© Текст, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

КоЛибри®

Во время страшной грозы 25 августа 1530 г. родился человек, которому суждено было прожить немногим более полувека. В эти 54 года уложились громкие победы и унизительные поражения, тяжкие грехи и истовое раскаяние, великие свершения и непростительные ошибки. Он смеялся, гневался, искал любви, растил детей, убивал врагов, предавал и был преданным – и все это отзывалось на жизни миллионов людей. Потому что младенцу, рожденному в эту ночь, предстояло стать первым русским царем и остаться в истории под прозвищем Иван Грозный.

Его отец, Великий князь Московский Василий III, в личной жизни был несчастлив. В жены себе Василий выбрал Соломонию Собурову, представительницу не самого знатного рода. С ней он прожил больше 20 лет, но брак оставался бездетным. Поняв, что надежды на появление наследника не остается, князь развелся с женой, заточил ее в монастырь, а сам вскоре женился снова. Избранницей великого князя стала юная Елена Глинская, представительница не столько знатного, сколько знаменитого литовского рода, совсем недавно перебравшегося в Московское княжество. Разница в возрасте (жениху было под 50, невесте не исполнилось и 20) традиционно никого не смущала.

Род Глинских заслуживает отдельного представления. Восходит он к небезызвестному Мамаю. Родоначальник княжьего рода Глинских, бек Мансур, был сыном темника Мамая. После гибели отца Мансур выехал в Великое княжество Литовское, перекрестился там в Александра и получил в удел Глинск и Полтаву. Сам, не будучи Чингизидом, Мамай очень старался сделать своих детей «особами царской крови», и для этого женился на чистокровной Чингизидке, золотоордынской принцессе, дочери хана Бердибека. Вполне возможно, что в жилах Ивана Грозного текла кровь Чингисхана. Официально объявить его потомком «Потрясателя Вселенной» мешает только одно обстоятельство – точно неизвестно, был ли Мансур рожден от дочери Бердибека или от другой жены Мамая.

1526 г. Василий III, Великий князь Московский, вводит во дворец невесту свою, Елену Глинскую. Художник Клавдий Лебедев

Дедом Елены Глинской по матери был Стефан Якшич, военный вождь сербов, бежавших от османов и осевших на юге Венгерского королевства. Бабка Ивана по отцу – Софья Палеолог, принцесса из рода византийских императоров. Итак, кровей, в том числе и царственных, в нашем Рюриковиче соединилось немало.

Новый брак Василия III заключался явно не по расчету. Отец невесты к тому времени уже умер, а дядя, глава рода Глинских Михаил Львович, уже больше десяти лет находился в заключении. После замужества Елена Глинская все-таки выхлопотала дяде свободу. Покладистость Василия III в данной ситуации неудивительна – судя по всему, в молодую жену он был влюблен беззаветно. По просьбе привыкшей к европейской моде супруги московский князь даже сбрил бороду, что в патриархальной Москве того времени было исключительным поступком. И снова драма бездетности. Пара долго ездит по монастырям и святым местам, и лишь после четырех лет совместной жизни, когда Василию уже пошел шестой десяток, у них наконец-то появляется первенец, в крещении названный Иваном.

Еще через два года у супругов родился второй сын – Юрий, который, к несчастью, был глухонемым и слабоумным. А еще через год, в 1533-м, когда Юрию исполнился год, а Ивану – три, их отец сильно захворал и умер.

По завещанию Василия править страной до совершеннолетия Ивана должен был регентский совет, в который кроме представителей знатнейших московских фамилий был включен и недавно освобожденный Михаил Глинский. Его великий князь ввел в высший круг – естественно, для того, чтобы защитить интересы вдовствующей княгини, «что ему в родстве по жене его» [20][1]. Нравы московского боярства были суровыми, и возвысившуюся «литвинку», которой едва исполнилось двадцать, без дядиной защиты вполне могли свести в могилу. «Мамкой» малолетнего князя назначалась боярыня Аграфена Челяднина с наказом «ни пяди не отступать» от ребенка.

После смерти князя «регенты» незамедлительно начали действовать. Дело в том, что круг родственников юного князя не исчерпывался матерью и ее дядей. В живых оставались еще два дяди Ивана по отцу – князья Андрей Старицкий и Юрий Дмитровский. И если Андрей Старицкий и возглавил регентский совет, то с Юрием дело обстояло гораздо сложнее. Властитель Дмитрова почти четверть века прожил в ожидании великокняжеского стола, который должен был отойти ему после смерти бездетного Василия. В итоге всего лишь через восемь дней после смерти Василия его брата схватили и бросили в тюрьму, где он через три года умер «гладною нужею», то есть от голода.

Покончив с Юрием, члены регентского совета предсказуемо рассорились, и эти междоусобицы длились в Московском царстве все детство Ивана. Чтобы понять атмосферу, в которой рос мальчик, достаточно перечислить финальные строчки биографий всех членов регентского совета.

Первым был устранен «чужак» – Михаил Глинский. По жестокой иронии судьбы именно племянница, которую старый воин был поставлен защищать, и свела его в могилу. Вскоре после смерти Василия по Москве пошли слухи, что молодая вдова нашла утешение в объятиях князя Ивана Овчины Телепнева-Оболенского, главы одного из сильнейших московских кланов. Михаил не смолчал и потребовал от племянницы удалить фаворита, чем и спровоцировал настоящий переворот. Елена быстро доказала, что она настоящая Глинская, с помощью клана Овчины фактически разогнав первый состав регентского совета и взяв власть в свои руки.

Двое членов совета, Михаил Глинский и Михаил Воронцов, были обвинены в заговоре, отравлении Василия III и намерении выдать княжескую семью полякам. Глинского племянница уморила в тюрьме, с Воронцовым обошлась чуть мягче – он был сослан в Новгород, оттуда переведен в Мелвятицы, где и умер в 1539 г.

Один из самых могущественных «регентов», Михаил Захарьин-Юрьев, также был схвачен, но моментально осознал ситуацию и поклялся новым властителям вести себя смирно. Вскоре был освобожден и спокойно заседал в Боярской думе до самой своей смерти в 1538 г.

Глава регентского совета, последний из братьев Василия, князь Андрей Старицкий покинул Москву и укрылся в своем удельном княжестве. Тем не менее он оставался для пары влюбленных самым серьезным противником. Даже если не брать во внимание его права на трон, он владел обширной территорией и мог выставить внушительную армию. Поэтому однажды ночью московские полки двинулись к Старице. Предупрежденный Андрей бежал в Новгород, надеясь на помощь тамошних дворян. Начавшийся мятеж был подавлен в зародыше, последний претендент на престол схвачен, облачен в некое подобие железной маски – «шляпу железную» – и через полгода скоропостижно скончался в заключении в возрасте 47 лет. В это время на дороге из Москвы в Новгород еще стояли виселицы, на которых дотлевали тела дворян, откликнувшихся на призыв Андрея.

Оставшиеся члены регентского совета – братья Василий и Иван Шуйские, помилованный Захарьин-Юрьев и Михаил Тучков – держались тише воды ниже травы.

Все эти мрачные события душа Ивана, совсем еще ребенка, несомненно, впитывала как губка. Но самым страшным для него стал 1538 год. 11 апреля умирает его мать, Елена Глинская, которой было всего 30. Ее скоропостижная смерть вызвала множество толков. Ходили слухи об отравлении, которое молва приписывала братьям Шуйским. Их при свержении регентского совета, скорее всего, побоялись трогать – слишком уж могуществен был высокородный клан Рюриковичей Шуйских, которых на Западе именовали «принцами крови».

Так или иначе, но действовали Шуйские молниеносно – после смерти Елены Овчина-Телепнев сразу же был схвачен и в заключении прожил опять же недолго – Шуйские «умориша его гладом и тягостию железной» [15]. «Мамка» Ивана, Аграфена Челяднина, бывшая на свою беду родной сестрой Овчины, была сослана в Каргополь и там пострижена в монахини.

Восьмилетний Иван в одночасье лишился двух самых близких ему женщин. Мальчик остался совершенно один – единственный близкий человек, с кем он мог общаться, был его младший слабоумный брат Юрий.

Оставшихся «воспитателей» Иван ненавидел лютой ненавистью. Свои детские воспоминания о взявших власть в стране Шуйских он изложил в знаменитой переписке с Курбским:

«Нас же с покойным братом Георгием начали воспитывать, как иностранцев или как нищих. Какой только нужды ни натерпелись мы в одежде и в пище! Ни в чем нам воли не было; ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не смотрит – ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга на своих господ. Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные тяжелые страдания, перенесенные мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Все расхитили коварным образом…» [10].

Стоит ли удивляться, что мальчик вырос с твердым убеждением, что вокруг всегда измена и крамола и если выпустишь вожжи из рук и не ударишь первым, тебя моментально растопчут?

Шуйские довершили разгром регентского совета: через полгода после смерти Глинской регент Михаил Тучков был отправлен в ссылку в деревню, а Захарьин-Юрьев скончался в том же году. Правда, и старший Шуйский пережил его только на несколько недель. Последний оставшийся регент, Иван Шуйский, значительно уступал покойному брату во влиянии, поэтому до своей смерти в 1542 г. в основном боролся за власть с набравшим силу троюродным братом Грозного Иваном Бельским. Волей судеб скончались они почти одновременно – сосланный в Белоозеро Бельский был убит по приказу последнего члена регентского совета незадолго до смерти самого Ивана Шуйского.

Ивану в ту пору пошел тринадцатый год, а роста он выдался огромного. Оставшись без опеки «регентов» и вырвавшись из душных кремлевских покоев, подросток начал буйствовать – сбрасывал с крыш теремов кошек и собак, а чуть повзрослев, вместе с ватагой сверстников бил и грабил людей, «скачюще и бегающе всюду неблагочинно» [19]. Забавы иногда доходили до убийства, но оставшиеся бояре не смели одернуть юного князя, который через несколько лет – по всему видно – возьмет уже полную власть и тогда все вспомнит обидчикам.

А Иван, даже отметив 15 лет от роду и тем самым достигнув совершеннолетия, по-прежнему вел бурную жизнь – ради забавы пахал поле, сеял гречку, ходил на ходулях и продолжал жестокие развлечения.

16 января 1547 г. произошло важнейшее для Руси событие: 17-летний молодой князь принял титул царя и короновался. По большому счету это стало легитимизацией давно свершившегося: еще Иван III, дед Ивана Грозного, де-факто был суверенным правителем. Но закрепить этот статус де-юре не решались ни он, ни Василий III, резонно опасаясь непредсказуемой реакции со стороны иностранных держав. Молодость и здесь оказалась решительнее зрелости.

Вскоре после венчания на царство Иван IV женился. Всем боярам и дворянам, имевшим дочерей двенадцати лет и старше, было велено под страхом опалы и казни за неисполнение везти их на смотрины. Выбор юного Ивана пал на Анастасию, дочь окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, представительницу одного из сильнейших боярских кланов и племянницу покойного члена регентского совета Михаила Захарьина-Юрьева. Бракосочетание состоялось 3 февраля.

Венчание и принятие царского титула Иоанном IV. Художник Клавдий Лебедев

И в этом же богатом на события году, но уже летом, в Москве поднялось восстание. Дело в том, что управление страной в последние годы сосредоточилось в руках родственников царя по материнской линии. Иван страстно любил свою мать и, получив известную самостоятельность, приблизил к себе единственных людей, которым доверял, – братьев Елены, Михаила и Юрия Глинских, и ее мать, свою бабку, княгиню Анну. Но их управление вылилось в казнокрадство и неправедные поборы. Добавьте к этому еще и традиционную неприязнь москвичей к «чужакам» – и вы поймете всю глубину народного недовольства. Этот набухший нарыв рано или поздно должно было прорвать, что и произошло в июне 1547 г.

В столице вспыхнул мощный пожар – сгорел почти весь центр Москвы, в огне погибли тысячи людей, десятки тысяч остались нищими и бездомными. По городу ползли слухи, винившие в беде Глинских: дескать, «старая ведьма» Анна вымачивала в воде человеческие сердца, а потом, обернувшись сорокой, летала над городом и кропила его сверху той колдовской водой – отчего и вспыхнули пожары.

Расправа была жестокой – 26 июня толпа ворвалась в Кремль. Юрия Глинского схватили во время богослужения в Успенском соборе. Дядю царя выволокли из собора и растерзали, труп его бросили на выходе из Кремля. Михаил Глинский вместе с матерью успел выбраться из города и «хоронился по монастырем» [13]. Несколько дней город был в руках восставших, а потом в поисках Глинских процессия двинулась к селу Воробьеву, куда вывезли от пожаров царя Ивана. 17-летнему юноше пришлось выйти к вооруженным вилами людям и долго убеждать их, что ни Михаила, ни Анны у него в ставке нет.

