройке иглу придерживаются общих принципов, индивидуальные особенности исполнения легко распознают этими детьми Севера.

Во время первого перехода того дня мы обнаружили, что след сильно пострадал, а лед под давлением ветра изломан в разных направлениях, поэтому мы решили поторопиться, заставляя собак перепрыгивали с одного обломка льда на другой. Во время второго перехода мы увидели свежий след медведя, наверное, того же самого, что наследил, когда мы шли на север. По пути на каждом шагу попадались трещины и узкие полыньи, но их удалось перейти без существенных задержек. Встретилась нам полынья с милю шириной, которая образовалась после того, как мы ушли к полюсу, и затянувший ее молодой лед теперь начинал вскрываться.

Мы могли проскочить, а могли потерпеть неудачу. Однако теперь у нас было существенное преимущество: нарты были гораздо легче, чем по пути на север, и мы могли попытаться перебросить их через тонкий лед так быстро, чтобы они, не задерживаясь на поверхности, только скользнули по ней. Во всяком случае, сложившаяся ситуация не показалась никому из нас необычной, никто не вздрогнул и ни у кого не участился пульс. Все было в порядке вещей, то, что мы делали, было частью нашей ежедневной работы.

Уходя из лагеря, где останавливались на обед, мы обратили внимание на внезапно образовавшиеся на юге литые черные грозные тучи, которые сулили разразиться бурей, но ветер улегся, и мы в тихую погоду при ярком солнечном свете после 18-часового перехода прибыли в следующий лагерь, где Марвин, делая замер в 700 саженей, потерял проволоку и ледорубы. Здесь мы находились приблизительно в 146 милях от суши.

Спускаясь от вершины холма Северного полюса, мы были в хорошей форме, и следующий сдвоенный переход, пришедшийся на 16–17 апреля, привел нас в одиннадцатый лагерь, к отметке 85°8' северной широты, что в 121 миле от мыса Колумбия. Во время этого перехода мы пересекли семь полыней и шли по следу, который не единожды прерывался. Все это удлинило наш путь и затянуло этот переход до 18 часов.

Суббота, 18 апреля, застала нас все еще спешащими по следу, проложенному Марвином и Бартлеттом. Они потеряли тогда основной след, но для нас это не имело большого значения, разве что сказалось на времени перехода. Идя по основному следу, мы могли бы делать более длительные переходы, так как вместо того чтобы строить для себя новые иглу, мы могли бы использовать для ночевки иглу, построенные по пути к полюсу. Это был еще один 18-часовой переход; начало его было спокойным и теплым, но что касается меня лично, то финиш был крайне неудачным. В течение дня моя одежда стала влажной от пота. Кроме того, наши длительные переходы и кратковременные перерывы на сон сбили нас с ежедневного ритма, вернув к дневным переходам, когда солнце светит в лицо и прямые солнечные лучи в сочетании с юго-западным ветром привели мою кожу в такое состояние, что лицо горело и сводило судорогой.

Испытывая ужасные мучения, я утешался лишь мыслью о том, что мы были уже менее, чем в сотне миль от земли. Я старался забыть о страданиях плоти, глядя на облака над землей, которые уже были видны из лагеря. Принять их за что-либо другое никак невозможно: они висят над сушей постоянно, а образуются при конденсации влаги земли в верхних слоях атмосферы. Мы знали, что, может быть, уже завтра мы сможем увидеть и самое землю. Кроме всего прочего, собаки снова выбились из сил. Три из них полностью выработались. Мы выдали собакам дополнительный паек и решили задержаться на этой стоянке, с одной стороны, из-за собак, а с другой – чтобы снова вернуться к ночным переходам, когда солнце светит в спину.

На следующем переходе в ночь с субботы на воскресенье, с 18-го на 19-е апреля, погода оставалась благоприятной, и мы продолжали идти, укладываясь в намеченный мною график. Более длительный сон предыдущей ночью помог восстановиться и нам, и собакам, и около часа дня мы с новыми силами вновь отправились в путь. В четверть третьего мы миновали иглу Бартлетта на северной стороне огромной полыньи, образовавшейся после нашего ухода на север. Переход через эту полынью занял чуть больше двух часов.

