Друг, мануальный терапевт, рассказал про себя.

Как-то зимой, уезжая из Москвы в Минск, я оказался на Белорусском вокзале за 2 часа до отправления поезда. Осмотр вокзала занял 30 минут, и я решил прикупить в аптеке российских препаратов растительного происхождения, т. к. в Белоруссии они несколько дороже, да и простуда прихватила, лёгкий кашель, потливость — простыл…

Государствнная аптека оказалась совсем рядом на Тверской,1. Время позднее, очередь была длинная — человек 30, люди тихие, сдержанные (москвичи!!!). Помещение большое, акустика шикарная — каждое слово эхом отзывалось; пока очередь шла, я приступил к изучению витрин. (О чудо! почти весь ассортимент был выставлен на витринах!) Выбрал шрот и масло расторопши, мазь на основе прополиса, и…начал прислушиваться? Раздавались типичные вопросы и ответы: «Что вы мне посоветуете от кашля, ломоты в суставах и головной боли?» — «Дайте что-нибудь от температуры, кашля, ломоты в суставах и головной боли?» — «Колдрекс, леденцы, пастилки… антибиотики». Итого: 600—1500 рублей.

Вступать в полемику с провизором в процессе отъёма денег у граждан я не решился, вдруг нарушу местные законы и традиции… и решил устроить маленький спектакль.

Итак, подошла моя очередь:

— Что вы мне посоветуете от кашля?

— Леденцы «…»

— Сколько стоят?

— 300 рублей.

— Сколько? Говорите громче, пожалуйста, я плохо слышу!!!

— 300 рублей!

— А у вас есть мукалтин?

— Да.

— Сколько стоит?

— 5 рублей.

— Громче, я плохо слышу!

— 5 рублей! — Эхо разнесло весть по всей аптеке, очередь насторожилась, всё снимание с витрин перенеслось на нас с провизором.

— А есть трава термопсиса с содой? Их раньше копеечными таблетками называли?

— Есть!

— Сколько?

— 1 рубль!

— Уточните!

— 1 рубль!!! — Градус беседы повышался, провизор всё распалялась, и зрители начинали роптать.

— Микстура пертуссин?

— Есть!

— Сколько?

— 4-50!

— Мази прополиса?

— 12 рублей, но она гомеопатическая.

— Отлично!!!

— Шрот расторопши пятнистой?

— 8 рублей.

— Масло расторопши?

— 12 рублей.

В итоге я заказал:

— термопсиса 3 уп. х 10 таблеток = 3 рубля;

— мукалтин 2 уп. х 10 таблеток = 10 рублей;

— мазь прополиса 1 туб = 12 рублей;

— пертуссин 1 пузырёк = 4 рубля 50 копеек;

— шрот расторопши 1 пакет = 8 рублей.

За три часа неподвижного сидения на скамейке у меня затекли руки и ноги. И почему я не догадался подложить под себя мягкую подушечку? Чуть шевельнешься — и тут же дедушкин крик сквозь закрытую дверь дачного домика:

— Нэ рухайся! Сядь, як сыдив!

А самое пикантное — то, что одет я был при этом в бабушкину юбку и кофту. На голове бабушкина панама, в руках резная палка и большой букет цветов…

И весь этот балаган организовал мой дедушка Вася — абсолютный технарь и прагматик, лишенный всяческой романтики и ненужных глупостей.

Только став взрослым, я понял, каким романтичным был мой дед. До него мне так же далеко, как граблям до органа Берлинского собора.

Вообще он был довольно странным человеком — имел два высших образования (математик и авиастроитель), жил в разных городах, заведовал кафедрой в универе, но при этом до самой смерти ни разу (!) не бывал за пределами Украины. Даже моря не видел…

Телевизор почти не смотрел, возился с клубникой на даче, а на сон грядущий, как беллетристику, читал толстенные книги по алгебре, слушая при этом старые пластинки Марио Ланца и Карузо на 78-й скорости…

Больше всего на свете дедушка любил бабушку Шуру и без всякого повода делал ей милые сюрпризы.

Вот палочку дубовую вырезал с узорами и надписью «Шура», подставку для чтения книг смастерил, стихи писал на самодельных открытках (правда, без претензии на рифму, зато регулярно). Да мало ли…

Когда бабушка шла на дачу, ее можно было видеть издалека, пока она минут сорок медленно спускалась с горы.

Дед на крыльце подвесил большую бронзовую ступку и бил в нее, чтобы бабушка там, на горе, знала, что Вася ее уже увидел и ждет.

А на пути следования дед на столбах и заборах приделал откидные сиденья, чтобы бабушка могла отдохнуть по дороге.

Иногда он слишком увлекался и, как Робинзон Крузо, строил такие необъятные «лодки», которые невозможно дотащить из глубины острова к океану…

Как-то бабушка помечтала о том, что хорошо бы на огромном тазу для варки варенья иметь такую же огромную крышку.

И дед тут же взялся за дело.

На свалке нашел стальной лист и каждый день ходил к нему с хиленькой ножовкой, но недели за две все же выпилил круг нужного диаметра. Отполировал до зеркального блеска, просверлил дырки, намертво приклепал дверную деревянную ручку и торжественно презентовал бабушке Шуре. Бабушка была очень рада, но не смогла принять такого дорогого подарка. Не из кокетства, а просто не смогла оторвать крышку от пола. Этот спартанский щит весил чуть меньше канализационного люка.

Грустный дедушка предложил смастерить на потолке нехитрую систему блоков для подъема крышки с пола на таз с вареньем, но бабушка почему-то мягко отклонила эту идею…

Но вот приближался ее день рождения, и дед, как всегда, решил прыгнуть выше головы, создав что-нибудь этакое.

Запала ему в голову идея — красками написать большую картину метр на полтора и это при том, что художник из него такой же, как из Кисы Воробьянинова.

Дедушка умел рисовать только графики функций, а я — только индейцев, стреляющих из пулемета…

Но не будем забывать, что у деда два высших, и его никогда не пугали сложные пути к поставленным целям.

Напряженная работа над картиной продолжалась целую неделю, по три часа в день, дольше было нельзя, ведь мы зависели от правильного освещения еще больше, чем все великие художники возрождения вместе взятые…

В последний день перед домом установили четыре табурета, а на них взгромоздили садовую скамейку, на которой я и сидел в бабушкиной одежде, свесив ножки.

Сейчас бы соседи вызвали милицию и обвинили моего деда в педофилии. Еще бы — сам закрылся в домике, переодел десятилетнего внука в женскую одежду, усадил на высоченную скамейку и покрикивает на него из-за двери…

Ну точно — извращенец.

Каждый день после изнурительного писания картины дедушка выходил весь потный, но счастливый. Как вампир, щурился на солнечный свет и говорил:

— А ну ходы подывыся. Ну шо, гарно выходыть?

Я с нетерпением врывался в домик, где на стене вверх ногами висело огромное полотно, и старался сделать стойку на голове, чтобы оценить, что же прибавилось за сегодняшний день.

Картина у нас получилась настолько шикарная, что даже Репин, наверняка, замедлил бы шаг, проходя мимо нее. Ну хоть чуть-чуть…

А уж бабушка была просто счастлива.

Жаль, что этой картины давно нет. Но за многие годы я запомнил ее до последней травинки. Композиция, правда, никакая: забор, кусок огорода и пара сараев, торчащих из зелени, а на переднем плане уставшая «бабушка» с палочкой и цветами, закрывающими лицо…

Зато как прописан каждый листочек, каждый пиксель. И неудивительно, ведь это была все же скорее не картина, а фотография, сделанная при помощи нашего дачного домика, на неделю превращенного в идеально затемненную камеру обскура.

Завешивались окна, законопачивались все щели, и сквозь проделанную в двери дырочку свет уже готовой перевернутой картиной ложился на холст. Оставалось только обрисовать и раскрасить…

…В 86-м неожиданно умерла бабушка Шура, и дедушке Васе больше не для кого стало бить в самодельный колокол.