Иван был потрясен – кланяющееся бессловесное быдло, которое он походя топтал конями во время забав, обернулось к нему другим – страшным – ликом. Бунт вскоре был подавлен, Глинские от греха подальше удалены от власти, но, как позднее признавался сам царь, «и от сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моа» [10]. Жизнь продолжала лепить характер Ивана.

Однако с этим же пожаром связан случай, также повлиявший на мировоззрение Ивана, – в его жизни появился учитель. Им стал священник Благовещенского собора в Кремле по имени Сильвестр.

Недавно перебравшийся в Москву из Новгорода скромный батюшка сумел сделать то, что удавалось очень немногим: удивить юного повесу. В то время как придворные наперебой утешали властителя, испытавшего во время восстания глубочайшее нервное потрясение, этот провинциальный священник действовал от противного. Явившись к Ивану, он принялся обличать юношу и резать ему в лицо правду-матку.

Говорил о том, что Иван никудышный правитель и не собирается браться за ум. Что, если так будет продолжаться, он погубит страну, а ведь именно ему Господь вручил судьбы миллионов людей. Что пожары и бунты – это недвусмысленное предупреждение Господа нерадивому пастырю – и далее в том же духе.

Ко всеобщему удивлению, Иван не обрушился с гневом на дерзкого священнослужителя, а, напротив, отнесся к его словам серьезно и впоследствии приблизил Сильвестра к себе. Избалованный и ублажаемый сверх всякой меры, юноша ухватился за человека, посмевшего не льстить, а требовать.

Царь Иоанн Грозный и иерей Сильвестр во время большого московского пожара 24 июня 1547 г. Художник Павел Плешанов

Иван вырос эмоциональным, если не сказать экзальтированным человеком. Вся его жизнь была непрекращающейся бурей страстей, где предельная эйфория мгновенно сменялась бездной отчаяния. Сильвестр был человеком подобного склада: его тоже отличали фанатизм и экзальтированность. Священнику нередко являлись божественные видения, он слышал «небесные голоса».

И юный Иван, встретив себе подобного, только старше и мудрее, с восторгом подчинился ему. Доверию способствовало и то обстоятельство, что Сильвестр в отличие от остальных из окружения царя никогда и ничего не просил для себя и к концу жизни занимал ту же скромную должность священника Благовещенского собора, что и до знакомства с Иваном.

Под влиянием Сильвестра юный венценосный повеса резко меняет образ жизни. Хмельные компании и бессмысленные забавы заброшены, юноша сидит за книгами, общается с администраторами и въедливо вникает во все вопросы – от военного дела до богословия. Вскоре выяснилось, что «проказник» Иван от природы наделен мощным умом. Привычка учиться осталась с ним навсегда, и через несколько десятилетий русский государь справедливо считался одним из образованнейших людей своего времени. Он на равных дискутировал с признанными богословскими авторитетами, собственноручно вносил правку в исторические летописи, его талант публициста удивлял современников. Иван, ставший к тому времени Грозным, оставил после себя даже музыкальное наследие: до нас дошли сочиненные им стихиры – духовные песнопения.

Помогло Ивану и то, что постигать основы управления страной ему пришлось не в одиночестве – рядом с ним всегда находился друг. Друга звали Алексей Адашев, и то, что именно этот человек стал правой рукой царя, иначе как счастливой случайностью не назовешь.

Адашевы были мелкими костромскими дворянами, и отец Алексея, Федор Адашев, сделал максимально возможную при своем худородстве карьеру. В 1538 г. он даже возглавил московское посольство к турецкому султану, после чего смог пристроить ко двору еще и сына – стряпчим при государевом постельничем. Должность мелкая и не особо почетная – всей и радости, что царя часто видишь. Но Алексею Адашеву именно это обстоятельство дало счастливый шанс – вскоре между юным царем и мелким вотчинником возникла настоящая дружба.

Алексей, хоть и был совсем немногим старше московского государя, уже успел повидать мир – сопровождая отца во время дипломатической миссии, он заболел и больше года прожил в Стамбуле. Можно только представить, с каким упоением запертый с рождения в Кремле Иван слушал рассказы о заморских странах.

Так или иначе, но Алексей Адашев вскоре вошел в ближний круг царя. Накануне свадьбы Ивана в баню его сопровождали трое «спальников» – князь Иван Федорович Мстиславский, Никита Романович Захарьин-Юрьев и Алексей Федорович Адашев. И если Мстиславский был близким родственником царя, а Юрьев принадлежал к одному из сильнейших боярских кланов и был родным братом царской невесты, то худородный Адашев в их обществе выглядел лишним. Тем не менее боярству пришлось закрыть на это глаза – для своевольного молодого царя дружба была дороже формальностей.

И если среди фаворитов часто встречались упивающиеся везением ничтожества, то Адашев, к счастью, оказался совсем другим человеком. Это был талантливый администратор со стратегическим мышлением. Он всерьез взялся за управление государством, много лет находился на острие русской политики, его имя неизменно фигурировало во всех важнейших событиях тех лет.

Избранная рада

Сильвестр и Адашев, к неудовольствию бояр, рассчитывающих на традиционное соперничество между государевыми приближенными, быстро стали друзьями. Они были «выскочками», вся их сила заключалась в благоволении к ним Ивана. Боярство их ненавидело, именно поэтому им пришлось держаться друг за друга. Как писал позже сам Грозный, «поп Селивестр и со Олексеем здружися и начата советовати отаи нас» [10].

Именно эти двое стали признанными лидерами того неформального круга близких к царю людей, который один из членов этого круга, князь Андрей Курбский, назвал «Избранной радой». Это было своеобразное «правительство реформ» первой половины царствования Ивана IV. И за десять с небольшим лет они успели сделать многое.

Прежде всего была заложена традиция Земских соборов – этого прообраза парламентаризма. Первый такой собор состоялся в феврале 1549 г., на нем с покаянной речью с лобного места выступил сам царь. Именно тогда «делегаты» и утвердили необходимость проведения предложенных Иваном реформ.

Вскоре после этого была проведена судебная реформа, итогом которой стал знаменитый Судебник 1550 г., а также масштабнейшая реформа центральных органов власти. Тот же самый Судебник устанавливает в стране систему приказного управления, практически без изменений сохранившуюся до петровских времен. Формируются новые учреждения – приказы, которые сегодня назывались бы министерствами или ведомствами. Не забыли и о реформе органов власти на местах – в 1556 г. была отменена система «кормлений», установлена система земского самоуправления – головы и целовальники.

В том же 1556 г. с принятием Уложения о службе была реализована и военная реформа – создано постоянное войско (стрельцы и пушкари), определен единый порядок военной службы. Также был сделан первый шаг к ограничению «местничества» – системы, при которой даже во время войны менее знатный не мог командовать более родовитыми, пусть даже худородный был военным гением, а аристократ – полной бездарностью.

Именно в правление Избранной рады состоялся знаменитый Стоглавый собор, решивший многие накопившиеся церковные проблемы.

Но все-таки главный успех этого периода нашей истории был достигнут не во внутренней, а во внешней политике. Это конечно же покорение татарских ханств.

Татарский вопрос был в то время самым актуальным для страны. Он обходился русским в тысячи жизней ежегодно – людей убивали во время набегов и угоняли в рабство, не зря именно Грозный вынужден был ввести в стране невиданный ранее налог – «полоняничные деньги», предназначенные для выкупа пленных. Восточный вектор станет одним из важнейших направлений внешней политики Ивана Грозного. В 1550–1560-х гг. велась огромная работа по укреплению южной границы – активно восстанавливались старые и возводились новые города-крепости, для того чтобы не допустить татар в центр Московского государства. Так в конце 70-х гг. XVI в. была создана знаменитая «засечная черта» – почти непрерывная укрепленная линия, протянувшаяся на несколько сотен километров.

Главная трудность состояла в том, что среди наследников Улуса Джучи (Золотой Орды) появился явный лидер – Крымская Орда, которая всерьез намеревалась повторить то, что уже проделала Москва, – собрать под одно крыло «свои» осколки империи. При этом крымчаки могли надеяться на помощь сильного сюзерена – Османской империи. Они же спровоцировали и обострение «казанской проблемы».

В среде казанской аристократии в конце XV – начале XVI в. боролись две группировки – одна делала ставку на союз с Москвой, другая ориентировалась на Крымское ханство и Османскую империю. В сентябре 1535 г. в Казани произошел переворот и ханом стал крымский царевич Сафа-Гирей. С этого момента начинаются набеги казанцев на восточные районы Русского государства. Со временем нападения казанских татар приобретали все больший размах. Под их удар попадали обжитые, многолюдные места – на западе зéмли до Владимира, а на северо-западе – до реки Сухоны.

За год до коронации Ивана Грозного – в 1546-м – в результате вспыхнувшего в Казани восстания к власти пришла промосковски настроенная аристократия. И хотя царевич Шах-Али (в русских источниках Шигалей) не смог удержать престол, вернув его Сафа-Гирею, стало очевидно, что среди казанской элиты нет единства.

Первый поход на Казань зимой 1547/48 г., возглавляемый царем, окончился неудачей: без артиллерии штурмовать город оказалось невозможно. Подготовка к новому походу началась незамедлительно – осенью 1549 г., а уже в феврале 1550-го русские осадили Казань. Сопротивление жителей города было ожесточенным, и царю пришлось снять осаду. Второй поход также не привел к победе. Тогда русские изменили тактику. В 1551 г. в 20 верстах от Казани при впадении в Волгу реки Свияги возвели крепость – Свияжск. После этого «горная черемиса» (марийцы, жившие на высоком берегу Волги), получившая от московского царя подтверждение ее права владения землями и угодьями, принесла присягу верности русскому царю и признала его власть. Так значительная часть территории Казанского ханства вошла в состав Русского государства.

Летом 1551 г. внутриполитическая ситуация в Казанском ханстве развивалась благоприятно для Ивана Грозного: казанцы приняли предложенные им условия заключения «вечного мира». Согласно этим условиям ханом становился Шах-Али. Номинальный хан, малолетний сын Сафа-Гирея Утемиш-Гирей и правившая за него мать, Сююн-бике, передавались русским воеводам; все русские, находившиеся в плену, должны быть освобождены, Горная сторона признается частью Русского государства. Позже договор был дополнен: вместе с Горной стороной к России отходила половина рыбных угодий на Волге.

Первоначально план исполнялся точно: 11 августа Сююн-бике с сыном были привезены в Свияжск, 15 августа казанцы принесли присягу соблюдать условия мирного договора, на следующий день Шах-Али въехал в Казань, а 17-го были отпущены 2700 русских пленных. Однако вскоре стало ясно, что Шах-Али не сможет удержать престол. Действительно, в результате переворота к власти пришел астраханский царевич Ядигер, которого и провозгласили ханом, последним в истории Казани.

Иван Грозный решил взять Казань штурмом. 23 августа 1552 г. началась долгая и трудная осада. Как отмечает историк Р. Г. Скрынников, «крепость служила резиденцией для хана и его знати. Она не могла вместить большой гарнизон. Ко времени осады орда с кибитками и табунами продолжала кочевать в окрестных степях» [20]. Опасаясь удара в спину, фактический командующий русской армией князь Александр Горбатый-Шуйский со штурмом не спешил, намереваясь сначала разделаться с ордой. И это ему удалось – силы татар, находившиеся вне крепости, были разбиты в сражении на Арском поле.

После этого в дело вступили инженеры. Дьяк Выродков возвел напротив Царевых ворот трехъярусную башню, и установленные на ней пушки обстреливали осажденных поверх крепостных стен. Оставшийся в истории безымянным немецкий инженер подвел четыре подкопа под стены крепости. После взрыва у Арских ворот начался штурм, где особенно отличился воевода Алексей Басманов, занявший со своими отрядами Арскую башню и удерживающий ее два дня, пока наконец русские отряды не ворвались в Казань с разных сторон и 2 октября город был взят.

Взятие Казани Иоанном Грозным. Художник Петр Коровин

Именно со взятия Казани началась громкая слава многих упомянутых в этом рассказе. Вокруг совершившего великий подвиг молодого царя сформировался своеобразный пантеон героев, совсем как в греческих мифах. По всей Руси гремела слава Владимира Старицкого, Алексея Адашева, Александра Горбатого-Шуйского, Андрея Курбского, Алексея Басманова, Михаила Воротынского…

Значение этой победы было огромным. Историк Б. Н. Флоря отмечал: «Казанская победа означала перелом в истории отношений России с ее южными и восточными соседями. Теперь Россия уже не только защищалась от нападений с их стороны, но и сама перешла в наступление, а одно из недавно угрожавших ей “царств” – наследников Золотой Орды вошло в состав Русского государства» [27].

