Мемуары Джорджа Буша-старшего и бывших высокопоставленных чинов США проливают свет на события в России
Рига - 2002
История развивается циклами. На наших глазах промчался один из них, начавшийся в середине 1980-х советской перестройкой и завершившийся апокалипсисом 11 сентября. Об этом, перевернувшем мир времени написаны горы статей и книг.
И вот наконец в США вышли мемуары Джорджа Буша-старшего "Изменившийся мир", написанные в соавторстве с его бывшим советником по национальной безопасности Брентом Скоукрофтом, книги экс-директора ЦРУ Роберта Гейтса "Из тени" и бывшего заместителя госсекретаря США Строба Тэлбота.
Первые две книги освещают в основном период существования СССР, последняя посвящена периоду правления Билла Клинтона. Эти книги, а также откровения близких к большой политике лиц, иные свидетельства и документы позволяют заглянуть за кулисы современной истории и через мозаику любопытных фактов понять ее логику и скрытый смысл.
В понедельник 23 января 1989 года, через три дня после того как Джордж Буш- старший принял присягу президента, к воротам Белого дома подъехал серый микроавтобус без опознавательных знаков. Водитель сказал офицеру безопасности, что его попросили привезти в Белый дом большую коробку, которая пришла из Советского Союза на имя нового президента США. Что было в коробке, он не знал, но сказал: ее доставили в Америку самолетом Аэрофлота. На коробке не было никаких надписей, не было и сопроводительных документов. Удивленный офицер охраны позвонил Кондолизе Райс - тогда сотруднику Совета по национальной безопасности США, а та связалась с советским посольством. Однако там тоже не ведали о посылке.
Все это выглядело очень странно и вызывало тревогу. Приняв все меры предосторожности, офицеры секретной службы переправили коробку в одно из пустых зданий на окраине Вашингтона и вызвали для ее осмотра бригаду специалистов из разных спецслужб. Те внимательно осмотрели загадочную посылку, постучали по ней, просветили приборами и не поняли ничего. Тогда окружающая местность в радиусе двухсот метров была оцеплена полицией и за работу взялись саперы. И вот когда одетые в защитные комбинезоны люди, обливаясь потом, осторожно вскрыли огромную картонную коробку, то обнаружили там... 200-килограммовый торт! Но от кого?!
Кондолиза Райс взялась за расследование и в конце концов ей удалось выяснить, что торт пришел от одной советской кондитерской фабрики, коллектив которой хотел таким образом пожелать успехов Джорджу Бушу на его поприще. Об удивительном подарке помощники доложили президенту, не предполагая, что это заинтересует его. Но Буш был искренне тронут. Он решил сфотографироваться с семьей возле торта. Один снимок отправили советским кондитерам, а другой стоял в рабочем кабинете Буша, перекочевав затем в семейный архив. Так закончилась "великая кондитерская проказа", которую назвали первым испытанием в советско-американских отношениях в администрации Буша.
Джорджа Буша-старшего (1924 г. рожд.) принято считать серой тенью Рональда Рейгана, на пике популярности которого вице-президент Буш стал 41-м хозяином Белого дома. Но это не так.
Буши вот уже больше века входят в элиту американского общества. Это американская аристократия, хотя слова "аристократ" и "техасец" многим кажутся несовместимыми. Между тем именно на американском Юге в XIX веке сложилась поместная аристократия, бросившая вызов либеральным устоям Севера. Об этой схватке аристократов с янки повествует знаменитый роман и фильм "Унесенные ветром". Среди тех, кто сражался с янки, были предки нынешних Бушей. Только два рода дали Америке двух президентов: в прошлых веках род Адамсов, в XX - Бушей. Кроме того, отец Буша-старшего (дед нынешнего президента) был сенатором.
У Буша-старшего прекрасный послужной список. Он воевал. В конце 1960-х, когда Рейгана еще считали голливудской выскочкой в кресле губернатора Калифорнии, Буш был уже членом палаты представителей США. Затем пять лет он работал на разных дипломатических должностях, а с 20 января по 9 марта 1977 года исполнял обязанности директора ЦРУ. Это было время, когда расследованием противоправных действий этой организации внутри страны и за рубежом занимались комиссии обеих палат конгресса. У руля ЦРУ нужны были морально чистые люди. И то, что мощнейшую спецслужбу в состоянии кризиса возглавил Буш, говорит о многом. Будучи в 1981-1989 годах вице-президентом США, при Рейгане роль стабилизатора, переводившего импульсивную, идеологизированную политику бывшей кинозвезды в прагматичную колею, а в годы президентства раскрылись его иные качества.
Люди, работавшие с ним, свидетельствуют: "Человеческий подход делал политику Буша в отношениях с иностранными лидерами эффективной. Он умел понимать их чувства и гордость, обстоятельства, в которых они находились, их взгляды, мог видеть вещи под их углом зрения". Это ярко проявилось во время страшного землетрясения в Армении в декабре 1987 года, унесшего 50 тыс. человеческих жизней. Масштабы трагедии были таковы, что впервые со времен Второй мировой войны СССР согласился принять иностранную помощь. И на самолете американской благотворительной организации Атепсап Агс Буш отправил в Армению двух младших сыновей, которые помогали разгружать самолет, затем посетили больницу и произнесли рождественскую молитву в небольшой часовне.
Потрясенные увиденным, юноши плакали, и их сочувствие произвело очень сильное впечатление на советских людей. "Это было отражением важной новой тональности в наших отношениях. Мы стали по-человечески относиться друг к другу", - сказал потом Буш.
Но самым ценным качеством в Буше-политике была проницательность, сполна проявившаяся в его отношениях с Горбачевым.
История личных отношений Буша-старшего и Михаила Горбачева началась задолго до победы Буша на президентских выборах 1988 года. Они несколько раз встречались в бытность Буша вице-президентом США. А их первая встреча состоялась 13 марта 1985 года, когда Буш представлял Соединенные Штаты на похоронах Генерального секретаря ЦК КПСС Константина Черненко.
"В начале 1980-х Советский Союз сменил целую когорту лидеров - от Леонида Брежнева к Юрию Андропову, а от него - к Черненко, - вспоминает Буш. - Мне приходилось летать на все эти похороны. По-моему, Джим Бейкер придумал по поводу этих похорон лозунг "Ты умрешь - и я приеду!". И хотя это были неизбежные траурные церемонии, я полагал, что их все-таки можно использовать для развития дипломатических отношений между странами. После похорон Черненко нашу делегацию, которая включала и госсекретаря Джорджа Шульца, проводили в суровую и официально, но богато обставленную, с высокими потолками комнату для приемов в Кремле, где нас встретил Горбачев. У него была обезоруживающая улыбка, теплые глаза и подкупающая способность высказывать неприятную вещь и сразу же отступать, чтобы установить реальный диалог с собеседником. Временами он был жестким. Например, когда я в деталях поднял вопрос о правах человека, он прервал меня и произнес не раз слышанную нами риторическую речь о правах афроамериканцев. Вместе с тем он сказал:
"Мы готовы это обсуждать. Давайте назначим специальных представителей и обсудим проблему".
Но это лирика. Главным итогом встречи стала телеграмма, в которой Буш изложил президенту Рейгану свои впечатления от нового советского лидера. "Язык этой телеграммы отражает подозрительность "холодной войны", - пишет Буш, - но мне кажется, в перспективе ее содержание отразило то, что в результате произошло". Текст телеграммы гласил: "Горбачев сформирует советскую линию настолько приемлемо для Запада, насколько до него этого не делал ни один, повторяю, ни один советский лидер". Буш раскусил Горбачева, что называется, на лету! И его первые впечатления во многом определили политику США и Запада в целом в отношениях с СССР.
Потом Буш и Горбачев встречались не раз. Их саммиты были куда продуктивнее, чем походившие на политические шоу встречи Горбачева и Рейгана. В декабре 1989 года Горбачев и Буш встретились на корабле в штормящем море у берегов Мальты и договорились об ускорении переговоров о сокращении стратегических вооружений и численности войск в Европе. СССР вывел из Европы 500 тыс. военнослужащих, США - 270 тысяч. В мае-июне 1990-го на саммите в Вашингтоне обсуждались вопросы объединения Германии в составе НАТО и независимости балтийских республик. А в июле 1991 года на обеде во время саммита "большой семерки" в Лондоне советский и американский президенты пришли к согласию по договору о сокращении стратегических наступательных вооружений СНВ-1. Впервые между лидерами двух стран установились дружеские отношения, что сыграло первостепенную роль в судьбоносных событиях 1989-1991 годов.
Но встречи политиков - лишь одна сторона медали. Советско-американские переговоры в верхах сопровождались тайными переговорами руководства спецслужб, которые не освещались в печати, но накладывали свой отпечаток на ход истории. Первый "шпионский саммит" состоялся в декабре 1987 года, когда отец перестройки впервые посетил США для очередной встречи с Рейганом. "Во второй половине дня 4 декабря - до того, как Горбачев прибыл в Вашингтон, - пишет в мемуарах бывший директор ЦРУ Роберт Гейтс, - мне позвонил Колин Пауэлл, который тогда только что занял должность советника по национальной безопасности президента США, и сказал, что у него назначен ужин с Владимиром Крючковым - главой Первого Главного управления КГБ, управления внешней разведки. Крючков прилетел до Горбачева якобы для того, чтобы проверить безопасность визита. Колин спросил, не хочу ли я (тогда заместитель директора ЦРУ) присоединиться к ним?"
Гейтс, разумеется, захотел. Встреча состоялась в модном ресторане
Гейтс сидел рядом с Крючковым, одетым в пиджак, под которым была шерстяная безрукавка. Крючков выглядел скорее, как старый университетский профессор, нежели высший чин Гейтс заказал мартини, Крючков - виски. Но когда переводчик попросил Johny Walker, Крючков поправил его: Chivas Regal. "У этого человека явно не крестьянские вкусы и привычки", - отметил Гейтс. Затем Крючков произнес: "Это событие исторической важности. Два представителя разведки, занимающие столь высокие посты, никогда раньше не встречались". Гейтс ответил, что действительно такая встреча с глазу на глаз происходит впервые, хотя каждая из сторон до интимных подробностей знает повседневную жизнь другой стороны. Потом разведчики позабавились, демонстрируя знание деталей биографий, пристрастий и грехов друг друга.
"Когда ужин подошел к концу, - пишет Гейтс, - я сказал Крючкову, что хочу поделиться с ним одним секретом. Госдепартамент сообщил ЦРУ, что Горбачев хотел бы ежедневно просматривать записи вечерних теленовостей из Москвы, чтобы быть в курсе того, как его визит освещается советским телевидением. Я объяснил: в городе Вашингтоне есть только одно место, где можно сделать записи программ советского телевидения, и попросил Крючкова передать Горбачеву, что эти пленки - подарок ЦРУ в надежде на успешный исход саммита. Крючков поблагодарил меня и заметил: "Похоже, это единственное, что вы умеете делать". Советский посол был крайне удивлен моими словами и признался: ему сказали, что пленки будет поставлять дружественная телестанция. "В конце концов, это не совсем неправда", - ответил я".