Около одиннадцати часов вечера нам удалось снова отыскать основной след, который проложила во время первых переходов еще партия первопроходцев во главе с Хэнсоном. Когда я, шагая впереди саней, обнаружил его и просигнализировал об этом своим спутникам, они чуть с ума не сошли от радости. Территория, по которой мы только что прошли, была в прошлое полнолуние открытым морем, и достаточно было хорошего ветра любого направления, кроме северного, чтобы она стала им снова; северный же ветер мог привести к образованию торосов, и поверхность полыньи стала бы напоминать хаотически торчащие в разных направлениях осколки стекла.

Читателю может показаться удивительным, что мы могли опознавать следы нашего передвижения на север на этих однообразных ледяных просторах, да еще отыскивали их на обратном пути. Но, как я уже говорил, мои эскимосы узнают, кто построил и даже, кто жил в иглу, руководствуясь тем же инстинктом, благодаря которому перелетные птицы узнают свои старые прошлогодние гнезда; и я так долго путешествовал по просторам Арктики и так долго жил вместе с этими детьми природы, наделенными необычайно тонким чувством местности, что у меня это чувство развилось почти так же хорошо, как и у них.

В полночь мы наткнулись на обломки нарт, которые Эгингва оставил по пути к полюсу, а в три часа утра 19-го апреля добрались до иглу, в которых ночевали Макмиллан и Гудселл на обратном пути. Мы одолели три авангардных перехода Хэнсона за пятнадцать с половиной часов.

В тот день одна из собак совершенно выбилась из сил, и пришлось ее пристрелить. Теперь у нас осталось 30 животных. В конце перехода вдали на юге показались очертания холмов Земли Гранта, что привело нас всех в крайнее возбуждение. Наверное, с таким же вожделением смотрят на берег долгожданной земли потерпевшие крушение мореплаватели.

За следующий день мы снова преодолели расстояние двух переходов. Выйдя во второй половине дня, мы дошли до шестого лагеря, вскипятили чайку, слегка перекусили и снова пустились в путь. Рано утром 20-го апреля мы достигли пятого лагеря.

До сих пор нас, оберегая от всех трудностей и опасностей, как будто прикрывал своими крыльями ангел. В то время, когда Бартлетт и Марвин, и, как я узнал позже, Боруп, застревали из-за разводий, нас ни одна полынья не задержала больше, чем на пару часов. Иногда лед был достаточно твердым, чтобы по нему можно было пройти; иногда мы делали небольшой крюк; иногда приходилось ждать, пока полынья закроется; иногда использовали небольшую льдину и переправлялись на ней, как на импровизированном пароме, но какой бы способ мы ни выбрали, нам удавалось обойтись без серьезных затруднений.

Казалось, что демон – страж полярной пустыни, наконец-то свергнут человеком, окончательно побежден и вышел из игры.

Однако, теперь мы входили в зловещую сферу влияния «Великой полыньи», и в пятом лагере от мыса Колумбия, или в первых иглу, построенных к северу от полыньи, я, проведя крайне беспокойную ночь, по ряду характерных симптомов сам себе поставил диагноз – ангина. Правда, за время последнего перехода мы сильно приблизились к материку, и это не могло не утешить меня в моих страданиях. Я знал, что через 3–4 дня, если, конечно, ничего нам не помешает, я снова почувствую землю под ногами. Несмотря на сильную боль в горле и бессонную ночь, эта светлая мысль принесла мне большое облегчение.

Когда мы приблизились к судну, я увидел Бартлетта. Он, перепрыгнув через поручни, шел мне навстречу по краю припая. Еще до того, как он раскрыл рот, я по выражению его лица понял, что у него для меня плохие новости.

– Вы еще ничего не слышали о бедняге Марвине? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

Тогда он сказал мне о том, что, возвращаясь на мыс Колумбия, Марвин утонул в «Великой полынье». Это известие подкосило меня, убило всю радость, которую я испытал при виде корабля и капитана. Это была горькая пилюля в кубке успеха. Поначалу было трудно осознать, что человек, который работал со мной бок о бок, в течение долгих месяцев преодолевая все опасности и лишения, чьим усилиям и примеру я был обязан успехом экспедиции, уже никогда не встанет со мной рядом. Даже обстоятельства его смерти навсегда останутся под завесой тайны. Он был один, когда под ним проломился коварный молодой лед, едва успевший затянуть тонким слоем поверхность открытой воды. Он был единственным белым человеком во вспомогательной партии, возвращавшейся под его началом на сушу. В тот день, когда случилось несчастье, он, согласно установленному порядку, первым покинул лагерь и ушел вперед по следу, предоставив эскимосам возможность собраться, запрячь собак и отправиться вслед за ним.

