В книгу признанного классика детской литературы вошли повести и рассказы, навеянные впечатлениями о природе Ленинградской области. Все тексты выверены по рукописям автора и проиллюстрированы рисунками из публикаций разных лет.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© Бианки В. В., наследники, 2013
© Бианки Е. В., наследники, предисловие, 2013
© Курдов В. И., наследники, иллюстрации, 2013
© Шишмарева Т. В., наследники, иллюстрации, 2013
© Оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013
Виталий Бианки. 1916, Петроград
Вторую книгу нового собрания сочинений моего отца Виталия Бианки мы посвящаем написанным на материале его детства и юности рассказам и повестям, а в предисловии я расскажу о начале его творческой работы в 1920-е годы. На самом деле это третий этап его жизни, но о втором – годах Гражданской войны, которые отец провел в Поволжье, Казахстане и Южной Сибири, на Алтае, – я расскажу отдельно.
Взрослая жизнь для Виталия Бианки наступила с запозданием – отец только в 21 год закончил гимназию. Год начался трагически – в мае 1915-го умерла мама, Клара Андреевна. Летом отец, Валентин Львович, увез всех троих сыновей на Кавказ, в имение Шелковникова в районе станции Евлах. Там он с Виталием занимался птицами, Лев коллекционировал насекомых, Анатолий собирал гербарий и фотографировал. Это был конец общей жизни семьи.
Осенью Виталий поступил в университет на то же естественное отделение физико-математического факультета, что раньше его закончил старший брат Лев.
Последнее лето в Лебяжьем. Справа налево: Валентин Львович, Лев, Виталий, Зинаида Захаревич (невеста Виталия), Анатолий и Мелания Громова, горничная
Но учиться почти не пришлось. Вся обстановка того времени не способствовала получению образования, да и сам Виталий уделял ему мало внимания. Казалось, что сейчас это не главное, учиться можно будет и позже. Виталий увлекся «новыми знакомствами» (дома были уверены, что он состоит в эсерской боевой дружине) и почти не бывал дома. Совершенно неожиданным для близких стало решение Виталия жениться. «На ком же? Давно ли знакомы?» – «Недавно. На Зине Захаревич». Просьбы родных хотя бы отложить женитьбу не изменили решения. Свадьба состоялась, молодые поселились на квартире Валентина Львовича. Могу заметить, что брак этот не был ни счастливым, ни длительным, а семья и вообще считала, что отец женился по решению партии. Зина была беременна; появившийся вскоре ребенок был вовсе не от Виталия.
В начале второго курса университета, осенью 1916 года, Виталия мобилизовали – ведь давно шла Первая мировая – и как студента направили в Артиллерийское училище.
Виталий у телескопа. Лебяжье. Это не курс физики Краевича, по которому надо сдавать экзамен, – это интересно. Фотография А. В. Бианки, 1910-е годы
В начале 1917 года он был выпущен прапорщиком в 1-й батальон 1-го дивизиона 1-й Запасной тяжелой артиллерийской бригады, стоявшей в Царском Селе. Получив маленькую квартирку, он поселился там с женой и Сашенькой – служившей с 1906 года в семье его родителей молодой горничной, Александрой Ефимовной Кольцовой (подробнее о ней расскажу позже). Батарея, в которой служил Виталий Бианки, была в 1918 году переведена на Волгу. Некоторое время родные не имели от него вестей, он находился далеко от Петрограда, да и дневники того времени, если и были, не сохранились. У отца есть такая краткая запись: «Я уехал из Петрограда в начале 1918-го и отсутствовал четыре года. Побывал на Волге, на Урале, в Омске, в Томске, пересек Казахстан от Аральского моря через степи до Атбасара, Кокчетава и Петропавловска, затем долго жил в Бийске, а летом ездил в горный Алтай». В июле 1918 года у Зины и Виталия родился сын Михаил.
Записанная история началась в Бийске на Алтае. О жизни в Бийске будет рассказано в предисловии к книге «Нехожеными тропами», а о местах, где отец побывал проездом или жил какое-то время в годы Гражданской войны, ничего не известно. Он мне не рассказывал, а листочек с этой записью я нашла случайно. Годы-то какие были – Гражданская война! Тут не до дневников, да и позже вспоминать пережитое было тяжело и небезопасно.
Курсант Артиллерийского училища в увольнительной дома, в Академии наук. 1916, Петроград
В родной Петроград отец вернулся осенью 1922 года уже с новой женой Верой Николаевной (в девичестве Клюжевой) и маленькой дочерью, то есть со мною.
Эти записанные отцом строки О. Э. Мандельштама, тогда еще не опубликованные, могут служить эпиграфом к дальнейшему рассказу.
Уже не было в живых Валентина Львовича. В январе 1920 года, возвращаясь из Павловска, он простудился в поезде и заболел воспалением легких. Ослабленный голодом организм не справился с болезнью. Его похоронили в Петербурге на Шуваловском кладбище, рядом с могилами старшего брата Иво Львовича, жены и скончавшихся маленькими детей, Сони и Валентина.
Валентин Львович на даче друзей Франке под Петроградом летом 1917 года. Политические иллюзии уже кончились, и он взял в руки газету, только когда сын Анатолий снимал.
Отцу моему надо было устраивать жизнь заново. Все оказалось гораздо сложнее, чем представлялось из Бийска. Да и просто жить было негде – квартира Валентина Львовича считалась служебной, после его смерти пришлось ее освободить. Хорошо, что помог брат Лев – устроил Виталия за городом, в Саблино, на экскурсионной базе университета, которой тогда заведовал. Найти постоянную работу в Зоологическом музее, предложив свои знания птиц Алтая, не удалось. Заведующий орнитологическим отделением П. П. Сушкин сам занимался этой темой и не нуждался в молодом сотруднике, а тем более – сыне В. Л. Бианки. Отец перебивался случайными заработками то тут, то там, по мелочам – за статейку или рассказец в журнале. Братья помогали материально, сколько могли, но это не меняло положения. В таких условиях отец не мог и мечтать о том, чтобы вернуться к занятиям в университете. «Приходится ставить крест на своей научной карьере», – жалуется он в письме другу-зоологу.
Обстоятельства помешали отцу стать ученым. Возможно, преодолеть их не удалось еще и потому, что его все больше тянуло к другому. Весной следующего года в письме к тому же другу уже нет сожалений: «Я, брат, далек от науки. Искусство гораздо ближе мне. В скором времени выйдет моя первая книжка. Книжка для детей про птиц, про всякую лесную нечисть. Что поделаешь, брат: осознал, что всю долгую жизнь свою делал не то, к чему всегда чувствовал призвание… Люблю я птиц, люблю лес, но разве все мои „экспедиции“ и „музеи“ это наука, а не чистая поэзия?..» Интерес к биологии остался у отца на всю жизнь, но в нем слились взгляды ученого и поэта-романтика, соединились противоположности: стремление к точной, даже сухой регистрации фактов, привитое всей атмосферой родительского дома, и поэтическое видение, образное восприятие, присущее ему самому с рождения и развитое любовью к литературе.
Последняя фотография Валентина Львовича – заседание Ученого совета Зоопарка в конце 1919 года. В начале следующего года, совсем истощенный, он скончался от воспаления легких.
По возвращении определился отец и с выбором постоянного места жительства. Еще недавно он колебался между желаниями поселиться в лесной глуши или в большом городе. Всегда, до последних дней, он стремился весной из городских стен под открытое небо, к воде, лесу, траве под ногами. И все же – город, любимый Питер, стал его основным местом жительства. Тут были общение с близкими по духу людьми, издательские дела и связи, музеи, библиотеки, не говоря уже о музыке – концерты в филармонии и опера! Ведь со своим роялем в лес не переедешь. Конечно, отец мой оставался петербуржцем.
С жильем наконец устроилось: сначала заняли две, потом четыре комнаты в шестикомнатной квартире вдовы генерала Поповицкого. А потом брат Лев выменял свои квадратные метры на две оставшиеся комнаты у бывшей квартирной хозяйки. В 1929 году был сделан ремонт, квартиру разделили на две. Здесь Виталий Бианки поселился с женой, Верой Николаевной Клюжевой, ее матерью Софьей Ивановной, няней Сашенькой и мной. С нами жил приехавший из Бийска ученик родителей Александр Иванович Иванов (по семейному имени Сашун), ставший орнитологом и не только продолживший дело Валентина Львовича, но и занявший его должность в Зоологическом музее, теперь институте. Любимый брат отца Левушка теперь приходил к нему часто. В этой квартире в доме на углу Третьей линии и Малого проспекта (дом 58/4, квартира тогда носила номер 11) Васильевского острова отец прожил до конца жизни. В день столетия со дня его рождения под окном бывшего кабинета была открыта мемориальная доска.
Пора рассказать о том, как Виталий Бианки сделал свои первые шаги по дороге писателя. В его записной книжке сказано: «Начал я писать для печати по газетам и журналам – в 1917 году (в Бийске. –
Наиболее опытным в литературном деле среди студийцев был Самуил Яковлевич Маршак. «Попал я к Маршаку, – вспоминал отец, – просто потому, что встретился в то время с Люсей (Ильей Маршаком, братом Самуила и одноклассником отца. –
Не оставляло отца желание завершить образование – теперь уже литературное. Он поступил в знаменитый Институт истории искусств, что на Исаакиевской площади Петрограда. Вот передо мной матрикул за 1924/25 учебный год, несколько квитанций о получении оплаты от слушателя словесного отделения В. В. Бианки-Белянина (вторая фамилия «приклеилась» в Гражданскую войну). Сохранилась толстая тетрадь с краткими, почти стершимися записями лекций карандашом. Лекции читали Б. В. Томашевский, В. М. Жирмунский, Б. М. Энгельгардт, В. П. Адрианова-Перетц. Последняя запись в этом конспекте – 16 февраля 1925 года. Почему, что послужило главной причиной прекращения посещения занятий? Возможно, просто не хватало времени. Две-три лекции в день (в 5 часов, в 6.30 и в 8 вечера). А в эту зиму отец не только пишет, но уже и печатается. Творческий процесс плохо укладывается в расписание по часам, частенько и ночь занимает (и это при том, что хозяйственные заботы отца и тогда, и потом не касались).
Виталий Бианки, естественно, начал писать на знакомые ему природоведческие темы. Читал свои работы в студии и сразу обратил на себя внимание, стал печататься. Самый-самый первый рассказ – «Путешествие красноголового воробья» – был опубликован в 1923 году в журнале «Воробей» (позже переименованном в «Новый Робинзон»), а в ноябре 1923 года в частном издательстве «Радуга» вышла первая книжечка «Чей нос лучше?» с рисунками П. Бучкина.
Почти сразу написаны были еще несколько вещей, которые вошли в золотой фонд детской литературы, многократно издавались, были переведены на иностранные языки.
Интересно, как отец объяснял себе причину своего успеха у читателей и маленьких слушателей: «Отовсюду слышу, что „Лесные домишки“ – любимейшая книжка дошколят. Что в ней угадано для маленьких? Мне кажется, большая уютность: у каждого домики, и один другого лучше, уютнее. Маленький герой – еще „глупенький“, ничего в большом мире не знающий, всюду тыкающийся носом, как и сами читатели (слушатели). Может быть, то доброе, что встречает Береговушку – слабую и беспомощную – в этом огромном, но уже не чужом ей мире… Собственно, почти на ту же тему у меня „Приключения Муравьишки“, „Мышонок Пик“ – тоже». Тогда же была написана и первая повесть «На Великом морском пути», также изданная «Радугой»; тема-то лебяженская – отец сидел за столом и писал в Саблине, а вспоминал берег Финского залива, пролетные стаи гусей…
Лучше всего говорят нам об авторе и времени сделанные Виталием Бианки надписи на только что вышедших из печати книжках. Он надписывал их и раздаривал (листочки с копиями тех надписей-обращений сохранились): «Ольге Иеронимовне Капице в знак глубокого уважения и благодарности, автор», «Другу горячо любимого отца Льву Семеновичу Бергу в знак глубочайшего почтения и любви, автор», «Кружку Мудрых Пеликанов от автора Мешконоса, старательно складывающего в свою кладовую критический улов кружковых собраний», «Милому Самуилу Яковлевичу – учителю и другу – новорожденный автор», «Милому Люсе (Илье Маршаку –
Первая вышедшая книга В. Бианки – «Чей нос лучше» с рисунками П. Бучкина, издательство «Радуга». На обложке дата выхода: 1924 год; на авторском экземпляре подпись – 9.09.1923.
Удивительно, сколько было написано отцом и удалось напечатать за три года: с 1923-го по 1925-й! Сыграли свою роль молодость, силы, желание работать и огромный интерес к литературному творчеству. В первых рассказах («Чей нос лучше?», «Чьи это ноги?», «Кто чем поет?») автор, задав простой вопрос и отвечая на него, не только привлекает внимание юного читателя, но и правильным ответом дает ему биологическое знание. Мой отец получил эти знания в детстве от своего отца-биолога, продолжал сам их накапливать в течение всей жизни, не пропуская возможности наблюдать жизнь природы. Так что темы для своих рассказов и сказок-несказок ему было легко находить – и, казалось, легко было писать и печатать. К сожалению, так только казалось. В 1920-х годах критика усердно боролась с очеловечиванием природы в детской литературе. Поэтому В. Бианки получал иногда от редакторов такие дружеские предупреждения: «„Хвосты“ берем… Будьте осторожны в границах анимизма. „Хвосты“ грешат антропоморфизмом, но очень хороши, остроумны, сюжетны, и поэтому мы с ними миримся. Вообще же антропоморфизм – жупел в большей или меньшей степени».
Повести, конечно, требовали от автора большого труда и времени, а для построения сюжета – какого-то неординарного случая из жизни героя. Если бы автор только рассказал читателям о своем «очень тяжелом впечатлении» при посещении Зоологического сада (как записано в дневнике 1924 года по поводу создания «Мурзука») и не пожалел бы затворницу-рысь, не придумал в своей повести ей побег, то не было бы и «Мурзука».
С начала 1924 года в журнале «Новый Робинзон» В. Бианки не только печатает первые рассказы, но и ведет раздел «Лесная газета» – пока это сочетание фенологических заметок, известий из Зоопарка, рассказов о страшном наводнении в нашем городе (уже Ленинграде) в октябре 1924 года, а не будущая книга.
Повесть эта стала первым произведением Виталия Бианки, переведенным на иностранный (английский) язык. А друг отца рассказывал, что видел в краеведческом музее в Томске группу слепых школьников. Кто-то из них стал ощупывать чучело рыси и радостно воскликнул: «Мурзук, Мурзук!» Ведь повесть печаталась даже шрифтом для слепых.
«„Одинец“ – „монография“ о лосе (как „Мурзук“ – „монография“ о рыси), последнем лосе лебяженских лесов, о лосе, переплывшем Финский залив в поисках новых мест, где б не тревожили его вечно люди» – так отец рассказывает в письме к О. И. Капице о новой повести. И в следующем письме: «Пишу „Одинца“ – рассказ о лосе. Пишу захлебываясь. Увлекает и фабула, и то, что ярко вспоминаются встречи с лосями, охота, мой чудесный лосенок, пойманный и вскормленный своими руками». Весной 1927 года той же Ольге Иеронимовне снова об «Одинце»: «Линия фабулы ломаная, с поворотами, тупыми и острыми углами и без точек там, где точка казалась бы необходимой. А это последнее окрашивает в другой смысл все уже рассказанное… Заканчиваю переделывать „Одинца“. ‹…› Я все же полагаю, что через 10 лет о людях писать буду. Кое в чем я очень упрям». Последнее замечание связано, видимо, с тем, что как-то сложилось мнение, будто Бианки может и должен писать только о природе, а не о людях.
И, наверное, главное, что помогло начинающему писателю, а потом и окончательно выбравшему свой путь профессионала, – это то, что рядом с ним была друг и помощница, жена Вера Николаевна. Она не только освободила его от всех домашних забот, но и помогала в его писательском деле: переписывала рукописи (пишущей машинки еще не было), общалась с издательствами, разумно распоряжалась получаемыми мужем гонорарами. Во всем царило полное доверие друг к другу, взаимопонимание при большой разнице характеров. И не случайно, конечно, отец писал, что если когда-то будет издаваться его собрание сочинений, то он хочет, чтобы оно было посвящено Верике, его жене.
С 1924 года Виталий Бианки начал вести в журнале «Воробей» раздел о природе, названный им «Лесная газета»; многочисленные иллюстрации – художника и биолога А. Н. Формозова. А раздел «Как мы работаем» вел друг отца Борис Степанович Житков.
Встретились и подружились Бианки и Житков в недавно организованной детской редакции Государственного издательства (потом – «Детгизе») в здании бывшей компании «Зингер» на Невском. Борис Степанович стал ближайшим другом отца, старшим для него во многих отношениях, не только по возрасту. В журнале «Детская литература» в 1939 году (к годовщине смерти) была опубликована статья Бианки «Борис Степанович Житков и его литературное наследие». В ней он характеризует Житкова как очень разностороннего человека, умельца на все руки, прекрасного рассказчика и, конечно, писателя. Я, хоть была маленькой, помню Бориса Степановича и у нас дома, и когда отец брал меня к нему в гости. А что рассказать могу? – да ничего. Запомнился больше всего желтый тряпочный абажур над круглым обеденным столом, вероятно, потому, что у нас в столовой была высоко у потолка люстра со стеклянными абажурами. Да и внешность Бориса Степановича запомнилась – наверное, тоже по контрасту: он был ростом гораздо ниже отца. Вот и все. К сожалению, о многих интересных людях, с кем в детстве я познакомилась через отца, ничего рассказать не могу, хотя след в моей душе они явно оставили.
Виталий Валентинович и Вера Николаевна в Студии детских писателей при Институте дошкольного воспитания 20 мая 1925 года.
Слева направо: на полу И. В. Лепко, Н. Л. Дилакторская и А. Л. Слонимский; сидят М. М. Серова, М. Л. Толмачева с внучкой, С. Я. Маршак, О. И. Капица, А. А. Афанасьева; стоят Е. И. Кальвайц, В. Н. Бианки, В. П. Абрамова-Калицкая, Н. А. Башмакова, Е. Н. Верейская, Е. П. Привалова, А. И. Лебедева и В. В. Бианки.
Из друзей отца хорошо помню Евгения Львовича Шварца. Его пьесы ставились Акимовым в Театре комедии. Вообще родители мои любили и посещали театр Акимова больше, чем какой-либо другой. Прекрасные там были актеры: помню Юнгер, Сухаревскую и, конечно, Тенина. Помню и забавный случай того давнего, довоенного времени. На вечерние спектакли не пропускали детей до 16 лет, а мне было меньше. Очень хотелось пойти, да и родители были не против. Я попросила паспорт у дочери нашей дворничихи-татарки (фотографий в паспортах тогда не было) и превратилась в Мамлакат. Контроль прошла уверенно, контролер не усомнился, что мне уже 16.
Александр Иванов, Сашун – бийский ученик Виталия и Веры, ныне студент Петроградского университета, в будущем – известный орнитолог, доктор наук, сотрудник Зоологического музея (института), продолжатель дела В. Л. Бианки как в области научной и музейной орнитологии, так и в библиографии по орнитологии. Друг семьи; фотографии, сделанные его рукой, сохранили память о времени начала творческой работы писателя Виталия Бианки.
Помню Александра Гавриловича Бармина, хотя в военные годы у отца отношения с ним стали натянутыми. А вот Иван Сергеевич Соколов-Микитов был дорог моему отцу и как человек, и как спутник на охоте, потому наши семьи многие годы жили летом поблизости друг от друга на Новгородчине и в первый военный год вместе эвакуировались на Урал.
С Еленой Яковлевной Данько отец был дружен с начала детгизовских времен. Выписан у меня из письма отца его отзыв о ней: «Елена Яковлевна – мыслитель. Великолепная голова и по эрудиции, и – что особенно ценно – по способностям. Кроме того, Елена Яковлевна – художник. Комбинация, возносящая ее на огромную высоту». Конечно, я ее хорошо помню: высокая, худощавая и строгая. Помню и ее книжки – «Китайский секрет» о фарфоре, «Деревянные актеры» о театре марионеток. Жила она с сестрой на окраине Ленинграда, у Фарфорового завода. Сестра была скульптором, там работала, а Елена Яковлевна иногда раскрашивала ее скульптурки. Помню, что сестрами были сделаны фарфоровые статуэтки актеров Театра комедии в разных ролях, которые выставлялись за стеклом в фойе театра. Думается мне – не через Елену ли Яковлевну родители мои в первый раз попали в театр Акимова? А вот когда отец взял меня в гости к Елене Яковлевне, она сводила меня в Музей фарфора, что при заводе, – до сих пор помню некоторые выставленные там вещи.
Сергей Евгеньевич Рахманин, друг лебяженского детства, а теперь – один из первых иллюстраторов молодого писателя
Сохранилось несколько писем Елены Яковлевны к отцу моему, последнее из блокадного Ленинграда – о том, что живет она с матерью и сестрой в писательском доме на канале Грибоедова, 9. Умерла она по дороге в эвакуацию…
Письма Елены Яковлевны к Виталию Валентиновичу дают нам, я бы сказала, отрезвляющую оценку «Детгиза» 1930-х годов, роли в нем С. Я. Маршака, положения авторов печатающихся книжек. Конечно, это было давно, и те, кто теперь интересуется историей «Детгиза», представляют эти годы как его безусловный расцвет. В журнале «Нева» № 11 за 1987 год была статья Е. Жеглова с характерным заголовком «Дом, который построил Маршак». Что говорить, построил, ведь «материал» для постройки был хороший, а вот как шло «строительство» – вопрос другой. Несколько писателей, в том числе Б. С. Житков и с ним мой отец, осуждали диктатуру Маршака и сопротивлялись ей. Маршак царствовал как «некоронованный король» – официальной должности не занимал, но четырем молодым редакторам указания давал, а они действовали соответственно. И, конечно, отец не повторил бы в поздние годы свою благодарственную надпись 1923 года. Возмущался, когда слышал, будто «Лесной газетой» он обязан Маршаку. Позволю себе привести здесь часть письма Елены Яковлевны Данько моему отцу от 13 декабря 1937 года как неприятное свидетельство тех лет: «Последние события и факты, которые я недавно узнала, совершенно убедили меня в том, что для Самуила Яковлевича интерес „дела“ детской литературы стоит (и стоял все время) черт знает где позади… Каждый работавший с Маршаком заключил с ним негласный договор: он дает нам печататься, ставит на нас свою марку, а за это – наши книги должны служить ему пьедесталом, и в любое время, если ему понадобится, он может сказать, что это он написал их».
Может быть, и правдиво сказала Елена Яковлевна. Субъективны были все они… Трудности с изданием книг у авторов возникали не только из-за требования следовать определенным идеологическим установкам государства, но также из-за взаимоотношений с редакцией.
С болью отец рассказывает об этом в письме Г. П. Гроденскому от 15 ноября 1937 года: «Вот какие у меня дела: „Мышонок Пик“ (сдан в апреле 1936 года) и „Рассказы об охоте“ (сборник для старшего возраста, старые и новые рассказы) сняты с плана. „Где раки зимуют“ (сборник для младшего возраста – 8 печатных листов) вышел, пишут мне, тиражом в 25 000, вместо 50 или 100 тысяч, как предполагалось. Новая андреевская (С. А. Андреев – директор «Детгиза». –
Я вот о чем: про „зверюшек и пташек“ пишут Федорченки, Маршак („Усатый-полосатый“, „Пудель“), Чуковский („Муха-цокотуха“, „Крокодил“, „Айболит“) и кто угодно – только не я! Неужели же ознакомление с нашей природой – это „зверюшки и пташки“?! Андреев явно думает так.
Подпись на фотографии: «Семилетней маме – Сашун. 13.05.1928». А. И. Иванов сфотографировал маленьких Нонику (Елену) и Талюшу (Виталия) в квартире на 3-й линии.
Абсурд. Валят в одну кучу руду и шлак.
Положение не только мое, а всех (особенно молодых) авторов, пишущих о природе, такое: писать об этом нельзя – иди, халтурь. А халтура вредна, если она между делом – настоящим, своим делом: она развращает художника. И халтура – смерть для художника, если он вынужден заниматься только ею. Право, положение очень серьезно. Я чуть не ежедневно получаю столько доказательств нужности моих книжек читателю, что не имею права в этом сомневаться. Я очень много работаю последние полгода и знаю, что написал такое, что раньше мне было непосильно написать. И знаю, что дальше – вот только закончу большую книгу – напишу еще лучше.
Что ж, плюнуть на все и приниматься халтурить?
Аборты запрещены. А это – настоящий аборт.
Нет, надо бороться, надо доказать и показать, что рожденные и нерожденные „дети природы“ необходимы. Но как это сделать? Ведь сам-то я, автор, не могу кричать (могу, да это на смех!): „Мой материал нужен, мои книги хороши!“
А читатель, школа, библиотека? Они молчат.
Молчит критика. Молчит моя переводчица на английский – Айви Лоу, жена М. М. Литвинова, – которая сама выбрала мои книги для перевода и читает рецензии лондонских газет и журналов (мне прислали уже пять рецензий), в которых „Мурзук“ восхваляется черт знает как.
Ценитель молчит и меня же, будь он проклят, ругает, что нет моих книг.
А что „Мурзук“ перед двенадцатью крошечными рассказами, которые я написал только что? Детский лепет!..
Опять-таки: не во мне одном дело (хотя мне и до меня дело!). Вопрос в том, быть или не быть художественной литературе о природе для детей. Соколов-Микитов написал прелестный рассказ, предложил его Андрееву, а Андреев ему: „О природе пишете? Вы о чем-нибудь другом бы!“ И нет и не будет Соколова-Микитова в детской литературе.
Это – вопль? Да, вопль. Истошный вопль.
Писать я все равно буду – хоть и в стол себе. Но для художника это оттяжка неизбежной смерти.
И ведь я убежден: Косарев, секретарь ЦК А. А. Андреев (я их слушал на нашей конференции), Кремль вообще – совсем не думают так о „природоведческой“ книжке для детей. Наоборот думают. Придет опять время – они заглянут в детскую литературу и спросят: „А почему нет книг о природе, о природе нашей Родины?“»
В августе 1936 года Виталий Валентинович пишет другу Ивану Сергеевичу Соколову-Микитову: «В Москве прожил пять дней… успешно провел все свои дела. Моей главной целью было извлечь все, до последней моей книжки, из Ленинграда (то есть от Маршака), устроить их в Москве».
И все же нежелание печатать книги о природе – естественно, болезненно отзывавшееся в писателях-натуралистах – еще не самое страшное, что происходило в 1930-е годы. К сожалению, разногласия внутри издательства, редакции с авторами шли на фоне растущего террора: многие авторы и редакторы были арестованы как «контрреволюционная вредительская шайка врагов народа, сознательно взявших курс на диверсию в детской литературе» (так цитирует в 1989 году в журнале «Нева» чье-то выступление тех лет одна из редакторов «Детгиза» А. Любарская). Страшный период в жизни всей страны был таким и в деле детской литературы.
И еще одна важная тема. Опять я должна назвать имена близких отцу людей, так как это говорит и о нем. Среди них – много художников, ведь книга для детей имеет обычно двух авторов: писателя и художника-иллюстратора. И, несмотря на то что отец считал себя ответственным за всю книгу, вернее, именно поэтому, взаимопонимание с иллюстраторами было особенно для него важно. В те времена и издатели считали, что книги о природе должны иллюстрировать художники-анималисты, так что Мышонка Пика еще никому не приходило в голову нарядить в тельняшку, дятел не летал в галстуке, а сова не походила на бомбу, как, к сожалению, бывает теперь. Из-за таких иллюстраций отец наверняка прекратил бы всякое общение с издательством. Хорошо помню, как отец говорил другу и любимому художнику Валентину Курдову: «Валя, разве ты не знаешь, что у зайца-русака хвост не такой, как у беляка?» А зайцы-то на рисунке всего сантиметра по три, а уж хвосты и совсем махонькие.
Отец считал, что в рисунке должна быть биологическая правда, как и в тексте. Если в сказках-не́сказках (автор нарочно прибавил слово «не́сказки») у него герои-животные разговаривают, то это сделано для того, чтобы читатели их понимали, а животные и без человеческого языка понимают друг друга.
Отец очень ценил иллюстрации Евгения Ивановича Чарушина к своим сказкам и рассказам, отмечая, что он умеет улыбаться в рисунке, а это очень важно. «Детям – доброе» – девиз отца. Помню, как понравились ему иллюстрации к «Сказкам зверолова» Аркадия Александровича Рылова (который был живописцем, а совсем не графиком-иллюстратором). Разделив книжку на отдельные странички, я развесила их на стене в нашей столовой. Все смотрели с удовольствием, отец улыбался. Одним из ранних иллюстраторов был А. Н. Формозов. Вот тут уже биологическая неправда исключалась: Формозов был биологом. Брался за иллюстрации и друг-лебяженец Сергей Рахманин. В 1929 году вышла книжка Бианки «Карабаш», первая, которую иллюстрировал Ю. В. Васнецов, потом – «Болото», а короткому диалогу Лиса и Мышонка Васнецов очень кстати добавил сказочности.
Я перечислила тут далеко не всех иллюстраторов первых книг отца, даже из ленинградцев. В других городах, конечно, тоже печатались книги Бианки с иллюстрациями тамошних художников. В Москве ими были В. Ватагин, Г. Никольский, Е. Рачев.
Отец особенно ценил согласие художников жить летом где-нибудь поблизости, например в соседней деревне, и тогда рассказы, построенные на местном материале, получали наиболее достоверные изображения героев, будь то маленький Муравьишка или Аришка-Трусишка с медвежонком. Сюжетная линия занимает маленького читателя или слушателя, автор же одновременно ненавязчиво знакомит его с птицами, зверями, насекомыми, их приспособленностью к условиям жизни. Той же степени условности, с точки зрения отца, должен придерживаться и художник-иллюстратор – никак не большей, иначе будет нарушено найденное автором равновесие между биологической правдой и принятой сказочной формой.
Другу-редактору В. Бианки писал: «Кто заглянет в их детство – покажет, как солнце, лес, птица, зверь сделали из человека еще ребенком жизнерадостного поэта и счастливца через всё». Детские и юношеские впечатления оставляют долгую память, и у отца среди первых книг и рассказов есть воспоминания о его жизни в Лебяжьем, объединенные отстраненным названием «Про одного мальчика». В 1940-х годах он возвращается к лебяженским темам в рассказах «Морской чертенок», «О Аулей, Аулей, Аулей!», «Уммб!» и «Чайки на взморье». Они сильно отличаются от ранних произведений, которые просто ставили вопрос и отвечали на него вполне понятно для маленького читателя-слушателя. Это уже «задумчивые рассказы» с философским подтекстом.
Лес, море и люди Лебяжьего навсегда остались в сердце отца, но места эти стали военной зоной, и он там больше не бывал.
Многоуважаемый гражданин председатель!
Сегодня, 7 мая 19… года, я отпущу на волю дикого гуся из породы белолобых казарок.
Птицу эту я случайно купил осенью прошлого года в Петрограде на улице. Ее нес продавать на рынок охотник. Он рассказал, что поймал казарку за несколько дней перед тем у берега Финского залива, где-то за Ораниенбаумом. Птица запуталась лапами в рыболовной сети.
Зиму казарка прожила у меня на дворе в городе Витебске. Скоро она стала очень ручной. Позволяла даже гладить себя по спине моему сыну, когда он приносил ей пищу. Весной, однако, она стала дичать. По тому, как она натягивала и щипала привязывающую ее веревку и била крыльями по воздуху, легко было догадаться, что ее потянуло на волю. Мы с сыном решили отпустить ее. Но мы так привязались к своей дикой пленнице, что нам было бы жалко расстаться с ней без всякой надежды когда-нибудь снова услышать о ней. Я достал нумерованное алюминиевое кольцо выпуска Московского орнитологического комитета серии «С», № 109. Его мы наденем на ногу птице, прежде чем ее отпустить.
Если кто-нибудь снова поймает нашу казарку, заметит у нее на лапе кольцо и напишет об этом в Орнитологический комитет, не откажитесь сообщить мне в Витебск, куда она залетела и при каких обстоятельствах была поймана.
Человек, написавший это письмо, добавил внизу свой адрес, подписался и вложил письмо в конверт с адресом Московского орнитологического комитета.
Затем он встал из-за стола и подошел к двери.
– Миша! – позвал он сына. – Пойдем выпускать казарку.
Сидя у конуры, казарка яростно теребила клювом привязанную к ее ноге веревку. Но, заметив приближающихся людей, она сейчас же оставила это занятие, вся выпрямилась и высоко подняла голову. Теперь она казалась ростом с домашнего гуся, хотя на самом деле была значительно меньше. С первого взгляда в ней легко было узнать дикую птицу. Перья на всем ее теле лежали как-то особенно гладко и красиво, как они никогда не лежат у домашних птиц. Фигура у нее была статная, крепкая, грудь выпуклая, шея упругая. Ее короткие, широко расставленные ноги твердо упирались в землю.
Восьмилетний Миша залюбовался ее воинственным видом. Пока он подходил, казарка зорко следила за каждым его движением. Миша знал, что ее никогда нельзя застать врасплох: она всегда была готова защитить себя метким ударом крепкого клюва.
«Глупая! – подумал он. – Не понимает, что мы ее освободить пришли!»
Ему стало жаль расстаться с птицей и захотелось приласкать ее. Несмотря на свой боевой настрой, она была так привлекательна в своем свежем весеннем наряде волнисто-серого цвета, переходящем в черный наверху и белый внизу. На лбу у нее сияло полумесяцем чисто-белое пятно.
Но едва Миша подбежал к казарке, как она с криком рванулась от него. Веревка натянулась и дернула ее назад. Казарка с размаху ткнулась головой в землю.
Этим мгновением воспользовался Мишин отец. Он крепко схватил птицу сзади за крылья и поднял ее на воздух.
– Развязывай веревку, – сказал он Мише.
Пока Миша возился с туго затянутым узлом, казарка всеми силами старалась вырваться. Взрослый человек едва мог удержать ее.
– Ну, Мишка, – сказал отец, когда наконец веревка упала на землю, – теперь простись с казаркой и пожелай ей счастливого пути…
Миша прижался лицом к теплой груди своей любимицы, и на глазах у него выступили слезы.
– Не хочу с ней расставаться! – прошептал он. – Пусть она еще немножко побудет с нами.
– Плохо же ты ее любишь! – сказал отец, защищая сына от грозно шипящей казарки. – Смотри, как она рвется на волю. Подумай, как ей хочется к своим, на родину.
– Куда она полетит? Она даже дороги туда не знает: ведь ты привез ее из Петрограда в корзине.
– Ну, это не беда! – весело сказал отец. – Птица всегда найдет дорогу к себе домой, хоть бы ее увезли оттуда с завязанными глазами.
– Все равно, – не сдавался Миша. – Она может опять попасть в руки людям по дороге на родину. А мы ничего даже и не узнаем о ней.
– А вот давай примем меры, чтобы узнать. Достань-ка у меня из правого кармана кольцо и плоскогубцы. Так. Ну, теперь разомкни кольцо и надень его казарке на лапу. Теперь хорошенько сожми его концы щипцами. Вот и хорошо. Если она попадется кому-нибудь в руки, так мы с тобой еще о ней услышим.
– Почему услышим? – спросил удивленный Миша.
– А вот посмотри: видишь на кольце адрес и номер? Если кто-нибудь поймает нашу казарку, он должен будет сообщить номер ее кольца по этому адресу в Орнитологический комитет, чтобы оттуда написали нам, где будет поймана казарка. Понимаешь?
– Понимаю! – обрадовался Миша. – Вот хорошо будет получить о ней весточку!
– Ну, а теперь я ее выпускаю, – сказал отец. – У меня уже руки устали держать ее.
Он подбросил птицу в воздух. Казарка взмахнула крыльями и полетела низко над землей. Но вдруг, почувствовав, что ничто уже больше не привязывает ее к земле, она рванулась вверх, перелетела через забор и поднялась над крышей.
«Гонк! Гонк!» – раздался вверху ее радостный крик.
Через минуту она казалась уже маленькой темной точкой.
– Как она обрадовалась! Даже не оглянулась на нас, – задумчиво сказал Миша. – Теперь я буду бояться за нее: вдруг она попадет в когти хищнику. Тогда мы никогда ничего о ней не узнаем.
– Не горюй! – утешал отец. – Она сильная и умная птица. Сумеет постоять за себя.
Когда казарка совсем скрылась из виду, отец послал Мишу опустить в почтовый ящик письмо председателю Орнитологического комитета.
Казарка летела высоко над землей. В вышине гудел ветер. Кругом, насколько глаз хватало, никого не было видно. Вверху, быстро и бесшумно, плыли ей навстречу белые облака.
Земля внизу казалась черной. Лишь в ложбинах кое-где еще лежал снег. Там, внизу, медленно-медленно исчезая под ногами, подвигались назад поля, леса, деревни, реки. Над ними большая стая черных птиц, махая крыльями, казалось, неподвижно застыла в воздухе. Время от времени то одна, то другая из птиц, сложив крылья, внезапно проваливалась вниз. Но вдруг, над самой землей задержав стремительное падение, торопливо поднималась назад в стаю.
Это летели грачи. Понемногу и они, отстав, исчезли из виду. Казарка неслась всё вперед. Прошло уже несколько часов с тех пор, как она почувствовала себя свободной. Она спешила теперь разыскать других казарок, чтобы вместе с ними совершить длинный и опасный путь на родину. Но до сих пор она никого из своих не встретила в вышине.
Вот если б ей добраться туда, где полгода назад поймал ее охотник! Она хорошо помнила это место. Там было море. Там пролегал Великий морской путь. По нему стая за стаей вереницей тянулись казарки, гуси, лебеди, утки, кулики и другие морские и прибрежные птицы. На Великом пути она рассталась с родной стаей и со своим неразлучным другом – гусем-казанком. Скоро, может быть, она снова найдет его.
Охотник увез ее оттуда в темном мешке: она не могла запомнить дорогу. Но безотчетное чувство, знакомое только птицам, безошибочно указывало ей верный путь.
Долгий и быстрый полет не утомил казарку: птицы не знают одышки. Каждый взмах крыльев наполнял воздухом ее легкие и через них – воздушные мешки во всем ее теле, даже в пустых костях. Те же мускулы, что двигали ее крыльями, то растягивали, то сжимали эти мешки. Воздух свободно входил и выходил из них. И дыхание казарки оставалось таким же ровным, как если б она спокойно сидела на месте. Заставить ее опуститься на землю мог только голод.
Ей уже хотелось есть. Все тело начинала охватывать неприятная слабость, все труднее становилось двигать крыльями. Казарка стала понемногу опускаться, высматривая удобное место для кормежки.
Она знала, как опасно кормиться в одиночестве. Пока будешь нырять за кормом под воду или разыскивать его на земле, и не заметишь, как подкрадется враг. Казарка оглядывала землю: нет ли где таких птиц, к которым можно бы присоединиться хоть на время кормежки?
Под собой она видела поля, рощи, перелески. Иногда снизу поднимались крошечные жаворонки, и песни их звенели в воздухе. То тут, то там казарка стала замечать такие маленькие сверху фигурки людей, коров, лошадей, словно ползающих по земле.
Стараясь держаться в стороне от них, казарка полетела над самыми макушками деревьев. Только теперь она заметила, что по всему лесу беспрерывным строем передвигаются мелкие лесные птицы. Безостановочно перескакивая с ветки на ветку, перепархивая с дерева на дерево, они стайками двигались вперед, с писком, свистом, щебетаньем и песнями. Их было особенно много по опушкам леса. Тут звонко пинькали разноцветные зяблики, мелькали красные шапочки чечеток, поблескивали оранжевым и белым крылышки тревожно жужжащих вьюрков, громко трещали серые дрозды.
Время от времени стайки, слетев с ветвей, горохом рассыпались по земле. Птицы принимались оживленно прыгать, быстро поклевывая корм. Но вдруг, словно по какому-то невидимому знаку, одна за другой опять взлетали на деревья и продолжали свой путь по ветвям.
Но голод, голод заставлял казарку думать о другом. Она обрадовалась этим маленьким спутникам. Надо было поскорей найти место, где можно будет безопасно и сытно покормиться.
Наконец далеко впереди на черной земле блеснула узкая полоска воды. Она стала быстро расти, расти, и скоро казарка увидела перед собою широкую, полноводную реку. Река так разлилась, что черные, не покрытые еще листьями кусты ее низкого берега торчали прямо из воды. Казарка заметила плавающих среди них птиц.
Сердце заколотилось у нее в груди: вдруг это свои? Она звонко крикнула призывным голосом: «Гонк! Гонк! Гонк!»
«Ваак! Ваак! Ваак!» – ответили ей с реки.
Нет, это не казарки… Это крякали утки.
Но одинокая, усталая, голодная казарка была рада и этой встрече. Ведь кряковые утки приходятся ей дальними родственницами. Они едят ту же пищу, что и она. Она даже немного понимала их язык.
Казарка замедлила полет, сделала один, два, три всё уменьшающихся круга в воздухе. Потом, шумно разбрызгивая воду, тяжело опустилась рядом с утками. Вся стая их сейчас же сплылась, окружила казарку. Поднялось громкое кряканье: видно, утки были рады гостье.
Через минуту казарка уже добыла себе пищу среди их стаи. Она быстро перекувырнулась головой вниз. Ее оранжево-желтые лапы замелькали у самой поверхности воды. Нахватав полный клюв травы и мелкой водяной живности, казарка вынырнула, процедив воду сквозь частые боковые пластинки клюва, и проглотила мягкую пищу. Кругом, поблескивая фиолетово-синими зеркальцами на крыльях, точно так же кувыркались утки.
Над рекой мелькали хвосты и головы птиц. Но каждый раз, лишь только одна из них выныривала, она тотчас же высоко поднимала голову и зорко озиралась. Ни один враг не мог приблизиться к стае незамеченным: пока одни птицы ныряют, другие, вынырнув, сторожат. Достаточно одного предостерегающего крика, чтобы вся стая насторожилась и, в случае надобности, в ту же минуту обратилась в бегство.
Но и в этот раз, как всегда бывает, беда стряслась неожиданно. Едва одна из уток заметила мелькнувшие за кустами крылья большого сокола, как он уже был над ней. Отчаянный крик крякуши в одно мгновение всполошил всю стаю.
Нападение было таким быстрым, что птицы не успели сообразить, откуда им грозит опасность. Все сразу бросились врассыпную. Казарка забилась под куст. Утки нырнули под воду, а одна из них поднялась на воздух.
Только этого и надо было соколу. Вихрем пронесся он над кустом и ударил утку. В воздухе закружился пух и, качаясь, стал медленно опускаться на воду.