Во время встречи в вашингтонском ресторане с Владимиром Крючковым шефа ЦРУ Роберта Гейтса поразили "некрестьянские вкусы и привычки" шефа разведки КГБ. Но ничего странного в этом нет. Со времен "железного Феликса" внешняя разведка была особым подразделением в системе советских спецслужб. Туда принимали не по пролетарскому происхождению, а по извилинам в мозгу. В советской разведке работало много "классово чуждых элементов", которые занимали там руководящие посты.
Так вот, Владимир Крючков - потомственный дворянин. Причем в его жилах течет не только русская голубая, но и немецкая кровь. Дворянская кровь текла и в жилах многолетнего председателя КГБ СССР Юрия Андропова. Правда, знали об этом немногие. А посему удивляться Гейтсу нечему. Крючков - образованный и воспитанный человек. И уж, конечно, он знает толк в хорошей еде и выпивке.
Ну а подкалывая заместителя директора ЦРУ, шеф разведки КГБ, очевидно, имел в виду двух советских суперагентов, работавших за океаном. Олдрич Эймс с 1967 года был кадровым сотрудником ЦРУ 1985-го он возглавил контрразведывательное подразделение, занимавшееся СССР и странами советского блока. А 16 апреля того же года, идя в рамках операции ЦРУ на встречу с советником посольства СССР, он предложил за 50 тыс. долларов дать информацию о трех завербованных ЦРУ советских разведчиках из вашингтонской резидентуры. Руководство КГБ сразу оценило свалившуюся на них удачу. Работа с Эймсом была строго засекречена. Курировал его лично Крючков. Под стать Эймсу был Роберт Ханссен, который возглавлял аналитическое отделение в штаб-квартире ФБР в Вашингтоне и тоже занимался СССР. Он предложил свои услуги КГБ 4 октября 1985 года. Его работу тоже курировал Крючков. Так что на ужине в "Белом доме" у главы советской разведки были все основания кольнуть американских коллег.
В 1989 году на политическом небосклоне России взошла звезда опального секретаря МГК КПСС Бориса Ельцина. В 1990-м он возглавил Верховный Совет РСФСР и стал самостоятельной политической фигурой, по отношению к которой и происходившим в СССР процессам на Западе образовались две партии.
Одна безоговорочно поддерживала Михаила Горбачева, другая делала ставку на оппозиционно настроенных к союзному центру лидеров союзных республик.
Поначалу Запад, опасавшийся за судьбу советского ядерного потенциала, продолжал видеть в Горбачеве единственного гаранта демократических перемен в СССР, хотя тот быстро и неуклонно терял свои политические позиции. В Европе Ельцина осмелились открыто поддержать лишь мэр Парижа Жак Ширак и король Испании Хуан Карлос. За океаном на Ельцина первыми обратили внимание 37-й президент США Ричард Никсон, патриарх американской внешней политики Генри Киссинджер и некоторые члены Совета национальной безопасности, среди которых был и кадровый офицер ЦРУ Фриц Эрмарт.
"Мы считали, что политические ценности "холодной войны" важнее, чем стратегические, - объяснял Эрмарт свою позицию. - И все мы, кто разделял эту точку зрения, внимательно наблюдали за тем, как в конце 1980-х годов в Советском Союзе, и в частности в России, зародилось собственное демократическое движение. Мы видели, что духовным лидером этого движения стал Андрей Сахаров, а его практическим, политическим лидером оказался, как это ни парадоксально, ветеран советской номенклатуры Борис Николаевич. Мы пытались донести до наших политических лидеров в Вашингтоне, что это демократическое движение зародилось, что это собственное российское движение, что у него есть будущее и что оно набирает силу. На основании этих доводов мы говорили политикам: обратите внимание на Ельцина".
У сторонников этой точки зрения были оппоненты, которые предупреждали, что на Ельцина нельзя положиться - у него взрывной характер, он представитель старой номенклатуры и т.д. Естественно, в окружении советника Буша-старшего по национальной безопасности Брента Скоукрофта родилась идея пригласить Ельцина под благовидным предлогом в Америку, чтобы поближе с ним познакомиться. Повод был найден - чтение лекций в американских университетах о положении в СССР. И в начале сентября 1989 года Борис Ельцин впервые ступил на американскую землю.
Этот визит американцы запомнили надолго, ибо гость показал себя во всей "красе". Освещая визит московского гостя, газета
Такого Америка еще не видела. Ельцин был набиравшей вес политической фигурой, и Роберт Гейтс (тогда - заместитель Брента Скоукрофта), и член Совета национальной безопасности Кондолиза Райс решили пригласить его в Белый дом. Но Скоукрофт и президент Буш опасались, что Горбачев обидится, если Ельцину будет оказан прием в Овальном кабинете "с официальной декорацией в виде прессы". В итоге было решено, что Ельцин встретится с Гейтсом и Скоукрофтом в его комнате, а Джордж Буш якобы случайно зайдет туда во время разговора. И свидание состоялось.
Вот как его описывает Гейтс: "Поездка Ельцина в Соединенные Штаты в том сентябре отрицательно сказалась на его репутации. Он много пил, плохо справлялся с собой и с речью во время выступления в университете Джонса Хопкинса и держался в целом довольно по-хамски. Так же он вел себя и в Белом доме 12 сентября. Ему сказали, что, вероятно, он встретится с президентом. Но поскольку мы хотели, чтобы эта встреча прошла без шумихи, прямых обещаний ему не давали. Ельцина привезли в Белый дом с боковой улицы, где его не могла видеть пресса. Гостя встретила Конди Райс и провела через западное крыло к Белому дому. Однако, войдя, гость заартачился и отказался идти вперед, пока ему не дадут обещание, что он точно встретится с президентом. После короткого и очень оживленного спора Конди Райс - молодая, изящная женщина - подхватила его под локоть и буквально потащила вверх по ступеням в комнату Скоукрофта. Там Ельцин опять заупрямился, поскольку не смог взять с собой всех своих помощников. Когда и эта проблема была решена, Брент, Райс и я приступили к разговору".
Ельцин начал с мучительно монотонной речи, содержавшей 10 пунктов о том, как США могли бы помочь советской экономике. По мере того как он бубнил, Брент Скоукрофт становился все более сонным и, наконец, уснул в кресле. Скоукрофт посапывал, Гейтс и Райс едва держались, чтобы не уснуть, а Ельцин описывал, как надо управлять Советским Союзом. Поглощенный собой, он не замечал, какую реакцию вызывает у аудитории. "Однако его поведение резко изменилось, - пишет Гейтс, - когда в комнату вошел президент. Ельцин, как хамелеон, поменял цвет. Он ожил, заговорил с энтузиазмом, его стало интересно слушать. Явно, с его точки зрения, пришел кто-то, с кем стоит говорить. Кто-то, у кого на самом деле власть".
Это очень характерно для Ельцина, не общавшегося ни с кем ниже себя по рангу. Когда позднее Билл Клинтон назначил Строба Тэлбота своим доверенным лицом в отношениях с Кремлем, Ельцин перепоручил его чиновникам МИДа, желая разговаривать только с президентом. "Царь Борис" был убежден, что только на встречах с другом Гельмутом, другом Жаком и другом Биллом можно решить все проблемы. И эта замашка проявилась уже во время его первого визита за океан. Однако это не улучшило имиджа московского гостя. Скорее наоборот. На президента Буша Ельцин произвел впечатление политика, которого "по масштабам неуместно было рассматривать в общей с Горбачевым лиге". Буш увидел в нем "политика второго разряда, без перспективы на заметное место в будущем".
Между тем сигналы, что Вашингтон ставит не на ту лошадку, поступали и из Москвы. И первым критическим голосом был голос Владимира Крючкова на "шпионском саммите" в
Так что уже с осени 1987 года московские противники Ельцина на всех уровнях и при любой возможности лоббировали против него. Главным режиссером спектакля был КГБ. "Владимир Крючков, - говорит Эрмарт, - странным образом показывал своим американским коллегам, что на самом деле происходит в Москве". Заострялось внимание на пьянстве и сумасбродстве Ельцина. Например, Госдепартаменту США стала известна в деталях история с падением пьяного "отца русской демократии" в реку с моста. Западу внушалась мысль, что если этот человек придет к власти в Москве, то судьба советского ядерного потенциала будет непредсказуемой. Семь раз Ельцин попадал в странные истории, едва не стоившие ему жизни. По меньшей мере три из них были явно подстроены.
Эти усилия в значительной мере оправдались. Вплоть до августовского путча Европа отворачивалась от Ельцина. Но в США с течением времени его все больше воспринимали всерьез. "До 1991 года мы спорили о том, как относиться к основному сопернику Горбачева, - пишет Гейтс. - Я написал Бушу меморандум о новом российском лидере. В короткой записке, датированной 6 июня 1990 года, я предупреждал, что по результатам встречи в 1989-м мы, возможно, недооцениваем Ельцина. Я закончил свой меморандум словами: "Он будет основным игроком, по крайней мере, на какое-то время. И нам стоит избегать публичных негативных высказываний в его адрес. Может получиться, что однажды мы сядем за стол переговоров напротив него". Буш написал на полях меморандума: "Я согласен".
Когда в конце 1970-х годов при больном Генсеке КПСС началась подковерная схватка за власть, на правительственной даче в Кисловодске состоялось знакомство грузинского партийного босса Эдуарда Шеварднадзе с главой Ставропольского обкома партии Михаилом Горбачевым - земляком Юрия Андропова и его протеже. Они сдружились. И став в 1985 году первым лицом СССР, Горбачев неожиданно сделал министром иностранных дел своего грузинского друга, не имевшего дипломатического опыта.
Чтобы понять, каких взглядов поначалу придерживался Шеварднадзе, приведу такой факт. 14 апреля 1988 года в Женеве был подписан договор, предусматривавший вывод советских войск из Афганистана к 15 февраля 1989 года. Через неделю договор утверждался на заседании Политбюро ЦК КПСС. Большинство членов Политбюро его одобрили. Категорически против вывода войск высказались трое, и в их числе министр иностранных дел Шеварднадзе, который мотивировал это опасностью усиления американского влияния в регионе.
Но затем его взгляды радикально переменились. Достаточно вспомнить договор о скоротечном выводе Западной группы войск, бесплатное объединение Германии, односторонний роспуск Варшавского пакта, соглашение о передаче США части акватории Берингова моря, где ныне красуется "линия Шеварднадзе" и пр. Эту метаморфозу объясняют дружбой Шеварднадзе с министром иностранных дел ФРГ Хансом-Дитрихом Геншером и госсекретарем США Джеймсом Бейкером. Но суть, полагаю, глубже.
