«Кулисы. Посторонним вход запрещён!» Мальчишкой, бывая в театре, я бесконечно долго мог простаивать перед этой надписью, в то время как мои сверстники штурмовали буфет Казалось, произнеси я написанное вслух, дверь распахнётся и за ней непременно окажется холст с нарисованным на нём кипящим котелком на очаге.

После театрального института я впервые перешагнул заветную, запретную для большинства проживающих на этом свете черту Мечта всей жизни стала явью. И даже когда мечта стала повседневностью, все равно каждый раз задерживался на мгновение перед магической надписью и только потом переступал за черту, уверенный, что бы ни произошло, какие бы катаклизмы не сотрясали мое житейское судёнышко, я всегда укроюсь в гавани, именуемой Театром. Гавани, ограждённой от будничного прозябания краткой, но вмещающей в себя целый мир строкой: «Кулисы. Посторонним вход воспрещён!»

И обратно я не переступлю эту черту ни за какие коврижки.

Эту книжку папа торжественно преподнес мне в первый же день летних каникул с надеждой, что пятый класс я начну и окончу одними пятерками, а с математикой мы станем более близкими друзьями, чем были до сих пор.

— Учти, — сказал он, — алгебра с геометрией не потерпят пренебрежения, с каким ты относился к арифметике.

Я пообещал это учесть и тут же уткнулся в книгу. Выглядела она заманчиво: по красной обложке птицей летел серебряный всадник в островерхой буденовке, с шашкой над головой. Я перевернул обложку — на титульном листе золотыми буквами было написано: «Песни военных лет».

Я почесал затылок и начал перелистывать страницу за страницей. Там были одни стихи…

Я отправился к папе. Он перелистал книжку от корки до корки, тоже почесал затылок и спросил:

— Чем ты недоволен, позволь узнать?

— Ты что-то перепутал, подарил взрослые стихи. Чего я в них не видел?

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовался папа. — Давай-ка их вместе посмотрим? Мы уселись рядышком, и папа начал читать все подряд.

«По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…», «Там вдали за рекой догорали огни…», «Шел отряд по берегу, шел издалека…», «Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ…»

— Постой, ну постой, — схватил я его за руку. — Я все понял, я сам дальше…

— Отлично, получите обратно, — и папа вернул мне книжку.

«Вот что значит поверхностный подход к изучаемому материалу», — сказала бы в этом случае наша классная. В книжке были напечатаны все мои любимые песни. И не только мои. Эти песни пели тогда на сборах, линейках, в походах, у костров.

Я просидел на диване с книжкой в руках до тех пор, пока не настало время идти за Петькой в детский садик. После ужина вместо того, чтобы гонять мяч, я, к маминому удивлению, опять забрался на диван. Она даже поинтересовалась, не заболел ли я? Я что-то пробурчал в ответ. Отмахнулся я и от Петьки, когда он сунулся ко мне со своими «Волшебными сказками». Только что я наткнулся на песню, которую слышал раза два по радио. Она очень мне понравилась.

Я даже начал подпрыгивать на диване. Петька отложил в сторону сказки и бесцеремонно перебил меня:

— Почитай.

Я хотел выставить его из комнаты, но тут мне в голову пришла мысль, без которой эта история могла бы и не произойти: «Такую песню одному петь невозможно, такую песню поют только хором».

— Садись! — приказал я Петьке. — Садись, слушай, запоминай!

На следующий день Петька не пошел в детский сад, у него заболели уши. Не прошла боль и на другой день. Но как только папа с мамой уходили, мы открывали книжку и начинали горланить все песни подряд, да так громко, что не только больным, здоровым ушам такое пение было бы выдержать просто невозможно. А вечером Петька без единого звука позволял вливать себе в уши камфарное масло и прогревать их синим светом.

Но однажды, едва мама захлопнула за собой дверь, дорогу ей преградила тетя Паша, наша соседка по лестничной клетке.

— Ты что же, Евгения, — укоризненно сказала она, и жемчужные шары в ее ушах печально заколыхались. — Июнь на дворе, а ребятишки дома сидят? В детский парк бы их отпустила, в кино, в планетарий.

— Понимаете, тетя Паша, — начала оправдываться мама. — Петя ушками заболел, вот Серёжа, как настоящий брат, с ним сидит дома.

— Ушками? — недоверчиво посмотрела на маму тетя Паша. — А чего же они тогда воют? Да так жутко, как эта собака… фамилии не помню… что-то грузинское… вот в голове вертится, а вспомнить не могу.

— Баскервилей, — подсказала мама и уже собралась обойти тетю Пашу, как из нашей квартиры донесся тот самый вой, а вместе с ним и грохот, которого соседка еще не слышала. Мама долго не могла попасть ключом в замок. Потом дверь все-таки поддалась, и они с соседкой влетели в квартиру. Я не знаю, что они ожидали увидеть: землетрясение, извержение вулкана, падение тунгусского метеорита? Вместо всего этого они увидели нас с Петькой.

Взобравшись на стулья, мы скакали на них во весь опор, пришпоривая наших коней скалками за неимением нагаек, и орали во все горло:

Зазвучавший в комнате мамин смех был подобен пулеметной очереди. Тетя Паша вторила ей сухими винтовочными выстрелами. Мы попадали с наших сивок-бурок.

— Вот что, воины, — сказала, отсмеявшись, мама, — получайте на мороженое, карусель, переодевайтесь и бегом в парк на аттракционы. К обеду быть дома, ты меня понял, Серёжа?

— Есть, товарищ командир! — лихо ответил я.

Только аттракционы сегодня не работали. Вместо них на площадке собралась целая толпа мальчишек и девчонок. Они плотным кольцом окружили какого-то дядьку с бледным, будто напудренным лицом. Несмотря на теплую погоду, он был в черном костюме, в белой рубашке, с маленькой черной бабочкой под воротником.

— Всего три контрамарки! — пронзительным голосом кричал он. — Последний сеанс в нашем кинотеатре! Знаменитый приключенческий фильм с участием известного артиста Сергея Столярова! «Тайна двух океанов».

У меня остановилось сердце. «Тайну двух океанов» я читал. Но что в нашем кинотеатре идет фильм, которого я ждал больше чем полгода, понятия не имел. Я же неделю из дома не вылезал.

О билетах нечего было и мечтать. А напудренный продолжал вещать:

— Но контрамарки, как понимаете, даром не даются. Нет, нет, — остановил он ребят, видя, что некоторые полезли за деньгами. — Это будет приз за лучшее исполнение песни. Какой? Любой! Вашей любимой песни! Не стесняйтесь, выходите в круг! Миша вам подыграет. На свете нет песни, какую бы Миша не знал. Чего же вы стоите на месте? Вот чудаки! Им предлагают два удовольствия сразу: спеть любимую песню и бесплатно посмотреть фильм. Вам что, часто предлагают такое?

То-то. Чудеса бывают в сказках, но иногда случаются и в действительности. Прошу! — он махнул рукой баянисту.

Тот откинул чуб и заиграл какую-то песенку. Я прислушался — это была песенка про хорошее настроение из «Карнавальной ночи».

— Поторопитесь! — Напудренный потряс контрамарками. — До начала сеанса остается всего тридцать минут.

Первой вытолкнули в круг девочку с веснушками во все лицо. Она никак не хотела петь, но обратно ее не пускали, и ей пришлось пропищать про елочку, которой холодно зимой.

— За смелость, — сказал напудренный и вручил ей контрамарку.

Все так и ахнули. А она, счастливая, прижав к груди контрамарку, выбралась из круга и во все лопатки помчалась к кинотеатру.

«Трус!» — мысленно обругал я себя. Контрамарка могла быть моей. Вокруг напудренного все пришло в движение. К нему стали пробиваться рассчитывающие на смелость. Но смелость больше хода не имела. Я хотел двинуться с места, но почему-то не смог. Следующую контрамарку напудренный как-то нехотя вручил верзиле, прохрипевшему про бродягу, который зачем-то переехал Байкал. При этом он посмотрел на баяниста, но тот отрицательно качнул головой.

И тут я услышал, как напудренный сказал баянисту:

— Вижу, Миша, что не то. Только время уже на исходе. Опять впустую. Обидно. Будем закругляться.

Эта загадочная, не имеющая ко мне никакого отношения фраза заставила меня схватить Петьку за руку, протолкаться вперед и закричать:

— Песня «По военной дороге!»

— Ага… — задохнулся Петька. — Только мы хором…

Напудренный заинтересованно посмотрел на нас и сказал баянисту:

— Это может быть серьезно. Миша, подыграй мальчикам, только не торопись, иди за ними.

Мы уже было хотели грянуть, как проделывали это дома, но напудренный достал расческу взмахнул ею и сказал нам:

— Начинайте, только не во всю мощь своих легких. Верю, они у вас не хуже, чем у Ивана Сергеевича Козловского, но все-таки…

Мы пожали плечами и начали тихо, а получилось сразу очень доверительно. Баянист еле слышно подхватил мелодию. Потом мелодия зазвучала громче. На какое-то мгновение, когда мы набирали дыхание, музыка взвилась вверх, потом застыла там, а когда мы снова запели, она заполоскалась над нашими головами походным боевым знаменем.

Напудренный махал рукой так, будто в руках у него была острая сабля. Но вот последний взмах, и песня закончилась. И тут, к моему удивлению, все захлопали. Я до того растерялся, что забыл про контрамарку и уже хотел сбежать из круга, но напудренный перехватил меня.

— Нехорошо! Я вас неделю ищу, а ты бежать?

— Нас?!

— Вас. — Он вручил мне контрамарку, написав на ней сверху: «Два человека».

— Я прошу тебя, мальчик, останься с братишкой на своих местах. Я сразу к вам подойду после фильма и всё объясню. Но запомни, если вы меня дождетесь, сможете ходить в кино бесплатно каждый день.

Вы бы после таких слов не задержались? То-то! Мы с Петькой тоже задержались.

Напудренный вышел на улицу вместе с нами.

— Меня зовут Борис Ефремович, я бывший музыкант, а сейчас собиратель талантов. Таких, как ваш, например. — Он ласково обнял нас за плечи.

Мы фыркнули.

— Зря смеетесь. Голоса у вас неважнецкие, но поете вы с душой. Слушать вас приятно. И еще, пожалуй, самое главное — вам нравится петь на зрителя.

Я недоуменно уставился на нашего нового знакомого. Чего-чего, а этого за мной в жизни не водилось… Петь я любил только для себя.

— Это вы пока не поймёте… Знаете ли вы, что у нас при кинотеатре есть концертная бригада? В каникулы она выступает перед детскими сеансами. Хотите к нам? У нас нет певцов. Каждый день за это будете бесплатно ходить в кино. Ну, как?

Мы одновременно кивнули.

— Зовут-то вас как?

Я растерянно посмотрел на Петьку.

— Мы братья Метёлкины…

На следующий день мы около входа в кинотеатр, но подойти к контролеру так и не решились. Еще турнёт… Стрелка больших круглых часов перевалила за девятку, и тут в проходе появился Борис Ефремович, в бабочке и с пудрой на щеках. Он укоризненно покачал головой и поманил нас за собой.

Пока я не вошел в кинотеатр, меня не оставлял страх: не пустят… Но контролер даже не глянул на нас из-под своих очков с суровыми нитками за ушами вместо дужек.

Мы очутились в фойе. Темное, с портретами известных артистов, недоуменно взиравших на нас со стен, без привычного гомона и хождения зрителей взад и вперед, оно мне показалось каким-то незнакомым.

Я подошел к деревянному помосту, возвышавшемуся в самом его конце. Здесь нам предстояло выступать. Не просто гулять, есть мороженое, как обычно, а подниматься на сцену и петь. Зачем? Мы же не сумеем! Я просто спятил! Одно дело валять дурака дома, и совсем другое — выглядеть дураком перед зрителями. А если меня увидят ребята из нашей школы?

Но Петька с Борисом Ефремовичем уже исчезли в дверце, сделанной прямо в стене, которой оканчивался помост. Я поднялся за ними следом. За дверцей оказалась маленькая комнатка. Какая-то девочка на полу крутила колесо. Она лихо махнула нам рукой. Борис Ефремович указал на трехногую скамью, а сам подошел к пишущей машинке, возвышавшейся на деревянном ящике из-под яблок, и начал что-то отстукивать. Отстучав, он протянул нам по бланку.

— Больше моего появления не ждите. Предъявляйте свои пропуска контролеру и дуйте сюда.

— Спасибо, — сказал я, — а что нам сейчас делать?

— Сейчас придет Миша, порепетируем с вами. Потом запустят зрителя, и мы начнем концерт.

Борис Ефремович ушел, а мы остались. Девчонка больше не обращала на нас никакого внимания. Мы тоже отвернулись от нее. Подумаешь, я тоже кувырки назад умею не хуже.

