Пьеса, в которой актеры изображают персонажей пьесы, матрешек в матрешке… когда мир иллюзорен, а грань между разумом и безумием, реальностью и снами тонка.

Главный герой трагедии Вильяма, нашего Шекспира, «Гамлет» — совсем не Гамлет, принц датский, как ни парадоксально это звучит. Сюрреализм существования человекобога Ренессанса, вынужденного обитать в реальном мире, надлом его мятущейся души «потрясатель сцены» выразил в параде фантасмагоричных образов, дирижирует которыми играющий свою собственную трагедию принц, прима Театра Безумия. Гамлет не замечает, как иллюзия вторгается в реальность и изменяет ее: он с сердечной болью узнает от якобы призрака своего отца о своем убийстве — и собственноручно убивает реального отца Офелии; он притворяется душевнобольным — и Офелия сходит с ума на самом деле, без притворства… События шекспировской пьесы отрежиссированы Гамлетом, все подается через призму его ревнивого ока и ущемленного самолюбия: Клавдий — урод, хотя его родной брат просто диво как хорош и преисполнен добродетелей; распутная мать, не промедлив, кинулась в объятия мужеубийцы, видимо, оттого, что покойный ее «так нежил, что ветрам неба не дал бы коснуться ее лица»… И теперь мы знаем, что Гертруда — развратна и жестока, а Клавдий — ничтожен и бесчестен. Нам ведь об этом поведал отчаянно ревнующий к трону и матери сын внезапно скончавшегося короля.

Но на самом деле все крутится не вокруг Гамлета, отнюдь.

Он разыгрывает «драму всей жизни», но в реальности драма настигает Офелию. Да, Офелия — слишком чиста душой, она «не от мира сего», но все, что с ней произошло, произошло на самом деле. Гамлет вполне «в миру», но все его выдуманные утраты основываются на невнятном бормотании призрака и шалостях воспаленного воображения. Офелия — это то, что могло бы случиться с Гамлетом в реальности, его альтер-эго, облаченная в форму тень более материальную, чем отбрасывающий ее объект. Поэтому наше эссе — об Офелии, истинном Гамлете шекспировского «Гамлета».

Хочешь узнать, каков на самом деле Гамлет — взгляни на Офелию, хочешь узнать, каков на самом деле Клавдий — взгляни на Гертруду, как бы подсказывает нам Шекспир.

Гертруда — это еще одна любовь Гамлета, которую он предал и разрушил своей ревностью. В глазах расчетливого безумца она приобретает качества «второй половины» занявшего трон дядюшки: если раньше ее окружал ореол преисполненного добродетелей отца, то став женой его брата, она в концентрированном виде отразила пороки и слабости нового мужа. «Офелия мучит Гамлета, потому что в глазах его неотступно стоит тень той сальной постели, где тощий Клавдий целует его старую мать» — замечает И. Анненский. В этом смысле Гертруда предопределила свою смерть смертью Офелии.

Мысль о том, что с Офелией и интепретацией ее образа что-то не ладно, закралась в мою голову именно после прочтения одного блога, поэтому я с удовольствием цитирую этот отрывок, чтобы ознакомить почтенную публику с таким толкованием прочтения одной из знаменательных сцен трагедии:

В литературоведческих текстах Офелия никогда не становилась центром исследования, о ней обычно упоминается вскользь и в несколько пренебрежительном контексте: действует лишь подчиняясь желаниям своего отца, безвольная, бледная и неинтересная. Конечно, будь Офелия раскованна и дерзка, соблазняй она всех по ходу действия, включая отца и брата, многие читатели и зрители с удовольствем следили бы за такой «интересной» героиней. Немного перчика образу персонажа добавляет лишь Анненский.

Намек на разврат, не на любовь. Похоть и эгоизм демонстрирует Гамлет, и критик смог уловить этот закамуфлированный посыл в сцене перед спектаклем, когда Гамлет ложится у ног Офелии, демонстрируя всему двору некие интимные отношения, дискредитируя ее в глазах общества… Ну кто будет сомневаться, что она была не только его возлюбленной, но и любовницей? И, значит, не найти ей приличного мужа, не снискать уважения людей. В лучшем случае, ее судьба — монастырь.

О чем бы они в этой сцене не говорили, все равно, Офелия знает, что каждый их шаг и жест служит предметом пересудов, и надо отдать ей должное, она ничем не выдает ту боль, которую ей причиняет Гамлет и поведением, и словами. Не эта ли выдержка в конечном счете и привела к настоящему безумию? Мы знаем, что нельзя долго «ходить по жердочке» социальных требований и традиций, психика ломается при постоянном давлении норм и условностей общества.