Московскую правящую элиту и партийные элиты национальных республик СССР разделяли взаимные фобии. Москвичи презирали "националов", а те ненавидели "москалей". Шеварднадзе метил на первые роли в советском государстве, но, несмотря на все угодничество и преданность Москве, был только кандидатом в члены Политбюро.
Выше его не пускали, потому что московская правящая элита, пережив на веку двух "железных грузинов", боялась пускать в Кремль третьего. А Шеварднадзе списал это на счет "пятой графы", глубоко обиделся и сознательно мстил не принявшей его Москве. Но это лишь половина правды. Есть и другая. Мемуары бывшего директора ЦРУ проливают на нее свет.
"В пятницу 9 февраля 1990 года, после вечернего раунда переговоров с Шеварднадзе, - пишет Роберт Гейтс, - министр иностранных дел попросил поговорить со мной лично. Шеварднадзе сказал мне, что его бывший коллега пишет о нем грязную книжку, в которой много лжи и измышлений, и что книга должна быть опубликована в Соединенных Штатах. Не мог бы я сделать что-то, чтобы остановить ее выход в свет? Удивляясь советскому убеждению, что ЦРУ всесильно, вероятно, основанному на том, какую роль в СССР играл КГБ, я сказал Шеварднадзе, что сделаю, что смогу, хотя знал, что помочь ему не смогу ничем. Во время следующей встречи в мае Шеварднадзе подошел ко мне и рассыпался в благодарностях за то, что я для него сделал. Явно: либо автор оставил идею, либо издатель решил не издавать книгу, а Шеварднадзе приписал это решение мне. Я улыбнулся и принял его теплую признательность".
Гейтс, конечно, лукавит. Рукопись "грязной книжки" оказалась в руках аналитиков ЦРУ, а агенты этой организации, полагаю, встретились с ее автором и за определенную плату узнали еще много интересного. В результате в руках ЦРУ оказался мощный компрометирующий материал и рычаг воздействия на советского министра иностранных дел, который к тому же считал себя лично обязанным Гейтсу - тогда первому заместителю директора ЦРУ и помощнику президента США по национальной безопасности. А на Кавказе принято благодарить за оказанную услугу. И Шеварднадзе щедро благодарил с весны 1990 года и благодарит поныне.
Но это еще не все. Во время того визита в Москву состоялась третья по счету секретная встреча Роберта Гейтса с уже главой КГБ Владимиром Крючковым. "Она была очень тревожной, даже с точки зрения такого пессимиста на ход внутреннего развития Советского Союза, как я, - пишет Гейтс. - На этот раз не было ни укромного домика, ни роскошного ужина. Мы встретились в его кабинете - бывшем кабинете Андропова в штабквартире КГБ. Разговора о том, что надо поддерживать реформы и перестройку, больше не шло. Крючков долго говорил о проблемах СССР в национальных окраинах, о неприглядном положении России. Он сказал: "У людей от перемен кружится голова, а, значит, надо замедлить темп, восстановить порядок и стабильность".
Из часового разговора Гейтс вынес убеждение, что Крючков списал Горбачева как политика и считал, что перестройка была большой ошибкой. Вернувшись в гостиницу, Гейтс пояснил Джеймсу Бейкеру, что "Крючков уже явно не сторонник перестройки и Горбачеву надо быть осторожным". Откровенность Крючкова поразила американцев.
12 июня 1991 года Борис Ельцин был избран первым в истории президентом России. Через три дня он во второй раз отправился с визитом за океан. А 17 июня на заседании Верховного Совета СССР группа лиц из высшего руководства страны предприняла попытку конституционного переворота. Премьер-министр СССР Валентин Павлов заявил с трибуны Верховного Совета, что перестройка зашла в тупик, а проводящиеся в стране с одобрения Запада социально-экономические и политические реформы - часть заговора, имеющего целью развалить Советский Союз и освоить подконтрольное ему геополитическое пространство.
Павлов потребовал свернуть реформы, призвал Горбачева уйти в отставку и передать ему, Павлову, большую часть президентских полномочий. Главу союзного правительства поддержали председатель КГБ Владимир Крючков, министр обороны СССР Дмитрий Язов, министр внутренних дел Борис Пуго и ряд крупных партийных функционеров, яростно нападавших на Горбачева, Ельцина, Шеварднадзе. Прозвучали предложения об импичменте Горбачева. Заседание транслировалось по телевидению, и за его перипетиями следил весь мир. "Мы в Вашингтоне с удивлением наблюдали за тем, как человек, которого Горбачев возвысил до власти, пытается провести в стране конституционный переворот", - скажет потом бывший советник президента США по национальной безопасности Брент Скоукрофт.
В разгар драмы, когда на трибуну взошел Михаил Горбачев и страстной речью в защиту реформ смог переломить ситуацию, в Белый дом неожиданно позвонил Ельцин и попросил встречи с президентом Бушем. Согласие было дано. В четверг 20 июня состоялась первая официальная встреча президентов России и США.
"Это был новый Ельцин, - констатирует Роберт Гейтс. - Приобретя новую ответственность и новые обязанности, он явно вырос. Он был хорошо одет. Вел себя с достоинством, осанисто. Он выглядел как человек, которого надо воспринимать всерьез и который требует, чтобы к нему относились серьезно. Даже Ско- укрофт был поражен, а я подтрунивал над ним и указывал на перемены. Встреча была окружена массой эмоций. Мэр Москвы Гавриил Попов предупредил нашего посла в СССР Джека Мэтлока, что на следующий день в Советском Союзе произойдет переворот, цель которого - сместить Горбачева. Попов хотел, чтобы мы предупредили Ельцина. ЦРУ докладывало нам о готовящемся путче уже в течение нескольких недель, поэтому мы очень серьезно отнеслись к предупреждению Попова".
"Как только пресса покинула Овальный кабинет, - продолжает Гейтс, - Буш сказал Ельцину о предупреждении, которое мы получили. Ельцин был озадачен, но, как мне показалось, не обеспокоен, и предложил позвонить Горбачеву. Меня поразила странная картина: президенты Соединенных Штатов и России звонят президенту Советского Союза, чтобы предупредить его о готовящемся перевороте! Но как бы то ни было, они не смогли дозвониться до Горбачева, и Буш дал указание Мэтлоку, чтобы тот попросил о срочной встрече и лично сказал об этом советскому президенту. Однако Горбачев был даже менее обеспокоен, чем Ельцин".
Позднее выяснились подробности той истории. В середине июня 1991 года некий офицер с Лубянки сообщил Гавриилу Попову о готовящемся руководством КГБ заговоре против Горбачева. Попов тут же связался с послом США в Москве Мэтлоком и попросил о встрече. Встретились они конспиративно, во дворе какого-то дома, и, опасаясь, что их прослушают, общались с помощью карандаша и бумаги, а листки тут же сожгли. Попов довел до сведения посла известную ему информацию и попросил сообщить ее Бушу и Горбачеву. Мэтлок отправил шифровку в Белый дом. Она инспирировала встречу Буша с Ельциным, звонок из Белого дома в Москву и встречу Мэтлока с Горбачевым, на которой советский лидер успокоил посла.
А вскоре Горбачеву по "горячей линии" позвонил сам Буш и еще раз уведомил, что в Москве высокопоставленные функционеры КПСС, армии и КГБ готовят переворот. На что советский лидер ответил: "Не волнуйся, Джордж, я все контролирую".
Обычно Роберт Гейтс с Брентом Скоукрофтом проводили отпуск с Джорджем Бушем в штате Мэн, причем Гейтс - первую половину отпуска, Скоукрофт - вторую. 17 августа 1991 года был канун "пересменки", и Гейтс вручил президенту ежедневную сводку новостей ЦРУ, где в разделе об СССР было сказано: "Вероятность того, что консерваторы вступят в дело в ближайшие дни, очень высока". А на следующий день, в воскресенье...
"Я вернулся в Вашингтон, а мое место рядом с Бушем занял Скоукрофт, - вспоминает Гейтс. - Обычно он ложился спать поздно. И около половины двенадцатого ночи (18 августа в Вашингтоне, утро 19 августа в Москве. - А.М.) он позвонил мне и сказал, что слышал по
"Утром, - продолжает Гейтс, - когда президентский самолет уже направился в Вашингтон, я получил письмо от Ельцина президенту Бушу. Ельцин был за баррикадами в здании парламента, заявлял о своей решимости сопротивляться и призывал президента Буша поддержать сопротивление путчу. Это было сильное письмо, и я позвонил на борт № 1 Скоукрофту, чтобы зачитать его. После совещания с президентом Скоукрофт вышел к журналистам в салоне самолета и сделал намного более жесткое заявление, нежели то, с каким выступил президент Буш утром, когда у нас еще не было полной информации о происходящем в Москве".
А вот как описывает события того дня тогдашний сотрудник Совета национальной безопасности США Фриц Эрмарт: "Я оставил дома семью, которая праздновала женитьбу сына, и бросился на работу. Пришел в конференц-зал, где все основные эксперты по Советскому Союзу спешно пытались выяснить, что происходит, и составить предварительный доклад. Мне показалось, я понял, что надо делать - отправился в свой кабинет к компьютеру и включил поиск, по ключевым словам, которые выводили на информацию о состоянии советских вооруженных сил. И через 15-20 минут исследования с удивлением обнаружил, что ничего странного и чрезвычайного с вооруженными силами не происходит! Это было в первую ночь путча и казалось невероятным. Но на основании полученных данных я сделал вывод, что эти люди в Москве были не в состоянии даже организовать военную поддержку своего переворота. Они планировали путч, как дворцовый переворот. Он должен был пройти в рамках помещений Политбюро. Они не понимали, что произошло с их страной. И вот тогда (утром 20 августа. - А.М.) мы сделали первый прогноз, что попытка переворота окажется неудачной".
А утром 19 августа (вечер 19-го в Москве) президент Буш попытался позвонить Горбачеву в Форос, но не смог. И тогда он решил позвонить Ельцину в российский Белый дом, хотя все были уверены, что это ему не удастся. "Но к нашему изумлению, - пишет Гейтс, - его тут же соединили. Организаторы путча даже не отключили телефонные линии в здании парламента! Звонок Буша стал большой поддержкой для Ельцина и его сторонников. А единогласное и категоричное осуждение путча со стороны западных лидеров, несомненно, помогло оппозиции. Оно морально поддержало ее и заставило организаторов путча засомневаться в своих действиях".