— Здорово! — в дверях появился мальчишка с желтым чемоданчиком в руках. Его я знал: он учился в нашей школе, только в седьмом классе.

— Пополнение родная школа прислала, — обрадовался он и ткнул меня пальцем в живот. — А с тобой кто? Постой, не говори… Понял, за километр видать братана, — он протянул Петьке конфету. Тот подозрительно посмотрел на него, но конфету взял. — Толик, — он опять ткнул меня пальцем в живот. Я уже хотел разозлиться, чего он растыкался, но потом решил, может, у него манера такая знакомиться, и тоже ткнул его:

— Серёжа.

От удивления он сел на скамью.

— Смелый! В каком жанре работать собираемся?

Теперь удивился я — про что это он?

— Карасик, я спрашиваю, чего пришел сюда: шпаги глотать, фокусы показывать, по канату ходить? — и достал из чемоданчика туфли с подковками на носках и каблуках.

— Мы певцы, — важно сказал Петька…

Половину конфеты он слопал, а вторую пытался сунуть мне.

— Доедай, — остановил Толик Петьку и вручил нам по конфете. — Зовут вас как?

Я хотел ответить, но Петька вылез вперед:

— Мы братья Метёлкины.

— Ай да молодцы, братья Метёлкины. Без вас мы совсем зашились. Неделю колеса крутим да этой ерундой занимаемся, — тут он встал и выдал такую дробь ногами, что искры от подковок полетели.

Мы с Петькой завистливо переглянулись. Нам бы так…

— Зрителя пустили! — в комнату ворвался чубатый Миша.

— Ребятишки, вчерашнюю манеру исполнения не забыли?

Я хотел сказать «не забыли» и почувствовал, что трясусь от волнения. Стоял себе нормально, ничего не было, а тут затрясся, губы у меня свело да зубы начали выбивать чечеточную дробь.

— Пройдем разок, — Миша растянул баян.

Я открыл рот, но вместо слов песни из горла вырвался какой-то сип. Выпученными от растерянности глазами я посмотрел на Мишу.

— Не могу. — просипел я.

— Елки-палки! — Миша громыхнул баяном. — Чего тебя заклинило?

— Его не заклинило, — я увидел в дверях комнатки Бориса Ефремовича. — Это шок. Попросту говоря, он трусит.

— Я трушу?!

— Прорезался голосок, — удовлетворенно сказал он, — значит, просто нервничает. Ну-ка сядь в угол, закрой глаза и скажи сам себе: я спокоен, я спокоен… И на сцену. На зрителе этот страх пройдет. Я же говорил, у тебя есть необходимость самовыражения. Это тебе поможет. Остальным приготовиться, мы начинаем. Я пошел.

Будто в тумане я услышал, как Борис Ефремович поздоровался с дорогими ребятами, мамами и папами и начал читать стихи о пионерском лете. Потом Миша заиграл про веселое звено, Толик зацокал подковками. Из комнаты вышла девочка-колесо… Мы остались одни. Я схватил Петьку за руку и решил спрятаться в ящике из-под яблок, но Борис Ефремович вывел нас на сцену. Я посмотрел вниз, и у меня закружилась голова. Дыхание стоящих передо мной людей, будто паром, обволакивало меня со всех сторон.

— Не надо петь, — услышал я шепот Бориса Ефремовича, — мне вас еще объявить нужно.

Но для меня это уже не имело никакого значения. Миша грянул баяном, чтобы спасти положение… О том, что первый куплет я пропел два раза подряд, а на последний вообще махнул рукой и ушел со сцены, так что Петьке пришлось заканчивать одному, я узнал только после концерта, покатываясь со смеху вместе со всеми. Поразительно, но нам аплодировали! За что вот только? До сих пор не могу понять. Но аплодисменты произвели на меня такое впечатление, что я решил остаться и выступить еще раз. Теперь я уже не страшился ребят из школы. Мне даже хотелось, чтобы они меня увидели.

А потом мы отправились смотреть бесплатный фильм с Чарли Чаплиным. Кроме нас из артистов никто в зал не пошел. Причину равнодушия к такому замечательному фильму я понял, когда на самом интересном месте Толик потихонечку вывел нас из зала.

— Концерт скоро начнется, — пресек он наше нытье.

— Следующий сеанс до конца досмотрите.

Но и следующий сеанс досмотреть не удалось. В этот день выступать пришлось еще два раза. Детские сеансы из-за каникул увеличили на один фильм. А двухчасовой нам помешал посмотреть Петькин режим.

— Завтра придете? — протянул Толик осоловевшему Петьке конфету на прощание.

Я развел руками.

— Петьке завтра в сад.

— И не ходите, — вдруг сердито сказал он. — Это как зараза какая-то. Думал, выступлю разок для удовольствия, в кино бесплатно схожу. И все. А что получилось? Я тут и зимние и весенние каникулы проплясал. И кино не надо было. Каждого выступления жду. «Самовыражаюсь», — передразнил он Бориса Ефремовича. — Лучше б в танцевальный записался.

На следующий день Петька категорически отказался идти в детский сад. Он заявил, что будет ходить со мной в парк. Мама с папой переглянулись, и папа сказал: — Пусть пока погуляет, скоро забирать. Через два дня все выяснится…

Петька страшно обрадовался, и мы помчались в кинотеатр. По дороге я удивлялся, почему они так легко разрешили не ходить Петьке в сад? Что должно было скоро выясниться? Но как только мы оказались около кинотеатра, я сразу про все забыл. Мне хотелось только одного: выступать. Удостоверения мы контролеру протянули одновременно. Обидно, но он даже не взглянул на них, а только насмешливо сказал:

— Проходите, артисты…

Когда мы с Петькой шествовали по фойе, мне показалось, артисты смотрели на нас из своих рамочек гораздо приветливее, чем вчера. А через два дня маме на работу позвонила тетя Паша.

— Евгения, — жемчужные шары в ее ушах раскачивались, наверное, от удовольствия, — ты сейчас ахнешь. Я твоих-то ругала, а они не зря выли, значит. Прихожу я на утренний сеанс в кино, а перед началом концерт показывают. Я вглядеться-то не успела, а тут объявляют: «Братья Метёлкины». Ослышалась, думаю, а они, родненькие, вышли, встали рядом друг с другом, да как затянули про дороги… Жалостливо так. Меня даже слеза прошибла.

— В каком кинотеатре вы их видели? — мама стиснула похолодевшими пальцами телефонную трубку.

— В «Ударнике», Евгения, в «Ударнике», — пропела тетя Паша.

Папу я увидел сразу Он стоял под фотографией белозубо улыбающегося артиста Николая Крючкова и с интересом смотрел на сцену. Мне показалось, что своим взглядом он говорит нам: «Ну, братья Метёлкины, покажите, на что вы способны!»

Мы показали. А папа хлопал нам громче всех. В комнату мы вошли втроем. Толик сразу грустно улыбнулся и понимающе кивнул нам. У меня сжалось сердце, и я опустил глаза.

— Борис Ефремович, вы? Здравствуйте, вот это встреча! — Неожиданно папа кинулся к нему, и они обнялись.

Мы все так и вытаращились на них.

— Коленька, Коленька, — растерялся Борис Ефремович и все хлопал папу по спине, — жив я, жив я, как видишь. Ничего мне не делается…

— Петька, Серёжа, — папа подтащил нас к Борису Ефремовичу. — Это мой учитель. Я у него в ансамбле баянистов в молодости занимался. Мы пятнадцать лет не виделись.

— А я сразу догадался, Коленька, что это твои ребятишки. Особенно старший. В нем определенно какая-то искорка есть. Его на зрителя тянет. Ты у меня неплохо на баяне играл, но искорки в тебе не было. Ты уж прости, стар я врать. А в старшеньком она есть.

— Борис Ефремович, вам ли у меня прощения просить? Вот вам телефон, — папа быстренько написал на листочке и протянул его Борису Ефремовичу. — На заводе вас помнят и с радостью пригласят на работу… Ну, хотя бы руководителем агитбригады.

— Стар я в руководителях ходить, — остановил папу Борис Ефремович. — За телефончик спасибо, я тоже завод частенько вспоминаю. Только уж как-нибудь здесь… Ребят ты, конечно, заберешь?

— Серёже в лагерь… У Петьки сад. Вы уж извините, Борис Ефремович, заберу.

— Возьмите, пожалуйста, — вздохнув, я протянул Борису Ефремовичу наши пропуска.

— Оставьте себе, — сказал Борис Ефремович, — будете с Петькой в кино на правах ветеранов культурного фронта бесплатно ходить.

Этим же вечером после ужина папа достал баян и долго-долго играл наши любимые песни. А потом мы с Петькой спели «По военной дороге», да так громко, что тете Паше за стеной наверняка было слышно. А перед самым сном я почему-то вспомнил слова о том, что через два дня всё должно выясниться. С этими мыслями я и уснул.

Светлогорск показался мне каким-то игрушечным: деревянные дома, деревянные заборы, деревянные тротуары. По таким тротуарам ходить совсем непривычно. Шагнешь — доска под тобой прогибается. Выпрямишь ногу, доска на место встает, да еще тебя подбрасывает чуть-чуть. Получается, будто по лодке с кормы на нос, с носа на корму ходишь. Я даже потихоньку от бабушки на асфальт сошел. Но асфальт почему-то тоже качался. Наверное, у меня голова закружилась. Я остановился и сразу в конце улицы увидел дом. Солнце только-только коснулось его своими яркими лучами, и окошки дома, составленные из разноцветных стекол, сразу же превратились в маленькие радуги! Тесовое крылечко, к которому меня подвела бабушка, добродушно проскрипело под нашими ногами: «Просим, просим». Резная дверь распахнулась, и мне вспомнились слова давным-давно слышанной сказки: «Кто, кто в теремочке живет? Кто, кто в невысоком живёт?»

Казалось, из дверей сейчас выскочат мышка-норушка, лягушка-квакушка, петушок-золотой гребешок…

— Что, Серёжа, — бабушка улыбнулась мне всеми морщинками, — понравился тебе наш театр?

Я только головой кивнул.

— Проходи и, пожалуйста, со всеми обязательно здоровайся, так в театре принято.

Мы вошли, и я сразу стал принюхиваться.

Бабушка прыснула, прижала платок к губам и таинственно произнесла:

— Так тебе наш воздух сразу и открылся! Походишь сюда с месячишко, может что и разнюхаешь. Пошли за кулисы?

За кулисы? Я устремился за бабушкой. Увы, кулис на сцене не оказалось. У меня сразу вытянулось лицо. Бабушка меня успокоила — одни кулисы уже сняли, сегодняшние еще не повесили. Вот начнут их вешать, бабушка придет сюда вместе со мной.

Без них мне сцена не понравилась. Огромная каменная коробка с проступающей по бокам кирпичной кладкой и деревянным полом, из щелей которого тянуло сыростью. Правда, под тусклым светом единственной лампы пол порой вспыхивал серебряными бликами.

— Гвозди это, — объяснила бабушка. — Декорации прибивают каждый день, а все их обратно разве повыдергиваешь? Если хорошенько поискать, найдешь гвоздь, которому, как и мне, уже шестьдесят стукнуло.

Мы подошли к двери ее комнаты. Она быстренько повернула замок, щелкнула выключателем и пропустила меня вперед.

— Чего же ты остановился? — не смогла сдержать торжествующей улыбки бабушка, легонько подтолкнув меня в спину.

Я сделал шаг и опять остановился, восхищенный.

Наверное, пещера сорока разбойников так не поразила Али-Бабу, как поразило меня то, что я увидел в бабушкиной комнате: подзорные трубы, рыцарские мечи, золоченые кубки, клетка с чучелом попугая, гитара с огромным бантом, наганы с крутящимися барабанами, царские короны и даже тупорылый пулемет, выкрашенный темно-зеленой краской. На столе возвышалось огромное блюдо, на котором беспорядочными горками были навалены апельсины, лимоны, яблоки и еще неизвестные мне фрукты. Яблоки в начале июня, да еще такие аппетитные, каких я в жизни-то своей не видел. Это было свыше моих сил. Я схватил самое румяное яблоко без всякого спроса и впился в него зубами. Бабушка предостерегающе вскрикнула, но было уже поздно. Вместо сладкого, пахучего сока мой рот оказался набит краской, клеем и картоном.

— Наказание мне с тобой! Что же ты хватаешься неизвестно за что, не спросясь? Это же все ненастоящее, — она обвела рукой комнату, — это все называется реквизит!

— Ненастоящее? — Сокровища сорока разбойников померкли в моих глазах.

— Значит, эти мечи, эта кольчуга — все это ненастоящее?

Я взял в руки кольчугу. Она оказалась сплетенной из обыкновенного шпагата, только ее выкрасили серебряной краской, а я думал…

— Но и мы не лыком шиты, у нас тоже кое-что имеется, не хуже, чем в столичных театрах. Вот гляди, — бабушка отодвинула занавеску, и я увидел десяток шашек в потускневших от времени ножнах, — Бабушка-а-а, — простонал я, — дай подержать на секундочку.