А сокол был уже далеко с мертвой добычей в когтях. Сквозь куст казарка видела, как на другом берегу широкой реки он уселся на обрыв и принялся потрошить птицу. Потом он ощипал ее и стал есть.
Казарка оглянулась. Уток нигде не было видно. С перепугу они забились под кусты и не решались вылезти из-под их защиты.
Сокол между тем закончил обед, тщательно обтер клюв о землю и пригладил им перья у себя на груди и крыльях. Затем поджал одну ногу и застыл без движения. Только голова его с хищным крючковатым клювом по временам медленно поворачивалась из стороны в сторону, и большие блестящие глаза спокойно и величаво поглядывали вокруг.
Это был крупный перелетный сокол сапсан, один из самых смелых пернатых хищников.
Ростом он был меньше казарки, но она чувствовала непреодолимый ужас при одном взгляде на него.
И это была не трусость. Хотя сапсан величиной всего с ворону, но в воздухе от него нет спасенья даже таким большим и сильным птицам, как цапли и гуси.
На земле и в воде сапсан не трогает птиц. Только с молодыми неопытными соколятами случается, что они бьют добычу слишком низко над землей. Они жестоко расплачиваются за свою неосторожность, насмерть разбиваясь грудью об землю. Взрослый сапсан нападает на птиц из засады и, вспугнув, бьет сверху всегда без промаха.
Казарка знала это. Счастье казарки, что в переполохе она не поднялась на воздух. Сокол сразу различил бы ее среди стаи уток, и тогда ей не миновать бы острых когтей.
Теперь сапсан был сыт. Любая птица смело могла приблизиться к нему, и он бы ее не тронул. Он не такой разбойник, как ястреб, который убивает всех, кого только может, даже когда сыт. Сапсана заставляет убивать только голод.
Одна за другой утки, осмелев, стали выплывать из своих убежищ. Сапсан их видел, но не шевельнулся. Его крепкое, стройное тело с широкой грудью словно приросло к камню. Такая неподвижность совсем не позволяла отличить его от окружающих камней и комьев земли. Под цвет их удивительно подходила его аспидно-бурая спина, черные перья крыльев и серо-полосатые грудь, брюхо и хвост. Только белое горло выделялось на бурой земле, как светлый камушек.
Когда все утки сгрудились в стаю, они сразу, как по сигналу, снялись с воды и, стремительно забирая вверх, с шумом промчались над головой сапсана.
Склонив голову набок, сапсан спокойно поглядел им вслед.
Это была его утиная стая.
Уже несколько дней он летит за ней, выхватывая из нее то одну, то другую птицу себе на обед. Он, как и утки, пробирается теперь на север, к себе на родину. Когда он сыт, он пропускает стаю вперед. Но лишь только голод напомнит ему, что желудок его пуст, сапсан быстро догоняет утиную стаю. Так никогда он не остается без пищи в пути.
И сейчас он спокойно смотрел вслед улетающей стае, стараясь запомнить направление ее полета.
Вдруг в глазах его блеснул хищный огонек. Он сразу весь вытянулся и насторожился. Среди уток он увидел казарку. Это была ценная дичь.
В эту минуту ничего не подозревавшая казарка нажила себе неумолимого, безжалостного преследователя, от которого не спасут ее ни быстрые крылья, ни крепкий клюв.
Настала теплая прозрачная ночь. Таял снег. В бледном небе чуть заметно мерцали редкие звезды. Внизу, в деревне, один за другим гасли мутные красные огоньки.
Было тихо кругом. Из темноты доносился только легкий звон неведомо куда бегущих ручейков.
Вот послышался в вышине приближающийся свист крыльев невидимой утиной стаи. Над самой деревней прозвучал с неба звонкий трубный гогот казарки.
Во дворе на окраине деревни всполошились домашние гуси. Громко захлопали крыльями и закричали пронзительно и тоскливо. В легком сумраке ночи им померещилась неясная тень пролетающей вдаль стаи.
Через некоторое время та же неуловимая тень скользнула над другой деревней, потом над третьей. И всюду трубный голос казарки будил и волновал деревенских гусей.
Давно забывшие волю домашние птицы в смутном порыве били крыльями по воздуху. Но отвыкшие от полета, ненужные им теперь крылья не поднимали гусей с земли, не могли помочь вырваться из неволи. И долго в ночной тишине не замолкал их крик, полный бессильного отчаяния.
А казарка, счастливая своей свободой, быстрыми, уверенными взмахами уносилась все дальше и дальше. Она неслась навстречу опасностям, может быть, даже смерти. Но впереди ждало ее море, Великий морской путь и на нем – шумные стаи подоблачных странников и встреча с покинутым другом.
К концу ночи утиная стая опустилась на залитое талой водой лесное болото.
Тут было темно и тихо. Ветер сюда не проникал. Гладкая черная вода блестела, отражая светлеющее небо. Тесным кругом обступили болото мрачные ели. Их широкие ветви шатром нависли над самой водой.
Темнота птиц не пугала: в ночном мраке они различали все окружающие их предметы. Пока все оставалось неподвижным, птицы могли быть спокойны. От их взоров не ускользала ни одна тень. Враги не могли подкрасться к ним незамеченными.
В лесу была мертвая тишина. Лишь изредка напряженный слух птиц улавливал мягкий шорох где-то в глубине темной чащи. Сейчас же одна из уток тихонько крякала, и вся стая мгновенно вытягивала шеи, прислушивалась и оглядывалась. Но шорох больше не повторялся, птицы успокаивались и снова принимались за еду. Опять в ночной тишине слышался только тихий плеск погружающихся в воду тел. Стая торопилась насытиться, пока снующие кругом враги не открыли ее убежища.
Казарка ныряла у самого берега, под защитой густых еловых лап. Тут она чувствовала себя в безопасности: если б один из ночных хищников напал на уток, плавающих посреди открытого болота, она успела бы ускользнуть.
На дне болота росла длинная цепкая трава. Скоро казарка почувствовала, что запуталась в ней ногой. Она порывисто рванулась вперед, но металлическое кольцо больно вонзилось ей в лапу. Крепкие стебли травы зацепились за него. Казарке показалось, что она снова на привязи.
В это время в чаще явственно хрустнул сучок. Казарка перестала дергать лапой и медленно повернулась всем телом к берегу.
Из мрака седой ели смотрели на нее в упор два мерцающих желтым огнем, немигающих глаза.
Казарка хотела вскрикнуть. Но судорога сдавила ей горло. Все тело ее оцепенело от ужаса. Казалось, сама смерть светит на нее из этих жутко неподвижных глаз. Стоит только ей пошевельнуться – и невидимое чудовище всей тяжестью обрушится на нее и раздавит.
Казарка уже не чувствовала боли от впившегося ей в лапу кольца. Она и не думала бежать. Не могла оторвать взгляда от этих пронзавших ее глаз.
Вдруг что-то резко толкнуло ее в бок. На миг казарка оторвалась от светящихся глаз. Рядом с собой она увидела утку, задевшую ее крылом. В ту же минуту спало с нее оцепенение.
И казарка так сильно рванулась с места, что лопнули водоросли, державшие ее за ногу.
С громким криком она бросилась бежать по воде, помогая себе крыльями. Встревоженные утки снялись с болота.
В то же время из чащи раздался злобный лай лисицы. Лай перешел в визг, потом в ворчанье. Птицы услышали затихающий в лесу треск сучьев под ногами удалявшегося зверя. Лиса знала, что напуганная стая сядет теперь в середине болота и ей уже не удастся подстеречь жертву у берега.
Утки и казарка, быстро оправившиеся от страха, носились над водой. Они еще не были сыты, и им не хотелось улетать отсюда.
Но кругом было много страшных врагов, прятавшихся в темноте.
«У-гуу!» – раздался вдруг зловещий голос из глубины леса.
Плавно опускавшаяся к воде стая дружно замахала крыльями.
«У-гуу! У-гуу!» – послышалось в ответ с другой стороны.
Стая круто взмыла кверху и понеслась над лесом.
«У-гуу! У-гуу!» – теперь филины перекликались где-то под ними и не были уже страшны стае.
Светало. В деревнях просыпались люди.
Прошел час ровного, неторопливого полета. Лучи восходящего солнца, скользнув по розовым облакам, спустились книзу и заиграли золотом на крестах и куполах показавшегося вдали города.
В это время сапсан уже догонял утиную стаю.
Не замедляя быстрого, как вихрь, полета, он промчался над просыпавшимися деревнями. Домашние гуси при виде его в испуге кричали и шарахались под защиту навесов.
Сапсан мчался все дальше и дальше. Внизу мелькали деревни, поля, рощи. Наконец он понесся над большим еловым лесом. Стайки мелких птиц то тут, то там показывались над деревьями. Появление сокола мгновенно обращало их в бегство. Они врассыпную кидались вниз, вверх, в стороны – лишь бы подальше оказаться от свирепого хищника.
Но сапсан не обращал на них внимания: впереди его ждала крупная добыча. Он несся все быстрей, быстрей.
Солнце еще низко стояло над горизонтом, когда сапсан увидел вдали город.
Между тем казарка, не чуя настигающей ее беды, замедлила полет. Она с удивлением разглядывала с высоты развернувшийся под ней город.
Люди еще спали в домах. Город казался мертвым. В разных направлениях его пересекали серокаменные перегородки, крытые буро-красным железом. Разных размеров четырехугольные и косые клетушки вплотную примыкали друг к другу. Длинные, прямые, узкие улицы между ними напоминали сухие русла канав. Посредине города сверкала река, сжатая прямыми гранитными берегами. Там, где она разбивалась на два рукава, по сторонам ее высились две тонкие золотые иглы.
Расстояние между сапсаном и стаей, летевшей прежним неторопливым полетом, уменьшалось с каждой минутой. Но ни утки, ни казарка не замечали преследователя. Взгляд казарки остановился на круглой золотой крыше темной громады. Залитая ярким солнечным светом, она била в глаза своим нестерпимым сиянием.
Казарка увидела, как из-под этой крыши вывернулась птица и быстро полетела вверх. Скоро можно было различить изогнутые серпом крылья сокола.
Тревожно крякнула одна из уток, и вся стая стала подниматься. Сокол мчался к ней почти по прямой линии. Теперь спасение зависело от того, сумеет ли стая не дать соколу забраться выше нее: сокол не мог на них напасть снизу, но, полети они прямо вперед, он бы скоро догнал их.
Птицы молчали, напрягая все свои силы в этой воздушной борьбе. Так прошло несколько томительно долгих мгновений. Становилось уже трудно дышать в разреженном воздухе подоблачной высоты.
Казарка с ужасом замечала, что, несмотря на все ее усилия, сокол становился все лучше виден, все приближается. Кровь стучала у нее в голове. Сердце больно колотилось в груди.
Вдруг сокол перестал подниматься. На миг он неподвижно повис в воздухе, повернулся и внезапно стрелой метнулся в сторону.
Воспользовавшись этим счастливым для нее оборотом дела, стая дружно понеслась прямо вперед. Одно мгновение казарка еще видела под собой быстро мелькавшие крылья сокола. Ей показалось, что он мчится навстречу своему отражению в воде. Но в следующее мгновение сокол и его двойник пропали у нее из глаз.
Теперь казарка взглянула вперед. Ликующий крик вырвался у нее из груди: прямо перед ней, искрясь в золотых лучах утреннего солнца, лежало море.
Там простирался Великий путь.
Когда сапсан заметил летящую высоко над городом казарку среди утиной стаи, он понесся еще быстрей. Ему некогда было теперь смотреть по сторонам: расстояние между ним и стаей уменьшалось с каждым взмахом его крыльев. Теперь надо было подняться выше, чтобы ударить казарку сверху.
Ни одна из птиц в стае не обернулась назад. Значит, они еще не заметили его. Но отчего же они поднимаются все выше и выше?
Сапсан глянул вниз. Там навстречу ему летел другой сокол. Одно мгновение сапсану казалось, будто он видит свое отражение в воде, так похож был на него встреченный сокол. В следующий миг сапсан понял, почему устремились вверх утки: другой сокол тоже преследовал его стаю.
Соперник тоже заметил сапсана. Он приостановился в своем полете вверх, круто повернулся на месте и вдруг стремглав бросился наперерез сапсану.
Оба сокола были в эту минуту на одинаковой высоте.
Сапсан с самого восхода солнца без отдыха гнался за стаей и устал. Но он был крупней своего соперника.
Сокол, поднявшийся из города, казался меньше его ростом, но у него был свежий запас сил. С громким боевым криком – гхиак! гхиак! – он смело бросился на противника.
Услышав этот яростный крик, сапсан потерял все свое мужество: так кричат соколы только на своем участке. Сапсан повернулся и пустился наутек.
У пернатых хищников есть свои владения, где они не позволяют охотиться другим птицам их породы. Эти владения представляют собой невидимый воздушный участок, в середине которого находится гнездо хищника. Хозяин умеет отстоять свой участок от вторжения даже значительно более сильного врага.
Городской сокол с торжествующим криком помчался за сапсаном. Погоня продолжалась до тех пор, пока сапсан не вылетел за черту города. Тут его преследователь отстал и вернулся к себе домой, под золотой купол, где впервые его заметила казарка.
Здесь он жил среди шумного, людного города. Смелый до дерзости, как все соколы, он часто хватал голубя или галку над самой головой прохожих. Горожане даже не подозревали, что этот свирепый хищник живет рядом с ними в столичном городе. Те из них, кому не раз приходилось видеть, как вспугнутая его внезапным появлением стая голубей с шумом проносится у них перед глазами, или не догадывались поглядеть вверх, или просто не замечали ни внезапного смятения голубей, ни быстрого нападения хищника.
Встреча двух соколов спасла жизнь казарке. Сапсан, утомленный головокружительным бегством, вынужден был опуститься в первой попавшейся ему за городом роще. Пока он отдыхал здесь, утиная стая долетела до моря и затерялась среди других странников Великого морского пути.
Миша разложил перед собой большую карту, нашел на ней город Витебск и подчеркнул название карандашом.
Мысль о выпущенной на волю казарке не давала ему покоя.
«Ладно, – думал Миша. – Пусть она летит туда, где ее поймали».
Он провел прямую черту от Витебска до Финского залива, левее Ленинграда.
«Правда, оттуда ее везли в закрытой корзинке. Ну что ж, почтовых голубей тоже в закрытых корзинках возят. Находят же они все-таки дорогу назад, в свою голубятню. А дальше?»
Миша задумался.
«Казарки, говорят, на самом севере гнездятся. Путь у них через Ладожское да Онежское озера, дальше мелкими озерами. И залетит куда-нибудь на Новую Землю. Кто ее там поймает? Там и людей-то – раз, два и обчелся. А если застрелит ненец-охотник – разве он знает, что надо про кольцо в Москву заявить?»
– Батька-а! – закричал вдруг Миша во весь голос. – Знают ненцы, что о кольце надо в Москву заявлять?
– Что такое? – отозвался отец из своей комнаты. – Какие немцы? Про какое кольцо?
– Да не немцы, а ненцы. Если нашу казарку охотник, какой-нибудь ненец на Новой Земле, застрелит, – догадается он про кольцо заявить?
– А, ты вот о чем! Что ж, очень возможно, что и заявит. Северные охотники – народ очень приметливый и любознательный. О птице с кольцом на ноге быстро разнесется слух по всем становищам. Узнают, конечно, об этом и тамошние научные работники и дадут знать в Москву.
– Пожалуй, что и так, – согласился Миша. – Дельно было бы с Новой Земли известьице получить: дескать, кланяется вам белолобая казарка.
Миша поднял глаза от карты и задумчиво посмотрел в окно. Тут глаза его разом расширились от испуга: за окном валил снег, бушевала настоящая метель. Миша думал: «Ну, значит, конец теперь казарке. Зима вернулась. Куда птице деваться? Не прилетит же обратно в свою конуру?»
Миша пошел к отцу и рассказал ему о своих опасениях. Отец уверял, что еще ничего не известно, – может быть, там, где теперь казарка, и нет никакой метели. Может, там прекрасная погода. Да, в конце концов, не все же птицы гибнут, когда в пути их застает буран. Что за чепуха такая – воображать себе всякие ужасы!
– Нет, – сказал Миша твердо, – я знаю: маху мы дали. Нельзя было так рано выпускать казарку. Надо было настоящего тепла дождаться. Она у нас привыкла в тепле жить. Теперь погибнет от стужи. – И махнул рукой.
Шум стоит на Великом морском пути весной и осенью.
Дважды в год проносятся по нему густые толпы крылатых странников. Дважды в год они облетают четверть земного шара вслед за лучами яркого солнца. Одним своим концом Великий путь уперся в сумрачный Северный Ледовитый океан, другим – потерялся в цветущих странах жаркого экватора.
Ранней весной, едва горячие лучи солнца скользнут вниз по склону земного шара, борясь с мраком долгой северной зимы, ломая лед и освобождая воды, – бесчисленные стаи морских и прибрежных птиц поднимаются с теплых озер и морей Южной Европы и Африки. Бесконечной вереницей, каждая в свой черед, своим строем летят они вдоль берегов Африки и Пиренейского полуострова, Бискайским заливом, проливами, Северным и Балтийским морями.
Постепенно часть стай начинает отставать, сворачивает с Великого пути и широко разлетается в стороны, расселяясь по окружным озерам, рекам и топям. Но всё новые и новые стаи прибывают с юга. Там, где узкий Финский залив глубоко врезался в сушу, они поднимаются над лесом и летят почти беспрерывной цепью озер до холодного Белого моря и дальше, вдоль берега Ледовитого океана, до Новой Земли. Здесь последние стаи разбиваются на пары. Тут они строят гнезда, выводят маленьких пушистых птенцов.
Они спешат, потому что на севере лето коротко. Едва их птенцы подрастут и выучатся летать, птицы снова собираются в стаи, чтобы лететь на юг. Голод, надвигающийся вместе с мраком и холодом, гонит их за ускользающими лучами солнца. Настает осень, и еще более густые толпы крылатых странников покрывают собой Великий морской путь.
Долгий путь труден. Но беззаботная жизнь на плодородном юге быстро восстанавливает истощенные силы. Подходит пора: образ далекой родины встает перед изгнанниками, и вся роскошь юга бессильна удержать их на чужбине.
И вот, стая за стаей, – первыми те, что прилетели последними, последними те, что прилетели первыми, – птицы снова отправляются в путь на далекий север.
Лед уже растаял на Финском заливе. Последние льдины, застряв на камнях и мелях близ берега, еще белели среди серой глади моря. Они служили приютом для отдыха пролетных стай.
На одну из этих льдин опустилась и утомленная казарка.
Она только что рассталась со своими спутницами – утками. Утки остались кормиться у берега, а она полетела разыскивать свою родную стаю.
Место это было ей хорошо знакомо: как раз тут прошлой осенью она попалась охотнику, отделившись от своей стаи и запутавшись в рыболовной сети.
Но теперь диких гусей нигде кругом не было видно.
Был полдень – время отдыха на Пути. Лишь изредка проносилась вдали одиночная стая спешивших на кормежку птиц.
Над льдиной летали взад и вперед чайки. То одна, то другая из них, подняв прямо над спиной крылья, падала в волны. Искры светлых брызг на мгновение скрывали от глаз белую птицу. Через миг она снова махала крыльями в воздухе, быстро поднимаясь от воды. В ее вытянутых лапах неизменно тогда блестела серебряная рыбка.
На чаек казарка не обращала никакого внимания. Она всматривалась в серую рябь волн. У самой льдины и дальше в море то показывались, то исчезали в воде ловившие рыбу нырки. Чаще всего попадались на глаза белогрудые гоголи, большие черные турпаны с белой перевязкой на крыле и пестрые длиннохвостые морянки.
Вот очень далеко от себя, между льдиной и берегом, казарка заметила двух больших птиц. Ей показалось, что это гуси. Вода блестела в солнечных лучах, как сталь; глаза уставали всматриваться вдаль.
Казарка сейчас же опустилась на воду и поплыла к этим птицам. Теперь она потеряла их из виду: волны поднимались у нее перед глазами и мешали смотреть вдоль поверхности моря.
Так прошло несколько минут. Наконец она снова увидела их, уже в стороне от того места, где высмотрела их с льдины. В ту же минуту обе птицы приподнялись передней частью тела и с размаха погрузились в воду. Казарка заметила черное горло и резкие белые полосы на спине одной из них. Она сразу узнала в них больших морских птиц – гагар.
Казарка была теперь недалеко от берега. Тут стали ей попадаться разные утки. Мелкие заливчики берега были полны илом. Утки находили в нем обильную пищу.
Разные породы их держались отдельными группами, то сближаясь, то отдаляясь друг от друга. Только маленькие бойкие чирята сновали между ними, приставая к разным стаям.
Здесь были разноцветные рыжеголовые свиязи, и шилохвости, вся спина которых испещрена тончайшими волнистыми полосками, а длинный острый хвост действительно напоминает шило, и кряковые – такие же, как те, в стае которых прилетела сюда казарка. Может быть, даже были тут и ее недавние спутницы: кряковых уток было так много и все они так походили друг на друга, что казарка не сумела бы различить среди них своих знакомых.
С плеском и кряканьем птицы спешили насытиться, чтобы вечером с новыми силами пуститься в путь. Над самой водой поблескивали на их крыльях разноцветные перья, словно маленькие зеркальца. У кряковых зеркальца отливали фиолетовым, у шилохвостей – серым, у свиязей и чирков – зеленым.
Это было красивое зрелище. Особенно хороши были селезни в своих ярких весенних нарядах. Но казарке было не до них. Чувство одиночества все больше и больше охватывало ее: гусей и тут нигде не оказалось.
Голод мучил ее. Она стала доставать корм со дна, плавая среди утиных стай.
Прошло много времени, пока она наелась досыта. В первый раз с тех пор, как она очутилась на свободе, она почувствовала себя сытой и отдохнувшей.
Полуденный отдых на Великом пути кончился.
Над морем все чаще стали показываться летящие на север стаи. Воздух наполнялся шумом, свистом и хлопаньем крыльев.
Где-то за лесом громко курлыкали журавли.
С моря доносился многоголосый крик большой стаи гоголей и протяжные стоны чаек.
Казарка с новыми силами поплыла в море разыскивать свою стаю.
Вечер застал по-прежнему одинокую казарку снова на льдине среди моря.
Теперь над самой головой казарки и вдали ежеминутно проносилась стая за стаей.
Но напрасно среди них она искала глазами свою родную стаю. Гуси все еще не показывались.
Солнце уже опускалось в море. Погода начинала портиться. По небу медленно ползла вверх большая черная туча. Над водой проносились легкие серые облачка тумана. Они все чаще окутывали льдину, обдавая казарку сыростью.
С той стороны, куда летели пролетные стаи, прозвучали громкие трубные клики лебедей. Через минуту опять повторился их крик. Три огромные белые птицы, отливая серебром, махали тяжелыми крыльями, плавно скользя по воздуху. Их прямые длинные шеи были вытянуты далеко вперед.
Лебеди возвращались назад. Это не предвещало ничего хорошего.
Большая льдина, где сидела казарка, привлекла внимание лебедей. Широкими, плавными кругами, все так же медленно двигая крыльями, они опустились к самой воде. Наконец тяжеловесно погрузились в волны и некоторое время плыли по ним, не в силах сразу остановиться.
Теперь шеи их были высоко подняты. С гордым и величественным видом они спокойно оглядывали море. Потом, ломая обтаявший с краю лед, один за другим поднялись на льдину.
Туман все сгущался.
Больше не видно было стай, летящих на север. Беспорядочные, густые толпы уток возвращались назад вслед за лебедями. Долетев до льдины, они с шумом усаживались вокруг нее на воду.
Казарка поняла, что на Морском пути случилось несчастье. Действительно, там впереди, откуда возвращались птицы, туман опустился непроницаемой стеной. Окруженные густой серой мглой, птицы сбивались с пути и гибли целыми стаями, разбиваясь о серые скалы. Те, что еще не заблудились, спешили вернуться назад.
Казарка не знала, что и ее родная стая была там, впереди. Она долго еще сидела, напряженно вглядываясь в сгущающуюся тьму, и напрягала слух в надежде услышать знакомые голоса.
Вернувшиеся стаи устраивались на ночлег. Наконец и глаза казарки стали смыкаться. Она подвернула голову под крыло и заснула.
Под мягким крылом тепло и уютно. Казарка спала крепко. Сквозь сон она слышала только неясный гул птичьих голосов и плеск волн о льдину.
Во сне она забыла свое одиночество. Ей казалось, что она среди своей родной стаи. Ей даже слышался кругом громкий говор гусиного табуна.
Вдруг сильный толчок в плечо заставил ее прийти в себя. Она быстро высвободила голову из-под крыла и раскрыла глаза.
В первую минуту она ничего не видела. Кругом была черная мгла, липкий туман. Шум волн мешал различать голоса.
Новый толчок – теперь прямо в грудь – чуть не свалил ее с ног. В это время у самой головы ее раздалось громкое шипенье.
«Гонк!» – изо всей силы крикнула казарка.
Спереди, сзади, со всех сторон вокруг нее из тьмы раздались такие же голоса.
«Го-го-го-гонк-гонк-гонк», – гоготали гуси.
Это был уже не сон. Она действительно была среди своей стаи, опустившейся на льдину, пока казарка спала. Ее стая нашла в тумане дорогу назад.
Старый гусь-вожак наткнулся в темноте на казарку и ударами клюва хотел прогнать ее с льдины. Но, как только она подала голос, он узнал ее и отошел в сторону.
Приглядевшись, казарка увидела за ним тесно сгрудившийся табун и поспешно шагнула вперед.
Табун расступился и опять сомкнулся за ее спиной.
К утру туман стал редеть. Свежий бриз гнал по морю его разорванные клочья.
Табун белолобых гусей все еще сидел на льдине.
В это утро на всем Великом пути не было птицы счастливее казарки.
Она беззаботно плавала у края льдины и, красиво изгибая спину, оправляла клювом перья у себя на груди. Рядом с ней плавал ее гусь-казанок.
Это была дружная пара. Три года они прожили вместе и ни разу не разлучались до того дня, когда казарка попала в неволю к людям.
Теперь счастливый случай помог им снова найти друг друга.
Когда казарке надоело плавать, она вылезла на льдину. Тут, при ярком свете выглянувшего из моря солнца, казанок увидел на ее ноге широкое белое кольцо.
Он сейчас же принялся теребить его, стараясь освободить подругу от этой ненужной вещи.
Но гусь ничего не мог поделать с крепким металлом. Острые края кольца только ранили ему клюв и причиняли боль казарке.
В это время вожак затрубил сбор.
Гуси сейчас же собрались в кучу и затихли. Вожак повторил крик, медленно расправил крылья и грузно поднялся на воздух. Табун последовал за ним, на лету выстраиваясь тупым углом.
Вожак летел впереди, мерно рассекая воздух крыльями; за ним тянулись другие старые гуси. Молодежь летела в хвосте стаи.
Долетев до берега, табун поднялся повыше. Под ним был лес. Гуси спокойно озирали его с высоты и неторопливо переговаривались.
Когда вожак устал, он опустился ниже и, пропустив вперед над своей головой стаю, полетел в хвосте ее. Его место занял другой старый гусь. Таким образом, строй стаи не был нарушен.
Казарка, летевшая позади своего гуся-казанка в середине угла, заметила сапсана, сидевшего на вершине сухого дерева на опушке леса. Увидел его и вожак.
Но грозный хищник на этот раз не испугал казарку. Вожак не ускорил полета и не подал тревожного сигнала. Против целого табуна сапсан бессилен.
За лесом показалась деревня.
Вожак загоготал, и табун поднялся выше.
Над соломенными крышами изб вился легкий дымок.
Посреди улицы шел человек. Казарка узнала в нем охотника, который вытащил ее из сети осенью прошлого года.
Услышав гогот у себя над головой, охотник высоко поднял голову, прикрыл рукой глаза от солнца и долго смотрел вслед улетающим гусям. Он видел, как, миновав околицу, табун стал снижаться, собираясь опуститься на поля.
Тогда охотник потер рукой уставшую от напряжения шею, повернул назад и поспешно скрылся в одной из ветхих изб на краю деревни.
Табун опустился за околицей на озимое поле. Гуси широко разбрелись во все стороны. Они щипали молодые зеленые всходы.
Только две старые птицы из всего табуна оставались неподвижными. Они стояли, вытянув шеи, по краям стаи и поминутно озирались.
Казарка и гусь-казанок щипали озимые далеко от сторожевых гусей. Но лишь только раздалось тихое предостерегающее «го-го-го-го», оба они, как и все другие гуси, забыли про корм и насторожились.
Кругом они не заметили ничего подозрительного. Правда, со стороны деревни медленно брела к ним лошадь. Она, видно, сорвалась с привязи: на шее у нее болталась веревка. Но лошадей гуси не боятся, если с ними нет человека.
Людей поблизости не было. Казарка снова принялась за еду. Успокоились и все остальные.
Сторожевой гусь загоготал громче. Казарка видела, что он смотрит на приближающуюся лошадь, но никак не могла понять, почему она его беспокоит. На этот раз гуси со всех сторон стали собираться в кучу. Табун сгрудился, и все птицы смотрели на лошадь. Теперь и казарка почувствовала смутное беспокойство. Чем больше она смотрела на лошадь, тем сильнее ее охватывало удивление. Раньше ей никогда не приходилось видеть лошадь с шестью ногами. Ей от этого становилось страшно. Вот наконец один из сторожевых гусей молча снялся с земли и полетел к странному животному, описывая в воздухе широкую дугу вокруг него.
Стае недолго пришлось ждать его возвращения с разведки. Не долетев и половины расстояния до лошади, гусь быстро повернул назад и криком подал сигнал к бегству.
Табун загоготал, захлопал крыльями и полетел за вожаком, поспешно выстраиваясь на лету.
Охотник, скрывавшийся за лошадью, отскочил в сторону и приложился. Вдогонку улетающему табуну прогремел выстрел. Но птиц вовремя предупредили. Они были уже далеко.
Раздосадованный охотник потряс кулаком и прокричал им вслед:
– Не уйдете все равно! Приманю дворняжкой!
Была ночь, когда охотник вышел из лесу на берег моря. Из-за плеча его высовывался длинный ствол ружья, а у ног бежала маленькая кудластая дворняжка.
Охотник огляделся. В редеющем сумраке был виден песчаный берег, далекой косой уходящий в море. Вблизи спокойно поблескивала мелкая вода заливчика. На некотором расстоянии от берега тянулась широкая и длинная заросль сухого прошлогоднего камыша. Пахло тиной.
Охотник быстро зашагал по песчаной косе. Дворняжка бросилась за ним.
В камыше тревожно закрякали вспугнутые шумом шагов утки, засвистели невидимыми крыльями. Охотник не обратил на них внимания. Он не за ними явился сюда.
Дойдя до самого края косы, он остановился, снял ружье с плеча и отвязал мешочек с хлебом у пояса. Потом бросил на песок мешок и бережно опустил на него ружье. Дворняжка сейчас же уселась сторожить вещи.
Отыскав поблизости обломок доски, охотник быстро разгреб им вокруг себя песок, вырыл неглубокую яму и окружил ее песчаным валом. Потом собрал кучу выброшенного морем мусора, палок и сучьев, частей плетеных корабельных корзин, сухого камыша. Все это он воткнул частым заборчиком в песчаный вал, покрыл с боков и сверху кусками сухой тины и засыпал песком, оставив с одной стороны лазейку, а с других трех сторон – маленькие отверстия для ружья. Скра́док был готов.
Забрав с собой ружье и узелок, охотник на четвереньках влез в свою засаду и свистнул к себе дворняжку. Теперь на конце песчаной косы самый зоркий глаз не мог бы обнаружить ни человека, ни собаки.
Между тем стало быстро рассветать. Лежа в скрадке, охотник видел, как нижний край длинного белого облака низко над морем зажегся золотом, потом стал розоветь, краснеть и наконец вспыхнул ярким пурпуром. Еще через несколько минут над спокойной гладью моря, под самым облаком показалась ослепительно красная верхушка солнечного круга.
Свежий бриз потянул с берега и зашуршал сухим камышом.
С моря донесся пронзительный вопль чаек.
Большие стаи птиц то и дело проносились вдали.
Лежа на животе в своем скрадке, охотник мог видеть только впереди себя. Поэтому он не заметил, как сзади него из леса вылетел сапсан. Острые крылья сокола мелькнули в воздухе и сейчас же скрылись в ветвях сосны, одиноко стоявшей на песчаной косе.
Пернатый охотник тоже уселся в засаду подстерегать свою добычу.
Скоро стая каких-то больших птиц опустилась на белую льдину в версте от берега.
В скрадке на косе послышалась возня, и сейчас же из лазейки выскочила кудластая дворняжка. Она уселась было на песок, но из скрадка полетел мимо ее носа кусочек черного хлеба. Дворняжка бросилась за ним. Едва успела она схватить и проглотить его, как новый кусок хлеба вылетел из засады и упал на песок в нескольких шагах от нее. Дворняжка опять побежала подбирать его.
Черные шарики хлеба, летевшие из скрадка, нельзя было разглядеть издали. Поэтому птицам, наблюдавшим за собакой с моря, казалось непонятным, почему она бегает по песку из стороны в сторону.
Одна из птиц, сидевших на льдине, опустилась на воду и поплыла к берегу. Она все время поворачивала голову, с любопытством следя за бегающей дворняжкой.
Скоро с берега можно было различить серый цвет оперенья птицы, приподнятый над водой хвост и вытянутую шею.
Кусочки хлеба не переставали лететь из скрадка в разные стороны, и голодная дворняжка по-прежнему бегала за ними по берегу. В одно из отверстий скрадка осторожно просунулся конец ружейного ствола. Но птица не заметила этого, потому что все ее внимание было поглощено собакой. Конец ружья медленно направился прямо в грудь птице.
В эту минуту она была далеко от охотника, но он уже видел ярко-белый полумесяц у нее на лбу. Это была казарка. Любопытство заставило осторожную птицу забыть опасность. Казарка все дальше и дальше уплывала от стаи навстречу своей гибели. Ее гусь-казанок спал в это время на льдине.
Конец ружья стал поворачиваться, все время оставаясь направленным на птицу. Солнечные лучи ярко заиграли на гладкой поверхности стали. Этот подозрительный блеск бросился в глаза казарке.
Страх пересилил в ней любопытство. Она сейчас же снялась с воды и полетела назад, к стае.
Охотник громко выругался с досады. Дичь опять ускользнула у него из рук: казарка была вне выстрела.
В ту же минуту сапсан бросился на нее из своей засады.
Страшный удар в спину чуть не опрокинул казарку. Острые когти сокола глубоко вонзились в ее тело. Кровь хлынула их ран. От боли и ужаса свет померк в глазах у казарки.
Падая, она широко распростерла крылья и вытянула голову вперед. Это на мгновение спасло ее от гибели. Сапсан не мог добить ее одним сильным клевком в затылок. Он должен был спуститься с ней на воду, чтобы прикончить ее.
Вдруг на берегу блеснул огонь. Грохнул оглушительный выстрел. Дробь на излете забулькала в воду в нескольких саженях. Сапсан в испуге отпустил казарку, взлетел кверху и быстро исчез вдали. Казарка безжизненно погрузилась в воду. Пятясь задом, вылез из скрадка охотник. Он торопливо стащил с себя сапоги, портянки, брюки. Оставшись в одной рубахе, он побежал к морю.
Ледяная вода обожгла ему ноги, но он быстро прошел по ней сотню шагов, отделявших его от истекавшей кровью казарки.
Когда охотник подошел к ней, она лежала на воде без движения. Вся спина ее была в крови. Охотник схватил казарку за крыло, потащил на берег и бросил перед заливавшейся радостным лаем собачонкой.
Охота была кончена. Родная стая казарки, отдыхавшая на льдине, улетела, вспугнутая выстрелом.
Теперь она была уже далеко впереди на Великом пути.
– Ну, пес, стереги добро, а я в лес сбегаю за хворостом, – говорил охотник дворняжке. – Замерз в воде-то. Разведем костер, погреемся.
Натянув сапоги, он протянул руку за казаркой, чтобы положить ее к ружью, около которого сидела собака.
Тут взгляд его упал на кольцо, белевшее у птицы на лапе.
– Гляди-ка, да гусь-то меченый! – удивленно сказал охотник, разглядывая кольцо. – А на кольце буквы и цифры проставлены.
– Вот оказия! – прибавил он после минуты раздумья, растерянно глядя на дворняжку. – Как же теперь быть? На деревне узнают, а там и хозяин объявится. Скажет: моего гуся убил, домашнего, плати, скажет, мне за него денежки! Нет, постой, этак не годится. Кольцо я с него сниму и в море заброшу, чтобы, значит, концы в воду. А без кольца-то его и хозяин не признает: как есть дикий гусь. Прошлого года осенью я такого же белолобого здесь у берега из рыбацкой сети вытащил. Хорошую цену за него в Питере дали!
Охотник задумался. Он был неграмотный, прочесть надписи на кольце не мог, а любопытство его разбирало. Показать же грамотным соседям он опасался.
– Спешить некуда! – решил он наконец. – Наперво согреюсь, а там и порешу, как быть.
Охотник положил казарку рядом с ружьем и узелком, позвал дворняжку и еще раз приказал ей хорошенько сторожить добро.
– Да цыц! – прибавил он уходя. – Не вздумай дичи отведать!
Собака, привыкшая стеречь имущество хозяина, уселась перед вещами.
Узелок соблазнительно пахнул хлебом, а птица – дичинкой. Но тронуть лакомые кусочки нельзя. Надо терпеливо ждать, пока вернется хозяин. Он не забудет ее покормить: он сегодня веселый. Ей, верно, достанется хороший кус.
Дворняжка даже зажмурилась от удовольствия в предчувствии награды за терпенье.
Раздался шорох с того места, где лежали вещи. Дворняжка открыла глаза и остолбенела от изумления: в трех шагах от нее стояла ожившая казарка.
Один миг птица и собака безмолвно смотрели друг на друга. Потом дворняжка тявкнула и храбро бросилась на казарку. Защищаясь, казарка ударила собаку крылом. Удар был так силен и так ловко пришелся в самый кончик чувствительного носа животного, что дворняжка свалилась с ног.
От неожиданной боли она лишилась сознания.
Казарка тоже свалилась набок, не рассчитав силы своего удара. Но тотчас же поднялась на ноги и быстро заковыляла к воде.
Рана от когтей сапсана не была смертельной. Когда раненая казарка увидела подходившего к ней по морю человека, она была так слаба от потери крови, что не могла ни взлететь, ни нырнуть под воду. Ей не оставалось ничего другого, как притвориться мертвой. К этому спасительному приему прибегают дикие гуси, когда у них нет другого способа избежать гибели.
Хитрая уловка удалась вполне. Вообразив, что птица уже мертва, охотник не стал ее добивать.
Силы вернулись к казарке, пока она лежала на песке. Теперь удачный удар крылом открыл ей путь к свободе. Добежав до берега, она бросилась в воду и скоро исчезла в густой заросли камыша.
Охотник вернулся к скрадку с целой охапкой хвороста.
Собака не поднялась ему навстречу. Он толкнул ее ногой, подумав, что она заснула.
Маленькая дворняжка неуверенно встала на ноги, постояла, качаясь из стороны в сторону, и вдруг завыла тонко и жалобно.
– Ты чего? – удивился охотник. – Рехнулась, что ли?
Тут он взглянул на свои вещи и заметил, что рядом с ружьем нет казарки. Не было ее и нигде поблизости на ровном песке.
– А где гусь? – грозно закричал он на собачонку.
Но та только виновато замахала хвостом и еще жалобнее завыла.
– Цыц ты, проклятая! – кричал охотник. – Что воешь, как над покойником?
А уж у самого мурашки от страха побежали по телу. Самые дикие мысли полезли ему в голову: «Гусь не простой был, с кольцом… Собака чуть не сдохла… Сгинул оборотень! С нами крестная сила!»
Он поспешно схватил ружье и узелок и быстро зашагал к лесу. Дворняжка, поджав хвост, поплелась за ним.
Притаившаяся в камышах казарка видела, как ее враги скрылись за деревьями.
С моря до нее донесся отдаленный призывной крик. Она узнала голос гуся-казанка.
Крик повторился теперь уже ближе. Казарка хотела полететь навстречу казанку, но ослабевшие крылья не подняли ее на воздух. Из груди вырвался крик боли и отчаяния. Силы ее были окончательно истощены.
Из-за песчаной косы раздался ответный гогот. Скоро над берегом показался гусь-казанок. Он отстал от стаи, чтобы разыскать свою исчезнувшую подругу.
Он опять закричал звонко и радостно, но ответа не было.
Сделав широкий круг над камышом, он крикнул еще и еще раз. Ответа все не было.
Тогда гусь отлетел в море и там опустился на воду. Он не хотел догонять стаю один, без своей подруги.
Шли дни за днями. Птицы быстро пролетали Великим морским путем. Сапсан давно улетел на север. Он тоже теперь держался Великого пути и тут никогда не оставался без пищи.
Родная стая казарки уже прибыла к себе на родину. Одной только пары недоставало в табуне.
В заливчике за песчаной косой, где эта пара отстала от него, зазеленел камыш. Давно уплыли, растаяли в воде последние льдины на море. Земля покрылась свежей травой, деревья на берегу окутались легким зеленоватым туманцем.
Заливчик служил прибежищем для отдыха многочисленных пролетных птиц. Тут, словно в гостеприимной харчевне на краю большой дороги, усталые воздушные путники отдыхали и подкрепляли свои силы едой.
Пролетели последние стаи лебедей и гусей. Утки тоже редко стали заглядывать в заливчик.
Теперь на смену им в морскую харчевню все чаще начали наведываться другие гости: прилетали длинноногие и длинноносые кулики.
Они тянулись над берегом моря. Полет их часто прерывался остановками в таких обильных пищей и безопасных убежищах.
Но в этом заливчике их отдых не бывал продолжительным.
Большой морской орел-белохвост каждое утро показывался здесь из лесу. Редко-редко взмахивая крыльями, он спокойно проплывал в вышине над заливчиком, удаляясь в открытое море.
Там, на большой глубине, белохвост ловил крупную рыбу. Птиц он редко трогал.
Однако все морские птицы хорошо знали, что он не пропустит случая схватить себе на завтрак одну из них, если вовремя не заметить его приближения. Поэтому, едва только белохвост показывался вдали, они разлетались во все стороны.
Поймав рыбу, орел летел обратно в лес, где у него было гнездо, бросал добычу самке, высиживавшей яйца, и снова отправлялся на море.
Так летал он взад и вперед одним и тем же путем по нескольку раз в день. И каждый раз при его появлении стаи куликов спешили покинуть заливчик.
Но не один белохвост нарушал их мирный отдых. Часто из заросли камышей неожиданно появлялась большая серая птица. Она шумно бросалась в воду и плыла к берегу.