Первые детские воспоминания о ней, об Офелии — из советского фильма Козинцева, именно та сцена, где на нее надевают стальной панцирь корсета, затягивая в траур. Складывается ощущение, что именно положенные традицией «доспех» и головное покрывало сводят девушку с ума. И, по контрасту, погрузившись в безумие, она предстает в совершенно белой, длинной рубашке, прикрытая плащом солдата: с беззащитной, чистой и наконец абсолютно свободной от социальных оков душой… Но и это не устраивает Гамлета.

Офелия появляется во многих сценах пьесы и по праву является важным действующем лицом разыгравшейся трагедии, но пафосные и аффектированные псевдострадания принца, лишившего себя и любви, и матери, и трона, затеняют облик его бывшей возлюбленной. Ее чувства искренние, глубокие и настоящие, и поэтому незаметны на фоне разыгрываемого пышного театрального действа.

Впервые мы встречаемся с ней, в сцене беседы с братом. Перед нами предстает веселая и умная девушка, достаточно острая на язык, ничем не напоминающая загнанный безвольный объект литературоведческих изысканий. Офелия деликатно осаживает Лаэрта, выражающего глубокую озабоченность ее отношениями с Гамлетом:

Но, может быть, она такая только с братом? Вот Лаэрт уходит — и перед нами почтительная дочь. Другой вопрос: почему почтительная? Да, она со смирением внимает поучениям отца и разумно, с достоинством, отвечает на его вопросы, но разговор заканчивает вполне в рамках существующих правил и обычаев.

Девушка называет отца господином, переводя диалог из русла семейных отношений в плоскость социальных иерархий. В описываемую Шекспиром эпоху, родители обладали абсолютной властью над детьми, а мужчины — над женщинами. Офелия вдвойне зависима от Полония: как ребенок и как женщина — он властен над ее жизнью и судьбой. Кто способен в такой ситуации открыто противостоять? Мы видим, что отец запретил ей видеться с возлюбленным, она вынуждена подчиниться… Не в этом ли первом крушении надежд на счастье начало будущей болезни?

Зеркальным отражением описанной сцены служит диалог Гамлета и Гертруды, развернутый перед убийством Полония. Подтверждая реноме безумца, Гамлет обрушивает на голову своей матери все грязные намеки и подозрения, которые обуревали его в припадках ревности и мстительных чувств. Не зря тогда же является и любимый глюк принца — тень отца в полном походном снаряжении, символизируя вторжение царства кошмарных снов в эмпирическую реальность. Гамлет, объединившись с призраком, изгоняет из сердца образ матери и беседует с ней как разгневанный мужчина с провинившейся перед ним женщиной (дорогой доктор Фрейд, слишком поздно ты родился!).

Надо отдать должное Полонию — он умеет манипулировать своими детьми. Его решения доставляют страдания Офелии, которая лишь инструмент в умелых руках старого интригана. Но девушка искренне влюблена в Гамлета — принца, умного и благородного человека, мужчину. Какая скорбь звучит в ее словах, какой ужас от созерцания демонстрации распада его личности… Конечно, ей льстит его социальный статус, но это совсем не главное, что привлекает Офелию в Гамлете, особенно по сравнению с теми льстивыми придворными, которыми полон королевский двор. Как персонажам всех трагедий Шекспира, ей приходится делать выбор между отцом и возлюбленным, и это все дальше толкает ее на путь.

Офелия все сказала в песне о предательстве любимого, унизившего ее, поступившего с ней как с падшей женщиной, растоптавшего ее чувства:

Офелия все еще мечтает о том, чтобы примирить два полюса своей любви (Гамлета и Полония), заставить отца отказаться от своего решения о запрете встреч, именно поэтому она рассказывает о безумии принца, который пришел в ее покои.

И Полоний верит… может быть, потому, что хочет верить? Может быть, потому, что когда-то прожженный интриган сам любил так, что был способен на безумства? Или потому, что поймав Гамлета на крючок любви, он становится хозяином его безумия?

Гамлет тоже использовал запрет на встречу к своей выгоде. Он с самого начала пользовался чувствами Офелии в своей многоходовой комбинации, симулировав ненормальность именно перед нею. И далее неизменно играл ее душой, решая важные политические задачи, которые так и не решил из-за собственной слабости.

Затем следует сцена встречи Гамлета и Офелии, когда Полоний вместе с королем подсматривает за ними. Вот скажите, что должна делать девушка, если она точно знает, что ее родитель наблюдает за ней и ее возлюбленным?