Ни слова не говоря, она осторожно сняла шашку — это грозное оружие гражданской войны — и благоговейно протянула ее мне.

— Эта вот принадлежала нашему старейшему артисту Ивану Михайловичу Щеглову. Он у Буденного в Первой конной воевал.

Не дыша я потянул рукоятку на себя. «Конармейцу Щеглову за безудержную храбрость», — было написано на клинке.

— Бабушка, — с огорчением сказал я, — что же клинок так затупили? Он же волосок на лету разрезать должен.

— А это специально. Все так притупили, когда у нас спектакль «Тихий Дон» шел. Иначе бы артисты порубали друг друга.

— Опять получается, что они вроде как игрушечные.

— Можно сказать и так, поскольку все, что здесь имеется, приспособлено для игры, — бабушка отняла у меня шашку и повесила на место. — А вообще, большинство вещей, которые ты видишь, сделаны нашим бутафором Дмитрием Кирилловичем. Пошли, навестим кудесника, он будет рад на тебя посмотреть.

Кудесник не проявил никакого восторга при моем появлении, чем сразу мне понравился. И вдруг я учуял запах… Запах только что надкусанного бутафорского яблока. Пахло картоном, клеем, красками и немного пыльными тряпками. Я вспомнил, что в театре так пахло почти везде. На проходной, в фойе, на сцене, у бабушки в комнате… Вот это да! Это и есть тот самый воздух, без которого бабушка не может жить? Подумаешь, пыльные тряпки и клей. Непонятный народ эти взрослые.

— Что интересует молодого человека? — спросил Дмитрий Кириллович, снял очки и подошел ко мне.

Я не знал, что меня интересует.

— В таком случае, — Дмитрий Кириллович задрал кверху указательный палец, — молодому человеку повезло, он сейчас находится если не в лаборатории господа бога, то в очень похожем месте, где за шесть дней можно сотворить буквально все. Ему нужно напоить чайком забежавших к нему товарищей? Пожалуйста, — Дмитрий Кириллович распахнул дверцу шкафа.

Я увидел аппетитный торт.

— Руками не трогать, — предупредил он, — я его только сегодня испек из опилок.

Я спрятал руки за спину.

— Молодому человеку нужно вступиться за честь прекрасной дамы и вызвать оскорбителя на дуэль? Прошу, — он достал из-под стола шпагу с тяжелым золоченным эфесом. — Медь, а как смотрится? — Он постучал по эфесу. — Когда этот клинок привезли из магазина с жестянкой вместо эфеса, на него было жалко смотреть. А теперь? — он любовно погладил рукоятку. На изготовление такой штуки уходит день жизни без перерыва на обед. А может, молодому человеку показать подвески королевы? — Он протянул мне шкатулку.

Все подвески были на месте. Хоть сейчас скачи к королеве Франции.

— Обыкновенное граненое стекло, а как смотрится? — вздохнул он. — Но кто сейчас хочет этим заниматься? Пройдет десять лет, и настоящего бутафора будет так же трудно встретить, как белого журавля. Поддельщики, конечно, останутся, а вот мастера…

— Он вздохнул, немного помедлил, потом достал из сундучка наган и сунул его мне. Я вцепился в наган обеими руками. Мальчишки с парт попадают от зависти.

— Спасибо.

— Рано ему такие подарки дарить, не заслужил еще, — проворчала бабушка. — Но раз подарил, большое тебе спасибо, добрая ты душа, Дмитрий Кириллович. А ты, — с напускной суровостью она посмотрела на меня, — прячь свой револьвер, пойдем, поможешь мне реквизит по гримеркам носить.

Когда мы снова пришли в ее комнатку, она протянула мне огромный, с воронкой на конце дула, пистолет, а сама открыла дверцу шкафа и вытащила оттуда ворох сабель на кожаных перевязях.

— Понесли, — сказала она, направляясь к двери.

— Бабушка, — глянул я на нее виновато, — а что такое гримерки?

— Гримерки? — бабушка удивленно посмотрела на меня, но тут же спохватилась. — Гримерки — это комнаты такие, где актеры готовятся к спектаклю: одеваются, клеят усы и бороды, гримируются… — видно, на моем лице опять появилось вопросительное выражение, так как бабушка в сердцах тряхнула саблями.

— Серёженька, даю тебе честное слово, ты сам все увидишь собственными глазами. Не торопись. Тебе за целый месяц все это может надоесть.

— Ни за что не надоест! — пылко сказал я.

— Поживем, увидим, — почему-то вздохнула бабушка. — Идешь ты, наконец, или нет?

Мы принялись за работу. Неслышно ступая ногами, обутыми в войлочные тапочки, бабушка разносила по гримеркам сабли, веера, букеты бумажных цветов. Я шел рядом, держа обеими руками то старинный мушкет, то бочонок с порохом, стараясь ступать так же бесшумно, как и она.

Так мы ходили довольно долго, пока я не обратил внимание на одну гримерку, в которую мы ни разу ничего не внесли.

— Там сидит Иван Михайлович, — объяснила бабушка, — он всегда за два часа до начала в театр приходит, собирается так долго. Беспокоить его не хочется.

— Куда же это он собирается целых два часа? — хмыкнул я. — Он же в театр уже пришел.

— Вот туда и собирается, — улыбнулась мне бабушка, — на театральном жаргоне это означает: готовится к спектаклю, к своей роли. Человек он старого закала, старой школы, не то что теперешние артисты. Прибегут за пять минут, нос напудрят и думают, что гении. А сами пустышками в театр прибегают, пустоту на сцену и тащат Охо-хо, — неодобрительно вздохнула бабушка. — Ладно, зайдем к нему, посмотришь на настоящего мастера. У него наш Буров в свое время в театральной студии учился. Таких артистов, как Иван Михайлович, теперь раз-два и обчелся.

Бабушка постучала, последовало разрешение, мы вошли, поздоровались, и я тут же спрятался за ее спину. А кто бы не спрятался? Сидит перед зеркалом худой, до трусов раздетый старик и мажет свой абсолютно лысый череп, лоб, щеки, подбородок, уши какой-то темной жидкостью.

— Бабушка, — еле слышно спросил я, — что он делает?

— Гримируется, — взъерошила мне волосы на макушке бабушка.

— Во флаконе у него морилка. Вот он сейчас намажется и станет настоящим загорелым разбойником, хотя и без морилки он тоже не краше.

— А как он потом отмоется?

— Водой, мамочка, водой, — неожиданно басом сказал старик, — в старое время на такой грим меньше двух бутылок пива не жалели, а теперь водой приходится омовение совершать.

— Не пугай ребенка, чертушка, — погрозила пальцем ему бабушка, — все-таки внучка на тебя привела посмотреть.

— А чего на меня глядеть? Дай я его, мамочка, подчерню. Нам как раз арапчонок в этом спектакле требуется. Вася Круглов заболел.

Я тихонько потянул бабушку за дверь.

— Никак испугался? — спросила меня бабушка, когда мы пришли в ее комнату.

— То-то, Иван Михайловича даже директор наш побаивается. Язвительный мужик.

— А чего он тебя «мамочкой» зовет? Какая ты ему «мамочка»? Ты же папина мама.

— Папина, папина, — успокоила меня бабушка, — а «мамочкой» он всех зовет. От старого театра это выражение у него осталось. От теперешних актеров такого не услышишь, — бабушка еще раз вздохнула.

Мне почему-то стало жаль старика Щеглова, и я тоже вздохнул в своем углу.

— Серёжа, — спохватилась бабушка, — кулисы-то поди уж повесили.

— Как повесили? — в отчаянии воскликнул я, — Ты же обещала! Должен я, наконец, узнать, что это такое?

— Без паники, — оборвала меня бабушка, — а ну скорее в зал.

Но мы успели. Кулисы еще только начинали вешать. И делалось это на удивление просто. Сверху опускали железные перекладины, штанкеты, как мне потом объяснила бабушка, к ним привязали кулисы, и перекладины взмыли вверх. Вскоре вся сцена стала бело-голубого цвета. А потом откуда-то подул ветерок. Кулисы вдруг выгнулись парусами, и сцена сразу превратилась в огромный фрегат. Казалось, он ждал только команды капитана, чтобы отправиться в далекое плавание, и я почувствовал, честное слово, почувствовал, как палуба заходила у меня под ногами! Я даже схватил бабушку за руку.

— Бабушка, а они волшебные, эти кулисы, честное слово, волшебные!

Командой капитана прозвенел третий звонок. Бабушка провела меня в зал, посадила на свободное место и исчезла. Спектакль начался. «Эспаньола» раздула паруса, и я вместе с Джимом Гокинсом отправился на поиски острова сокровищ…

В антракте я бегом бросился к бабушке. Мне очень хотелось, чтобы она познакомила меня с мальчиком, который был Джимом Гокинсом. Конечно, у этого Джима родители — актеры, иначе кто б его взял на такую замечательную роль? Но все равно он играл здорово. Я услышал его голос, он доносился из-за двери, на которой было написано «Комната отдыха», и остановился у этой комнаты, не решаясь войти. Но потом все же взялся за ручку — и замер, пораженный увиденным…

Шляпы, пистолеты, абордажные сабли вперемешку лежали в углу, как совершенно никому не нужные вещи, а их владельцы — «коварные пираты» и «бесстрашные моряки», — сняв парики, вели между собой разговор, который можно услышать от моего папы, мамы, от нашей соседки тети Паши. И все же главный удар был впереди. Только я собрался подойти к Джиму, как увидел, что он начал вытаскивать из волос девчоночьи шпильки, а потом схватил себя за макушку и дернул так, что у меня потемнело в глазах, а ему хоть бы хны. Дерет себя за волосы да еще зубы скалит. Я зажмурился, тряхнул головой; может, на меня такое впечатление спектакль произвел, и мне это мерещится… Но когда я открыл глаза, то увидел, как по его плечам рассыпались невесть откуда взявшиеся длиннющие рыжие волосы.

И тут я все понял. Джим Гокинс оказался не мальчишкой, он женщина! Женщина-артистка. Я тихонько закрыл дверь и побрел в фойе. Смотреть спектакль дальше расхотелось.

Потом мы собирали реквизит, и бабушка все время спрашивала, что со мной? Но я только пожимал плечами в ответ. Но когда дома я отказался от обеда, бабушка не выдержала.

— Это что за фокусы такие? Мы с тобой сложный спектакль провели, вечером опять в театр, а много наработаешь на голодный желудок?

— Не пойду вечером в театр, — угрюмо сказал я.

— Не пойдешь? — губы у бабушки задрожали. — А это, друг мой, как угодно. Неволить тебя никто не собирается. Только позволь узнать, почему?

И тут я разревелся. Бабушка сразу засуетилась вокруг меня со стаканом воды. Мне было стыдно: взрослый самостоятельный человек, пятиклассник, а ревет белугой, как какая-нибудь детсадовская девчонка. Но я ничего не мог с собой поделать. Наконец я успокоился, выплакался, покорно выпил воду и, всхлипывая, заявил:

— В театр больше не пойду Там все неправдашное, ненастоящее. И твой реквизит, и артисты! Они только прикидываются пиратами. Вруны.

— Чем же они тебе не угодили? — непритворно удивилась бабушка.

— Прикидывались героями, а сами про колбасу, про всякие покупки друг с другом болтали. А на Джима вообще смотреть противно было. Вот у нас в театре мальчишки мальчишек играют, пусть даже такие, как Шурка Буров, но все равно мальчишки!

— Вот оно что, возле «комнаты отдыха» дежурил? Так, так… — Бабушка села рядом со мной и неожиданно спросила: — А ты сам во что любишь играть?

— В путешественников… — помедлив, пробурчал я. — А при чем здесь мои игры?

— А когда играешь в путешественников, ты бываешь настоящим путешественником или нет?

— Ну… настоящим… — пожал плечами я.

— А без «ну» нельзя?

— Настоящим, — раздраженно я сказал. — А что?

— А то, что артисты, когда играют, тоже бывают самыми настоящими моряками, летчиками, разбойниками. Только между тобой и артистами есть разница: ты играешь по-настоящему для собственного удовольствия, а они играют по-настоящему для людей. Это у них работа такая — играть.

— Так они что, играют в работу?

— Нет, они играют на работе. Ведь то, что Джима играет наша Раечка, а не Игорь или Вова, ты разглядел только в курилке, так?

— Так!

— До этого разве была она похожа на девчонку?

— Нет.

— Значит, она играла самого настоящего мальчишку и делала это очень здорово. А теперь вспомни, какой сегодня день?

— Воскресенье, нечего и вспоминать.

— «Нечего и вспоминать», — передразнила она меня. — А в театре уже прошел один спектакль! А вечерний? А в праздники?