Когда он подошел к «Великой полынье», на ее краях, вероятно, был твердый надежный лед, и он в спешке не обратил внимания на то, что по направлению к центру полыньи лед становился все тоньше, а когда заметил, было уже поздно останавливаться, и он оказался в воде. Эскимосы были слишком далеко, чтобы услышать его крики о помощи, и в ледяной воде конец, должно быть, наступил очень быстро. Этот человек, который никогда не боялся оставаться в одиночестве, исполняя свои обязанности, в конечном счете, встретил смерть в одиночку.

Идя по следу его ног, эскимосы его партии подошли к тому месту, где был проломлен лед – первый признак того, что произошел несчастный случай. Один из эскимосов рассказывал, что на поверхности воды еще видна была меховая куртка, а состояние льда по краям свидетельствовало о том, что Марвин не единожды пытался выбраться из воды, но лед оказался настолько тонким, что отламывался и крошился под его тяжестью, и он снова погружался в воду.

К тому времени, как подошли эскимосы, он уже был мертв. К сожалению, они не смогли вытащить его тело, так как не было никакой возможности к нему подобраться. Безусловно, они прекрасно понимали, что произошло с Марвином; но с детской легковерностью, свойственной их расе, остановились лагерем у полыньи в надежде, что произойдет чудо и он все-таки вернется. Время шло, а Марвин все не возвращался, и тогда Кудлукту и Харригана охватил страх. Полностью уверившись в том, что Марвин действительно утонул, они в ужасе сбросили с нарт все, что ему принадлежало, чтобы его дух, если он вернется к ним на этом пути, смог найти свои вещи и не преследовал их. После этого они направили упряжки в сторону земли и рванули вперед изо всех сил.

Худощавый, спокойный, с открытым лицом и сдержанной манерой поведения, Росс Марвин, с первого взгляда производивший впечатление серьезного и искреннего человека, был бесценным коллегой. В течение нескольких напряженных недель, предшествовавших отплытию «Рузвельта», он не покладая рук работал, занимаясь сборкой и проверкой оборудования, которое в невероятных количествах поставлялось на борт. То было горячее время, и мы все трое – Марвин, Бартлетт и я – просто выбивались из сил. Во время плавания на север он всегда был готов взят на себя выполнение самых разных работ, будь то проведение наблюдений на палубе или распределение грузов в трюме. Когда мы взяли на борт эскимосов, он своим добрым нравом, спокойной прямотой и способностью к самой разнообразной физической работе сразу же заслужил их дружеское расположение, заставив уважать себя. С самого начала стало ясно, что он сумеет справиться с этим диким народом как никто другой.

И в дальнейшем, когда в полярных условиях возникали суровые проблемы в быту и в работе, он встречал их лицом к лицу, спокойно, без жалоб, проявляя неизменную настойчивость, которая всегда давала результат, и я знал, что Росс Марвин – это человек, который выполнит любую поставленную перед ним задачу. Его непосредственной обязанностью были наблюдения приливно-отливных движений и метеорологические исследования, а его математическая подготовка оказала мне неоценимую помощь, когда, во время долгой полярной ночи мы разрабатывали планы проведения переходов, транспортировки полезных грузов и формирования вспомогательных партий. Во время весеннего санного похода 1906 года он руководил отдельным отрядом.

Когда в океане разыгрался сильнейший шторм, и мои партии безнадежно разбросало среди хаоса изломанного льда, отряд Марвина, как и мой, находившийся дальше к северу, отнесло в восточном направлении к побережью Гренландии, откуда он благополучно привел своих людей обратно на судно. Из этой экспедиции он вернулся, детально изучив Арктику и глубоко усвоив основополагающие принципы успешной работы в северных регионах, поэтому, когда он пошел с нами на север в 1908 году, он уже был ветераном, на которого можно было полностью положиться в любых, в том числе в критических ситуациях.