Безумен ли Гамлет или нет, она будет с ним холодна, потому что знает, что отец все видит и слышит.

Однако, она хочет понять, действительно ли любима…

Возьмет он подарки — значит, врал, не возьмет — значит,…

Да и Гамлет понял, что у встречи есть свидетели, поэтому продолжает играть, поворачивая разговор к своей выгоде. Он отвечает вовсе не Офелии, он придерживается собственного сценария:

И в финале встречи Офелия окончательно уверяется в том, что любимый потерян не только для нее, но и для мира:

Мы видим непритворные мучения и страдания любящей девушки. Она принимает на себя наигранное безумие Гамлета, оно поражает ее и сводит с ума на самом деле… Для нее это стало способом ускользнуть от жестокости мира в иную реальность, путь в которую проторил пример возлюбленного.

Что же касается желания Гамлета запереть ее в монастыре… Это для него было бы оптимальным выходом.

Изображая несовместимость с миром и обществом, принц готов на самом деле удалить из него свое альтер-эго. То решение, которое было бы максимально логичным для него самого (если он действительно настолько разочарован жизнью) настойчиво навязывается Офелии.

Конечно, присутствует и чувство ревности, типа, «Так не доставайся же ты никому!» Но возникает вопрос — а действительно ли Гамлет любил Офелию? Таким же притворством, как и все его поступки и слова, выглядит признание в любви к ускользнувшей от него за грань жертвы, в сцене похорон. Глупо потеряна фигура в игре, на которую еще были планы у бездарного игрока, и эта досада возвышается до пародии на скорбь по возлюбленной, которую он планомерно уничтожал. Иначе интепретировать диалог Гамлета и Лаэрта о том, кто из них больше, сильнее любил Офелию, невозможно. Да и разве может возлюбленный любить свой предмет любви как брат, и даже как «40 тысяч братьев»? В конце концов Гамлет сам понимает, что опустился до хвастовства, а не скорби, и прекращает обмен «любезностями» с Лаэртом.

Какой еще изврат из кошмарных снов не успел воплотить самовлюбленный принц в биографии Офелии? Нам, слава Богу, этого уже не узнать.

Вернемся к сцене, когда Офелия первый раз появляется в состоянии безумия перед королевой. Настораживает реакция Гертруды на появление безумной: она не желает ее видеть. Ее, королеву, мучает совесть… или она боится? Не хочет посмотреть в глаза своему будущему, встретиться с ним лицом к лицу?

Безумная Офелия, свободная от условностей и чувства самосохранения Офелия… Чем она может быть опасна? Кто ее будет слушать? Кто ей будет верить?

Опасен безумный Гамлет, но Гамлет — не безумен. Горацио, друг Гамлета и верный придворный королей, единственный, из тех, кто в курсе ситуации, прикрывает его от реального ухода за грань разумного. Самое главное сейчас — не дать другу встретится с тем монстром, которого он вызвал из небытия.

И Офелия погибает.

То, что симулировал Гамлет, стало реальностью для Офелии, как будто она забрала на себя его болезнь, реальную или мнимую.

Не это ли доказательство ее любви?

Девушка стала невольной жертвой чужих амбиций, предательства любимого и своих чувств.

Жертва принесена. Но Гамлет не стал свободен от себя, он умер в Полонии, в Офелии, в Гертруде, в Лаэрте, в Клавдии. Не осталось хоть кого-то значимого, кому он был сам по себе нужен, какой-либо действительно важной цели, ради чего ему было возможно жить дальше. Потому что принц датский разрушил тот Театр Безумия, в котором назначил себя на роль ведущего актера.

Я благодарю Даос, что она взяла на себя не только тяжкий труд редактирования моего потока сознания и мыслей о данной трагедии, но и, самое главное, привнесла в это эссе многое от своего видения героев. Поэтому я считаю ее по праву соавтором этого эссе.

Я благодарю sonate10 — за редакцию уже готового текста, что позволило нам более точно выразить то, чтт мы хотели сказать этим эссе.

Я также благодарю droffnin'а, что он нашел время перечитать трагедию и побеседовать со мной о ней, найдя конкретные слова для образов и чувств по отношению к героям, которые только витали у меня в голове. Кроме того, мне понравилась его мысль о том, что Клавдий — это единственный приличный и мучимый совестью персонаж. Я полагаю, что он найдет время изложить уважаемой публике свои мысли, если будет обсуждение этой пьесы.