— Странная профессия… — недоуменно сказал я. — И кто их заставляет?

— То-то, что никто, — рассмеялась бабушка. — Однако попробуй предложи им какую другую профессию? Ни за что не согласятся! А ты в рев… Чудак, право… — Она погладила меня по щеке.

Вечером я все же пошел в театр и уснул на стуле за кулисами во время спектакля. В бабушкину комнату меня отнес на руках старик Щеглов. Бабушка укрыла меня бархатной скатертью и погасила свет.

Сквозь сон я услышал, как она наклонилась надо мной и прошептала:

— Нет, Серёженька, театром ты не заболеешь… Не заболеешь…

А может, эти слова мне просто приснились?

И все-таки театром я заболел. Не в Светлогорске. Каждый день ходить с бабушкой на работу надоело, конечно. Я познакомился с соседскими ребятами и с утра до вечера пропадал на речке. В пионерском лагере меня тоже не смогли затащить ни в один кружок. В школе все силы отнимала математика. С ней я так и не смог подружиться. И если по геометрии иногда перепадала четверка, то по алгебре за первую четверть мне чуть не влепили двойку. Во второй четверти на везение рассчитывать не приходилось. Обещанную папе с мамой твердую четверку нужно было заработать собственными руками… То есть своей головой. А она у меня в этом направлении варила очень слабо.

В тот день перед самым концом урока меня вызвали к доске. Я не спеша выбрался из-за парты, и тут в нашу дверь кто-то постучал…

— Войдите, — с неудовольствием повернулась к двери Галина Андреевна.

Она не терпела на своих уроках ничьих посещений, даже директорских.

Я на всякий случай присел.

Дверь распахнулась, и в класс ворвался Костя Доронин из 10 «Б», гордость школы, а в скором времени, возможно, и украшение лучшего театра нашей страны. Правда, какой театр считать лучшим, школа во мнениях расходилась.

Он приветственно поднял руку:

— Здравствуйте, племя младое, незнакомое!

«Младое племя» восторженно загудело в ответ.

Галина Андреевна поморщилась и постучала ручкой по столу, призывая нас к порядку.

— Доронин, ты не на сцене.

— Что наша жизнь, Галина Андреевна, — игра! — обворожительно улыбнулась будущая знаменитость.

Это известие породило в классе взрыв нового веселья.

Галина Андреевна никак не отреагировала на улыбку знаменитости, а строго спросила ее:

— Ты решил сорвать урок?

— Я только объявление сделаю, — успокоил ее Костя и сразу затараторил: — По традиции новогодние утренники для младших классов устраивают пионеры пятых, шестых, седьмых. Завтра в актовом зале школы я буду по одному вызывать вас на сцену, а вы наизусть, запомните, наизусть, будете рассказывать басни, стихи, прозу Самых способных отберу для участия в новогоднем спектакле. Остальные будут заниматься организационными моментами. Ясно?

Я украдкой оглядел класс. Особой ясности в нашу жизнь Костино объявление не внесло, но задавать вопросов никто не собирался.

— Мне не ясно, — поднялся я с парты.

Другого выхода у меня просто не было.

— Уверена, Метёлкин, не только тебе одному — неожиданно поддержала меня Галина Андреевна. — Послушай, Доронин, неужели нельзя возле расписания повесить объявление толковое? Или хотя бы сейчас объяснить детям, что от них требуется? Кстати, ты по собственной инициативе отнимаешь у меня драгоценное время или с чьего-нибудь разрешения?

— До объявления ваши акселераты еще не доросли, — с глубоким сожалением сказал Костя, — они его просто промахнут. Что касается моей пламенной речи, уверен, они ее прекрасно поняли. А сейчас, выражаясь языком театра, держат паузу, или попросту тянут резину. Сам таким был.

Удар был не в бровь, а в глаз, но я его выдержал.

— А нахожусь я здесь с разрешения комитета комсомола. Извините, мне еще по остальным «А, Б, В» пробежаться нужно. — Костя склонил голову и лихо щелкнул каблуками.

— Вот именно, пробежаться, — укоризненно покачала головой ему вслед Галина Андреевна. — В мое время общественной работой занимались в свободное от работы время.

— Галина Андреевна, — мне никак нельзя было дать угаснуть разговору на свободную тему, — Костя так и не объяснил по-человечески, что же требуется от нашего класса?

Она посмотрела на меня, потом на часы.

— Сейчас перейдем к новому материалу, а потом я попытаюсь объяснить, что хотела сказать наша будущая звезда в своей пламенной речи.

После уроков состоялось собрание 5 «А». Оно постановило: в новогоднем спектакле должен по возможности участвовать весь класс. Все, когда-либо выученное наизусть, повторить и завтра со школьной сцены прочитать с выражением. Постановление есть постановление. Все утро я листал учебник литературы. На остальные уроки времени не хватило. На алгебре меня вызвали первым, но на этот раз в нашу дверь никто не постучал…

С воспитательного часа нас организованно отправили в актовый зал. Пятому «А» удалось захватить первые ряды. Мы прилежно уставились на Костю, который уже возвышался на сцене. Наше усердие не прошло даром. Первым на сцену Костя позвал Мишку Ковальчука, нашего лучшего шахматиста. Тот вздрогнул от неожиданности и, пыхтя, полез на сцену. Класс впился в Мишку гипнотизирующим взглядом. «Не подкачай», — мысленно заклинали мы его.

Миша встал возле Кости и сразу затараторил без остановки:

— Вороне где-то бог послал кусочек сыру… На ель ворона взгромоздясь…

— Подожди, — оторопел Костя, — ты б представился для начала, автора назвал, а уж потом…

— Чего? — ошалело посмотрел на него Мишка.

— Представился… ну, сказал бы, как тебя зовут?

— А чего я буду представ… — Мишка никак не мог справиться с этим словом. Мы зашипели со своих мест: «Пред-став-лять-ся, пред-став-лять-ся!»

— Во-во, — подхватил Мишка, — представляться. Они и так меня знают. Лучше это… — он втянул воздух, и… — Вороне где-то бог послал кусочек сыру, на ель ворона взгромоздясь…

— Хватит, — остановил его Костя. — Ты свободен.

— А чего, — заныл Мишка, — я еще могу, я дальше знаю…

Но Костя вызывал уже следующего.

И со школьной сцены понеслось: «Вороне где-то бог послал кусочек сыру…», «Однажды в студеную зимнюю пору», «Вороне где-то бог…» Уж несколько записанных Костей счастливцев переминались в углу сцены. В сторону нашего класса Костя больше не смотрел, хотя руки мы тянули все до единого.

И тут мне очень захотелось быть записанным. Я не успел еще об этом подумать как следует, в животе сразу заныло, а во рту стало сухо-сухо.

— Больше не могу! — Это Костя не выдержал и остановил очередного любителя Крылова. — Может, что-нибудь прозаическое выдашь?

Знаток поперхнулся, но говорить прозой не пожелал.

— Можно, я выдам?

Зал повернулся в мою сторону, а я почувствовал, что трясусь… Нужно было тихонечко уходить. Я поднялся…

— Сцена в противоположной стороне, — доброжелательно сказал Костя, — там выход.

Я пошел на звук голоса и ткнулся Косте в живот.

В зале захихикали.

— Неплохо разыграно, — одобрительно сказал Костя — считай себя принятым. Но уж раз ты сам вызвался, почитай для порядка.

Я отыскал взглядом 5 «А», открыл рот и напрочь забыл все, когда-либо выученные наизусть, прозаические произведения.

— Не тяни, — поторопил меня Костя, — в задних рядах товарищи тоже интересуются. Давай, что у вас там по программе: «Чуден Днепр…» или «И какой же русский не любит быстрой езды?»

Я глубоко вздохнул, закрыл глаза и начал читать.

— Жили-были дед и баба, и была у них курочка ряба…

Зал заглушил мои слова громовым хохотом. Но я продолжал читать, тем более, Костя меня не останавливал.

— Снесла курочка яичко. Дед бил, бил…

В зале уже визжали от смеха, только Костя, как мне показалось, со скорбью смотрел на меня.

Я мужественно дочитал до конца. 5 «А» понуро сидел на первом ряду. Он был единственным из всех классов, у кого мое выступление в прозе вызвало глубокую печаль.

— А что, — сказал Доронин, — в твоем прочтении древней, как мир, сказки, чувствуется новизна. Как правило, отношение к курице у нас вполне определенное — она жертва: «мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало, разбилось…». Но тебе, как понял, она видится героем, обогнавшим свое время: «снесла курочка яичко не простое, а золотое». Естественно, новое в столкновении со старым, обжитым, устоявшимся на первых порах терпит поражение и лицемерно оплакивается современниками. Сперва «дед бил, бил», а потом «плачет дед…». А вот дальше ты не подумал… «Я снесу вам не золотое яичко, а простое». Что это, уход от борьбы, временное отступление или понимание отрыва от народа? Вот только я еще не совсем понял, в каком ключе ты ее решил. Я склонен предполагать, что это трагедия. Судя по реакции большинства — это комедия. Рассмешить будет, пожалуй, потруднее, чем заставить заплакать. Тебе это удалось первому за все сегодняшнее прослушивание. Как тебя зовут?

— Серёжа Метёлкин из 5 «А», — еле выдавил я, буквально ошалевший от его длинной и непонятной речи.

— Ты принят, Серёжа Метёлкин.

— Я принят? За что? Надо мной же весь зал хохотал, — я ничего не понимал.

Но 5 «А» мои сомнения не интересовали. 5 «А» дружно трижды прокричал «Ура!» Я не подвел его.

Когда те, кому предстояло заниматься организационными моментами, разошлись, неожиданно дверь в зал приоткрылась, и появилась абсолютно круглая голова с распахнутыми, будто вечно изумленными, глазами.

— Ты кто? — спросил Костя голову.

— Он меня из продленки должен отвести, — кивнула голова в мою сторону.

— Это Петька, братишка мой. Я ему по секрету про твое объявление рассказал, вот он из продленки сбежал.

Петька не закрыл дверь даже тогда, когда увидел мой кулак.

— Ладно, Метёлкин-младший, — сказал Костя, — заходи.

Петька мигом оказался рядом со мной.

— Только сиди тихо и не открывай без разрешения рта. А главное, не вздумай рассказывать своим о том, что здесь увидишь и услышишь, — сурово предупредил Костя брата.

Петька тут же с такой силой сжал рот, будто собрался молчать всю оставшуюся жизнь.

— А теперь, господа артисты, — обратился к нам Костя, — запомните на всю жизнь: искусство требует жертв.

«Господа артисты» зафыркали. Так смешно их еще никто не называл.

Костя нахмурился и еще раз повторил свою фразу про искусство. «Господа артисты» к этому известию отнеслись с совершенным безразличием. Сообщи он нам, что перед едой нужно мыть руки, реакция в эту минуту наверняка была бы такой же. Слишком необычно было с нами все, что произошло сегодня.

Я робко поднял руку.

— Костя, значит, двойку по алгебре можно получить, на сбор металлолома не пойти, урок пропустить, главное — искусство?

— Вот теперь я тебя узнал, — неизвестно чему обрадовался Костя, — ты самый любознательный пионер в нашей школе. Кроме тебя мое объявление не вызвало сомнений ни у кого. Только не кажется ли тебе странным, о любознательнейший из пионеров, что искусству в жертву ты готов принести школьные интересы, а не футбол, кино и прочие развлечения? Подумай над этим.

Я задумался над этим, и мне действительно это показалось странным.

— Быстро ты все понял, рад за тебя, — сказал Костя, — А вы запомните: лень, плохая успеваемость, недисциплинированность — вот чем вам придется пожертвовать для искусства. Ответы на четыре, пять, наши репетиции должны отныне стать смыслом вашей жизни. Ясно?

Мы закивали.

— Завтра в одиннадцать утра буду читать сказку. Сейчас идите домой и учите уроки. Дневники буду проверять лично.

Выучить уроки перед читкой сказки я не успел. Вечером помешал телевизор. Утром, пока я проснулся, пока поел, пока раскачался — пришла пора идти на читку. Оставалось выбирать: уроки или искусство. Я выбрал второе. И чуть не влип. У самого порога меня перехватила мама, у которой сегодня был отгул.

— Опять на каток? Уроки кто будет делать?

— Какой каток? — оскорбился от подобного подозрения я.

— Нечего кривляться, — мама погрозила мне пальцем. — Разве не тобой было дано торжественное обещание исправить тройку по алгебре, полученную в первой четверти, на твердую четверку во второй? Эта четверка, если мне не изменяет память, была нам с папой обещана в качестве новогоднего подарка.

— Мама, — проникновенным голосом сказал я, — я готовлю вам этот подарок, правда с чужой помощью. Вчера после двойки, которую поставила мне Галина Андреевна, я понял: своими силами мне не обойтись.