Итак, к началу 50-х гг. все на первый взгляд складывалось наилучшим образом. Страна выбралась из ямы, где пребывала весь период боярского правления – более того, начался подъем, который удивлял своей стремительностью. В государстве проведены необходимые реформы, на Стоглавом соборе решены важнейшие для Средневековья вопросы вероисповедания. Сокрушен самый близкий и один из самых опасных врагов – Казанское ханство, Московское государство обезопасило свои восточные границы.

Накануне войны произошла консолидация всего русского общества – большая война и большая победа по-настоящему сплотили народ. Во главе государства встал умный, деятельный и безмерно популярный в народе правитель, которому к тому же было всего 23 года.

Как писал Карамзин, «…казалось, что Бог хотел в Иоанне удивить Россию и человечество примером какого-то совершенства, великости и счастия на троне… Но здесь восходит первое облако над лучезарною главою юного Венценосца» [3].

Что же произошло? 1 марта 1553 г. молодой царь тяжело заболел – как свидетельствует летопись, «мало и людей знаяше» [28], то есть постоянно находился в беспамятстве и никого не узнавал. Чуда ждать не приходилось, казалось, едва поднявшаяся с колен страна вот-вот рухнет в пропасть очередной катастрофы. Перед российской элитой встал вопрос: как если не предотвратить, то хотя бы ослабить тяжелые последствия, неизбежные в случае смерти царя? И главным конечно же был вопрос наследования.

Сыну Ивана, царевичу Дмитрию, было всего несколько месяцев – он родился во время возвращения Грозного из казанского похода. История повторяется? Опять малолетний государь, опять регентское правление, опять подтачивающая страну борьба боярских группировок за власть… Неудивительно, что часть боярства задумалась об альтернативном варианте. А такой вариант был.

Новая система наследования – от отца к сыну – еще не успела закрепиться, и в памяти народа был свеж старый закон, когда правителю наследовал не сын, а младший брат. Единственный уцелевший во времена братоубийственной резни близкий родственник Ивана – его двоюродный брат Владимир Андреевич Старицкий – обещал стать неплохим царем.

Несмотря на то что отца Старицкого уморили в тюрьме во времена боярского правления, а сам Владимир еще ребенком вместе с матерью почти 4 года провел в заключении, выросшие кузены если и не дружили, то были в весьма неплохих отношениях. Владимир принимал активное участие в государственных делах и военных походах, часто заменяя брата на престоле во время его отсутствия – например в 1549 г., когда Иван IV возглавлял поход на Казань. Во время штурма Казани князь Владимир командовал царской дружиной, он со своим отрядом одним из первых ворвался в город и первым поздравил брата с победой.

Когда умирающий Иван пришел в себя и потребовал привести всех к присяге своему сыну, без разговоров присягу принес только «ближний круг». Другие же боярские роды, чувствующие себя обойденными, присягать «царю в пеленках» отказались, требуя сначала утвердить регентский совет с равномерным представительством сильнейших фамилий. В этом не было ничего удивительного. Все понимали, что после смерти Грозного Избранная рада не проживет и дня – без своего высокого покровителя ее худородные вожди не представляли собой ничего. Все их государственные таланты не имели никакого значения: за Адашевым и Сильвестром не было ни мощных боярских кланов, ни воинских дружин, ни земель, где можно собрать ополчение, ни даже больших денег.

Значит, все, как и несколько десятилетий назад, будет решать схватка боярских родов между собой. И здесь все козыри были у Захарьиных-Юрьевых: и без того один из самых сильных русских кланов многократно усилился после того, как его представительница стала царицей. Именно против будущей гегемонии Захарьиных и восстала Боярская дума. С полного ее одобрения Федор Адашев, отец царского любимца, и заявил тогда: «…сын твой, государь наш, еще в пеленицах, а владеть нами Захарьиным, Данилу з братьею, а мы уж от бояр до твоего возрасту беды видели многия» [24].

Некоторые тайно начали переговоры со Старицкими. Сам же удельный князь занял осторожную позицию – в итоге все-таки присягнул, но не сразу. Открыто взбунтовалась его мать, похоже, так и не простившая «москвичам» смерти мужа. Она трижды отказывалась приложить к «целовальной грамоте» своего сына его печать, глумилась, «что то, де, за целование, коли невольное» и вообще «много речей бранных говорила» [24].

До открытого бунта дело, впрочем, не дошло – Иван неожиданно пошел на поправку и вскоре встал на ноги. Однако случившееся оказало огромное влияние на характер Ивана и его мировоззрение. Он понял, сколь тонка грань между порядком и анархией и как быстро рушится то, что ты возводил годами. Боярские «брань велия и крик и шум велик, и слова многие бранныя» [27] у его постели, судя по всему, вновь вернули его в мрачную атмосферу детства. Он был добр и милостив, он во всем следовал советам убеждавших его жить праведно Алексея и Сильвестра – и что получил взамен?

Выздоровев, Иван вопреки советам Избранной рады уехал на длительное богомолье в Кириллов монастырь. Ему надо было о многом подумать. С одной стороны – давние друзья, которые настоятельно советуют приструнить родственников жены и успокоить народ. С другой – любимая жена, восставшая против друзей, которая чуть не каждый день намекает – пора бы, мол, уже своим умом жить, а не кого-то слушать. Возможно, на богомолье царь отправился именно затем, чтобы спокойно все обдумать и принять чью-то сторону.

Но по возвращении из монастыря случилась огромная беда: на реке Шексне при посадке на корабль царевича Дмитрия уронили в воду и младенец утонул. Смотреть за наследником было поручено Захарьиным, к тому же именно Данила Романович и Василий Михайлович Юрьевы вели по сходням уронившую ребенка кормилицу. Скорее всего, именно эта трагедия привела к тому, что многие родственники царицы на следующий год лишились своих постов. С засильем Захарьиных было покончено, но отношения между Анастасией и Избранной радой испортились окончательно. Реформаторы получили в лице царицы серьезного врага, который к тому же имел огромное влияние на Ивана IV – свою первую жену царь любил без памяти.

Как отмечает большинство исследователей, именно тогда и появляются первые признаки охлаждения Грозного к Сильвестру и Адашеву. Выбор был уже сделан, да и внутриполитические проблемы вскоре отступили перед внешнеполитическими.

«Европа или Азия?» – именно так стоял вопрос в середине 50-х гг. XVI в. Стремительно растущая Россия делала решающий выбор: куда направить основные усилия, по какому пути пойдет ее экспансия?

На азиатском направлении после завоевания Казани складывалась благоприятная ситуация. Вскоре настал черед еще одного татарского ханства, расположенного на Волге – Астраханского, названного так из-за своей столицы Хаджи-Тархан, которую русские переделали в «Астрахань». После падения Казани астраханский хан Емгурчей (Ямгурчи) предложил союз и дружбу Ивану IV, которые были приняты. Однако в 1554 г. Емгурчей нарушил этот договор, в результате чего ранней весной 1554 г. в поход к Астрахани было отправлено 30-тысячное русское войско.

В июле 1554 г. Астрахань была взята, хан Емгурчей бежал в Азов, где он принял покровительство турецкого султана. Новый астраханский хан Дервиш-Али выполнил требование победителей – отпустил из плена всех русских и обязался выплачивать дань московскому царю: 40 тысяч алтын (1200 рублей серебром) и 3 тысячи волжских рыб («осетров в сажень»). В 1556 г. в Москве стало известно об измене Дервиш-Али, который искал покровительства у крымского хана Девлет-Гирея. Тогда русские отряды захватили Астрахань, Дервиш-Али бежал к Азову, а ханство было ликвидировано. Россия утвердилась на всем протяжении Волги – от истока до устья, главная река региона стала российской.

Нормально развивались отношения и с другими осколками Орды – Ногайским и Сибирским ханствами. Территория кочевок Ногайской Орды охватывала бассейн нижней Волги и Яика (Урала), то есть территории современных Западного и Центрального Казахстана, Южного Урала и Нижнего Поволжья. В первой половине XVI в. ногайская знать также была расколота на прокрымскую и промосковскую группировки. Западная часть Орды торговала с Москвой, восточная, кочевавшая за Яиком, больше ориентировалась на Среднюю Азию. Со второй половины XVI в. некоторые ногайские мирзы начинают переселяться в Московское царство, дав начало таким известным фамилиям, как Урусовы и Юсуповы.

В 1554 г. русские дипломаты Адашев и Висковатый заключили с послами промосковски настроенного бия Измаила договор о союзе. Вскоре после этого Измаил захватил верховную власть в Орде, это означало включение Ногайской Орды в сферу русского политического влияния. В 1557 г. между Иваном IV и бием Измаилом был заключен шертный договор, что большинством исследователей интерпретируется как начало вассальной зависимости Орды от России. Не все приняли такой поворот событий. Ногайская Орда распалась на Большие Ногаи, ориентированные на Московское государство, и Малые Ногаи, не признавшие подчинения Москве.

Что касается Сибирского ханства, то в середине XVI в. его обширная территория включала в себя бассейны Иртыша и Оби, то есть простиралась от восточных склонов Уральских гор до рек Надым и Пим.

В январе 1555 г. от правителя Сибирского ханства Едигера в Москву прибыло посольство к Ивану IV с поздравлениями в связи с покорением Казанского и Астраханского ханств. Как писал С. Соловьев, послы «били челом, чтоб государь князя их и всю землю Сибирскую взял в свое имя и от всех неприятелей заступил, дань свою на них положил и человека своего прислал, кому дань сбирать. Государь пожаловал, взял князя сибирского и всю землю в свою волю и под свою руку и дань на них положить велел» [25].

Дань привозили в 1556, 1557 и в последующие годы. Кроме установления сюзерено-вассальных отношений в это же время начинается промышленное освоение Зауралья, связанное с именем купцов Строгановых.

Забегая вперед, напомним, что ответом на приход к власти в Сибирском ханстве в 1563 г. нелояльного к Москве Кучума стал знаменитый поход Ермака Тимофеевича за Каменный пояс (Урал), закончившийся разгромом в 1582 г. Сибирского ханства и присоединением Западной Сибири к Москве.

Таким образом, за исключительно короткий с точки зрения истории срок все территории, ранее входившие в Улус Джучи, за исключением Крымского ханства, попали в зависимость от Московского государства. Некоторые из них потеряли свой суверенитет полностью, некоторые частично, но благодаря этой трансформации невиданно расширились и укрепились границы Русского государства. Как подсчитали историки, за время правления Грозного территория Руси увеличилась почти в два раза – с 2,8 млн квадратных километров до 5,4 млн – и к моменту смерти монарха стала больше всей остальной Европы.

Правда, оставался еще Крым – набеги с его территории стали главным бедствием страны. Но и здесь подвижки были налицо. В 1555–1556 гг. впервые в истории русские войска не остановились на обороне южной границы, а перешли к наступательным действиям против Крыма. И хотя походы войск под командованием Ивана Шереметьева (1555) и дьяка Ржевского (1556) не добились поставленных целей (пусть и закончились довольно удачно), начало было положено.

Главным сторонником идеи сосредоточить все силы на южном направлении был Алексей Адашев. Действительно, решение «крымского вопроса» значило многое: русские земли навсегда будут избавлены от татарских набегов, Россия перестанет терять тысячи ежегодно угоняемых в полон подданных и, самое главное, страдать от нехватки земель. При снятии татарской угрозы сразу начнется освоение самых плодородных земель великорусской равнины, тех самых черноземов Дикого поля, которые тогда были безлюдными из-за близости татар. Ненужными станут огромные расходы на оборону южных границ государства.

Некоторые русские военные экспедиции в Крым даже добивались значительных успехов. Так, в 1558 г. войско князя Дмитрия Вишневецкого разбило татар у Азова, а в 1559 г. боевые действия уже были перенесены на крымскую территорию – войско под командой Даниила Адашева (брата царского фаворита) разорило крупный порт Гезлев (сейчас – Евпатория) и освободило множество русских пленников.

Однако для решения проблемы Крыма нужны были не разовые военные акции, а целенаправленные усилия, но этого не произошло – при выборе между азиатской и европейской экспансией Грозный поставил на Европу. В результате началась знаменитая Ливонская война.

Выбор царя был обусловлен обычной логикой государственного деятеля. За Крымом стояла турецкая Блистательная Порта – одна из сильнейших империй планеты. В Европе же предполагалось подавить маленькую Ливонию, переживающую тяжелейший внутренний кризис.

В начале XIII в. Дерптское, Эзельское, Курляндское епископства, Рижское архиепископство и Ливонский орден образовали Ливонскую конфедерацию, являвшуюся вплоть до середины XVI в. западным соседом Новгородской и Псковской земель.

Основная причина войны была экономической. В середине XVI в. объемы торговли России с Европой сильно выросли, однако свободному выходу на европейские рынки препятствовали соседи, прежде всего Ливония. Благодаря географическому положению она почти полностью контролировала транзитную торговлю на западной границе Русского государства. Это давало возможность Ливонии не пропускать те товары, которые, как она считала, могут усилить мощь соседа.