Тогда уже напуганные орлом длинноносые птицы взлетали с тины, и воздух оглашался их тревожным писком и свистом. Скоро, однако, они узнавали в страшной большой птице мирного белолобого гуся. Их страх проходил, они снова усаживались на тину и бегали по ней, покачиваясь всем телом на своих высоких тонких ножках.
Гусь-казанок, против своей воли пугавший их одним своим видом, принимался плавать по мелкой воде заливчика. Он тоже находил здесь много вкусной пищи.
Наевшись досыта, он направлялся обратно в камыши, где ждала его выздоравливающая от ран казарка. Он разыскал ее в камышах к вечеру того дня, когда она спряталась там от охотника и его дворняжки. С тех пор гусь никуда не удалялся от подруги.
Двум таким заметным птицам, как казарка и казанок, было небезопасно жить в камышах. Но одно крыло казарки повредил сокол; она все еще не могла летать и была очень слаба. Поэтому ее верному казанку приходилось делить с ней опасность попасть на глаза белохвосту, когда тот пролетал над заливом.
Наконец настал день, когда казарка решилась покинуть в сопровождении казанка свое убежище в камышах, чтобы покормиться илом у берега заливчика.
В этот день там собралось особенно много разных куликов. Вся тина у берега была испещрена крестиками следов их тонких прямых пальцев.
В траве на берегу важно расхаживали на своих высоких ногах-ходулях большие серпоклювые кроншнепы. У воды по желтому песку быстро и незаметно перебегали желтоватые зуйки с черным галстушком на шее и сидели красноносые и красноногие пестрые кулики-сороки. По тонкому слою тины, поминутно втыкая в нее до самого лба свои слабые клювики, хлопотливо сновали взад и вперед легкие кулички-воробьи и чернозобики.
Но гуси недолго оставались в их обществе. Как только казарка насытилась, казанок поплыл к берегу. Он поминутно оглядывался на свою подругу и звал ее за собой тихим гоготаньем. Казарка поплыла за ним. Скоро оба вылезли на берег, прошли по нему отделявшее их от леса расстояние и скрылись за деревьями.
С этого дня гуси не показывались больше в заливчике.
Перелет на Великом морском пути кончался.
Кулики пролетали все более малочисленными стайками и наконец совсем перестали показываться на берегу.
Последним прибыл в заливчик коростель.
Коростель не любит летать. Да ему и незачем подниматься на крылья и подвергать себя опасности в воздухе. Он умеет быстро бегать, ловко скрываясь в траве.
Его тело сильно сжато с боков, ноги далеко отставлены назад, и это помогает коростелю проскальзывать между стеблями травы, не задевая их. Величиной он с дрозда.
Зимовал коростель в Африке. Прошло много времени, пока от места своей зимовки он добрался до Финского залива. И в путь он отправился поздно. Другие птицы, зимовавшие в тех краях, давно уже собрались в дорогу.
Утки, гуси, кулики стая за стаей пролетали у него над головой. Но коростель не спешил: у него на родине еще не пробилась молодая трава, и ему пока негде там было скрываться от зорких глаз хищников.
Но вот отлетели из Африки последние стаи куликов. Ночью двинулся в путь коростель. Шел он пешком.
Через несколько дней дорогу ему пересекла широкая гладь Гибралтарского пролива. Но это не могло смутить путешественника.
Под покровом темноты он быстро перелетел воду и, опустившись на другом берегу, без передышки продолжал свой путь.
Шел он к себе на родину самой прямой дорогой, известной только ему одному.
Впереди него летели утки, лебеди и гуси, чайки и гагары Морским путем, стаи куликов придерживались берега.
Коростель же шагал и шагал в одиночестве по земле напрямик, прибегая к помощи крыльев лишь там, где это было ему необходимо.
Шел он очень быстро. Ради безопасности он днем отдыхал и кормился, а по ночам под прикрытием темноты, травы и кустов бежал вперед.
Был уже конец мая, когда он добежал до заросшего камышом заливчика, недавно служившего убежищем казарке.
Ночь убывала. Пора было усталому пешеходу подумать об отдыхе в безопасном месте.
В открытом заливе ему нечего было делать. Коростель отправился искать себе приют в полях за лесом.
Миновав околицу деревни, где жил охотник, дважды ловивший казарку, коростель побежал по озимым, выбирая места, где уже подросший хлеб был погуще.
Вдруг он выскочил на открытое место среди поля. Молодые всходы были тут примяты и выщипаны парой белолобых гусей. Гуси не заметили внезапного появления коростеля.
Он сейчас же юркнул обратно в траву и стал в ней устраиваться на ночлег.
Через несколько минут он увидел, как гуси поднялись с поля и, забирая все выше и выше, полетели на север.
Это были казарка и гусь-казанок.
Казанок привел сюда свою подругу из заливчика, и они жили здесь последние дни. Хороший корм быстро восстановил силы казарки. Больное крыло ее совсем зажило.
Теперь дружная пара могла решиться попробовать пролететь вдвоем оставшуюся до их родины часть Великого пути.
Прошло больше полугода с тех пор, как Миша расстался с казаркой. На дворе снова лежал снег.
Все лето Миша вспоминал свою пленницу. Каждое утро, встав с постели, он первым делом бежал в прихожую посмотреть, не принес ли почтальон письмо из Москвы. Но письма все не было. Миша потерял уже надежду узнать что-нибудь о судьбе своей любимицы.
Сегодня опять ему вспомнилась казарка такой, какой она встретила его с отцом, когда они пришли освобождать ее… Он видел перед собой ярко-белый полумесяц у нее на лбу, блестящий взгляд умных глаз и настороженно-воинственную позу. И опять ему подумалось: «Неужели она не долетела к себе на родину?»
В прихожей позвонили. Мишин отец прошел из своей комнаты отворить дверь. Через минуту он позвал сына к себе в кабинет.
Миша счастлив. Он сидит на стуле рядом с письменным столом отца и, волнуясь и прерывая сам себя радостными восклицаниями, читает отцу вслух письмо.
Орнитологический комитет.
22 октября 19… года.
Считаем своим приятным долгом поделиться с Вами только что полученными нами сведениями об интересующей Вас белолобой казарке, отмеченной Вами кольцом № 109, серия «С».
Сельский учитель села Прибрежного, расположенного на восточном берегу Белого моря, в 50 километрах от города Архангельска, любезно сообщает нам следующие свои весьма любопытные наблюдения.
В начале истекшего лета он бродил по берегу моря со своей охотничьей собакой. Собака у него на глазах подняла из травы коростеля. Никогда прежде учитель не встречал эту редкую в тех краях птицу. Увидев, что коростель, едва взлетев над травой, сейчас же снова опустился в нее, учитель задался целью выгнать оттуда птицу с помощью собаки. Но коростель, по своему обыкновению, стал спасаться пешком.
После долгого безрезультатного преследования собака, бежавшая по следам коростеля, привела учителя к голой скале на берегу моря. Со скалы бросился на собаку сапсан, а коростель, воспользовавшись ее замешательством при этом, куда-то ускользнул.
Удивленный неожиданным появлением яростно кидавшегося на собаку сокола, учитель осмотрел скалу и заметил в ней гнездо сапсана на высоте всего аршин четырех над землей. Подойти к гнезду он не решался, потому что смелый хищник готов был, казалось, вцепиться в лицо человеку своими страшными когтями. Учитель хотел было отойти, как вдруг у себя под ногами увидел сидящую на гнезде белолобую казарку. Быстро скинув с себя куртку, он набросил ее на голову птице.
Таким образом ему удалось поймать казарку. С нею в руках он благополучно покинул опасное место.
На ноге казарки учитель обнаружил надетое Вами кольцо. Записав его номер, он выпустил птицу на свободу.
Потом учитель часто приходил наблюдать за казаркой издали, пока она не вывела птенцов и не удалилась с ними из-под скалы в ближайшее болото.
Ученые не раз находили гнезда казарок рядом с гнездами сапсанов. Под охраной смелых соколов казарки чувствовали себя в безопасности от врагов.
Однако для науки до сих пор остается загадкой, почему эти свирепые хищники не трогают в течение всего времени вывода птенцов своих доверчивых, но беззащитных соседей.
Во всяком случае, Ваша казарка в этом году благополучно вывела птенцов. Будем надеяться, что когда-нибудь она снова попадет в руки людям, и тот, кто ее поймает, расскажет нам о ее дальнейшей судьбе.
За председателя…
Подписи Миша не разобрал.
Из чащи осторожно высунулась голова зверя с густыми бакенбардами и черными кисточками на ушах. Раскосые желтые глаза глянули в одну, потом в другую сторону просеки – и зверь замер, насторожив уши.
Старик Андреич с одного взгляда признал бы прятавшуюся в чаще рысь. Но он в эту минуту продирался сквозь густой подлесок метров за сто от просеки. Ему и в голову не приходило, что через какую-нибудь сотню сажен он может столкнуться с опасным зверем.
Андреичу давно хотелось курить. Он остановился и потянул из-за пазухи кисет.
Рядом с ним в ельнике кто-то громко кашлянул.
Кисет полетел на землю. Андреич сдернул ружье с плеча и быстро взвел курки.
Между деревьями мелькнула рыже-бурая шерсть и голова животного с острыми ветвистыми рожками.
– Косуля! – сказал Андреич, сейчас же опустил ружье и наклонился за кисетом: старик никогда не бил дичи в недозволенное время.
Между тем рысь, не заметив поблизости ничего подозрительного, скрылась в чаще.
Через минуту она снова вышла на просеку. Теперь она несла в зубах, бережно держа за шиворот, маленького рыжего рысенка.
Перейдя просеку, рысь сунула детеныша в мягкий мох под кустом и сейчас же пошла назад. Через две минуты второй рысенок барахтался рядом с первым, и старая рысь отправилась за третьим, и последним. Вдруг до нее донесся легкий хруст сучьев. В один миг рысь вскарабкалась на ближайшее дерево и скрылась в его ветвях.
В это время Андреич разглядывал следы вспугнутой им косули. В тени густого ельника лежал еще снег. На нем виднелись глубокие отпечатки четырех пар узких копыт.
«Да тут их две было, – соображал охотник. – Вторая, верно, самка. Дальше просеки не уйдут. Пойти разве поглядеть?»
Он выбрался из чащи и, стараясь не шуметь, напрямик зашагал к просеке.
Андреич хорошо знал повадки дичи. Как он и думал, пробежав несколько десятков метров, косули почувствовали себя в безопасности и сразу перешли на шаг.
Первым вышел на просеку козел. Он поднял украшенную рожками голову и потянул в себя воздух.
Ветер дул прямо от него вдоль просеки – поэтому козел не мог учуять рыси.
Он нетерпеливо топнул ногой.
Из кустов выбежала безрогая самка и остановилась рядом с ним.
Через минуту косули спокойно щипали у себя под ногами молодую зелень, изредка поднимая головы и осматриваясь.
Рысь хорошо видела их сквозь ветви.
Она выждала, когда обе косули одновременно опустили головы, и бесшумно скользнула на нижний сук дерева. Сук этот торчал над самой просекой, метрах в четырех от земли.
Густые ветви теперь не скрывали зверя от глаз косуль.
Но рысь так плотно прижалась к дереву, что ее неподвижное тело казалось просто наростом на толстом суку.
Косули не обращали на него внимания.
Они медленно подвигались вдоль просеки к ожидавшему их в засаде хищнику.
Андреич выглянул на просеку шагах в пятидесяти дальше ели, на которой сидела рысь. Он сразу заметил обеих косуль и, спрятавшись в кустах, стал следить за ними. Старик любил подглядывать за животными, когда они считали себя в полной безопасности.
Косуля-самка шла впереди. Козел на несколько шагов отстал от нее.
Вдруг что-то темное камнем сорвалось с дерева на спину косули.
Она упала с переломленным хребтом.
Козел сделал отчаянный прыжок с места и мгновенно исчез в чаще.
– Рысь! – ахнул Андреич.
Раздумывать было некогда.
«Бах! Бах!» – один за другим грянули выстрелы двустволки.
Зверь высоко подскочил в воздух и с воем упал на землю.
Андреич выскочил из кустов и со всей мочи побежал по просеке. Страх упустить редкую добычу заставил его забыть осторожность.
Не успел старик добежать до рыси, как зверь неожиданно вскочил на ноги.
Андреич остановился в двух саженях от него.
Внезапно зверь прыгнул.
Страшный толчок в грудь опрокинул старика навзничь.
Ружье далеко отлетело в сторону. Андреич прикрыл горло левой рукой.
В то же мгновение зубы зверя вонзились в нее до самой кости.
Старик выхватил из-за голенища нож и с размаху всадил в бок рыси.
Удар был смертельный. Зубы рыси разжались, и зверь свалился на землю.
Еще раз, для верности, ударил Андреич ножом и проворно вскочил на ноги.
Но зверь уже не дышал.
Андреич снял шапку и вытер со лба пот.
– Ух! – произнес он, тяжело переводя дух.
Страшная слабость внезапно охватила Андреича. Мышцы, напряженные в смертельной схватке, сразу обмякли. Ноги дрожали. Чтобы не упасть, он должен был присесть на пенек.
Прошло несколько минут, пока наконец старик пришел в себя. Прежде всего он свернул цигарку измазанными кровью руками и глубоко затянулся.
Накурившись, Андреич промыл у ручейка раны, перевязал их тряпкой и принялся свежевать добычу.
Маленький бурый рысенок лежал один в логове под корнями вывороченного дерева. Мать давно утащила обоих его братьев. Он не знал, куда и зачем. У него на днях только прорезались глаза, и он еще ничего не понимал. Он не чуял, какой опасности подвергается, оставаясь в родном логове.
Прошлой ночью буря сильно накренила соседнее дерево. Огромный ствол ежеминутно грозил рухнуть и похоронить под собой рысенят. Вот почему старая рысь решила перетащить своих детенышей в другое место.
Маленький рысенок долго ждал матери. Но она не возвращалась.
Часа через два он почувствовал сильный голод и стал мяукать. С каждой минутой мяуканье становилось громче и громче.
Но мать все не приходила.
Наконец голод стал невыносим, и рысенок сам отправился разыскивать мать. Он вылез из логова и, больно тыкаясь подслеповатой мордочкой то в корни, то в землю, пополз вперед.
Андреич стоял на просеке и разглядывал шкуры убитых зверей. Туша рыси была уже зарыта в землю, а туша косули тщательно убрана в мешок.
– Должно, целковых двадцать дадут, – говорил старик, разглаживая густой мех рыси. – Ежели б не раны от ножа – все бы тридцать дали. Фартовый мех!
Шкура была действительно на редкость велика и красива. Темно-серый мех, почти без примеси рыжего цвета, был сверху густо усажен круглыми бурыми пятнами.
– А что мне с этой делать? – соображал Андреич, поднимая с земли шкуру косули. – Вишь ведь, как изрешетил!
Картечь, направленная в рысь, попала и в косулю. Тонкая кожа животного была насквозь пробита в нескольких местах.
– Увидит кто-нибудь, подумает: «Старик маток бьет». Ну, не бросать же добро; стану под голову себе стелить.
Андреич бережно скатал обе шкуры мехом внутрь, обвязал ремнем и перекинул за спину.
– До темени надо домой поспевать! – И старик уже тронулся было вдоль просеки.
Вдруг в чаще послышалось тихое тоскливое мяуканье.
Андреич прислушался.
Писк повторился.
Андреич скинул ношу на землю и пошел в чащу.
Через минуту он вернулся на просеку, держа в каждой руке по рыжему рысенку. Зверьки старались освободиться и пискливо мяукали.
Один из них сильно царапнул державшую его руку.
– Иш, ведьмин пащенок! – озлобился Андреич. – Уже когти в ход пускаешь! Весь в мать.
Старик с размаху шмякнул рысенка головой об пень. Вслед за первым полетел и второй.
– Не на семя же вас оставлять! – отворачиваясь, проворчал Андреич и, подняв с земли крепкий сук, стал копать для рысенят яму. Ему стало не по себе при виде убитых детенышей и хотелось оправдать себя.
От долгого крика бурый рысенок совсем охрип и все только полз и полз вперед, сам не зная куда.
Чаща кончилась, и он очутился на открытом месте: логово рыси было в нескольких шагах от просеки.
Что-то шевелилось впереди. Но глаза рысенка, привыкшие к сумраку чащи, не различили человека, рывшего суком землю.
Смутное чувство страха заставило рысенка прижаться к земле. Однако через минуту голод пересилил, и зверек побрел дальше – прямо на стоявшего к нему спиной Андреича.
Старик обернулся как раз в ту минуту, когда рысенок подполз к его ногам.
Андреич протянул руку за трупами рысенят и неожиданно увидал рядом с ними живого зверька.
– Ты откуда? – опешил старик.
Рысенок осел на задние лапки и слабо мяукнул, открыв розовый ротик.
– Совсем котенок! – сказал Андреич, с любопытством разглядывая зверька.
Рысенок опять пополз, неловко перевалился через корень и кубарем скатился в яму.
– Сам в могилу пожаловал! Глупыш ты! – засмеялся Андреич, наклонился и вытащил рысенка из ямы.
– Ишь, усищи растопорщил! А глаза-то раскосые – настоящий татарин Мурзук Батыевич!
Тут голодный рысенок лизнул шершавым язычком подставленный ему палец.
– Проголодался? – участливо спросил Андреич. – Как же теперь быть с тобой? Надо бы пристукнуть да закопать вместе с теми… А ведь не убить мне тебя, сироту! – вдруг весело рассмеялся старик. – Ладно уж, живи! В избе у меня будешь расти, мышей пугать. Полезай, Мурзук, за пазуху!
Андреич быстро закидал землей убитых рысенят, вскинул мешок на спину и торопливо зашагал домой.
Андреич был лесной сторож.
Он жил в избушке в самой середине своего участка. С трех сторон избушку обступил лес. С четвертой тянулся большой луг. По лугу пробегала дорога в ближнее село.
Старик жил бобылем. Хозяйство его состояло из коровы, лошади, десятка кур и дряхлого гончего кобеля.
Кобеля звали Кунак. Хозяин оставлял его сторожить избу, когда надолго уходил в лес. Так случилось и в этот день, когда старик убил рысь.
До дому Андреич добрался уже в сумерки. Кунак приветливым лаем встретил хозяина.
– Гляди-ка, – говорил старик, сваливая с плеч добычу, – во, какую я дичину добыл!
Почуяв запах рыси, Кунак поднял шерсть дыбом и заворчал.
– Что, брат, не любишь? Лютый зверь. Чуть не загрыз меня, проклятый! А вот, гляди: котенок махонький. Мурзук прозывается. Цыц! Не трогай! Вместе жить будем – привыкай.
Войдя в избу, Андреич достал из-под кровати плетенку и положил в нее зверька. Потом принес полную кринку, обмакнул в молоко палец и поднес его рысенку.
Голодный зверек сейчас же слизал молоко.
– Пьет! – радовался Андреич. – Обожди, соску тебе сделаю.
Свернув трубочку из плотной тряпки, Андреич обмакнул ее в молоко и сунул рысенку в рот.
Сперва Мурзук захлебывался, потом дело пошло на лад.
Через десять минут, сытый и довольный, рысенок крепко спал, свернувшись клубком, в своей новой постели.
Спустя неделю Мурзук выучился лакать молоко из плошки. К этому времени он окреп на ногах и целыми днями весело играл на полу, точно домашний котенок. Андреич часто забавлялся с ним.
Кунак еще подозрительно приглядывался к маленькому хищнику. Но скоро и он был побежден.
Раз как-то, когда старый кобель сладко дремал под лавкой, Мурзук подкрался к нему и угнездился у него на груди. Кунаку это было приятно, и он сделал вид, что не замечает дерзкого малыша.
С тех пор Мурзук взял за правило спать вместе с кобелем и не обращал никакого внимания на его притворное ворчанье.
Скоро они так подружились, что даже ели из одной плошки.
«Вот это дело! – думал, глядя на них, Андреич. – Пес добру научит рысенка».
И верно: дикий котенок заметно перенимал привычки своего старшего друга. Он так же доверчиво относился к хозяину, так же слушался каждого его приказания.
Случалось Мурзуку разбить и вылакать кринку молока, погнаться за курами или еще как-нибудь напроказить, но довольно было сердитого окрика хозяина, чтобы умный зверь понял свою вину. Он сейчас же ложился на землю и подползал к Андреичу, виновато извиваясь всем телом и виляя хвостиком.
Ни разу старик не пустил в ход палку.
У Андреича никогда не было семьи, и весь богатый запас своей доброты он отдавал домашним животным. Он много на своем веку держал и диких зверей. Для всех он умел найти дело и терпеливо обучить ему.
И все звери, каких только ему ни приходилось держать, становились его добровольными слугами и верными друзьями.
Когда Мурзук подрос, нашлось и для него дело в хозяйстве Андреича.
На деньги, вырученные за шкуру старой рыси, Андреич купил себе козла с козой. У бородатого, сердитого козла был дурной характер. Старику стоило больших трудов загонять упрямца в хлев.
Он обучил это делать Кунака.
Мурзук не отставал от своего друга ни на шаг и каждый вечер помогал ему отыскивать коз, далеко забредавших в лес.
При виде молодой рыси козы в страхе бросались бежать, и загонщикам оставалось только направлять их к дому.
Осенью околел дряхлый Кунак.
С этих пор Мурзук занял в лесной сторожке место собаки. На него перешли все ее обязанности.
Андреич брал Мурзука с собой в лес, обучал загонять дичь на охоте, оставлял сторожить избу, когда сам уезжал в деревню. И Мурзук охотно подчинялся всем приказаниям хозяина.
Слух о ручной рыси старика Андреича прошел по всем окрестным деревням. Люди приходили издалека поглядеть на диковинного зверя.
Одинокий старик был рад гостям. Чтобы их потешить, он заставлял Мурзука проделывать разные фокусы. Гости удивлялись силе, ловкости и замечательному послушанию зверя.
На глазах у всех Мурзук одним ударом лапы перешибал толстые сучья, рвал зубами сыромятные ремни, отыскивал в траве жаворонка, схватывал его на лету и выпускал по первому слову хозяина.
Многие предлагали Андреичу большие деньги за Мурзука. Но старик только головой качал. Он крепко любил зверя и ни за что не хотел с ним расстаться.
Прошло три года.
Душный летний день уже клонился к вечеру, когда на дороге к сторожке Андреича показалась большая телега, запряженная парой. Впереди сидели возница в поддевке и человек в городском пальто и котелке. Позади них к телеге была привязана большая железная клетка.
У ветхого плетня возница придержал лошадей и хотел слезть отворить ворота.
В эту минуту с крыши избы бесшумно соскочила огромная рысь.
В три прыжка зверь очутился у плетня. Четвертым прыжком он легко перемахнул высокий плетень – и внезапно появился перед испуганным возницей.
Лошади шарахнулись в сторону, подхватили и понесли.
Человек в шляпе что-то громко крикнул и замахал руками.
Андреич вышел из избы.
Он увидел, как седок выхватил вожжи из рук возницы и заставил лошадей дать широкий круг по лугу.
– Мурзук! – крикнул Андреич. – Ступай, друг, назад. Нечего тебе гостей пугать. Гляди, уж не новое ли начальство пожаловало?
Мурзук вернулся, лизнул хозяину руку и улегся у его ног.
– Уберите вашего дьявола, – кричал седок. – Лошади разнесут!
– Айда на крышу! – тихонько приказал Андреич.
Рысь ловко вскарабкалась вверх по балкам.
Андреич отворил ворота. Лошади, косясь и вздрагивая, вошли во двор. Седок соскочил и подошел к Андреичу.
– Моя фамилия, – сказал он резким голосом, – мистер Джекобс. Я командирован администрацией Зоологического сада. Вашу ручную рысь я уже видел. Действительно, великолепный экземпляр. Сколько вы желаете за нее получить?
Андреич стоял, оглушенный потоком незнакомых слов.
– Я спрашиваю вас, – нетерпеливо повторил мистер Джекобс, – какую сумму вы желаете получить за рысь?
– Да она не продажная, – испуганно пролепетал старик, – вам это зря сказали.
– Напротив, меня предупреждали, что вы не захотите продать ее. Но это вздор! Я вам даю сорок рублей.
Андреич растерялся. Необходимые слова не шли на память, и он не знал, как отказать этому важному барину.
– Шестьдесят рублей? – предложил мистер Джекобс.
Андреич молча покачал головой, переминаясь с ноги на ногу.
– Иван! – Мистер Джекобс обернулся к вознице. – Распрягите лошадей и задайте им овса. Мы здесь ночуем.
– Милости прошу! – обрадовался Андреич. – Пожалуйте в избу. А я сейчас самоварчик поставлю!
Про себя старик подумал: «Ишь, кипяток какой! Отдай ему Мурзука! Ну, теперь ладно: за чайком объясню все толком».
Мистер Джекобс несколько минут разглядывал спокойно раскинувшуюся на крыше рысь, повернулся и решительно взошел на крыльцо.
Самовар вскипел быстро.
Андреич крикнул с крыльца возницу:
– Ступай, сынок, в избу, чай поспел!
Но кучер не решался двинуться с места: Мурзук снова соскочил с крыши и стоял рядом с хозяином.
За три года он сильно вырос. Теперь от кончика носа до хвоста в нем было добрых два аршина. Он перерос даже свою мать. Он был высок на ногах, плотно сложен, а пышные бакенбарды, грозно растопыренные усы и пучки черных волос на ушах придавали его лицу особенно свирепое выражение. На сером мехе с темными пятнами не было и следа рыжих волос.
– Он смирный! – улыбнулся Андреич, ласково трепля Мурзука по щеке. – Ступай, Мурзук, ступай в лес! Пора тебе на охоту. А понадобишься – позову.
Мурзук неохотно пошел в лес.
Он не любил оставлять хозяина одного, когда приезжали гости.
А у этих был еще такой странный вид! Мурзук в первый раз видел людей в городском платье.
Но слова хозяина – закон. Мурзук перескочил через плетень и исчез в лесу.
За чаем Андреич первый заговорил с гостем:
– Не обижайтесь, гражданин мистер, на старика. Сами рассудите: человек я старый, больной. Без Мурзука никак мне с хозяйством не управиться. Зарез мне теперь без него.
Старик говорил правду: за последние годы он весь поседел и выглядел совсем дряхлым. Ревматизм его мучил.
Но мистеру Джекобсу не было решительно никакого дела до хозяина, ему нужен был зверь. Битый час убеждал он старика продать рысь, просил, угрожал и повышал цену. Ничего не помогало.
– Так вы решительно отказываетесь? – спросил наконец мистер Джекобс, сдвинув брови.
– Не могу, хоть убейте! – твердо сказал Андреич. – Друг он мне, сын родной, а не зверь.
Мистер Джекобс с грохотом отодвинул стул и коротко спросил:
– Где спать?
– А вот сюда пожалуйте! – засуетился Андреич, показывая на лежанку. – Тутотка почище. Овчинный тулуп вам постелю и под голову чего-нибудь разыщу.
Старику было очень неприятно, что пришлось отказать гостю. Он всеми силами старался угодить мистеру Джекобсу чем мог.
В куче старого тряпья попалась ему шкура косули, убитой старой рысью – матерью Мурзука. Шкура была мягка и приятна на ощупь.
Андреич сложил ее вдвое, мехом вверх, и положил гостю в изголовье.
Мистера Джекобса постигла крупная неудача: он проиграл пари. Самолюбие его было жестоко задето, и он не мог спать.
Мистер Джекобс всю жизнь прожил в России. Но в глубине души он был истым англичанином. Он любил упражнять свою волю, заключая трудные пари, и выигрывал их, несмотря на все препятствия.
Служил мистер Джекобс в зверинце, при котором был увеселительный сад. Учреждение это громко называлось Зоологическим садом.
Два дня тому назад заведующий зверинцем передал мистеру Джекобсу дошедшие до города слухи о ручной рыси лесного сторожа.
– Хорошо бы нам, – прибавил хозяин, – заполучить этого зверя. Рысь, говорят, необычайно красива и велика. Она привлекла бы публику в сад. Я было хотел командировать вас за рысью, да боюсь, вам не удастся выполнить поручение. Лесник, говорят, ни за что не расстанется со зверем.
– Командируйте! – сказал Джекобс, пыхнув дымом из коротенькой трубочки.
– Да ведь даром съездите? – равнодушно произнес хозяин.
Про себя он твердо решил получить рысь. Надо было только хорошенько раззадорить мистера Джекобса – и тот достанет зверя хоть из-под семи замков.
– Пари? – предложил англичанин.
«Клюнуло!» – подумал хозяин. Вслух он сказал:
– Напрасно горячитесь, мистер. Дело все равно не выгорит.
– Пари! – настойчиво повторил мистер Джекобс.
– Идет, – пожимая плечами, согласился хозяин.
Пари было тут же заключено, и на следующий день англичанин отправился в командировку.
Мистер Джекобс беспокойно ворочался на лежанке. Он думал о том, какой насмешливой улыбкой встретит его завтра заведующий.
– To pigs dogs! – выругался англичанин, стремительно вскакивая на ноги. – К чертям собачьим! Невозможно спать в такой духоте! Пойду лучше на воздухе лягу.
Он схватил тулуп, сунул под мышку шкуру косули и вышел на крыльцо.
На небе уже занималась заря.
«Увезти насильно зверя? – тоскливо соображал мистер Джекобс, расстилая тулуп. – Возьмешь его голыми руками!» – издевался он сам над собой.
Тут Джекобс расправил шкуру косули, чтобы снова аккуратно сложить ее себе под голову. При этом взгляд его упал на продырявленную дробью кожу животного.
«Здоровый заряд влепил!» – подумал Джекобс.
Он сам был охотник и сразу заинтересовался удачным выстрелом.
«Фью! – свистнул вдруг англичанин: в том месте шкуры, где у козла должны быть рога, дырок для них не оказалось. – Самка! Вот так фунт! Старик-то, видно, маток бьет!»
Еще с минуту вертел Джекобс в руках шкуру косули, что-то усиленно про себя обдумывая. Потом хлопнул себя по лбу и громко сказал:
– All right! Пари выиграно!
Затем Джекобс лег и крепко заснул.
Утром англичанин подошел к Андреичу со шкурой косули в руках и строго сказал:
– Послушайте, это как называется?
– Чего? – не понял старик.
– Шкура косули-самки. Вы застрелили матку. Вот следы дроби.
«Не было печали!» – ахнул про себя Андреич.
Сбиваясь от волнения, он стал рассказывать гостю, как старая рысь при нем прыгнула косуле на спину и как он застрелил хищника на его жертве.
– Толкуйте! – оборвал его англичанин. – Меня баснями не проведешь. Я представлю шкуру вашему начальству. Вы уплатите штраф в двадцать пять рублей и будете лишены места. Я позабочусь об этом.
Ноги подкосились у старика. Он хорошо знал, как строго карает суд лесных сторожей за нарушение охотничьих правил. Чем может он доказать, что дробь попала в животное после того, как оно было убито рысью?
Старый лесничий на слово поверил бы Андреичу: он знал его безупречную службу в течение тридцати лет. Но, как назло, прежний лесничий недавно был сменен молодым. Этот еще и в глаза не видал Андреича.
– Иван! – крикнул Джекобс. – Закладывай лошадей! Мы уезжаем.
Андреич опустился на лавку.
Англичанин хладнокровно раскуривал короткую трубку.
– Вот что! – внезапно обернулся он к Андреичу. – Даю вам две минуты на размышление: или вы отдадите мне рысь – тогда я верну вам шкуру косули, – или вас выгонят со службы. Тогда вам придется расстаться со зверем, потому что с ним ни в одну деревню не пустят. Выбирайте.
Удар был метко рассчитан. Мысли вихрем понеслись в голове Андреича.
Отдать Мурзука? Ни за что! Лучше лишиться места.
Но если дойдет до этого, придется и с Мурзуком проститься. И пойдет старик один-одинешенек скитаться по белу свету, без угла, без пристанища…
Чуял Андреич: недолго ему остается жить. Трудно было старику бросить избу, которую он считал своей.
Выхода не было.
Ни слова не сказал Андреич англичанину. Сходил в избу за ружьем и выстрелил в воздух.
– Готово! – объявил возница, подводя лошадей к крыльцу.
– Ну, хозяин, – обратился мистер Джекобс к Андреичу. – Вот расписка. Я не хочу брать у вас зверя даром. Получите сорок рублей. Подпишитесь вот здесь.
– Не надо мне ваших денег, – сумрачно сказал старик.
В эту минуту стайка дроздов с тревожным криком поднялась с опушки леса.
Почти сейчас же из кустов выскочил Мурзук.
Он был далеко в лесу, когда услышал выстрел Андреича, и быстро примчался на зов хозяина.
Подбежав к старику, зверь бросился ему на грудь и могучими передними лапами обнял его за шею. Старик прижал к себе голову зверя и ласково погладил. Потом подошел к клетке и показал на нее Мурзуку:
– Иди, сынок, сюда!
Рысь весело вскочила на телегу и протиснулась в узкую дверцу клетки. Андреич захлопнул за ней дверцу и отвернулся.
– Утешьте старика, – тихо попросил он англичанина, – обещайте, что будете хорошо обращаться с Мурзуком.
– О, можете быть вполне уверены! – решительно заявил Джекобс. – Он будет нашим любимцем. Сами можете прийти посмотреть.
И англичанин сказал Андреичу адрес зверинца.
Старик проводил телегу за ворота, еще раз простился с Мурзуком и, приказав ему лежать смирно, побрел в избу.
Дома Андреич бросил в огонь шкуру косули, сел перед печкой и горько задумался.
Мурзук спокойно дремал в клетке. Хозяин велел ему лежать здесь. В этом не было ничего странного: Мурзук привык подолгу дожидаться Андреича там, где ему приказано. В конце концов хозяин приходил, и тогда Мурзук снова бежал куда вздумается.
Странно было только, что его куда-то везли незнакомые люди. Но и это не беспокоило Мурзука: разве не мог он в любую минуту толкнуть дверцу лапой, соскочить с телеги и убежать в лес?
До станции доехали скоро. Мистер Джекобс немилосердно гнал лошадей: он боялся, как бы зверь не наделал ему в дороге хлопот.
Первые признаки беспокойства Мурзук обнаружил, когда с грохотом подкатил поезд. Зверь вскочил на ноги и стал зорко вглядываться в толпу, обступившую клетку. Глаза его искали хозяина.
Хозяина не было.
Мистер Джекобс успел добыть разрешение на провоз зверя в багажном вагоне и с большими предосторожностями перенес клетку в поезд.
Поезд тронулся. Лязгнуло под полом железо, застучали колеса.
Тут Мурзук почуял, что дело неладно.
Он ударил лапой дверцу клетки.
Дверца не поддалась.
Мурзук стал бешено метаться из угла в угол, бил лапами направо и налево, грыз прутья клетки зубами.
Все напрасно: толстые железные прутья не поддались даже его страшной силе. Кругом мерно позвякивало железо.
Внезапно Мурзук понял: он попал в ловушку. Это сразу изменило его поведение. Зверь прижался к задней глухой стенке клетки и словно застыл. Только глаза его горели в темноте вагона.
Через шестнадцать часов поезд пришел в город. Шум, грохот, крики не могли нарушить оцепенение зверя. Англичанин нанял подводу и благополучно доставил рысь в зверинец.
Мурзука выпустили в новую, более просторную клетку. Он сейчас же попробовал, нельзя ли отсюда бежать. Слепая ярость отчаяния удесятерила его силы. Но люди хорошо рассчитали прочность постройки: рысь не могла вырваться из тюрьмы. И пока обезумевший зверь метался по клетке, хозяин зверинца любовался им, восхищался его силой, необычайной величиной и красотой.
Потом заведующий повел мистера Джекобса в пивную распивать проигранную ему на пари дюжину пива. В воротах сада оба приостановились. До них донесся долгий, жуткий крик рыси. Он начался с очень высокой ноты, перешел в дикий плач и рев и кончился низким глухим стоном.
– Оплакивает потерянную свободу! – улыбаясь, сказал хозяин и взял Джекобса под руку.
Оба спокойно зашагали к выходу. Эти люди давно привыкли к бесконечно тоскливому крику диких зверей, обреченных на медленную смерть в неволе.
Весь день Мурзук неподвижно пролежал на толстом обрубке дерева, укрепленном в его клетке на высоте двух аршин от пола.
Был понедельник, и сад был закрыт для публики.
Между клетками зверей ходили сторожа. Они убирали сад после большого воскресного гулянья, чистили клетки, кормили зверей.
Мурзуку в клетку просунули на длинной палке кусок конины.
Мурзук не двинулся: тоска убила в нем голод.
Кругом ревели, дрались и топтались в тесных клетках звери. Дальше, в местах, отгороженных толстой проволочной сеткой, хлопали крыльями и пронзительно кричали птицы.
С наступлением темноты сторожа ушли.
Мало-помалу угомонились звери и птицы.
Когда совсем стемнело, Мурзук поднялся.
Теперь человеческие глаза не следили за ним. Он знал это, потому что хорошо видел в темноте и потому еще, что его уши ловили и понимали каждый шорох.
Приступ тупого отчаяния прошел. С новой силой проснулось желание бежать. С ним вместе проснулся голод.
Мясо все еще лежало на полу у самой решетки. Прежде чем приняться за него, Мурзук осторожно огляделся.
В соседней клетке слева были волки. Четверо из них спокойно спали, свернувшись как собаки. Пятый сидел, упершись передними лапами в землю. Глазами он равнодушно уставился прямо перед собой.
Мурзук видел, что волки не обращают на него внимания. Значит, можно схватить мясо и вскочить с ним на сук.
Но справа раздался шорох.
Мурзук увидал в соседней клетке большую пятнистую кошку с длинным пушистым хвостом.
Кошка кралась к решетке, рядом с которой лежало мясо. Она могла достать его своей длинной лапой.
Мурзук почувствовал внезапный прилив ярости.
Хищник не терпит возле себя другого хищника родственной ему породы. Между кошками эта родственная ненависть особенно сильна.
Пятнистый зверь осторожно просунул лапу между прутьями. Взгляд его впился в неподвижную фигуру рыси.
Мурзук не шелохнулся.
Глаза зверя перебежали с него на мясо. Лапа просунулась дальше. Когти вонзились в конину.
Мурзук прыгнул.
Движение было так быстро, что пятнистая кошка не успела отдернуть лапу.
Болезненный вой оглушил Мурзука. Вор отпрянул. Мурзук быстро схватил мясо в зубы и вскочил на сук.
Раненый зверь с яростным воем бросился на решетку, но упал, ударившись о железные прутья.
Мурзук сообразил, что в середине своей клетки он в полной безопасности.
Не обращая больше внимания на бесновавшегося противника, он принялся за мясо.
Чутье у Мурзука было неважное. Сразу он не разобрал, что мясо тухлое. Это сказали ему теперь его длинные, замечательно чувствительные усы. Он ощупал ими разлагающуюся конину и с отвращением бросил на пол. Никогда еще Мурзук не ел падали.
Голод страшно мучил зверя. Он тщательно осмотрел всю клетку, но не нашел больше ничего съедобного.
Тогда Мурзук испустил тихое, тонкое, тоскливое мяуканье.
Словно в ответ ему, из темноты раздался ужасный хохот и вой.
Шерсть дыбом встала на всем теле Мурзука. Спина его выгнулась, как у кошки, когда она готовится к защите.
Отвратительный вопль гиены был словно сигнал для других зверей.
Сейчас же рядом с Мурзуком поднялись, завыли волки.
Подальше заплакал шакал.
В другом ряду клеток – напротив – один за другим заревели медведи: их было много в зверинце.
Издали донесся жуткий крик филина. А в промежутках между ревом и криками слышался тяжелый, мерный топот чудовищных ног слона.
Внезапно все другие звуки покрыло раскатистое рычание льва.
Мурзук задрожал всем телом. Ему не надо было и видеть зверя. Он чувствовал, что этот голос принадлежит огромной кошке, что она гораздо сильней и больше его самого.
Крик зверей оборвался так же внезапно, как начался.
Понемногу улеглось и возбуждение Мурзука.
Голод жег его внутренности.
Легкий шум под полом сразу привлек внимание Мурзука. Он соскочил с дерева. Глаза его впились в небольшую черную дырку в полу.
Прошла минута напряженного ожидания.
В темном отверстии блеснули глазки маленького зверька. Еще через минуту из-под пола выскочила крыса и стрелой помчалась к мясу.
Мурзук проворно прихлопнул ее лапой.
Голод не заставил его сразу растерзать добычу.
Мурзук снова насторожился и терпеливо ждал.
Скоро опять послышался шорох под полом. Вторая крыса высунулась из подполья и была мгновенно подхвачена когтистой лапой.
Охота продолжалась больше часа. Уже восемь мертвых крыс лежало вокруг Мурзука.
Девятая заметила хищника из подполья. Она скрылась. Под полом раздался топот целой армии крыс – и все смолкло. Мурзук понял, что крысы ушли из подполья, – и принялся за обед.
Первые лучи зари застали Мурзука за работой. Он схватывал зубами прутья решетки и тряс их.
Один из прутьев слегка зашатался. Мурзук стал неистово трясти его. Прут заметно поддавался, раскачиваясь все сильней и сильней.
Вдруг послышались шаги по песчаной дорожке между клетками.
Мурзук отскочил от решетки и забрался на дерево.
Сторож первым делом подошел к клетке рыси.
Зверь спокойно лежал на обрубке дерева. Он выглядел сытым и довольным.
Сторож почесал в затылке.
– Мясо не тронуто, а зверь будто сыт… Другие, как сюда попадут, места себе не находят, а этот и в ус не дует. Должно, привык взаперти сидеть.
Публика рано начала собираться в сад.
Когда первые посетители вошли в ворота, мистер Джекобс заканчивал свой утренний обход зверинца. Он остановился перед клеткой рыси и подозвал сторожа.
– Рысь не съела вчерашнего мяса. Оставить в клетке. Нового не давать, пока это не будет съедено.
– Мясо-то и сейчас того… – робко возразил сторож, – с душком. Зверь, должно, к свежему привык.
– Делайте, что вам говорят! – вспылил англичанин. – Если зверей кормить свежим, сад через месяц в трубу вылетит.
Сторож молчал. Ослушаться мистера Джекобса он не смел: англичанин был помощник заведующего.
В это время к клетке Мурзука подошла группа школьников.
Толстенький учитель, в пенсне и с соломенной шляпой в руках, вежливо обратился к мистеру Джекобсу:
– Скажите, пожалуйста, этого зверя, верно, недавно поймали?
– Да. Он только вчера привезен.
– Это сразу видно! Смотрите, дети, какой у него злобный и дикий вид. Он прямо съесть готов нас глазами.