— Двойку… Вчера… — мама растерянно посмотрела на меня. — И ты так спокойно об этом говоришь?

— Я говорю об этом спокойно потому, что вчера же лучшие ученики класса поклялись не оставлять меня в беде. Они будут заниматься со мной дополнительно. Представляешь, вместо того, чтобы играть в футбол, ходить в кино, да просто тратить свое свободное время на развлечения, они будут тратить его с сегодняшнего дня на меня.

— Ах, вот как, — облегченно вздохнула мама, — я не знала, что у тебя такие хорошие друзья, — она виновато улыбнулась, — Это меняет дело. Передай, пожалуйста, своим друзьям мою благодарность. — Мама поцеловала меня.

— Обязательно передам, — я вышел за дверь. Но, честно говоря, мне было стыдно перед мамой, и на душе у меня заскребли кошки. Но что мне было делать, если искусство требовало жертв? Я отправился слушать сказку.

Сказка понравилась всем. Каких только ролей в ней не было! Принц, принцесса, Новый год, обжора, Бармалей, Снегурочка, Дед Мороз, сказочник и еще много-много. Принцессой Костя сразу назначил девочку по имени Алька. Я такой красивой девочки еще никогда не видел. Косы у нее были прямо сказочной длины. А своими пушистыми ресницами она так томно хлопала, что мне сразу захотелось стать принцем. Алька заявила Косте, что для искусства готова отрезать косы и перекрасить волосы в голубой цвет. Костя ее жертвы не принял. Он сказал, что будет решать принцессу в русском стиле с косой. Как он ее собирался решать, никто не понял, на всякий случай все посмотрели на меня. Я поднял руку.

— Решать образ означает, что актер, играющий роль, должен играть ее так, как нужно для спектакля, с учетом его индивидуальности. Понятно? — спросил Костя. Все опять посмотрели на меня.

И хотя риск выглядеть балбесом в Алькиных глазах был велик, я решил разобраться в этом вопросе до конца. Хватит с меня алгебры. Там мне дорого обошлась стеснительность. Нет чтобы честно сказать Галине Андреевне с первых дней, что я ничего не понимаю! Я же сидел на уроках с умным видом, пропуская мимо ушей очередной новый материал, и в конце концов пришел к тому, что абсолютно ничего не знаю.

— Приведи, пожалуйста, какой-нибудь пример, — выдавил я из себя. — Чтобы яснее было, — покраснев, я украдкой посмотрел на Альку. Ну кто поймет этих женщин? Она смотрела на меня с благодарностью.

И тут Костя для чего-то начал пересказывать содержание и так хорошо нам известного фильма «Василиса Прекрасная». Я кивал головой в такт речи, пока он неожиданно меня не спросил:

— Как ты думаешь, Змеи-Горынычи когда-нибудь водились на свете?

Я фыркнул. Нашел, мол, ребенка.

— Только в сказках.

— Сказка ложь, да в ней намек, — хитро посмотрел на меня Костя. — А кого в этом фильме, да и вообще в русских сказках олицетворяет Змей-Горыныч и прочая нечисть?

— Завоевателей, — неуверенно сказал я.

— Правильно мыслишь. А Иван — крестьянский сын — это собирательный сказочный образ русского человека-пахаря и воина-богатыря, готового постоять за Матушку Русь в лихую годину. И если мы допустим, что Змей-Горыныч — это образное решение татаро-монгольского нашествия, то их битва с Иваном — крестьянским сыном — это образное решение Куликовской битвы. Вроде бы сказочка: змей, богатырь, баба-яга, а на самом деле за каждым героем — определенный образ. А вот как этот образ создается — это уж дело режиссера с артистом. Понятно?

Все это было пока очень сложно для меня, но в целом я понял, что хотел сказать Костя. Я ведь тоже создаю образ веселого, беспечного человека, когда несу домой в дневнике очередную двойку по алгебре и на душе у меня скребут кошки. Я поспешно закивал головой. У меня к Косте было еще одно, более важное дело. Мне хотелось попросить его, чтобы он решил меня в образе принца, хоть в турецком стиле. В своем желании, как сразу выяснилось, я оказался не одинок.

— Ну, они — понятно, — выслушав, сказал Костя, — но ты бы, Серёжа, мог сыграть превосходного Бармалея. Ведь Бармалей — импульс, порыв, никогда заранее нельзя предсказать, как он поступит. Это в твоем ключе, ты сумеешь сделать своего героя смешным и разнесешь в пух и прах его отрицательное обаяние. Принц слишком трафаретен, слишком традиционен для тебя. В роли принца ты будешь просто нелеп.

Я хотел быть принцем, пусть даже нелепым.

— Хорошо, — после некоторого раздумья согласился Костя, — устроим еще один конкурс. Чем черт не шутит. В конце концов в каждом из нас должен сидеть принц, иначе Золушкам не для кого будет терять башмачки. К следующей репетиции вся сильная половина должна выучить стихотворение о любви и прочитать его вслух для меня и будущей дамы сердца. Ее мнение тоже будет учитываться. Не хочу оказывать на вас давление, но лучше всего в этом вопросе разбирались классики: Пушкин, Лермонтов, Есенин. Дерзайте!

Дома я долго и с уважением перелистывал Пушкина, потом наугад прочел одно стихотворение Петьке.

— Годится, — деловито сказал он, — только ты еще одно выучи.

— Зачем? — не понял я.

— На всякий случай, — пояснил Петька, — кто-нибудь лучше тебя расскажет, а ты как выдашь им второе.

Петькина мысль мне понравилась, и я потянул с книжной полки Лермонтова. Репетицию Костя начал с вопроса:

— Конкуренты к борьбе готовы?

Мы никак не отозвались на его вопрос, и он поставил его по-другому:

— Кто выучил? Выходи, потрясай.

Я приготовился поднять руку, но видел, что никто из наших мальчишек не сделал даже слабой попытки потрясти, и остался сидеть с неподнятой рукой. Меня могли посчитать выскочкой.

— Дела, — сказал Костя.

— Не учел психологического фактора, когда давал вам задание на дом. Это же вне вашей школьной программы. Даже Серёжа в парту уткнулся.

— Костя, — поднялся Петька, — можно я первый раз рот открою? — И, не дожидаясь его согласия, показал на меня. — Он выучил стихотворение.

— Это правда? — спросил Костя.

— Правда, — ответил я.

— Чего же ты молчишь?

— Я и так слишком часто выскакиваю вперед, — В данном случае вперед надо рваться. Выходи.

Я вышел.

— Надеюсь, не Крылов? Ну-ну, шучу, — сказал Костя, увидев мое обиженное лицо.

— Начинай.

Я начал:

— Кто тебе помог выбрать это стихотворение? — спросил он, когда я закончил читать.

— Никто, сам выбрал, оно что, не о любви? Я могу еще прочесть, я два выучил.

— Не суетись, — успокоил меня Костя. — Оно о любви, о самой настоящей любви. А что скажет ее Высочество? — обратился он к Альке.

— Не знаю, — Алька с сомнением посмотрела на меня, — Может, кто-нибудь еще почитает? — ей явно было обидно, ради нее постарался я один.

— Справедливо, — согласился Костя, — кто следующий?

Следующего так и не нашлось.

— В лидеры зачастую выводят настойчивость, упорство, честолюбие, а не талант. Диалектика, — произнес непонятное слово Костя.

Я поднял руку.

— Этого я тебе объяснять не буду, — неизвестно на что рассердился он. — Поймешь все со временем. Ты и так на нужном пути! Ладно, давши слово — держи. Получай роль принца. Жаль, до принцессы ты маленько не дорос, физически, естественно. Но этой беде можно помочь, — он вытащил из своей сумки тетрадку и стал что-то быстро рисовать.

Потом протянул рисунок мне. Я увидел мальчика в шляпе с пером, в кружевах, со шпагой на боку. А главное, в туфлях на высоком каблуке.

— Примем этот эскиз за образец и подумаем, как воплотить его в жизнь, — хлопнул меня по плечу Костя.

С этим эскизом я пришел на следующий день в 5 «А». У д'Артаньяна было три друга, и своей экипировкой каждый занимался сам. Моей экипировкой занимался весь класс. Павлинье перо принес Игорь Зайцев, шляпу своего дедушки притащил Миша Ковальчук, белую кофточку с кружевами дала Оля Кулакова, настоящую рапиру вымолил у старшего брата Саша Трофимов. А туфли… Туфли я просто достал из нашего шкафа. Папа купил их в подарок маме на новый год, и она, конечно, ничего об этом еще не знала. Они были лаковые, с бронзовой пряжкой, а главное, на таком высоком каблуке, что я теперь мог спокойно разговаривать со своей принцессой сверху вниз.

— Н-да, — сказал Костя, когда я на следующей репетиции появился в таком ослепительном одеянии, — оперативно работаешь, Метёлкин. Прозу — пожалуйста, стихи о любви — на выбор, костюм — королевский. Туфли выпросил или стащил?

— Мама сама дала и даже сказала: «Бери, сынок, какой разговор? Искусство требует жертв». Правда, Петька? — Я умоляюще посмотрел на брата. Он важно закивал головой. Мне было стыдно делать Петьку соучастником своей лжи, но ведь так хотелось сыграть принца…

— И в дневнике у тебя сплошь пятерки? — Костя почему-то насмешливо посмотрел на меня.

«Неужели знает?» — испуганно подумал я. Пятерок у меня в дневнике не было, но и двойки перестали появляться с тех пор, как сказал Галине Андреевне, что дневник потерял. Заводить другой я не стал. Когда Галина Андреевна вызвала в школу маму, я отправил ее в несуществующую командировку.

— Бывают и четверки… — туманно ответил я, — пожалуйста, завтра принесу дневник.

Я ничем не рисковал. Все эти дни я заполнял его собственной рукой.

— Не надо, — смутился Костя. — Я так, к слову пришлось.

И тут в классе собственной персоной появился Шурка Буров.

— Здрасте, — сказал он.

— Здравствуй, — сразу заулыбался Костя, — заходи, садись. Знакомьтесь, ребята. Александр Буров, новый участник нашего спектакля. Будет вместе с Серёжей принца репетировать. Здоровая конкуренция в нашем деле просто необходима.

Я так и сел на парту в своем костюме принца. Шурки в школе не было целый месяц. У него заболел отец, и Шурка ездил с ним в какой-то санаторий. И на тебе, у меня появился конкурент… Конечно, он сын заслуженного артиста. Костя в Бурова-старшего был просто влюблен и запросто мог назначить Шурку принцем без всякой конкуренции… Но я не забыл Костиных слов про настойчивость и упорство. На репетиции я стал приходить первым, уходить последним. Роль свою раньше всех выучил назубок. На Шурку сперва старался не обращать внимания, делать вид, что его просто нет, но, когда Костя сказал, что творчеством могут заниматься близкие по духу люди, постарался стать ему лучшим другом. Даже предложил ему свой костюм. Костя оценил мое бескорыстие. Я решил уступать Шурке свою очередь, когда понял, как ему нравилось репетировать с Алькой. Искусство требовало жертв. Наконец Костя немного облегчил мои мучения. Он заметил-таки, что я реже стал появляться на сцене, и пресек это. «Условия борьбы должны быть равными».

Наконец наступил день, когда должен был решиться вопрос: кому играть принца? Решился он на удивление просто. Шурка сам предложил Косте принца отдать мне. Он признал — у меня это получается лучше. Костя растрогался и сказал, что рад за нас всех, что у нас сложился коллектив единомышленников, что время репетиций мы провели с огромной пользой для себя.

Я своего добился. Но почему-то победа меня не обрадовала. Может, потому, что я только притворялся Шуркиным единомышленником.

А за вторую четверть по алгебре мне поставили двойку. Я начал подумывать о том, как бы всё честно рассказать маме, а принцем пусть Костя назначает Шурку. Он действительно оказался лучшим другом, чем я. Но я никому ничего не сказал и в день новогоднего утренника с огромной тяжестью на душе отправился в школу.

Я уже надел костюм, когда в класс вошли Костя с Шуркой. Я сразу понял, сейчас состоится тот самый разговор, о котором я думал все эти дни. И не ошибся.

— Ты, как всегда, первый, — приветственно кивнул мне Костя, — поэтому я пришел поговорить с тобой с глазу на глаз. Исключение делаю только для Шурки. Ему необходимо присутствовать при нашем разговоре, ты не против?

У меня еще было время самому сказать всю правду, но я смалодушничал и спросил:

— О чем будет разговор?

— Завидую твоей выдержке, — усмехнулся Костя. — Мне лично изменила она на комитете комсомола, когда меня спросили, почему роль положительного героя в нашем спектакле играет двоечник и врун.

Я опустил голову. Костя знал все. Но именно теперь, вопреки всему, мне очень захотелось сыграть принца.