Останки Росса Г. Марвина покоятся далеко на севере в глубинах Полярного моря[68], севернее многих других, положивших жизнь при покорении Арктики. На северном побережье Земли Гранта мы сложили ему памятник – каменную пирамиду, – а на ее вершине поместили простую табличку с надписью: «Памяти Росса Г. Марвина (Корнелльский университет), утонувшего в возрасте 34 лет 10 апреля 1909 года в 45 милях к северу от мыса Колумбия при возвращении от 86°38' северной широты». Этот кенотаф[69] смотрит с пустынного унылого берега на север, туда, где Марвин встретил свою смерть. Его имя пополнило славный список героев Арктики, наряду с Уиллоуби, Франклином, Зоннтагом, Холлом, Локвудом и другими, кто закончил свою жизнь в пути, и скорбящих о нем, может быть, утешит тот факт, что его имя теперь навсегда будет неразрывно связано с завоеванием последнего из великих трофеев, за которые почти 4 столетия люди четырех цивилизованных наций страдали, боролись и погибали.

К счастью, когда эскимосы из отряда погибшего Марвина выбрасывали на лед его вещи, они не заметили маленького полотняного свертка, в котором он хранил свои записи. Среди них оказалась запись, – вероятно, последняя, которая, может быть, хоть в какой-то мере сможет передать ту высокую степень преданности человека своему делу, которая была так характерна для Марвина. Привожу эту запись полностью. Как теперь известно, она была написана в тот самый день, когда я последний раз видел его живым, в день, когда он повернул на юг от своей крайней северной точки.

25 марта 1909 года. Настоящим удостоверяю, что я повернул назад от этого пункта вместе с третьей вспомогательной партией, а командир Пири продолжает продвигаться на север во главе партии из девяти человек с семью нартами со стандартными грузами и шестьюдесятью собаками. И люди и собаки в отличном состоянии. Предполагается, что капитан с четвертой и последней вспомогательной партией сделает еще пять переходов и после этого повернет обратно. Широтное наблюдение проводил 22 марта и еще одно сегодня, 25 марта. Копию записей моих наблюдений и расчетов прилагаю. Результаты получены следующие: в полдень, 22 марта, 85°48' северной широты.

Расстояние, пройденное за три перехода, составляет 50 минут широты, в среднем шестнадцать и две трети морских миль за один переход. Погода прекрасная. Дорога хорошая и с каждым днем становится все лучше.

С тяжелым сердцем отправлялся я в свою каюту на «Рузвельте». Несмотря на сопровождавшее нас на обратном пути везение, смерть Марвина еще раз напомнила об опасности, которой все мы подвергались: во время этого путешествия то один, то другой из нас оказывался в водах полыньи.

Несмотря на удрученность, вызванную гнетущей новостью о судьбе Марвина, в течение суток после возвращения я чувствовал себя так же бодро, как обычно, и, если бы это понадобилось, готов был снова прокладывать путь. Но в конце суток наступила реакция – результат резкого изменения диеты и условий окружающей среды, следствие бездеятельности после постоянного физического напряжения. Конечно, этого и следовало ожидать: теперь у меня не было ни сил, ни желаний что-либо делать. Я не мог проснуться, чтобы поесть и не мог перестать есть, чтобы лечь поспать. Мой зверский аппетит не был результатом голода или скудного питания: на обратном пути от полюса пищи было более чем достаточно, по-видимому, это происходило оттого, что корабельная пища не была так же сытна как пеммикан, и мне казалось, я никак не могу наесться, никак не могу удовлетворить свой аппетит. Однако, зная, что переедать не стоит, я довольствовался тем, что ел понемногу, но часто.

Как это ни удивительно, но в этот раз у нас не отекали ноги, и через 3–4 дня мы все стали чувствовать себя, как обычно. Рассматривая фотоснимки эскимосов до и после санного похода, читатель, может быть, лучше уяснит, насколько велико было напряжение сил, которое мы испытали за время похода к полюсу и обратно, и представит себе нашу повседневную жизнь – изматывающий душу тяжкий труд на пределе сил и возможностей, который воспринимался нами как часть рутинной работы, необходимой для достижения цели.