Через месяц он тихо отправился за ней…

80-е годы прошлого века. Военная академия в одном крупном городе. Учащиеся нашего курса — сплошь офицеры не ниже капитана. Воистину украшение потока — пара жутких разгильдяев, профессионалов в борьбе с зеленым змием (воевали, они, правда, на его стороне), двух майоров. Гирченко и Цымбалюк (имена изменены до неузнаваемости). История умалчивает, были ли они знакомы раньше, но порознь их никто никогда не видел. Были они, как говорится, однотипными: одного роста, одной комплекции, даже лица чем-то похожи были. И обитали Гирченко и Цымбалюк в одной комнате в общежитии. За схожесть внешности и характера их пару прозвали Дубль. Но через какое-то время прозвище само собой вылилось в Дупель. Что, кстати, чрезвычайно им шло и как нельзя более точно определяло их ежевечернее состояние.

Одним прекрасным утром (хотя кому как! Дупелям оно таким не казалось) дверь аудитории отворилась, и народу явились Гирченко и Цымбалюк. Сказать, что были с бодуна, — ничего не сказать. Они были с БОДУНА… Накануне, оказывается, был такой повод, мимо которого ну просто невозможно было пройти. То ли очередная годовщина Ланкастерхаузской конференции, то ли день рождения Патриса Лумумбы… В общем, при их появлении от выхлопа даже мухи с потолка попадали.

Как назло, первой парой в тот день был немецкий. Преподаватель — Фрау, как ее называли между собой, — худенькая старушка, готовящаяся через пару лет отметить свой первый столетний юбилей. Первый — потому что энергии и любви к языку Гете ей хватило бы еще лет на 300 как минимум. Заметим, что Фрау на дух не переносила запах спиртного. Так что места за задними столами Дупелями были зарезервированы давно и надолго.

Едва войдя в аудиторию, Фрау издалека засекла две физиономии зеленовато-фиолетового цвета… Поджала губы, помолчала немного и начала:

— На прошлом занятии я просила подготовиться к опросу. Все готовы?

Дружный хор голосов:

— Так точно!

— Великолепно. Гирченко и Цымбалюк, к доске!

Дупеля почти строевым дошли до доски. Фрау:

— Задание — составить диалог. Тема — допрос военнопленного.

Несколько минут звенящая тишина. Гирченко долго смотрит на Цымбалюка, медленно наливается краской (хотя куда уж больше!) и выдавливает:

— Ви ест руссиш партизанен?!

— Ja, ja!

Все. Не рыдали от смеха только портреты классиков на стенах. И Фрау. Выждав МХАТовскую паузу, она негромко сказала:

— Вон. До конца года не сметь появляться на занятиях. Увидимся на экзамене.

И действительно, все попытки Дупелей прорваться на занятия по немецкому пресекались на корню до конца учебного года.

P.S. А экзамен оба на «тройки» сдали.

Прошлым летом решила я съездить на родину. На Украину. И предложила составить компанию своей лучшей подруге Одиль. Она — парижанка, уже несколько лет на пенсии, так что свободного времени — море, путешествия — хобби, объездила полмира, если не больше, но на Украине бывать не приходилось. Предложение было принято с восторгом, билеты на самолет заказаны тут же.

Одиль — очень компанейская, открытая, находящая общий язык сходу и абсолютно со всеми: от попрошаек в парижском метро до людей из высшего общества, имена которых часто мелькают во французской прессе. Наверняка, это умение — результат многолетней работы психологом. Человек она далеко не бедный, но в ней нет никакого снобизма и разглядывания окружающих свысока.

Поселились мы у моей родни в двухкомнатной квартире в «хрущевке». Каждый день проходил по обычному сценарию. Если у себя в Париже Одиль не ложится спать раньше 4–5 утра, а встает около часа дня, то тут распорядок дня был совсем иным: подъем в 7, душ, завтрак, фотоаппарат и сигареты — в сумку, и — вперед!

Через 2 дня после приезда она впервые ввела в легкий ступор курящих под подъездом мужиков звонким:

— Привьет! Погодка сегодня — прельесть, n'est pas?

А еще через неделю впервые за всю историю существования «хрущевки» дядя Коля с первого этажа впервые был замечен трезвым…

Весь день провожу экскурсии (благо, историю Украины и родного города знаю отлично), Одиль не перестает фотографировать, расспрашивать, проводить аналогии… Вечером я падаю без сил, а она перегоняет фото с цифровика на комп и на флэшку, дабы назавтра опять наснимать кучу интересностей. Самые обычные вещи и рутинные события для нее в диковинку, разница менталитетов не перестает ее удивлять.

Это утро проходит как и все остальные. Ходим по городу, покупаем сувениры друзьям. До отъезда остается несколько дней.

Решили поесть на открытой террасе ресторана в центре города. Погода — «прельесть», пешеходная зона, никаких автомобилей. Из-за жары людей не так уж и много. Рядом — городской ЗАГС, небольшой памятник — символ города, возле которого обычно фотографируются молодожены. Сегодня — свадебный день. Суббота. Одиль сидит за столиком лицом к улице, ей видны выходящая из ЗАГСа нарядная толпа, движущаяся в нашу сторону. Все останавливаются около памятника, дабы увековечить на фото и видео молодых с друзьями. Одиль с интересом наблюдает за происходящим, вдруг глаза ее округляются, она начинает лихорадочно что-то искать в сумке. Шепчет мне:

— Ты должна это увидеть!..

Разворачиваюсь. Свадьба как свадьба. Нарядная невеста, чем-то напоминающая Нонну Мордюкову, гости с шампанским, начавшие отмечать если не вчера, то сегодня рано утром — точно.

— Вон тот парень только что пил шампанское… ИЗ БУТЫЛКИ!!!

Честно говоря, если бы он пил водку из горлА, то это никого из наших не удивило бы… Но для Одиль это — нечто… Молодой человек поставил шампанское на асфальт и фотографируется вместе с остальными. Одиль с сожалением:

— Такой кадр пропустила!

— Сейчас попрошу, чтобы специально для тебя повторил.

— Ты что?! Он же выпил уже почти треть бутылки! Он не сможет! Ему же наверняка придется еще сегодня отмечать…

М-да… Я-то знаю, что отмечать ему придется не только сегодня…

Подхожу к свадьбе, объясняю ситуацию: гостья из Франции и т. д. Старший свидетель бежит к украшенным бантами-цветами машинам и приносит несколько бутылок шампанского, которые тут же открываются. Несколько человек с огромным удовольствием начинают позировать повизгивающей от восторга Одиль. Абсолютно трезвый жених оживляется и пытается тоже поучаствовать «в процессе», но мощная рука новоиспеченной жены выдергивает его из толпы «фотомоделей»…

Одной из достопримечательностей Калининграда, доставшейся ему в наследство от Кенигсберга, является монументальная скульптура «Борющиеся зубры». Название скульптуры точно отражает ее сущность: два массивных бронзовых зубра, упершись крутыми лбами и задрав хвосты, жестко выясняют отношения друг с другом на высоком постаменте.

Художественная и натуралистическая пластика этой скульптурной группы прекрасно передает напряжение и драматизм схватки двух лесных гигантов, когда-то обитавших в лесах Пруссии. Видимо, по этой причине, а также потому, что «Борющиеся зубры» располагались у здания Земельного и административного суда Восточной Пруссии, скульптурная группа получила у жителей Кенигсберга название «Прокурор и защитник», точно отражающее взаимоотношения между обвинением и защитой в прусском судопроизводстве. В советских судах никакого противоборства обвинения и защиты не было и в помине: все составные части советской машины правосудия работали в ярко выраженном обвинительном режиме. В результате прежнее аллегорическое название скульптуры Гипеля не прижилось и ему на смену пришло прозаическое — «Быки».

После окончания университета, в сентябре 1982 года, меня распределили на «почтовый ящик». Кто не знает, так шифровали от супостата НИИ и заводы, так или иначе связанные с оборонкой. С сотрудником нашего отдела Николаем Александровичем Александровым (ударение на «о») я познакомился через пару месяцев на очередной стройке или овощной базе. В статусе «молодого специалиста» я прошёл их без счёта. За те немногие дни, которые я проводил в НИИ за своим рабочим столом, я успел выделить Николая Александровича из числа других сослуживцев. Отличал его постоянный позитив и какое-то гипертрофированное чувство юмора. Для редколлегии стенгазеты он мог, проходя мимо, из жалости, накидать столько идей и шуток, что потом половина института совершала паломничество в наш отдел, чтобы поржать в голос. Женщины постоянно тащили ему в починку домашние бытовые приборы, сумочки с оторвавшимися ручками и сломанными молниями. Сказать, что они его обожали, это не сказать ничего. Он отвечал им тем же, но была у него и другая «всепоглощающая страсть» — спирт как таковой и любые спиртосодержащие жидкости в частности. В те годы они в магазинах появлялись крайне редко, большей частью накануне праздников, а потом опять переходили в разряд дефицита. Эта привязанность смотрелась несколько странно, потому что, по его собственному выражению, был он инвалидом «пятой группы», так как в графе национальность писал «ДА». Как у Довлатова: «Все думали — еврей, а оказался пьющим человеком». При этом свалить его не могла даже смертельная доза; в глазах окружающих он выглядел просто под «легким градусом».