— Я снимаю тебя, Метёлкин, с роли принца. И если я это делаю не публично, а один на один, то только потому, что добросовестнее тебя в нашем коллективе не было. И запомни на всю жизнь простую истину: ложь и искусство несовместимы, — Костя отвернулся от меня.

Представляю, как жалко я в эту минуту выглядел. Честное слово, мне очень хотелось подойти к Косте и сказать, что до этой истины я дошел самостоятельно… Но было поздно, да и Костя мне бы все равно не поверил.

— И еще, Метёлкин, — Костя смущенно посмотрел на меня, — ты не откажешь Шуре в своем костюме? Новый, как ты понимаешь, мы сейчас сделать не в силах. За помощью к папе Шура обращаться не хочет. А ребятам я скажу, что ты заболел.

— Не надо! — выкрикнул я. — Ты же сам говорил, ложь и искусство несовместимы!

— Ты, Метёлкин, все просто на лету схватываешь, — только и развел руками Костя.

Я начал снимать туфли…

— Не надо, — остановил меня Шурка, — я не буду играть принца.

— Как это не будешь? — обалдело уставился на Шурку Костя. — Что это за фокусы?

— Очень просто. Я знал, что Серёжа получает двойки, знал, что он прячет дневник. Знал и молчал. Молчал потому, что хотел с ним подружиться. Мне показалось, что так должны поступать настоящие друзья. Оказалось, так поступают трусы и предатели. Какой же я после этого принц?

— Да-а-а… — протянул Костя. — Все с ног на голову поставил. Но в том, что ты сказал, здравый смысл есть. Определенно есть. Надо будет поговорить с ребятами. Все-таки мы коллектив единомышленников. Признаю, я был неправ, когда решил потихоньку от всех предложить принца тебе. Играй, Метёлкин, но учти, серьезный разговор у нас с тобой еще впереди, при всем коллективе.

Мы остались с Шуркой одни.

— Не понимаю, — задумчиво сказал я, — что на меня нашло? Чего я врал-то все время?

— Наверное, ты заболел театром, — пожал плечами Шурка.

— Как это?

— Так мой папа сказал, когда такие чудеса творились со мной после того, как я сыграл роль мальчишки-поводыря. Меня так захвалили, что мне казаться стало — гениальный артист, уроки можно не учить, оставшуюся жизнь провести за кулисами. — Ты про это? — я ткнулся лбом в кулак.

— А-а-а, — заулыбался Шурка, — про это тоже.

Мы рассмеялись.

Принца я сыграл. Нам очень сильно хлопали, приглашали выходить еще и еще. Но я побоялся, что Костя захочет устроить серьезный разговор со мной и остальными ребятами. Поэтому я сбежал. В коридоре меня догнал Петька.

— Ты куда? — спросил он.

— Понимаешь, Петька, — вздохнул я, — мне с мамой поговорить надо. Я пойду домой, а ты оставайся.

— Не, — вздохнул Петька, — я с тобой.

Мы пошли прохладным коридором. Паркет под нашими ногами блестел раскатанным льдом.

— Наперегонки? — предложил Петька.

— Наперегонки! — согласился я.

Мы разбежались, и…

Раздался треск, я растянулся и покатился на животе. И тут мне словно снежок за шиворот бросили. Туфли! Я не снял мамины туфли! Но было поздно. Одна туфля торчала на задранной ноге, другая, с отломанным каблуком, словно разбитая сосулька, печально отражалась на зеркальной поверхности паркета.

— Может, успеем спрятать туфли до маминого прихода? — помог подняться мне Петька.

Но мы не успели.

Дома нас ждали мама и папа. Я сразу развернул газету и протянул ей туфли.

— Что это? — мама недоуменно взяла отломанный каблук.

— Похоже, это мой новогодний подарок, — растерянно сказал папа. — Но как?

— Это мы в драмкружок ходили, — выглянул из-за моей спины Петька. — Сначала ему хотели обжору дать. Потом он начал стихи про любовь выучивать, целых два выучил. Но Костя второе слушать не стал. Мама, пусть он тебе второе прочтет. Ну, пожалуйста!..

— П-п-пусть, — запинаясь, сказала мама.

Я вздернул подбородок.

— Александр Сергеевич Пушкин. «Смерть поэта», — сказал я и начал читать:

— Серёжа, — виновато сказал папа, когда я закончил, — извини, пожалуйста, но поэта, написавшего это стихотворение, зовут Михаилом Юрьевичем Лермонтовым. И оно не совсем о любви…

— Это не Пушкин? — удивился я и уже было собрался затеять длинную дискуссию по этому поводу, но мама не дала увести разговор в сторону.

— Значит, про дополнительные занятия ты мне просто врал? — спросила она.

— Врал.

— Что же ты получил по алгебре?! — не выдержал моего молчания папа.

— Двойку….

— Говоришь, «искусство требует жертв?» — очень нехорошим голосом сказала мама. — А честным оно быть не требует? Это замечательно, что у тебя открылся талант. Есть в кого. Твоя бабушка работает в театре. Папа прекрасно играет на баяне. Но они всю жизнь говорят правду. — Мама многозначительно посмотрела на папу, и они удалились на семейный совет.

Как исчез Петька, я не заметил.

И тогда я достал заполненный фальшивыми четверками дневник.

— Папа за тебя, — влетел в комнату Петька, — он сказал, что ты пошел на жертву, отпустил их на море, они тоже должны пойти тебе навстречу… — он запнулся. — Хочешь показать дневник сейчас?

— Только сейчас, Петька, — твердо сказал я.

— А если папа ремень возьмет? — участливо спросил он. — Выдержишь?

— Выдержу, Петька, — пообещал я, — люди не такое выдерживали. Иначе откуда было бы известно, что «искусство требует жертв», а?

Увидев меня с фальшивым дневником в руках, папа схватился не за ремень, а за сердце. Мама бросилась за валидолом. «Бесчувственный чурбан», — единственное, что я от нее услышал в тот день. Больше со мной никто ни о чем не разговаривал. Дать ей «честное-пречестное слово» я уже не мог, веры мне не было. И тогда я сам себе поклялся отказаться от всех новогодних удовольствий и вообще от всех удовольствий на свете, пока эта проклятая двойка в моем новом дневнике не перевернется вверх ногами.

В последний день каникул меня навестил Шурка.

— Чего раньше не приходил? — набросился я на него. — Звонил тебе, звонил, а у вас никто трубку не снимает.

— Некому снимать было, — виновато улыбнулся он, — отец на главной городской елке Дедом Морозом был. Я Новым годом. Вечером спектакли. Дома одному скучно оставаться, вот я с ним и хожу.

— Мог бы ко мне прийти.

— Я же пришел. И не просто так, а по важному делу.

Я насторожился.

— Чего в стойку встал? — очень похоже изобразил меня Шурка.

— Сейчас ахнешь. Во Дворце пионеров открывают детский театр, от нашей школы рекомендуют нас с тобой. Есть еще одна новость, но пока я тебе ничего не скажу. А то лопнешь от важности, вон как надулся. Так куда пойдем?

— Никуда, — мрачно сказал я, — пока не разберусь с алгеброй, никуда.

— Дела, — присвистнул Шурка, — но это ты все равно молодец, теперь держитесь, «а и б в квадрате».

Шурка ушел, а я, стиснув зубы, уселся за учебник. За этим занятием и застали меня папа с Петькой.

— Скоро Восьмое марта, — важно сказал Петька, — подарки маме надо делать?

— Надо, — согласился я, немного ошалевший от бесконечных иксов и игреков. — Вот и отлично, — папа деликатно закрыл мой задачник. — Я думаю, мы не будем распылять свои силы, а объединимся и сделаем маме общий подарок. Есть возражения?

Возражений не было.

— Ну и отлично, — сказал папа. — Прошу обдумать сказанное мной и завтра, после того как мама уснет, собраться на кухне для окончательного подведения итогов нашим размышлениям. А пока спокойной ночи.

Спокойной ночи, конечно, не было. Мы с Петькой придумывали самые фантастические проекты маминого подарка, вплоть до покупки живой обезьяны. Но так толком ни до чего не договорились и уснули беспокойным сном.

Следующей ночью папа постучал к нам в дверь условным стуком, и мы гуськом отправились на кухню, которая была признана лучшим местом тайной встречи.

У самой двери папа еще раз прислушался к тишине, воцарившейся в доме.

— Уснула, — удовлетворенно сказал он, пропуская нас вперед, вошел следом и тихо прикрыл дверь.

Я включил специально захваченную настольную лампу Папа занавесил ее носовым платком, отчего на мерцающем в полумраке кафеле выступили красные полосы.

— Подвигайтесь ближе к столу, — прошептал папа.

Мы загромыхали стульями.

— Тише, конспираторы…

— Да спит же она, — во весь голос заговорил было Петька, но поперхнулся, получив от меня по макушке. Уголки его губ тут же дрогнули и стремительно побежали к подбородку, ресницы отчаянно заморгали, и наше тайное собрание, посвященное Международному женскому дню Восьмое марта, было бы неминуемо сорвано, если б я не нашел выход из этого положения.

— Перочинный ножик отдам, не реви.

— Ане врешь? — Петька скосил на меня глаз, не меняя на всякий случай выражения лица.

Вместо ответа я протянул ему свой любимый перламутровый ножик с четырьмя лезвиями. Петька моментально спрятал его в карман. Положение было спасено. С моим ножиком в кармане Петька был готов принять самое деятельное участие в последующих событиях. Папа укоризненно взглянул на нас, призывая отбросить все личное и мелкое.

— Итак, друзья мои, — начал папа, — на повестке нашего собрания всего один вопрос. Чем порадуем мы маму в такой светлый праздник? Если быть более точным, какой сюрприз мы ей приготовим? Есть соображения? Прошу высказаться!

Я сразу схватился за голову Петька с идеальной точностью скопировал мою позу Папа удовлетворенно посмотрел на нас.

— Молодцы! В единстве наша победа…

И вдруг Петька высказался:

— Я предлагаю до Восьмого марта учиться на одни пятерки.

— А если не вызовут? — хмыкнул я и назидательно закончил: — А потом учиться на пятерки нужно всегда, — и покраснел.

Петька сконфуженно посмотрел на папу.

— Не подавляй инициативы, — обратился ко мне папа. — Любое предложение должно рассматриваться всеми участниками собрания и приниматься или отвергаться большинством голосов.

— Что такое большинство голосов? — спросил Петька. Он явно хотел внести раскол в наши ряды.

— Я тебе сейчас объясню, что это такое, — дружески сказал я ему, не дав папе даже раскрыть рта. — Представь себе, мы собрались в кино, а папа предлагает цирк.

— Цирк лучше, — включился в мои рассуждения Петька.

— Лучше, — согласился я, — но нам надо решить, куда мы все-таки пойдем, в кино или цирк?

— А если туда и туда? — хитро спросил Петька.

— Тут или — или, — в тон ему сказал я.

— А ты за что?

— Я за цирк и папа за цирк. Вот и получилось, что нас двое, а ты один. Это и есть большинство голосов, — торжественно закончил я.

Но мое торжество было недолгим.

— А если мама тоже в кино хочет? — ни с того ни с сего ляпнул Петька.

— При чем тут мама? — разозлился я. — И вообще не задавай дурацких вопросов, а думай о деле.

— Я-то думаю, — мстительно сказал Петька, — а ты ничего не придумал, а других учишь.

Я хотел еще раз дать ему по макушке, но другого ножика у меня не было. Только из нашей перепалки я кое-что вынес.

— А что если сводить маму в кино, в цирк и в театр сразу в один день?

По Петькиному выражению лица я понял, что эта идея ему по душе.

Но папа ее отклонил без всякого обсуждения. Вот вам и большинство голосов.

В это время у соседей за стеной прозвучали позывные «Маяка»…

— Ого! — папа посмотрел на часы. — Уж полночь близится… — И тут он принялся тереть лоб. — Минуточку, минуточку…

— Придумал? — выдохнули мы с Петькой.

— Да, — папа тихонько засмеялся, — необычно и свежо. Да, смею заметить, свежо. — И он лукаво подмигнул нам. — Вот что, заговорщики, будем делать радиопередачу.

— Какую радиопередачу? — я посмотрел на Петьку, Петька на меня, и мы оба взглянули на папу.

— А вот какую, — папа забарабанил пальцами по столу, — передачу, посвященную маме, для мамы, о маме… Вот ты, например, хочешь спеть для мамы песню?

— Не вопрос! — воскликнул Петька.

— Отлично! Я напишу ей стихи! — Папа, по-моему, даже испугался этой мысли, но быстро справился с собой. — А что? Было время, когда я посвящал ей кое-какие строчки. Серёжа сделает еще что-нибудь, мы запишем все это на магнитофон и Восьмого марта выйдем с нашей передачей в эфир. То есть прокрутим для мамы нашу пленку. Ну, как сюрприз?