Между тем, несмотря на первые обнадеживающие прогнозы ЦРУ, напряжение в вашингтонском Белом доме не спадало. Основным источником информации из Москвы было телевидение. "Во вторник, 20-го, всю вторую половину дня и весь вечер, как и 21 августа, мы не отрываясь смотрели
Так думал не только Гейтс. За мужество и героизм, проявленные при организации сопротивления путчу, на многотысячном митинге у Белого дома 22 августа мэр Москвы Гавриил Попов под бурные аплодисменты победителей предложил присвоить Борису Ельцину звание Героя Советского Союза. Кто-то предложил сделать его Героем России, кто-то - наградить Георгиевским крестом. Ельцин молча улыбался и своей скромностью зажигал толпу. Герой. Настоящий герой!
В дни августовского путча не было на планете ни одного серьезного телеканала, который бы не прокрутил кадры с Борисом Ельциным, выступающим перед толпами людей, которые вышли на улицу защищать демократические завоевания. Мир рукоплескал герою. Но что же в это время происходило на самом деле?
Вот что рассказал Руслан Хасбулатов - бывший глава Верховного Совета РСФСР, правая рука Ельцина - в те августовские дни, написавший главные документы сопротивления путчистам.
"Ночь с 20 на 21 августа была исключительно тревожной. Ко мне в кабинет прибежали Лужков и Попов из Моссовета и сказали, что этой ночью будет атака со стороны "Альфы". Были другие сведения. И вот часов в 11 ночи ворвался ко мне Коржаков и говорит: "Руслан Имранович! Президент приглашает". Я побежал за ним в президентский кабинет, который потом занимал. Прибежал, а в кабинете нет никого. Выскочил в комнату отдыха, а там лифт, и Коржаков ждет у лифта меня. Заскочили в лифт, и я говорю: "Саша, что такое, куда ты меня ведешь?!" Он отвечает: "Сейчас вам все объяснит Ельцин". Спустились, побежали по коридору, выходим. У гаража стоит большая машина ЗИЛ-110, а возле нее деловито расхаживает Ельцин. Я говорю: "Борис Николаевич! Что случилось?" Он отвечает: "С часу на час нас должны атаковать. Есть приказ об аресте Ельцина и Хасбулатова. Нам надо спасти себя. Мы договорились с американским посольством и должны туда прибыть". Я, не размышляя, сразу сказал: "Совершенно правильное решение, Борис Николаевич. Вы - президент, недавно избранный, вас надо оберегать, вас надо спасать. Но у меня здесь триста депутатов и полно других людей. Я не могу их оставить". И, повернулся, пошел к лифту и только услышал, когда дверь захлопнулась: "Руслан Имранович!" - кто-то сказал вослед. Мы эту тему с Ельциным больше не обсуждали. Но он, видимо, увидев такую мою реакцию, отказался от этого плана".
Итак, в критический момент путча "героический" Ельцин хотел повторить "подвиг" Александра Керенского семидесятилетней давности, драпанув с поля боя в иностранное посольство!
"Пережив реакционный переворот под домашним арестом на своей даче на Черном море, - пишет бывший директор ЦРУ Роберт Гейтс, - Горбачев по возвращении в Москву подписал приговор своей политической судьбе. Мы в Белом доме с удивлением наблюдали за тем, как он игнорировал Ельцина и мужественное сопротивление вокруг здания парламента, без чего бы он уже не был президентом. А завершил он свое политическое самоубийство тем, что на пресс-конференции 22 августа заявил, что остается коммунистом, хотя и слагает с себя полномочия генерального секретаря
В самолете на пути из Фороса в Москву Горбачев сказал: "Я лечу в другую страну", - а сойдя с трапа, загадочно произнес: "Всей правды об этом никогда не узнают". И оказался прав. Об августовском путче снято множество фильмов, сделаны десятки телепередач, написаны сотни статей и книг. Однако загадка путча не раскрыта поныне, хотя ее знают и путчисты, и Ельцин, и, конечно же, Горбачев.
Горбачев знал, что творилось в стране, и искренне убеждал в этом Буша. Он был посвящен в тайны "золота партии" - грандиозные финансовые операции высшего советского руководства. Крупнейшей из них был "швейцарский трансферт" - продажа между декабрем 1990-го и июлем 1991 года западным банкирам 280 млрд. советских рублей за 12 млрд. долларов, осевших на тайных счетах за границей. В операции были замешаны премьер-министр СССР Валентин Павлов, министр финансов Владимир Орлов, глава Госбанка СССР Виктор Геращенко и другие "достойные лица". С западной стороны посредниками выступали британский медиамагнат Роберт Максвелл и теневой делец гражданин Швейцарии Курт Шмидт.
Операцию провернули в четыре приема. Три, как казалось ее участникам, прошли как по маслу. Но во время последнего визита Орлова в Швейцарию в июле 1991 года, помимо "пасших" визитера швейцарских спецслужб, его случайно увидел и узнал в отеле "Ахерегг" управляющий народным хозяйством кантона Люцерн Нидвальден Вернер Одерматт. На удивленный вопрос Одерматта о цели визита одетый туристом министр финансов СССР ответил: "Ищу кредиты под залог". Какие кредиты - министр уточнять не стал. Ничего не прояснил и атакованный журналистами Шмидт, который лишь сказал, что его гость провел в Швейцарии "принципиально важные выяснения". Эта история попала на страницы швейцарских газет, и после приезда в Москву Орлов подвергся допросу. Вот его фрагмент:
Вопрос : - Вы были в Швейцарии с частным визитом?
Ответ : - Это была командировка советского правительства.
Вопрос : - Почему же в обход принятых норм?
Ответ : - Чтобы обойтись без бюрократии и встретиться с людьми на неофициальном уровне. Например, с банкирами.
Вопрос : - Узнав о том, кто вы, швейцарские власти и наши дипломаты опешили. Ведь вы как министр финансов посвящены в государственные секреты и обязательно должны охраняться.
Ответ : - Даже если бы меня украли и пытали, я бы ничего не сказал.
Вопрос : - И все-таки, цель визита?
Ответ : - Горбачев мне лично доверяет, он сам меня пригласил на этот пост...
Итог "доверия" был таков. В момент отставки Николая Рыжкова с поста главы советского правительства в конце декабря 1990 года внешний долг СССР составлял 35 млрд. рублей (по официальному курсу - 19,5 млрд. долларов). А через девять месяцев он взлетел до 77 млрд. долларов! Судьба этих денег неизвестна поныне, хотя 8 апреля 1992-го Горбачев давал на сей счет показания в Генпрокуратуре России.
"Весной и летом 1991 года, - говорит кадровый офицер ЦРУ Фриц Эрмарт, - мы (ЦРУ и советники Буша. - А.М.) постоянно докладывали, что политическое напряжение в Москве растет, что когда-то все это взорвется и что вопрос о новом союзном договоре - это критическое испытание. Такие доклады мы направляли в Белый дом постоянно". Знал об этом и Горбачев. Но накануне подписания 20 августа нового союзного договора отправился на отдых в Форос, оставив столицу во власти людей, давно порывавшихся "навести порядок" в стране.
Знал Горбачев и о надвигавшемся путче. Горбачева предупреждали через третьих лиц симпатизировавшие ему сотрудники КГБ. Его не раз информировали Джордж Буш и Джек Мэтлок. Об угрозе переворота ему говорил академик Георгий Арбатов, умоляя снять со своих постов главу КГБ Крючкова, министра обороны Язова и министра внутренних дел Пуго. Но Горбачев не сделал этого, даже когда в апреле и июне 1991 года 11 человек из высшего руководства страны дважды пытались устроить дворцовый переворот на заседаниях ЦК и Верховного Совета СССР. Любой здравомыслящий политик на его месте избавился бы от этих людей. Но Горбачев не сделал этого, потому что был в курсе происходящего и спокойно воспринял все.
Из материалов следствия по "делу ГКЧП" явствует, что, когда семью Горбачевых посетила в Форосе делегация гэкачепистов (В.Варенников, О.Бакланов и др.), Раиса Горбачева с ними не поздоровалась, а вот Михаил Сергеевич на прощание пожал им руки. Зато после провала путча в Известиях появился опус первого помощника Горбачева Анатолия Черняева "Форос", где автор всячески выгораживал своего патрона. Леонид Кравчук, усомнившись в достоверности изложенных фактов, послал в Форос группу экспертов. Более того, он сам приехал в Форос и, все на месте проверив, сказал в адрес Горбачева: "Оноре де Бальзак!"
Такие факты можно множить и множить. Они говорят о том, что Горбачева и членов ГКЧП связывало нечто большее. Создается впечатление, что это была одна команда, еще 17 июня 1991 года делавшая одно дело, а 19 августа оказавшаяся по разные стороны баррикад. Так что случилось между этими датами и о чем эти люди молчат?
В марте 1990-го произошла великая политическая рокировка. На III Съезде народных депутатов Генсек ЦК КПСС Горбачев был избран президентом Советского Союза. Этому шагу предшествовало заседание литовского Сейма, на котором был принят акт о государственном суверенитете Литвы, открывший путь к развалу СССР. Если бы Горбачев стал президентом Союза раньше принятия этого акта, то он мог бы правовым путем ему воспрепятствовать. Но не успел. Как свидетельствуют материалы "дела ГКЧП", именно тогда в головах будущих заговорщиков возникло убеждение, что Советский Союз надо спасать методом чрезвычайщины. И именно в тот момент Горбачев сделал политическую рокировку, которой сопутствовали любопытные кадровые перестановки.
Став президентом СССР, Горбачев как бы "сдал" партию серому партаппаратчику В.Ивашко, а вице-президентом СССР сделал ничтожную личность - Геннадия Янаева, который во время путча стал исполнять его обязанности и номинально возглавил ГКЧП. Съезд народных депутатов СССР дважды отклонял кандидатуру Янаева, но Горбачев упорно ее отстаивал и пригрозил, что если Янаева не изберут, то он, Горбачев, подаст в отставку. В итоге, как бы отстранившись от руля партии, Горбачев сохранил за собой контроль над ее деятельностью и финансовыми ресурсами. Готовя свой уход с поста генсека, он открывал путь к вершине партийной власти "серому кардиналу" КПСС Олегу Шенину. А протащив на пост № 2 в стране Янаева, великий стратег, похоже, проигрывал сценарий будущего ГКЧП. В час «Х» этот человек мог стать и.о. Михаила Горбачева, сделать грязную работу по "наведению порядка" в стране, а потом вновь уступить ему штурвал корабля.