Это была правда: Мурзук насторожился и злыми глазами следил за каждым движением людей. В последние два дня в нем произошла большая перемена. Пока Мурзук жил у Андреича, он не чувствовал вражды к людям. Теперь же в клетке зверинца сидел хищный зверь из тех, что вечно прячутся в темной чаще леса. Он ненавидел и боялся людей. Ему было невыносимо сидеть открыто, у всех на глазах.
– Это рысь, – продолжал учитель, – пантера наших северных лесов. Водится в европейской России и в сибирской тайге. В культурных странах Западной Европы давно уже истребили этих опасных хищников. В Германии, например, последняя рысь была убита в середине прошлого столетия.
– Их убивают за то, что они нападают на людей? – спросила маленькая девочка.
– Ну, на человека-то разве только раненая рысь бросится. Вот дичь…
– А это кто? – спросил один из мальчиков, показывая на крупную пятнистую кошку в соседней клетке.
– Это пантера, или леопард, – сказал учитель. – Водится в Африке и в Южной Азии.
– А кто сильней – рысь или леопард? – спросил другой мальчик.
Учитель не успел ответить.
– Смотрите, – закричала девочка, показывая на леопарда, – у него лапа в крови!
Мистер Джекобс быстро подошел к клетке.
– Вы невнимательно смотрите за зверями! – строго сказал он сторожу. – Надо почаще ночью обходить клетки. Нет сомнения, что это рысь подралась ночью с леопардом. Давайте ей поменьше мяса, пока она не перебесится.
Подошли новые посетители, разглядывали рысь, старались вывести ее из терпения. Мальчики даже кидали в нее песком.
Мурзук весь день сидел как на иголках.
А ночью снова принялся расшатывать железный прут.
Тянулись дни. Железный прут все еще держался нижним концом в каменном полу клетки.
Мурзук жестоко страдал.
Осторожные крысы ни разу больше не показывались из подполья. Долгий голод заставил Мурзука есть тухлую конину. Но и этой пищи не хватало. Под густой шерстью рыси отчетливо выступали ребра.
Днем Мурзук казался ко всему равнодушным. Никакие приставанья публики не могли его вывести из себя. Что бы ни делали люди, он неподвижно лежал на своем дереве.
Только по ночам он оживлялся.
Быстро съедал мясо и сейчас же принимался за решетку. Целыми часами раскачивал все тот же шатающийся прут.
Сторожа не замечали его работы: шатающийся прут был в темном углу клетки.
И вот через два месяца после того, как он попал в клетку, Мурзук почувствовал, что скоро вырвется на свободу.
Прут совсем раскачался. Еще несколько сильных ударов – и он выскочит из своего гнезда в полу.
Это было под утро. Показались люди.
Мурзук давно научился терпенью. Он опять залез на свой сук. Отложил бегство до следующей ночи.
В этот день было особенно много публики в саду.
Уже давно хозяин напечатал объявления в газетах, что со дня на день ожидается прибытие из Африки человекообразной обезьяны. Наконец ее привезли.
Это была огромная самка гориллы. Всю дорогу ее держали связанной. Теперь выпустили в просторную клетку и развязали путы.
Увидев, что она не может вырваться из клетки, горилла пришла в бешенство. Она яростно бросалась на стены, кусала и дергала прутья, лаяла и била себя кулаками в грудь. Когда и это не помогло, обезьяна впала в ужасное отчаяние. Она села на землю, схватила себя волосатыми руками за голову и стала раскачиваться. Хриплый вой перешел в рев и плач.
В родном лесу у нее остался детеныш, которого она кормила молоком.
Люди отворачивались от клетки.
А звери начали кричать. Им передалась тоска обезьяны.
Заплакали шакалы, всхлипывая, как дети. Завыла, захохотала гиена. Медведи и волки заревели и заметались в своих клетках.
Раскатистое рычанье льва утонуло в общем крике зверей.
У людей мурашки забегали по спине. Публика в страхе бросилась к выходу.
Мистер Джекобс, почуяв недоброе, послал одного из сторожей за винтовкой, другому велел вызвать пожарную команду. Звери еще ни разу не приходили в такое возбуждение.
Пронзительно кричали птицы.
Высоко задрав хобот, неистово трубил слон.
Всегда спокойная рысь кидалась на решетку своей клетки.
Мистер Джекобс заметил, что один из прутьев решетки дрожит и качается при каждом ударе. Подбежал запыхавшийся сторож и подал англичанину винтовку. Тот поспешно направился к Мурзуку. Со всех сторон из клеток сверкали налитые кровью глаза.
В эту минуту сзади раздался испуганный крик сторожа.
Мистер Джекобс быстро обернулся. Он увидел, как белый медведь с треском распахнул сломанную дверцу своей клетки.
Огромное тело зверя грузно вывалилось наружу.
Но через мгновение медведь с ревом вскинулся на задние лапы и шагнул к англичанину. Сейчас рассвирепевшее чудовище сомнет его под собой. Он вскинул винтовку. Мушка плясала у него перед глазами, никак не попадая в разрез прицела. Мистер Джекобс выпустил наугад все пять пуль своей винтовки. Зверь вдруг перестал реветь, закачался и рухнул на землю. Одна из пуль попала ему в глаз, другая в ухо.
Мистер Джекобс, не глядя, вставил в ружье новую обойму.
– Рысь! – закричал он сторожу. – Прут качается.
Сторож подбежал к клетке Мурзука.
Мурзук изо всей силы бросился на решетку.
Прут погнулся и выскочил из гнезда в полу.
Сторож испуганно вскрикнул.
Голова зверя просунулась наружу.
– Стреляйте! – закричал сторож и побежал назад.
В это мгновение сильная струя воды ударила в глаза Мурзуку. Ослепленный, испуганный, зверь отскочил от решетки.
Вода из брандспойта валила его с ног.
Пожарные быстро подставили к сломанной решетке переносную клетку. Выход был закрыт.
Струю брандспойта направили на других зверей. Все клетки были залиты водой.
Перепуганные звери забились в углы.
Бунт был усмирен.
Тяжело жилось Андреичу без верного друга. Здоровье стало совсем плохое. Старик с трудом передвигал ноги.
С тех пор как англичанин увез Мурзука, прошло уже три месяца. Надвигалась суровая северная зима.
«Пора, видно, пришла мне помирать, – подумал Андреич. – Перед концом хоть друга повидаю в последний раз. А там и на покой можно».
Старик подал прошение об отпуске и отправился в путь-дорогу.
За тридцать лет житья в сторожке Андреич крепко свыкся с лесом. Трудно пришлось ему в городе. Насилу разыскал зверинец.
Старик купил у входа билет и пошел искать Мурзука.
Первыми шли клетки с птицами.
В углу, отгороженном высокой проволочной сеткой, Андреич увидал большую, незнакомую ему птицу. Она сидела на сухом дереве, вся скорчившись и сутуло вобрав в плечи крючконосую голову на длинной голой шее. Птица подняла огромные темные крылья над головой, словно хотела ими закрыться от всего, что видела кругом.
«Гриф», – прочел Андреич надпись на дощечке. И подумал: «Тошно, поди, тебе здесь. Привык в поднебесье летать».
Дальше плавали в бассейне разных пород утки, гуси, лебеди, чайки. По краю водоема важно расхаживал длинноногий журавль и сновали мелкие кулички.
Андреич сразу приметил, что над бассейном не было сетки.
«Должно, ручные, – подумал он. – Только что же они больно невеселые?»
Одна из чаек приподнялась с воды и замахала в воздухе обрубками крыльев.
Старик торопливо отвернулся. Он стал глядеть на просторную клетку с целой стаей чижей, снегирей, щеглят и других певчих птиц.
Они напевали и чирикали, неугомонно перепархивая с ветки на ветку.
Только один красногрудый снегирь сидел нахохлившись внизу, на кормушке с конопляным семенем.
Андреич внимательно поглядел на него и покачал головой.
– Слышь, сынок, – обратился он к стоявшему рядом с клеткой сторожу, – эту птаху, что на кормушке сидит, хохлится, отсадить бы надо. Больная. Гляди, глаза закрыла. Пропадет к утру.
– Сами знаем! – грубо сказал сторож. – Не наша печаль больных подбирать. Там у них, – сторож кивнул на клетку, – санитары есть. Небось подберут.
Андреич в недоумении посмотрел на клетку. О каких санитарах говорил ему сторож?
Вдруг из дырки в дальнем углу выскочила крыса, стремглав пронеслась по клетке и скрылась в другой норке. Сейчас же за ней высунулась вторая, понюхала воздух и юркнула назад, мелькнув длинным голым хвостом.
Старик вздрогнул. Ему сразу представилась ночь в зверинце. Больной снегирь темным комочком прилепился к кормушке. Из черных дырок выскакивают крысы, хватают птицу и тащат к себе в подполье. Оттуда раздается их отвратительный визг и шум драки из-за теплой, еще живой добычи.
На деревце в клетке просыпаются встревоженные птицы. Некоторые из них уже чувствуют приближение болезни. Всех их ждет один и тот же конец, когда, ослабев, они опустятся вниз.
Андреич поспешно пошел дальше.
Перед ним потянулся длинный ряд клеток с белками, зайцами, лисами.
Старик не узнавал знакомых зверей. Он привык их видеть живыми, быстрыми, мелькающими в траве и ветвях. А тут, в клетках, сидели словно чучела их, с тусклыми, мертвыми глазами и вялыми движениями, ко всему равнодушные.
Толпа народа стояла у клеток с бурыми медведями.
Один из зверей сидел на краю своей клетки. Ноги он свесил вниз и передними лапами держался за прутья загородки.
В умных глазах медведя Андреичу почудилась такая тоска, что он поскорей отвел от них взгляд.
Он с тревогой искал глазами Мурзука.
До него донеслись слова какой-то женщины, указывавшей детям на толстоголового быка с облезлой шерстью на дряблой морщинистой коже.
– Этот зубр так стар, – говорила женщина, – что никогда не ложится. Он боится больше уж не встать. А спит прислонившись боком к стене. Устанет один бок, он приткнется другим – и дремлет.
Жалость и тревога росли в груди Андреича. За все тридцать лет жизни в лесу он ни разу не видал дряхлого зверя. Там, среди животных, царил милосердный закон смерти на ходу. Здесь звери и птицы не жили – прозябали взаперти, когда были полны сил и здоровья, и долго мучились, одряхлев, дожидаясь запоздалой смерти. Старик со страхом думал о Мурзуке. Признает ли он хозяина? Теперь ему все люди должны казаться врагами.
Публика запрудила проход у клетки леопарда.
Над шапками и шляпами Андреич увидал знакомую голову зверя с бакенбардами и черными кисточками на ушах.
Старик заволновался. Он попробовал пройти сквозь толпу, но его оттеснили.
Тогда, не соображая, что делает, он полез через невысокую деревянную загородку, отделявшую клетки от публики. Кто-то испуганно крикнул ему:
– Дедушка, берегись!
Но было уже поздно: старик приник лицом к решетке.
Публика ахнула: рысь широким прыжком кинулась на старика.
Тут произошло то, чего никто не ожидал: рысь лизнула старика прямо в губы и радостно заурчала.
– Узнал, сынок, – бормотал Андреич, забыв обо всем кругом себя, – узнал, родимый!
Он просунул руки за загородку и гладил костлявую спину зверя.
Публика пришла в неистовый восторг.
– Ай, дедушка! Ну, молодчина! Видно, прежде его был зверь. Зверь-то – вот умный, как собака! Признал хозяина!
– Прошу разойтись! – раздался вдруг резкий голос за спиной зрителей. – Гражданин, потрудитесь сейчас же выйти за барьер.
Мурзук грозно зарычал. Андреич обернулся.
Перед ним стоял мистер Джекобс, сердито нахмурив брови.
– Дозвольте, мистер, с сынком проститься? – робко попросил старик.
– Выходите, я вам говорю! – закричал англичанин. – За барьер ходить строго воспрещается.
– Да зверь его не тронет, – заступился кто-то из публики.
– Сторож! – позвал Джекобс. – Как вы смеете допускать такое безобразие! Сейчас же выведите старика.
– Уйду, уйду! – заторопился Андреич, еще раз погладил тощие бока Мурзука и кряхтя полез через загородку.
Публика бросилась помогать ему. По адресу мистера Джекобса посыпались ругательства.
Андреич испугался скандала. Он старался поскорей отойти дальше от клетки.
Мурзук рычал и рвался ему вслед.
Не так просто было Андреичу избежать расспросов публики. Его обступили, просили рассказать, где он поймал рысь, долго ли держал, почему зверь так любит его.
Только через полчаса Андреичу удалось скрыться от любопытных в каком-то узком зловонном проходе между задами клеток.
Андреич устало прислонился к стене. В голове у него стоял шум.
Старик припомнил все, что видел в зверинце. Он много бы отдал, чтобы выкупить отсюда любимого зверя. Но Андреич отлично понимал, что новые хозяева ни за что не выпустят свою жертву.
Отчаяние брало старика: оставить Мурзука на такое мученье!
В проходе было темно и тихо. Андреич невольно прислушивался, не услышит ли еще раз голос Мурзука?
Понемногу он стал различать тонкое, жалобное мяуканье рыси. Оно слышалось где-то совсем близко, точно Мурзук был рядом.
Андреич взглянул на стену. Его глаза различили в ней железную дверь и засов на ней.
«Это его клетка! – сообразил старик. – Он здесь, рядом».
Неожиданная догадка мелькнула у него в голове: вытащить вот этот засов – и Мурзук выйдет на волю!
Сейчас же в груди захолонуло от страха: «А как поймают? Тогда пропали оба!»
Опять за стеной послышалось тоскливое мяуканье.
«А будь что будет! – решился Андреич. – Тот не человек, кто об звере не сочувствует и за себя трусит».
Старик дернул засов. Железо громко звякнуло, и тяжелый болт упал на землю.
Андреич испуганно оглянулся.
Мимо прохода быстро прошагал мистер Джекобс.
Андреич проворно выбрался через другой конец прохода.
В саду было светло. Громко играл духовой оркестр, визжала публика на американских горах. Андреич торопливо шагал к выходу. Ему казалось, что сзади его догоняет Джекобс, и он не смел оглянуться.
Мысли путались: «Догадаются, кто засов отодвинул? А что, если Мурзук меня сейчас здесь нагонит? Вырвется – застрелят! Либо сторож прежде зверя заметит, что болт вынут?»
Эта последняя мысль больше всего напугала старика: вдруг не удастся побег Мурзука? И опять Андреич вспомнил торчащие ребра рыси, тоскливые глазки медведя, птиц с подрезанными крыльями, больного снегиря.
Жалость с новой силой охватила старика: «Там будь что будет, лишь бы Мурзук вырвался!»
И долго еще, уже подходя к вокзалу, старик упрямо твердил:
– Тот не человек, кто об звере не сочувствует!
Наутро после появления Андреича мистер Джекобс поднялся очень рано.
У него была привычка перед отправлением на службу упражняться в стрельбе из малокалиберки.
Жил он рядом со зверинцем. Задней стеной его дом выходил на пустырь.
На пустыре была большая лужа и свалка разного мусора и отбросов. Сюда собирались голуби, галки, вороны, и мистер Джекобс стрелял их с чердака.
– Меткая стрельба пулей, – говорил он, – требует ежедневной тренировки. И непременно по живой цели.
После случая в зверинце мистер Джекобс хотел быть уверенным в своем выстреле. Он хорошо знал, что только счастливая случайность помогла ему свалить двумя пулями вырвавшегося из клетки медведя.
И в это утро, быстро одевшись, Джекобс схватил винтовку и поднялся на чердак.
Там было темно. Только через отверстия в крыше падал узкими полосами мутный свет.
Мистер Джекобс подошел к одному из этих отверстий и выглянул наружу.
Внизу на куче мусора, около лужи, сидела стая голубей. Птицы не замечали стрелка.
Мистер Джекобс тщательно, с упора прицелился в одну из них и выстрелил.
Раненный в крыло голубь судорожно забился и покатился с крутой кучи. Стая взлетела, но снова опустилась на землю: кругом никого не было видно.
Мистер Джекобс прицелился в другого голубя.
В это время сзади него что-то зашуршало.
Он обернулся.
Ему почудилось, будто два блестящих глаза смотрели ему в спину и мгновенно потухли, как только он повернулся к ним лицом.
«Кошка!» – подумал мистер Джекобс.
Он снова стал прицеливаться в голубя.
Но неприятное ощущение устремленных в спину глаз не покидало его. Он никак не мог сосредоточить внимания на своей цели.
– Брысь! – громко крикнул он в темноту.
В углу опять послышался легкий шорох.
На мгновение мистер Джекобс увидал под черным сводом крыши два горящих глаза. И снова ничего не стало.
– Что за черт! – выругался англичанин. – Погоди же, я тебя живо сниму оттуда!
Он нервничал и злился на себя за это.
Теперь он успел уже немного привыкнуть к темноте. В том месте, где минуту тому назад зажглись таинственные глаза, он различил нагроможденные друг на друга пустые ящики.
Мистер Джекобс поднял винтовку и наугад выпалил в один из них.
Пустой ящик с грохотом слетел на пол.
В полосе света мелькнула голова и белая грудь рыси.
Мистер Джекобс успел выпустить еще два заряда.
Одна из пуль как ножом срезала конец короткого хвоста зверя.
Потом тяжелое тело рыси со всего маху ударило стрелка в грудь. Он упал.
Винтовка с треском ударилась об пол – и все смолкло.
А через полминуты крупная рысь выскочила через узкое отверстие и исчезла за поворотом крыши.
Мурзук оглянулся.
Сзади лежал большой пустырь. С трех других сторон тянулись бесконечные крыши и глубокие провалы улиц между ними.
Выбора не было: он должен был избегать открытых мест.
Мурзук добежал до конца крыши, слез на землю, перескочил на другой дом, там на третий – и так направился к центру города.
На улицах уже показались прохожие.
Шли на завод рабочие. Один из них случайно поднял голову вверх и удивленно крикнул:
– Гляди, ребя, какая кошка огромадная!
Но Мурзук уже скрылся за трубой.
А в зверинце в это время сторож заметил исчезновение рыси и поднял тревогу. Он клялся, что ночью дважды обходил клетки и все звери были на местах.
Он не мог знать, что уже под утро Мурзук случайно прислонился к задней дверце и неожиданно очутился в узком проходе между клетками.
И никто не видал, как зверь осторожно прокрался через весь сад, перелез через высокую ограду и взобрался на первый попавшийся дом; как он там спрятался в пустых ящиках на чердаке и встретил своего врага.
Было три часа дня, когда толстенький учитель вышел из школы и сел в трамвай.
Он только что рассказывал детям о диких кровожадных зверях, которые рыщут в больших дремучих лесах. Он так увлекательно описал охоту на них, что несколько мальчиков решили бежать в тайгу, когда окончат школу.
Теперь учитель ехал домой и думал, что он и сам бы не прочь поохотиться на медведя или тигра.
На первой же остановке в вагон ворвался маленький газетчик. Он размахивал сложенным листком и кричал:
– Вечерний выпуск! Страшное убийство человека зверем! Зверь бродит по городу. Остерегайтесь ходить на чердак!
– Гражданин! – обратился он вдруг к учителю. – Купите газету: ваша жизнь в опасности!
– Что такое? Что ты выдумываешь? – подскочил толстенький учитель. – Давай сюда газету!
На первой странице было напечатано крупными буквами: «Сегодня ночью из клетки Зоологического сада вырвалась рысь. На чердаке соседнего с садом дома в луже крови обнаружен труп служителя зверинца. Зверь-убийца еще на свободе».
Дальше в большой, наспех составленной заметке сообщалось, что рано утром рысь замечена прохожими на крыше одного из домов за три квартала от зверинца.
Днем в центре города трубочист чуть не был сброшен зверем с крыши пятиэтажного дома.
Тут же было помещено подробное описание рыси, ее образа жизни, необычайной кровожадности, ловкости и силы.
Судя по этой статье, выходило, что рысь гораздо опаснее тигра, льва и вообще всех хищных зверей.
Статья заканчивалась словами: «Всякий хищный зверь, хоть раз отведавший человеческой крови, теряет страх перед людьми и становится людоедом. Не желая способствовать панике в городе, мы все же не можем не посоветовать всем обывателям нашего города тщательно остерегаться встречи с рысью, в особенности избегать темных чердаков.
Полицией приняты все зависящие меры, и мы не сомневаемся, что зверь будет пойман или застрелен в ближайшие же часы, несмотря на свою замечательную способность прятаться и ускользать невредимым даже от опытных охотников».
Толстенький учитель опустил газету, снял пенсне и вытер холодный пот со лба. Ему уже не хотелось охотиться на диких зверей.
Он вспомнил, как месяц тому назад разглядывал рысь в зверинце. Даже в клетке она производила такое жуткое впечатление. Что, если ему придется теперь встретить ее на улице?
Мурашки забегали по спине учителя.
Он уже решил никуда не выходить из дому, пока не узнает, что зверь пойман. Дома у него висело охотничье ружье, из которого он стрелял летом рябчиков и перепелок. Он может его зарядить пулей и защищаться, если рысь вздумает забраться к нему в квартиру.
Через десять минут вагон подошел к остановке, где учителю надо было слезать.
Всю дорогу до дому учитель поглядывал вверх, на крыши.
На углу городского сквера против его окон стояла кучка народу. Какой-то оборванец, коротенький и толстый, хвастливо уверял, что его рысь не тронет, потому что дикие звери бросаются только на длинных и тощих.
У толстенького учителя немножко отлегло от сердца.
Войдя в свой дом, учитель долго осматривал снизу лестницу, прежде чем по ней подняться. Его квартира была в третьем этаже, под самой крышей.
Никогда еще он с такой быстротой не отпирал ключом двери, как в этот раз.
Наконец-то он был дома! Обедать он сел только после того, как тщательно осмотрел все задвижки на окнах.
После обеда учитель протер пенсне и уселся в кресло против окна. Заряженный пулей дробовик стоял рядом с ним. Теперь толстенький человек чувствовал себя храбрым. Он открыл форточку и стал прислушиваться к доносившимся с улицы голосам.
– Экстренный выпуск! – звонко крикнул газетчик, вывернувшись из-за угла. – Зверь-людоед все еще на свободе! В городе объявлено осадное положение!
Через минуту пробежал другой газетчик.
– Приказ всем обывателям! – орал он во все горло. – Кто заметит рысь, немедленно давать знать по телефону в полицию! Во всех участках города дежурят наряды городовых с заряженными винтовками! Рассказ очевидца о нападении людоеда на кошку!
Публики на улице было мало.
Торопливо проехал извозчик, погоняя худую клячу. Седок беспокойно поглядывал вверх.
На минуту улица совсем опустела.
Вдруг белая кошка галопом промчалась через улицу в сквер. За ней широкими скачками пронесся большой серый зверь.
Оба исчезли из глаз раньше, чем учитель пришел в себя.
Он вскочил с кресла, бросился к телефону и бешено забарабанил пальцами по кнопкам.
– Алло! Барышня! Барышня же! – кричал он в трубку. – Вы спите? Алло! Полицию! Какую там юстицию! По-ли-цию!!! Дежурный? Квартальный? Алло, алло! Дежурный? Рысь! В сквере! За кошкой! Сейчас! Стойте, стойте! Запишите: сообщил учитель Трусиков. Да-да, закончили!
Учитель повесил трубку и снова бросился к окну.
Через пять минут примчался отряд конной полиции. Городовые спешились и цепью окружили сад.
Учитель видел, как цепь по сигналу медленно двинулась между деревьями.
Люди держали ружья наизготовку.
Трусиков был доволен: рысь окружена.
Она будет убита, и все узнают из газет, что это он, учитель Трусиков, освободил город от страшного людоеда.
Ночью этого позднего осеннего дня двое бродяг сидели на каменной набережной широкой реки.
Яркая луна освещала их рваную одежду и бросала густую тень на лица, скрытые круглыми козырьками кепок.
Им не хотелось идти в ночлежку. Они коротали длинную ночь, изредка перебрасываясь фразами.
– Ты чего ржешь? – спросил один, поджимая под себя длинные, тонкие, как палки, ноги.
– А вспомнил, как вчера зверя травили, а я напугался, – ответил другой, короткий и толстый.
И, не дожидаясь приглашения, стал рассказывать:
– Захожу это я днем в городской сквер – публику поглядеть. Забрался, где потемней, сел на лавочку да и вздремнул малость. Просыпаюсь – мать честная! – кругом полиция. Ну, думаю, попал в переплет: облава! Однако гляжу: городовые с винтовками наперевес, идут нога за ногу, а сами все вверх глядят, по деревам.
«Что за дьявол! – думаю. – Тут что-то не то. Если б им меня надо было, так рост мой известен в полиции: два аршина три вершка. Они буркулами-то понизу шарили б! Чего, – думаю, – они по верхам ищут?»
Глянул я вверх – язви тя! – прямо надо мной сидит на суку огромадный серый зверь. Тут я разом смекнул: рысь это, что из клетки вырвалась. Портрет я ейный только перед тем в газетке видал.
«Эге, – думаю, – это тебя, дружище, накрыть хотят!»
Тут как раз фараон один подошел. Спрашивает: не видал зверя?
Я мигом прикинул: скажу – он зверя бац, а потом меня признает и заодно сцапает. А не скажу – дальше пройдет.
Я и говорю: «Никак нет, – говорю, – не случилось видеть».
Он и пошел. На дерево, под которым я сидел, даже и не глянул. Я голову поднял: сидит зверь на суку, не шелохнется и глаза потушил.
Подмигнул я ему. «Ну, – говорю, – товарищ дорогой, ловко мы с тобой фараонов провели! Счастливо, – говорю, – оставаться!» И айда из сада.
– Балда! – спокойно сказал длинноногий. – Дуракам счастье само в руки лезет, да взять они его не умеют. Я б на этом деле большую деньгу нажил.
– Держи карман! – захохотал коротенький.
– Вот те и держи! Не читал, што ли, шило тебе в бок, что за этого беглого зверя сто целковых премия назначена?
– Врешь? – Коротенький даже подскочил.
– Сам объявление читал. На всех углах вывешено. Зверь, слышь, лютый. Сразу одного человека угробил. За одну только указку, где он прячется, четвертной сулят.
Коротенький даже сплюнул с досады:
– Вот маху дал! Кабы знать, так… эх!
– Теперь, пишут, расследуют, кто его из клетки выпустил. Дознались, что третьева дня к нему приходил старик один деревенский. Адрес его ищут. Как пить дать – засыпется старикан.
Бродяги замолчали.
Где-то в пустой улице залаяла, залилась собака.
– Ишь надсаждается! – сказал длинноногий. – Словно бы лису гонит.
Лай продолжался.
Теперь уже ясно слышали бродяги переливчатый, со взвизгом голос гончей, бегущей по свежему следу.
– А ведь вправду – гонит! – изумленно сказал короткий.
Он обернулся, поглядел на улицу и вдруг схватил товарища за руку:
– Летит – не поймать! Никак рысь!
Оба увидали беззвучно скачущего по темной стороне улицы зверя. Гораздо дальше, в конце длинной улицы, внезапно выскочила из-за угла собака.
Бродяги не успели сообразить, что им делать.
Рысь промчалась в ста шагах от них и шумно кинулась в воду.
– Лодку! – спохватился длинноногий. – Вон у баржи прицеплена. Поймаем – награду дадут.
Оба разом бросились к барже. Через минуту оба были в лодке.
Собака подбежала к реке и заметалась на берегу.
– Режь конец! – скомандовал длинноногий, вытаскивая из-под банки весло.
Коротконогий полоснул ножом по веревке, лодка оторвалась и поплыла по течению.
– Грести как же? – растерянно спросил коротконогий. Вместо второго весла в лодке лежал багор.
– Жарь багром! Догоним!
– Гляди, деньги пополам! – предупредил коротконогий.
На берегу, потеряв след, досадливо выла собака, мечась по набережной.
Впереди чуть заметно мелькала голова рыси в залитых луной волнах.
Бродяги гребли изо всех сил.
Минут через пять коротконогий обернулся к товарищу.
– Близко! – зачем-то шепотом сказал он.
Рысь громко фыркала перед самым носом лодки.
– Заворачивай нос! – скомандовал длинноногий. – Я ее веслом по кумполу.
Коротконогий не послушал: ему самому хотелось убить зверя. Он ударил багром в ныряющую голову, но промахнулся.
Длинноногий перескочил с кормы на нос, оттолкнул товарища и замахнулся веслом.
Зверь плыл у самой лодки.
Длинноногий со всего маху опустил весло ему на голову.
Зверь увернулся.
Весло плеснуло по воде и выскользнуло у бродяги из рук.
– Бросай багор! – завопил длинноногий.
Коротконогий нацелился в шею животного и метнул багор, как копье.
В то же мгновение рысь выскочила из воды всей передней частью тела.
Багор пролетел мимо. Передние лапы зверя коснулись борта.
Скачок – и Мурзук очутился в лодке, готовый к новому прыжку.
– Скакай! – отчаянно закричал длинноногий и махнул за борт.
Но коротконогий был уже в воде.
Вода оказалось страшно холодной. Все же бродяги чувствовали себя в ней лучше, чем в лодке, с глазу на глаз с разъяренным зверем.
К счастью, до берега было недалеко.
Через несколько минут бродяги, отчаянно ругаясь и отплевываясь, вылезли на набережную. Вода ручьями текла с них.
Лодка с Мурзуком плыла далеко по течению.
Лодка быстро вынесла Мурзука за черту города. Зверю не хотелось снова лезть в холодную воду. Он терпеть не мог воды, как все кошки, и попал в реку не по своей воле.
Светало.
Перед глазами Мурзука проплывали деревни, рощи, поля.
Дальше река делала крутой поворот.
Лодка понеслась у самого берега. Здесь, на песчаном обрыве, тянулся сосновый бор.
Мурзук спрыгнул в воду и через минуту взобрался на кручу.
Бор был редкий и без подлеска. Спрятаться в нем было трудно.
Все же это был настоящий лес, и Мурзук в первый раз с тех пор, как покинул сторожку Андреича, почувствовал себя хорошо. Глаза его блестели.
Мурзук быстрой кошачьей рысью побежал вперед. Ему хотелось есть, и он сильно устал, но сейчас было не до отдыха. Он не обращал внимания на маленьких птиц, поднимавшихся с земли при его приближении. Охота за ними требовала задержки, а он спешил добраться до густого леса.
Только когда дорогу ему перебежала мышь, Мурзук быстро схватил ее и съел на ходу.
Лес опускался под гору. Стали попадаться ели и березы. Деревья росли чаще. Под ногами был мягкий сырой мох.
Мурзук бежал вперед, все по одному и тому же направлению.
Сам зверь не отдавал себе отчета, куда он бежит. Но в груди его был словно компас, который направлял его бег. Невидимая стрелка этого несуществующего компаса указывала на северо-восток. Там, за сто километров от места, где находился зверь, стояла избушка старика Андреича и темнел родной лес Мурзука. Леса и реки, поля и деревни раскинулись между зверем и далекой целью его путешествия.
Солнце уже высоко стояло над деревьями. Мурзук пробирался теперь по густой чаще.
Наконец он выбрал сухое местечко под ветвями большой ели, примял брюхом мох и опавшую хвою и лег, свернувшись клубком. Через минуту он уже крепко спал.
Прошло часа два. В воздухе закружились снежинки.
В лесу было тихо. Только на макушке большой ели пищали крошечные корольки да цыкали в ветвях синицы.
Зверь все еще спал.
Двое охотников осторожно пробирались через лес. С ними не было собаки, которая предупредила бы их о близости дичи. Они тихо раздвигали перед собой ветви, каждую минуту ожидая, что из чащи неожиданно выскочит заяц или с шумом поднимется глухарь.
Глубокий сон не помешал Мурзуку услышать издали приближение людей. Его уши даже во время сна чутко ловили малейший звук, как антенна ловит легчайшие колебания электрических волн.
Уши Мурзука повернулись в ту сторону, откуда шли охотники. Глаза открылись.
Мурзук знал, что идут два человека, один справа, другой слева от него. Надо было или побежать прямо вперед, или прятаться на месте.
Если бежать, люди могут заметить.
Мурзук вжался всем телом в мох.
Охотники поравнялись с ним. Они шли на расстоянии тридцати шагов друг от друга, не подозревая, что между ними лежит зверь с дорогой шкурой.
Один из охотников остановился.
– Иди сюда, – негромко крикнул он другому, – и давай перекурим. В этой чаще все равно ничерта нет.
Мурзук привстал.
Под кожей у него комками вздулись мышцы: он слышал, как охотники остановились, и ждал, что они направятся в его сторону.
– Погоди! – ответил другой охотник. – Дойдем до опушки, там закурим. В этакой гущине никогда не знаешь, что тебя ждет через шаг.
– Ну ладно.
И оба пошли вперед.
Комки под кожей Мурзука разгладились. Он прислушивался, пока шаги охотников не замерли. Потом опустился на землю и опять погрузился в сон.
С вершины соседнего дерева на елку перепрыгнула белка. С ветки на ветку она все ниже и ниже опускалась к земле, пока вдруг не заметила под самым стволом рысь.
Зверек замер на месте, боясь неосторожным движением выдать себя хищнику. Пушистый рыжий хвост совсем прикрыл спину, а глаза впились в страшного зверя.
Но зверь не двигался.
Прошла минута, другая, третья.
Белка устала сидеть все в той же позе. Испуг ее прошел.
Она прыгнула и быстро побежала по стволу вверх.
На большой высоте она почувствовала себя в полной безопасности и с любопытством стала разглядывать невиданного зверя.
Он лежал по-прежнему без движения.
Любопытство разбирало белку все сильней.
Она снова спустилась и уселась на нижней ветке ели.
Никак нельзя было понять: спит зверь или он мертв?
А может быть, он только притворяется?
Белка сердито зацокала и замахала пушистым хвостом. Дрогни хоть ус на морде зверя, она мгновенно очутилась бы опять на вершине дерева.
Но рысь не шевельнулась.
Ясно, что она мертва.
Любопытный зверек осторожно спустился по стволу на землю, все еще стараясь держаться подальше от мертвого врага.
Он увидал, что глаза рыси плотно закрыты.
Маленькими, неловкими прыжками белка приблизилась по земле к трупу. Она опустилась на короткие передние лапки и потянулась усатой мордочкой к зверю, осторожно обнюхивая его. Как молния, сверкнули зубы рыси – и кости белки хрустнули в ее пасти. Слуховой аппарат Мурзука работал исправно и при закрытых глазах зверя.
Позавтракав, Мурзук снова тронулся в путь по прежнему направлению.
Три дня Мурзук почти безостановочно подвигался вперед.
Часто по пути ему встречались села и поля. Он делал большие круги, чтобы на открытых местах не попасться на глаза людям.
Питался Мурзук в дороге впроголодь, чем придется. И когда к ночи третьего дня добрался до большого дремучего леса, почувствовал, что силы изменяют ему.
В темноте Мурзук набрел на звериную тропу. Тропа пролегала чащей и вела к болоту, куда летом косули и другие лесные звери ходили пить.
Тут можно было поохотиться за крупной дичью.
В одном месте наполовину вывороченное из земли дерево склонилось над самой тропой. Мурзук взобрался на него и улегся ждать добычу.
Ночь была темная и холодная. Изморозь покрыла землю. Проходил час за часом, но ни одно животное не показывалось на тропе: в холода звери лижут иней на траве и деревьях и не ходят на водопой.
Но вот уши Мурзука уловили отдаленный хруст шагов. Кто-то шел по траве.
Мурзук собрал свое сильное тело в ком и уставился в темноту расширившимися глазами.
Шаги медленно приближались.
Это не могла быть косуля: слишком тяжела была поступь. Слышно было, как под ногами животного трещат толстые сучья. Еще не зная, кто приближается, Мурзук чувствовал, что ему лучше отказаться от нападения на этого великана.
Но голод разжигал его кровожадность. Все его тело было напряжено, как тетива натянутого лука. Толчок – и трехпудовая стрела сорвется с дрогнувшего дерева.
Сучья трещали все ближе.
И вот острые глаза Мурзука различили в темноте фигуру молодого лося. Животное медленно шло по тропе.
Мурзук почувствовал страх: противник был слишком велик и силен.
Вот рога молодого лося чуть не коснулись склоненного над тропой ствола. Прямо под собой Мурзук увидал незащищенную спину животного.
И прыгнул.
Задние лапы рыси впились в хребет и в бок лося; передние мертвой хваткой обхватили могучую шею.
Лось бешено рванулся вперед и побежал по тропе, мотая головой, брыкаясь и кидаясь из стороны в сторону.
Ветви хлестали Мурзука по бокам и голове, грозя выколоть глаза. Спину в кровь рвали закинутые назад рога лося.
Мурзук ничего не замечал: все его внимание сосредоточилось на том, чтобы как-нибудь удержаться на спине обезумевшего от боли животного. Сорвись он на землю – и конец: страшный удар рогами, за ним целый град ударов крепкими, острыми копытами в голову, в грудь, в живот. И через минуту красивое тело хищника превратилось бы в бесформенную окровавленную груду мяса.
Лось несся по тропе с невероятной для такого огромного животного быстротой. Страшный всадник ежеминутно мог вцепиться зубами ему в загривок и перегрызть становую жилу.
Только открытое место могло спасти лося: на узкой тропе, между двумя стенами чащи могучее животное не могло развернуться и сбросить со спины рысь.
Бешеная скачка продолжалась, и никто не мог бы сказать, кто осилит: всадник или конь.
Вдруг перед налившимися кровью глазами лося мелькнул просвет: чаща кончилась.
За ней начиналась большая поляна.
Лось вылетел на нее со всего маху – и сразу погрузился по брюхо в топкое лесное болото.
Напрасно он напрягал всю свою огромную силу, стараясь вытянуть увязшие передние ноги.
Его тяжелое тело все глубже погружалось в топь.
Мурзук скользнул на шею животному и впился в загривок.
Через минуту лось страшно захрипел и повалился на бок.
Мурзук победил.
Деревенский староста был очень удивлен, неожиданно получив бумажку с приказанием немедленно арестовать и препроводить в город лесного сторожа Андреича.
Староста давно знал Андреича и никак не мог взять в толк, чем мог старик провиниться перед начальством. Однако долго рассуждать не приходилось: в бумажке было ясно сказано, что надо делать.
Староста вызвал двух объездчиков и передал им приказание начальства. Объездчики уже пошли было снаряжаться, но тут случилось такое, что их помощь немедленно потребовалась здесь же, в селе.
В избу к старосте с криком и плачем ворвалась целая толпа баб. Бабы были страшно напуганы и так галдели, что долго ничего нельзя было разобрать.
Кричали, что в селе появился оборотень.
Староста велел вытолкать всех баб из избы. Оставил только одну, поспокойней, и велел рассказывать все толком.
Оказалось, накануне вечером бабы от нечего делать – мужчины все были угнаны на работу на станции – собрались на посиделки. Как водится, песни играли и рассказывали сказки. Одна рассказала очень страшное – про оборотней.
А утром – с полчаса тому – старуха Митревна этого самого оборотня и увидала.
Дело было так. Пошла Митревна выпускать овец из хлева. Глядит, дверь распахнута, овец нет, а одна лежит на земле, наполовину съедена.
Митревна за сарай, а там овцы. Забились к забору, стоят в куче, дрожат и от каждого стука шарахаются. Тут уж ей сразу в голову взбрело, что нечистой силой пахнет.
Только хотела соседку крикнуть, глядит – соседкин черный кот с плетня – и к ней через двор.
Дошел до сарая да как фыркнет, хвост трубой и назад бегом!
Тут-то оборотень и вывернулся – как из-под земли вырос!
Сам с собаку, лицо кошачье, да с бородой, хвост куцый, а шерсть белая, как мука.
Прыг на кота, разорвал зубами и махнул через забор, как через грядку, – словно у него крылья выросли.
Грохнулась Митревна оземь с испугу, завопила. Бабы сбежались…
Узнали, в чем дело, – и к старосте. «Не пойдем, – говорят, – в избы, пока оборотня не убьете и мы собственноручно ему кол осиновый в спину не загоним».
Староста распорядился: объездчикам немедленно к Митревне отправиться при винтовках и револьверах. И сам с ними пошел.
Нашли в хлеву овцу наполовину съеденную, нашли и разорванного черного кота. Обошли плетень и увидали на снегу большие круглые следы неизвестного зверя.
Сейчас же староста всех парней на ноги поставил. Взяли собак и пошли по следу.
Это было днем, а что было до того ночью – так никогда и не узнали в деревне.
Все еще спали, когда Мурзук подкрался по лесу к самой околице. С тех пор как он убил и съел лося, прошло уже несколько дней. В эти дни он опять мало ел и наконец сильно проголодался. Он услышал из лесу блеяние овец – и смело пробрался в деревню. По крыше сарая добрался до хлева.
Овцы всполошились, но Мурзук ударом лапы свалил одну из них. Другие распахнули дверь и вырвались на двор.
Мурзук спокойно принялся за еду.
Он успел съесть половину овцы, когда Митревна вышла выпускать скот.
Завидев ее, Мурзук спрятался в сарай. Там стояли мешки с мукой, и он весь выпачкался в мучной пыли.
Через приоткрытую дверь сарая Мурзук разглядывал, что творилось на дворе. Один вид черного кота привел его в ярость. Забыв всякую осторожность, Мурзук выскочил из сарая и, на глазах у женщин, тут же растерзал кота.
Следы больших круглых лап рыси ясно отпечатались на рыхлом снегу. Собаки быстро побежали по ним к лесу.
Сзади спешил целый отряд стрелков.
Мурзук в это время уже спал, забравшись в чащу.
Впереди бежала матерая гончая, вся черная с рыжими подпалинами. Она уверенно и быстро вела всю стаю в глубь чащи.
Собак было больше десятка. Они визжали и тявкали.
Мурзук услышал их издали.
Он сразу понял, в чем дело. Не теряя ни минуты, вскочил на ноги и, скользя меж кустами, побежал в глубину леса.
Хорошая собака легко может догнать рысь.
Мурзук знал, что ему несдобровать, если он как-нибудь не обманет своих преследователей. И он пустился на хитрость, чтобы сбить их со следу.
Он повернулся и побежал назад, прямо навстречу собакам, старательно ступая по старому следу.
Пробежав так немного, вдруг круто прыгнул в сторону – сделал скидку – и пошел петлять, все больше и больше запутывая след.
Собаки живо разыскали лежку зверя.
По их неистовому лаю люди поняли, что собаки подняли зверя и гонят по теплому следу. Стрелки полукругом рассыпались по лесу, чтобы не упустить зверя, когда свора завернет его обратно.
А собаки уже добежали до «двойки», где Мурзук шел назад по своему следу. Сгоряча они проскочили вперед – и неожиданно потеряли след.
Напрасно они растерянно бегали кругом, обнюхивая землю: зверь точно на крыльях поднялся.