Так, был категорически запрещен ввоз в Россию оружия, свинца, меди и других цветных металлов. Русские купцы в портах Ливонии имели право заключать договоры только с местными купцами, выполнявшими роль посредников. Западноевропейских купцов не пропускали через территорию Ливонии в Россию, а русских купцов не выпускали в Европу.

Согласно договору, заключенному еще Иваном III в 1503 г., между Москвой и Ливонией устанавливалось шестилетнее перемирие, позже оно неоднократно продлевалось. Накануне войны российская дипломатия начала искать способы давления на орденское государство – благо близился срок очередного продления перемирия. И предлог был найден – им стала так называемая «юрьевская дань». Никто уже и не помнил, за что город Дерпт (по-русски – Юрьев, ныне – Тарту) обязался платить дань Пскову, но этот пункт аккуратно повторялся во всех продляемых мирных договорах, хотя дань давно никто не платил. И Адашев с главой Посольского приказа дьяком Висковатым придумали нестандартный дипломатический ход – было объявлено, что дань уплачивалась ливонцами за разрешение поселиться на земле, принадлежавшей русским великим князьям.

На состоявшихся в 1554 г. переговорах о продлении перемирия вопрос о дани стал центральным. Ливонцы, понимая, к чему идет дело, пообещали собрать «по гривне немецкой» с каждого жителя Дерптского епископства и доставить дань. После нескольких лет проволочек и напрасного ожидания Иван IV перевел решение вопроса из плоскости дипломатической в политическую.

В январе 1558 г. русские войска перешли границу, началась Ливонская война.

Первое время кампания шла блистательно – в том же году Ливония потеряла Нарву, Нейгауз, Дерпт, всего русскими было занято более 20 городов. В итоге русские полностью овладели восточной частью Эстонии. Ливония де-факто была разгромлена, но возникло новое осложнение. Государства-соседи тоже рассчитывали получить куски сокрушенной Ливонии и включились в борьбу за ливонское наследство.

И вот здесь российская дипломатия допустила промах – в марте 1559 г. с Ливонией было заключено перемирие до ноября. По плану Адашева, руководившего в то время внешней политикой, Россия должна была вести активное наступление на двух направлениях, в Ливонии и в Крыму, и план этот успешно претворялся в жизнь – Ливония была сокрушена, а войска крымского хана заперты на полуострове.

Прекрасно понимая, что в одиночку одолеть Крым не удастся, Московское княжество предлагает военный союз Великому княжеству Литовскому, которое страдало от татарских набегов ничуть не меньше и не должно было упустить возможность сокрушить смертельного врага.

Но тут российскую дипломатию ждал удар: альянс действительно сложился, но совсем не тот, которого ждали московиты. Литва нормализует отношения с Крымом и берет Ливонию под свое крыло: во время перемирия Орден успел перейти под протекцию Великого князя Литовского. Для Ивана продолжение военных действий в Прибалтике означало войну уже не с умирающей Ливонией, а с вполне сопоставимым по силе государством, находящимся к тому же в союзе с Польшей.

И в этот момент Иван впервые пошел наперекор мнению советников. Адашев и Сильвестр настойчиво предлагали перевести все силы на крымское направление, удовлетворившись контролируемыми территориями Ливонии, тем более что основных целей Московское царство уже добилось – выход к Балтике обеспечен, а захваченная Нарва не только восстановила, но и постоянно наращивала объемы морской торговли, став главными торговыми воротами России. Главное достоинство этого плана было в том, что он позволял избежать войны с Литвой и не разбрасывать силы на два фронта.

Однако Иван, которому было уже почти тридцать лет, крайне болезненно воспринял традиционные «нотации» Сильвестра, угрожавшего царю Божьим гневом («…аще ли не так, то душе пагуба и царству разорение!» [7]), если тот не будет следовать его и адашевским советам. Адашеву же царь, очевидно, так и не простил дипломатического поражения.

Но главная причина царского раздражения была психологической – тяжело заболела царица Анастасия, и крайне обеспокоенный царь наверняка вспоминал ее столкновения с Избранной радой, в которых он неизменно принимал сторону друзей.

Окончательный разрыв, скорее всего, произошел в конце ноября 1559 г. – Иван демонстративно поступает наперекор советникам, заявив о продолжении военных действий в Прибалтике.

Сильвестр собрал свои немногочисленные пожитки и уехал в Кириллов монастырь, где постригся в монахи под именем «Спиридон». Что же до Алексея Адашева, то его царь отдаляет от себя, отправив в Ливонию искупать дипломатический провал воинской службой на должности третьего воеводы большого полка.

Возобновившиеся военные действия поначалу были победоносными для русских, которым удалось взять значимые крепости – Мариенбург и Феллин – резиденцию магистра Ордена. Взявшим Феллин Мстиславскому и Адашеву досталась почти вся ливонская артиллерия, плененного магистра Фюрстенберга отправили в Москву. Ливония как самостоятельное государство фактически прекратила свое существование.

Еще один любимец царя, член Избранной рады князь Андрей Курбский, первый принял бой с пришедшими на помощь вассалам литовскими войсками. Опытный стратег, воевавший с малолетства, Курбский литовцев разбил, и те бежали за Двину.

Однако в борьбу за ливонское наследство, как уже говорилось, включились и другие государства: остров Эзель захватила Дания, Ревель и Северная Эстляндия оказались под властью Швеции, литовские войска заняли всю Южную Ливонию, а на территории к западу от Двины образовалось вассальное Литве Курляндское герцогство. Вместо слабой Ливонии Россия оказалась перед лицом трех сильных соперников.

Победа рассыпалась прямо в руках Ивана. Взбешенный царь решил сосредоточиться на главном обидчике – Литве, договорившись со скандинавами. Хотя и с изрядными уступками, но нейтрализовать Швецию с Данией Москве удалось, а в 1562 г. началась масштабная война между Великими княжествами Московским и Литовским.

Но перед этим произошло несколько крупных событий в личной жизни царя.

7 августа 1560 г., так и не оправившись от болезни, умерла царица Анастасия – главная и неизбывная любовь Ивана, женщина, с которой они шли рука об руку с ранней юности и которая родила ему шестерых детей. На похоронах грозный царь рыдал как ребенок и «от великого стенания и от жалости сердца» [16] едва держался на ногах – за гробом его вели под руки.

Вскоре после похорон встревоженное силой нервного потрясения царя боярство просит государя жениться еще раз. Иван, пытавшийся хоть чем-то заполнить зияющую пустоту в душе, соглашается. Его новой женой становится Мария Темрюковна, дочь кабардинского князя Темрюка. Но это не помогло – всех своих последующих жен (а их будет шесть или семь – источники расходятся во мнениях) Иван будет постоянно сравнивать с Анастасией.

После смерти жены злость Ивана на Адашева вспыхнула с новой силой, и по приказу царя бывшего советника, несмотря на все его воинские победы, отправляют в Юрьев и держат там в заточении. В Юрьеве Алексей Адашев заболел горячкой и через два месяца скончался. Никакого злого умысла здесь, похоже, не было, и смерть бывшего друга стала для царя полной неожиданностью. Он даже отправил в Ливонию комиссию для расследования обстоятельств смерти недавнего любимца, и та уверенно подтвердила естественную смерть.

Сильвестр был еще жив, но для мира он все равно что умер – на Руси уход в монастырь навсегда вычеркивал человека из суетной светской жизни. Бывший священник, ставший чернецом, еще несколько лет скитался по северным монастырям, проповедуя нестяжательство, и скончался в 1566 г.

Так или иначе, но в том злосчастном 1560 г. Иван остался совершенно один, лишившись всех своих близких людей.

Этот незаурядный человек обладал недюжинным умом, волей, смелостью, расчетливостью и прочими необходимыми правителю качествами. И он был бы идеальным царем, если бы не одно обстоятельство – эмоциональность, которой природа его наделила сверх всякой человеческой меры. Ему бы темперамент флегматика – и наступил бы на Руси золотой век. Но Иван всю жизнь жил «нервами наружу», крайне болезненно воспринимая не то что удары – тычки судьбы. Сильвестру и Адашеву до поры удавалось направлять эту мятущуюся натуру по благотворному для страны руслу. Анастасия, как никто другой, умела успокаивать супруга и врачевать его стертую до крови душу. Англичанин Джером Горсей, агент «Московской компании», в своих «Записках» характеризовал Анастасию «такой мудрой, добродетельной, благочестивой и влиятельной, что ее почитали, любили и боялись все подчиненные. Великий князь был молод и вспыльчив, но она управляла им с удивительной кротостью и умом» [1].

Трое самых близких царю людей не любили друг друга, но, наверное, есть какая-то высшая справедливость в том, что на знаменитом памятнике «Тысячелетие России» они изображены вместе. В центре композиции – потупившая взор Анастасия, по правую руку – Сильвестр в клобуке, по левую – Адашев с мечом.

А Ивану пришлось учиться жить в одиночестве. Получалось это у него плохо.

У царя окончательно испортились отношения с боярством. В 1561 г., вступив во второй брак, царь составил новое завещание, где огласил список лиц, должных управлять страной в случае его внезапной смерти. Там не было ни князя Старицкого, ни Шуйских, ни представителей других знатнейших фамилий. Зато было много Захарьиных и близких им людей.

Боярство сделало выводы – начались измены и побеги. В январе 1562 г. арестован боярин Иван Дмитриевич Бельский, который «хотел бежати в Литву и опасную грамоту у короля взял» [12]. Бельский был не просто знатным боярином, а наиболее близким родственником Ивана по отцу (за исключением князя Старицкого) и первым по знатности членом Боярской думы. Затем последовала измена представителей еще одной знатнейшей фамилии – 15 сентября того же года царь «наложил свою опалу на князя Михаила и Александра Воротынских за их изменные дела» [12]. В октябре в опалу попадает один из членов Избранной рады, князь Дмитрий Курлятев «за его великие изменные делы» [12].

В 60-х гг. московская аристократия начинает искать счастья за границей: в Литву бежал стрелецкий голова Тимофей Тетерин; накануне войны уже из собранного к походу войска переметнулся знатный дворянин Богдан Никитич Хлызнев-Колычев. Побеги же незнатных «детей боярских» стали обычным явлением.

Меж тем война началась – 30 ноября 1562 г. огромная русская рать выступила на расположенный на Западной Двине город Полоцк. Это был один из ключевых для Литвы городов, именно по Двине отсюда шли поставки хлеба в Западную Европу, которые лежали в основе экономики Великого княжества Литовского. Литовцы промешкали со сбором войска, поэтому Грозный беспрепятственно осадил Полоцк, сильная русская артиллерия разнесла его стены, и 15 февраля 1563 г. город капитулировал.

Это поставило литовцев в сложное положение, чем Грозный не замедлил воспользоваться – предложил перемирие на 10 лет с условием, чтобы завоевания в Ливонии и Полоцк остались за Россией. А чтобы сделать Литву сговорчивее, двинул на княжество две армии. Но литовцы, наконец-то выступившие в поход, спутали все планы – 26 января 1564 г. главная из этих армий была разбита литовскими войсками под Улой. Это был полный разгром – погиб командующий армией Петр Иванович Шуйский, многие воеводы попали в плен.

Одновременно усилилось и давление со стороны Крыма – еще в мае 1562 г. крымчаки ударили по Мценску и разорили Северскую землю, а в 1564 г. хан со всей крымской армией прорвался до самой Рязани и увел из рязанских земель огромный полон. Страна вынуждена была вести войну на два фронта.

И в это крайне опасное для страны время в Литву с целой толпой приверженцев и слуг бежал один из главных людей в государстве – командующий русскими войсками в Ливонии князь Андрей Михайлович Курбский.

Побег состоялся 30 апреля 1564 г., а уже осенью изменник, прекрасно знавший систему обороны западных рубежей, принимает участие в боевых действиях против Москвы – во главе литовских войск устраивает засады на русские отряды. В октябре того же года Курбский в рядах польско-литовского войска осаждает Полоцк, а в следующем году опустошает Великолуцкую область.

В том же году, вскоре после побега, Курбский, оправдывая свою измену, пишет царю письмо, на которое Грозный ответил объемным многостраничным посланием. Так завязалась знаменитая переписка Грозного с Курбским.

Похоже, именно измена Курбского, активного деятеля Избранной рады, друга с самых юных лет, окончательно сломила Ивана психологически.

В начале декабря 1564 г. царь с семьей и многочисленными приближенными уезжает из Москвы. Несколько недель царский поезд простоял в Коломенском, затем перебрался в Александровскую слободу. Оттуда 3 января 1565 г. Иван IV и отправляет письмо, в котором заявляет, что отказывается от царства. Уходит с престола, ибо не может навести порядок в государстве – захочет он кого «в их винах понаказати», тут же другие начинают виновных «покрывати». Видя свое бессилие, царь «…от великие жалости сердца, не хотя их многих изменных дел терпети, оставил свое государство и поехал, где вселитися, идеже его, государя, Бог наставит» [16].