И это не домыслы! После провала путча в кабинете Янаева был найден написанный 19 августа 1991 года "Проект выступления и.о. президента СССР товарища Янаева Г.И. на сессии Верховного Совета СССР", где было сказано: "Тяжело говорить о случившемся... Страна ввергнута в катастрофу. Развал государства, развал экономики, раскол и нравственное падение общества - это факты. Должные меры, адекватные ситуации, не принимались... Рано или поздно кто-то должен был взять ответственность на себя. И это не логика путча, это суровая необходимость... Сейчас все страшно возбуждены - не случилось ли чего плохого с Михаилом Сергеевичем. Хочу успокоить - с ним все в порядке... Подчеркиваю, это мой друг... Задачи, стоящие перед страной, надо решать любыми, даже жесткими мерами. Как только эти задачи будут решены, я уступлю штурвал корабля любому, кого сочтет достойным страна. В том числе, еще раз повторю, своему другу Михаилу Сергеевичу".
Очевидно, что этот замысел созрел задолго до августа 1991 года, и не в янаевской голове. Не случайно на следствии по "делу ГКЧП" Янаев упорно твердил: "Горбачев все знал!" Вариант "регулируемого путча" с временным "уходом в тень" оставлял Горбачеву широкое поле для маневра. В случае успеха путчистов он мог триумфатором вернуться в Москву и, говоря с позиции силы с сепаратистами, приступить к исполнению своих конституционных обязанностей. А в случае провала путча он всегда мог сослаться на то, что был изолирован заговорщиками, никакого отношения к путчу не имел, и вновь оказался бы на коне. Поэтому планам "переворота" Горбачев не мешал. Этот вариант устраивал и будущих гэкачепистов - иначе зачем его хотел обнародовать номинальный глава ГКЧП? Процесс шел своим чередом, но тут...
Азиатский эскадрон
Событие, спровоцировавшее августовский путч, стоившее Горбачеву власти и в конечном счете похоронившее КПСС и СССР, случилось ночью 30 июля 1991 года на государственной даче под Москвой, где тайно встретились три президента: СССР - Михаил Горбачев, РСФСР - Борис Ельцин и Казахстана - Нурсултан Назарбаев. Горбачев собирался на отдых в Форос перед подписанием 20 августа нового Союзного договора, за который ратовали руководители большинства союзных республик, и на встрече "большой тройки" решил обсудить принципы формирования нового, фактически конфедеративного Союза, права и обязанности, входящих в него республик, принципы разделения власти, а также кадровые вопросы.
Разговор был откровенный и жесткий. Ельцин требовал отставки союзного правительства и неограниченной власти в пределах РСФСР. Назарбаев ратовал за усиление роли союзных республик в единой Евразийской империи (СССР). Горбачеву тоже нужен был Советский Союз, ибо он являлся его главой. В итоге договорились так. После 20 августа будут выборы президента нового союзного государства с участием действующего президента СССР. Борис Ельцин прекратит нападки на союзный центр, но взамен получит для Российской Федерации широкие права, а для себя лично большую власть. Пост премьер-министра нового союза Горбачев предложил Назарбаеву, который, не вмешиваясь в ельцинские дела, наведет порядок в высшем эшелоне власти и союзных республиках. Назарбаев согласился, но при этом сказал, что руководить слабым, недееспособным правительством он не будет и что в руководстве страны надо произвести радикальные перемены, сменив недееспособную московскую правящую элиту людьми из непораженных сепаратизмом республик, каковыми были тогда Казахстан и республики Средней Азии. Взвесив все "за" и "против", Горбачев согласился. Вице-президентом Горбачев хотел сделать Шеварднадзе, а когда тот отказался, то предложил этот пост президенту Киргизии Аскару Акаеву.
Эти договоренности означали, что после подписания 20 августа нового союзного договора в руководстве СССР должна была произойти кадровая революция. Кроме премьера Павлова, которого выбивал Назарбаев, в отставку уходил весь союзный Кабинет министров (включая министра обороны Язова и министра внутренних дел Пуго), лишались постов председатель КГБ Крючков и его заместители, а также сонм московских чиновников разных рангов, особенно пенсионного и близкого к нему возраста. Состав союзного Кабинета министров и ключевых министерств и ведомств отныне должен был определять новый премьер-министр по согласованию с руководством союзных республик, а аппарат ЦК КПСС низводился на третьи роли.
По сути, речь шла о самой радикальной с 1930-х годов чистке правящих в Союзе элит при сохранении за Горбачевым номинальной верховной власти. На смену недееспособной московской номенклатуре, погрязшей в коррупции и финансовых преступлениях, приходила среднеазиатская автократия, которая рукой навела бы в стране порядок. А Горбачев, пугая судьбой советского ядерного потенциала и прочими непредсказуемыми последствиями, сумел бы убедить мир в необходимости таких действий. И Ельцин ему бы в том не мешал.
До такого мог додуматься только Горбачев. Казалось, он учел все. Не знал Горбачев только одного - что его "тайную вечерю" с Ельциным и Назарбаевым запишут, и эти пленки через начальника охраны президента СССР генерала Плеханова попадут к Крючкову, Павлову и К О . Прослушав их, те пришли в ужас и решили любым путем сорвать подписание 20 августа союзного договора.
Когда недавно я рассказал эту историю одному московскому дипломату, тот воскликнул: "Эту орду он (Горбачев. - А.М.) хотел привести в Москву?! Так значит они (ГКЧП - А.М.) защищали нас и были правы?" А потом покачал головой и произнес: "С Батыя начали, Батыем и закончили".
Не меньший ужас планы Горбачева вызвали и у определенных кругов на Западе, кровно заинтересованных в сохранении у власти в Москве прежней правящей верхушки, с которой у многих западных корпораций и банков установились тесные связи. Западные банки скупили сотни миллиардов советских рублей с целью их инвестирования или скупки объектов собственности в СССР. Новое руководство страны могло пустить эти планы прахом, а в случае развала Советского Союза купленные за миллиарды долларов советские рубли в одночасье превратились бы в фантики. Поэтому союзниками гэкачепистов стали влиятельные круги мировой финансовой олигархии, от лица которых 16 августа в Москву инкогнито прилетел Курт Шмидт и находился в советской столице до 26 числа.
Переговоры Горбачева, Ельцина и Назарбаева насмерть перепугали всех этих людей. И если раньше шел сложный политический процесс, который Горбачев как-то контролировал, то с 30 июля начал быстро зреть заговор царедворцев, о котором Горбачев вряд ли знал. Силы у заговорщиков были. Но так как времени было в обрез, а действовали они неумело и нерешительно, то вместо путча вышла трагикомедия.
В июле 1991 года Борис Ельцин создал секретную комиссию по расследованию финансово-экономической деятельности руководства СССР, КПСС и КГБ, которую возглавил тогдашний ельцинский фаворит, госсекретарь Российской Федерации Геннадий Бурбулис. А после провала путча были созданы парламентская комиссия Верховного Совета РСФСР и следственная бригада Генпрокуратуры России, которую возглавил следователь по особо важным делам Сергей Аристов. Была поставлена задача: выявить обстоятельства августовского путча, а также разыскать и, хотя бы отчасти, вернуть вывезенные за границу советской верхушкой миллиарды.
В конце сентября 1991 года советское посольство в Берне направило в Департамент иностранных дел Швейцарии (ДИД) официальную ноту с просьбой проверить наличие счетов КПСС и компартии РСФСР в швейцарских банках, а также заморозить находящиеся на них средства. Швейцарцы встретили ноту весьма прохладно. Представитель ДИД обратил внимание на то, что нота составлена "в слишком общих выражениях", что швейцарской стороне "необходима дополнительная информация" и упомянул законодательство своей страны, где есть статья о банковской тайне. Тогда же, в сентябре, желая найти каналы нелегальной утечки советского золота на мировые рынки, Цюрих посетил председатель правления Центрального банка РСФСР Георгий Матюхин. Его приняли вежливо, но визит не увенчался успехом. Затем попытки взять швейцарскую "крепость" предприняла в ходе следствия по "делу КПСС" Генеральная прокуратура России. Но и они не дали существенных результатов.
Без особых успехов продвигалось и следствие внутри России. По официальным данным, с конца августа по октябрь 1991 года в СССР и за его пределами произошло 1746 смертей лиц, причастных к финансовой деятельности КПСС. Прочие "посвященные", включая арестованных по делу ГКЧП, предпочитали молчать или ломали дурочку. Некоторые сбежали. Например, заведующий Международным отделом ЦК КПСС Валентин Фалин. Когда пришли с обыском, то сейф в его рабочем кабинете оказался пуст, а в нем стояла недопитая бутылка армянского коньяка. А один из подследственных (насколько мне известно, В.Павлов) цинично сказал следователю Е.Лисову: "Если российские власти действительно настолько недальновидны, что засудят Горбачева, Шеварднадзе и Яковлева по делу о партийных деньгах, то никакой помощи Запада вам не видать как своих ушей".
Были и другие проблемы. Найденные кое-где партийные миллионы государственные финансовые институты принимать не спешили. Лишь весной 1992 года Сбербанк и Внешторгбанк России начали делать это, а Внешэкономбанк - главный внешнеэкономический банк СССР - объявил себя банкротом. Непросто складывались отношения следствия со спецслужбами.
Не хватало опытных кадров. Возникла и серьезная правовая коллизия. Ведь чтобы сделать вывод о законности или незаконности финансовых операций КПСС, надо было отделить партийные деньги и собственность от государственных. А как это сделать в тоталитарном обществе, где партия и государство неразделимы?
15 января 1992 года и.о. премьер-министра России Егор Гайдар объявил ультиматум владельцам валютных счетов в иностранных банках и лицам, занимавшимся незаконным вывозом валюты и драгоценностей из СССР. Он дал им два месяца для возвращения награбленного, и добавил, что после указанного срока их ждет суровая кара, а розыском ценностей займется некая частная сыскная фирма. Имелась в виду знаменитая американская фирма
А в конце января Швейцарию посетила делегация Генпрокуратуры России во главе с генпрокурором Валентином Степанковым, которая привезла документы о "перекачке" в швейцарские банки через посредство контролировавшихся КПСС и КГБ предприятий и фирм очень крупных денежных сумм. Визитеры также предъявили документ о том, что КПСС является запрещенной в России организацией. На визит возлагались большие надежды. Но Швейцарский национальный банк уведомил гостей, что в швейцарских банках хранится всего лишь около 1,9 млрд. долларов на счетах организаций бывшего СССР, а задолженность Советского Союза швейцарским финансовым учреждениям составляет не менее 2,5 млрд. долларов. Представитель Ассоциации швейцарских банков уверил, что швейцарцы "предпринимают определенные шаги с целью воспрепятствовать снятию средств со счетов бывших советских организаций" и что "все счета бывшего советского правительства в Швейцарии в настоящее время блокированы". Однако добавил, что у швейцарских банкиров "есть серьезные сомнения относительно законности претензий отдельных республик бывшего СССР на эти фонды". А представитель Департамента юстиции и полиции Швейцарии Г.Кистлер сказал: "России придется предоставить швейцарским властям дополнительную информацию о деньгах КПСС, тайно переведенных в швейцарские банки".