Сюрприз был что надо, но, учитывая позднее время, папа пресек всякие выражения восторга.

— Папа, а можно мне тоже спеть? — поддался я общему порыву.

— С твоими исполнительскими данными мама уже знакома… — Папа задумался, потом положил мне руку на плечо и проникновенно сказал: — Мы найдем тебе дело потруднее.

— Может, мне прочесть «Чуден Днепр при тихой погоде»?

— Вряд ли это будет к месту, — усомнился папа. — Не прочитать ли тебе монолог собственного сочинения?

— У меня нет никакого монолога.

— А ты напиши! — подзадорил меня папа. — Попробуй рассказать о влиянии мамы на наши судьбы.

Я недоуменно посмотрел на папу.

— Фу ты, — рассмеялся он, — эк меня занесло. Попробуй рассказать о маме, о том, как мы ее любим, о том, что она для нас значит. Ты хорошенько все продумай, запиши свои мысли, и твоим выступлением мы откроем нашу передачу. Согласен?

— С-с-огласен, — от такого трудного дела, которое папа возложил на меня, я начал даже заикаться.

Мы с Петькой поднялись.

— А большинство голосов? — осведомился Петька и чуть не испортил торжественность минуты.

Папа великодушно предложил проголосовать. Против никого не было, воздержавшихся тоже.

На следующий день, когда я собирался в школу, ко мне подошел папа и сунул небольшой пакет.

— Вот тут мамины фотографии: детство, юность, взрослая пора. Может, тебя это вдохновит.

Я вдохновлялся всю ботанику и русский, не ходил на перемены, но ничего в голову не приходило.

А на алгебре чуть не случилась беда. Я в который раз рассматривал под партой мамины фотографии, как вдруг меня начал пихать Шурка. Не глядя, я ему ответил тем же.

— Ты чего? — зашипел он. — Тебя Галина к доске вызывает!

Я вскочил, фотографии соскользнули с крышки портфеля и уперлись мне в колени. Чтобы они не упали, пришлось согнуться. Я сразу на целую четверть стал меньше ростом.

— Что с тобой, Метёлкин? — удивленно посмотрела на меня Галина Андреевна.

— Я уже третий раз называю твою фамилию, а когда ты, наконец, соизволил встать, тебя согнуло в три погибели. Живот болит?

— Не болит, — промямлил я.

— Ну так иди к доске, — Сейчас, — я начал коленями запихивать в глубь парты фотографии, но ничего не вышло. Я нашарил всю стопку рукой и попытался незаметно передать их Шурке, он не понял, чего я хочу от него, и вместо этого отодвинулся от меня, освобождая дорогу Неловким движением я снова попытался запихнуть фотографии обратно, но промахнулся, и они усыпали весь пол под нашей партой. Я нагнулся, Шурка бросился мне помогать. К нам подошла Галина Андреевна. Я вытянулся перед ней с пачкой фотографий в руке. Не хватало только, чтобы она сейчас послала меня за мамой. Мама, конечно, допытается, зачем я брал в школу эти фотографии, и наша затея раскроется. Папа с Петькой никогда мне этого не простят. Но все обошлось: Галина Андреевна отобрала фотографии и кивком головы послала меня к доске.

Я вышел, решил задачу, получил пятерку. Она вернула мне фотографии обратно.

— Серёжа, — неуверенно спросила она, — это твоя мама?

Я подтвердил.

— Зачем же ты носишь ее фотографии в школу, рассматриваешь во время урока?

— Они мне лучше помогают усваивать пройденный материал, — твердо сказал я.

5 «А» посмотрел на меня, как на умалишенного. Я выдержал и это.

— Ты бы не мог попросить свою маму, после праздника, конечно, — поспешно добавила Галина Андреевна, — зайти ко мне? Воздействие на успеваемость с помощью фотографий. Это что-то новое в педагогике! Пусть поделится опытом.

— Я ей передам, — весело сказал я и, не обращая внимания на насмешливые взгляды, зашагал на место.

— Чего это ты дурака валял сегодня целый день с этими фотографиями? — спросил меня Шурка, как только я сел.

— Эх, Шурка, — вздохнул я и рассказал ему про свои мучения.

— Зайдем ко мне, — предложил он. — Ум хорошо, а два лучше.

Мы зашли к нему, но и два ума моему делу не помогли.

И только на следующий день, когда я на перемене освежал в памяти биографию Короленко, меня осенило: когда рассказывают о великих и любимых, всегда начинают с рождения, потом идет описание жизненного пути. Не теряя времени, я схватил ручку и начал писать. Вечером вручил написанное папе. Он внимательно прочел и сказал: «Недурственно, смею заметить, недурственно».

Записывать передачу приходилось урывками. Особенно Петькино пение. Но седьмого передача была готова.

Восьмого утром, лихорадочно поправляя галстук в горошек, к нам вошел папа. Он придирчиво оглядел нас, показал большой палец, и мы пошли в гостиную. В руках у каждого было по цветку Они были влажными и грациозно покачивали своими белыми головками на длинных зеленых ножках.

— Вот здорово, — Петька слизнул капельку с цветка, — как лебеди.

— Как лебеди, — согласился папа и постучал в спальню.

— Иду… — раздался мамин голос.

Дверь распахнулась, и мама появилась на пороге в зеленоватом переливающемся платье с пенным кружевом вокруг шеи и на широких рукавах. Такой красивой я ее не видел никогда. Мы протянули цветы, папа усадил ее в кресло и нажал на клавишу магнитофона. Зеленый огонек дружески подмигнул нам, и полились позывные передачи; «Пусть всегда будет мама»…

— Здравствуй, женушка!

Мама посмотрела на папу, услышав его измененный магнитофоном голос.

— Мама, родная, здравствуй!

Она перевела взгляд на меня.

— Мамочка, здравствуй! — зазвенел Петька, и наши голоса слились в единый хор:

— Поздравляем тебя с самым светлым и нежным праздником на земле! Эту передачу мы посвящаем тебе!

Я украдкой посмотрел на маму. Она сидела не шелохнувшись. Только пальцы, которыми она сжимала подлокотники кресла, были белыми-белыми. Сейчас должно было быть мое выступление.

— Мама, — мой голос прозвучал так торжественно, что она выпрямилась в кресле, — ты, как все твои сверстники, вынесла на своих плечах все тяготы войны. Несмотря на это, ты окончила школу с серебряной медалью. Потом ты вышла замуж за папу, стала нашей мамой, и мы говорим тебе за это большое спасибо. У тебя хватило сил окончить институт. Это всегда будет служить для нас с Петькой большим примером. Ты всегда учила нас быть сильными, а главное — честными. Отныне мы всегда будем твоей радостью и постараемся быть достойными тебя.

У меня аж спина взмокла, пока себя слушал. А мама сморщила нос и сказала скороговоркой:

— Посмотрим, посмотрим.

И тут еле слышно заиграла скрипка и зазвучал папин голос:

Стихотворение было очень длинным и непонятным, да еще папа смешно читал его, чуть подвывая, но мама, закрыв от удовольствия глаза, слушала, слегка покачивая головой. А потом запел Петька. Вот уж чей голос не изменит ни один магнитофон в мире…

Папа нажал на клавишу, и огонек погас. Мы уставились на маму А вдруг ей не понравилось?

— Если я буду молчать, — заговорила мама, — то я сейчас заплачу. Поэтому я буду говорить, говорить, а вы не обращайте на это внимания. Спасибо вам, родные мои мужчины. — Она перецеловала нас. — Я буду стараться быть похожей на ту, о которой говорил Серёжа. Если вы не против, я отнесу эту пленку к нам в отдел?

Все будут хвалиться подарками: полочками, вышивками, духами, а я дам им послушать это.

Мы не возражали…

— И еще: вчера я была в школе и рада, что Серёжа сдержал свое слово. За последние три недели у него две твердые тройки и одна пятерка. А это обнадеживает. Папа с Петькой захлопали мне, мама присоединилась к ним.

— Мы с папой освобождаем тебя от клятвы, жизнь затворника окончена. Ты свободный человек. А посему я хочу открыть всем маленькую тайну. Несколько дней назад мне на работу позвонил… кто бы вы думали?

Мы дружно пожали плечами.

— Я бы тоже не угадала, — успокоила нас мама, — мне позвонил заслуженный артист республики Александр Христофорович Буров и спросил, не могу ли я дать разрешение сыграть моему сыну вместе с его сыном одну роль на двоих. Одному Шуре будет сделать это очень трудно. Я попросила у Александра Христофоровича подумать несколько дней. Он согласился подождать. И вот сегодня, если папа не против, я даю свое согласие.

— Я не против! — сказал папа.

— Д-а-а, — протянул Петька, — вот это сюрприз!

На следующее утро за мной зашел Шурка, и мы вместе отправились в театр. Буров — старший встретил нас на проходной. Я впервые так близко видел этого человека. Он оказался не таким молодым, каким был на сцене.

— Я наслышан о тебе, Сергей, — обратился он ко мне, — и хочу вместе с Шурой попробовать занять тебя в спектакле, который буду ставить сам. Работа сложная и очень ответственная. Она потребует много времени, нервов. Поэтому твои и Шурины дни должны быть расписаны по минутам. Репетиции будут начинаться в 11 утра. К двум вам в школу. Иногда буду вызывать вас по вечерам. Сумеешь ли ты заниматься этим не в ущерб своей учебе?

Говорить я не мог. Настолько сильным было волнение, охватившее меня. Я буду играть в спектакле с самим Буровым. Но, поскольку ответа он ожидал именно от меня, я кое-как выдавил:

— Сумею… Я уже знаю: искусство требует жертв.

Шура тихонечко хрюкнул. Буров укоризненно посмотрел на него.

— В общем-то, Серёжа прав. То, что я скажу вам сейчас, ребята, — это банальная история, известная любому актеру. Но от того, насколько со временем эта истина впитается в вашу кровь, станет вашей жизненной программой, будет зависеть, получатся ли из вас настоящие артисты, артисты-художники, артисты-творцы (а этого сейчас вам очень хочется), или на всю жизнь останетесь околотеатральными прилипалами, паразитирующими на возможности бывать за кулисами и этим якобы возвышаться над окружающими вас людьми, которым вход за запретную черту воспрещен.

Я слушал Бурова, боясь неосторожным движением помешать всему тому, что он нам говорил. Еще никто никогда в жизни не говорил со мной таким образом.

— Представление, — продолжал он, — что жизнь актера — это сплошное удовольствие, мягко говоря, очень наивно. И даже если вы сумеете сберечь свою мечту и после школы поступить в театральный институт, то мысли о том, что вся дальнейшая жизнь будет сплошным развлечением — очень опасное заблуждение. И столкновение вашей мечты с жизненной реальностью может привести к невеселым последствиям. Перефразируя известное изречение поэта, можно сказать: «Я актер, и интересен этим». Какой же интерес можете представить для сегодняшнего зрителя вы, если ваш пятилетний багаж знаний, судя по тому, что мне известно от вашей классной руководительницы, очень средний?

— Мы подтянемся, — самоуверенно сказал Шурка, — было бы желание.

— Подтянитесь! — загремел Буров. — Ты думаешь, для того, чтобы со сцены вести разговор о счастье, добре и зле, о чужой боли, о справедливости, о несгибаемой силе человеческого разума, о любви, наконец, достаточно одного желания, призвания, таланта? Пусть даже в вас, ребятки, тлеют искорки божьи, но бойтесь их погасить невежеством, ленью. Чтобы с помощью магической силы искусства учить других, как жить, нужно заслужить это право. А право на это дают знания. Настоящие, глубокие знания любого предмета, который вы сейчас изучаете или который вам предстоит изучить. Иначе что же получится? Привычка в школе выезжать на средних отметках абы да кабы может в том же институте послужить вам не лучшим образом. Проучитесь в институте четыре года любимому делу и научитесь всего лишь навсего средне играть, средне фехтовать, средне петь. И в результате на подмостках сцены станет двумя средними актерами больше. И тогда хрустальная мечта детства, столкнувшись с жестокой необходимостью театра быть всегда первым, лучшим, интересным, разлетится на мелкие осколки и осколочки, и каждый очень больно будет ранить душу и самолюбие всю жизнь. И начнете вы относиться к разряду непонятых, непризнанных, а попросту ненужных театру актеров.

Но и этого мало. Работа в театре — это не только часы, проведенные на репетициях, на спектаклях. Нужно уметь сохранить постоянную творческую форму, к полученным знаниям, навыкам нужно постоянно прибавлять новые. Актер должен быть современен и интересен каждый день, ведь каждый вечер, выходя на сцену, актер-творец по сути дела играет новый спектакль. Сколько лет я работаю в театре? Много… И все эти годы в городах, поселках, на полевых станах, в армейских частях, каждый раз выходя на сцену, старался оставлять людям лучшую часть своей души, а они мне взамен дарили тепло своих сердец. Вот это вот, а не аплодисменты, цветы, поклонники, известность осталось в памяти на всю жизнь, — Буров махнул рукой и тяжело замолчал.