Все мы время от времени становились героями его розыгрышей, которые потом, в виде фольклора, гуляли по институтским коридорам и курилкам. Но однажды Александров сам стал героем и, одновременно, жертвой собственной шутки.

Как-то уж совсем не в солнечный день он явился на работу в тёмных очках, которые скорее подчёркивали, нежели скрывали внушительных размеров синяк под левым глазом. Ближе к обеду стала известна и, собственно, история.

В предшествующую ночь Николаю Александровичу совершенно не спалось. Жена уже похрапывала справа от него (то, что она была справа и женщиной была крупной и физически крепкой, сыграло потом роковую роль). Две взрослые дочери уже были замужем и жили отдельно, поговорить было решительно не с кем. Лежать, глядя в тёмный потолок, было скучно. Легко тронув жену за плечо, он спросил: «Люся, не спишь?» Люся только дёрнула плечом, что означало — отстань. Тогда голосом, полным трагизма и раскаяния одновременно, он произнёс: «Я не могу с этим жить, не могу так долго тебя обманывать. Я должен был это сказать тебе давно, но боялся». Похрапывание справа прекратилось, из чего Николай Александрович сделал правильный вывод, что у него появился внимательный слушатель. Ещё раз, горестно вздохнув, он выдал: «Наша вторая дочь не от тебя!» С криком: «Кобель! Когда ты уже нагуляешься!!!» Люся, развернувшись как пружина, врезала мужу наотмашь с правой.

Через пару минут, уже на кухне, пытаясь остановить идущую из разбитого носа кровь, Александров услышал, как бурные и безутешные рыдания, доносившиеся из спальни, внезапно прекратились. Потом вышла Люся, достала из холодильника замороженную курицу и вручила её мужу, со словами: «На, приложи, чтобы синяка не было».

По его собственному свидетельству, Александров после заснул, как ребёнок, а Люся от чувства вины ворочалась до утра.

Каждый год 9-го мая мы с сыном с утра бродим по городу и всем встреченным ветеранам вручаем по гвоздичке.

В этом году с нами напросилась моя подруга Маша со своей пятилетней дочкой.

Машин дед прошел всю войну и был кавалером трех орденов Славы. Умер дома от ран еще в 46-м. Его могила за тысячи километров от Москвы, в далеком Казахстане, вот Маша и захотела передать своему деду цветочек и доброе слово, через еще живых…

Мы с сыном с утра купили охапку гвоздик, ждали, ждали, но Маша так и не явилась. Вдруг позвонила, наскоро извинилась, сказала, что за рулем и говорить не может, потом перезвонит.

Ну нет, так нет. Обошлись без нее, хоть и чуточку обиделись.

А поздно вечером Маша опять позвонила и рассказала вот такую историю.

Уже, наверное, полгода наш домашний телефон как с цепи сорвался. Каждый день раз по пять мне названивают какие-то пьяные уроды и пытаются вызвать такси. Мой номер одним нулем отличается от телефона их диспетчерской…

Чего я только не делала: и жаловалась, и хамила, даже все рифмы к слову «такси» изучила… Как только беру трубку и слышу «Але, такси?», у меня сразу выскакивает ответ типа: «Накося выкуси, иди от армии коси, поломаны шасси, и даже Ханты-Манси…»

И вот сегодня мы с дочкой собрались на встречу к вам, стоим уже в дверях, вдруг звонок, беру трубку, а оттуда мужской голос: «Але такси? С Днем Победы Вас!» Я только хотела сказать: «Отсоси», да не успела — это «С Днем Победы!» сбило меня с толку.

Голос продолжил: «Скажи, красавица, а у Вас есть какие-нибудь скидки для ветеранов войны, все же 9-е мая сегодня? И ехать мне совсем не далеко, но обязательно надо…»

Меня, как по голове ударило, кричу: «Да, да, не волнуйтесь скидки есть! Ждите у подъезда, машина — серая Мазда — будет у Вас минут через пятнадцать. За рулем девушка».

Приезжаю в Кузьминки, две тетки (видимо, соседки) выводят из подъезда ветерана с костылем. Старенький, рот открыл, дышит тяжело, медали к земле клонят и пахнет от него, как пахнет от всех наших дедушек и бабушек. Пахнет уютом, старыми книгами, перьевыми подушками, детским мылом и часами-ходиками…

Едем в Сокольники. Разговорились. Павел Иванович рассказал, что там, у фонтана, на лавочке его ждет старый друг Вадим, они воевали на одном фронте и каждый год встречаются уже лет пятьдесят. Про скидку тоже поговорили, и я подтвердила, что да, диспетчер не обманула — скидка будет, не переживайте…

Припарковались, и Дедушка заметался, не зная как быть: вначале костыль из машины выставить или ногу, чтобы упереться? Видно было, что из дома дед выходит не очень часто…

Вызвалась его проводить. Он испугался, что это скажется на цене, но от помощи не отказался.

Пришли к фонтану, прохожие улыбаются, дарят цветы, фотографируют с нами детей, а друга Вадима что-то не видно…

Павел Иваныч заволновался, опустился на скамейку и принялся ему названивать. Но все безответно. Трубку никто не брал. Потом стал рыться в карманах, вытащил старинный женский кошелечек и спросил: «Машенька, сколько я Вам должен? Вы поезжайте, а я посижу, позвоню, подожду еще». Я говорю: «Не переживайте, уберите деньги. Может, Вас обратно домой отвезти?» И дедушка неожиданно расплакался, как будто закашлялся: «Я так и знал. Не дожил Вадик до 9-го мая. Не дожил. Не берет трубку. Что же я теперь?..»

Прохожие подходили к плачущему парадному ветерану, увеличивали его разношерстный букет, поздравляли, улыбались и шли дальше. Всем казалось, что старика растрогали внимание и военные песни…

Я порыдала вместе с ним и стала поднимать деда с лавочки: «Вставайте, поехали к Вадиму. Где он живет?»

Путь оказался неблизким, друг жил аж в Голицыно, но мне было уже все равно, хоть во Владивостоке.

Приехали, долго плутали, нашли дом, я кое-как затащила деда на второй этаж. Стали звонить в квартиру, никто не открыл. Вышли соседи и сказали, что уже давно его не видели. Павел Иваныч начал задыхаться, и я повела его на улицу, на воздух. Спустились на один пролет, вдруг сверху щелкнул замок и раздался сиплый голос: «Паша, ты куда? Я слышу, что звонят, пока встал с постели, пока дошел. Быстрее не получилось, спину прихватило. Прости, не поехал к фонтану, не смог, да и телефон куда-то задевался. Звонит, а где звонит?»

Павел Иванович стал еще сильнее задыхаться и заговорил глотая слова: «Ты чего, я же ждал в Сокольниках, звонил, думал, что все… Подлец ты, подлец!»

Поднялись в квартиру. Пока я отыскала в баке с грязным бельем разряженный мобильник Вадима, они распили чекушку водки, и мой дед попросил у друга денег на обратную дорогу.

Тут я и призналась, что не таксистка и ни копейки с них не возьму.

Когда уже стемнело, отвезла старика обратно в его Кузьминки, правда, не бесплатно, гвоздики все же пришлось взять…

Хоть за столом почти никто никого и не знал, но все быстро перезнакомились и незаметно перешли на «ты».

Многие гости приехали издалека, один даже с Сахалина.

Повод был самый благородный — восьмидесятипятилетие бабушки, а заодно и дачное новоселье.