Только опытная гончая сразу поняла хитрую уловку. Она вернулась до конца двойного следа и тут дала большой круг.
Скидка рыси оказалась в кустах за три метра от следа.
Гончая подала голос, и вся свора сейчас же бросилась за ней.
Собаки быстро распутывали петлю за петлей.
Гончая первая заметила, что след обрывается у корней толстого, сильно накрененного к земле дерева. Она обнюхала ствол, и ей стало ясно, что рысь взобралась по нему вверх.
Собаки бешено запрыгали вокруг дерева.
Скоро подоспели стрелки.
Теперь зверь был у них в руках. Собаки сделали свое дело: загнали его на дерево. Стрелкам оставалось только свалить рысь оттуда меткой пулей.
Дерево было густое, и зверя не было видно в ветвях.
Один из стрелков стал сильно стучать прикладом по стволу, чтобы выпугнуть зверя. Другие приготовились стрелять.
Зверь не показывался.
Тогда стрелок выпалил, целясь вдоль ствола.
Опять неудача.
Стало ясно, что на дереве рыси нет.
В это время гончая снова затявкала в чаще. Там опять начинался след рыси.
Оказалось, зверь пробежал вдоль всего склоненного к земле ствола – и сильным прыжком перенесся далеко в чащу.
Снова начался гон.
Мурзук в эту минуту бежал уже далеко впереди. Последняя хитрость помогла ему выиграть время. Но вот опять по его пятам понеслись собаки.
Положение было безвыходное. Если просто бежать вперед – догонят собаки. Спрятаться на дереве – охотники застрелят.
Зверь начинал уставать. Собаки наседали.
Травля близилась к концу.
Неожиданно Мурзуку пересек дорогу быстрый лесной ручей. Вода еще не замерзла в нем.
Мурзук соскочил в воду и бежал по дну, пока ручей не вышел из лесу на большую вырубку.
На опушке Мурзук забрался в кустарник и лег.
Теперь наконец он мог отдохнуть: собаки не скоро найдут след, пропавший в воде.
Но старая гончая знала и эту уловку.
Потеряв след в ручье, она пустилась вдоль берега и через несколько минут привела свору к густому кустарнику на краю большой вырубки.
Гончая залилась «по-зрячему».
На открытой вырубке собаки быстро догоняли утомленную рысь. Если они сами не сумеют задушить зверя, они удержат его, пока прибегут охотники.
Спасенья не было. Мурзук отчаянными прыжками старался уйти от своры, чтобы первым достигнуть леса.
Но старая гончая и с ней три самые быстрые собаки были уже рядом. Сзади за деревьями поспевали люди.
Вдруг Мурзук, как скошенный, кувырнулся в снег.
Падая, он опрокинулся на спину, мелькнув в воздухе лапами.
Стрелки видели, как четыре собаки сразу накинулись на зверя.
Стрелки опустили ружья: собаки разорвут зверя в клочья.
Но что такое случилось с ними?
Ударом лапы зверь размозжил голову старой гончей.
Три другие собаки, раненные, с воем осели в снег: Мурзук работал сразу всеми четырьмя лапами.
Раньше чем подоспела отставшая свора, он снова уже был на ногах и огромными прыжками скрылся в лесу.
Вокруг него защелкали по деревьям пули растерявшихся стрелков.
Но Мурзук хладнокровно бежал вперед, не забывая время от времени делать скидки.
Оставшиеся без опытного вожака собаки скоро совсем потеряли след зверя. Напрасно охотники до самого вечера бродили по лесу. Они вернулись домой с пустыми руками.
Андреич сидел на крыльце своей избы, опустив на руку седую голову.
Он недавно вернулся из лесу. Козы с утра ушли со двора. Старик долго старался загнать их домой, но упрямые животные никак его не слушались.
Уже месяц, как сдохла старая корова Андреича, и старик питался с тех пор одним козьим молоком.
Сегодня он еще ничего не ел и совсем ослаб. Сил не было подняться и снова брести в лес загонять коз.
Старик вспомнил, как ловко делал это его верный Мурзук, и тяжело вздохнул. Ему сильно захотелось узнать, что сталось с его любимцем. Бежал ли он из зверинца и бродит теперь где-нибудь по лесам? Или медленно умирает в клетке?
Быстрый стук копыт по мерзлой земле заставил старика поднять голову.
Он с удивлением увидал, что козы бешеным галопом мчатся по лугу прямо к нему в ограду.
«Уж не медведь ли?» – тревожно подумал Андреич.
Козы пронеслись по двору и в испуге забились в хлев.
В ту же минуту в воротах показалась рысь и широкими прыжками кинулась на грудь старику.
– Сынок?! – только и мог выговорить Андреич, обнимая лохматую голову зверя.
Только через час вспомнил Андреич, что голоден. Он подоил козу и поделился молоком с другом.
– Это тебе гостинец, – сказал он Мурзуку. – А теперь ступай-ка в лес, промысли себе дичинки на обед. К ночи только назад ворочайся: вместе-то все веселей.
Мурзук послушал хозяина, лизнул ему руку, повернулся и пошел в лес.
Только тут старик заметил, что хвост зверя словно обрублен.
«Где же это его так обкорнали?» – подумал старик.
Но раздумывать об этом было неприятно.
«Теперь зло миновалось», – радостно подумал Андреич и закрыл глаза.
Осеннее солнце ласково грело его больное тело.
Старик задремал на крылечке.
Его разбудил грубый окрик:
– Эй, старина, подымайся! Арестовать тебя приехали. Собирай манатки – и айда за нами!
Сперва Андреич ничего не мог сообразить.
Перед ним стояли двое объездчиков с винтовками за плечами. Они держали за собой лошадей в поводу.
– Что вы, родные! Али подшутить вздумали над стариком?
– Шутки тебе в городе покажут! – сурово сказал один из объездчиков. – Велено тебя на станцию доставить.
– Наше дело сторона, – миролюбиво добавил другой, помладше. – За что, про что – нам неведомо. Сам-то ты, поди, лучше нашего знаешь.
Слово «город» сразу все объяснило Андреичу.
«Добрались-таки! – подумал он. – Ну что же: мне так и так помирать. Навряд и до города довезут. Зато хоть Мурзук на воле».
Старик не чувствовал никакой вражды к тем, кто хотел привлечь его к суду за его поступок.
– Видно, уж так тому и быть, – спокойно сказал он. – А вина за мной есть. Пожалел я, родные, зверя одного. Из клетки выпустил в городе. Зверь этот воспитанник мне был и первый друг.
– Это какой зверь? – полюбопытствовал младший из объездчиков.
– А рысь.
Объездчики переглянулись.
– Рысь? – переспросил старший. – Куцая?
– Куцая. Должно, в зверинце это ее обкорнали.
– Так и есть! – сказал старший. – Да тебя за этого воспитанника расстрелять мало. Он у нас вчера лучшую на селе собаку убил. Обожди, мы еще с него шкуру спустим. Ну, чего стал! – набросился вдруг он на Андреича. – Некогда нам с тобой тут лясы точить! Сматывайся живей!
– Да я весь тут, – сказал Андреич. – Обожди только – шапку возьму.
Он сообразил, что надо скорей отправляться со двора. А то вернется Мурзук, и обозленные объездчики тут же пристрелят его.
Спустя две минуты Андреич вышел из ворот. По бокам его ехала стража.
Старик обернулся в последний раз взглянуть на свою избу – и вздрогнул: сзади его догонял Мурзук.
Старший объездчик тоже оглянулся и увидел рысь.
Он быстро сдернул с плеча винтовку, приложился и выстрелил.
Пуля щелкнула в избу, отхватив узкую щепку.
Одним прыжком Мурзук бросился на круп лошади, но сорвался. Кони рванули. Что-то крикнул Андреич.
Но рядом с ним уже никого не было.
Перепуганные кони мчались по лугу. Седоки могли думать только о том, чтобы как-нибудь удержаться в седле.
Мурзук гнался за ними.
Седокам удалось остановить понесших коней только за километр от лесной сторожки. Нельзя было и думать вернуться назад верхами.
Они решили доложить о происшедшем старосте и назавтра потребовать себе подкрепление для охоты за зверем и для ареста старика.
Мурзук не сразу вернулся домой. Он опять скрылся в лес и занялся там охотой.
Ему посчастливилось набрести на тетеревов. Беззвучно подкрался зверь из-за куста и схватил старого косача в то мгновение, когда тот поднялся с земли.
Однако есть добычу Мурзук не стал. Он придушил птицу и с нею в зубах вернулся к хозяину.
Андреич сидел на земле, прислонившись спиной к ступенькам крыльца. Глаза его были закрыты.
Мурзук положил дичь к его ногам и легонько ткнул старика носом.
Андреич медленно повалился на землю.
Мурзук прильнул к нему лохматой мордой, поднял голову и тихо, тоскливо завыл.
Когда на следующий день отряд объездчиков окружил лесную сторожку, труп Андреича еще лежал на ступеньках крыльца. Но все поиски рыси не привели ни к чему. Мурзук исчез.
Проходил месяц за месяцем.
В избушке Андреича поселился новый лесной сторож.
Скоро в окрестных деревнях забыли одинокого старика. Забыли и его ручного зверя.
Однако в разных провинциальных газетах стали появляться заметки о необычайно крупной и дерзкой рыси.
Писали, что зверь то тут, то там делает набеги на деревни, режет скот и разрывает домашних кошек. Попытки застрелить его неизменно кончаются неудачей. По короткому обрубку хвоста и замечательному знанию людских привычек в этом бесстрашном звере легко было признать Мурзука. Последнее известие о нем промелькнуло в одной из газет северной окраины нашей страны…
В дремучих лесах Севера человек с оглядкой пробирается темной чащей. Он знает, что настороженные уши слышат каждый его шаг и невидимые глаза неотступно следят за ним из-за густых ветвей. Знает, что затравленный зверь будет до конца защищать здесь свою жизнь и ни с кем не побоится вступить в единоборство. И человек уже не чувствует себя там, как в городе, безграничным владыкой над всеми зверями.
Там, на Севере, Мурзук нашел себе надежное убежище.
Говорят, что правда удивительнее вымысла.
Это потому, что вымысел боится выйти за пределы вероятного, а правда нет.
Теперь сам не пойму, как я отважился на эту отчаянную поездку.
Море было грозно, вдали по нему ходили злые барашки. Едва только я отшвартовался, снял конец с прикола, волны кинули лодку на пристань и, ударив ее бортом, погнали к берегу. С большим трудом я успел вставить в уключины весла – и направить лодку носом в море. И тут началась борьба.
Две стихии – море и ветер, – казалось, сговорились, чтобы не дать мне достигнуть цели и погубить меня. Я изо всех сил наваливался на весла, но волны рвали их у меня из рук, а ветер, накидываясь то с одной, то с другой стороны, всей своей силой старался завернуть лодку назад к берегу и, поставив ее бортом к волне, опрокинуть. Очень скоро мои ладони покрылись водяными мозолями. Но я почти не чувствовал боли: все мое внимание было поглощено тем, чтобы держать правильный курс.
Как я пожалел тут, что не подговорил с собой кого-нибудь из товарищей! Будь у меня рулевой, он мог бы, сидя на корме и глядя вперед, держать руль по курсу, и мне оставалось бы только справляться с этими длинными, непомерно тяжелыми веслами. А одному приходилось еще успевать каждую минуту оборачиваться то через одно, то через другое плечо – смотреть, прямо ли к цели иду?
Целью моей были запретные Пять Братьев. Так назывались пять камней, пять скал, дружной грудой возвышавшиеся над волнами невдалеке от берега.
Я сказал – «невдалеке». Но все на свете относительно. Преодолеть это расстояние при тихой погоде было бы нетрудно, а сейчас оно казалось огромным.
Несмотря на ветер, пот лил с меня градом, и вдруг я почувствовал облегчение: лодка подошла под прикрытие Пяти Братьев, и тут – в заветерках – сразу перестало рвать ее из стороны в сторону.
Однако пристать к скалам с береговой стороны не было никакой возможности. Надо было обогнуть их с запада: войти в проход между двумя старшими Братьями – самыми большими из камней. Это я знал, потому что мне уже дважды пришлось побывать на Пяти Братьях. Я знал, что ворота – очень опасное место: прибой там бьет с удесятеренной силой и может в щепки разбить лодку, бросив ее на камни.
Придержав лодку на месте, я немного отдохнул: надо было набраться сил для последнего, самого рискованного перехода.
Я оглядел берег. На нем никого не было. Да и кто будет выходить в море в такую рань и в такой ветер?
Наконец я собрался с духом и направил лодку в каменные ворота.
Сильное течение разом загородило мне путь. Мне показалось даже, что лодку тащит назад.
Оборачиваться уже не было времени, но, скосив глаза, я по камню увидел, что потихоньку ползу вперед.
Это придало мне силы. Я всем телом, всей своей тяжестью налег на весла – и как-то совсем неожиданно легко очутился по другую сторону прохода, каменных ворот.
Резко повернув лодку, я без приключений ввел ее в узкую гавань между двумя Братьями – одним из старших и младшим.
Тут было тихо. Я кинул весла на дно лодки, перешел на нос, взял кошку – четырехлапый якорь – и забросил ее на старшего Брата. Подергал – зацепилась крепко.
Опасный переход закончился.
Теперь можно было собраться с мыслями – и приниматься за дело.
Отдохнув, я разложил в лодке все свои запасы и нацепил на крючок целый клубок червей. Мелкая добыча, что берет на одного червя, меня здесь, конечно, не интересовала: не за тем я ехал сюда, рискуя жизнью.
Я забросил удочку. Поплавок из сухой камышины, стоймя вонзившись в воду вслед за тяжелым грузилом на конце лесы, вынырнул и лег спокойно. Тогда все исчезло – берег, небо, лодка: осталась только эта камышинка да кусок моря, на котором она покоилась. Я смотрел на нее не отрывая глаз.
Смотрел и думал о том, что сегодня ожидает меня необыкновенная добыча. Ведь не на простую ловлю я выехал, не с берега в мелкую воду закинул удочку. Я – в море, на скалах. Кто знает, какая тут глубина? И что таит в себе пучина, какие живут в ней огромные, невиданные рыбы? Может быть, сегодня ждет меня счастье и я вытащу какую-нибудь рыбину, у которой даже названия нет, потому что никто еще не ловил таких. Может быть, тут под скалами стоит сейчас целая стая таких рыб – и как начнут они клевать одна за другой, только поспевай вытаскивать! – полную лодку набью добычи.
Поплавок по-прежнему спокойно лежал на воде.
Следуя мыслью за лесой, ушедшей в темную воду, я думал, какой невообразимой глубины бывают моря и океаны. Целые километры воды под тобой. Неизведанные километры!
И мне представился крошечный-крошечный человечек на скорлупке-лодочке. Под ним бездна – пучина морская. И над ним бездна – воздушный океан, межзвездные неизмеримые пространства…
Оторвав на минутку глаза от поплавка, я взглянул вверх – и между разорванными ветром тучами увидал бездонное синее небо.
«Ведь будет такое время, – подумалось мне, – когда человек непременно научится опускаться в глубь океанов, до самого дна, и подниматься ввысь – до луны, до планет, – может быть, до самых далеких звезд».
И, опять переведя глаза на поплавок, я не мог дать себе ясного отчета: действительно он дрогнул или это мне только показалось?
Мгновенно исчезли бездны – вверху и внизу: глаза мои впились в поплавок.
Он спокойно лежал на воде.
Я выждал несколько минут. Потом повел его удочкой – подальше от скалы: может быть, там клюнет?
Вдруг поплавок встал. И вмиг исчез под водой.
Какая-то неведомая сила увлекла его в темную бездну, натянула лесу, согнула конец моего удилища.
Но другой конец его я крепко держал в руках. Вскочив на ноги, я порывистым движением отдернул удочку.
Руки мои почувствовали сопротивление: кто-то там, в глубине, упирался.
Я потянул сильнее. Руки у меня дрожали.
Тот – внизу – немножко поддался.
Я тянул и тянул.
Из воды показалась камышинка-поплавок.
Поплавок – стоймя – стал подвигаться ко мне.
Но вдруг тот, под водой, встал – и ни с места.
Я рванул. Он поддался, но сейчас же утянул лесу назад.
Я рванул изо всей силы.
На конце лесы вылетела из моря – рыба не рыба, а настоящее чудовище: всё в колючках, голая голова с разинутой зубастой пастью, за ней растопыренные когтистые крылья, спины нет, а сразу хвост – тоже весь в шипах.
Блеснув на солнце темными пятнами, чудовище вместе с лесой опустилось на дно лодки.
Я с торжеством посмотрел на берег: моя взяла!
И хорошо сделал, что посмотрел: оттуда, с берега, грозила мне такая опасность, что я разом забыл даже о своей необычайной добыче.
На берегу стеной стоял сосновый лес. В полукилометре справа он кончался. За ним виднелась дача. От дачи к лесу шел человек в костюме из желтовато-коричневой шерсти, с ружьем за плечами.
Сейчас он войдет в лес. Оттуда ему не будет видно меня. Но если он выйдет из лесу против Пяти Братьев раньше, чем я окажусь на берегу, он сразу заметит меня в море. Тогда я пропал!
Каждая минута была дорога. Не обращая внимания на чудовище, отчаянно бившееся на дне лодки, я прыгнул с борта на камень, отцепил кошку, махнул с ней назад в лодку и сел на весла.
Грести к берегу было легко: ветер дул в спину, волны сами несли меня к цели.
В несколько минут я достиг пристани и поставил лодку на прикол.
Схватив удочку, не успев даже отцепить болтающуюся на конце ее добычу, я бегом по мосткам кинулся к берегу.
Только я соскочил с мостков на песок, из лесу вышел человек в верблюжьем костюме и с ружьем – мой отец.
Отец был строгий человек. Узнай он, что я ездил на Пять Братьев – да еще в такой ветер! – не сидеть бы мне больше в лодке до следующего года.
Ведь мне было всего десять лет, и отец строго запретил мне одному, без взрослых, брать лодку.
Но я был на берегу. Отец, наверное, подумает, что я удил с мостков. В этот день мне везло. Солгать отцу я не мог бы. Но, действуя по вдохновению, я избежал прямого вопроса и, можно сказать, выскочил сухим из воды.
– Папа! – закричал я вместо приветствия. – Я поймал морского черта!
– Ну что за пустяки! – отозвался отец, с любопытством, однако, взглянув на мою добычу, все еще дрыгавшуюся на конце удочки.
Он был большой знаток природы и до старости с великой страстью изучал ее.
– А любопытно, – прибавил он, перехватив у меня лесу. – Это бычок-подкаменщик. Удивительная рыбка. Прячется под камнями, а проплывет кто-нибудь мимо – рыбка ли, водяная мокрица, жучья личинка, – стрелой вылетит – и в пасть. Обжора страшный!
Я слушал и не слышал: гроза миновала, во мне все пело. Отец не видел меня на Пяти Братьях! Когда-нибудь, когда я буду большой, я сознаюсь ему в своем проступке. А пока я – герой.
И что ж такого, что это не морской черт, а всего чертенок – бычок какой-то, рыбка, вся уместившаяся на моей ладони? Сам отец говорит, что это – удивительная рыба.
И что ж такого, что Пять Братьев совсем не скалы, а просто пять камней в каких-нибудь ста метрах от берега? И что там не пучина морская, а совсем мелко?
Ведь я-то и вправду рисковал жизнью, поехав туда один, в такой ветер.
И я вправду поймал там замечательное маленькое чудовище – все из колючих крыльев-плавников да из хвоста с шипами.
Отец пойдет сейчас дальше – он вышел на охоту, – а я побегу домой и буду хвастать своей необычайной добычей матери и всем своим товарищам. И все будут ахать и удивляться. А кой-кому из товарищей я даже шепну на ушко, где я этого морского черта добыл с риском для жизни.
И все равно над морем бездонное небо, а под ним бездонные моря и океаны, и весь огромный мир кругом меня, надо мной и подо мной полон неизведанных тайн. И я их буду открывать всю жизнь, потому что это самое интересное, самое увлекательное занятие в мире!
В первый раз это случилось со мной, когда мне было шесть лет.
Я играл на песке у моря. Никого не было рядом: мать присматривала за мной из окна. Домик наш стоял у самого берега.
Я делал из песка горки и проводил канавки. И хотя все мое внимание было поглощено этим интересным занятием, я вдруг заметил, какая сделалась кругом тишина.
Наверное, подошел полдень – солнце над моей головой светило почти отвесно. Будто онемело все вокруг – мне показалось, весь мир. Хрустальной горой – почти зримой – воздвигалось до самого неба безмолвие. Как это произошло? Мгновенно или же исподволь, незаметно для меня, увлеченного своей забавой? Я не слышал птичьих голосов в саду нашего дома – птицы молчали, попрятались, затаились. Ничто не шевелилось там, в саду; укороченные, иссиня-черные тени кустов и деревьев неподвижно лежали на дорожке. Даже ветер будто затаился. Столько живого было вокруг меня – птицы, цветы, деревья, – я чувствовал эту огромную, разнообразную жизнь, и все замерло, будто затаило дыхание и вслушивалось, вслушивалось: вот кто-то скажет слово – удивительное, неслыханное слово, – и разом рухнет эта непонятная мне немота.
Когда я теперь вспоминаю себя ребенком, именно так мне представляется мое тогдашнее ощущение этого безмолвия. Тишина, внезапно наступившая, мне казалась таинственной, я не мог ее разгадать своим детским умом и замер сам, и вслушивался, ждал, что вот в самой этой неподвижности полдня, в самом пространстве, наполненном зноем, с минуты на минуту что-то произойдет – и тайна исчезнет. Как в сказке из «Тысячи и одной ночи» «Али-баба и сорок разбойников», раздается заклинание: «Сезам, откройся!» – и перед человеком открывается гора, полная сокровищ.
Я ждал. Горка песку беззвучно рассыпалась и легла у моих ног. В смятении я обернулся.
Матери не было в окне, а вскочить, побежать к ней я не смел.
Тишина все длилась. Только маленькие пологие волны залива равномерно набегали и отбегали; набегали и отбегали, чуть слышно звеня, оставляя влажный след на песке. Был полный штиль.
Полный штиль был и внутри меня. Я затаил дыхание. Только ровно, сильно тукало сердце.
Сколько времени это длилось, я не мог бы сказать.
Теперь-то я хорошо знаю, что это за тишина. Она наступает на переломе знойного летнего дня, в полуденные часы. Утомленные жарой, смолкают птицы; хищники, с рассвета парившие в небе на своих распластанных крыльях, прячутся в тень; рыба перестает играть на зеркале рек и прудов – глубже уходит в темные подводные заросли, и даже кувшинки прячут под воду свои желтые и белые чашечки. Зной. Безветрие. Солнце светит отвесно. И чем жарче день, тем удивительнее это затишье, наступающее в природе. Почувствовать его можно только в лесу, в поле, на море, – в городе оно незаметно. Может быть, час пройдет после полудня, может быть, меньше, – и так же неуловимо, неощутимо, как настает эта немота, мир опять наполняется звуками…
Ничего не случилось, но я почувствовал: проходит. И странное оцепенение спало с меня.
И вот тут-то я услышал слово – каждый звук в нем различил.
– Уммб! – послышалось далеко в море, разнеслось по спокойной воде, дошло до берега, до меня и отдалось где-то за нашим домиком, в лесу: – …ббы!
И там, откуда разнесся этот звук – от «банки», песчаной отмели среди моря, – всколыхнулись чайки. Закричали, поднялись в воздух. Налетел ветерок. В саду громко запел зяблик, застрекотали кузнечики. Хрустальная гора безмолвия рухнула.
Я вскочил и стал всматриваться в море: кто там сказал это слово?
Но на спокойной глади воды никого не было видно.
Это очень удивило меня: такое великанское – на весь мир! – слово, а того, кто его сказал, не видно. Уж не само ли это море его принесло?
Я был в том возрасте, когда для человека в мире живо всё и у всего есть язык. Тогда человеку весь мир – сказка. А в сказке почему бы и морю не произнести какие-то слова? Ведь говорит же в сказке Царь Морской!
А это слово было как раз такое, будто кто-то произнес его со дна моря – булькнул им оттуда на весь мир.
Я побежал спросить у матери: кто это говорит «уммб» и что это значит?
Но мать ничего не могла объяснить мне. Она была в кухне, не слышала этого слова и, занятая своими делами, даже не поняла, о чем я спрашиваю.
Забыть такое слово было невозможно, и долго потом я о нем спрашивал у всех взрослых. Но никто не мог мне его объяснить, даже «старые морские волки» – матросы, побывавшие в кругосветных плаваниях.
Но эти-то умели рассказывать о море такое, что, слушая их, я забывал обо всем на свете, даже о слышанном мной таинственном «подводном слове», как я его стал называть про себя.
Из их рассказов выходило, что в море все есть и все может быть – даже такое, о чем люди и не подозревают. Есть же на свете морской змей длиной в несколько километров. Есть рыбы, летающие по воздуху, – как же, рассказчик их своими глазами видел! «Есть чудовища морские, такие огромные, что в пасти их пропадают целые корабли с мачтами. Есть и такая рыба морская: только приставит ей корабельный кок нож к пузу – она как заорет петухом! Вот те крест! – клянется рассказчик. – Сам, своими ушами слышал, пропади она пропадом!»
Я подрастал. Пришел тот возраст, когда у человека широко раскрыты глаза на мир – влекущий к себе, прекрасный и таинственный мир, но уже нельзя без оглядки верить всему, что слышишь об этом мире.
Рассказы матросов были очень увлекательны. Пока слушаешь их, веришь, бывало, всем морским чудесам. А потом опомнишься – и пойдут сомнения. Начнешь разбираться, где правда, где сказка и где в сказке правда.
Наверное, уж так я устроен, что мне и до старости кажется: вся жизнь – сказка. К чему ни начнешь прислушиваться – за самым обыкновенным, даже скучным на первый взгляд явлением скрываются удивительные вещи. Начнешь разбираться, а там – полно неизвестного: темные дебри маленьких и больших тайн.
И еще мне все казалось странным, почему это люди – даже взрослые – так охотно выдумывают небылицы, когда быль чудеснее всего, что они могут вообразить?
Выдумывают каких-то чудовищ, глотающих корабли. А тому не удивляются, что живое морское чудовище, огромный зверина в сто тонн весом – кит – не может проглотить даже маленького человечка: такое у него узкое горлышко.
Серьезные научные книги начинали тогда раскрывать предо мной не менее удивительные чудеса и тайны, чем те, о которых говорилось в сказках. Я узнавал из книг, что существуют на самом деле летающие по воздуху рыбы, рыбы, ходящие посуху и даже залезающие на деревья. И что на самом деле существует морской петух – кричащая рыба.
Это заставило меня снова и снова вспоминать когда-то слышанное мною «подводное слово» и думать: уж не рыба ли какая произнесла его, – и томиться желанием разгадать эту загадку.
Человек пытлив, он хочет все объяснить себе – и во вселенной, и в себе самом. Как же без этого жить? Исследовать, понять должен человек, а не спешить забыться и махнуть рукой.
Мы продолжали ле́тами жить на берегу Финского залива. И вот еще и еще раз пришлось мне услышать этот таинственный звук.
Однако кто его произносил, я никак не мог подметить. Каждый раз та же картина: спокойная гладь моря, на ней никого, кроме чаек; тишина, неподвижность – и раздается это «уммб!»
Единственное, что я твердо установил в эти годы, это что «уммб» совсем не обязательно раздается в полдень: мне приходилось слышать его и утром, и днем, и вечером – лишь бы на море было тихо.
Но кто произносил это таинственное слово, кто?
Десять лет томился я этой загадкой.
Разгадка пришла неожиданно. И при довольно странных обстоятельствах.
Случилось, к нашему берегу прибило волной утопленника.
Как полагалось тогда – это было до революции, – из ближайшей деревни послали за урядником и судебным следователем, а в ожидании их приставили к утопленнику сторожа, чтобы никто до приезда властей не пошевелил мертвое тело.
Сторожить ночью досталось знакомому мне мужичку Спирьке. А он был не то что слабоумный, а, как про него говорили, «со шмелем». Из тех, кого до старости зовут уменьшительным именем без отчества. Нескладно все как-то у него получилось, фантазии всё разные, а дела нет – больше все в церковь за семь километров бегал да лоб крестил. Нечистой силы Спирька боялся ужасно, и она всюду ему мерещилась. Ну где такому всю ночь около утопленника просидеть? Да у него от страха родимчик сделается. А ослушаться старосты нельзя: боится.
Вот Спирька прибежал ко мне и молит:
– Выручи, братец, посиди со мной ночку, смерть боюся!
А мне шестнадцать лет было – самый такой фанфаронистый возраст, когда не только своего страха никому не покажешь, но и над другим без жалости посмеешься, если заметишь, что чего-нибудь боится.
Над Спирькиной «нечистой силой» я частенько измывался. Он и думал, что мне всё трын-трава.
А мне, признаться сказать, никогда еще с покойниками дела не приходилось иметь, и с утопленником целую ночь просидеть совсем не улыбалось. Ну, однако, не откажешься: подумает ведь – струсил.
– Ладно, – говорю. – Обожди. Сейчас соберусь. Ночку с тобой скоротаю, а чуть свет – извини уж! – на охоту уйду.
Какая там охота после бессонной ночи! Но надо же как-то объяснить, зачем ружье с собой беру.
А Спирька и тому рад, что хоть в темноте живая душа с ним рядом будет.
Вот сидим мы со Спирькой ночью у костерка и разные истории друг другу рассказываем. Все про хорошее стараемся, про веселое. Про покойников, утопленников, конечно, ни слова.
А «он» лежит тут совсем близко, свет от нашего костерка до него достигает. Мы у леса, «он» на песке между нами и морем. Рогожами покрыт. Лежит, молчит, не шевелится, – кажется, чего спокойнее? А вот не только Спирьке – и мне страшно. Оба к «нему» сидим вполоборота – спиной боимся повернуться. Оба нет-нет да и покосимся на «него» одним глазом.
Я-то, конечно, знаю, что со смертью все кончается, мертвый не встанет и ничего плохого сделать тебе не может. А все-таки твердой уверенности, чувствую, во мне нет: вдруг да случится что-нибудь такое страшное? А что – и сам не знаю.
Котелок у нас над огнем приспособлен: чай греется. Двустволка у меня к дереву прислонена.
А ночь июньская, тихая-тихая. Чуть только море плещет. И звезды в небе горят неярко, спокойно так.
Уж вторые петухи в деревне – слышно было – пропели.
И вдруг я услышал шаги: идет кто-то по берегу к нам, камешки у него под ногами похрустывают.
Я взглянул на Спирьку, а на нем лица нет. Глаза с кулак, и рот разинут.
Я взял ружье на колени и жду: кто покажется?
Показался старичок. Совсем с виду не страшный: бороденка плохонькая, в руке суковатая палка, котомка за спиной. В штиблетах. Одним словом – прохожий старичок, из городских.
Повернул к нам. Подошел.
– Мир беседе! – говорит. – Что не спите, люди добрые?
– Сторожим вот, – отвечаю. И кивнул на «того», закрытого рогожками.
– Вот оно какое дело!
Старичок подошел к «тому», нагнулся, опершись на палочку, поднял рогожку и долго, спокойно и внимательно вглядывался в открывшееся ему лицо. Потом опять аккуратно прикрыл его рогожей.
– А это зачем же? – опять подойдя к нам, кивнул он на мою двустволку. Я так и держал ее на коленях. – Убежит, что ли?
Я не нашелся что ответить. Приставил двустволку опять к дереву.
Он скинул с плеч котомку, сел, вытащил из нее облупленную эмалированную кружку, хлеб.
– Одолжите кипяточку?
Спирька налил ему из котелка.
Старичок молча напился чаю с хлебом, молча убрал кружку, достал кисет и сложенную книжечкой мятую газетную бумагу. И, держа ее в руках, о чем-то надолго задумался.
Задумался и я. Старичок мне не нравился. Не потому ли, что он так равнодушно разглядывал «того» – на песке? И посмеялся над моим ружьем?
– …Закурим, – сказал прохожий старичок. – Закурим табачку листового, помянем дедушку лесового.
Поминание «дедушки лесового» привело в полное смятение Спирьку: я видел, как он дернулся и, поспешно сунув руку за пазуху, мелко-мелко стал крестить себе грудь.
Старичок, казалось, не заметил этого. Он закурил, предложил табачку нам и, когда мы отказались, стал рассказывать.
Рассказ его был как раз о том, о чем мы со Спирькой в это время меньше всего хотели бы слушать: о мертвых.
Старичок сообщил, что уже сорок лет служит в городе сторожем в морге, или, как он говорил, «при покойницкой». Мертвецы были его специальностью, и видно было, что он может сообщить о них много любопытного. Я уж было и заинтересовался его рассказом, но, взглянув на Спирьку, решительно попросил старичка «прекратить об этом».
Он явно был недоволен, что ему не дают говорить на излюбленную тему, пробормотал себе что-то сердито под нос, но замолк.
Пропели за лесом третьи петухи. Был тихий предрассветный час. Море и лес молчали: еще не начался утренний бриз – не потянуло ветерком с остывшей за ночь земли в море; не проснулись в лесу птицы.
– …Уммб! – раздалось вдруг с моря.
– Осподи, спаси нас и помилуй! – отчаянной скороговоркой взмолился до смерти перепуганный Спирька. – Осподи, осподи, осподи, осподи, да что же это за напасть такая! Помилуй нас, огради, защити, осподи!
Я с удовольствием отметил про себя, что и старик вздрогнул при этом таинственном звуке. Но он быстро оправился. И не замолк еще шепот Спирьки, как он полным презрения голосом обронил:
– Эк тебя схватило! От необразованности все это. Темнота!
И так он это уверенно произнес, такое в его голосе прозвучало равнодушие к тому непонятному, что через это «подводное слово» меня так мучило, что я вдруг подумал: «А ведь вот кто, пожалуй, знает, чей голос произносит это слово!»
И, на всякий случай – чтобы не потерять своего достоинства – скривив рот в улыбку, я тоном превосходства «образованного» человека, с высоты своих шести классов гимназии, спросил:
– А вы, значит, понимаете, что это мы сейчас слышали?
Старичок сплюнул в костер.
– Прежде слыхать не доводилось. А в соображение взять можно. Данные налицо.
«Ого! – подумал я. – Какое слово!»
И даже трепет какой-то внутренний почувствовал: вот сейчас этот сморчок, просидевший полжизни среди мертвецов, в один миг раскроет мне тайну, разгадать которую я не мог десять лет! И досадно было, и любопытно ужасно.
– Так какие же ваши «данные»? – спросил я как можно равнодушнее, особенно подчеркнув «ученое» слово.
Старичок пристально посмотрел на меня и встал. Почти величественным жестом он широко провел вытянутой рукой у себя перед грудью, как бы обводя ею какое-то пространство. Потом опустил ее – и указал на то, что лежало на песке, прикрытое рогожками.
– Понятно?
Я смутился.
– Второе понятно: вон лежит. А первое, признаться, не очень.
– Первое будет – море. Мало разве в нем покойников плавает? Один этот и был?
– А при чем тут он? – совсем удивился я.
– Как, то есть, «при чем»? – рассердился старичок. – Другой человек не своей волей в воду-то попадает: случайно свалится да захлебнется, или другие его туда пихнут. Такой своего последнего слова еще не сказал. А дых в них, в покойниках, есть. Такой вот человек и старается с-под воды-то свое последнее слово людям и миру вымолвить. С последним дыхом выдавливает его со дна морского.
«Фу ты! – подумал я. – Какую ерунду выдумал. Вот тебе и „образованность“!»
Я махнул рукой и нарочито протяжно зевнул.
Это не прошло мне даром.
– А вы, молодой юноша, – сощурившись, сказал вдруг старичок, – видать, из образованных будете? Что же покойников-то эдак боитесь? В бабьи сказки верите? Стыдно-с!
Я, конечно, вспыхнул.
– Из чего это вы заключаете, что я боюсь? И не думаю! Я сюда добровольно пришел, вот с ним, – я кивнул на Спирьку, – посидеть. Потому что он боится.
– А не боитесь, – сказал старичок и вредно так улыбнулся, – так вот извольте, потрудитесь до моря дойти – взглянуть, не плывет ли там еще какой покойничек? Да чтобы мы знали, что вы до самой воды дошли, прихватите вот пустой котелок, принесите нам воды из моря. Ась?
Это уж был прямой вызов. Отказаться – значило признать себя трусом.
Я вскочил, схватил котелок, протянул было руку и за ружьем, но, покосившись на ехидного старичка, поспешно отдернул руку. Пошел с одним пустым котелком.
До моря по прямой было шагов с сотню. Идти надо было мимо прикрытого рогожами тела. И я прошел нарочно как можно ближе к нему: на вот тебе!
Я хоть не оборачивался, но уверен был, что старичок не спускает с меня глаз, так и сверлит ими спину мне.
Здорово я был в эту минуту зол на этого прохожего старичка. Да и на себя тоже: ведь я действительно побаивался, а чего – и сам не знал. Я же не семинарист, не верю ни в ведьм, ни в колдовство, ни в разных там виев, ни в восстающих из гроба покойников и стучащих в окно утопленников.
вспомнились мне вдруг с детства знакомые строчки, и все тело сразу покрылось «гусиной кожей».
«Фу ты, чтоб тебя! – подумал я. – Лучше совсем об этом не думать. Потом разберусь, откуда все-таки этот страх. Днем же не трушу».
Я уже подходил к морю. Начинало рассветать. Я всматривался в воду: вдруг там на самом деле… Но нет, конечно, не бывает таких неожиданных совпадений!
Вместе с тем мне холодило спину: я не мог забыть, что там, у меня за спиной, лежит «тот», покрытый рогожками.
Однако тут мне пришлось убедиться, что совпадения в жизни бывают самые неожиданные и такие, которых человек заранее даже представить себе не может.
Я увидел в волнах темное тело.
«Нет, это подводный камень обнажился!» – мысленно сопротивлялся я тому, что видели мои глаза и что не хотело, ни за что не хотело признать мое сознание.
Темное тело покачивалось в спокойных волнах так недалеко от берега, что виден был даже желтоватый блеск, которым оно отсвечивало в лучах разгорающейся зари. И заметно было, что его несет к берегу.
Больше обманывать себя не получалось.
Мне стало нехорошо. Я почувствовал слабость под коленками и должен был опуститься на песок.
Мне показалось, темное тело исчезло. Но вот я его опять увидел – ближе… Опять исчезло. Или это у меня мутится в глазах?
Я сидел, не смея пошевельнуть пальцем.
И как-то уж совершенно неожиданно для меня утопленник вдруг очутился совсем рядом: выплеснулся на влажный песок вместе с волной. Длинное мокрое тело, все в мутных пятнах, зализанная водой голова… И голова эта смотрела на меня в упор открытыми, живыми человеческими глазами!
Этого я не мог вытерпеть.
Я вскочил и… не знаю, что бы я сделал, если б утопленник не повернулся вдруг очень быстро всем телом и не нырнул назад в море.
Можете смеяться надо мной, но я в ту минуту не мог сообразить, что это зверь – нерпа, тюлень.
Я понял это только через некоторое время, когда уже совсем рассвело и я увидел тюленя. Он плыл недалеко от берега и скоро потом вылез на плоский, чуть выглядывающий из воды камень.
С камня он сейчас же опять нырнул в воду: наверное, увидел меня на берегу, на старом месте. Нырнул, вынырнул – и вот оттуда, с моря, от самого того камня, где он показался, четко и ясно раздалось:
– УММБ!
Это случайное маленькое открытие принесло мне неожиданную радость.
Не в том дело, что я мог теперь торжествовать над прохожим старичком, так ехидно надо мной посмеявшимся. Кстати сказать, я больше его не видел: он ушел, не дождавшись меня с моря.
И не в том дело, что я разгадал то, что для других – даже стариков – было тайной; хотя это, конечно, было приятно. А в том была моя радость, что я одержал победу над самим собой.
Скоро мне пришлось убедиться, что после этого глупого приключения прошел страх мой перед таинственным. Только начнешь трусить чего-нибудь непонятного, разом всплывает в памяти, как я тюленя принял за утопленника, – и сам на себя улыбнешься. А где улыбка, там какой же уж страх. И вот захочется найти простое объяснение тому, что кажется таким таинственным.
Сколько раз потом ночью на охоте мне приходилось слышать жуткие, неизвестно кому принадлежащие голоса. А утром по следам, оставленным зверями и птицами на земле или снегу, разгадывать, кто напугал меня в темноте.
Или вот сейчас – я опять вслушиваюсь в таинственную тишину перелома дня. Перед окном моей избы на колхозной улице сидит ворона. Даже не сидит, а скорее лежит: распластала крылья в пыли, приоткрыла клюв…
Дальше, за околицей, на сосне сидит большой ястреб-тетеревятник. Я не вижу отсюда, открыл ли он клюв, но достаточно того, что он сидит неподвижно и не делает никакой попытки схватить в когти глупую ворону, так беспомощно развалившуюся у него на виду в пыли.
Я знаю: он насытился с утра, он тоже утомлен жарой.
Ополдень будто бы замерла жизнь в природе так, как замерла она в сказке о спящей красавице. Безмолвие, безветрие; ходики у меня на стене однотонно отсчитывают минуты. О, как быстро они бегут!
Солнце – отец жизни – продолжает свой путь, ниже клонится к горизонту, и все живое под ним скоро стряхнет с себя это полуденное оцепенение.
– Сезам, откройся! – Сколько раз открывалась передо мной на миг сказочная гора Сезам, но двери, за которыми не счесть сокровищ, тотчас же опять захлопывались у меня перед носом. Я не боюсь этого теперь. Я знаю: это не страшно, раз человек понял, как они отворяются.
К самым таинственным, призрачным дверям всегда найдется простой вещественный ключ. Умей его только найти.
Сокровища будут твои.
К середине апреля лед потемнел, побурел, кой-где отошел от берегов, и в самой середине озера образовалась полынья. Как огромный синий-синий самоцвет, засияла на солнце освобожденная вода. И утром, днем, вечером – когда ни взглянешь – на ней сидят, спускаются или поднимаются стаи пролетных уток, а ночью слышится с полыньи их неумолчный гортанный гомон.
В сильный полевой бинокль я хорошо различал их с берега. Все это были нырки: гоголя, чернети и спешащие на далекий север морянки-аулейки – черно-белые, с острыми, как стрелы, хвостами. Впрочем, морянок-то я различал и ночью: по их крику, совсем не похожему на кряканье, гогот, свист других уток. Звонким, напористым голосом они как бы зовут, призывают издалека-далека кого-то, чье имя – Аулей:
– О Аулей, Аулей, Аулей!