Это известие привело подданных в крайнюю растерянность, все сословия уговаривали царя-батюшку сменить гнев на милость и не дать стране погибнуть.

В ответ царь объявил свои условия – во-первых, дать ему право самолично карать изменников: «…на тех опала своя класти, а иных казнити и животы их и статки (имущество) имати». А во-вторых, самодержец желал «…учинити ему на своем государстве себе опричнину» [16], то есть изменить государственное устройство страны.

Условия эти, конечно, были смиренно приняты, и начались страшные 7 лет в жизни русского государства, оставшиеся в истории под названием «опричнина».

Термин «опричнина» происходит от слова «опричь» – «кроме», и на Руси издавна опричниной назывался удел, выделявшийся после смерти князя его вдове, – все остальное отходило сыновьям.

Подобный удел, своеобразное «государство в государстве», и начал нарезать себе царь. В посланном указе были перечислены те города и волости в самых разных частях страны, которые царь забирает себе в опричнину. Оставшаяся часть страны получала название «земщины». Царь изначально оговорил себе право бесконтрольно расширять опричнину, любое землевладение на территории земщины в любой момент могло быть забрано в «царский удел».

Населять опричные территории (которые прежние жители должны были освободить, переехав в «земщину») стали лично отобранные государем бояре и дворяне, не замеченные ранее в противостоянии Ивану, – опричники.

Главной задачей опричников было наведение порядка в стране, иначе говоря – жестокий и беспощадный террор против тех, кого Иван Грозный посчитал врагами, мешающими ему управлять страной. Не случайно члены опричного войска должны были носить своеобразные знаки отличия – собачью голову на шее у лошади и метлу на кнутовище: это означало, что они «сперва кусают, как собаки, а затем выметают все лишнее из страны» [9].

Верхушку опричнины составило «особое братство из трехсот молодых людей», организованное по принципу не то рыцарского ордена, не то православного монастыря. Пост возглавлявшего братство «игумена» занял сам царь, «келарем» был назначен один из самых видных опричников – князь Афанасий Вяземский, «пономарем» стал худородный сын боярский Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, оставшийся в истории под прозвищем Малюта, то есть коротышка.

Теперь Ивана окружали новые люди – помимо Афанасия Вяземского и Малюты Скуратова огромную власть получили брат царицы Михаил Темрюкович, ставший во главе опричной Думы, и отец и сын Алексей и Федор Басмановы. Старший, Алексей, был одним из лучших русских воинов и блестящим военачальником – уже упомянутое взятие Казани было далеко не единственной его военной победой. Но, как выяснилось, каратель из него получился ничуть не худший, чем герой. Вскоре Алексей Данилович Басманов стал, по существу, первым человеком в государстве после царя.

Члены братства жили в Александровской слободе, сам «игумен» колокольным звоном созывал их на «службы», они носили «грубые нищенские или монашеские верхние одеяния на овечьем меху» и «длинные черные монашеские посохи» [9]. Вот только название «монастырь» было весьма условным – на трапезах столы ломились от яств и хмельных напитков, монашеские посохи были снабжены острыми железными наконечниками, а под грубыми рясами скрывались богатые одежды и длинные ножи, которые пускались в ход по первому слову «игумена» или других высокопоставленных «братьев».

Царь, изрядно натерпевшийся за свою жизнь от «самовольного» боярства, сводил счеты самозабвенно, убивая людей с тем же азартом и упоением, с каким делал все остальное в жизни. Казни знатных бояр начались сразу же после возвращения Ивана IV в Москву и вскоре стали настолько обыденным явлением, что даже летописцы, поначалу еще фиксировавшие убиение семьи того или иного аристократа, вскоре перестали упоминать об очередной жертве. Одним из первых погиб герой взятия Казани Александр Горбатый-Шуйский – он был казнен вместе с 17-летним сыном, и их род пресекся.

Да, безусловно, казни и конфискация имущества были и раньше, но только сейчас царь единолично, без всякого «суда и исправы», выносил приговор. По свидетельству иностранцев, многие убийства совершались неожиданно для жертвы – в церкви, в суде, на улице или на рынке. Иногда убитых даже не хоронили. Как свидетельствовали служившие Грозному ливонские дворяне Таубе и Крузе, «казненный не должен был погребаться в его [царя Ивана] земле, но сделаться добычей птиц, собак и диких зверей» [9]. Причем, что вызывало особое удивление немцев, для казней не использовали палачей – все убийства с помощью своих посохов и ножей совершали исключительно «братья».

Практиковались не только убийства, но и такие традиционные наказания, как заключение и ссылка. Вскоре после введения опричнины опале и ссылке в Казань подверглись несколько семей из верхушки российской знати – князей Рюриковичей.

Как писал историк Р. Г. Скрынников, «репрессии носили в целом беспорядочный характер. Хватали без разбора друзей и знакомых Челяднина, уцелевших сторонников Адашева, родню находившихся в эмиграции дворян и так далее. Побивали всех, кто осмеливался протестовать против опричнины» [22].

Исключения не делались даже для высших церковных сановников. В 1566 г. на Руси был поставлен новый митрополит Филипп (Колычев). К его посвящению в сан специально была подготовлена грамота, в которой новый глава Русской церкви обещал «…в опричнину и в царский домовый обиход не вступаться и, по поставлении, из-за опричнины… митрополии не оставлять» [2]. Но не прошло и двух лет, и 22 марта 1568 г. во время богослужения в Успенском соборе митрополит Филипп отказался благословить царя и произнес речь, увещевая царя отменить опричнину. На это, согласно житию, царь ответил: «Что тебе, чернцу, до наших царьских советов дело?» [2]. После этого слуг и приближенных митрополита опричники силой вывели из собора, и, «…водя по всем улицам, мучили и хлестали железными хлыстами» [9], несколько человек забили насмерть.

Против митрополита инициировали процесс в церковном суде, по приговору которого Филипп был низложен и заточен в Тверском Отроче монастыре, где во время разорения Новгорода его задушил Малюта Скуратов.

В 1569 г. царю стало известно о заговоре против него, который он посчитал чрезвычайно опасным. Суть его хорошо передает запись о следственном деле в описи архива Посольского приказа: «…о здаче Великого Новагорода и Пскова, что архиепископ Пимин хотел с ними Новгород и Псков отдати литовскому королю, а царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Руси хотели злым умышленьем извести, а на государство посадити князя Владимира Андреевича» [4].

Митрополит Филипп и Иван Грозный. Художник Яков Турлыгин

Историки по сей день спорят о том, существовал ли заговор в реальности или был придуман от начала до конца. Но, так или иначе, именно он стал причиной смерти Владимира Старицкого и его семьи, уцелели только трое детей. Двоюродному брату Ивана Малюта Скуратов и Василий Грязной объявили, что «…царь считает его не братом, но врагом, ибо может доказать, что он покушался не только на его жизнь, но и на правление» [9]. По приказу царя князь Владимир Андреевич принял яд, его жена и девятилетняя дочь также были отравлены. Из монастыря в Москву вызвали престарелую мать старицкого князя Ефросинью, но по дороге тетка царя «совершенно случайно» угорела.

Потом настал черед Новгорода. Иван собрал всех опричников, способных носить оружие, вперед были высланы разъезды, занявшие все почтовые станции и городки по дороге, под предлогом борьбы с чумой въезд и выезд из Новгорода были запрещены – чтобы никто не предупредил северян о движении опричного войска.

Грабежи и убийства начались еще по дороге – в Твери и Торжке, а 2 января 1570 г. передовые отряды подошли к Новгороду и сразу взяли его в кольцо, «дабы ни един человек из града не убежал» [23]. В Новгороде опричники устроили кровавую резню: «Царь и великий князь сед на судище и повеле приводити из Великаго Новагорода владычних бояр, и служилых детей боярских, и гостей, и всяких городцких и приказных людей, и жены, и дети, и повеле перед собою люте мучити» [27]. Несчастных жгли огнем, потом привязывали к саням длинной веревкой и волокли две версты до Новгорода, где связывали (детей привязывали к матерям) и бросали с моста в реку, где другие «каты» заталкивали их под лед огромной полыньи палками. «Глава заговора», новгородский архиепископ Пимен, был отправлен в Москву – старика, более тридцати лет окормлявшего Новгород, посадили на кобылу задом наперед и велели всю дорогу дуть в волынку – атрибут скоморохов. В Москве церковный суд лишил Пимена сана, он был заточен в Никольский монастырь в Веневе, где год спустя умер.

Город был полностью разграблен, на оставшихся в живых новгородцев были наложены огромные штрафы, которые выбивали – в прямом смысле – кнутом на «правеже» еще много месяцев. Через годы Иван впишет в составленный им «Синодик опальных», список убитых его волею людей, страшную в своей лаконичности фразу: «По Малютине скаске новгородцев отделал тысящу четыреста девяносто человек» [18]. И историки до сих спорят, является ли эта цифра общим количеством погубленных в Новгороде людей или это «достижение» только отряда под предводительством Малюты.

Из Новгорода опричники двинулись в Псков, который ждала та же судьба. Но «пскопских» спас местный юродивый Никола, протянувший царю кусок мяса. На недоумение Грозного – зачем ему мясо в пост, юродивый, по преданию, ответил: «Да разве Ивашка думает, что съесть постом кусок мяса какого-нибудь животного грешно, а нет греха есть столько людского мяса, сколько он уже съел?» [5]. По другой версии, юродивый потребовал: «Хватит мучить людей, уезжай в Москву, иначе лошадь, на которой ты приехал, не повезет тебя обратно» [27]. На следующий же день лучший конь царя пал, и испуганный самодержец велел возвращаться в Москву. Так или иначе, но Псков отделался малой кровью – Иван поверил знамению и покорился, как он считал, Божьей воле.

В целом же, несмотря на реки пролитой крови, все шло не так, как задумывал Иван. В стране вовсе не воцарился порядок, наоборот – начался хаос. В землевладениях, постоянно менявших хозяев, почти перестали сеять хлеб. Страну терзал голод. К этой напасти добавились эпидемии, те же новгородские земли через несколько лет после погрома выкосил мор. Вкусившие крови опричники сделались неуправляемыми и в открытую грабили население. Тогда Грозный попытался навести порядок уже привычными ему методами.

Следствие о «новгородской измене» тянулось больше года, но, когда «розыск» был закончен и площадь в Китай-городе летом 1570 г. украсилась плахами, на эшафот, к удивлению собравшихся, взошли не только новгородцы. В частности, были казнены несколько высокопоставленных чиновников, в том числе многолетний глава внешнеполитического ведомства Иван Висковатый, занявший этот пост еще при Адашеве, и царский казначей Никита Фуников. Казнь была жестокой – царь «…повеле казнити дияка Ивана Висковатово по суставом резати, а Никиту Фуникова, дияка же, варом (кипятком) обварити» [14]. Многих чиновников казнили вместе с семьями.

Вслед за чиновниками впервые настал черед опричников. Иван не стал казнить своих верных псов публично, но именно после публичных казней нашла свою смерть практически вся верхушка опричнины. «Келаря» Афанасия Вяземского несколько месяцев избивали палками, требуя денег, из-за чего князь и умер в тюрьме «в железных оковах». Что касается Алексея и Федора Басмановых, то, по свидетельству Курбского, царь приказал Федору убить собственного отца, после чего палачи прикончили и сына. Поиск «измены» в рядах опричников принес богатую жатву – опричный дворецкий Лев Салтыков был сперва пострижен в монахи в Троице-Сергиевом монастыре, а затем казнен; расстался с жизнью и наиболее знатный из опричных думных дворян – Иван Федорович Воронцов.

Но все эти казни никак не могли помочь в борьбе с самой страшной напастью, пришедшей на Русь в те годы, – набегами крымских татар. Вернее, это были уже не набеги – крымский хан гулял по Руси со всей своей армией. Это была война – война, которую Московское княжество безнадежно проигрывало. А самое тяжелое поражение случилось через год после московских казней.

Летом 1571 г. крымский хан выступил в поход со всей Ордой, ибо, как рассказывали пленные, «на Москве и во всех городех по два года была меженина великая и мор великой и межениною де и мором воинские многие люди и чернь вымерли, а иных де многих людей государь казнил в своей опале, а государь де живет в Слободе, а воинские де люди в немцех[2]. И против де тебя в собранье людей нет» [21]. В походе участвовали не только крымчаки, но и Большая и Малая Ногайские орды, отряды черкесских князей с Кавказа. На Волге вторжение было поддержано казанскими татарами и другими народами Поволжья.