Среди других выделялась пара: он — здоровый и смешливый капитан-артиллерист, она миловидная худышка с непомерно огромным животом. Таким огромным, как будто ей уже полгода назад пора было родить, но она не посещала курсы и не знает как это делается, а живот, собака, все растет…

Именинница спела «Темную ночь», поплакали, и бабуля стала просить внучика:

— Валерчик, расскажи, тут не все слышали, как ты познакомился с Иришкой. Я очень люблю эту историю.

Ирина заулыбалась, погладила живот, прислушалась к нему, как прислушиваются на шиномонтаже к сомнительному колесу и заговорила:

— Давайте я расскажу. Короче, Валера уже получил предписание и поэтому ему срочно нужна была я. Так он набрал полные карманы денег и ходил по городу, приманивал, меня искал. Вы представляете каков жук?!

Капитан:

— Подожди, ты не так все рассказываешь, а то люди подумают… Давай лучше я. Я, как попрыгунья стрекоза, четыре курса пропел на славу — облазил все мужские общежития города, а тут распределение катит в глаза…

Ира искренно удивившись:

— Почему мужские?

— А тебе приятнее услышать, что это были женские общежития?

— Ну, так-то, вообще-то да…

— На чем это я? Так вот, все мои однокурсники давно переженились и спокойно ждали отправки в войска. А как мне ехать в часть без жены? Вообще труба. Холостяки там очень быстро получают по морде либо от лейтенантов за жен, либо от полковников за дочерей. Третьего не дано. На местное население надежда слабая — далеко не во всех местах бывает население.

Капитан покосился на мрачнеющую жену и продолжил:

— Но главное, я должен был найти себе любовь до гроба, чтобы было с кем умереть в один день. — Ирина расцвела и поцеловала мужа. — Что делать? Лезть в Интернет? Поздно, да и смысла нет. Мне была нужна не просто жена, а хорошая и порядочная. А как это узнаешь за два дня? Думал, думал и придумал. Оделся по гражданке и стал слоняться по городу в поисках для начала красивой. Смотрю — ничего такая.

Ира:

— Это была я?

— Да ты что? Нет, какая-то жаба. Иду сзади, резко обгоняю, отрываюсь на три шага вперед и незаметно включаю музычку на мобильном, как будто мне звонят. Небрежно выхватываю телефон из заднего кармана джинсов и ору в него, типа — опаздываю, но скоро буду и прибавляю шаг, но главный финт происходит в момент вытаскивания телефона. У меня как бы случайно заодно с мобильником выгребается из кармана и выпадает пятитысячная бумажка. А это, согласитесь, большой соблазн. И я спиной услышал, как эта жаба замедлила шаг и молча всосала мои денежки, я даже голову не повернул, пошел дальше. Ну на хрена мне такая жена?! Второй и третий раз невод тоже пришел с тиной морскою, я уж было отчаялся, да и деньги заканчивались, вдруг вижу — девушка красоты неимоверной. Ну, думаю, даже если поднимет и заберет мою купюрку, пусть. Все равно не отпущу и женюсь…

Однажды к нам в гости пришёл Дальний Родственник. Дальний Родственник был из тех мужчин, которые любую фразу сопровождают многозначительной усмешкой, а с детьми разговаривают так, как будто перед ними очень глупые взрослые.

За столом мой брат потянулся за сахаром, и Дальний Родственник подвинул сахарницу. «Спасибо», — вежливо сказал Мишка. Ему было четыре года, и он как раз осваивал великую силу благодарности.

«Спасибо на хлеб не намажешь, — веско сообщил Дальний Родственник, — и в карман не положишь».

Мишка растерялся и заморгал. А Дальний Родственник многозначительно усмехнулся и продолжил пить чай.

В принципе, я легко могу представить, что происходило в голове моего четырёхлетнего брата. Особенно хорошо это стало понятно постфактум, когда Дальний Родственник стал собираться, чтобы уходить, и в кармане пальто обнаружил пачку растаявшего сливочного масла.

Поскольку живые люди, расскажу как притчу.

В начале 90-х две сестры остались без мужей, зато по сыну на руках у каждой. Оба мужа сказали на прощанье, что сёстры к ним сами потом приползут. Чтобы ползли побыстрее, никаких алиментов платить не стали. Старшая была хотя бы при работе и общаге, а у младшей вообще ни кола, ни двора. И руками делать мало что может. Так и жили вместе какое-то время, каждый день ломая голову, на какие шиши детей кормить.

Прошло почти двадцать лет. У младшей крупная сеть не скажу чего. И масса идей на подарки уже многие годы: то квартира в центре города на старшую сестру сваливается, то авиабилеты в разные концы света. Старшая спросила однажды, а не перебарщивает ли малая с подарками. Та ответила просто: «Я дарю лишнее, а ты отдавала мне последнее».

— Папа, давай скворечник сделаем.

Семён Михайлович разлепил глаза и сначала не понял, в чём дело. Только что ему снилась огромная женская попа. А тут вдруг голос сына: «Давай скворечник сделаем». Он даже во сне успел подумать, как из этой жопы можно сделать скворечник. Дупло-то есть, но вряд ли скворцу понравится его новое жилище.

Совсем проснувшись, он понял, что перед кроватью стоит сын с молотком в руках.

— Какой скворечник? Дай папе поспать.

— Нам в школе задание дали на выходные — сделать скворечник на конкурс.

Семён Михайлович, как обычно после трудовой недели на заводе, расслабился вчера с друзьями во дворе за партией в домино, и сейчас его голова больше всего смахивала как раз на скворечник. Ему хотелось бутылочку жигулёвского и совсем не хотелось делать скворечник.

— Иди маму попроси. Пусть из пакета молока вырежет.

Зинаида Петровна занималась приготовлением завтрака на кухне и на просьбу сына отреагировала однозначно.

— По скворечникам у нас папа специалист. В молодости немало дырок насверлил. Так что однозначно к нему.

Понимая, что сон про жопу безнадёжно испорчен, Семён Михайлович неохотно потянулся, встал с кровати, всунул ноги в тапочки и поплёлся на кухню.

— Чё пожрать?

— Пожрал ты вчера. А сейчас садитесь завтракать. Потом сыну скворечник сделай.

После завтрака Семён Михайлович прикинул, что у них есть из материалов. Вариант с пакетом из-под молока сын отверг сразу. Нужен был настоящий скворечник, из досок и с окошком.

Семён Михайлович напряг, гудящий как трансформаторная будка, мозг и попытался вспомнить, что он знает о скворечниках. Вспомнил только про какие-то лопатки и про то, как из металлического бруска выпиливал напильником зубило на уроках труда. Никаких скворечников в памяти не было. Но технологию изготовления скворечника он себе мог представить. Нужно было только материалы поискать.

На балконе хватало всякого хлама. В том числе там нашлось несколько досок ДСП, из которых когда-то он целых три месяца собирал шкаф. Что ж, скворечник — это тот же шкаф, только меньше. Значит, полдела сделано.

Сын в нетерпении бегал вокруг с молотком. Семён Михайлович отнёс доски на кухню и достал дипломат с инструментами. Ножовка, гвозди. Нужен был ещё коловорот, для того чтобы сделать окошко.

— Я к Ваське за коловоротом, — крикнул Семён жене и хлопнул дверью.

Очень удачно, что не оказалось коловорота, у Васьки может оказаться пиво. Если даже не окажется, то он всё равно уже вырвался из дома и можно сгонять за прохладным.

Васька тоже вчера играл в домино, поэтому состояние его было схоже с Семёном. В его голове без всяких скворечников орудовал дятел. Звонок в дверь спугнул наглую птицу, но включил циркулярку.

— Кого ещё там принесло в субботу утром?.. — пробубнил Васька и поплёлся открывать дверь.

— Здоров, Василий. Пивка не найдётся? Мне ещё скворечник делать, а у меня у самого голова как птичий дом.

— Сам бы не отказался. А нахрена тебе скворечник?

— Сыну в школе задали. Так может, сгоняешь за пивом? Я чё-то не подумал, когда вышел в майке и трусах.

— Бежать лень, но есть чекушка.

— С этого и надо было начинать, — одобрил Семён Михайлович.

Уговорив по-быстрому четвертинку, Семён вспомнил, собственно, зачем пришёл.

— У тебя коловорот есть?

— Зачем?

— Дырку в скворечнике делать.