Москве дали понять: чтобы утвердить свое право истца на разыскиваемые в Швейцарии капиталы, руководству России нужно устроить судебный процесс над бывшим руководством КПСС и СССР и доказать их преступность. Но ведь Советский Союз был всемирно признанной великой державой, которой правила всеми признанная партия и ее лидеры. С точки зрения международного права это был легитимный режим, и доказать его преступность и незаконность подписей советских руководителей на документах о вывозе за пределы СССР валюты и драгоценностей было практически невозможно. В эту правовую преграду уперлось расследование финансово-экономической деятельности высшего советского руководства.
И все же следствие шло. В мае 1992 года
В итоге на шею России были повешены советские долги на сумму более 100 млрд. долларов, "суд над КПСС" в Конституционном суде России превратился в фарс, а арестованные члены ГКЧП были амнистированы. В 1993 году специальная комиссия под руководством М.Полторанина перебрала секретные документы компартии и советского государства. Часть их составила так называемый 89-й фонд, который открыт исследователям. Но самые важные компрометирующие документы по путчу (включая записку Янаева, пленки генерала Плеханова и пр.), а также материалы по сомнительной экономической деятельности советского руководства указом Бориса Ельцина были засекречены сроком на 30 лет. На правду о "золоте партии" и августовском путче российские власти наложили табу. Молчит об этом и Запад.
После провала путча всем стало ясно, что Горбачев потерял значительную часть своей власти, а Ельцин столько же власти приобрел. "Мы наблюдали за тем, - пишет бывший директор ЦРУ Роберт Гейтс, - за чем наблюдал весь мир - коммунистическое правление закончилось, и стоял вопрос о выживании Советского Союза". В те дни была создана специальная группа экспертов разных разведывательных служб и профильных ведомств, которая должна была разработать основы политики США на тот случай, если Советский Союз распадется. Членом этой группы был и кадровый офицер ЦРУ Фриц Эрмарт. Он свидетельствует: "Мы сформировали эту специальную временную группу, которая должна была предсказать возможное развитие событий, особенно если это развитие будет представлять угрозу национальной безопасности США. Например, если это перерастет в такой же конфликт, как в Румынии. Наши предсказания были далеко не всегда точны, но сама по себе идея такой группы оказалась конструктивной. Группа подготовила тех, кто принимает политические решения в стране, к тому развитию событий, которое на самом деле произошло. Осенью 1991 года мы предсказывали, что шансы на сохранение и развал Советского Союза примерно равны. Но как бы ни развивались события, нас беспокоило лишь одно: чтобы это развитие не переросло в столкновения и гражданскую войну. Администрация Джорджа Буша была серьезно обеспокоена такой перспективой".
Конкретно американское руководство волновали два возможных сценария: вмешательство армии в исторический процесс и возможное развитие событий по югославскому образцу. "Нас беспокоило, что армия вступит в дело, - говорит Эрмарт. - Но когда мы увидели поведение армии в августе и в последующие месяцы, то все меньше беспокоились об этом. Мы постепенно поняли, что в 1988-1991 годах, в отличие от 1917-1920 годов, не было такого многочисленного слоя общества, такой мощной группы в политической элите, которые готовы были бы пойти и убивать собственный народ за его политические взгляды. Россия прошла через век насилия, который дорого обошелся стране. В России сложилось нормальное общество - и это помогло сохранить гражданский мир".
Однако второй сценарий со временем все больше волновал американские спецслужбы, Госдепартамент и Белый дом. "Мы беспокоились частично из-за того, что события развивались очень драматично, а частично из-за примера Югославии, - говорит Эрмарт. - Но в основном из-за того, что очень много россиян сами боялись такого развития событий и они сами говорили об этом. Тогда российская политическая элита выступала с довольно апокалиптическими предупреждениями - гражданская война, голод, крах экономики". Напуганное такой перспективой американское руководство решило пересмотреть парадигму своей политики в отношении СССР.
В 1980-е годы, когда обозначился системный кризис советской империи, американское руководство задалось вопросом: чего бы оно не хотело видеть в Советском Союзе? И ответило на него так: мы не хотим экономического бедствия и связанного с ним отчаяния, чреватого политическим хаосом и гражданской войной в стране, обладающей огромным ядерным потенциалом. Конечно, на Западе были влиятельные персоны (Маргарет Тэтчер, Збигнев Бжезинский) и силы, мечтавшие о гибели "красной империи". Но вплоть до августовского путча высшее руководство США не желало хаоса в Советском Союзе или развала СССР. Судьбу балтийских республик Горбачев и Буш-старший отдельно обговорили на саммитах в 1989 году на Мальте и в мае-июне 1990-го в Вашингтоне.
Но когда развал Советского Союза стал реальностью, Вашингтон, боясь югославского сценария, стал искать наименее конфликтный вариант решения проблемы. Единственной возможностью избежать югославского варианта был роспуск СССР при условии, что административные границы между союзными республиками станут государственными. Эту мысль американцы стали настойчиво доводить до руководства советских республик (прежде всего Украины, Белоруссии и Казахстана), но главное - через его окружение - до Бориса Ельцина.
Как Горбачев невольно спровоцировал августовский путч, Ельцин спровоцировал развал Союза. Когда после провала путча президент России объявил о запрете компартии, и в Москве начались аресты крупных функционеров КПСС, в Киеве на трибуну Верховной рады вышел лидер украинских коммунистов Геренко и сказал: "Если мы сегодня не проголосуем за независимость Украины, завтра Ельцин арестует нас". И Верховная рада, где большинство составляли коммунисты, подавляющим большинством проголосовала за самостийную Украину. То же произошло и в других союзных республиках. Американцам даже не надо было вмешиваться в процесс. Им только нужно было подсказать, как это сделать.
Строб Тэлбот откровенно признался: "Когда-нибудь историки напишут, какой разительный контраст представляют собой развал СССР и развал Югославии. И хотя развал Советского Союза проходил хаотично, он - ничто по сравнению с югославским кризисом. СССР распался без вооруженных конфликтов, потому что Ельцин, Назарбаев, Кравчук и Шушкевич договорились об одном существенном принципе: границы между советскими республиками становятся международными границами. И это, за некоторыми исключениями, позволило процессу протекать мирно".
После провала путча Михаил Горбачев затеял в Новом Огареве под Москвой процесс склеивания евразийской державы. Его верным союзником был только участник июльской "тайной вечери" Нурсултан Назарбаев.
Поначалу и Ельцин был верен договоренностям, достигнутым на той встрече. Но потом под воздействием своего окружения он решил избавиться от Горбачева и вместе с Леонидом Кравчуком и Станиславом Шушкевичем заключил Беловежское соглашение. Назарбаева в Вискули Ельцин не пригласил. Ведь тот мог напомнить ему о прежних договоренностях, а то и позвонить все еще действующему президенту СССР.
Беловежской тройкой было создано СНГ, как говорили в народе, Способ Насолить Горбачеву. Понимая, что творят, эти люди вели себя соответственно. О содеянном они сначала сообщили не президенту СССР в Москву, а президенту США в Вашингтон, пытаясь заручиться его поддержкой. Слухи об этом звонке давно гуляли по Москве, но Ельцин и его окружение их опровергали. Тем не менее звонок был. Вот как его описывает в своих мемуарах Джордж Буш.
"8 декабря 1991 года Ельцин позвонил мне, чтобы сообщить о своей встрече с Леонидом Кравчуком и Станиславом Шушкевичем - президентами Украины и Белоруссии. Фактически он еще находился вместе с ними в комнате охотничьего домика недалеко от Бреста. "Сегодня в нашей стране произошло очень важное событие, и я хотел проинформировать вас лично, прежде чем вы узнаете об этом из прессы", - заявил он с пафосом. Ельцин объяснил, что они провели двухдневную встречу и пришли к заключению, что "нынешняя система и договор о Союзе, к подписанию которого все нас подталкивают, нас не удовлетворяют. Поэтому мы собрались вместе и несколько минут назад подписали совместное соглашение". Ельцин зачитал что-то вроде подготовленного заявления. Он сказал, что близорукая политика Центра привела к политическому и экономическому кризису. В результате они подписали соглашение из 16 пунктов о создании Содружества Независимых Государств. Иными словами, он сообщил мне, что вместе с президентами Украины и Белоруссии они решили разрушить Советский Союз".
"Когда он закончил читать подготовленный текст, - продолжает Буш, - его тон изменился. Мне показалось, что изложенные им положения подписанного соглашения будто специально сформулированы таким образом, чтобы получить поддержку Соединенных Штатов. Они непосредственно излагали те условия, за признание которых мы выступали. Мне не хотелось преждевременно высказывать наше одобрение или неодобрение. Поэтому я просто сказал: "Я понимаю". "Это очень важно", - отреагировал Ельцин. - "Господин президент, - добавил он, - должен сказать вам конфиденциально, что Горбачев не знает об этих результатах. Он знал, что мы здесь собрались. Фактически я сам ему сказал о том, что мы встретимся. Конечно, мы немедленно направим ему текст нашего соглашения, и, конечно, ему придется принимать решения на своем уровне. Господин президент, я был с вами сегодня очень, очень откровенен. Четыре наших страны считают, что существует только один возможный выход из нынешней критической ситуации. Мы не хотим делать что-либо втайне. Мы немедленно передадим заявление прессе. Мы надеемся на ваше понимание. Дорогой Джордж, я закончил.
Это чрезвычайно, чрезвычайно важно. По сложившейся между нами традиции я и десяти минут не мог подождать, чтобы вам не позвонить".
Как говорится,
21 декабря полномочные представители Азербайджана, Армении, Белоруссии, Казахстана, Туркмении, Узбекистана, Украины и России подписали Алма-атинскую декларацию о приверженности целям и принципам СНГ. В те дни в кремлевский кабинет Горбачева отметить развал Союза пришли с бутылкой виски Ельцин, Хасбулатов и Бурбулис. Горбачев отказался пить и навсегда покинул свой кабинет. А 30 декабря 1991 года Михаил Горбачев ушел в отставку, и Советский Союз приказал долго жить.
В ноябре 1992 года на президентских выборах в США победу над республиканцем Джорджем Бушем одержал демократ Билл Клинтон. Это была не просто смена политиков, но и смена эпох. Ветерана Второй мировой войны сменил в Белом доме представитель "бунтарского" поколения 1960-х, отказавшийся участвовать во вьетнамской войне. Он набрал команду молодых, либерально мыслящих интеллектуалов, которым предстояло вести могучий корабль под названием "Америка" в бурных водах быстро менявшегося мира. Одним из членов этой команды был человек, которого называют летописцем клинтоновской эпохи. Его зовут Строб Тэлбот.