Многолетний террор вызывал к жизни невиданное раньше явление – один за другим к хану перебегали дети бояр, и все звали его идти к Москве. Русские же не смогли собрать в опустошенной стране достаточных для противостояния сил. Этот сбор войск продемонстрировал всю степень разложения опричнины – «царские псы» не явились на войну, выставив в итоге только один полк против пяти земских. Царь, лично возглавивший войско, наблюдал это жалкое зрелище воочию.

Меж тем татары, ведомые проводниками-доброхотами, обошли немногочисленные силы русских и вышли к Москве со стороны Калуги. Не найдя в себе сил перенести этот крах, царь упал духом. Вместо того чтобы вести войско на защиту столицы, он бросает армию и уходит на север, уведя с собой значительную часть опричного войска. За этот поступок Курбский позже безжалостно клеймил его в письмах «бегуном» и «хоронякой» (трус, желающий сохранить жизнь): «…за лесы забившися, яко един хороняка и бегун, трепещеш и исчезаеш» [7].

Оставшееся войско земских воевод успело добраться до Москвы за день до прихода орды, но спасти столицу они не смогли. Татары прекрасно понимали, что выбить пусть и немногочисленную армию, засевшую в прекрасно укрепленной крепости, будет тяжело, и просто подожгли город. На беду русских началась буря со страшным ветром, и все кончилось за три часа. Москва выгорела полностью, от столицы почти ничего не осталось.

Это был ад – даже в каменных постройках, в Грановитой и Проходной палатах «прутье железное толстое, что кладено крепости для, на свяски, перегорели и переломалися от жару» [15]. Взорвались оба пороховых арсенала, от чего «вырвало две стены городовых: у Кремля пониже Фроловского мосту против Троицы, а другую в Китае против Земского двора» [14]. Люди заживо горели на улицах вместе с грабившими город татарами, а те, кто пытался спастись в погребах, задыхались от нехватки кислорода (так погиб, например, командующий русской армией князь Иван Дмитриевич Бельский). Многие искали спасения в воде, в Москве-реке и водяных рвах, и гибли, задавленные обезумевшей толпой. Трупы запрудили реку; как писал летописец, «Москва река мертвых не пронесла» [15].

Ошарашенные увиденным, татары на следующий же день двинулись обратно. У русских выжил только передовой полк князя Михаила Ивановича Воротынского, стоявший на Таганском лугу и потому уцелевший в пожаре, но этот небольшой отряд ничего не мог поделать против многотысячного татарского войска. К чести Воротынского, он не ушел, а гнался за татарами до Дикого поля, преследуя оторвавшиеся от основных сил отдельные отряды и отбивая у них полон.

Даже если не брать в расчет гибель Москвы, Русская земля еще не знала таких опустошительных нашествий – не встречавшие сопротивления татары разграбили 36 городов Южной России. Крымский посол позже бахвалился в Литве, что татары тогда увели в полон около 60 тысяч человек да еще столько же, за невозможностью забрать, перебили на месте.

Это была катастрофа. Иван уже не мог сопротивляться. Не обошлось, конечно, без назначения и наказания виновных (в частности, был посажен на кол царский шурин Михаил Темрюкович Черкасский), но Иван как умный человек не мог не понимать, что главная вина за случившееся лежит на нем, и ни на ком другом. И от этого у него на душе становилось еще мрачнее.

Это хорошо видно в описаниях переговоров, проходящих 15 июня 1571 г., когда вернувшийся в сожженную столицу царь принимал в подмосковном селе Братошине (Братовщине) послов крымского хана. К требовавшим дань послам царь вышел одетый в сермягу (крестьянскую одежду из овечьей шерсти) и горько плакался: «Видишь де меня, в чем я? Так де меня царь (хан) зделал! Все де мое царьство вьшленил и казну пожег, дати де мне нечево царю!» [14].

Положение и впрямь было отчаянным, а татарские послы вели себя с неслыханной бесцеремонностью. Вместо привычных подарков крымский хан прислал Ивану только простой нож – намек был более чем прозрачен. Не менее оскорбительным было и послание хана. В нем хан, издеваясь, писал, что искал встречи с Грозным, но тот бегал от него и хан не нашел царя даже в Москве: «И хотел есми венца твоего и главы, и ты не пришел, и против нас не стал. Да и ты похваляешься, что, де, яз – Московской государь, и было б в тебе срам и дородство, и ты б пришел против нас и стоял» [27].

Можно представить, каково было Ивану с его гипертрофированным самолюбием прилюдно выслушивать такое от «басурманского пса». Крымский хан требовал отдать ему Казань и Астрахань. Грозный, понимая отчаянность положения, в котором он оказался, готов был пожертвовать Астраханью, но отдать Казань не соглашался. Отказаться от нее, пожертвовать своей первой и самой славной победой означало перечеркнуть все свои достижения на посту правителя. Чтобы выиграть хоть немного времени, ему приходилось, глотая оскорбления, заискивать перед татарами: дарить послов пирами и шубами и на недвусмысленные оскорбления отвечать льстивыми речами. «Мы з братом своим з Девлет-Киреем царем в братстве и дружбе быти хотим и Асторохани для любви брату своему хотим поступитися» [27], – напутствовал Грозный уезжающих послов.

Татары уехали, но еще месяц после переговоров, то есть почти два месяца после пожара, до 20 июля, с улиц продолжали убирать трупы и хоронить погибших москвичей. Город пришлось заселять заново, в приказном порядке отправляя на жительство в столицу обитателей других городов страны.

Иван прекрасно понимал, что главное сейчас – безотлагательно ликвидировать анархию и хаос в стране. События страшного 1571 г., судя по всему, убедили его, что главная причина «оскудения» княжества – опричнина. Так или иначе, в середине 1571 г. было инициировано расследование – царь приказал собрать все жалобы на опричников и произвести по ним розыск. Вскрывшиеся масштабы злоупотреблений ужаснули его. Но пока никаких радикальных решений не принималось – не время для потрясений.

Главным сейчас было подготовиться к лету 1572 г. Все прекрасно понимали: на следующий год крымский хан обязательно вернется со всем войском, чтобы добить смертельно раненного, как ему думалось, противника.

Весь год собирались войска, сформированные отряды немедленно отправлялись на «засечную черту». Чинились старые и возводились новые укрепления на Оке. В который раз в своей истории обескровленная страна неведомо откуда находила в себе силы, чтобы отринуть на время грязь и распри и сплотиться перед смертельной угрозой.

В апреле царь лично проводит смотр собранного воинства. Впервые опричные и земские войска объединены в одну армию, а опричные и земские воеводы должны служить бок о бок в одних полках. Командующим армией поставлен уцелевший при пожаре в Москве Михаил Иванович Воротынский, один из лучших полководцев, прославившийся еще при взятии Казани. О нем Андрей Курбский, сам незаурядный стратег, отзывался так: «Муж крепки и мужественой, в полкоустроениях зело искусны» [6]. Сам Грозный с армией не остался, уехал в Новгород.

Между тем в Крыму собрали огромную армию – недостатка в охотниках отправиться на передел России не было. Девлет-Гирей неоднократно заявлял, что идет в Москву «на царство», а его приближенные уже поделили русские города между собой – кому достанется Рязань, а кому – Суздаль. Татарская рать была усилена турецкими военными – султан предоставил в распоряжение крымского хана 7 тысяч отборных янычар. Иноплеменниками, кстати, подкрепили и русские силы – царь прислал Воротынскому отряд из 7 тысяч немецких наемников. Но в целом силы оставались неравными – в разоренной стране удалось собрать только около 25 тысяч воинов, в то время как у татар было самое малое 40 тысяч сабель.

Русские встретили татарскую конницу на Оке 27 июля 1572 г. Два дня шла драка за переправы, наконец лихие ногайцы прорвали растянутую оборону у Сенькиного брода. Затыкать прорыв бросился со своим передовым полком воевода Дмитрий Хворостинин, но опоздал. Основные силы татар уже успели переправиться и, разбив заступивший путь полк воеводы Никиты Одоевского, ушли по серпуховской дороге к Москве.

Надо сказать, что Хворостинин хоть и числился в опричнине, но занимался большей частью вовсе не душегубством в Москве. Все эти годы он воевал с татарами на южных рубежах, там и заработал репутацию, пожалуй, лучшего военачальника на Руси: как писал позже английский путешественник посол Флетчер, Хворостинин – «главный у них муж, наиболее употребляемый в военное время» [26]. Его воинские таланты были настолько велики, что позволили Дмитрию Ивановичу сделать блестящую для его худородства карьеру. Правда, именно Хворостинину принадлежит и своеобразный рекорд – в истории он остался «чемпионом» по количеству поданных против него местнических тяжб, никого другого так часто не ставили командовать войсками в обход более знатных претендентов.

Упустив прорыв, Хворостинин неотрывно шел за татарским войском, выжидая удобный момент. Следом за ним, бросив обоз, двинулся в погоню и Воротынский с основными силами – никак нельзя было допустить татар до Москвы.

Момент Хворостинин улучил только в 45 верстах от столицы, возле села Молоди, – напав на арьергард татарского войска, он нанес татарам тяжелое поражение. Именно после этого хан прекратил наступление на Москву, решив сначала разделаться со «вцепившимися в хвост» русскими. Основные силы татар легко опрокинули полк Хворостинина, но тот, отступая, увлек татар к развернутому Воротынским «гуляй-городу» – так на Руси называли вагенбург, подвижное укрепление, образующееся из сцепляемых в круг повозок. Отступающий Хворостинин прошел под самыми стенами «гуляй-города», а кинувшихся вдогонку татар встретила спрятанная в укреплении русская артиллерия, изрядно выкосившая преследователей. Озлобленные татары ринулись на приступ.

Это была прелюдия решающего сражения – большая часть татар штурмовала «гуляй-город», оставшиеся бились в поле с дворянским ополчением. Отличился суздальский сын боярский Темир Алалыкин – он взял в плен одного из самых высокопоставленных крымских вельмож Дивея-мурзу, главу рода Мангитов, второго по знатности после правящих Гиреев. Русские все-таки отбились, но утром их ждал сюрприз – никакого продолжения штурма не последовало. Татары, пользуясь превосходством в численности, взяли русскую армию в кольцо и замерли в ожидании. Разгадать их план не составляло труда – татары узнали, что русские бросили обоз и остались без припасов, а с учетом того, что кольцо окружения затрудняло и снабжение войска водой, надо было только подождать. Подождать, пока обессилевшим русским придется выйти из укрепления, чтобы принять бой в чистом поле. При разнице сил исход был предрешен. Пленный Дивей-мурза, издеваясь, говорил Воротынскому, что, будь он на воле, он бы выморил противника из «гуляй-города» за 5–6 дней.

Губительная для русских осада длилась уже двое суток, и в «полкех учал быти голод людем и лошедем великой» [14], ели убитых лошадей. Спас армию Воротынского московский воевода князь Токмаков. В Москве, до которой было рукой подать (сейчас Молоди – село в Чеховском районе Московской области), естественно, знали об отчаянном положении русской рати. Хитрый московский воевода отправил Воротынскому «ложную грамоту», в которой сообщал, чтобы «сидели безстрашно» [14], потому как на подмогу идет огромная новгородская рать во главе с самим царем. На деле, конечно, грамота адресовалась не Воротынскому, а татарам. Московский гонец был схвачен, подвергнут пыткам и казнен, жизнью заплатив за дезинформацию.

А наутро татары пусть и не повернули назад, как надеялся Токмаков, но все-таки отказались от идеи взять русских измором и возобновили активные действия.

2 августа все силы были брошены на штурм «гуляй-города». После нескольких неудачных атак хан велел своим воинам спешиться и под предводительством янычар атаковать вагенбург в пешем строю. Этот последний натиск был страшен, татары и турки, выстлав склоны холма мертвыми телами, пробились к самым стенам импровизированной крепости. Они рубили стенки повозок саблями, пытались их опрокинуть: «…и татаровя пришли к гуляю и изымались у города за стену руками и тут многих татар побили и руки поотсекли бесчисленно много» [8].

И тут произошло событие, решившее исход этого судьбоносного сражения. Как выяснилось, Воротынский решил воспользоваться тем, что вся татарская армия сосредоточилась на одной стороне холма, и предпринял крайне рискованный маневр. Он оставил руководить обороной «гуляй-города» Хворостинина, а сам с «большим полком», незаметно пройдя по дну лощины, вышел в тыл Крымской Орде. Два удара последовали одновременно – как только Воротынский ударил с тыла, сразу же «из гуляя города князь Дмитрей Хворостинин с стрельцы и с немцы вышел» [8] и атаковал со своей стороны. Попав «в клещи», войско Девлет-Гирея не выдержало и побежало. Оба отряда русских: и земца Воротынского, и опричника Хворостинина ринулись следом – добивать.