Кряквы, шилохвости, свиязи, которыми полны в весенние дни сбрасывающие с себя лед реки, освобождающиеся от снега болота и просто лужи, – мелководные утки – полыньи не посещали. Им тут нечего делать: середина озера очень глубока, а они ведь достают себе еду со дна, не ныряют, а только опрокидывают в воду переднюю половину своего тела. Нырки же едят рыбу и могут ловить ее даже подо льдом.
Последние дни в поднебесье над озером шли лебеди. Их могучие ликующие голоса покрывали собой все другие весенние звуки, песни и крики. Волновали они меня необычайно своей неописуемой красотой.
Я читал в книжках: крик лебедя сравнивают с серебряной трубой. В жизни не слыхал труб, сделанных из чистого серебра. Но трубы – какие-нибудь большие, неведомые, сказочные трубы – клики лебедей действительно напоминают, хоть не слыхал я и сказочных труб.
Три дня назад, утром, эти победные трубы ворвались в мой сон и властно прервали его. Мне показалось, они прогремели совсем низко, над самой моей крышей.
Я спал не раздеваясь и сейчас же выскочил с биноклем на берег.
Двенадцать великолепных птиц, величаво поднимая и опуская широкие крылья, косым углом плыли уже над противоположным берегом озера. В ярком свете поднимающегося из темного леса солнца их белоснежные тела и крылья отливали ослепительным серебром.
«Вот отсюда и взялось сравнение с серебряными трубами», – подумал я.
И еще подумал, что косяк дает круг, снижается – верно, хочет сесть на озере.
В этот миг под ним, на стене темного леса, блеснул быстрый злой огонек, и вспыхнуло белое облачко дыма.
Я не поверил своим глазам и быстро навел бинокль на это место. Тут донесся до меня звук выстрела, и я увидел на том берегу маленькую фигуру охотника.
Сомнений быть не могло, стрелок бил по лебедям – и бил метко: косяк расстроился, лебеди сбились и пошли вверх, а один из них отстал и как-то боком, загребая одним крылом, снижался по кругу к середине озера.
«Дорого тебе станет этот выстрел», – в гневе подумал я про охотника. Но он уже повернулся и поспешно скрылся в лесу.
Наш охотничий закон запрещает бить лебедей. За убийство этой прекрасной птицы суд присуждает виновного к большому штрафу. Уже мало остается на земле таких глухих мест, обширных озерных крепей, где, таясь от человеческого глаза, в огромных гнездах из камыша и вырванного из собственной груди пуха выводят эти сказочные птицы своих розовоногих пушистых птенцов. Редки становятся лебеди даже на наших просторах.
Подбитый лебедь уже сидел на полынье, раскинув по воде правое – видно, раненое – крыло и высоко подняв прямую шею. Это был кликун – самый крупный из наших лебедей: его сразу можно отличить по прямой, немного дикой осанке от сладковато-красивых шипунов – живого украшения городских парков всего мира. Сидя на воде, шипун держит крылья горкой над спиной, а шею всегда женственно-изогнутой. Кликун гордо поднимает голову, держа шею во всю ее высоту, плотно прижимает крылья к телу.
Отыскав глазами его товарищей, я увидел их над дальним концом озера. Они опять выстроились косяком и, медленно, мерно взмахивая тяжелыми крыльями, на большой высоте спокойно уходили от опасного места.
И тут сидевший на полынье кликун начал кричать.
– Кринг-клю-у! – кричал покинутый лебедь звенящим, хрипловатым голосом. В певучем его крике слышалась боль, слышалось отчаяние, слышался тоскливый зов.
– Кринг-клинг-кланг-клю-у! – издалека откликнулась стая.
– Кринг-клю-у! – отчаянно звал раненый.
И стая повернула. Косяк сделал широкий круг, перестроился в одну линию, снизился и, перестав шевелить крыльями, пошел на посадку. Раненый замолчал.
Я видел в бинокль, как лебеди один за другим спускались на воду, поднимали две стены брызг и некоторое время с разгону двигались еще по воде. Потом стая сплылась, и я перестал различать между ними раненого.
Не хочется рассказывать, что было дальше. Все и так понятно: ведь лебеди, как и мелководные утки, не могут кормиться на глубине. Они достают себе еду, погружая длинную шею в воду, – со дна, с мелкого дна.
Через два часа стая, тяжело поднявшись с воды, стала на крыло и, снова выстроившись косым углом, продолжала свой путь на север, к своим гнездовьям.
Раненый опять закричал. Как он кричал! Пусть другие думают, что хотят, а я уверен, что он знал свою судьбу. Он был обречен на голодную смерть.
Существует легенда, что лебедь поет перед смертью. Да, этот певучий крик можно было назвать песней. Мне она казалась звуком неведомой трубы из неслышного похоронного марша.
Я пытался спасти раненого лебедя. Но это было невозможно. Рыбаки только головами качали на мои просьбы помочь мне: не только лодки нельзя было дотащить до полыньи, но уже и пройти по трещавшему крошащемуся под ногами льду было рискованно. Лебедь плавал в самой середине быстро увеличивающейся полыньи и не приближался к ее ледяным берегам.
Не в силах больше выносить его крика, я ушел из дома – из избушки на высоком берегу озера. Но долго еще в дороге преследовал меня могучий, тоскливый трубный крик.
Я вернулся домой через два дня утром.
Лебедь больше не кричал. Его не было видно на полынье.
В бинокль я разглядел на закрайке льда большое алое пятно и по всему льду озера от леса до полыньи – легкие цепочки лисьих следов.
Может быть, ночью лебедь вышел на лед и хотел идти к берегу, к мелкому месту, и тут достался хищнику, – не знаю. Лебедя не стало.
С полыньи доносился опять только звонкий зов морянок:
– О Аулей, Аулей, Аулей!
Стаи снимались с озера, летели на север – к своим гнездовьям.
С удовлетворением я узнал в деревне, что охотник, стрелявший в лебедя, был остановлен лесной стражей и отдан под суд.
Памяти одинокого мечтателя Александра Грина
Когда станешь взрослым, не презирай мечты твоей юности.
Рано утром, когда в дачном поселке все еще спали, на берег моря вышел человек с седеющими висками, с глубокими, но сияющими, как у ребенка, глазами. Широкополая шляпа едва ли могла бы удержаться на его непокорных волосах, если бы дул хоть небольшой ветер. Но был штиль.
Когда-то в детстве этот человек провел одно лето здесь – на взморье. Теперь он приехал издалека: ему пришла фантазия вновь посетить это памятное ему место.
Все изменилось на берегу. Где были сосны да жалкие лачуги рыбаков, теперь рядами стояли нарядные дачи горожан, цвели сады. Лишь руководствуясь очертаниями берега, мог он узнать места, где купался, ловил пескарей, колюшек, играл с товарищами.
Да и его вся жизнь изменилась с тех пор до неузнаваемости. Чем он был тогда? Одиноким, обиженным судьбой мальчиком. А теперь…
Но море – море осталось тем же. Лишь отмели на нем несколько переместились. И так же над ним летали белые чайки.
Чайки кричали.
Человек прислонился спиной к столбу с дощечкой какого-то объявления, сложил на груди руки, закрыл глаза.
Чайки кричали.
Призрачный сон воспоминаний охватил человека.
Недалеко от берега на песчаной отмели стояли чайки. Белоперые свои тела держали горизонтально – точно плыли. Но шеи вытянули вверх, клювы повернули все в одну сторону: туда, где, расширяясь, исчезают берега залива, где открывается безбрежное море.
На них, не отрываясь, смотрел мальчик. Он лежал на берегу под сосной, у небольшого обрывчика. Вихрастую голову положил на руку. Его задумчивые глаза были глубоки, темны – и, казалось, удивлялись всему, что видят перед собой.
Когда лежишь так и смотришь вдаль, мир кажется разрезанным пополам на плоское и выпуклое; и все в нем становится как-то необыкновенно и удивительно.
Мальчик сам не знал, почему его взгляд притянули чайки. Потому ли, что пятно их блестящего белого оперения на золоте отмели было очень ярко и красиво? Потому ли, что эти красивые птицы всегда будили в нем неясные мечты, неопределенные желания?
Чайки стояли неподвижно, безмолвно, и в этой неподвижности, в безмолвии и в высоко поднятых тугих шеях птиц была большая серьезность, почти торжественность. Был час полуденной передышки, и ни одна из птиц не слетала покружиться над зеленой волной, высмотреть под ней рыбку.
Полдень был знойный. Расплавленный воздух струился над берегом, заставляя дрожать все очертания, и утомлял глаза. Маленькие плоские волны мелодично шипели, набегая на песок. Пахло тиной, морской пеной, сырыми пухлыми камышинами, которые выкинуло и оставило на берегу море.
Мальчик оторвал утомленный взгляд от чаек. Глаза его бесцельно стали блуждать по зеленой глади моря.
Шли три серокрылые лайбы. Далеко за ними – на фарватере, – густо дымя, медленно-медленно тащил три продолговатые баржи черный, как водяной жук, буксир. Навстречу ему стремительно несся плоский серый миноносец. Он далеко за собой повесил длинную полосу дыма.
Глаза мальчика разгорелись. С минуту он жадно следил за миноносцем. Потом горько вздохнул и отвел от него взгляд.
Вдруг одна из чаек подняла над спиной узкие, с черными концами крылья. Держа их так, сделала два неловких шага к краю отмели и, ударив крыльями по воздуху, поднялась над водой…
Сейчас же все ее подруги повернули к ней головы и закричали резкими, хриплыми голосами – сначала протяжно, под конец отрывисто, крутыми вскриками.
Никогда не мог мальчик спокойно слышать их громких пронзительных криков.
Один раз ему все-таки удалось побывать на настоящем морском судне. Да еще на каком – на военном! Волна перехлестывала через катер, на котором подъезжал мальчик, била в высокий стальной борт броненосца, а броненосец даже не покачивался. И низко над волнами и высоко над пушками и мачтами броненосца летали чайки. Уже вернувшись на берег, мальчик все еще слышал их пронзительные крики.
Их крик иногда чудился ему даже в далеком от моря городке. От этого крика сосало под ложечкой, хотелось куда-то бежать, хотелось чего-то необыкновенного.
Чайка сделала круг над отмелью и, выровняв полет, направилась к чему-то темному, что покачивалось на пологих волнах между отмелью и берегом.
Мальчик вдруг сел. Глаза его расширились от изумления.
Темный предмет то исчезал, то снова показывался, поблескивая углами на солнце.
Мальчик хорошо разглядел его: это был медью по углам окованный сундучок – точь-в-точь такой, в каком рылся на броненосце матрос в кубрике.
Чайка снизилась и, вытянув ноги, аккуратно стала на край сундучка. И сложила крылья.
Опять раздался резкий, нестройный крик с отмели.
Но мальчик уже не слышал его.
Ночной океан в гигантских волнах качает отраженные звезды черных небес.
Океанский пароход от трюма до верхней палубы весь залит ярким светом. Но черное и грозное, с потушенными огнями подходит к нему пиратское судно.
– На абордаж! На абордаж!
Перебиты матросы, капитан связан и лежит на полу в своей каюте. Пассажиры поднимают руки под дулами пиратских ружей и револьверов.
По узкому трапу, перекинутому с борта на борт, пираты таскают награбленное добро. Трап скрипит, качается, уходит из-под ног.
Один из грабителей оступился. Вместе со своей тяжелой ношей – обитым медью сундучком – он летит в черный провал между пароходами. Отчаянный крик погибающего. Но в ответ ему гремят лишь проклятья пиратов: им некогда спасать товарища – еще много добра и золота осталось у пассажиров.
Пиратское судно скрылось во тьме.
Капитан развязан. Пассажиры притихли, подавленные страхом и несчастьем. Только один из них все еще рвет и мечет.
Это – американский миллиардер. В простом матросском сундучке, чтобы никто не заподозрил, вез он половину своего огромного состояния.
Далеко позади плывет его сундучок.
Он поднимается на хребты гигантских волн, скользит в пропасти между ними. Его не замечают с проходящих вдали судов. Только чайки да альбатросы присаживаются на него отдохнуть, да раз об его медный угол разбилась падавшая обратно в море летучая рыба.
Из океана в океан, из моря в море, – и вот доплыл сундучок. Сейчас его прибьет к берегу.
В нем шуршащие кредитные билеты с бизонами – сто миллионов долларов. В нем алмазы, рубины, легкие жемчужные ожерелья и другие драгоценности.
О находке мальчика напечатают во всех газетах. На эти деньги родина построит много новых первоклассных военных судов.
А в награду мальчику дадут чудную быстроходную яхту с командой – для кругосветного путешествия. На ней будут и скорострельная пушка, и канониры, и фейерверкер: на случай встречи с пиратами.
Другая чайка, покружив над сундучком, опустилась на него рядом с первой.
Вконец истощенный человек с тяжелым сундучком на спине, шатаясь, пробирался к берегу цветущей страны.
Вокруг него качались на длинных стеблях цветы невиданной красоты. Над ними кружились крошечные птички; их радужное оперение сверкало и переливалось на солнце, в воздухе звенели их нежные песни. Странные звери с задумчивыми и добрыми глазами, прыгая, как лягушки, приближались к человеку и разглядывали его со спокойным любопытством.
Человек сорвал один из высоких цветков. Удлиненная чашечка цветка была до краев наполнена сладким цветочным соком. Человек жадно опрокинул его себе в рот, проглотил, отбросил цветок. Звери подхватили его на лету лапками с тонкими, как у детей, пальчиками. Принялись играть цветком.
Солнце стояло над самым горизонтом. Но прошел час, другой, а оно не заходило.
Теперь человек был на горе. Он полз, таща за собой сундучок.
Подполз к самому обрыву и заглянул вниз.
Прямо под ним было море. Но в стороне тянулся узкий берег, и на нем виднелись люди.
Они стояли длинным рядом у воды. Все были одинаково одеты в белые малицы до пят. Все одинаково держали по швам руки в длинных рукавах. Все смотрели в море. Над ними летали чайки.
Люди – спасенье, жизнь!
Человек приподнялся на скале и, собрав все силы, крикнул:
– Ио-го-гооо!
Весь длинный ряд людей повернул к нему головы. Но все остались стоять неподвижно.
Человек уронил голову на руки и заплакал. Он понял, что это не люди: пингвины, пингвины!
Долго лежал лицом вниз. Потом поднялся на колени, с большим трудом подтянул тяжелый сундучок к самому краю обрыва – и столкнул его в море.
Сундучок ушел в воду, всплыл. Отливом его потянуло в море. Чайки полетели провожать его в далекое странствие.
Лихорадочный взор человека следил за ним, пока сундучок не исчез вдали за волнами.
В сундучке – дневник человека и подробное описание, как найти эту вечно цветущую страну. Страну, где птицы живут в ароматных цветах и звери с прекрасными ласковыми глазами подходят к человеку, чтобы пригласить его поиграть с ними в прятки или пятнашки.
Тот, кто сейчас выловит сундучок, отыщет эту никому не известную страну. Он переселит туда всех мальчишек из всех стран. Там будут они играть со зверями, петь с птицами, спать в цветах. А потом построят себе целый флот и будут иногда ездить к родителям.
А знаменитый путешественник, который один спасся от кораблекрушения и нашел эту страну, – путешественник как-нибудь прокормится пока цветами и кореньями, а потом может вернуться к себе на родину.
И третья чайка подлетела к сундучку.
Но ей не было места для посадки, и она стала медленно кружить над сундучком.
Сундучок был уже совсем близко от берега. Мальчик ясно видел один из его помятых медных углов, почему-то выше других торчащий из воды.
Мальчика уже била лихорадка нетерпения. Он больше не мог дожидаться, пока медлительные волны выкинут ему чудесный подарок моря. Он уже не мог мечтать: он должен был знать, что несет ему сундучок!
Мальчик прыгнул с обрыва и, обгоняя осыпающийся под ногами песок, побежал вниз, к воде. Встревоженные его бурным появлением обе сидевшие на сундучке чайки поспешно снялись и вместе с третьей полетели в море.
Всполошились и их товарки на отмели. Поднялись без крика, всей стаей. И – широко разлетевшись в воздухе – потянули туда, где море теряло берега.
Мальчик вбежал по пояс в воду, дрожащими руками ухватил сундучок за два угла и потащил его к берегу.
На берегу оказалось, что сундучок не замкнут.
Сердце больно било в виски мальчика, когда он откинул наконец забухшую крышку.
Сундучок был пуст.
– О, какая злая насмешка!
Но на внутренней стороне крышки мальчик увидел самого себя: там было вделано небольшое зеркальце, и в холодном стекле живо отразились глубокие, страстные, удивленные глаза – глаза мечтателя, и все его розовое лицо, и обидные мальчишеские вихры над ним.
Издалека – со стороны открытого моря – донесся до него крик белых птиц, птиц широких водных просторов.
Издали крик чаек похож на насмешливый хохот.
Человек открыл глаза.
Да, это было то самое место, где он мальчиком получил в подарок от моря матросский сундучок.
Подарок этот он бережно хранит до сих пор.
Каждое новое издание своих рассказов – одну книжку – он кладет в заветный сундучок. Теперь сундучок полон почти доверху.
Человек сумел наполнить пустоту своими увлекательными рассказами, своими мечтами – самим собой.
И когда открывает теперь крышку сундучка, по-прежнему видит в ней самого себя: в зеркальце отражается то же лицо, те же удивленные, сияющие глаза, хоть они и постарели лет на сорок.
Но еще он видит и другое: множество человеческих лиц, которые смотрят на него с любовью, с благодарностью, с дружбой. Это те, с кем делил он горе и радости на долгом пути своей жизни, о ком рассказывал в своих книгах и к кому обращал свои слова – самые заветные, самые дорогие сердцу слова. Люди – знакомые и незнакомые, – он отдал им себя целиком, все лучшее в себе, лишь для того, чтобы для них сделать жизнь интереснее и богаче. Пытать, разведывать жизнь, разгадывать ее удивительные тайны – это только половина дела. Другая в том, чтобы опыт свой, свои открытия – большие и маленькие – передать людям-братьям. Не в этом ли высшее на земле наслаждение?
«В конце концов, – думает писатель, вспоминая подаренный ему морем сундучок, – это было совсем не так глупо и зло. Лучшего подарка я в жизни ни от кого не получал».
Чайки хохочут вдали.
Писатель вслушивается в их крик и, сияя удивленными глазами, говорит вслух самому себе и всему миру:
– Но это ведь совсем не хохот! Это – фанфары, пронзительный и могучий зов. И он наполняет собою глухие без него просторы морей и поднебесья.
Лось низко опустил голову, грозя поднять на рога каждого, кто приблизится к нему спереди. Задом он прижался к двум сросшимся у корня деревьям – и был надежно защищен с тыла.
Собаки обступили его полукругом. Их было три, и любая из них могла схватиться один на один с волком.
Ощетинив шерсть, захлебываясь от злобы лаем, они когтями рвали под собой землю. Они ждали только удобного момента, чтобы, подскочив, вцепиться зверю в горло, в спину, повиснуть на нем, зубами рвать живое мясо.
Ни одна из них, однако, не отваживалась переступить невидимую черту, за которой – они знали – встретят их страшные рога лося. Что их волчьи зубы против неимоверной силы этого лесного богатыря!
Жутко поблескивающие глаза лося ловили каждое их движение. Тяжело вооруженная голова делала чуть заметный поворот, как только одна из них подскакивала на шаг ближе.
Исступленным лаем собаки старались скрыть свой страх. Все три были умны и опытны, ни одна не хотела лезть на верную смерть. В конце концов, их дело ведь только задержать зверя, не дать ему ходу, не пустить в чащу. Они вовсе не обязаны хватать его за горло, пока он не ранен. Пусть расправляется со зверем тот, кто идет за ними.
Но лось хорошо понимал, где таится главная опасность. Едва между деревьями мелькнул человек, он разом подался вперед.
Три разъяренные собаки одновременно кинулись на него: две спереди, одна сзади – вцепиться и удержать.
Но это был только ловкий прием: зверь быстро отпрянул, а распаленные его мнимым испугом собаки неудержимо ринулись вперед. И на одно мгновенье очутились ближе к нему, чем позволяла мудрая осторожность.
Лось двинул рогами – и первая собака высоко взметнулась в воздух. Ударил ногами – и вторая, как распоротый мешок, свалилась на землю, обливаясь кровью.
Тогда лось опрокинул рога на спину, взял с места широкой, размашистой иноходью и, не глядя на уцелевшую собаку, двинулся в чащу.
Свое громадное тридцатипудовое тело он нес на бегу легко и плавно. Его бег был стремителен и прям, как бег стального паровоза по рельсам.
В последний миг выскочил из-за деревьев охотник. Перед ним мелькнули высокие белые ноги, горбатый загривок, сухой опущенный крестец, – и зверь врезался в плотную заросль, легко раздвигая грудью тугие ветви, ломая деревца. Собака метнулась за ним, но упругие руки чащи отбросили ее назад.
Охотник опустил бесполезное ружье: громадный лесной зверь исчез в чаще так же бесследно, как исчезает в темной глубине моря выскользнувшая из рук рыба. Не догонять же его в непроходимой заросли.
Охотник подошел к лежавшим на земле собакам. У одной был проломлен череп. У другой из широко распоротого живота вывалились на траву все внутренности. Обе уже не дышали.
У охотника помутнело в глазах.
Он прислонился к дереву. Отчаяние его охватило.
Вот опять, вот опять – уже который раз – зверь уходит у него из-под носу!
Семьдесят верст – поездом и лошадьми – охотник ехал за ним из города. Десять дней уже рыщет по лесу, караулит, выслеживает, скрадывает – и все зря!
До этого случая охота для него была только удовольствием. Охотник он был не настоящий – городской житель, студент. От отца ему достались два ружья – дробовик и винтовка – да старый гончий пес. Из винтовки он стрелял в тире. Стрелял хорошо, брал призы. Из дробовика бил голубей. И только летом, когда случалось выезжать в деревню, стрелял зайцев и раз убил лисицу из-под гончей. При такой охоте требовалось только удачно выбрать место, где стать, да терпеливо ждать, пока пес нагонит на тебя дичь.
Но тут была совсем другая охота – охота по крупному зверю.
Еще в городе он получил предупреждение, что взять лося будет трудно. Лось, который только что на его глазах бесследно исчез в чаще, был не простой зверь. Так, по крайней мере, уверял студента знакомый крестьянин Ларивон.
Кто знает, что было на уме у хитрого мужичка? Может быть, своим рассказом о тайне неуловимого зверя он просто хотел разжечь любопытство городского жителя. Может быть, зазывая неопытного охотника к себе в деревню, он лукаво рассчитал, что и ему, Ларивону, перепадет деньжат за постой, и зверь останется невредим.
– Податься ему некуда, – рассказывал Ларивон. – Потому эдак вот море легло, – крестьянин корявым ногтем большого пальца провел на письменном столе студента длинную прямую царапину.
Студент знал, что Ларивонова деревня на южном берегу Финского залива.
– А так – деревни с полями прошли сквозной веревочкой через все леса.
Ноготь рассказчика начертил от прямой широкий неровный полукруг.
– Через поля зверь нипочем нейдет. Так и сидит в нашем лесу, как в мешке.
– Почему же его до сих пор не взяли? – удивился студент.
– Хитер, проклятый, – с какой-то даже гордостью объяснил крестьянин, – вот как хитер! Не простой это зверь. Видимость в нем звериная, а ум человечий. Один такой лось и ходит в наших лесах, а то молодняк всё – телята безмозглые. Есть еще мошник у нас. Ну, тоже сказать, колдовская тварь, чисто что оборотень. Да ведь то – птица!
Про птицу-оборотня студент тогда не стал слушать: очень его заинтересовал старый лось.
Ларивон охотно сообщил подробности.
Студент узнал, что лось этот – Одинец: старый бык, живущий отдельно от стада. Великан ростом, характером он тяжел: угрюм и необщителен. Силы неимоверной, в ярости прямо ужасен. В лесу есть медведи, но даже они не решаются напасть на Одинца. Деревенские охотники тоже не трогают его: ружья у них ненадежны. Сам же зверь избегает встреч с людьми.
Ларивон рассказывал, что случайно на Одинца натыкаются всюду: и в казенном лесу, куда бабы ходят клюкву-ягоду брать, и в крестьянских наделах, и в речке, куда лось заходит в жару, спасаясь от надоедливых оводов. Но где его лежка, где то надежное убежище, куда он скрывается при первой тревоге, – этого не знает никто.
Впрочем, у рассказчика на этот счет были свои соображения. Ларивон полагал, что Одинец прячется под землю.
– Это как же так? – изумился студент.
– А так, – нисколько не смутившись, продолжал крестьянин. – Место такое знает. Топнет ногой – земля перед ним расступится. Войдет – а она за ним закроется. Был да нет!
– Ну, уж это ты заливаешь! – смеясь, прервал студент. – Это ты, дядя, из сказки.
Ларивон не обиделся. Спрятав лукавую улыбку в бороду, он смиренно сказал:
– Знамо дело, мы народ темный, книгами не начитаны. Смекалкой до всего доходим. По-нашему, так: зверь тяжелый, крыл у него нет. По воздуху, выходит, летать ему не полагается.
– Кто же говорит, что полагается? – удивился студент.
– Ну, значит, и ты говоришь, что летать он не может. А по трясине, где и кошке не ступить, с копытами-то пройти – как скажешь, пройдет?
– Нет, конечно, не пройдет.
– Теперь вот и прикинь: идет Одинцов след по лесу, дошел до болота – тут и пропал. На ясном месте пропал! Назад следа нету, впереди такая трясина, что упаси господи! Болота, конешно, они разные бывают. Которые и безопасные. А вот ты наше погляди. Не только что летом, зимой скот и людей засасывает. В прошедшем годе случилось: лесной объездчик на коне ехал, в самый что ни на есть мороз. Попал в темноте на то болото – его с конем и втащило под снег-то. Куда, скажешь, зверь-то на таком месте девается?
– Не знаю, – задумчиво сказал студент. – Только уж, конечно, не под землю.
– Хошь верь, хошь нет, а, по-нашему, оно так. Зверь, говорю, не простой. Такое знает, что и человек не удумает. Да вот приезжай, сам увидишь. На месте-то способней будет разобраться.
– Нет, дядя Ларивон, спасибо, не выбраться мне, – решительно отказался студент. – У меня занятия скоро.
– Как знаешь. А надумаешь, отпиши заране: мы лошадей вышлем.
Ларивон ушел, а в мозгу студента крепкой занозой засела тайна внезапных исчезновений лесного зверя. Мысль то и дело возвращалась к загадке, но ответа не находила.
Студент и в самом деле не думал тогда ехать на охоту за лосем. Решение пришло позже, внезапно. Стоя у дерева с закрытыми глазами, он вспомнил, как это случилось.
Через несколько дней после посещения Ларивона он отправился на вечеринку к товарищу. У товарища, как всегда по субботам, собралось с десяток знакомых – студентов. Шумно спорили, пели.
Из девушек только одна была студенту-охотнику незнакома. Она держалась в стороне и почти не принимала участия в общих разговорах.
Ему понравились ее светло-русые волосы, голубые глаза, золотистые прямые брови и тонкие строгие черты лица. Свежий загар крепких щек и настороженная неуверенность движений выдавали в ней человека нового в большом городе. И только легкая насмешливая улыбка, не сходившая с ее губ, как-то не вязалась с образом робкой провинциалки, впервые попавшей в столицу.
– Кто такая? – кивнув в ее сторону, тихонько спросил студент у хозяина.
– С севера приехала на курсы. Дикая какая-то, молчит все. Попробуй-ка разговорить.
– А чего она улыбается?
– Кто ее знает! Презирает, верно, нас, городских.
«Ого!» – подумал студент.
Он подсел к молчаливой гостье и завязал с ней разговор.
Девушка на вопросы отвечала скупо. Сказала только, что выросла в лесу и никак еще не может привыкнуть к городу.
– Что же вам не нравится у нас? – спросил студент.
– Не знаю… Вчера мне пришлось одной возвращаться ночью. Мертво кругом: ни деревца, ни травки – камень один. Жутко как-то…
Он смотрел прямо в ее голубые глаза. И чем больше он в них вглядывался, тем больше они ему нравились. В их глубине мерцала грусть.
Ему захотелось подбодрить ее, дать ей почувствовать, что в нем она найдет надежного друга.
Скоро он узнал, что она собирается на естественно-исторические курсы, и весело сказал:
– Ну вот, будем с вами коллегами: я ведь тоже по этой части.
Тут его собеседница сразу оживилась.
– Вы, значит, хорошо знаете лес? – радостно сказала она. – Расскажите что-нибудь о лесных зверях. Я готова слушать о них часами.
На мгновение студент смутился. Что интересного мог рассказать о животных он, изучавший их только по костям да по книгам, человеку, выросшему в лесу?
Но тут вспомнился ему рассказ Ларивона, и он с увлечением начал рассказывать об Одинце.
Оттого ли, что был он в тот день «в ударе», оттого ли, что с наивным любопытством и восторгом смотрели на него голубые глаза, – только неожиданно он почувствовал в себе необычайный дар красноречия.
Гости бросили споры и окружили рассказчика. А он красивыми и сильными словами живописал перед ними дикую и прекрасную жизнь старого лося.
Он особенно подчеркнул громадный рост, угрюмый нрав и чудовищную силу зверя. На хитрой догадке крестьянина о тайном убежище Одинца он построил целую запутанную легенду. Зверь получился в его рассказе кем-то вроде сказочного великана, живущего в неприступном заклятом убежище.
– Это последний старый бык в нашем краю, так близко от города, – заключил рассказчик. – Теперь лосей бьют, не дав им войти в полную силу и стать действительно опасными. Со смертью Одинца из наших лесов исчезнет последний лесной великан. Славный трофей для охотника. Крестьяне ничего не могут поделать с ним. Приезжали звать меня.
– Вы поедете его убивать? – быстро спросила девушка. – Вы уже много лосей убили?
Весь пыл студента мигом остыл.
«Влип!» – с ужасом подумал он.
Хотел соврать, но вовремя вспомнил, что товарищи знают, какой он охотник, и, конечно, выдадут его с головой.
– Мне, собственно, – промямлил он, не поднимая глаз на собеседницу, – не приходилось пока по крупному зверю.
– На зайчиков-то безопасней! – съехидничал кто-то из товарищей.
Кровь бросилась студенту в голову. И так же внезапно отхлынула, когда он взглянул на девушку.
Он заметил только ее улыбку, презрительную и жесткую.
«Она думает, что я трус», – подумал студент. И он громко сказал:
– Но этого лося я убью. Завтра еду.
Кто-то сострил:
– Насморка, гляди, не получи. Пожалуй, ночевать-то в лесу придется!
Кто-то крикнул:
– Выпьем за нашего Тартарена из Тараскона!
Зазвенели стаканы; хозяин кинулся к роялю и забарабанил марш.
Но студент сдержал себя и не стал вступать в пререкания с товарищами. Презрительно пожав плечами, он отошел в сторону и, как только разговор перескочил на другое, незаметно скользнул в прихожую.
По дороге он вспоминал то ироническую улыбку, то добрые глаза своей новой знакомой. Грусть ясных ее глаз никак у него не мирилась со злой насмешкой и строго сдвинутыми золотистыми бровями.
Он злился на себя, на весь мир и бормотал, сжимая кулаки:
– Уж смеяться-то над собой я никому не позволю!
И вот он в лесу. Он десять дней выслеживает, караулит, скрадывает, у него действительно сильный насморк, потому что он два раза уже промочил ноги. Но он еще не сделал ни одного выстрела по лосю.
А сейчас проклятый зверь убил еще двух собак, за которых охотнику придется теперь платить Ларивону: только одна из собак – та, что уцелела, – была его собственная.
Убить зверя оказалось делом неожиданно трудным. Одинец решительно не желал встречаться с охотником и не принимал боя.
Теперь одна надежда оставалась у охотника: найти лежку и около нее подкараулить осторожного зверя. Но где оно, это таинственное убежище зверя?
Охотник широко раскрыл глаза.
Ну конечно: опять то же место! Именно здесь всегда исчезает Одинец.
За этой чащей – большая гарь, за гарью – перелесок, за перелеском – там, где сейчас тявкает давно убежавшая собака, – непроходимое болото. Там обрываются следы.
Охотник вскинул ружье на плечо и пошел вперед, огибая чащу.
Он твердо решил немедленно разгадать тайну исчезновения Одинца.
Горелое место густо поросло дикой травой и лиственным молодняком. Было уже седьмое сентября, и зелень по-осеннему никла к земле[2].
Ноги охотника путались в цепких травах, но он шел напрямик через гарь – прямо на голос тявкающей все на одном месте собаки.
Несмотря на пышную растительность, гарь казалась безжизненной, птиц совсем не было слышно. Из высокой травы мертвыми головешками торчали черные обгорелые пни.
Один из них – прямо впереди – привлек внимание охотника своей странной формой. Его закрывала листва низеньких березок и мешала разглядеть.
«Что за чертовщина! – досадливо подумал охотник. – Мне положительно начинает казаться, что у него – глаз и он глядит на меня. В этой глуши скоро черти начнут мерещиться!»
Черная головешка, глядящая маленьким живым глазом, вызывала жуткое чувство.
«Подойду и стукну его прикладом, чтоб рассыпался», – думал охотник, шагая прямо к пню.
Но вдруг черный пень исчез. Охотник вздрогнул и остановился.
Ему пришло в голову снять с плеча винтовку и приготовиться стрелять. Но сейчас же стало стыдно своей суеверной трусости.
Он решительно сделал шаг вперед к тому месту, где только что был пень, а теперь не видно было ничего, кроме березок и травы.
Он не успел еще опустить ногу на землю, как черный пень появился опять. Он с треском и грохотом взорвался из травы и стремительно помчался прочь, забирая все выше над гарью.
Охотник, растерявшись, слишком поздно сорвал ружье и выпалил в воздух, не успев даже донести приклада до плеча.
– Дурак набитый! – громко выругал он себя, едва устояв на ногах от сильной отдачи в грудь. – Глухаря испугался! На десять шагов подпустил – тут бы его и пулей можно, сидячего!
Он выбросил пустую гильзу из ружья, вложил новый патрон и снова двинулся на лай.
Собака тявкала теперь близко – за перелеском, – но охотник думал о своем.
«И что за место такое дикое! Подумать только, что я в каких-то семидесяти верстах от города с его каменными домами, трамваями, автомобилями… Точно в сибирскую тайгу попал. Лоси и этот громадный глухарина… Как я его все-таки за пень принял?» «Чисто что оборотень», – вдруг вспомнились слова Ларивона. «Так вот он, колдунский-то мошник. Действительно, ловкая птичка! С лосем покончу, надо будет и ее добить: тоже ведь, пожалуй, больше таких громадин не увидишь».
Охотник пересек уже перелесок и вышел к болоту. Собака сидела у самых кочек.
Он подошел к ней и стал внимательно разглядывать землю.
Следы лося вели прямо в воду. И на ближней кочке был ясный отпечаток круглого вырезанного спереди копыта.
«Ага, голубчик! – весело подумал охотник. – Не так уж ты хитер, как думают. Просто по кочкам прыгать мастер. Это, конечно, легче, чем исчезать под землю с такой тушей!»
И, не раздумывая долго, он прыгнул на ближнюю кочку.
След копыта был и на следующей кочке. Охотник перебрался на нее.
Но высокая кочка закачалась под ним, накренилась – и стала погружаться в воду. Охотник еле успел перескочить назад на твердую землю.
«Странно! – подумал он, глядя на грязные пузыри, выскакивающие на ржавой воде. – Ясно же, что он ступал по кочкам! Вот и остров недалеко».
Болото шло широким полукругом. С середины его поднимался остров с высоким темным лесом.
«Отлично! – сообразил вдруг охотник. – Значит, надо сначала послать пса. Он-то уж пройдет получше лося».
– Рогдай, сюда!
Пес поднялся и подошел к хозяину.
Это был старый, рыжий, с черным чепраком, гончак, с широкой грудью и крепкими ногами. Он внимательно глядел в глаза хозяину, не позволяя себе никакой фамильярности вроде виляния хвостом или собачьей улыбки.
– Вперед! – приказал хозяин, показывая на кочки.
Пес опустил голову и не тронулся с места, точно и не слышал приказания.
– Трусишь, бестия! – разозлился охотник. – Нет, врешь, пойдешь у меня.
Он поднял валявшийся на земле сук и замахнулся им.
– Вперед, ну!
Пес поджал хвост, нерешительно помялся на месте – и все-таки прыгнул на первую кочку.
– Иди, иди! – приказывал охотник, подталкивая его сзади суком. – Ну?!.
Пес прыгнул на вторую кочку, потом на третью и остановился, беспомощно озираясь на хозяина. Видно было, как кочка под ним медленно погружается в воду.
Но охотник был неумолим. Он принялся швырять в пса сучьями.
Тогда Рогдай, протяжно и жалобно, как над покойником, завыл.
– Что за черт! – ругнулся охотник. – Быть этого не может! В собаке и двух пудов нет, а в Одинце тридцать.
И вдруг, остервенев, гаркнул:
– Вперед, Рогдай!
Грозный окрик хозяина подействовал. Рогдай прыгнул.
Четвертая кочка разом пошла под ним в воду. Рогдай успел только повернуться мордой к хозяину.
– Сюда, сюда! – крикнул охотник, поняв, что верный пес в беде.
Но где там! Лапы пса уже завязли в топкой тине. Напрасно сильное животное билось, стараясь вытянуть их и добраться до ближней кочки. Рогдай погружался.
Охотник бросил к самой морде собаки большой сук, в расчете, что она сумеет на него опереться.
Рогдай схватил сук зубами и глядел на хозяина. В глазах у него была такая мольба, что охотник не выдержал – и прыгнул к нему.
Но расхлябанная уже кочка сразу пошла под воду. Пришлось вернуться.
Охотник стоял опять на твердой земле и с отчаянием смотрел в глаза погибающему другу.
Рогдай молчал. Он только пристально уставился влажными, все понимающими глазами в лицо хозяину.
Охотник схватил ружье и, стараясь не встретиться взглядом с глазами Рогдая, раз за разом выпустил три пули в то место, где должно было находиться под водой тело собаки.
Когда через минуту он решился взглянуть на болото – глаз Рогдая над ним уже не было.
Только медленно поднималась из ржавой воды окровавленная кочка.
В тайное убежище Одинца еще никогда не заглядывали ни люди, ни собаки. Он знал это и был спокоен.
Одинец стоял над глубоко вросшим в землю камнем и равнодушно слушал, как заливается напавшая на его след собака.
Круглый приземистый камень под ним напоминал широкий пень и весь, как пень, оброс ржаво-желтыми лишаями. За камнем, под густыми ветвями столетней ели, трава и мох были примяты, обнажая черные проплешины земли. Тут, в небольшом углублении, и была лежка старого лося.
Одинец был дома.
Солнце стояло над вершиной ели, возвещая полдень – час дневной дремы зверей. Но лось не ложился: он ждал друга.
Как удивились бы окрестные крестьяне, узнав, что у Одинца есть друг!
Угрюмый и необщительный характер зверя был хорошо известен всем. Ни одного из своих родичей Одинец не подпускал близко даже к местам своей кормежки.
Но вот он стоит и в нетерпении бьет землю копытом, как лошадь, – всякий, взглянув на него, поймет, что он соскучился по кому-то. Он то и дело поднимает горбоносую, длинную, как у лошади, морду и, храпя, поглядывает вверх, точно друг его должен спуститься к нему с неба.
Собачий лай давно уже раздается близко, но все на одном месте – не приближаясь больше и не отдаляясь.
Вдруг издали донесся сухой стук винтовочного выстрела.
Быстрая судорога пробежала по телу зверя.
Он перестал бить копытом землю. Его уши повернулись в сторону звука. Но тело осталось неподвижным.
Через минуту легкое дрожание воздуха и чуть уловимый свист сказали ему, что друг близко. И почти сейчас же два-три гулких хлопка крыльями – и на толстый сук ели брякнулся большой черный глухарь.
Он вытянул шею и взглянул одним глазом на лося внизу, словно желая убедиться, что друг его цел и невредим. Потом сделал по суку четыре шага от ствола, четыре назад к стволу – и замер, плотно подобрав тупые крылья.
Внизу под ним с фырканьем и сопеньем примащивался на жесткой лежке Одинец.
Теперь оба могли спокойно вздремнуть, пока голод их не разбудит и не погонит на жировку.
Собака совсем перестала тявкать… Одинец уже дремал, когда снова раз за разом отчетливо простукали три винтовочных выстрела.
Лось открыл глаза, прислушался. Глухарь у него над головой не подавал признаков жизни.
Больше ничто не тревожило друзей. Прошло еще немного времени, и лося снова охватила дремота.
Одинец опустил веки. По всему его телу под кожей прошла длинная, медленная судорога. Зверь спал.
Через минуту он шумно вздохнул – и вдруг порывисто задергал, забрыкал ногами – совсем как теленок, выскочивший на веселый луг.
Чутко спал на своем суку глухарь.
Эти два бородатых старика, зверь и птица, как нельзя лучше подходили друг к другу – оба осколки древних-древних родов животных, существовавших еще в то отдаленное время, когда по нашей земле бродили мамонты.
Старому лосю снился сон.
Кто знает, какие сны снятся зверям? Быть может, они видят во сне веселые дни своего детства?.. Лосиха-мать вывела своих телят на лесную поляну. Тут было где размять молодые ноги.
Оба лосенка поскакали по ровной весенней траве, дали круг, встретились, разминулись и пошли кружить по зеленой поляне, каждый со своими выкрутасами.
Когда это им надоело, они принялись играть в перевертыши.
Игра состояла в том, чтобы ловко подскочить к противнику сбоку, сунуть ему под пузо морду и, мотнув головой снизу вверх, неожиданно опрокинуть на землю.
Доставалось, конечно, больше младшему. Он был почти на сутки моложе брата, а это большая разница в том возрасте, когда вам всего неделя от роду.
Старший то и дело кувыркал его на землю, и малыш, барахтаясь в траве, смешно дрыгал в воздухе тонкими, как сучочки, ногами. Не успевал он встать, как опять уже кубарем летел в траву.
Лосята готовы были часами без передышки играть в перевертыши. Лосиха-мать спокойно глядела на их забавы.
Она нежно любила своих сыновей. Она совсем не замечала, какие оба они смешные – тупоморденькие телята-губошлепы с большими головами, точно по ошибке приставленными к куцым тельцам на высочайших тонких ногах. Тельца их были покрыты мягким рыжеватым пухом.
Лосиха подошла к младшему и шершавым ласковым языком стала нежно облизывать его с головы до пят.
Но малыш был против таких нежностей. Он шмыгнул у матери между ног и принялся жадно сосать, тыкаясь губастой мордочкой в ее теплый живот.
Старший сейчас же присоединился к нему.
Вдруг лосиха громко фыркнула, рванулась и быстро пошла в лес. Коротким, тревожным мычанием она звала за собой детей.