— Дрель есть. Мощная. Можно бетон сверлить.

— Ещё лучше. Давай.

Дятел улетел и циркулярка выключилась, поэтому Василий тоже почувствовал тягу к орнитологи и напросился за компанию.

— Не долго ходил-то? — ворчала жена, перекрикивая шум пылесоса.

— Так, пока нашли. Васька, вот, в помощники вызвался. Щас за пять минут сколотим. Дело-то нехитрое.

Вся компания собралась на кухне.

— Сначала нужно схему нарисовать, а потом по размерам выпилить доски, — предложил Васька.

— Неси, Мишка, бумагу, линейку и карандаш, — отправил Семён сына.

Мишка принёс всё, что его просили, и мужчины сели за стол рисовать схему скворечника.

Василий сказал, что в школе по черчению у него была твёрдая тройка, поэтому рисовать вызвался он. Василий сидел и чертил карандашом линии, отмеряя линейкой сантиметры нового дома скворца, иногда от усердия высовывая кончик языка.

— Вот. Готово, — продемонстрировал он свой чертёж.

На рисунке был изображена то ли собачья будка, то ли деревенский туалет.

— Чё за хрень?

— Скворечник, — обиженно ответил Василий.

— А нахрена такой высокий и окошко такое огромное?

— Ну, я подумал, неудобно будет скворцу щемиться в дырку. Пусть в полный рост заходит.

— А мне нравится, — отозвался Мишка.

— Короче, — скомандовал Семён Михайлович, — будем пилить на глаз. — И, положив доску на табуретку, начал пилить.

— Держи, что бы не ёрзала, — скомандовал он Ваське.

Семён Михайлович уже взмок от работы. Доска шла тяжело. То ли от того, что просто тяжело, то ли от того, что вчера перебрал. Пот лил ручьём, но мужчины не сдаются, тем более в присутствии детей.

— Смени меня. Я подержу, — не выдержал он и передал ножовку Василию.

Василий взялся за дело. Мишка радостный бегал вокруг и заглядывал вниз, под табуретку.

— Ещё чуть-чуть. Ещё! — кричал он радостно. — Почти!

Васька тоже уже взмок.

— Ножовка у тебя тупая. Полчаса уже пилим.

— Давай-давай. Уже почти, — подбадривал его Семён.

Василий продолжил, яростно дёргая пилой. Мишка сидел на полу и наблюдал.

— Всё! — радостно крикнул Мишка.

— Что всё? Ещё не… — не успел закончить фразу Семён, потому что в это момент табуретка под доской развалилась на две части.

— Пи… — хотел было выразить свои ощущения Васька, но вовремя взял себя в руки и промолчал.

— Да… — согласился Семён.

— Что у вас там? — крикнула Зинаида Петровна.

— Дядя Вася табуретку распилил! — ответил за всех радостный Мишка.

На кухне воцарилась тишина. Немая сцена из пьесы Ревизор. Василий и Семён укоризненно смотрели на Мишку и ждали появления Зинаиды Петровной.

— Вот щас действительно начнется пи… — не стал при ребёнке заканчивать Семён.

— Это… — не могла подобрать правильных слов Зинаида, таких, чтобы не травмировать психику сына.

— Миша, выйди в комнату, — сообразила мама.

— Миша, останься, — возразил папа. Он понимал, что при ребёнке конфликтная ситуация пройдёт на более дружественной ноте.

— Короче! Строители птичьего счастья, можете хоть на загривках друг у друга пилить, но мебель больше не трогать.

Семён Михайлович посмотрел на незаконченную доску и вздохнул.

— Без пол-литра точно не разобраться.

— Согласен, — поддержал его Василий.

— Давай одну часть доделаем, и ты сгоняешь. Щас эту доску допилим, дупло просверлим, а остальное уже легче пойдёт, — предложил Семён.

— Я к соседке, на десять минут, — крикнула из коридора Зинаида. — Мишка с вами за старшего.

Семён решил, что пока жены нет, можно взять другую табуретку и закончить дело, но теперь уже без происшествий.

Доска без табуретки пошла быстрее, и через минуту с ней было покончено.

— Давай дрель.

Василий включил дрель в розетку и подал Семёну.

— Вот сюда аккуратно клади и держи. Я сверлю, — командовал Семён с дрелью наизготовку.

Василий положил доску между двух табуреток так, чтобы сверло на выходе попало между ними, а не в одну из них. Семён приступил…

— Всё! — крикнул Семён, когда сверло прошло насквозь.

— Ураааа! — крикнул Мишка и захлопал в ладоши.

Василий отпустил доску.

— Стоять!!! — орал Семён, пытаясь удержать дрель в руках с вращающейся на сверле доской.

Василий попытался поймать доску, но вместо этого получил ею по морде и отскочил в сторону. Семён с трудом уворачивался от вращающейся доски. Дрель, подёргиваясь, пыталась освободиться от доски. Наконец у неё это получилось, и она запустила доску прямо на обеденный стол, в фарфоровый заварочный чайник. От неожиданности Семён выпустил дрель из рук и прежде, чем он выдернул её из розетки, дрель оставила за собой на линолеуме неровный рваный след.

— Ты что доску-то отпустил? — орал на Василия Семён.

— Ты сказал: «Всё» — я и отпустил.

— Миша, сходи в комнату, — попросил Семён.

— Миша, останься, — возразил Василий.

— Ты моим ребёнком не командуй. С какого хрена у тебя дрель не выключается?

— Так, видимо, ты на фиксатор нажал, чтобы кнопку не держать.

— Я щас тебя самого зафиксирую и дупло в голове просверлю. Ты что из розетки не выдернул тогда её?!

— Растерялся… Я пойду, наверное… — неуверенно сказал Василий.

— Хрен уж там. Сиди теперь тут. А ты, Мишка, — Семён обратился к сыну, — не кричи с порога матери, что тут что-то произошло. Ничего страшного. Чайник я новый куплю.

Зинаида Петровна вернулась от соседки.

— Ну, как у вас дела?

— Не переживай, мама, — ответил Мишка. — Всё в порядке. Ничего страшного. Папа купит новый чайник.

Мама с опаской заглянула на кухню. В это фразе, произнесённой сыном, таилась какая-то интрига. И ещё это «ничего страшного». Страшно было заранее.

Картина почему-то была предсказуемой. Зинаида сурово надула ноздри и, ничего не сказав, ушла с кухни. Вернулась она через пару минут, бросила Семёну старые треники:

— Надевай штаны, и идите во двор мастерить. Если тут в таком же духе продолжиться, то нам самим придётся в скворечник переезжать. И Мишку с собой возьмите, а то нажрётесь там.

Семён собрал инструменты в дипломат и, загрузившись досками, в компании Василия и Мишки отправился во двор.

— Ну что ж. В этом только плюс, — заметил Семён.

Во дворе, за столиком для домино, собралась уже порядочная компания. Семён с Василием и Мишкой подошли к столу.

— Собирайте кости. Важное дело есть, — обратился Семён к присутствующим. — А ты, Мишка, иди пока побегай. Папка щас в два счёта соорудит тебе скворечник. Скворцы ещё драться за него будут.

Мужчины прониклись идеей и пообещали, что это будет самый лучший скворечник, который только видели скворцы и, несомненно, займёт самое первое место на конкурсе. Работа закипела. Каждый внёс свой вклад в строительство скворечника. Принималось всё, от гвоздей, до поллитровок. До позднего вечера стоял дым коромыслом. Каждый был при деле. Кто пилил, кто сверлил, а кто просто разливал. Уже и мать пришла посмотреть, что, собственно, так долго может строиться, но была выдворена со стройки и, забрав Мишку со двора, ушла домой.

Было совсем уже поздно, когда Семён вернулся домой.

— Ну и где?

— Завтра закончим, — махнул рукой пьяный и уставший Семён Михайлович и, не ужиная, отправился спать…

В эту ночь ему снова приснилась жопа. Вокруг неё летали скворцы и всем своим видом показывали, что они явно недовольны тем, что жилище ещё не готово.

На следующий день работа продолжилась. До самого вечера…

В итоге два дня весь двор бухал и строил чудо-скворечник.

Вечером Семён Михайлович в сопровождении Василия позвонил в дверь своей квартиры. Жена открыла и была немного удивлена. Мужчины вдвоём держали готовый скворечник.