Это был даже не разгром – резня. Татар гнали до Оки, а поскольку абсолютному большинству крымчаков пришлось убегать пешими, потери были огромными. Русские не только посекли отступающих, но и практически полностью вырезали оставленный для охраны переправы двухтысячный арьергард. В битве при Молодях погибли почти все янычары, войско хана не досчиталось большинства мурз, зарублены были сыновья калги – второго лица в ханстве. На Молодях легли в землю сын, внук и зять самого Девлет-Гирея, «а многих мурз и тотар живых поймали» [8]. В Крым вернулось не более 15 тысяч уцелевших.

Так и закончилась эта битва, обескровившая Крымское ханство на многие десятилетия. Сегодня она полузабыта, хотя по своему значению для России не уступает ни Куликовской битве, ни Бородинскому сражению.

Победителей с ликованием встречала вся Русская земля. Уже 6 августа гонцы добрались до царя и в новгородских храмах начались благодарственные молебны.

Россия спаслась. Спаслась чудом.

А вернувшись в Москву к концу августа, царь объявил об отмене опричнины.

России больше не грозило разделение надвое, земцам должны были возвратить отобранные земли, и даже само слово «опричнина» запрещалось произносить – нарушившего этот запрет полагалось бить кнутом у столба.

Все! Кончилось великое бедствие. Можно вздохнуть свободно.

Однако Иван Грозный не был бы самим собой, если бы дал стране спокойно жить, залечивая раны. Для начала он вновь обращает внимание на Ливонию.

Еще в 1570 г. Иван реализовал там очень удачный замысел – создал на части контролируемых земель буферное, вассальное России Ливонское королевство. Во главе его был поставлен датский принц Магнус, сын короля Дании Кристиана III, – «Арцимагнус Крестьянович», как его называли в русских летописях. В свое время брат Магнуса, датский король, откупился от него землями, захваченными Данией в Ливонии. Территории были невелики, никакой самостоятельности не гарантировали, поэтому Магнус с удовольствием принял покровительство «царя московитов» и даже женился на русской – оставшейся в живых после всех зверств опричнины дочери князя Владимира Старицкого. А удачным этот замысел оказался потому, что Магнус, в отличие от «диких московитов», был «свой» и население Ливонии активно шло под его руку.

Грозный же вскоре после битвы при Молодях отправляет войска в шведскую Ливонию, и этот поход оказался успешным: в 1573 г. русским удалось взять стратегически значимую и хорошо укрепленную крепость Пайде (Вейссенштейн). Именно под стенами Пайде погиб главный царский палач Малюта Скуратов, и это стало еще одним символическим подтверждением смерти опричнины. Так случается в жизни: прожил человек отмеренный век упырь упырем, а умер достойно, честной солдатской смертью.

Царя же в это время заботили куда более важные дела, связанные не с Ливонией, а с Литвой.

Летом 1572 г., находясь в Новгороде, кроме известия о победе в битве при Молодях Иван Васильевич получил еще одно сообщение. Царь узнал, что 19 июля в Литве скончался король Сигизмунд Август II. Это событие имело огромное значение для всей Европы и отличалось тремя обстоятельствами.

Во-первых, за три года до смерти короля, в 1569 г., давняя уния Польши и Литвы обрела новое качество – она перестала быть союзом двух стран. Польша и Великое княжество Литовское объединились в единое государство – Речь Посполитую.

Во-вторых, престол и в Литве и в Польше был выборным, правда, уже больше столетия поляки, дорожащие союзом с Литвой, послушно сажали на престол представителя литовской династии Ягеллонов.

Третье же обстоятельство, самое существенное: Сигизмунд II стал последним представителем этой династии и умер бездетным. Династия пресеклась, и престол огромного государства, включающего территории сегодняшних Польши, Литвы, Беларуси и большей части Украины, оказался вакантным. И теперь его владельца действительно будут выбирать – на стороне.

Это может показаться странным, и все же, несмотря на недавнюю войну, Иван IV считался в Речи Посполитой одним из наиболее вероятных кандидатов на престол. Ведь в случае создания огромного федеративного государства, простиравшегося от Западной Сибири до германских земель, решалось множество вопросов.

Прежде всего объединение обессмысливало продолжение тяжелой для обоих государств Ливонской войны – практически вся Прибалтика и так оказывалась в их руках, а вытеснить совместными усилиями шведов с контролируемых теми территорий не составило бы труда.

Кроме того, соединившись, царство, княжество и королевство почти наверняка смогли бы сообща решить острейшую для всех них «крымскую проблему» – от набегов с юга Речь Посполитая страдала ничуть не меньше Московского княжества. Грозный в одном из посланий прямо говорил, что при объединении «татарскому хану указал бы я дорогу за море» [27].

Возникновение славянской сверхдержавы решало бы вековечную задачу «собирания русских земель» – незавершенность этого процесса периодически провоцировала войны.

К наведению мостов с Москвой жителей Речи Посполитой толкали не только стратегические, но и тактические соображения. Вторая половина XVI в. – это время обострения противоречий между шляхтой и магнатами. Магнаты все сильнее притесняли рядовую шляхту, и мелкопоместное дворянство видело в Иване фигуру, которая обуздает аппетиты крупных феодалов, – про борьбу царя с московскими «сильными родами» в соседней стране знали все.

Всесильные магнаты тоже искали выходы на московского самодержца, правда, у них был несколько иной план. Они сделали ставку на младшего сына царя Федора. 19-летний претендент устраивал их по всем параметрам. Слабовольный (многие даже считали, что слабоумный) юноша без каких-либо связей в Речи Посполитой ничем не мог угрожать их власти. Кроме того, близкое родство с самым сильным соседом гарантировало защиту от постоянной угрозы с востока. А царь московский с сыном, глядишь, и земель каких из недавно отобранных пожалует.

Надежды и тех и других пошли прахом. Иван не только категорически отказался передавать «за Федором» земли («…наш сын не девка, чтоб за ним еще приданое давать» [25]), но и вообще не отпустил Федора на царство, настаивая на собственной кандидатуре. Но та не устроила «панов» из-за неприемлемых требований, выдвинутых Грозным – просившим, в частности, передать Московскому княжеству Киев и в дальнейшем выбирать правителей исключительно из московской династии.

Поэтому сначала престол занял французский принц Генрих Анжуйский из династии Валуа, а когда утонченный парижанин сбежал из варварской Польши, не продержавшись у власти и полгода, новые выборы выиграл семиградский (трансильванский) князь Стефан Баторий.

Но на этом сюрпризы не закончились. Осенью 1575 г. Иван IV опять удивил своих, казалось бы, привыкших ко всему подданных – отрекся от престола в пользу татарского «царевича». Официальное летописание об этом сообщает скупо: «Произволением царя и великого князя Ивана Васильевича сажал на царьство Московское царя Семиона Беидбулатовича и царьским венцом венчал в Пречистой большой соборной на Москве» [14].

Симеон Бекбулатович, до крещения звавшийся Саин-Булатом, был правнуком знаменитого хана Большой Орды Ахмата и властителем Касимовского ханства. Был на Руси такой «заповедник Чингизидов», где жили выехавшие на службу московскому князю потомки татарских родов царской крови. Чаще всего их использовали в восточной политике в качестве претендентов на престол и периодически усаживали править тем или иным ханством, чтобы они проводили там выгодную Московскому княжеству политику.

Саин-Булат, выехавший на службу Ивану IV вместе с отцом, султаном Бек-Булатом, крестился в 1573 г., приняв имя Симеон, после женился на овдовевшей княгине Анастасии, представительнице одной из знатнейших русских фамилий – дочери князя Ивана Мстиславского, бывшего главы земщины. После этого ценность свою в качестве «кандидата на престол» он потерял, поэтому служил как обычный князь, воевал в Ливонии, в основном неудачно. И вдруг царь-затейник нашел способ воспользоваться его знатным происхождением.

Сам же царь, формально уже бывший, повелел называть себя удельным князем Иваном Московским и демонстративно съехал из Кремля, поселившись как обычный боярин «за Неглинною на Петровке, на Орбате против каменново мосту старово» [14]. Симеона Бекбулатовича возвели на царство, совершив положенный обряд, себе же Иван Грозный выделил удел и с удовольствием изображал обычного подданного. Как писал летописец, «…ездил просто, что бояре, а зимою возница в оглоблех. А как приедет к великому князю Семиону, и сядет далеко, как и бояря, а Семион князь велики сядет в царьском месте» [14]. Даже челобитные недавний всевластный властитель страны писал, придерживаясь обычного в общении с царем уничижительного стиля: «Государю великому князю Семиону Бекбулатовичю всеа Русии Иванец Васильев с своими детишками, с Ыванцом да с Федорцом, челом бьют…» [10].

Иван Грозный. Художник Клавдий Лебедев

Ни у современников, ни у историков до сих пор нет удовлетворительного объяснения этой комедии. Различные предположения, например о напугавшем Грозного предсказании волхвов о том, что в этот год придет «московскому царю смерть» [14], к сожалению, не имеют достаточных доказательств.

Вполне возможно, что никаких серьезных причин для возведения на престол Симеона Бекбулатовича не существовало. Никаких, кроме единственного – нежелания Ивана Грозного править.

Как ни странно, но Грозный, вошедший в историю утверждением самовластия на Руси, вовсе не был убежденным властолюбцем. Наоборот – необходимостью править страной он тяготился всю свою жизнь. Высшая власть в огромной стране была для него не усладой, а тяжким бременем. Он прекрасно понимал, что ноша ему досталась не по плечу. Но чувство ответственности, еще в юности крепко внушенное Сильвестром, не давало ему бросить этот воз, и он тянул его из последних сил. Никто – от Рюрика до сегодняшних президентов – не правил страной так долго, как первый русский царь. Без малого полвека – это абсолютный рекорд, к которому не приблизился никто. И все отречения Ивана от престола были чем угодно, только не расчетливой политической игрой. Вспомним его первый отказ от царства, вылившийся в итоге в опричнину. Многие полагают это заранее продуманной комбинацией по сосредоточению в своих руках полной власти, но холодный расчет не подтверждается фактами. Как свидетельствовали приближенные ко двору современники, после возвращения в Москву Ивана было не узнать – от пережитого нервного напряжения у него выпали все волосы на голове.

Таким образом, вполне объяснимы его постоянные мечты об уходе от дел, вроде поездки в Кириллов монастырь в 1565 г. Тогда он тайно пригласил к себе игумена и нескольких особо почитаемых старцев, им он и «известих желание свое о пострижении» [10]. И словами дело не ограничилось – в следующий свой приезд он вручил игумену 200 рублей на устройство личной кельи для будущей жизни в монастыре, а когда келья была готова, продолжал обустраивать свое воображаемое жилище, посылая для ее украшения большие и малые иконы. И даже его мысли о бегстве в Англию были, возможно, не столько проявлением трусости, сколько желанием сбросить наконец с себя груз ответственности и стать свободным.

Как резюмирует один из виднейших историков Средневековья Б. Н. Флоря, «царь искал успокоения в мечтах о том, что придет время, когда он усмирит “измену” и приведет в порядок государственные дела – и тогда он передаст царство сыновьям, а сам найдет себе успокоение в обители, где сможет погрузиться в идеальный, не знающий конфликтов и смут распорядок монастырской жизни, беседы со старцами о таинствах веры и других возвышенных предметах. Те практические шаги, которые царь предпринимал для достижения желаемой цели, позволяли ему убеждать самого себя, что миг желанного успокоения не так уж и далек» [27].

Но увы – подданные проявляли строптивость, начатые войны никак не заканчивались, о порядке в государстве не было и речи. Поэтому через некоторое время царь, отбросив мечтания, снова принимал бразды правления в свои руки. Так и сейчас – Симеон Бекбулатович правил всего одиннадцать месяцев, а потом все вернулось на круги своя.

В августе 1576 г. Иван Васильевич вернулся на трон, а уже в следующем, 1577 г., он затеял большой поход против Южной Ливонии, посягнув на земли, находящиеся под властью Речи Посполитой. Надо сказать, что боевые действия в Ливонии не прекращались никогда, правда, московские войска в период «межкоролевья» по понятным причинам не трогали литовские владения. Зато от шведских владений в Прибалтике почти ничего не осталось – помимо Пайде русские взяли еще и крупные порты Пярну и Хаапсала. По сути, в руках шведского короля Юхана III остался только Таллин, да и то, как сообщал таллинский хронист Бальтазар Рюссов, уже «на две мили пути от города» крестьяне должны были «платить этим русским такие же подати, какие платили своим немецким господам» [17].

Теперь настал черед владений Речи Посполитой – после того как на тамошнем престоле утвердился самый невыгодный для Ивана IV кандидат, церемониться самодержец больше не собирался. Возглавил собранное войско сам царь, в походе его сопровождал весь его двор, усиленный Симеоном Бекбулатовичем, ставшим после сведения с престола «Великим князем Тверским», и многими боярами.