Шурка посмотрел на меня и выразительно кивнул головой, мол, прощаемся и айда.

Но я, к его неудовольствию, сделал вид, что не понял этого жеста и несмело поднял руку Буров посмотрел на меня откуда-то издалека, но все же поощрительно кивнул головой.

— Бабушка говорила, что у вас работа такая, все время играть, но ведь игра — это все-таки удовольствие?

— Твоя бабушка — добрейший человек. Она очень любит театр и тех, кто ему служит. В старину говаривали: «Служу на театре». Слышишь, служу. Тебе бабушка сказала лишь то, что тебе положено знать. Что касается удовольствий, — грустно улыбнулся Буров, — кого же минет чаша сия в молодые годы? Но когда вы научитесь приносить их в жертву строжайшей дисциплине, тогда вы действительно поймете, что искусство требует жертв.

Буров отпустил нас, и мы помчались в школу Непостижимым образом 5 «А» знал уже все. Мы вошли в класс, и я почувствовал, как это, что там ни говори, приятно, когда на тебя смотрят во все глаза.

Но, по правде говоря, над тем, что говорил нам Александр Христофорович, я долго не задумывался. Первые дни после получения роли Вани Солнцева в спектакле «Сын полка» я ходил как во сне. Правда, у меня хватало ума учиться и не получать двоек — это было главным условием, поставленным мамой. Зато все остальное время по сто раз на дню я представлял себе день премьеры спектакля: аплодисменты, восторженно-завистливые взгляды 5 «А» из первого ряда, мое неторопливое шествие по фойе с огромным букетом в руках после спектакля и, конечно, автографы, которые я небрежно оставляю на робко протянутых программках. Впереди была райская, безоблачная жизнь.

Пока мы с Шуркой читали роли пастушка, Буров изредка кивал нам головой в знак одобрения, а остальные взрослые артисты умильно улыбались, глядя на нас. Но когда мы вышли впервые на сцену, точнее, когда на сцену вышел Шурка, — первый удар достался ему.

Как он репетировал сцену встречи с капитаном Енакиевым, мне лично понравилось. Шурка лихо тараторил текст, размахивал руками и почему-то страшно таращил глаза.

Позже он объяснил, что таким образом хотел изобразить «лукавую искорку», мелькавшую во взгляде Вани. Буров потом очень долго смеялся по этому поводу, но это было позже, а тогда…

Буров посмотрел на Шурку таким сердитым взглядом, что у меня мурашки по спине побежали. Очевидно, так неуютно себя почувствовали все, потому что вокруг стало необычайно тихо. Только до Шурки пока еще ничего не дошло, и он себе выдавал текст на всю катушку. Но вот и он, почуяв неладное, остановился.

— Мда! — среди звенящей тишины обычно бархатный баритон Александра Христофоровича прозвучал громовым раскатом. — Игрунчик вы, Александр Александрович, — он произнес это «вы» так уничтожающе, что у Шурки от такого неожиданного обращения подозрительно заблестели глаза.

— Ты кого мне изображаешь? Пионера, останавливающего поезд? А мне нужен деревенский мальчишка, родители которого убиты фашистами, мальчишка, уже хлебнувший фашистского плена.

Три года кромешного ада и три дня райской жизни среди своих. Он только-только сердцем отходить начал, а его в тыл. В тыл, а не домой с уроков за папой и мамой. Есть разница?

Я сидел ни жив ни мертв, а память услужливо напоминала, что Буров уже не раз и не два говорил все это, подробно разбирал с нами пьесу, объяснял, что мы должны лепить образ искалеченного, но не сломленного войной одного с нами возраста мальчишки.

Я сидел и, совсем как на уроке, молил про себя Бурова, чтобы он меня не вызывал. Но Шурка уже спускался в зал, а я шел между рядами кресел и думал: сбежать сейчас у меня не получится, но если я выберусь живым, в театр меня больше калачом не заманить. Раз уж у Шурки не получилось, что про меня говорить.

Я поднялся на сцену, робко посмотрел на Александра Христофоровича и уже приготовился затарабанить текст, как увидел его глаза, вернее глаза капитана Енакиева. И столько в них было любви, тепла, участия к Ване-пастушку, столько горечи и боли за искалеченную Ванину жизнь, что я просто оторопел. Сколько же чувств сразу может выразить всего один взгляд! И так мне стало хорошо под этим взглядом, так мне захотелось не расставаться с Енакиевым, что я просто понял, как должен вести себя Ваня сейчас, чтобы его не отрывали от самых дорогих и близких ему людей.

Александр Христофорович заметил мое потрясение и негромко сказал:

— Попробуй…

— Брось ты переживать, — утешал я Шурку, когда мы возвращались домой, — тебе просто не повезло. Первопроходцам всегда достается больше всех. И еще я сегодня одну штуку понял. Александр Христофорович твой папа, ты к нему привык и совсем не обращаешь внимания, как он смотрит, как говорит. Поэтому, как Енакиев, он тебе еще не показался.

— Как пастушок заговорил, — поддел меня Шурка, — только дело, я думаю, не в этом. Я тебе сейчас случай расскажу. Работала в театре актерская пара. Так, когда они Ромео и Джульетту играли, никто не верил, что это муж и жена. И подходили к ним после спектакля с цветами по отдельности. К нему — поклонницы, к ней — поклонники. Это что такое, по-твоему? — Шурка вздохнул и неожиданно закончил: — Бездельничал я все это время. А ты над ролью трудился, а отец у меня бездельников ох как не любит. Вот ты ему сегодня и показался.

— Ну, если ты словами Вани заговорил, значит, трудился не меньше меня, — серьезно сказал я, но довольной улыбки сдержать не мог. Приятно слушать похвалу самому себе, пусть даже не очень заслуженную.

Перед самой премьерой случилась беда: Шурку положили в больницу с двухсторонним воспалением легких. Перед генеральной репетицией Буров подошел ко мне и, неожиданно погладив по голове, сказал:

— Нельзя так, Серёженька. Ты вчера так участливо, так заботливо провел все свои сцены со мной, что мне плакать хотелось, тогда как по своему характеру Енакиев вовсе не нытик, а боевой офицер.

— Я просто подумал — вы устали, ну и там…

— Не надо меня жалеть, — перебил Буров, — зрителя наши с тобой личные переживания абсолютно не интересуют. Ему, в конечном счете, наплевать на наши болячки. Он купил билет и хочет видеть то, что указано в программе. Запомни это. В этом смысле наша профессия — штука очень жестокая.

После репетиции он одобрительно взъерошил мой затылок.

— Другое дело. Пусть сердце кровью обливается, а ты весели публику, коль взялся. Сейчас отдохни хорошенько. Завтра премьера.

А назавтра мы получили телеграмму о смерти бабушки.

— Я знаю, — выслушав меня, глухо сказал в трубку Буров, — Иван Михайлович Щеглов известил. Умерла прямо на вечернем спектакле. Огромной душевной щедрости была твоя бабушка. Театр без нее осиротеет. А о спектакле ты не беспокойся, отменим… Такое горе.

— Как ты долго ходил звонить, — встретила меня мама с упреком у порога. — О чем ты думаешь? — прижала она платок к губам. — Такое горе, голова кругом, через час поезд, а ты, судя по твоему взгляду, где-то витаешь. Интересно, где?

То, о чем я думал, о чем собирался сказать маме, могло показаться диким и нелепым. Но думать так заставляли меня те, кто сегодня вечером должны были прийти на премьеру спектакля. Ведь среди них должно быть очень много фронтовиков. Сегодня их праздник. Что, если бы они покидали передовую, узнав о смерти своих родных и близких? Как же я могу покинуть свою передовую? Из-за меня одного не состоится спектакль, который мы готовили целых два месяца…

Я говорил все это маме сбивчиво, взахлеб, боясь, что она меня остановит, перебьет, не станет слушать, расплачется, а я не выдержу слез, и спектакль сегодня не состоится.

Но мама разрешила мне еще раз позвонить Бурову.

— Я знал, Серёжа, что ты не сможешь поступить иначе, — выслушав меня, мягко сказал Буров. — А в Светлогорск мы вылетим с тобой сразу после спектакля на самолете командующего округом. Сейчас за тобой заедет машина. Загримирую я тебя сам.

А через месяц Шурка поправился и сыграл свой спектакль. Здорово сыграл. Когда я поздравлял его, он как-то странно посмотрел на меня и сказал:

— Хорошо бы сейчас прошло лет десять, мы выучились бы на артистов и работали в одном театре… А?

Судьба рукописи этой книги сложилась благоприятно. Пройдя жёсткий беспристрастный отбор высокого жюри Российского Фонда Культуры под председательством И. П. Токмаковой, получив благословение президента Совета по детской книге России — патриарха нашей литературы Сергея Владимировича Михалкова, — она была удостоена Почётного Диплома, III места и денежной премии как одно из лучших художественных произведений для подростков.

Что ещё желать автору? Конечно же, того, чтобы подросток, ради которого через много лет возродили этот прекрасный конкурс, прочел не сухой интернетовский текст, а взял в руки Книгу!

Особенно сейчас, когда даже с высоких трибун жалуются: где авторы, пишущие для детей и юношества, где настоящая детская литература…

Да вот же они: одних лауреатов Конкурса не один десяток… но денег для издания столь долгожданных книг — как не было, так и нет.

Справедливости ради отметим: для рукописи, получившей первую премию, один грант нашёлся.

А рукопись «Кулис…» ждала банальная ситуация: в стол…

Если бы не вмешался генеральный конструктор крупного российского предприятия Борис Данилович Залещанский. Он просто прочёл текст и дал денег на издание, по его собственному выражению, «хорошей, весёлой книжки, которых так не хватает теперешней детворе».

Низкий поклон Вам, Борис Данилович, от всех, кто вместе с Вами способствовал рождению этой книги. И хочется верить, что благодарность читающей детворы — впереди.

Есть такой увлекательный жанр — театральный роман. Он редко встречается, но почти всегда оказывает незабываемое впечатление на читателей-взрослых. Почему-то для читателей помладше театральных романов нет, хотя магия театра особенно сильно действует на мальчиков и девочек, и им так нужен писатель, который проведет их за таинственные кулисы… Разве что всеми любимая сказка о Буратино напоминает театральный роман; однако её страницы заканчиваются, как только маленькие читатели вместе с куклами добираются до заветной двери в мир реального, «мхатовского» театра, Должны же быть отдельные книги для тех, кто знает наизусть приключения театральных кукол и пока не расположен читать толстые романы без иллюстраций! Такие книги сейчас начали появляться, одну из них милый читатель держит в руках. Видно, в русской литературе наконец настало время детской театральной повести.

В повести «Кулисы! Посторонним вход разрешен…» есть честные ответы на вопросы очень важные, для многих личные: как попасть туда, куда «посторонним вход воспрещён», да не гостем или экскурсантом, а раз и навсегда? Какие качества нужно в себе развивать, чтобы тебя признали эти необыкновенные театральные люди — и чтобы распахнулась не только первая дверь — за кулисы, но и другая — из кулис на сцену?

Геннадий Анатольевич Киселёв приглашает войти в профессиональный мир театра — мир своего детства.

Надеюсь, читатель откликнется на это приглашение.

Это общественная организация деятелей литературы, книжной культуры для детей; Российская национальная секция Международного совета по детской книге, его информационный центр в нашей стране; деятельность Совета по детской книге России осуществляется в рамках программы Российского Фонда Культуры «Деятели литературы, книжной культуры России и мира — детям». Сайт в Интернете: www.rbby.ru.

Вот уже 35 лет Сергей Владимирович Михалков — президент Совета по детской книге России (RBBY), созданного по его инициативе как национальная секция России в Международном Совете по детской книге при ЮНЕСКО (IBBY). Сергей Михалков является почётным членом IBBY.

Международный совет по детской книге (International Board on Books for Young People — IBBY) создан в Цюрихе (Швейцария) в 1953 году как международное сообщество деятелей литературы, книжной культуры для детства и отрочества. Объединяет более шестидесяти национальных секций мира, членами которых являются писатели, иллюстраторы, издатели, переводчики, журналисты, критики, учителя, учёные, библиотекари, общественные деятели. Как неправительственная организация имеет официальный статус в ЮНЕСКО и UNISEF. В своей деятельности руководствуется принципами Международной Конвенции ООН «О правах ребёнка».

Главные цели IBBY:

— способствовать развитию международного взаимопонимания через детскую книгу;

— содействовать изданию и распространения детских книг высоких литературно-художественных ценностей, созданию условий доступа к ним детей любого уголка мира;

— стимулировать исследовательскую, педагогическую деятельность в области детской литературы, детской книги, детского чтения.