— Что? Слов нет? То-то, — улыбнулся Семён. — Завтра сам с сыном в школу пойду относить. Не могу пропустить минуту славы.

Утром Мишка гордый шёл в школу с отцом. Ещё бы! Такого скворечника точно ни у кого не было и вряд ли когда будет.

На столах в классе стояли скворечники. В основном типовой конструкции, с крышей и окошечком, но все собрались вокруг Мишкиного скворечника, размером с небольшую собачью будку.

Вместо круглого окошка — просторный вход, обрамлённый резными узорами. Василий всё-таки настоял, чтобы скворец мог комфортно заходить, а дядя Коля украсил его искусной резьбой. Вход, помимо всего, имел ещё дверь, которую скворец мог закрыть, прилетев домой или улетев из дома. Над входом красовалась табличка с выжженными буквами «Добро пожаловать. Вытирайте ноги». Это работа Сашки с третьего подъезда. Он хотел на металле чеканкой отбить, но решил, что не управится в срок и просто выжег на дощечке. Крыша была из гофрированного метала, сделанного по индивидуальному проекту, чтобы не протекала. Из крыши торчала труба. Вдруг семья скворцов курящая, и тогда вытяжка просто необходима, настоял Кузьмич, попыхивая папиросой. Васька предложил ещё пристроить маленький телевизор, который хоть и не работал, но при желании можно было бы починить. От этой затеи отказались, потому что сомневались, что скворцы будут тихими семейными вечерами смотреть футбол и кино. На трубу-то согласились исключительно из уважения к Кузьмичу. Сделали на всякий случай громоотвод. Ну, мало ли. Но фишкой была другая вещь. В скворечнике, с наступлением темноты, включался свет. Электрик дядя Митя срезал в подъезде фотоэлемент и наладил в скворечнике свет. Теперь в подъезде свет не включался, а в скворечнике — как положено. В комплект прилагались пятнадцать метров провода с вилкой. Дядя Митя сказал, что, если не хватит, он ещё принесёт.

Дети были в восторге, когда Мишка демонстрировал, как включается свет, а учителя пребывали в тихом шоке. Даже без вопросов, просто так, на всякий случай, Мишкиному скворечнику присвоили первое место и унесли в музей школьных поделок.

Семён Михайлович вечером с чувством исполненного долга лёг спать, и ему опять начал сниться сон про жопу. Только теперь в этом сне в жопе с наступлением темноты включился свет, и семья скворцов, удобно расположившись, курила и смотрела телевизор. Заметив, что за ними кто-то подглядывает, они, на всякий случай, прикрыли дверь. Затем жопа качнулась и куда-то пошла, а Семён Михайлович подумал про себя: «Ну вот, обжились».

А скворечник до сих пор стоит в музее поделок той школы. Только со временем табличку с надписью «Скворечник» поменяли на «Теремок». Даже сейчас его можно там увидеть. Многое поменялось, но скворечник никто не посмел выбросить. Мало ли…

Донецк.

Врачи-реаниматологи из больницы Калинина рассказали такую байку.

В больницу по скорой поступил пациент — молодой англичанин с диким отравлением. Пылкий юноша всё время пытался уйти в глубокий коматоз, но наши врачи не дали соотечественнику Джона Юза помереть от обжорства в городе, созданном непосредственно Юзом. Вернули парня на четвертьфинал буквально за три шага до света в конце тоннеля. Англичанин пришёл в себя, оглянулся и, не заметив Святого Петра, грязно выругался.

Оказалось, юноша зашёл в супермаркет и — fucking shit!!! — охренел. Такого изобилия спиртного по цене в 5-10 евро он не видел никогда. Также он никогда не видел такого количества красной икры, которая в Королевстве запрещена как еда. А тут — налетай, были бы деньги…

А у него было — 70 фунтов в гривневом эквиваленте. Он и налетел. Купив 5 бутылок «беленькой» и 1 кг красной икры, англичанин устроил себе праздник в честь английского футбола. Причём жрал тоже по-английски: выпивал стакан водки и… запивал его стаканом красной икры. Затем цикл повторялся.

На пятой бутылке и четвёртой банке икры его желудочно-кишечный тракт дал течь. Донецкие медики в образе архангелов Гавриилов вернули бедолагу на грешную землю.

Ненадолго.

Меня зовут Майкл Фогетти, я капитан Корпуса Морской пехоты[1] США в отставке. Недавно я увидел в журнале фотографию русского памятника из Трептов-парка[2] в Берлине и вспомнил один из эпизодов своей службы.

История эта произошла лет тридцать назад в Африке. Мой взвод после выполнения специальной операции получил приказ ждать эвакуации в заданной точке, но в точку эту попасть мы так и не смогли.

В районе Золотого рога, как всегда, было жарко во всех смыслах этого слова. Местным жителям явно было мало одной революции. Им надо было их минимум три, пару гражданских войн и в придачу один религиозный конфликт. Мы выполнили задание и теперь спешили в точку рандеву с катером, на котором и должны были прибыть к месту эвакуации. Но нас поджидал сюрприз. На окраине небольшого приморского городка нас встретили суетливо толкущиеся группки вооружённых людей. Они косились на нас, но не трогали, ибо колонна из пяти джипов, ощетинившаяся стволами М-16[3] и М-60[4], вызывала уважение. Вдоль улицы периодически попадались легковые автомобили со следами обстрела и явного разграбления, но именно эти объекты и вызывали основной интерес пейзан[5], причём вооружённые мародёры имели явный приоритет перед невооруженными. Когда мы заметили у стен домов несколько трупов явных европейцев, я приказал быть наготове, но без приказа огонь не открывать. В эту минуту из узкого переулка выбежала белая женщина с девочкой на руках, за ней с хохотом следовало трое местных нигеров (извините, афро-африканцев). Нам стало не до политкорректности. Женщину с ребёнком мгновенно втянули в джип, а на её преследователей цыкнули и недвусмысленно погрозили стволом пулемёта, но опьянение безнаказанностью и пролитой кровью сыграло с мерзавцами плохую шутку. Один из них поднял свою G-3[6] и явно приготовился в нас стрелять, Marine Колоун автоматически нажал на гашетку пулемёта, и дальше мы уже мчались под всё усиливающуюся стрельбу. Хорошо ещё, что эти уроды не умели метко стрелять. Мы взлетели на холм, на котором собственно и располагался город, и увидели внизу панораму порта, самым ярким фрагментом которой был пылающий у причала пароход.

В порту скопилось больше тысячи европейских гражданских специалистов и членов их семей. Учитывая то, что в прилегающей области объявили независимость и заодно джихад, все они жаждали скорейшей эвакуации. Как было уже сказано выше, корабль, на котором должны были эвакуировать беженцев, весело пылал на рейде, на окраинах города сосредотачивались толпы инсургентов[7], а из дружественных сил был только мой взвод с шестью пулемётами и скисшей рацией (уоки-токи[8] не в счёт). У нас было плавсредство, готовое к походу, и прекрасно замаскированный катер, но туда могли поместиться только мы. Бросить на произвол судьбы женщин и детей мы не имели права. Я обрисовал парням ситуацию и сказал, что остаюсь здесь и не в праве приказывать кому-либо из них оставаться со мной и что приказ о нашей эвакуации в силе и катер на ходу. Но к чести моих ребят, остались все. Я подсчитал наличные силы… Двадцать девять морпехов, включая меня, семь демобилизованных французских легионеров и 11 матросов с затонувшего парохода, две дюжины добровольцев из гражданского контингента.