Вел себя Иван неожиданно мягко – в ливонские замки, оказавшиеся на пути войска, посылались письма с предложением сдать крепость и обещаниями при таком исходе никаких казней не чинить, а гарнизон при желании волен будет свободно уйти в Литву. Небольшие, плохо снабжавшиеся гарнизоны, которым к тому же постоянно задерживали жалованье, не рвались воевать с огромной русской армией. Крепости сдавались одна за другой, и обещания свои царь аккуратно выполнял: сдавшиеся в плен возвращались на родину, а некоторых Грозный даже жаловал шубами. Царь сажал в крепости свой гарнизон, отдавал указание о строительстве православного храма и двигался дальше. Но с теми, кто оказывал сопротивление, поступали жестко – не обошлось без посажений на кол и продажи уцелевших противников татарам.

По итогам похода вся территория Ливонии на север от Западной Двины и Риги находилась под контролем русских, и Иван Васильевич, вероятно, счел ливонский вопрос решенным. Но, как выяснилось, он только выдал желаемое за действительное.

С конца 70-х гг. ситуация, в которой оказалась русская держава, стала стремительно ухудшаться. Униженный почти бескровным захватом земель, Стефан Баторий начал искать союзников и быстро их нашел. Ими стали шведский король Юхан III, также лишившийся владений в Ливонии, и крымский хан – все обиженные Грозным. Причудливый альянс складывался успешно – в августе 1579 г. посольство Крымского ханства даже посетило Стокгольм, подарив в ходе визита шведскому королю «красивого коня и двух верблюдов» [17].

Иван Грозный поначалу не воспринял угрозу всерьез – крымские войска не могли вести активных действий против России в силу того, что в 1578–1579 гг. поддерживали турецкого султана в войне с Ираном. Шведов же с литовцами, многократно терпевших поражения от русских армий, да еще и возглавляемых ныне «худородными» королями, царь не воспринимал всерьез. А зря.

Венгр Баторий, до конца жизни так и не выучивший ни польский, ни русский, ни литовский и общавшийся со своими подданными на латыни, оказался прирожденным полководцем. И начал он с реформы армии. В январе 1578 г. в Речи Посполитой был созван сейм, который утвердил высокие налоги на войну, в решениях особо подчеркивалось, что война должна вестись на чужой территории. Хотя основу польско-литовской армии по-прежнему составляла дворянская конница, новый король направил огромные средства на то, чтобы усилить армию пехотой – за счет нанятых отрядов немецких и венгерских наемников, а также рекрутского набора среди крестьян. Особое внимание было уделено артиллерии – пушечный двор в Вильне работал день и ночь, изготовляя орудия по собственноручным рисункам короля. При осаде городов Баторий применил новую тактику, которая заключалась в том, что деревянные в абсолютном большинстве русские крепости поджигались калеными ядрами.

Неудачи у русских начались еще в 1578 г., когда на сторону Батория перешел изменивший Грозному ливонский король Магнус. Отбить у него территории так и не получилось, да и многие из захваченных во время похода 1577 г. литовских крепостей в Ливонии вернулись прежним владельцам.

А вскоре боевые действия вышли за пределы Ливонии – началась большая война.

26 июня 1579 г. Баторий отправил Ивану IV грамоту с объявлением войны, а уже в августе началась осада Полоцка. После того как город был подожжен венгерскими наемниками, гарнизон сдался, и 1 сентября Баторий въехал в Полоцк. Однако возвратом главного российского приобретения времен Ливонской войны воинственный «круль» не ограничился: 25 сентября приступом был взят город Сокол.

В следующем, 1580 г., состоялось новое вторжение польско-литовских войск, которое обернулось настоящей катастрофой – были потеряны города Велиж, Усвят, и – самое страшное – пали Великие Луки. Для интервентов открывалась прямая дорога и на Смоленск, и в псковско-новгородские земли.

В чем же причины столь катастрофичных поражений? Дело в том, что, если польско-литовская армия была усилена, то с русской дела обстояли противоположным образом. Грозный действительно не мог выставить армию, равноценную той махине, что брала Полоцк. Многолетняя война, обескровившая экономику опричнина и свирепые эпидемии начала 70-х гг. выкосили население страны. Писцовые описания новгородских земель рисуют удручающую картину – в 70–80-х гг. население некоторых областей составляло не более 9–10 % от того количества, которое проживало здесь в начале XVI в. Ставить под ружье было некого.

Кроме того, в борьбе с Речью Посполитой невозможно было использовать полностью и те небольшие силы, что имелись в распоряжении. Здесь сыграли свою роль союзники литовцев – Грозный вынужден был держать войска еще и в Ливонии против шведов, и на южной границе против татар – и там и там ситуация резко ухудшилась.

Наконец, моральное состояние армии оставляло желать лучшего: нескончаемая война вымотала дворянство, и началось массовое уклонение от военной службы – для сбора армии приходилось отправлять специальные отряды, которые детей боярских били кнутом и высылали на службу под конвоем.

Грозный прекрасно понимал, в каком отчаянном положении оказалась страна, поэтому всеми силами стремился заключить мир. Переговоры шли с лета 1580 г., причем Иван IV, обычно чрезвычайно щепетильный к вопросам обхождения, приказывал послам не обращать никакого внимания на явные проявления пренебрежения, велено было не отвечать на «укоризны» и «брань», даже терпеть побои – лишь бы только добиться мира.

Увы, но дипломаты вслед за военными потерпели поражение: литовцы, понимая, что могут диктовать любые условия, постоянно поднимали планку требований – чем больше русские шли на уступки, тем больше желал получить Баторий. По мнению литовцев, русские проиграли войну окончательно и им ничего не остается, кроме как сдаться на любых условиях. Баторий даже перестал скрывать свои планы, русским послам в Литве открыто заявляли, что следующей целью будет Псков, а в разоренный опричниками Новгород от имени короля была отправлена грамота, призывающая к восстанию против царя-тирана.

Царство вновь оказалось на грани гибели. Но, как напоминает Б. Н. Флоря, «делая ставку на внутренние раздоры в русском обществе, правящие круги Речи Посполитой допустили ошибку, которую потом не раз повторяли политические деятели других государств и других эпох. Когда резко возросла внешняя опасность, русское общество сплотилось вокруг своего правителя» [27].

Оборона Пскова стала одной из самых героических страниц в истории русской армии. Именно упорное сопротивление этого северного города и вынудило Батория все-таки подписать мир на «нулевых» условиях. Стороны возвращали статус-кво – русские отказывались от притязаний на Полоцк и другие захваченные в ходе войны литовские города, армия Батория оставляла все крепости, занятые ею на территории Великого княжества Московского.

Многолетняя страшная война закончилась ничем.

Что касается Ливонии, то, воспользовавшись катастрофическим положением русских, шведы отвоевали не только все ливонские крепости (включая Нарву, выросшую за эти годы в крупный центр торговли), но и захватили те территории на побережье, которые принадлежали «московитам» до начала войны. По мирному договору Россия потеряла выход к Балтийскому морю. Европейская политика Ивана IV потерпела полный крах.

Грозный конечно же не собирался мириться с новым положением дел. Когда Московское государство оказалось в международной изоляции, он начал поиск новых союзников, договаривался о военном альянсе с Англией, но после глобального геополитического поражения в его душе произошел надрыв.

Более того, незадолго до заключения мирного договора царь пережил еще одну серьезную утрату. Тяжело воспринимая постоянные поражения на всех фронтах, Грозный был на грани нервного срыва. Он и произошел в начале ноября 1581 г. в момент случайной ссоры со старшим сыном Иваном – потеряв над собой контроль, властитель ударил наследника посохом с железным наконечником. Первоначально инциденту даже не придали значения, но царевичу становилось все хуже и хуже, и 19 ноября 27-летний наследник престола скончался.

Грозный переживал смерть сына чрезвычайно тяжело. Днем его по крайней мере отвлекали серьезные государственные дела, однако ночью становилось совсем худо. Ватиканский посол Антонио Поссевино, побывавший в Москве вскоре после этого события, записал: «Каждую ночь князь под влиянием скорби (или угрызений совести) поднимался с постели и, хватаясь руками за стены спальни, издавал тяжкие стоны. Спальники с трудом могли уложить его на постель, разостланную на полу» [11].

Смерть сына и поражение в войне, которую он вел едва ли не всю жизнь, были для Ивана глубочайшим потрясением. Что-то в нем изменилось, и это со всей очевидностью подтверждает его следующий шаг. Вскоре после заключения мира с Речью Посполитой царь совершает неожиданный для всех поступок. 12 марта 1582 г. Симонов монастырь получает список из 74 имен дворян, казненных в разные годы по приказу царя. Государь сопроводил послание просьбой молиться о душах этих людей и жертвовал на помин немалые деньги. Такие же списки получили и другие монастыри.

Но список «реабилитированных» не ограничился этими 74 казненными. К концу года был составлен полный, по мнению самого царя, список казненных по его вине. Как доказали исследователи, при составлении активно использовались архивы, выписки из следственных дел и доносов. Царь потребовал вспомнить всех до единого – фиксировались даже донесения без указания имен наподобие «ис пищали отделано 15 человек» [18]. В этом перечне были уже сотни имен казненных и упомянуты тысячи оставшихся безымянными.

Скорбный перечень рассылался по монастырям всей страны с предписанием «поминати… по вся дни в церкве Божии» [18]. Туда же шли и огромные денежные вклады – даже на помин души царицы Анастасии Иван жертвовал меньше. Часто вклады делались неоднократно – как будто царь посчитал, что пожертвовал мало, и все добавлял и добавлял. Жертвовал он не только на общий список «Синодика», но посылал помин и по отдельным людям, убитым по его приказанию, вроде своего шурина Михаила Темрюковича или «канцлера» Висковатого.

Ученые-историки и сегодня спорят – было это раскаянием в содеянном или нет. Одни подчеркивают: Грозный явно старался никого не упустить в поминаниях, значит, речь шла не о выборочной реабилитации, а о внутреннем осуждении террора как такового. Совсем не случайно, таким образом, именно в момент отправки первого списка казненных в Симонов монастырь появился царский указ, устанавливавший смертную казнь за ложные доносы. Сторонники другой точки зрения указывают на то, что система государственного устройства, созданная Грозным, сохранилась в неприкосновенности до его смерти.

Впрочем, весьма вероятно, что всесильный властитель просто не успел ничего сделать. Всего лишь через год с небольшим после составления «Синодика опальных» с царем всея Руси случился приступ. 18 марта 1584 г. первый русский царь Иван Васильевич по прозвищу Грозный скончался в возрасте 54 лет.

На Руси началась новая эпоха.

1530

25 августа. В селе Коломенском под Москвой в семье Великого князя Московского Василия III и Елены Глинской родился сын Иван.

Горсей Дж. Записки о России. XVI – начало XVII в. М., 1990.

Иловайский Д. И. Царская Русь. М., 2002.

Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1819. Т. 8.

Курукин И. В., Булычев А. А. Повседневная жизнь опричников Ивана Грозного. М., 2010.

Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской церкви. СПб., 1877. Т. 8.

Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI в. М., 1986.

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М.: Наука, 1979.

Повесть о победе над крымскими татарами в 1572 г. // Андреев А. Р. Неизвестное Бородино. Молодинская битва 1572 г. М., 1997.

Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал, книга 8. Птг., 1922.

Послания Ивана Грозного. М. – Л., 1951.

Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. М., 1983.

Продолжение (1560–1563)«Летописца русского» // Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских. Книга 3. СПб., 1895.

Продолжение хронографа редакции 1512 г. // Исторический архив. М. – Л., 1951. Т. VII.

Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). М., 1978. Т. 34.

ПСРЛ. СПб., 1904. Т. 13. 1-я половина.

ПСРЛ. СПб., 1906. Т. 13. Продолжение.

Рюссов Бальтазар. Ливонская хроника // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1879. Т. 2.

Синодик опальных царя Ивана Грозного 7091 года: Реконструкция текста // Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М., 2001.

Сказания князя Курбского. 3-е изд. СПб, 1868.

Скрынников Р. Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. Смоленск, 1996. Т. 1.

Скрынников Р. Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. Смоленск, 1996. Т. 2.

Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М., 1983.

Скрынников Р. Г. Трагедия Новгорода. М., 1994.

Соловьев С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. М., 2003.

Соловьев С. М. Сочинения: В 18 кн. М., 1989. Кн. 3.

Флетчер Дж. О государстве русском / Пер. с англ. М. А. Оболенского. М., 2002.

Флоря Б. Н. Иван Грозный. М.: Молодая гвардия, 2002.

Фроянов И. Я. Грозная опричнина. М., 2009.

Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963.

Виппер Р. Ю. Иван Грозный. М. – Л., 1944.

Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964.

Кобрин В. Б. Иван Грозный. М., 1989.

Здесь и далее цифры в квадратных скобках отсылают к списку источников цитат в конце книги.

Т. е. в Ливонии.