Коренной американец, уроженец Дейтона (штат Огайо), Тэлбот получил академическое образование в Йельском и Оксфордском университетах, где установились его многолетние дружеские отношения с будущим президентом США Биллом Клинтоном. На протяжении двух десятилетий Тэлбот был сотрудником респектабельного еженедельника
Первой крупной публикацией, принесшей известность 25-летнему аспиранту Тэлботу, был перевод мемуаров Никиты Хрущева. Затем Тэлбот выпустил несколько книг по дипломатии и американо-советским отношениям, что создало ему солидную репутацию. Достижения Тэлбота-журналиста были дважды отмечены премиями Эдварда Вейнтэра и трижды премиями
Строб Тэлбот считается творцом российской политики администрации Билла Клинтона. Будучи давним другом президента, он часто действовал в обход своих непосредственных начальников - Уоррена Кристофера и Мадлен Олбрайт, был посредником в отношениях между Вашингтоном и Москвой и давал рекомендации, определявшие политику Белого дома.
Новая книга Тэлбота "Специалист по России", вышедшая в нью-йоркском издательстве
"Полезный" яд
Книга не лишена недостатков. Автор лакирует облик и некоторые поступки своего друга и шефа и умалчивает о болевых точках в российско-американских отношениях в годы клинтоновского правления. Например, об ответственности американских советников и контролируемых США международных финансовых институтов за российский дефолт в августе 1998 года. Или о губительной для самой Америки антироссийской нефтяной геополитике Белого дома и об отмывании российских денег в американских банках, что выявил скандал вокруг
Вспомним проведенную по указке чикагских и гарвардских профессоров во главе с Джеффри Саксом приватизацию в России. Считающиеся образцом коррумпированности страны Латинской Америки за 10 лет приватизировали 279 предприятий, получив за них 90 млрд. долларов прибыли в казну. Маленькая Венгрия за 10 лет приватизировала 30% предприятий и получила 3 млрд. долларов прибыли. А по разработанному под руководством американцев плану приватизации Россия за 2 года должна была приватизировать 70 тыс. предприятий, выручив за них... 1 млрд. долларов!
Такая приватизация привела к полному опустошению государственной казны и посадила страну на поводок политически мотивированных займов МВФ. Конечно, ответственность за это в первую очередь несет российская правящая верхушка. Но свою долю ответственности несет и американская сторона. И об этом Тэлбот тоже молчит.
Зато книга полна ярких сюжетов, а характеристики иных политиков звучат как приговор истории. Вот что, например, пишет Тэлбот об итогах внешнеполитической деятельности Горбачева и Шеварднадзе: "Горбачев и его министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе к 1991 году уже исчерпали, точнее говоря, разбазарили свои дипломатические активы. То, чего они сами не видели или не знали о себе, несомненно, и видели, и знали о них, дипломатах-самоучках, западные коллеги. Не представляло труда составить баланс понесенных московской дипломатией издержек. Возмещения же отчетливо просматривались только в двух пунктах: с Советского Союза снят был ярлык "империи зла" и наметилась (на первых порах с оговорками) констатация окончания "холодной войны". Горбачев и Шеварднадзе начали движение, приведшее их к результату, которого они не ожидали и к которому не стремились. Освободив Чехословакию, Венгрию, Польшу, Восточную Германию от былой роли сателлитов советской империи, они оборвали и все другие их связи с СССР. Варшавский договор перестал существовать. Следующим логическим актом этого процесса должна была стать дезинтеграция Советского Союза, поскольку и союзные республики имели основания считать себя сателлитами Москвы".
На презентации книги Тэлбота в Фонде Карнеги автора спросили: "Вы много пишете о том, чего добились Соединенные Штаты от России. А что получила сама Россия? Совпадали ли ее интересы с американскими, или Вашингтон действовал в ущерб Москве?" И Тэлбот ответил: "Это сложный вопрос, особенно если учесть, что россияне постоянно его себе задают и постоянно на него отвечают, и вы знаете, как: вы думаете только о себе, вы близоруки, мы от этого всего только страдаем. Ельцин сам часто повторял: "Россияне меня возненавидят, если я пойду за вами". Мы пытались их переубедить. Мы делали это, ссылаясь, например, на опыт успешной работы комиссии Гор-Черномырдин. Мы пытались им показать: то, что мы просили их сделать, было в их интересах. Это, кстати, тоже сводило их с ума. Нам отвечали: "Вы не только подливаете нам яд, вы еще говорите, что этот яд полезен". Но почему в таком случае в отношениях с Америкой Ельцин так себя вел? И почему так вели себя американцы? Книга Тэлбота отвечает на эти и другие вопросы. Давайте пройдемся по некоторым ее страницам, комментируя их и размышляя.
Мимолетная встреча главных героев "раблезианской повести" Тэлбота состоялась еще во время предвыборной кампании Билла Клинтона. А вскоре после инаугурации 20 января 1993 года 42-й президент США позвонил первому президенту России. Клинтон, едва вступив в должность, счел необходимым поддержать Ельцина, ведшего нелегкую борьбу с оппонентами. Это был третий звонок нового хозяина Белого дома своим заокеанским абонентам. По свидетельству Тэлбота, "Клинтон загодя приготовил слова, какие более всего хотел бы услышать от него человек в Кремле, находившийся на прямом проводе".
Разговор начался с фразы, которая должна была елеем пролиться на душу Ельцина. Клинтон сказал, что высшим приоритетом для себя он считает "отношения с Россией вообще и персонально с ее президентом" и что эти отношения "должны
строиться на основе партнерства". Однако ответ Ельцина прозвучал невнятно. Клинтон, решив, что это технические накладки, продолжил беседу и сообщил абоненту, что своим помощником и личным представителем по русским делам он назначил Строба Тэлбота и потом добавил: "Мое особо доверенное лицо". Ельцин с восторгом воспринял эту новость.
- Боб Страус? О-о-о! Я его хорошо знаю!
- Не Боб Страус, а Строб Тэлбот, - чеканя фразу, произнес Клинтон.
- Н-ну, да! Б-боб Страус. Я с ним встречался в Москве.
- Господин президент! Не Боб Страус, а Строб Тэлбот! - повысив голос, поправил Ельцина Клинтон.
Однако реакция была той же. После четвертого или пятого захода хозяин Белого дома наконец понял, что его собеседник в доску пьян. Он изменил тему разговора, намекнув на желательность личной встречи. Это привело Ельцина в дикий восторг, и он, словно медведь перед спариванием, ликующе прорычал в трубку: "Б-билл! Когда мы встретимся? Это нужно сделать как можно бы-ы-стрее!" Клинтон, чье расписание зарубежных визитов и встреч еще не было определено, не мог сказать ничего конкретного. Однако бывший "на взводе" Ельцин на него напирал, желая непременно знать точное время и место встречи, кои изменить было бы уже нельзя. Но Клинтон твердых обещаний пока не дал и, попрощавшись, повесил трубку.
Так состоялось знакомство двух президентов. Поясню: Боб Страус - это посол США в Москве во время августовского путча, с которым в ночь на 21 августа Ельцин договаривался о бегстве. Тэлбота Ельцин раньше не знал, хотя, возможно, слышал о нем от своего министра иностранных дел Андрея Козырева.
Тот первый разговор по "красной линии" озадачил американского президента. Повесив трубку, он грустно улыбнулся и нараспев сказал Тэлботу про кремлевского визави: "Кандидат для трудной любви, какую едва ли случалось прежде ведать". И все же Клинтон, у которого в детстве был горький опыт общения с отчимом-алкоголиком, повел себя как ответственный государственный муж. С первых дней своего президентства он внушал подчиненным, что "как бы ни относиться к пристрастию Ельцина, надо сохранять баланс в оценке, памятуя, что речь идет о России". Но подчиненные были менее щепетильны. Узнав подробности "задушевной беседы", один из них брякнул. "Ну и страна! То диктаторы, то самодуры, то полупокойники, а теперь алкоголик".
По мнению Клинтона, первое, что в стратегическом плане было необходимо России, - это "большой рабочий проект". "Русские в депрессии, - сказал он. - Ельцин должен стать для них своим Франклином Рузвельтом. Но он не справится без нашей помощи".
Стробу Тэлботу было поручено составить меморандум, который в середине марта 1993 года был передан в Белый дом под титулом "Стратегический альянс с российской реформой". Главная сложность предполагавшегося альянса состояла в следующем. Советский Союз виделся руководству США могучим гигантом, чья военная сила представляла смертельную угрозу Америке. На протяжении сорока с лишним лет внешнеполитическая доктрина Вашингтона строилась на сдерживании и отбрасывании "советской экспансии" повсюду в мире. Теперь же источником сложности в двусторонних отношениях была слабость России. И как строить неравноправный альянс, поначалу никто не знал.
Бесспорным было одно: высшее руководство США, как до осени 1991 года в отношении СССР, не было заинтересовано в развале России, которой под давлением Вашингтона передали свои ракетно-ядерные потенциалы Украина, Белоруссия и Казахстан. Эта позиция четко отражена в "меморандуме Тэлбота", где подчеркнуто, что Соединенные Штаты "не хотят видеть ядерную Югославию в сердце Евразии". Прочее предстояло определить. И Тэлбот выделил колею, в рамках которой должен был развиваться "стратегический альянс с российской реформой".
С одной стороны, нежелательной и неприемлемой была перспектива диктатуры в России, чреватая возвратом страны к ее прежнему репрессивному опыту. Для США и их союзников это означало бы возобновление "холодной войны". "Избежать такой перспективы, - сказано в меморандуме, - можно только одним путем - превращением России в современное государство, интегрированное в мировое политическое и экономическое сообщество". А с другой стороны, "чтобы реализовать эту цель, Соединенным Штатам следует не только предупреждать худшее, но и содействовать в сегодняшней России всему наилучшему, с учетом его перспектив, что исключало бы спонтанные, импульсивные усилия и акции". Такая была задана парадигма российской политики Вашингтона.
Однако ее осуществление требовало понимания природы и сути протекавшего в России процесса, который Тэлбот назвал третьей русской революцией. "Фактически эта третья по счету в XX веке русская революция троична по своим целям, - писал Тэлбот. - Русские пытаются, во-первых, трансформировать свою страну, переведя ее от тоталитарного режима в демократию. Во-вторых, перейти от командной экономики к рыночной. И, в-третьих, совершить переход от многонациональной империи к национальному государству". И хотя последнее утверждение в отношении страны, населенной 189 большими и малыми этносами, выглядело натяжкой, а Чечня уже объявила о независимости, в целом Тэлбот верно уловил суть исторического процесса и правильно сформулировал для США ее стратегию в отношении России, чему немало способствовали события в Москве.
В ноябре 1992 года, когда на президентских выборах в США победил Билл Клинтон, Конституционный суд России отменил объявленный Борисом Ельциным в августе 1991 года запрет коммунистической партии. Получив полную легитимность, компартия стала быстро консолидировать свои ряды, намного опередив другие организации. А вместе с тем резко обострилось давно наметившееся соперничество президента и его команды с оппозиционным парламентом.