Лосята кинулись за ней. Вбежав в лес, старший ловко перескочил через толстый ствол поваленного бурей дерева и очутился рядом с матерью. Младший прыгнул вслед за ним, но копытцами передних ног он задел за дерево, больно ударился об него – и скатился на землю.
Лосиха сейчас же вернулась к нему.
Сзади страшно щелкнули волчьи зубы, но волк не решался напасть на теленка при матери.
Серый враг хорошо знал, как опасно приближаться к старой лосихе: у нее хоть нет рогов, зато копыта острей, чем у лося-быка.
Лосята росли быстро. Через месяц они совсем окрепли и научились уже глодать таловые и осиновые веточки, хоть и продолжали еще сосать мать.
В конце лета мать привела их в стадо.
Они живо перезнакомились с двумя другими маленькими лосятами и валюном – перегодовалым молодым лосем.
Младший лосенок отличался особенно веселым и бойким нравом. Он сейчас же кувырнул одного за другим обоих чужих лосят и непременно стал бы у них предводителем, если б не его старший брат. Пока лосята ходили с лосихами, его старший брат был у них коноводом во всех играх, потому что он был самый сильный.
Осенью обе лосихи куда-то вдруг исчезли. Водить и стеречь маленьких лосят остался старший валюн.
Он не умел так хорошо беречь малышей, и однажды большая серая рысь, неожиданно спрыгнув с дерева, переломала хребет одному из чужих лосят.
Лосихи вернулись через месяц, а скоро к ним присоединился и старый лось-бык.
И тогда опять все пошло на лад. Лось был строгий, слушаться его надо было сразу, с первого знака. Зато при нем никто не смел тронуть стада. И он не мешал играм веселых лосят.
Стадо переходило с места на место, все дальше подвигаясь на восход. Только когда выпадали глубокие снега и ходить становилось трудно, оно неделями простаивало в высоких осинниках.
Но и здесь пищи хватало: лоси грызли вкусную горьковатую кору деревьев и обламывали ветви.
За спиной у старших младшему лосенку жилось беспечно. Только и было дела у него, что есть, да расти, да играть, да слушаться лося-быка.
Через год его уже было не узнать. Он стал крупным зверем. Морда его сильно удлинилась, вся фигура стала стройной. Из опупков-шишечек на лбу выросли острые, загнутые вперед и кверху рожки-спицы.
Следующей осенью он стал сам предводителем маленького стада прибылых лосят, на то время, пока пропадали куда-то лосихи. Он ведь был уже валюном.
Детство кончилось.
Захлопал крыльями глухарь, срываясь с ветки.
Одинец проснулся.
Солнце уже клонилось к вечеру. В животе урчало: пора на жировку.
Одинец поднялся с лежки.
– Выкинь ты из головы Одинца убить, – сказал Ларивон, выслушав рассказ о злоключениях охотника. – Упреждал ведь тебя, каков зверь. Не то что псам – и человеку не спустит. Есть тут у нас еще лосенок – один ходит. Не та стать, слов нет, а все ж таки отростков о трех рога будут. Я тебе и место покажу.
– Ты отговаривать меня брось, дядя! – сердито краснея, сказал охотник. – Скажи лучше, как мне его теперь без собак найти?
– Наше дело – сторона, – равнодушно согласился крестьянин. – Только ты трудное задумал. Не сдогадаюсь, что тебе и присоветовать теперь.
Ларивон задумался, попыхивая короткой носогрейкой.
– Разве вот чего еще попытать? Удача будет – вплотную зверь подойдет. Караулить только терпенье надо.
– Терпенья хватит у меня, не беспокойся, – быстро отозвался охотник. – Что надумал?
– Место есть одно в помещичьем лесу – летом ребята в шалаше там жили. Одинца они солью к себе приманивали. Он, слышь, по сю пору на то место ходит – привычен стал.
– А что же они его не убили? – удивился охотник.
– Уж такие были ребята. Даром что с городу – всякую даже насекомую уважали. Птицу, зверя тоже с разбором стреляли, которых и вовсе не трогали.
Охотник почувствовал скрытый упрек себе в словах крестьянина. Это задело его.
– Просто, значит, струсили, – презрительно сказал он, передернув плечами.
Об охоте на искусственных солончаках охотнику приходилось слышать и раньше. В Сибири так бьют маралов. Падкие до соли, олени выгрызают в земле ямы, и туда снова и снова охотники наливают густой раствор поваренной соли.
«Великолепный случай подкараулить Одинца, – думал охотник. – Главное, и собаки не понадобятся».
В тот же день Ларивон привел его в очень живописный уголок леса.
Громадные вековые ели, гладкие осины подошли здесь вплотную к невысокому, но крутому обрыву. Внизу под ним бесшумно бежала гибкая лесная речка. За ней широко простерлась большая казенная вырубка с одинокими, на равном расстоянии друг от друга, стройными соснами.
Под елями у пня была узкая ямка, густо истоптанная кругом круглыми лосиными и острыми косульими следами. Охотник высыпал в нее два фунта поваренной соли.
Ларивон рассказал, что Одинец приходит обычно с казенной вырубки, и показал, где сделать шалашку, чтобы зверь не учуял спрятавшегося человека.
Теперь надо было только подождать несколько дней, чтобы Одинец пришел «отведать гостинца», как выразился крестьянин. Почувствовав доверие к шалашке, лось перестанет к ней подозрительно приглядываться и принюхиваться.
Придя к ямке вечером на четвертый день, охотник легко убедился, что зверь пошел на приманку: в траве осталась свежая куча лосиных, напоминающих овечий помет, только гораздо крупней, продолговатых «орешков».
Охотник засел в шалашку из густых еловых лап, прислонился спиной к шершавому стволу ели – и приготовился терпеливо ждать.
Вечер выдался погожий. Лес по-осеннему молчал, только теплый ветерок шелестел листвой.
Скоро и он улегся. Стало совсем тихо в лесу. Охотник сидел, напряженно вслушиваясь в тишину.
Он ждал треска сучьев, который должен предупредить его, что зверь подходит. Готовая к выстрелу винтовка лежала у него на коленях.
Понемногу томительное чувство одиночества стало его охватывать. Он в первый раз собирался ночевать в лесу один и никогда еще не испытывал той легкой жути, той странной неуверенности в себе, которая в сумерках охватывает человека в незнакомом месте. Смутное предчувствие неожиданных встреч настораживало зрение и слух.
«Хоть бы собака рядом, – тоскливо думал он. – До чего тут все какое-то… чужое».
Он не доверял лесу. В каждом дереве ему начинало мерещиться что-то подозрительное, что-то враждебно насторожившееся. Всюду чудились незаметно следящие за ним глаза. Он не верил тишине: в ней что-то притаилось, ждало.
Вдруг сильный шум листвы, треск и тяжелый удар по суку! Охотник вздрогнул так, что винтовка сама подскочила с колен и попала ему в руки.
Стрелять – но куда, в кого? Снова было тихо, так тихо, что слышалось мелодичное журчание речушки под обрывом. Остановившееся было сердце вдруг громко затукало в груди охотника.
Теперь он знал, что кто-то есть рядом.
«Как зашумит опять, – решил он, – сразу вскину ружье и буду стрелять».
Тянулись минуты, но шум не повторялся.
«Знать бы только, где он притаился», – думал охотник, не пробуя даже догадаться, кто этот «он». И все пристальней всматривался в темнеющие деревья.
Но вот, вместо ожидаемого треска и шума, раздался четкий звук. Звук этот напоминал щелк крупных дождевых капель, падающих с высоких веток. Он доносился откуда-то сверху, с деревьев над обрывом.
На розовеющем небе высокими черными крестами резко выступали громадные ели. В их темной хвое ничего нельзя было разобрать. Квелая листва осин просвечивала тысячью розовых скважинок.
Чуть заметное движение на ветке одной из осин остановило взгляд охотника. Он всмотрелся – и жуткий холодок побежал у него по всему телу.
Кто-то черный сидел на ветке осины, высоко над землей. Листва мешала разглядеть фигуру. Головы совсем не было видно. Но чем дальше охотник смотрел, тем ясней различал черное туловище, черную свесившуюся с толстой ветви ногу.
Черная фигура не шевелилась. Боясь дохнуть, без движения сидел и охотник.
Вдруг он увидал: плавным движением поднялась в листве гибкая черная рука – легкая листва вздрогнула и затрепетала. Раздался короткий щелк обрываемого с черенком листа.
У охотника застучали зубы. Судорожные мысли проносились в голове: «Стрелять? Человек! Как спускаться начнет, тогда!»
Опять протянулась рука – и послышался четкий щелк.
Охотник всеми силами старался взять себя в руки.
«Чушь какая, что я! Чушь какая! Нервы! Чепуха же, какой там человек на дереве! Нельзя же так сразу стрелять!»
Минуты ползли. Небо темнело, темнела и осина, черная фигура на ней сливалась со стволом, с ветвями. Звук обрываемых листьев, через длинные, ровные промежутки, все громче отдавался в ушах охотника.
«Будет совсем темно, он незаметно спустится, подкрадется и…»
Стало так страшно, что охотник невольно оглянулся.
Увидел широкий ствол ели, позади него – темную глубину леса, где с трудом различишь отдельные стволы деревьев.
«Оттуда и тяпнет!»
Ни крикнуть, ни выстрелить охотник не решался.
А ночь, темная, осенняя ночь, уже настала. Луны не было, не было и звезд. Черной фигуры на осине тоже больше не было видно. Только равномерный щелк черенков показывал, что таинственная рука обрывает листья все на том же месте.
Охотник плотней прижался спиной к дереву и приготовился ко всему.
В густой темноте ночи Одинец двигался так же уверенно, как при ярком свете солнца. Осенняя ночь ему не казалась черной, как человеку. Он различал деревья, кусты, даже траву под ногами.
Он шел на жировку. Не раздумывая, уверенно поворачивал там, где надо было повернуть, брал напрямик там, где хотел сократить путь. Слышал белку, спросонья закопошившуюся в ветвях у него над головой. Чуял лисий след на земле, видел белый хвостик шарахнувшегося от него зайчонка. Знал все, что происходит кругом, – и не боялся леса.
Лес этот был им давно исхожен по всем направлениям. Старый зверь знал, что на север пойдешь – выйдешь к морю, пойдешь на полдень, на восход, на закат – все равно уткнешься в поля и деревни. Только исключительный случай мог бы заставить его покинуть лес и попытаться вырваться через открытые поля из этого кольца. Только слепой ужас и мог заставить его пройти через них в это кольцо. Такой случай был пять лет тому назад, зимой.
Из веселого лосенка давно вырос тяжелый, сильный зверь. Голову его украшали широкие рога, о семи отростках каждый. Но зимой в те времена он всегда присоединялся к стаду: в обществе других лосей кочевать было безопасней.
В тот год предводителем стада был громадный старый бык. Он ввел у себя образцовую дисциплину.
Лоси делали большие переходы. В походном строю старый бык шел всегда последним. Никто не мог даже обернуться безнаказанно. Лучше было идти до полного изнеможения и пасть, выбившись из последних сил, чем повернуть и встретить тяжелый удар рогов.
Весь отряд состоял исключительно из самцов. Это было большое переселение. Лосихи с лосятами двигались сзади небольшими стадами.
Когда выпали глубокие снега и ударили сильные морозы, лосям пришлось на время остановиться. Даже крепкий наст не выдерживал тяжести громадных животных. Их ноги проваливались, и твердый, как стекло, ледок точно бритвой обсекал на них прямую ломкую шерсть.
Старый бык остановил свой отряд в редколесье, на слуху, чтобы издали увидеть, если враги совершат нападение.
Еды тут было достаточно: можно было обламывать веточки, острыми, как стамески, зубами срезать осиновую кору, долго не сходя с места. Больше недели прошло спокойно. Ни один из лосей не заметил ничего подозрительного.
А потом неожиданно, как первый гром, стряслось такое, что привело в ужас не знавших страха зверей.
Занялось морозное безветренное утро. Ничего не подозревавшие лоси мирно жевали кору, когда внезапно вдали раздался короткий гром выстрела, неистовый шум и крики людей.
Отряд лосей быстро построился в боевом порядке – старый бык впереди. Одинец – тогда молодой зверь с рогами о семи отростках – за ним.
Люди наступали широким полукругом. Старый бык сразу учел, где еще можно прорваться, и повел стадо широкой рысью.
Шум и крик стали затихать: лоси подвигались вперед значительно быстрей людей, хотя и проваливались в снег с каждым шагом.
Вдруг спереди блеснул огонь, грохнул выстрел.
Старый бык со всего маху, как подкошенный, ткнулся в снег. Стадо мгновенно разбилось, все бросились в разные стороны.
Обезумев от страха, Одинец помчался между деревьями. Жесткий наст в кровь рассек ему ноги, но он не чуял боли.
Он выскочил прямо на цепь кричан, но люди подняли такой страшный шум, что зверь без памяти кинулся назад – на стрелков.
Вокруг него заполыхали быстрые огни, загрохали выстрелы. Он упал, вскочил, помчался напрямик, перепрыгивая пни и канавы, ничего не разбирая впереди.
Он не остановился даже тогда, когда выбежал в поля, пронесся мимо двух деревень. За ним кинулись собаки – и не могли его догнать.
Долго он бежал полями, пока наконец впереди не показался лес. Одинец наддал ходу и скоро очутился в чаще, забился в нее поглубже и повалился в снег, совершенно обессиленный.
С тех пор прошло пять лет. Одинец исходил новые места вдоль и поперек, но ни разу не выходил в поля.
В новых местах он часто натыкался на людей. Но люди его не трогали, и он приучился не бегать от них сломя голову.
А в прошлом году он нашел на земле близ одной опушки соль. Около этого места он почти всегда встречал людей. Они не делали резких движений, не нападали на него и не бежали. В конце концов он так привык к ним, что почти не обращал на них внимания.
На днях Одинец зашел проведать давно опустевшую солевую яму.
Там снова оказалась соль.
Теперь он шел полакомиться редким угощением.
Ночь убывала.
Что-то шумно завозилось в листве.
Охотник вздрогнул.
«Это тот… на осине!» – со страхом подумал он.
И опять все было тихо – ни шелеста, ни шороха.
«А ведь если сейчас станет подходить Одинец, – пришло ему в голову, – помру со страху!»
В первый раз он вспомнил о лосе с тех пор, как начало темнеть и тот, черный, зашумел на осине.
А ночи прошло уже много.
Откуда-то издалека сквозь сырую темень донесся чуть слышный собачий лай.
Знакомый звук показался охотнику чудесной музыкой. Он мгновенно напомнил деревню, огоньки в избах.
Собака, верно, забрехала на запоздалого прохожего. Охотник сейчас же представил себя в деревне, вот этим прохожим, всполошившим дворового пса.
Эти мысли гнали страх. Если попробовать закрыть глаза – там будь что будет! – и заставить себя думать, что сидишь в избе или, еще лучше, в своей комнате, в городе? Может, нервы и успокоятся?
Все равно ведь ничего не разглядишь в темноте. А если шум – можно моментально вскочить.
Охотник плотно закрыл веки.
Так было лучше. Он заставил себя думать, что сидит у себя в комнате на стуле с высокой спинкой. Если открыть глаза, увидишь большой письменный стол с книгами, темные стены, кровать. Над кроватью – крест-накрест – два ружья: винтовка и дробовик.
В другой стене – высокое окно. Занавесок на нем нет. Можно подойти к нему и выглянуть – увидишь глубокий квадратный колодец каменного двора. В одном из шести этажей, наверное, горит огонь, хоть и поздно – совсем не слышно звонков трамвая.
Как глупо было бояться каких-то несуществующих опасностей! Все эти таинственные ужасы только в книгах.
Но это не трусость вовсе, это все дурацкие нервы! Теперь он взял себя в руки и может сидеть с открытыми глазами. Вот, пожалуйста!
Он поднял веки.
Ужас, как молнией, пронизал его с ног до головы: два глаза пристально глядели на него из черной пустоты.
Большие, круглые, горящие жутким зелено-желтым пламенем глаза без всякого признака лица или головы. Они зорко, неподвижно уставились в самую душу.
Охотник не мог ни вскрикнуть, ни вздохнуть. Язык, грудь – все тело отнялось, исчезло. Без мысли он знал, что это – смерть.
Сколько времени это длилось? Должно быть, недолго: долго не выдержало бы сердце.
Глаза исчезли.
Онемелое лицо охотника ощутило внезапно легчайшее движение воздуха. Сознание медленно стало возвращаться к нему.
Подыскать объяснение тому, что видел, он не мог. Таких глаз не было ни у одного из ему известных зверей.
Вслед за тем странное равнодушие охватило его. Страшнее этого уже ничего не могло с ним случиться, он чувствовал себя совершенно беспомощным, ему было все равно, что будет с ним дальше.
Он долго сидел, ни о чем не думая, потеряв всякое представление о времени.
Черная темнота серела, раздвигалась. Черные стволы деревьев понемногу вступали в нее.
Охотнику казалось, что он бесшумно скользит в лодке по гладкому морю и перед ним из тумана встает долгожданный берег. На берегу – высокий лес.
Еще немного – и туман разлетится, пловец ступит ногами на крепкий берег.
Страх совсем отпустил его. Он вдруг почувствовал, что всю ночь просидел без движения в одной позе, крепко сжимая в руках винтовку. Вспомнил и то, зачем пришел сюда.
Лось мог еще прийти. Надо было соблюдать осторожность. Не выходя из шалашки, охотник размялся, растер пальцами жестоко зудевшие икры и уселся поудобней: решил ждать, пока совсем рассветет.
Он внимательно оглядел осину, где вчера видел таинственную черную фигуру.
Каждый листок уже можно было разглядеть на дереве. В ветвях не было никого.
«Со страху привиделось, – решил охотник. – Ерунда какая-нибудь».
Утро вставало ясное, бодрый холодок пощипывал пальцы и освежал лицо. Телу в толстой меховой куртке было тепло, по нему разливалась сладкая истома.
«А глаза?» – подумал охотник.
Он постарался сесть в точности так же, как сидел ночью, и взглянул в широкую скважину между двумя ветвями шалаша.
Прямо против его глаз торчал сук соседнего дерева. На суку – что-то темное, что он сначала принял за нарост на дереве.
«Как раз ведь отсюда глядели», – подумал он, разглядывая нарост.
Странная штука…
Неподвижный нарост что-то напоминал ему своей формой. Охотник все смотрел на него, пока вдруг его не осенило: «Да это же сова сидит!»
Он вспомнил ночь и с удивлением подумал: «Неужели это я так струсил? Ведь совершенно такой ужас должен испытывать мышонок, когда из темноты глядит на него смерть глазами этой чертовой бабушки».
Солнце уже взошло. Охотник понял, что дальше ждать Одинца не имеет смысла.
Он вышел из шалашки, блаженно потянулся, зевнул, подумал: «Эх и дрыхнуть буду сегодня!»
Перекинул погон винтовки на плечо и пошел.
Большая серая сова на суку даже не шевельнулась.
– Спи, чертова перечница! Больше уж – дудки! – не напугаешь меня глазищами!
Он двинулся к обрыву.
Гремя крыльями, сорвался с осины черный глухарь.
Охотник только свистнул ему вслед.
– Ишь леший! А ведь здорово твоя шея похожа на тонкую руку! Мастер морочить: чисто что оборотень!
Охотнику было удивительно весело. Так просто один за другим объяснялись его глупые ночные страхи.
Он прошел уже шагов полсотни от шалашки, когда услышал у себя за спиной лошадиный топот.
Топот сопровождало странное пощелкиванье, точно при каждом шаге нога ударялась об ногу или спадали плохо прикрепленные подковы; странный костяной звук раздавался уже близко.
«Как могла попасть сюда лошадь?» – подумал охотник, на всякий случай стаскивая с плеча ружье.
Между деревьями мелькнула серая шерсть зверя.
Прямо на охотника бежал лось. Трясущимися от волнения руками охотник вскинул винтовку и торопливо выстрелил два раза.
Что произошло потом, он позже с трудом мог восстановить в памяти.
Очевидно, одна из пуль скользнула по телу зверя, содрав шерсть. Рана обожгла Одинца внезапной болью – и он в ярости кинулся на человека.
Как бросил винтовку, как, подскочив, ухватился за сук и повис на нем, – ничего этого охотник не мог вспомнить.
Остался в памяти только страшный удар в левую ногу, высоко подкинувший тело в воздух, потом – неудобная поза: животом на суку, лицом книзу.
И в этот миг глаза лося встретились с глазами человека.
Мутный взгляд разъяренного зверя был так ужасен, что охотник, не успев почувствовать боль в разбитой ноге, с обезьяньей ловкостью вскарабкался вверх по сучьям.
Только с большой высоты он решился взглянуть вниз.
Зверь, яростно фыркая, бил ногою землю. Охотник увидел: каменное копыто с неимоверной силой опустилось на лежащее в траве ружье – крепкое ореховое ложе треснуло и переломилось, как щепка. Стальной ствол, попав концом на корень, согнулся и отскочил в куст.
Охотник охватил руками дерево. Его так трясло, что он боялся свалиться с сука, на котором сидел. Из разорванного рогом сапога сочилась кровь. В ноге поднималась нестерпимая боль.
Осень быстро вступала в свои права. Лист на деревьях побурел, стал дряблым. Ветер срывал его с веток и устилал землю мягким сырым ковром.
Одинец все чаще теперь покидал свое тайное убежище и без всякой цели бродил по лесу. Он то и дело спускался к речке, пил воду – и все не мог напиться.
Что-то странное делалось с ним. Какая-то жуткая болезнь быстро одолевала его.
С каждым днем он ел меньше и меньше, с каждым днем спадал с тела. Только и без того толстая шея его прибывала в ширину. Тугие мышцы на ней вздувались, прямой волос густой гривы вставал торчком.
Тоска гнала зверя с места на место. Он беспокойно рыскал по лесу, забыв все правила мудрой осторожности. Переходил с места на место, заложив уши, опустив храп к земле, точно разнюхивая чей-то забытый след. Но он плохо стал чуять, плохо видел, плохо слышал: сухой огонь палил его изнутри.
Не раз в эти дни крестьянские собаки замечали его близко от деревень. Но, напав на душный след обезумевшего зверя, они трусливо поджимали хвосты и поспешно убирались из лесу.
Раз он лицом к лицу встретился с медведем. Бесстрашный «хозяин леса» уже поднялся было на дыбы, чтобы ударом тяжелой лапы свалить неосторожного лося.
Но, заметив темное пламя в глазах лесного великана, его вздутую шею и низко склоненные рога, могучий хищник счел благоразумным отложить бой до следующей встречи. Ворча, он попятился в чащу – и дал Одинцу дорогу.
Не разбирая дороги, забыв часы жировки и отдыха, Одинец беспокойно скитался по лесу. И когда в небе зажигалась заря, он совсем терял над собой власть. Одинец вскидывал голову, украшенную широкими, тяжелыми рогами. И тогда в лесу гремел его короткий, глухой и отрывистый, страшный рев.
Голос зверя напоминал тупой жуткий звук удара обухом топора по стволу вековой сосны, когда железо с размаху бьет в живое, крепкое тело дерева. В коротком реве чудилась смертельная кому-то угроза, слышался вызов на битву.
Но когда из темной чащи доносился не ответный рев противника, а нежный голос подруги, мгновенно изменялся и голос угрюмого Одинца. И тот же короткий рев звучал жалобно-призывно.
Охотник в эти дни не выходил из избы. Больная нога приковала его к кровати.
Заботливая хозяйка – жена Ларивона – по многу раз в день меняла ему горячие припарки, прикладывала к ноге какие-то травы, и опухоль наконец стала быстро спадать. Боль проходила, и хорошее настроение понемногу возвращалось к охотнику. Все его неудачи стали ему теперь казаться смешными.
В эти дни он отослал в город письмо такого содержания: «Друзья! Лесной великан еще бродит и наводит ужас на местное население. Внезапные его исчезновения до сих пор остаются тайной.
Первые три раза я видел его только издали. В третий раз он убил двух псов моего хозяина, раньше чем я мог послать в него пулю. Третьего пса – моего верного Рогдая – я пристрелил своими руками: он завяз в болоте, честно выполнив свой долг.
В четвертый, и пока последний, раз я встретил лесного великана лицом к лицу. Я караулил его целую ночь и в эту ночь дважды видел страшные „глаза“ леса.
Зверь появился неожиданно. Я успел выстрелить два раза, но только легко ранил его.
Он отомстил мне тем, что в щепки искрошил приклад моей винтовки, смял ее стальной ствол и разбил мне левую ногу.
Вы там в городе никогда не представите себе дикую мощь его гнева.
Теперь нога моя заживает.
У меня есть еще запасное ружье. На днях снова отправляюсь в лес.
Я достал рог – боевой рог, такой, каким средневековые рыцари вызывали на битву противников под неприступными стенами их гордых замков.
Великан примет, конечно, мой вызов. Будет бой. Один из нас должен пасть в этом бою.
Во всяком случае, я не вернусь к вам без головы Одинца. А насморк у меня прошел».
В письме не было подробностей последней встречи охотника с Одинцом. Ничего не было сказано про то, как охотник попал на дерево, как терпеливо просидел на нем три часа, пока зверю не заблагорассудилось снять осаду и уйти в лес; не было и про то, как охотник слез с дерева и, корчась от боли, проклиная все на свете, дотащился до деревни и дал себе слово оставить сердитого зверя в покое.
Каждый вечер теперь Одинец приходил на ровную площадку среди глухого леса и отсюда бросал свой громкий боевой вызов невидимым противникам.
Площадка эта была ему памятна: три года назад на ней он принял роковой бой с самым сильным из своих соперников. В то время он вошел в полную мощь. В новых местах жило немного лосей, и среди них не было равных ему по боевой силе и опытности, кроме одного.
Это был его родной брат, тот самый, что в раннем детстве всегда верховодил над ним. Брат его тоже случайно попал в эти места.
В его толстой шее сидела еще свинцовая пуля, оставшаяся ему на память о том дне, когда переселенческий отряд старого быка был окружен людьми.
Разница в возрасте между братьями – меньше суток – теперь не имела никакого значения: обоим им было уже по многу лет. Но старший брат первый стал предводителем маленького стада и сумел удержать за собой этот почетный пост.
Младший не мог выносить дольше, чтобы над ним командовали, и не захотел оставаться в стаде. Он ушел из стада уже зимой. В это время грозды на лбу – те места, откуда растут рога, – сильно зудели у него. Он все терся лбом о твердые стволы деревьев, ударял по ним рогами. И вот – сначала один рог, а через несколько дней и другой – отвалились.
Отваливались они у него каждый год об эту пору, и он знал, что скоро на месте их быстро вырастут другие – еще больше и тяжелей. Он только не учел, что в это время, пока он ходит комолый, как лосиха, ему нужно беречься. И раз он слишком близко подошел к деревне, так близко, что столкнулся в лесу с собакой.
Большой пес, увидев, что у лося нет его грозного оружия – рогов, сразу перешел в нападение и с лаем кинулся ему на грудь.
Но неопытный пес не знал, с кем имеет дело. Одинец не испугался. Он ударил пса головой, свалил его на землю и так отделал копытами, что пес больше уже не встал.
Однако на выручку ему бежал из деревни десяток других собак. Лось бросился прочь от них.
Началась бешеная погоня. Зверь, стремительно огибая деревья, мчался по вырубкам, со всего ходу врезался в густой чапыжник.
Собаки неутомимо неслись за ним. Лось принялся кружить по лесу. Его ноги вязли в снегу, он быстро выбивался из сил.
Собаки то и дело срезали путь и целой оравой неожиданно встречали его на кругу.
Зверь видел, что ему не уйти от них. На одном из кругов он вынесся из чащи на ровную площадку и увидал перед собой лосиное стадо. Стадо стояло в боевом строю – хвостами вместе, головами вперед; старший – его брат – был впереди. Он отодвинулся и пропустил беглеца под защиту стада.
Собаки не осмелились напасть на целый отряд сильных зверей. Они отступили.
Беглец был спасен.
Долго после этого Одинец не ссорился с братом. Но пришла осень, и старые счеты припомнились.
Напрасно Одинец рыскал по лесу и звал подруг: лосихи скрылись. Хоронясь в чаще, они ждали: пусть теперь быки спорят друг с другом. Кто сильней, тот лучше сумеет защитить их маленьких лосят от всех опасностей.
Они пойдут за самым сильным.
Одинец метался по лесу, разыскивал соперников. Он ревел – и на его вызов вышел молодой бык.
Схватка длилась не долго: бычок не мог выдержать ударов Одинца, был ранен и ударился в бегство.
Победитель не стал его преследовать.
Наконец он услышал грозный рев брата. Старый бык звал на свою площадку – ту самую, где он спас брата от собак.
Старший брат всегда побеждал младшего.
Но разве мог Одинец потерпеть, чтобы лосихи опять пошли за братом, признав его своим защитником – сильнейшим из быков?
Одинец принял вызов брата.
Они встретились на утоптанной площадке и в слепой ярости бросились друг на друга. Стук их рогов раздался на целую версту в округе – точно скала ударилась о скалу.
Ударили и рванули назад – но рога не расцепились. Обдавая друг друга горячим дыханием, бойцы ворочали головами, силясь высвободиться или свернуть противнику шею. Их толстые копыта ушли в землю, глаза налились кровью, могучие шеи раздулись.
Старший был тяжелее. Он крепко стоял на ногах. Но в его шее сидел кусок свинца, пущенный человеческою рукой. В одном месте он перервал толстые мускулы зверя. Это сравняло силы борцов.
Шумно и жарко дыша, громадные звери ворочались на площадке в страшном усилии – напряжением одной шеи свернуть многопудовое тело противника.
Ясная луна стояла высоко в небе, и черные тени бесшумно двигались по земле при каждом движении их тел. Дрожали на черной земле уродливые тени их словно в стальные тиски зажатых голов и сцепленных рогов.
Старший одолевал, медленно-медленно поворачивая голову противника в одну сторону – ниже и ниже – к самой земле.
Младший напрягся, жал вперед и вбок – застыл так. Он чувствовал: если дохнет – выдохнет из себя последний остаток силы.
Черные тени на земле перестали дрожать, будто застыли. Глухо каркнул спросонья ворон – где-то далеко. Старший лось тоже перестал дышать.
Вдруг из его горла с хрипом хлынула кровь. Голова его дрогнула и разом пошла вбок. Тяжелая туша медленно рухнула наземь, увлекая за собой Одинца.
Одинец пал на колени. В тот миг, когда голова его ударилась об землю, рога расцепились.
Почуяв кровь, он рванулся, вскочил и, фыркая, опрометью кинулся прочь от страшного места.
Месяц безумия прошел. Улеглась звериная страсть. Медведь-стервятник доел труп павшего на лесной площадке лося. Лосихи привыкли к новому быку-предводителю, спокойно встречали зиму, собрав своих лосят под его надежную защиту. Но неожиданно он ушел от них и не вернулся к стаду.
Он стал одинцом-отшельником, которому нет равного по силе, который не нуждается ни в чьей защите и сам не желает никого защищать.
Когда настанет его час, он уйдет в темную чащу, ляжет и умрет, как умирают все одряхлевшие лесные звери: в одиночестве, молча, под тихий шепот деревьев, среди которых провел всю свою дикую жизнь.
А пока он хочет мира и покоя. Хочет спать, зная, что никто не потревожит его отдыха. Он во сне видит веселые дни своего детства и смешно, как малый лосенок, дрыгает ногами.
Он мудр, покоен и миролюбив одиннадцать месяцев в году. И только когда настает месяц безумия и гремят в лесу боевые рога – он теряет власть над собой. Он забывает осторожность, рыщет всюду, ревет и нетерпеливо прислушивается: не отыщется ли смельчак, кто решится вступить в бой с ним, первым богатырем леса.
Ларивон рассматривал запасное ружье охотника. В его больших корявых руках изящная и легкая бескурковка казалась безделушкой.
Заглянув одним глазом в дула и зачем-то погладив шершавой ладонью гладкую сталь стволов, он передал ружье охотнику, заметив пренебрежительно:
– Бескурошное… С этих переломок только воробьев пугать!
– Погляди раньше, как бьет, – сказал охотник.
Он переломил ружье и вложил в один из стволов бумажный патрон, заряженный пулей «жакан»[3].
Поставив на землю большое полено, он отсчитал от него пятьдесят шагов, стал на колено, прицелился и выстрелил. Полено упало.
– Поди погляди!
Ларивон подошел не спеша к полену, нагнулся, поколупал дерево пальцем, встал и раздумчиво заскреб пятерней в затылке.
– Ты, дружок, – сказал он подошедшему охотнику, – мне такую пулю дай. С моей шомполовки да такой – страсть!
– Бери хоть пяток. Только ведь калибр не тот; в твоей пушке они болтаться будут.
– Это нам ништо: тряпицей обвернем.
Охотник взглянул на мишень. Пуля, ударив в полено, развернулась крестом на четыре части и раскрошила его. Из широкой дыры в крепком суковатом дереве во все стороны торчали острые щепки.
– Кость вдребезги крошит, – сказал он крестьянину. – Не из винтовки, конечно, – далеко, нельзя, – а шагов на сотню прямо хоть на слона выходи.
В тот же вечер охотник отправился в лес.
Бесшумно ступая по сырому ковру гниющих на земле листьев, он долго бродил, отыскивая подходящее место. В конце концов выбрал большой куст и стал около него.
Деревья тут росли достаточно редко, и стрелять было удобно во все стороны. Коричневая куртка охотника в сумерках совсем сольется с кустом. Ослепленный боевым пылом, зверь, наверное, примет его за высокий пень.
Ларивон предупреждал, что лось в это время года чрезвычайно опасен и, бывает, сам бросается на человека, не дожидаясь выстрела. Да охотник и сам хорошо запомнил последний урок Одинца. Поэтому он стал так, чтобы, в случае чего, успеть вскарабкаться на рядом стоящее суковатое дерево.
Тут ему припомнилась насмешливая улыбка девушки. Стало немножко стыдно.
«Не совсем это по-рыцарски! – подумал он. – Тяпнуть из-за угла – и драла!»
Но сейчас же перед ним мелькнули другие глаза – ужасные глаза разъяренного зверя, – и он поспешно встал так, чтобы до спасительных сучьев можно было достать рукой.
Проверив ружье – в обоих стволах были пули «жакан», – он переставил предохранитель со значка «S» (sur – безопасно) на «F» (feu – огонь) и посмотрел на лес.
Лес уже темнел. Широкие тени ложились от неподвижных деревьев.
Знакомая жуть одиночества слегка сдавила охотнику горло. Он выпрямился.
– Пора!
Вынул из кармана короткую и широкую берестяную трубу-вабик и дунул в нее, как учил Ларивон.
Короткий рев отрывисто прогремел в вечерней тишине – и жутко отдался где-то за лесом, где должна была течь речка.
Охотник прислушался.
Ответа не было.
Задрожавший в руке вабик дробно застучал по стиснутым зубам.
Обождав несколько минут, охотник снова поднял вабик и протрубил звериный боевой клич.
И вот далеко-далеко в тишине прогремел ответный рев.
Одинец проревел боевой клич.
Он стоял на площадке, где три года тому назад убил своего брата.
За эти три года ни один соперник не осмелился принять его вызов. А сегодня кто-то сразу ответил ему.
Широкие ноздри Одинца раздулись от гнева и шумно выпустили пылкое дыхание. Он по голосу слышал, что ревел молодой лось.
Смерть смельчаку!
Старый зверь повторил свой вызов и в яростном нетерпении стал рвать землю копытами.
И опять прозвучал ответный рев – все так же далеко, где-то за рекой.
Что же медлит противник? Отчего он не идет сюда?
Снова и снова Одинец повторял свой вызов с такой силой, что обросшая густым волосом серьга – нарост под нижней челюстью – тряслась, как борода. Голос его разносился по лесу на добрых два километра.
Противник отвечал, но не приближался.
Значит, он трусит подойти! Тогда Одинец сам пойдет к нему и даст ему бой на его площадке.
И, опрокинув рога на спину, старый зверь двинулся в темный лес.
Смеркалось.
Охотник в страхе смотрел, как тускнеет небо и в густой тени тают дальние деревья.
Он то и дело подавал голос. Лось отвечал, но не приближался.
Неужели самому придется подходить к зверю, скрадывать его, прячась за деревьями? В нужный момент может не случиться рядом спасительных сучьев, и тогда…
Но вот зверь пошел: рев ближе.
Охотник вздрогнул. Сердце оглушительно стучало.
Теперь еще раз протрубить – и будет: на близком расстоянии лось разберет чуть фальшивую ноту и уйдет.
Охотник бросил шапку, вытер пот со лба, поднял вабик и дунул в него.
Тишина.
Потом сзади – неожиданно близко – хруст переломленного копытом сучка. Что-то уж больно быстро!.
Охотник повернулся, как на пружинах.
Лось подходил молча. Охотник увидал его метров за сто. Быстрая тень мелькнула между деревьями, скрылась, показалась опять, опять скрылась… Стрелять? Нет, еще далеко!
Зверь шел наискосок от охотника, справа.
«Левый бок! – пронеслось в голове. – В сердце… Пора!»
Охотник вскинул ружье, установил его стволы в промежутке между деревьями, взяв вперед по направлению бега зверя. Руки застыли.
Темная туша закрыла мушку.
Грохнул выстрел.
Одно мгновение было видно: туша стремительно сунулась в землю.
В страшном возбуждении охотник ждал, что будет, не отнимая ружья от плеча.
Низкий, протяжный, почти человеческий стон донесся из-за деревьев.
Не выдержав, дико заорал охотник.
В ту же минуту зверь поднялся – и темная тень опять замелькала в лесу, быстро удаляясь.
Охотник, не целясь, выпалил из второго ствола.
Лось ушел.
Охотника била лихорадка. На глазах навернулись слезы. Торопливо перезарядив ружье, он кинулся к тому месту, где зверь упал.
В сумерках еще были видны примятые тяжелым телом кусточки.
Охотник опустился на колени и стал шарить руками по земле.
Вдруг он поднял руки к глазам; руки были в темной крови.
Он хотел вскочить и бежать за раненым зверем. Но сейчас же сообразил, что в темноте не разобрать следов.
«Надо скорей за Ларивоном! – подумал он. – Все равно без лошади не обойдешься».
И побежал из лесу.
Старому глухарю приходилось теперь ночевать одному в тайном убежище друзей.
Лось уходил с вечера, всю ночь бродил по лесу и возвращался, только когда солнце поднималось над деревьями.
Глухарь уже привык к долгим отлучкам своего друга.
Но сегодня ночью его разбудили гулкие выстрелы. Ночь прошла тревожно. И, когда рассвело, глухарь не полетел на жировку, а остался ждать друга.
Тревожное выдалось и утро: невдалеке слышались громкие голоса людей.
Солнце встало уже над вершинами деревьев, а Одинец все еще не шел.
Глухарь не мог больше ждать: он жестоко проголодался. Он снялся с ели и полетел клевать жухлую, уже тронутую утренником, жесткокожую бруснику.
Охотник не мог заснуть всю ночь. Ларивон убедил его, что в темноте найти зверя невозможно и что лучше даже подождать подольше, дать ему изойти кровью, а то опять поднимется и уйдет далеко.
Чуть свет Ларивон запряг лошадь. Ежась от холода, они покатили через поля.
Охотник был как во сне. Смотрел на землю, на лес, на весь мир – и не узнавал его. Земля подернулась серебристой изморозью, лес разубрался пышными цветами осени, в небе розовели легкие облачка.
Одно раздражало охотника: он не мог понять, почему крестьянин так равнодушно, почти враждебно принял известие о его победе над страшным зверем?
Услышав, что Одинец тяжело ранен, может быть, уже мертв, Ларивон ни слова похвалы не сказал охотнику, молча улегся и через пять минут уже храпел.
Они въехали в лес. Впереди, по неширокой лесной дороге шел человек с топором за поясом. Когда телега поравнялась с ним, он внимательно оглядел охотника и, не снимая с головы шапки, спокойно молвил:
– Здорово, дядя Ларивон! Ай на охоту барчука повез?
– Да вот, вишь ты, за раненым лосем собрались.
– Одинца я убил, – не выдержал охотник.
Путник разом оживился. Глаза блеснули из-под густых бровей, бородатое лицо передернулось.
– Одинца? – быстро спросил он. – Подсади-ка, дядя Ларивон, больно поглядеть охота!
– А садись! – разрешил Ларивон. – Может, пособить случится.
Охотник обрадовался новому спутнику и стал ему рассказывать, как подкараулил и свалил старого лося.
Бородатый крестьянин смотрел на него с нескрываемым почтением, долго разглядывал ружье, совсем по-детски удивлялся рассказу о страшном ударе пули «жакан».
– А Одинцову лежку нашел?
Охотник сознался, что лежки найти не мог, как ни искал.
Тогда бородач заметил:
– Гляди, он и раненый под землю не ушел бы: дошлый зверь.
– Никуда не уйдет! – сказал охотник. – Я его разрывной пулей стрелял.
Они уже подъехали к тому месту, где надо было сворачивать с дороги.
Седоки слезли. Ларивон повел лошадь в поводу, следя, чтобы телега не задела осью за дерево.
Охотник быстро разыскал куст, у которого вчера стоял. Его шапка и вабик так и провалялись тут всю ночь.
Потом все трое внимательно осмотрели следы, начав с того места, где лось упал.
Бородач уверенно сказал:
– В брюхо садануло, в левый бок. Рана тяжелая: горлом кровь хлещет. Далеко зверю не уйти.
Охотник с интересом взглянул на следопыта.
– Почему вы знаете, что в левый бок и что кровь эта из горла, а не из раны?
– А то нет: вишь, по следу с левой руки текет? А что посередь следу – это из горла.
«До чего просто! – подумал охотник. – Как это мне самому не пришло в голову?»
Бородач пошел впереди, за ним – охотник; Ларивон с лошадью сзади. Шли медленно, поминутно заглядывая вперед: даже тяжело раненный лось опасен и может напасть на преследователей.
Крови на следу было много: видно, лилась струей. Местами она лежала на земле черными запекшимися сгустками. Зверь, однако, шел и шел вперед.
Редколесье кончилось. Вышли к речке.
Тут Ларивон привязал лошадь к дереву: надо было сперва узнать, где зверь пал, – может, в чаще, куда и не продерешься с телегой.
Бородач в это время стал на колени у четко отпечатавшихся в глинистом берегу следов и зачем-то смерил их четвертью. Когда он после этого взглянул на охотника, охотнику не понравился его взгляд: в нем не было и следа прежней почтительности. Бородач глядел на него прищурившись, подозрительно, почти насмешливо.
– Ну что еще? – сердито спросил охотник, чувствуя, что краснеет от этого взгляда, и злясь на себя за это.