Одной из первоочередных задач после возвращения на судно и восстановления режима сна была раздача наград служивших нам верой и правдой эскимосов. Всем им были выделены винтовки, патроны, ружья и заряды для ружей, топоры, ножи и прочее; и они радовались этим подаркам, как дети, которые получили несметное количество игрушек. Из всех вещей, которыми я в разное время их наделял, самыми ценными для них оказались подзорные трубы: ими можно было пользоваться на охоте, высматривая дичь на большом расстоянии. Те четверо, что дошли со мной до полюса, получили к тому же от меня вельботы, палатки и другие сокровища, но позже, когда я доставлял их к месту жительства на побережье Гренландии, которое лежало на пути следования «Рузвельта» на юг.

Несколько дней спустя возле нашего корабля появился красавец-песец и даже сделал попытку взобраться на борт. Один из эскимосов убил его. Поведение зверька было весьма необычным: он вел себя так же, как ведут себя эскимосские собаки, когда на них находит помрачение рассудка. Эскимосы говорят, что в окрестностях Китового пролива песцы часто подвергаются приступам такого рода болезни: известны случаи, когда они пытались ворваться в иглу. Болезнь, которой страдают полярные собаки и песцы, по внешним проявлениям схожа с одной из форм бешенства, но, по-видимому, не имеет никакого отношения к обычному бешенству, так как не опасна для человека и не заразна.

Погода, хоть и недвусмысленно весенняя, все же не была устойчивой. Например, в субботу 16 мая яркое солнце припекало, температура держалась высокая и окружавший нас снег исчезал, как по мановению волшебной палочки, так что вокруг судна даже стали образовываться лужицы; а сильный штормовой юго-восточный ветер следующего дня нес на нас обильный мокрый снег, ничуть не радуя нас этим, в целом, довольно неприветливым днем.

18-го мая бригада механиков всерьез взялась за котлы. Спустя четыре дня возвратились два эскимоса от Макмиллана, который продолжал вести наблюдения на побережье Гренландии, на мысе Моррис-Джесеп. Они привезли от него письмо, в которых он сообщал о некоторых подробностях своей работы, а 31-го прибыли из Гренландии и сами Макмиллан с Борупом, преодолев 270 миль обратного пути от мыса Моррис-Джесеп за восемь переходов, то есть в среднем по 34 мили за переход. Макмиллан сообщал, что он прошел на север от мыса Моррис-Джесеп до отметки 84°17' и измерил там глубину океана, которая оказалась равной 90 саженям, а также собрал данные по уровням приливов-отливов, которые он регистрировал в течение 10 дней. Их нарты были завалены шкурами и мясом 52 убитых ими мускусных быков, так что они едва справлялись с такой нагрузкой. В начале июня Боруп и Макмиллан продолжили свою работу: Макмиллан производил наблюдения за уровнем воды в Форт-Конгер, а Боруп возводил на мысе Колумбия уже описанный здесь памятник.

Пока Макмиллан занимался наблюдением приливов-отливов в Форт-Конгер, который расположен в заливе Леди-Франклин, чтобы завершить цикл наших работ на мысах: Шеридан, Колумбия, Брайант, Моррис-Джесеп и сопоставить их с данными, полученными экспедицией в заливе Леди-Франклин 1881–1883 годов, он нашел там еще остатки запасов злосчастной экспедиции Грили 1881–1884 годов – консервированные овощи, картофель, кукуруза, ревень, пеммикан, чай и кофе. Как ни удивительно, но и по истечении четверти века многие из этих продуктов хорошо сохранились, и члены нашего экипажа с удовольствием лакомились ими.

Одной из ценных находок был учебник, который принадлежал лейтенанту Кислингбери, погибшему вместе с экспедицией Грили. На форзаце сохранилась надпись: «Дорогому папе от любящего сына, Гарри Кислингбери. Пусть Господь будет с тобой и поможет тебе благополучно вернуться к нам». Там же, на земле было найдено старое пальто Грили, также хорошо сохранившееся. Мне кажется, Макмиллан даже надевал его несколько раз.