Порт во времена Второй мировой войны был перевалочной базой, и несколько десятков каменных пакгаузов, окружённых солидной стеной с башенками и прочими архитектурными излишествами прошлого века, будто сошедшие со страниц Киплинга и Буссенара, выглядели вполне солидно и пригодно для обороны. Вот этот комплекс и послужили нам новым фортом Аламо. Плюс в этих пакгаузах были размещены склады с ООНовской гуманитарной помощью, там же были старые казармы, в которых работали и водопровод, и канализация; конечно, туалетов было маловато на такое количество людей, не говоря уже о душе, но лучше это, чем ничего. Кстати, половина одного из пакгаузов была забита ящиками с неплохим виски. Видимо, кто-то из чиновников ООН делал тут свой небольшой гешефт. То есть вся ситуация, помимо военной, была нормальная, а военная ситуация была следующая…

Больше трёх тысяч инсургентов, состоящих из революционной гвардии, иррегулярных формирований и просто сброда, хотевшего пограбить, вооружённых, на наше счастье, только лёгким оружием от маузеров 98[9] и Штурмгеверов[10] до автоматов Калашникова[11] и Стенов[12], периодически атаковали наш периметр. У местных были три старых французских пушки, из которых они умудрились потопить несчастный пароход, но легионеры смогли захватить батарею и взорвать орудия и боекомплект. Мы могли на данный момент им противопоставить: 23 винтовки М-16, 6 пулеметов М-60, 30 китайских автоматов Калашникова и пять жутких русских пулемётов китайского же производства, с патронами пятидесятого калибра[13]. Они в главную очередь и помогали нам удержать противника на должном расстоянии, но патроны к ним кончались прямо-таки с ужасающей скоростью. Французы сказали, что через 10 — 12 часов подойдёт ещё один пароход и даже в сопровождении сторожевика, но эти часы надо было ещё продержаться. А у осаждающих был один большой стимул в виде складов с гуманитарной помощью и сотен белых женщин. Все виды этих товаров здесь весьма ценились. Если они додумаются атаковать одновременно и с юга, и с запада, и с севера, то одну атаку мы точно отобьём, а вот на вторую уже может не хватить боеприпасов. Рация наша схлопотала пулю, когда мы ещё только подъезжали к порту, а уоки-токи били практически только на несколько километров. Я посадил на старый маяк вместе со снайпером мастер-сержанта[14] Смити — нашего радио-бога. Он там что-то смудрил из двух раций, но особого толку с этого пока не было.

У противника не было снайперов, и это меня очень радовало. Город находился выше порта, и с крыш некоторых зданий территория, занимаемая нами, была как на ладони, но планировка города работала и в нашу пользу. Пять прямых улиц спускались аккурат к обороняемой нами стене и легко простреливались с башенок, бельведеров и эркеров…

И вот началась очередная атака. Она была с двух противоположных направлений и была достаточно массированной. Предыдущие неудачи кое-чему научили инсургентов, и они держали под плотным огнём наши пулемётные точки. За пять минут было ранено трое пулеметчиков, ещё один убит. В эту минуту противник нанёс удар по центральным воротам комплекса: они попытались выбить ворота грузовиком. Это им почти удалось. Одна створка была частично выбита, во двор хлынули десятки вооружённых фигур. Последний резерв обороны — отделение капрала Вестхаймера — отбило атаку, но потеряло троих человек ранеными, в том числе одного тяжело. Стало понятно, что следующая атака может быть для нас последней, у нас было ещё двое ворот, а тяжёлых грузовиков в городе хватало. Нам повезло, что подошло время намаза, и мы, пользуясь передышкой и мобилизовав максимальное количество гражданских, стали баррикадировать ворота всеми подручными средствами. Внезапно на мою рацию поступил вызов от Смити:

— Сэр. У меня какой-то непонятный вызов и вроде от русских. Требуют старшего. Позволите переключить на вас?

— А почему ты решил, что это Русские?

— Они сказали, что нас вызывает солнечная Сибирь, а Сибирь, она вроде бы в России…

— Валяй, — сказал я и услышал в наушнике английскую речь с лёгким, но явно русским акцентом…

— Могу я узнать, что делает United States Marine Corps на вверенной мне территории? — последовал вопрос.

— Здесь Marine First Lieutenant[15] Майкл Фогетти. С кем имею честь? — в свою очередь поинтересовался я.

— Ты имеешь честь общаться, лейтенант, с тем, у кого, единственного в этой части Африки, есть танки, которые могут радикально изменить обстановку. А зовут меня Tankist.

Терять мне было нечего. Я обрисовал всю ситуацию, обойдя, конечно, вопрос о нашей боевой «мощи». Русский в ответ поинтересовался, а не является ли, мол, мой минорный доклад просьбой о помощи. Учитывая, что стрельба вокруг периметра поднялась с новой силой, и это явно была массированная атака осаждающих, я вспомнил старину Уинстона, сказавшего как-то, «что если бы Гитлер вторгся в ад, то он, Черчилль, заключил бы союз против него с самим дьяволом…», и ответил русскому утвердительно. На что последовала следующая тирада:

— Отметьте позиции противника красными ракетами и ждите. Когда в зоне вашей видимости появятся танки, это и будем мы. Но предупреждаю: если последует хотя бы один выстрел по моим танкам, всё то, что с вами хотят сделать местные пейзане, покажется вам нирваной по сравнению с тем, что сделаю с вами я.

Когда я попросил уточнить, когда именно они подойдут в зону прямой видимости, русский офицер поинтересовался, не из Техаса ли я, а получив отрицательный ответ, выразил уверенность, что я знаю, что Африка больше Техаса и нисколько на это не обижаюсь.

Я приказал отметить красными ракетами скопления боевиков противника, не высовываться и не стрелять по танкам в случае, ежели они появятся. И тут грянуло. Бил как минимум десяток стволов, калибром не меньше 100 миллиметров. Часть инсургентов кинулась спасаться от взрывов в нашу сторону, и мы их встретили, уже не экономя последние магазины и ленты. А в просветах между домами, на всех улицах одновременно появились силуэты танков Т-54[16], облепленных десантом. Боевые машины неслись как огненные колесницы. Огонь вели и турельные пулемёты, и десантники. Совсем недавно казавшееся грозным, воинство осаждающих рассеялось, как дым. Десантники спрыгнули с брони и, рассыпавшись вокруг танков, стали зачищать близлежащие дома. По всему фронту их наступления раздавались короткие автоматные очереди и глухие взрывы гранат в помещениях. С крыши одного из домов внезапно ударила очередь, три танка немедленно довернули башни в сторону последнего прибежища полоумного героя джихада и строенный залп, немедленно перешедший в строенный взрыв, лишил город одного из архитектурных излишеств. Я поймал себя на мысли, что не хотел бы быть мишенью русской танковой атаки, и даже будь со мной весь батальон с подразделениями поддержки, для этих стремительных бронированных монстров с красными звездами мы не были бы серьёзной преградой. И дело было вовсе не в огневой мощи русских боевых машин… Я видел в бинокль лица русских танкистов, сидевших на башнях своих танков: в этих лицах была абсолютная уверенность в победе над любым врагом. А это сильнее любого калибра.

Командир русских, мой ровесник, слишком высокий для танкиста, загорелый и бородатый капитан, представился неразборчивой для моего бедного слуха русской фамилией, пожал мне руку и приглашающе показал на свой танк. Мы комфортно расположились на башне, как вдруг русский офицер резко толкнул меня в сторону. Он вскочил, срывая с плеча автомат, что-то чиркнуло с шелестящим свистом, ещё и ещё раз. Русский дёрнулся, по лбу у него поползла струйка крови, но он поднял автомат и дал куда-то две коротких очереди, подхваченные чётко-скуповатой очередью турельного пулемёта с соседнего танка. Потом извиняющись мне улыбнулся и показал на балкон таможни, выходящий на площадь перед стеной порта. Там угадывалось тело человека в грязном бурнусе и блестел ствол автоматической винтовки. Я понял, что мне только что спасли жизнь. Черноволосая девушка в камуфляжном комбинезоне тем временем перевязывала моему спасителю голову, приговаривая по-испански, что вечно синьор капитан лезет под пули, и я в неожиданном порыве души достал из внутреннего кармана копию-дубликат своего Purple Heart[17], с которым никогда не расставался, как с талисманом удачи, и протянул его русскому танкисту. Он в некотором замешательстве принял неожиданный подарок, потом крикнул что-то по-русски в открытый люк своего танка. Через минуту оттуда высунулась рука, держащая огромную пластиковую кобуру с большущим пистолетом. Русский офицер улыбнулся и протянул это мне.

А русские танки уже развернулись вдоль стены, направив орудия на город. Три машины сквозь вновь открытые и разбаррикадированные ворота въехали на территорию порта, на броне переднего пребывал и я. Из пакгаузов высыпали беженцы, женщины плакали и смеялись, дети прыгали и визжали, мужчины в форме и без, орали и свистели. Русский капитан наклонился ко мне и, перекрикивая шум, сказал: «Вот так, морпех. Кто ни разу не входил на танке в освобождённый город, тот не испытывал настоящего праздника души, это тебе не с моря высаживаться». И хлопнул меня по плечу.