Но бородач ничего ему не ответил и опять пошел вперед, на этот раз быстро и уверенно.
Они еще добрую версту петляли по лесу. Нашли березу, где подстреленный зверь терся раненым боком о ствол: белый ствол дерева аршина на два от земли был весь замызган темной кровью.
Потом – как-то совсем неожиданно – охотник узнал место, где они находились: они шли прямо к болоту, где всегда исчезал Одинец.
Сердце тревожно екнуло в груди: неужели опять ускользнул проклятый зверь?
Молча прошли еще немного – и вдруг бородач обернулся и сказал шепотом:
– Эвона, в чапыжнике залег. Иди. А подниматься станет – бей проворней: уйдет!
Не показывая виду, что волнуется, охотник двинулся вперед с ружьем наготове.
Густой остров лиственного молодняка, на который показал бородач, был невелик. Деревца потеряли уже всю листву – они не могли скрыть громадного тела зверя, если б он вскочил.
Охотник подвигался по кромке, беспокойно шаря глазами впереди.
Он обошел уже почти весь островок, а лось все еще не показывался.
Впереди – еще мысок невысокой заросли.
«Тут!» – почувствовал охотник.
Подняв ружье, сделал скачок – и чуть не споткнулся о распростертое звериное тело.
Зверь не шелохнулся. Он лежал на правом боку, неестественно подогнув под себя голову, высоко подняв застывшую заднюю ногу.
Охотник опустил ружье.
– Готов! – крикнул он дрогнувшим голосом. – Смотрите!
Он замолчал: к горлу подкатил жесткий ком.
Он не слышал, что говорили теперь уже громкими голосами крестьяне.
Бородач подошел к убитому лосю и, взявшись за рог, выпростал голову зверя из-под тяжелой туши.
– Гляди на свово Одинца! – сказал он охотнику и презрительно сплюнул.
Вместо широких рогов-лопат на голове лося торчали какие-то жалкие спички.
Охотник глядел и не понимал.
Бородач обернулся к Ларивону:
– Я еще по следу приметил, что лосек молодой: Одинцов след – во! Одинец разве такому дастся?
И опять, обращаясь к охотнику, поддразнил:
– Хотелося лося, да не удалося!
Как сквозь туман, донеслись до охотника слова Ларивона:
– Толковал ему, каков из себя Одинец-то. Известно, городскому человеку ни к чему – что старый бычина, что теленок.
Охотник растерянно пролепетал:
– Не может быть: я же Одинца стрелял!
Бородач весело подмигнул Ларивону:
– Не зря молвится: лося бьют в осень, а дурака завсегда. Мало каши ел, парень!
Когда к полудню старый глухарь вернулся с жировки, Одинец ждал его уже под елью.
Через пять минут оба спокойно дремали, каждый на своем месте.
«К черту Одинца! Еду в город».
Так решил охотник, свежуя на задворках убитого им зверя.
Содрать шкуру с тощего молодого лося оказалось кропотливым и трудным делом. Шкура крепко пристала мездрой[4] к жесткому мясу, и каждый вершок ее приходилось отдирать ножом.
«Будет, побаловался. Пора и в город, а то так и будешь гоняться за этим старым лешим до скончания века. На первый раз довольно с меня и этого трофея. Все-таки о двух отростках рога».
Но как охотник ни старался убедить себя в том, что в сдаче его нет ничего позорного, – в голову лезли и лезли обидные мысли.
Его больно задели насмешки бородача.
Он теперь ясно понимал, что крестьяне смеются над ним, потому что Одинец им свой, а он – городской человек, барчук – им чужой. Сами лесные жители, они любят этого лесного великана. Он им не причиняет вреда, и они не хотят его смерти. Они гордятся им и злорадствуют над выскочкой, посягнувшим на их любимца. Они заодно с Одинцом, заодно со всем этим диким, полным неожиданных страхов лесом.
Охотник потерпел жестокое поражение, стал посмешищем в глазах крестьян, и это терзало его самолюбие.
Теперь он и сам начинал сознавать, что недостоин такого трофея, как голова Одинца.
«Мало каши ел! – сердито дразнил он себя словами бородача. – Поживи-ка здесь с Одинцово, так, пожалуй, будешь в лесу как у себя в городе. Тогда и охоться».
На следующее утро, когда он закончил сдирать шкуру с лося, к нему подошел Ларивон.
– Глянь-ка, тебе, надо быть, почтарь письмо подал. С городу, видать.
И крестьянин протянул узкий голубой конверт, надписанный легким женским почерком.
Охотник почувствовал, как яркая краска залила ему лицо, и сердито буркнул:
– От сестры! Сунь вон в куртку: потом прочту.
Ларивон положил конверт в карман куртки и присел поболтать о разных разностях.
Охотник спешно закончил работу, вымыл руки, схватил ружье и заявил, что уходит в лес.
Ноги сами привели его на знакомое место: к болоту. Он сел на пенек, прислонил ружье к дереву и крепко задумался.
Нераспечатанное письмо хрустело во внутреннем кармане куртки. Но он не спешил его прочесть, нарочно медлил, как медлит человек перед прыжком в холодную воду.
«Ну что ж, – думал он, – пусть смеется! Не могу же я, в самом деле, бросить университет и тысячу раз подвергать себя смертельной опасности. Она небось никогда не ночевала одна в лесу. Пусть-ка попробует. Или пусть с Одинцом встретится. С меня довольно!»
Выходило не очень убедительно – он это сам чувствовал, – но еще хуже было признаться себе, что страшно вскрыть письмо и прочесть насмешливые фразы.
Охотник стал смотреть на болото.
На бесчисленных желтых кочках бессильно поникла трава. Кой-где под ней просвечивала холодная ржавая вода. Недалеко от берега, как древний замок, высилась темная, круто закругленная стена леса: остров на болоте.
Охотник подумал, что видит эти места в последний раз, – и почувствовал грусть. Унылый и дикий простор лесного болота впервые показался ему красивым. А сколько жутких, никем не изведанных тайн хранили его молчаливые кочки! Это место можно возненавидеть, но забыть его скоро нельзя.
Охотник стряхнул с себя раздумье, торопливо вытащил письмо и вскрыл его.
В письме не было обращения.
«Вчера читали Ваше письмо вслух, – сразу начиналось оно. – Много спорили, кто-то предлагал даже пари, что Вам не убить Одинца.
Но я-то знаю, что, как бы ни был силен и осторожен зверь, человек всегда одолеет его. И я, кажется, начинаю ненавидеть Вас».
– Что такое? – изумился охотник. – За что?
«Я говорила Вам, что выросла в лесу и люблю лес со всеми его жителями. Для меня ненавистны вы, городские охотники. Вы распоряжаетесь деревьями и животными так, будто они существуют исключительно для вашего удовольствия.
В первый момент нашего знакомства я подумала, что нашла в Вас друга. Все в городе только и думают что о городских своих делах и развлечениях. И уж если кто вспомнит про лес, или поле, или солнечный восход, так только – „ах!“ да „ох!“, „красота, прелесть!“. Будто редкость какая.
А Вы так чудесно рассказывали про Одинца! Я видела его перед собой как живого, во всем его диком, зверином великолепии.
И вдруг Вы заявляете, что едете убивать его! И заявили-то это только потому, что боялись показаться трусом.
Но я подумала: „Поживет в лесу, полюбит лесную жизнь – и у него рука не поднимется на старого лося“.
Ваше письмо отняло у меня эту надежду. Вы ничему, ничему не научились, и так Вам и надо, что Одинец разбил Вам ногу; он ведь никого не трогает, если на него не нападают. Какое право имеете Вы отнимать у него жизнь? Чем он Вам-то помешал?»
«Новое дело! – совсем ошарашенный, подумал охотник. – Сама же так презрительно улыбнулась, когда я сказал, что еще не убивал лосей, а теперь…»
Он стал читать дальше.
«И лучше нам не встречаться больше, если Вы убьете Одинца: я никогда не прощу Вам этого…»
Охотник скомкал письмо и бросил его наземь.
«А я-то, осел, старался! – думал он. – Вот положение!»
Растерянный взгляд его упал на знакомые кочки. Без всякой связи со своими мыслями он вспомнил вдруг: «Там я убил Рогдая… Вот кто умел идти до конца!»
Вспыхнула злость. Все мысли в голове разом перестроились.
«Что же, значит, зря погиб Рогдай! Одинца защищать – нашла кого! И я хорош – хотел уж отказаться! Ну и пусть, а я тоже пойду до конца!»
Он перебежал глазами с кочек на берег болота – и вдруг замер, не смея дохнуть: великолепный и неподвижный, как статуя, на берегу стоял громадный лось.
По исполинскому росту – добрая сажень от земли до крутого загривка, – по гордо поднятой голове с тяжелыми, широкими рогами охотник сразу признал Одинца. Зверь стоял на открытом месте у самой кромки болота, против кочек, где погиб Рогдай. Охотник не видел, откуда он появился. Казалось, зверь мгновенно возник из земли и застыл, как камень.
«Топнет – и уйдет под землю, – вспомнил охотник и теперь сам верил, что это так и бывает. – Меня он не видит, – быстро работала мысль, – потому что я сижу неподвижно. И не чует: ветер от него ко мне. Стрелять нельзя: далеко. Буду ждать».
Медленно, как оживающее изваяние, лось поднял ногу и ступил на кочку.
Кочка тихо пошла под воду.
Тогда грузный зверь сел, как собака, на задние ноги. Передние он выдернул из воды, вытянул перед собой и, цепляясь ими за кочки, заскользил брюхом по топкой трясине.
«Так! – подумал охотник. – Вот она – тайна лесного великана. Сегодня у леса нет от меня тайн».
Широко раскрытыми глазами он следил, как громадное тело зверя быстро подвигается по непроходимому болоту.
«Остров!» – вспомнил охотник.
Добравшись до твердой почвы, лось подогнул колени и поднялся в два приема, как встающая корова. Через минуту он исчез за деревьями.
– Простое чудо! – рассмеялся охотник. – Ясно, с таким широким брюхом не засосет.
Он взял ружье и пошел к тому месту, где Одинец вошел в болото. Ближние кочки медленно выдвигались из воды. На них ясно были видны отпечатки круглых копыт зверя.
Дальше след исчезал: следующие кочки с макушкой окунались под воду. Примятая трава на них расправлялась. Вода смывала следы.
– Так, – еще раз сказал охотник. – Теперь понятно, почему след обрывается.
И, сняв шапку, отвесил в сторону островка глубокий поклон:
– Ваши гости!
Никто не знал, что тайна лесного великана открыта: охотник не сказал об этом даже Ларивону.
Не подозревал этого и Одинец, когда на следующее утро покинул остров и ушел в лес.
А днем пришел охотник, надел на ноги широкие лесные лыжи, взял в руки длинный шест и медленно стал подвигаться по болоту.
Лыжи он достал в деревне у крестьян. Они были настолько широки, что не погружались в топкое болото под тяжестью человека. Вода смывала его следы.
Достигнув острова, охотник положил ружье на кочку, счистил ржавый ил с лыж и, связав, перекинул их за спину.
Остров был невелик. Охотник сразу нашел в густой заросли узкий коридор – тропу зверя – и стал осторожно подвигаться по ней.
«Беда, если столкнемся на тропе! – думал он, опасливо поглядывая вперед. – Податься некуда, сотрет в порошок!»
Тропа была проложена в частом еловом и сосновом подросте. Заросль справа и слева стояла плотной стеной. Не было никакой надежды продраться сквозь сомкнутый строй частых стволов.
Но узкий коридор скоро кончился. Лес поредел. Тропа повела сырой и темной глушью, извиваясь в колоннаде высокоствольных столетних деревьев.
А еще дальше начались светлинки с отдельными громадными елями и соснами, у ног которых кое-где жались такие жалкие осенью прутики лиственного молодняка.
Кое-где на открытых местах торчали из земли обросшие лишаями камни.
«Что я! – вспомнил вдруг охотник. – Ведь он почует мои следы!»
Он остановился и, стараясь не шуметь – зверь мог быть рядом, – развязал и надел лыжи. Шагать в них было трудно: приходилось высоко поднимать ноги и выбирать гладкую землю, чтобы не споткнуться.
«Как в колодках, – думал охотник. – Зато подойду к лежке, точно по воздуху: от лыж на земле останется только запах болота».
Он подошел к большому камню, вокруг которого земля была взрыта копытами лося. За камнем – под елью – заметил небольшое углубление, черные проплешины земли, помятую траву и много волосков лосиной шерсти.
«Валялся тут, – подумал охотник. – А может быть… Да чего „может быть“: вот же она – лежка!»
Он огляделся.
Шагах в сорока от ели стояла большая сосна. Ветви донизу; как раз то, что надо.
Прошлепав к ней на лыжах, он взобрался по ветвям и, развесив на обломках сучьев ружье, лыжи, мешок с едой, вытащил топорик из-за пояса и стал устраивать себе лабаз. Через пять минут настил из сучьев между двух ветвей был готов.
«Теперь хозяин может пожаловать!» – весело подумал охотник, поудобней примащиваясь на своем воздушном сиденье. Ружье с предохранителем на «F» (огонь) лежало рядом. Лежка Одинца была как на ладони. Оставалось только запастись терпением и ждать до вечера, всю ночь, до нового утра, – пока зверю заблагорассудится прийти. Еды охотник захватил с собой на целые сутки.
Время проходило, день уже клонился к вечеру, а Одинец все не шел.
Первые часы ожидания пролетели незаметно для охотника. Он был уверен, что на этот раз одолеет осторожного зверя.
Он представил себе, как в назначенный день снова соберутся его товарищи и будут его ждать. Он запоздает.
Наконец дверь откроется, и он войдет, держа огромную голову лесного великана за рога. Все ахнут. А он скажет, глядя на покрасневшую девушку:
– Я охотник, я не член общества покровительства животным!
Или что-нибудь в этом роде – красивое и злое… Громкое хлопанье крыльев заставило охотника вздрогнуть и раскрыть глаза.
Черный глухарь с треском уселся на ели над лежкой зверя.
«А, приятель! – подумал охотник. – И ты, оказывается, здесь? Ну врешь: теперь уж меня не напугаешь!»
Он вспомнил первую ночевку в лесу, свой дикий страх в сумерках – и улыбнулся.
Темнело. Хмурое небо низко нависло над лесом: ночь обещала быть ненастной.
Охотник думал о том, что вот теперь он забрался в самое сердце леса, в самый его сокровенный уголок, но прежнего страха не чувствует. Знал, что если случится с ним несчастье здесь, то ни один человек не догадается даже, где его искать, – но был спокоен за себя.
«Это я так привык к лесу, – думал он. – Как дома. А она говорит, что я ничему не научился здесь. И с лесными жителями познакомился».
Глухарь то и дело поглядывал вниз, на лежку. Его гибкая шея уже не казалась охотнику так удивительно похожей на черную руку, как тогда – на осине.
Скоро совсем стемнело. Охотник решил не спать ночь: еще проспишь зверя.
Старался представить себе, как живет здесь старый лесной великан.
Тут его дом. Часами лежит он в сырой яме под темной столетней елью. Брюхо его мокнет, от него несет козлом. Но он ничего не замечает, думает свои дремучие думы.
Громадный, такой неуклюжий с виду, несуразный зверь! Он могуч и смел, его все боятся в лесу. Он в этом краю последний из великанов лосей… И мысли охотника унеслись в глубь времен. Не семьдесят коротких верст отделяли его теперь от родного города, а долгие темные века. И, вспомнив о камнях, разбросанных по всему лесу, он думал о том, что было время, когда не было здесь ни людей, ни лосей, а было древнее море. Потом с холодного севера надвинулись мертвые белые ледники. Они камни растирали в порошок, двигали скалы, гнали все живое на своем пути.
Прошли века. Ледниковое море опять отступило далеко на север. На дне древнего моря выросли густые леса, в лесах поселились птицы и звери. Они были хозяевами здесь, пока не пришел человек. Прошло так мало времени – и человек овладел всем…
Охотник крепко спал, охватив руками толстый сук, щекой прижавшись к жесткой, шершавой коре дерева.
А Одинец тем временем подошел к болоту, опустился на задние ноги и заскользил по трясине.
Вечером никто не откликнулся на его рев, и зверь успокоился. Ледяная вода, вымочив ему брюхо, совсем охладила его боевой пыл. Чутье его обострилось, привычная осторожность вернулась к нему.
Он вышел на берег острова, потянул в себя воздух – и разом почувствовал тревогу.
Он опустил храп к земле – и земля сказала ему, что по ней прошел человек.
Шевеля ушами, Одинец шагнул по следу. Чем дальше, тем след сильнее пахнул.
Сомнений быть не могло: то был тревожный дух человека с железом. Дух этот был хорошо знаком Одинцу: человек с ружьем вот уже сколько времени не дает ему покоя, то и дело становится поперек пути.
Старый лось без труда запоминал запахи, видеть ему не было нужды. Он ступил еще – и на кочке почуял холодный запах железа (к этой кочке охотник прислонил ружье, когда уселся снимать лыжи). Запах железа – запах смерти. И этот запах в тайном убежище Одинца!
Ярость заклокотала в груди зверя. Он двинулся вперед, все мускулы его напряглись, тело стало как камень.
Но, дойдя до узкого коридора в чаще, он вдруг круто повернул, быстро пошел назад и с размаху опустился в болото, шумно расплескав ржавую воду.
Непонятный сквозь сон шум заставил охотника открыть глаза.
Было светло. Вершины деревьев уперлись в низкое небо. Прямо в лицо моросил теплый дождичек.
Охотник быстро вспомнил, где он. Глянул на лежку: зверя там не было.
«Все ладно! – подумал он. – Если б Одинец пришел, я бы, конечно, проснулся. Эдак, однако, можно и загреметь с насеста! – Тут он заметил, что и глухаря не было на ели. Подумал: – Он меня и разбудил, срываясь».
Сон освежил охотника. Хотелось есть.
Он достал мешок с едой и живо прикончил все, что осталось со вчерашнего дня.
Больше нечего было делать, и он опять принялся ждать.
К полудню терпение охотника истощилось.
Напрасно он старался убедить себя, что теперь уже осталось недолго ждать. Напрасно заставлял себя радоваться дождю: дождь ведь смоет все следы, и зверь смело подойдет к самой лежке.
Скучный осенний дождь не мог поднять настроения. Все тело ныло, размяться хорошенько, сидя на дереве, нельзя было. И снова уже хотелось есть, а в мешке не осталось ни крошки.
Опять прилетел глухарь. Вытягивая черную шею, внимательно разглядывал замершего на дереве охотника.
Пришлось минут пять сидеть совсем без движения. Это было очень мучительно. Терпение лопнуло.
«Подожди же, проклятый!» – злобно подумал охотник и начал медленно, плавно – чтобы не спугнуть сторожкую птицу – поднимать ружье.
И уже когда мушка заблестела на черной груди громадной птицы, решил: «Уйду. Сегодня все равно уж не придет» – и нажал гашетку.
Когда дым рассеялся, глухаря на ветке не было. Не было его, впрочем, и под деревом.
Только тут охотник вспомнил: «Ведь я его разрывной!»
Когда слез с дерева, он нашел только клочья глухариного тела. На камне у самой лежки валялась окровавленная черная голова с куском шеи.
«Не тебе эта пуля, – виновато подумал он. – Попал под сердитую руку».
В эту минуту он был сам себе противен. Мучила совесть: ведь это было совершенно бессмысленное убийство ради убийства.
Обратный путь через болото сошел благополучно.
Целые сутки пробродив по лесу, Одинец опять пришел к болоту.
Не переставая сыпал дождь. Рассвело. Запаха человека не было слышно на берегу. Одинец переправился на остров. Следов и тут не было. Зверь смело пошел к лежке.
Когда через короткое время он снова вышел на берег острова, он был страшен. Копыта, ступая, судорожно рвали землю.
Одинец видел растерзанное тело птицы и почуял кровь. Он обезумел… В этот день в лесу произошло необычайное происшествие, всполошившее всех окрестных крестьян.
Пастух той деревни, где жил у Ларивона охотник, по обыкновению, выгнал утром стадо на лесной луг. В стаде был породистый бык – свирепое животное, много хлопот доставлявшее пастуху. Бык этот ни с того ни с сего приходил в ярость и бросался на людей.
Он решительно не признавал над собой ничьей власти, и даже пастуху не раз случалось спасаться от него за деревьями.
Стадо разбрелось по лугу, а пастух спрятался от дождя под деревом.
Услышав шум у себя за спиной в лесу, он подумал, что одна из его коров пробирается чащей. Он даже не обернулся и был поражен, когда из лесу около него вышел громадный лось.
Пастух клялся потом, что зверь шел через лес, ни на кого не обращая внимания.
Коровы тревожно замычали. Бык, который в это время находился на другом конце луга, обернулся, увидел лося и первый кинулся ему навстречу.
Пастух слишком хорошо знал силу племенного животного, чтобы усомниться в исходе битвы. Прямые и острые, как два кинжала, рога быка были направлены прямо в грудь высокого противника.
Лось, однако, и не подумал увернуться от страшного удара. Он тоже наклонил голову и смело – на полном ходу – встретил нападающего.
Бойцы сшиблись на средине луга. Пастух уверял потом, что от удара быка из рогов лося выскочил целый сноп искр. Но как бы там ни было, свирепый бык мгновенно слетел с копыт.
Удар Одинца был страшен. Ударил не он – ударили с размаху все тридцать пудов его огромного тела. Толстая кость бычьего черепа треснула, как арбуз. Бык рухнул; каменные копыта Одинца неистово забарабанили по распростертому телу, рассекая кожу и мясо, дробя кости.
И через минуту на том месте, где пало красивое и гордое животное, осталось от него только ужасное кровавое месиво.
Тогда Одинец запрокинул рога на спину и ушел в лес, ни разу не оглянувшись на обезумевшее от страха стадо. Коровы разбежались по всему лесу. Пастух и не пробовал их собрать: помчался прямо в деревню и поднял всех на ноги.
На летучий деревенский сход пришел и студент-охотник. Крестьяне были необычайно возбуждены, громко кричали все зараз, не давая никому сказать толком.
Охотник был удивлен главным образом тем, что ни у одного из спорщиков не нашлось ни одного доброго слова в защиту недавнего их любимца – могучего лесного великана. Спор шел только о том, как верней и скорей с ним покончить.
Сам охотник не чувствовал большой жалости к быку. Наоборот: он в этот раз был решительно на стороне смелого дикого зверя. Он втайне восхищался лосем, так быстро расправившимся с тучным быком.
Впрочем, это чувство восхищения не помешало охотнику принять участие в облаве на Одинца, которая была решена тут же на сходе.
Крестьяне поднялись всей деревней. У кого были ружья – пошли в стрелки; все остальные – кричанами, загонщиками.
Расчет был на то, что лось не успел уйти далеко от места схватки с быком: надо было немедленно захватить его в кольцо и не пустить в казенный лес, где крестьяне не имели права охотиться.
Одинец действительно недалеко ушел от места битвы.
Он рано услышал гомон приглушенных человеческих голосов – раньше, чем загонщики успели обойти лес, а стрелки стать в цепь.
Старый зверь разом почуял беду, но с минутку простоял неподвижно, словно раздумывая, в какую сторону ему бежать.
Люди, разбившись на кучки, подходили спереди и сзади. Бежать можно было только вправо или влево. Справа был лес, и в конце его – Одинец знал – море. Слева были болото и остров – испытанное убежище.
Но там, в его сокровенном убежище, побывал человек. Он больше не доверял этому месту.
Одинец повернул вправо.
– Пошел! Пошел! – закричали по цепи.
Загонщики, сойдясь широким полукругом, двинулись к морю. Руководил облавой знакомый охотнику бородач. Он поставил стрелков в цепь. По его расчету, еще до моря, встретив препятствия, лось должен будет повернуть вспять. Тогда его встретят пули.
Короткий осенний день подходил к концу. Надо было спешить загнать зверя… Одинец уверенно шел вперед. Последний раз он был в этих местах несколько лет назад, но дорогу помнил хорошо.
И вот перед ним выросло препятствие: высокое прясло загородило ему путь.
Прежде тут прясла не было. Крестьяне обнесли им лес только этим летом. Городили высоко: чтобы скотина не могла перескочить жердей и уйти к морю.
Прясло высотой доходило Одинцу до головы. Препятствие казалось неодолимым.
Но когда лось пошел, что может ему помешать?
Одинец не остановился и не повернул назад.
Ровной иноходью подошел он к пряслу и вдруг как на крыльях поднялся в воздух, пронесся на сажень от земли, не задев жердей ни одним копытом.
Пока загонщики подходили к пряслу и перелезали через него, Одинец все шел и шел вперед.
Через некоторое время новое препятствие встретилось ему на пути. Густой сосновый молодняк стал перед ним непроницаемой стеной.
Деревца росли так тесно, что разве зайчонок сумел бы протиснуться между их стволами.
Огибать заросль значило потерять время.
Одинец пошел напролом.
Как снаряд из тяжелого орудия, врезалась его широкая грудь в густую заросль сосенок.
Крепкие деревца падали вправо и влево, образуя широкую брешь. Они не в силах были остановить стремительный ход тяжелого зверя.
Прорезав чащу, Одинец очутился перед третьим препятствием: дорогу ему пересекало каменное шоссе с глубокими канавами по обеим сторонам. По шоссе тарахтели телеги. В телегах сидели люди.
И тут Одинец не остановился.
Не замедляя хода, он подошел к первой канаве и одним широким прыжком перемахнул на шоссе – перед самыми мордами лошадей.
Испуганные внезапным появлением громадного зверя, лошаденки шарахнулись в сторону. Дремавшие в телегах люди затпрукали и схватились за вожжи. Две телеги скатились под откос в канаву. Одна лошадь понесла назад по шоссе.
Не обращая внимания на грохот и крики, Одинец так же плавно махнул через другую канаву – и исчез в лесу.
Много времени спустя, когда загонщики дошли до шоссе, проезжие крестьяне еще обсуждали на месте неожиданное приключение. Телеги они уже вытащили из канавы.
Загонщики узнали от них, что лось у них на глазах скрылся в лесу по ту сторону шоссе. Тогда бородач скомандовал цепи остановиться.
Лес, куда направился Одинец, был невелик: верста в длину, верста в ширину. За ним было море – широкий Финский залив.
Бородач послал людей в обе стороны окружить лес. Дал строгий наказ: не заходить внутрь, не шуметь и не разговаривать, чтобы не спугнуть зверя.
Становилось уже темно.
План у бородача был такой: взять Одинца в кольцо, дождаться рассвета, а там загнать зверя в море и прикончить.
Через полчаса, разложив костры по опушкам, загонщики спокойно стали располагаться на ночлег. Они хорошо знали, что Одинцу теперь от них не уйти.
Охотник был с ними. Он понял, что последнему лесному великану этого края пришел конец. Смертельный час его пробил.
Охотник думал только об одном: как бы сделать так, чтобы ему первому удалось выстрелить по загнанному зверю.
Рога старого лося должны достаться ему.
Сырая осенняя ночь заглушает звуки. Но чуткие уши Одинца ловили все, что делалось у него за спиной.
Там слышался говор и смех, люди ломали сучья, резко потрескивали костры. И Одинец знал, что сзади окружило его кольцо огня, спереди – вода.
Он стоял в чаще у самого берега моря. Дальше идти было некуда.
Берег некрутым обрывом сбегал к воде. Легкие волны спокойно плескали в песок; ветра не было. Далеко впереди в темноте то зажигался, то погасал золотой огонек Толбухина маяка. В небе не было огоньков.
Одинец повернул голову, пригнул ею соседнюю рябинку, как стамеской, срезал зубами горькую кору и стал медленно жевать ее.
Он ждал.
Бородач – распорядитель облавы – вспомнил, что у городского охотника хорошее ружье. С таким ружьем надо стоять в середине цепи. Концы станут заходить – зверь, скорее всего, посередине захочет прорваться.
Бородач пошел по всей линии – искать охотника.
Крестьяне спали у костров, оставляя одного сторожем – стеречь огонь.
Охотника не было нигде. Вечером его видали. Потом он исчез, никто не знал – куда.
Бородач подумал: «Дрыхнет где-нибудь под кустом!»
Сам примостился у огня, пригрелся.
Думал, засыпая: «До свету десять раз успеешь выспаться».
Сырая осенняя ночь тянулась медленно.
Становилось холодно. Утро обещало быть ясным.
Охотник не спал.
Он в темноте пробрался к самому берегу и залег в кустах.
Думал: «Зашумят – Одинец сюда подастся. Тут я его и встречу».
Смотрел, как далеко в темном море зажигается и гаснет золотой огонек; это на круглой башне Толбухина маяка вращалась яркая электрическая лампа, мигая кораблям. Слушал мелодичный плеск волн. Вспоминая Одинца, жалел его: не виноват же зверь, что бык на него набросился.
Но про себя думал: «Уж лучше я… Все равно ведь убьют».
Светало.
Люди у костров расталкивали спящих, торопливо доедали принесенную ребятами еще с вечера еду.
Бородач обходил линию, отдавая последние приказания.
Трогаться назначил с восходом, всем сразу по сигналу.
Охотник видел, как блестящий краешек солнца показался из моря.
К берегу побежала золотая узкая дорожка. Так аккуратница хозяйка стелет-раскатывает по чистому полу веселый половичок.
Охотник наблюдал, как золотая дорожка солнца добежала до берега, заиграла искрами на песке.
Он слышал, как за лесом протрубила труба и раздались голоса загонщиков.
Он заметил, как что-то темное зашевелилось перед ним в чаще, увидел громадную фигуру зверя, внезапно вставшую над обрывом, – и поднял ружье.
Поджав задние ноги и вытянув передние, Одинец скользнул с обрыва – там, где золотая дорожка через все море соединила берег с солнцем.
Лось неторопливо дожевывал горькую ветку рябины. Дожевав, одним могучим движением вскинул голову с тяжелыми рогами – и гладкая кость широких рогов засияла теплым золотом солнечных лучей.
Вдали стучали, шумели загонщики.
Зверь не обернулся.
– Как красив, ведь до чего красив! – бессвязно бормотал про себя охотник. Он положил ружье на сучок и шарил мушкой по телу зверя, нащупывая убойное место. – Он мой, мой теперь!.. – торжествовал охотник. – И как красив! Прямо хоть статую лепи!..
Вдруг Одинец шумно вздохнул и пошел в воду.
Сердце упало:
– Уйдет!..
Охотник поймал на мушку переднюю лопатку зверя и плавно, по всем правилам стрельбы, нажал гашетку.
Выстрела не было.
Совершенно растерявшись, охотник взглянул на лося.
Лось шел по золотой дорожке, медленно погружаясь в мелкое у берега море.
Сзади сильно шумели загонщики.
Охотник перевел глаза на ружье.
Предохранитель бескурковки стоял на «S» (безопасно).
Одним движением пальца охотник отодвинул предохранитель на «F» (огонь) – и посмотрел на лося.
– Как красив! Вот если б она сейчас его видела…
Еще можно было стрелять. Но охотник опустил ружье:
– Беги!
Через минуту все тело зверя погрузилось в воду. Видна была одна голова с позолоченными солнцем рогами.
– Милый, скорей же, скорей! – шептал охотник, бестолково размахивая ружьем.
Вдали на фарватере вереницей бежали серокрылые легкие лайбы. Черной полосой расстелив за собой дым, шел быстрый миноносец.
Загонщики подходили.
Одинец был уже вне выстрела.
Охотник скользнул взглядом по берегу. Нигде не было видно лодок.
– Ну, слава тебе, последний лесной великан! – громко произнес охотник и рассмеялся счастливым смехом.
Протянув руку, он показал подошедшим крестьянам далеко в море сверкающую точку.
Золотая дорожка солнца быстро свертывалась, убегала от берега, обнажая холодную гладь моря.
Прошла неделя.
Охотник снова превратился в студента, бегал в университет, торопливо ел, спал и развлекался. Быстрая городская жизнь закрутила его в своем безостановочном колесе.
В тот день он вышел из университета поздно и побежал домой по набережной.
Где-то за мостом заходило солнце. На той стороне реки корабельные доки сверкали бесчисленными стеклами.
«Как тут редко замечаешь солнце, – подумал студент. – А там только и глядишь на него».
Там – это в лесу. Студент частенько теперь ловил себя на мысли о лесе.
Он пробежал уже и мост, а солнце отодвинулось куда-то за колонны большого здания.
«Вот так и Одинец, – думал студент. – Плыл, плыл – а солнце от него все дальше. Захлебнулся – и пошел ко дну».
Впереди над серым камнем набережной резко выделился черный подъемный кран, хищно выгнутая стальная спина.
«…Или с миноносца какого-нибудь его застрелили», – уныло закончил свою мысль студент.
В это время он заметил идущую прямо на него знакомую женскую фигуру.
– Вы? – удивленно спросил он. – Разве вы уже вернулись?
Окинув одним взглядом всю его растерянную фигуру, девушка спокойно сообщила:
– Я была у вас, искала вас.
– Меня? – удивился студент. – Вы же писали, что ненавидите меня!
Не отвечая, она спросила:
– Убили Одинца?
Студент почувствовал облегчение.
– Нет, не удалось, – ответил он быстро.
Но сейчас же поправился:
– Собственно, не то чтобы не удалось, а я даже спас его. То есть не совсем спас, а так… не стал стрелять, хотя совсем уже…
Он совсем запутался в словах и, внезапно разозлившись на свою растерянность, отрезал:
– Одинца крестьяне загнали в море. Я видел, как он поплыл, – и не стал стрелять. Вот и все.
Глаза девушки заблестели.
– Я так и знала! Так и должно было кончиться. Говорите скорей, в какой день он уплыл?
– В четверг на прошлой неделе. А что?
– А то, что Одинец ваш цел и невредим, – с торжеством объявила девушка.
– Его поймали в море? Откуда вы знаете?
– Лучше, гораздо лучше! Вот слушайте: в пятницу на той неделе – я нарочно запомнила день – по всему нашему берегу разнесся слух, что накануне вечером рыбаки видели громадного лося, плывущего с моря к берегу. Они было погнались за ним на лодках, но он успел достичь мелкого места и благополучно ушел в лес. Я отыскала этих рыбаков и все проверила.
– Да что вы! – вскрикнул студент. – Вот молодец! А я-то был уверен, что он потонет. Ведь двадцать восемь верст воды! Вот здорово!
– Ага! – торжествовала девушка. – Теперь сами за него рады. А то «убью да убью!»
– А знаете, – улыбаясь, сказал студент, – если б не вы, так я бы, пожалуй, того… двинул бы его в последний момент. Ружье у меня на предохранителе оказалось, не выстрелило. Тут я вас вспомнил и одумался.
Девушка, краснея, протянула ему руку.
Текст восстановлен по рукописи.
Повесть написана в 1923 году в Саблине (под Петроградом). Автором использованы собственные наблюдения, сделанные в юности, которую он провел на южном берегу Финского залива, там, где пролегает Великий морской путь перелетных птиц, а также сведения, полученные им тогда от отца, ученого-орнитолога. О соколе, живущем в Петрограде под куполом собора, упомянуто в дневнике писателя: «…услышал сапсана и плеск голубей на улице, а для прохожих всего этого не существовало. И услышав – увидел…»
Первое издание – в 1923 году в издательстве «Радуга» с рисунками В. Сварога. В V издание (1935 год) автором внесены изменения: по-другому описан момент выпуска на волю казарки и прибавлена новая глава: в собрании сочинений – пятая.
Текст восстановлен по рукописи.
В дневнике писателя сказано, что писал он «Мурзука» пять дней в июне, два дня в августе и с 12 по 15 сентября включительно. Летом 1924 года: «Писалось радостно. В отношении фабулы – ощущение, будто паровоз у тебя сзади и так тебя и прет вперед. Задумалась вещь еще весной, в городе («6 апр. 24 г. был в Зоологическом саду. Вынес очень тяжелое впечатление» – запись в другой тетради), но вся разработка темы здесь, на хуторе Хвата в Бологом. Считаю за подготовку к следующей большой вещи (думаю об Алтае), но несомненно есть и самоценное здесь».
Из письма В. Бианки О. И. Капице из Уральска от 15 июня 1926 года: «…Успех „Мурзука“ меня изумляет… Теперь я крепче обопрусь на своих 3-х китов, на которых строил „Мурзука“:
1) эмоции, 2) фабульность, 3) простота языка».
В 1925 году – первое издание в «Радуге» с рисунками В. Тиморева. Переиздавался отдельной книжкой и в сборниках. «Мурзук» был первым произведением В. Бианки, переведенным на иностранный язык (напечатан в Англии в 1937 году и имел хорошие отзывы). В нашей стране, по библиотечной статистике 1929 года, эта книга была у детей первой по читаемости. Печаталась даже особым шрифтом для слепых.
Много позже, в письме к В. Гарновскому, говоря о писательском труде, В. Бианки замечает: «…Пусть мои первые вещи… и „Мурзук“ кажутся мне теперь совсем наивными, но мне за них нисколько не стыдно, они меня радовали тогда, и я их люблю сейчас… Это доведенные до некой монолитности вещи».
В «Мурзуке» повадки рыси несколько романтизированы, что объясняется не столько стремлением автора к обострению сюжета, сколько недостаточными еще в те годы сведениями в научной литературе об этом редком звере.
При переиздании в 1940-х годах автором были внесены в повесть небольшие изменения.
Текст восстановлен по рукописи.
Написан рассказ в конце 1945 – начале 1946 года в Ленинграде. В это время писатель составлял сборник «Нечаянные встречи» из ряда старых рассказов (раздел «Нехожеными тропами») и двух новых разделов («Задумчивые рассказы» и «Рассказы о тишине»). «Морской чертенок» был помещен автором в начале сборника в виде вступления, а «Чайки на взморье» – как заключение.
Летом 1946 года рассказ был передан по радио.
Основой сюжета послужили впечатления детства автора. В стихотворении В. Бианки «Лебяжье» есть такие строки: «…Пять Братьев. На них / В детстве поймал я морского чертенка».
Рассказ написан в самом начале февраля 1946 года в Ленинграде, использованы впечатления детства автора (см. комментарии к повести «Одинец»). Рассказу был предпослан эпиграф, позже снятый автором: «Что только не лезет в душу и голову от всех этих стихий, как говорят. А стихии: солнце, море, ветер и еще то, чего не выразишь словами и что сильней всех стихий, из чего складывается улыбка жизни: то печальная, то настороженная, то радостная… Борис Житков. Письмо».
Текст восстановлен по рукописи.
На рукописи стоит дата окончания: апрель 1945 года. Заветы (Подмосковье). В том же году автор читал этот рассказ по радио; напечатан был в журнале «Костер».
Текст восстановлен по рукописи.
Закончен рассказ в Ленинграде – 16 декабря 1940 года. На черновой рукописи помечено:
«15/Х-40 г. Михеево». Но еще раньше, зимой 1934/35 года, для будущей повести «Браконьеры» В. Бианки записывает воспоминания о матросском сундучке в волнах Финского залива, о жадном нетерпении мальчика узнать, что в нем. Однако и в октябрьской редакции у рассказа еще не было лирического завершения, благодаря которому этот текст обычно ставится заключающим сборники.
Впервые рассказ был напечатан вместе с «Черноголовкой» в журнале «Литературный современник», № 6 за 1941 год.
Повесть задумана писателем в 1925 году. Написана в Уральске в ноябре – декабре 1926 года.
В марте 1926 года в письме к О. И. Капице: «…Совсем счастлив буду, когда доберусь до своих „Браконьеров“ и „Одинца“. „Браконьеры“ это большая вещь, на 3/4 наполненная воспоминаниями о моем детстве в Лебяжьем, о стоверстном казенном лесе, его зверях и птицах. Тут только фабула выдумана; даже большинство приключений двух героев-мальчиков – факты. „Одинец“ – монография о лосе (как „Мурзук“ монография о рыси), последнем лосе лебяженских лесов, о лосе, переплывшем Финский залив в поисках новых мест, где б не тревожили его вечно люди. Обе эти вещи тесно связаны: жизнь Одинца переплетается с приключениями двух молодых „браконьеров“. Писать эти вещи – для меня большой праздник».
«Браконьеры» – повесть о юности писателя, проведенной в лесах на южном берегу Финского залива, – так и не была написана. Но к впечатлениям юности В. Бианки возвращался постоянно. Многие темы, записанные им для «Браконьеров», стали отдельными рассказами, например: «Птичий язык», «Уммб!», «Чайки на взморье» и др.
И еще несколько выдержек из писем В. Бианки к О. И. Капице конца 1926 года: «Пишу „Одинца“ – рассказ о лосе. Пишу захлебываясь. Увлекает и фабула, и то, что ярко вспоминаются встречи с лосями, охота, мой чудесный лосенок, пойманный и вскормленный своими руками… В „Одинце“ много для меня нового, мне особенно приятно вспомнить лесные дебри тут, среди голой степи, – я впервые, кажется, разрешил себе откровенный романтизм, не считаясь ни с чем и ни с кем, и я даже не очень преувеличу, если скажу, что я сейчас живу этой вещью. Чувствую, как она растет и крепнет во мне, а ведь когда я ее начинал – я ее ровно 7 раз начинал с первого слова, – я думал, что она будет не больше печатного листа…»
В письме к Е. Приваловой в январе 1927 года В. Бианки пишет: «…Я совсем не думаю, что „Одинец“ так хорош, как пишете о нем Вы… Ведь я писал его сплеча, не отделывая, не правя его. (Успею потом.) Писал от души, ни на кого и ни на что не обращая внимания… После этой вещи я как выпотрошенный. В первый раз разрешил себе писать так, как хочется. „Одинец“ – это эскиз к „Браконьерам“… Примусь за „Браконьеров“. Вещь большая и сложная».
В марте 1927 года О. И. Капице: «В „Одинце“ линия фабулы ломаная, с поворотами, тупыми и острыми углами и без точки там, где точка казалась бы необходима. А это последнее окрашивает в другой смысл все уже рассказанное… Кончаю переделывать „Одинца“. От прежней голубоглазой девы ничего не осталось. Но дева есть. Она провинциалка и ненавидит убивающих зверей. Теперь, каж[ется], она получила свои raison d’etre. Я все же полагаю, что лет через 10 о людях писать буду. Кой в чем я очень упрям».
Первым изданием «Одинец» вышел в библиотеке «Радуги» осенью 1927 года с рисунками Е. Морозовой. Переиздавался отдельными книжками и в сборниках после небольшой авторской правки.
Перевод Л. Бельского.
По старому охотничьему закону охота на самцов-лосей начиналась с 15 августа старого стиля, то есть с 28 августа нового стиля. –
Особого образца разрывная пуля. Задним концом она вделана в войлочный пыж; имеет нарезки. Употребляется специально для гладкоствольных дробных ружей. –
Мездра – нижний слой шкуры.