Вся команда дружно взялась за работу, предвкушая тот момент, когда «Рузвельт» снова повернет нос на юг, в сторону дома. Видя, что мы сделали генеральную уборку, эскимосы 12 июня и у себя навели порядок. Все, что можно было сдвинуть с места, было вынесено из их жилых помещений, а стены и полы были выдраены; потом все продезинфицировали, а стены еще и побелили. Во всем видны были признаки приближения лета. Поверхность льда становилась голубой, дельта реки обнажилась, и пятна протаявшей земли на берегу увеличивались почти с каждым часом. Даже «Рузвельт», казалось, почувствовал перемену и постепенно стал выпрямляться после сильного крена, который он получил под натиском льдов в начале зимы. 16-го июня был первый летний дождь, правда, на следующий день все озерца, образовавшиеся от дождя, замерзли. В тот день Боруп поймал мускусного теленка вблизи залива Маркем. Ему удалось затащить своего уникального пленника на борт живым, но несчастное животное дожило только до следующего утра, хотя стюард изо всех сил нянчился с ним, стараясь спасти ему жизнь.

В день летнего солнцестояния, 22-го июня, на пике арктического лета и в самый долгий день года всю ночь шел снег. Зато спустя неделю погода установилась почти как в тропиках, и мы изнемогали от жары, как бы странно это ни звучало. Полос открытой воды за мысом Шеридан становилось все больше и они все увеличивались в размерах, так что ко 2-му июля прямо за мысом уже образовалось озеро весьма значительных размеров. 4-го июля погода порадовала тех, кто ратовал за «спокойное 4-е»[70]. Отдавая дань памяти недавно погибшему Марвину, мы отнеслись к этому празднику как к обычному воскресному дню, только украсили корабль флагами, но даже ветер в этот день отказывался потрудиться, едва поддувая полотнища. В этот же день три года назад «Рузвельт» при сильном южном ветре покидал свое зимнее убежище, которое находилось почти в том же месте, где мы разместились в этот раз. Опыт тех дней убеждал меня в том, что в июле лучше подольше задержаться на этой позиции, давая возможность льдам в проливах Робсон и Кеннеди ослабнуть и раскрошиться.

«Рузвельт», казалось, вместе с нами предчувствовал скорое возвращение, продолжая постепенно выравнивать киль, так что через 4–5 дней этот процесс сам собой завершился. 8-го числа мы восьмидюймовым швартовом закрепили нос и корму судна, чтобы удержать его в таком положении, если вдруг оно подвергнется давлению со стороны льдов до того, как мы будем иметь возможность покинуть эту стоянку. В тот же день мы стали серьезно готовиться к отплытию домой. Работа началась с загрузки угля, который, напомню, был переправлен на берег вместе с другими грузами, когда мы перебирались на зимние квартиры, чтобы предотвратить потери в случае гибели судна от пожара, напора льдов и мало ли чего еще, в течение зимы. Подготовка судна к возвращению домой не требует подробного описания. Достаточно сказать, что этот процесс обеспечил тяжелой работой всю команду на хороший десяток дней.

После завершения этого периода Бартлетт отрапортовал, что судно готово к отплытию. Отслеживание ситуации вблизи берега показало, что пролив Робсон пригоден для навигации. Свою работу мы выполнили, наши усилия увенчались успехом, судно было готово к отплытию, а мы были в хорошей форме; и 18-го июля «Рузвельт» медленно отчалил от мыса и снова повернулся носом на юг. Лишь воспоминания о трагической судьбе Марвина омрачали радость успеха и заставляли нас скорбеть об этой утрате.

За мысом Юнион «Рузвельт», в соответствии с разработанным мною планом, был выведен через открытый ледяной простор к середине пролива.

Для судна класса «Рузвельта» это был наиболее удачный и самый быстрый способ оказаться на открытой воде, по крайней мере, гораздо лучший, чем держаться вблизи берега.

По пути к Бэттл-Харбор особых происшествий не произошло. Разумеется, как и любое плавание в этом районе даже при благоприятных условиях, оно требовало неусыпного внимания и навыков вождения судов по забитому льдом фарватеру. 8-го августа «Рузвельт», оставив льды за кормой, прошел мыс Сабин. Принятое нами на основании предыдущего опыта решение провести судно по середине пролива, а не вблизи берегов, позволило нам побить свой рекорд возвращения с мыса Шеридан 1906 года. Несмотря на то, что мы покинули мыс Шеридан значительно позднее, чем в прошлый раз, мы на 39 дней раньше достигли мыса Сабин. На все плавание от мыса Шеридан до мыса Сабин в 1906 году у нас ушло 53 дня, теперь – значительно меньше.