Танкистов и десантников обнимали, протягивали им какие-то презенты и бутылки, а к русскому капитану подошла девочка лет шести и, застенчиво улыбаясь, протянула ему шоколадку из гуманитарной помощи. Русский танкист подхватил её и осторожно поднял, она обняла его рукой за шею, и меня внезапно посетило чувство дежавю. Я вспомнил, как несколько лет назад в туристической поездке по Западному и Восточному Берлину нам показывали русский памятник в Трептов-парке. Наша экскурсовод, пожилая немка с раздражённым лицом, показывала на огромную фигуру Русского солдата со спасённым ребёнком на руках и цедила презрительные фразы на плохом английском. Она говорила о том, что, мол, это всё большая коммунистическая ложь и что, кроме зла и насилия, русские на землю Германии ничего не принесли. Будто пелена упала с моих глаз. Передо мною стоял русский офицер со спасённым ребёнком на руках. И это было реальностью и, значит, та немка в Берлине врала, и тот русский солдат с постамента в той реальности тоже спасал ребёнка. Так, может, врёт и наша пропаганда о том, что русские спят и видят, как бы уничтожить Америку.

Нет, для простого первого лейтенанта морской пехоты такие высокие материи слишком сложны.

Я махнул на всё это рукой и чокнулся с русским бутылкой виски, неизвестно как оказавшейся в моей руке.

В этот же день удалось связаться с французским пароходом, идущим сюда под эгидою ООН и приплывшим-таки в два часа ночи. До рассвета шла погрузка. Пароход отчалил от негостеприимного берега, когда солнце было уже достаточно высоко. И пока негостеприимный берег не скрылся в дымке, маленькая девочка махала платком оставшимся на берегу русским танкистам. А мастер-сержант Смити, бывший у нас записным философом, задумчиво сказал:

— Никогда бы я не хотел, чтобы Русские всерьёз стали воевать с нами. Пусть это непатриотично, но я чувствую, что задницу они нам обязательно надерут. — И, подумав, добавил: — Ну, а пьют они так круто, как нам и не снилось… Высосать бутылку виски из горлышка и ни в одном глазу… И ведь никто нам не поверит, скажут что такого даже Дэви Крокет[18] не придумает.

Корпус морской пехоты США (англ. United States Marine Corps (USMC), US Marines) является составной частью вооружённых сил США. Вместе с ВМС США корпус подчиняется военно-морскому министерству США. Численность Корпуса морской пехоты оценивается в 200 000 человек. Благодаря тому, что части морской пехоты традиционно обучены, организованы и экипированы специально для действий за пределами своей территории, они издавна рассматриваются как силы быстрого реагирования.

Тре́птов-парк (нем. Treptower Park) — знаменитый берлинский парк, расположенный в восточной части города на берегу Шпрее в районе Альт-Трептов в округе Трептов-Кёпеник, парный расположенному в западной части Берлина Большому Тиргартену.

M16 (официальное обозначение — Rifle, Caliber 5.56 mm, M16) — американская автоматическая винтовка калибра 5,56 мм, разработанная на базе винтовки AR-10 и принятая на вооружение в 1960-х годах.

M16 и её варианты до настоящего времени остаются основным вооружением американской пехоты. Это одна из наиболее распространённых моделей стрелкового оружия в мире — было выпущено более 8 миллионов экземпляров.

М60 (официальное обозначение — Machine gun, 7.62 mm, M60) — американский единый пулемёт, разработанный в послевоенные годы и принятый на вооружение Армии и Корпуса морской пехоты в 1957 году. За недостатки конструкции и внешний вид получил прозвище «Свинья» (the Pig).

Несмотря на то, что с 1980-х годов начался процесс вытеснения М60 более совершенными пулемётами, такими как M240 бельгийской разработки, это оружие до сих пор выпускается и довольно широко используется, хотя и преимущественно на «вторых ролях».

С точки зрения конструкции в основном представлял собой гибрид двух систем немецкой разработки периода Второй мировой войны — автоматической винтовки FG 42 (автоматика перезаряжания с газовым двигателем) и пулемёта MG 42 (лентопротяжный механизм).

Основной изготовитель — компания «Сако Дифенс».

Пейзане — крестьяне (фр.).

HK G3 (нем. Gewehr 3 — Винтовка 3) — немецкая автоматическая винтовка, принятая на вооружение армией ФРГ в 1959 году. В 1995 году ей на смену пришёл автомат калибра 5,56 мм НАТО HK G36.

Инсургенты — повстанцы.

Уоки-токи — портативная радиостанция для связи на небольшие расстояния.

Mauser Gewehr 98 (Маузер 98) — магазинная винтовка образца 1898, разработанная немецкими конструкторами, братьями Вильгельмом и Паулем Маузерами.

Винтовка Маузер 98 состояла на вооружении многих армий мира вплоть до конца Второй мировой войны и получила репутацию точного и надёжного оружия.

Благодаря таким особенностям, как высокая точность, сила боя и надёжность, винтовка до сих пор широко используется в качестве базы для охотничьего и спортивного оружия.

StG 44 (нем. SturmGewehr 44 — штурмовая винтовка 1944 года) — немецкий автомат, разработанный во время Второй мировой войны.

7,62-мм автомат Калашникова (АК, индекс ГРАУ — 56-А-212, часто неверно называют АК-47) — автомат, разработанный Михаилом Калашниковым в 1947 и принятый на вооружение Советской Армии в 1949 году.

Послужил основой для создания целого семейства боевого и гражданского стрелкового оружия различных калибров, включая автоматы АКМ и АК74 (и их модификации), пулемёт РПК.

STEN — английский пистолет-пулемёт, созданный в 1941 году в качестве более дешёвой альтернативы американскому пистолету-пулемёту Томпсона.

Пятидесятый калибр — калибр 0,50 дюйма, или 12,7 мм. Речь идёт о крупнокалиберном пулемёте ДШК, принятом на вооружение РККА в 1938 году под обозначением «12,7 мм крупнокалиберный пулемёт Дегтярёва — Шпагина образца 1938 года» (ДШК, Индекс ГАУ — 56-П-542).

В 1946 году под обозначением ДШКМ (Дегтярёв, Шпагин, крупнокалиберный модернизированный, Индекс ГАУ — 56-П-542М) пулемёт был принят на вооружение Советской Армии.

Ма́стер-сержа́нт (англ. Master Sergeant, аббревиатура «MSG») — воинское звание сержантского состава вооруженных сил США, а также некоторых других стран.

В армии США это звание занимает восьмую ступень воинской иерархии, находится выше звания сержанта первого класса и ниже звания сержант-майора.

В сухопутных войсках, морской пехоте и военно-воздушных силах США, первый лейтенант — второе звание младшего офицерского состава, равнозначное российскому старшему лейтенанту. Воинское звание находится между вторым лейтенантом и капитаном.

Т-54 — советский средний танк. Принят на вооружение Советской Армии в 1946 году, серийно выпускался, постоянно модернизируясь, с 1947 года. С 1958 года выпускалась его модификация под названием Т-55, приспособленная к боевым действиям в условиях применения ядерного оружия. В 1961—1967 годах он в основном был сменён в производстве танком Т-62, созданным на его базе, но на ОЗТМ выпуск Т-55 продолжался вплоть до 1979 года. Также в ряде стран выпускался сам Т-54, либо его модернизированные или приспособленные к местным условиям варианты.

Т-54 экспортировался и стоит на вооружении во многих странах, использовался в большинстве послевоенных локальных конфликтов. Танк стал известен своей высочайшей надёжностью и простотой, высоко оценивавшимися многими экспертами. По оценкам специалистов, продолжит оставаться в строю в течение многих лет.

Пурпурное сердце (англ. Purple Heart) — военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

Дэвид Крокетт, более известный как Дэви Крокетт (англ. Davy Crockett; 17 августа 1786 — 6 марта 1836) — американский путешественник, офицер и политик, ставший персонажем фольклора США. Прославился как охотник и как рассказчик-юморист. Многие черты других легендарных героев также приписываются ему.