Мы сделали остановку у мыса Саумарез, вотчины эскимосов, и в шлюпке подошли к берегу. Именно там я впервые услышал о передвижениях д-ра Фредерика Кука[71] в прошлом году, когда он отсутствовал в Аноратоке. 17-го августа мы прибыли в Эта, и там мне стали известны дальнейшие подробности передвижений д-ра Кука во время его пребывания в этом регионе.

В Эта мы взяли на борт Гарри Уитни, который провел зиму в этих местах, занимаясь охотой. Здесь же нам удалось добыть более 70 моржей, которых мы раздавали эскимосам, возвращая их туда, откуда взяли прошлым летом.

Все они были словно дети, но каждый из них служил не на честь, а на совесть. Иногда они выводили нас из себя и испытывали наше терпение, но все же они были преданными и полезными тружениками. Кроме того, нельзя забывать, что каждого члена этого племени я знал почти четверть века и со временем, относясь к ним по-доброму, я стал проявлять личную заинтересованность в каждом из них, а ведь именно так должен относиться каждый человек к представителям любой менее цивилизованной расы, которые привыкли ему доверять и знают, что большую часть своей взрослой жизни они могут быть ему полезны.

Когда мы их оставляли, простые потребности их полярной жизни были лучше обеспечены, чем когда бы то ни было до этого, а те, кто участвовал в санном походе и в зимней и весенней работе на северном побережье Земли Гранта, так разбогатели, получив наши дары, что приобрели прочное положение в своей среде и стали «миллионерами» Арктики. Конечно, я знал, что, скорее всего, никогда больше их не увижу. Это чувство смягчалось сознанием успеха, но я не без сожаления смотрел в последний раз на этих странных и преданных людей, которые так много для меня значили.

Мы отошли от мыса Йорк 26 августа, а 5-го сентября уже входили в Индиан-Харбор. Отсюда я отправил первое сообщение миссис Пири:

«Обещанное выполнил. Достиг полюса. Самочувствие хорошее. С любовью». Вслед за ним ушла телеграмма Бартлетта матери и в числе других, сообщение Г. Л. Бриджману, секретарю Арктического клуба Пири: «Солнце», что, согласно нашей договоренности, означало: «Полюс завоеван. «Рузвельт» цел».

Через три дня «Рузвельт» зашел в Бэттл-Харбор. 13-го сентября из Сидни, мыс Бретон, преодолев 475 миль пути, пришел океанский буксир «Дуглас Томас», на борту которого находились представители Ассошиэйтед Пресс Риган и Джеффердс. Я приветствовал их словами: «Это новый рекорд в газетном бизнесе, ценю вашу любезность». Три дня спустя прибыл канадский правительственный кабельный пароход «Тириан» под командованием капитана Диксона, а на нем 23 специальных корреспондента, которые были спешно командированы на север, как только наши первые депеши достигли Нью-Йорка. 21 сентября, когда «Рузвельт» приближался к маленькому городку Сидни, что на мысе Бретон, мы увидели приближающуюся к нам красавицу – океанскую яхту.

Это была «Шейла», владелец которой, м-р Джеймс Росс, взялся доставить для встречи со мной миссис Пири и детей. Дальше в заливе мы повстречали целую флотилию лодок, которая приветствовала нас флагами и музыкой. Когда мы причаливали к берегу, вся набережная была заполнена людьми. Теперь, когда «Рузвельт» вернулся сюда, неся на своих мачтах, кроме звездно-полосатого полотнища и символа наших канадских хозяев и братьев, флаг, которого не видел еще ни один порт мира – флаг Северного полюса, этот маленький городок, в который я столько раз возвращался побежденным, оказал нам поистине королевский прием.

Осталось сказать совсем немногое. Нашей победой мы обязаны опыту, смелости, выносливости и преданности делу всех участников экспедиции, которые все, что имели, вложили в это дело; непоколебимой преданности и доверию руководителей, членов и друзей Арктического клуба Пири – движущей силы нашей победы, без которых она была бы попросту невозможна.