Поначалу главным требованием оппозиции была отставка и.о. премьер-министра Егора Гайдара, которого оппозиция атаковала еще с весны, не утверждая в должности главы правительства. Экономическая ситуация в стране была катастрофической, галопировала инфляция, и с каждым месяцем позиции "отца шоковой терапии" становились все более шаткими. И тогда Ельцин пошел на рискованный шаг. Выступая 10 декабря перед депутатами Верховного Совета, он призвал всех, кто поддерживает его реформы, покинуть вместе с ним зал заседаний, если парламент будет настаивать на отрешении Гайдара от должности. Ельцин по старой памяти думал увлечь за собой толпу. Но когда президент сошел с парламентской трибуны и твердым шагом направился к выходу, за ним последовало 40-50 человек. Подавляющее число депутатов не сдвинулось с места.
Это было первое крупное политическое поражение Ельцина, вследствие чего был смещен со своего поста Егор Гайдар, а новым премьер-министром России стал старый номенклатурный волк Виктор Черномырдин. Западных лидеров и спецов по русским делам, следивших за московскими баталиями, отставка Гайдара не испугала, ведь на Западе падение кабинетов министров и премьеров - явление ординарное.
Однако через три дня произошло событие, которое вызвало на обоих берегах Атлантики подлинный переполох. 14 декабря 1992 года на конференции министров иностранных дел 52 стран в Стокгольме выступил Андрей Козырев. Его выступление и последующие беседы с высокопоставленными чиновниками американской администрации открыли Белому дому глаза на многое и определили перспективу отношений официального Вашингтона и Москвы.
Вот как характеризует Тэлбот политику Ельцина и Козырева, ставшего в 1990 году с подачи Шеварднадзе министром иностранных дел РСФСР: "Тенденция к дезинтеграции СССР, все усиливаясь, наводила на мысль о диктатуре, которая - как это представлялось и тем, кто ее опасался, и тем, кто видел в ней панацею от грозящего сверхдержаве распада, - сделает попытку остановить процесс. В этих условиях российские либералы, ведомые Ельциным и Козыревым, чтобы предупредить угрозу диктатуры, сами взялись поддерживать союзные республики в их праве на самоопределение и практически стали призывать их к отделению. Естественно, эти самоопределения и отделения должны были бы в итоге вылиться в прецедент для самой Российской Федерации..."
То есть Тэлбот считает, что в развале СССР одинаково виновны и Горбачев с Шеварднадзе, и Ельцин с Козыревым. Причем в этом квартете лишь Горбачев искренне не желал развала.
Тэлбот хорошо знал Козырева еще с середины 1980-х годов и воспринимал "как представителя нового поколения советских дипломатов, который и внешним обликом, и мышлением походил на своих западных коллег".
Вот что пишет Тэлбот о скрытых пружинах поведения Козырева: "Даже работая на вторых ролях в советском МИДе, он тяготел к собственному осмыслению ситуации. Не имея возможности открыто заявить об этом, он находил способ дать понять это своим иностранным собеседникам - гримасой, улыбкой, фигурой умолчания. Эти качества влекли его к новой роли на международных дипломатических подмостках. Но вторые роли, на которых Козырев обретался, не давали, и более того - не предвещали в обозримом будущем вожделенного простора".
Вожделенный простор карьерный дипломат Козырев мог получить, лишь став министром иностранных дел независимого государства. А стать им он мог, лишь развалив Советский Союз. Руководствуясь этим интересом, Козырев и другие "карьерные демократы" стали подбивать Ельцина и лидеров национально-демократических и националистических движений в союзных республиках к "полюбовному" роспуску СССР. Закулисным режиссером спектакля в последнем акте был Вашингтон.
И вот 14 декабря 1992 года Андрей Козырев вышел на трибуну Стокгольмской конференции и на правах полномочного представителя демократической России, взявшей курс на реформы и сближение с Западом, произнес речь, которая, вопреки всем ожиданиям, прозвучала как декларация новой "холодной войны". После афронта, который потерпел Ельцин в Верховном Совете, минуло лишь три дня. Политики и политологи только начинали осмысливать драматический эпизод в российском парламенте, и резкого поворота во внешней политике России не предугадывал никто. И вдруг министр иностранных дел ельцинской России, провозгласивший своими приоритетами свободу и демократию, объявил, что отныне приоритетом его правительства и страны будет всемерная защита своих национальных интересов от посягательств Запада. Более того, Козырев обратился в зал к изумленным министрам иностранных дел СНГ с призывом объединиться вокруг России, способной постоять за себя и своих друзей.
В течение получаса в зале царило смятение, умноженное суетой репортеров, бросившихся к телефонам, чтобы передать в редакции ошеломляющую весть: Россия возвращается к политике и принципам "холодной войны"! Кто-то не поддался всеобщему замешательству и стал склоняться к мысли, что речь Козырева была провокацией, а сам он - обманщик и самозванец, никем на такие заявления не уполномоченный. Лоуренс Иглбергер - последний госсекретарь в администрации Джорджа Буша-старшего, сменивший на этом посту Джеймса Бейкера, отвел Козырева в сторону и потребовал объяснений. И российский министр, явно растерянный и оробевший, пояснил госсекретарю США, что его речь - это ораторский прием, целью которого было наглядно показать всему миру, что может произойти в России, если там верх возьмут сторонники жесткой линии - противники Ельцина.
А чуть позже Козырев откровенно признался Дэнису Россу - помощнику Дж.Бейкера по русским делам, что его спич был в первую очередь адресован новому президенту США Биллу Клинтону, которому в январе предстояло сменить Джорджа Буша в Белом доме. В те дни Ельцин, крайне нуждавшийся в поддержке Америки, просил Клинтона как можно скорее встретиться с ним. А так как согласия на это президент России не получил, то надо было показать новому хозяину Белого дома, какая Россия его ждет, если он не поддержит Ельцина и тот не устоит. В заключение Козырев добавил: "Без участия американцев и без американской помощи на высшем уровне мы кончены".
То есть стокгольмский демарш Козырева был тщательно спланированной акцией Кремля - криком души, обращенным к новому руководству США. И в Вашингтоне поняли, что ельцинский режим отчаянно нуждается в поддержке Америки и ради сохранения своей власти Ельцин и его окружение пойдут на любые уловки и уступки, даже противоречащие интересам России. А это требовало выработки соответствующей стратегии.
Еще до официального вступления в должность Билл Клинтон провел совещание ключевых сотрудников своей администрации по внешнеполитическим вопросам, где подвел итоги работы предыдущей администрации и наметил планы на будущее по части российских дел. "В данный момент главное - это не конец коммунизма и не конец "холодной войны" - это уже в прошлом, с этим покончено, - сказал Клинтон. - Пришло время начинать новое, и ему надо дать нужную начинку. Как сделать, что сделать, как держаться правильного направления - вот задача, которую надо решать".
17 декабря 1992 года Клинтон, встревоженный "невероятной кутерьмой в России", позвонил Тэлботу. "Если ситуация полностью выйдет из-под контроля, - сказал он, - то можно ожидать сотен тысяч и миллионов беженцев, которые хлынут из России на Запад. Кроме того, Россия, в которой может быть сметен Ельцин, это наверняка возвращение к политике конфронтации со всем миром". А в клинтоновской программе значились совсем иные приоритеты. "Стало быть, - заключил Клинтон, - главная наша забота и первое, на чем следует сосредоточиться, - это отвращение грозящей России опасности". Так идея спасения ельцинского режима засела в клинтоновской голове, что полностью отвечало чаяниям хозяина Кремля и его окружения.
Но сделать это было непросто. Тэлбот беспощаден к Ельцину. Он считает, что время его правления было во многом потеряно для России, потому что в первый президентский срок он думал о переизбрании, а во второй - о преемнике, который бы не отдал его под суд. Тэлбот проводит параллель между временем правления Ельцина и Смутным временем начала XVII века, когда страна была до основания разорена, а в Кремле хозяйничали иноземцы, норовившие себе во благо воспользоваться бедами России. Беды, обрушившиеся на постсоветскую Россию, были усугублены, по мнению Тэлбота, личными качествами первого российского президента - "его спонтанными, порой сумасбродными акциями, запоями, тщеславием, неконтролируемой раздражительностью, физическими недугами и приступами депрессии".
Работать с таким политическим партнером - задача нелегкая. Поэтому, интуитивно чувствуя простодушную прямоту Ельцина, Клинтон решил сразу взять быка за рога и после инаугурации позвонил по "красной линии" в Кремль. Но Ельцин не вязал лыка, и из первого разговора двух президентов вышел досадный блин комом. Потом был еще звонок. Однако Ельцин пребывал в том же "состоянии духа". И тогда в феврале 1993 года Белый дом командировал "на рекогносцировку" в Москву 37-го президента США Ричарда Никсона, который всегда считался большим докой в русских делах.
Посетив Москву и встретившись с функционерами ельцинского режима, Никсон вынес свое заключение, которое представил в Белый дом. Его содержание неизвестно. Но публично Никсон сказал: "Ельцин, может быть, и выпивоха, но он все-таки наилучший из всех, кого мы хотели бы видеть в этой взбаламученной стране. Главное то, что Ельцин не хочет быть нашим врагом. Мы должны отвращать его от того, что могло бы сделать его нашим врагом или могло бы служить тому, чтобы он был замещен кем-нибудь, кто хочет быть нашим врагом". Этот императив опытного политика принял к исполнению его более молодой коллега. Вот цитата из книги Тэлбота: "Пьяный Ельцин, по собственным признаниям президента, был с его точки зрения предпочтительнее иных альтернативных трезвенников".
Эта стратегическая позиция стала определяющей в российской политике администрации Билла Клинтона, который много раз повторял ключевой тезис: надо всячески помогать Ельцину, чтобы он преодолел прошлое, не сбивался с ноги, а шел державным шагом по пути реформ. "Но так или иначе, - предупреждал Клинтон, - это будет два шага вперед, шаг назад". Тэлбот как-то спросил его: "Знаешь ли ты, что цитируешь Ленина?" И Клинтон невозмутимо ответил: "Знаю".
Политический кризис в России разрастался вширь и вглубь. Каждая из противостоявших сторон претендовала на роль высшей власти и с каждым днем их противоборство приобретало все больший накал. Сместив Гайдара, оппозиция перешла в наступление по всем фронтам, стремясь лишить Бориса Ельцина власти. Прижатый к стенке Ельцин предпринял контрудар.
20 марта 1993 года, после очередного акта Верховного Совета, ограничившего полномочия президента, он выступил по телевидению с обращением к народу, которое привлекло пристальное внимание не только в России. Телекомпания
Одновременно по другому американскому телеканалу транслировали важный баскетбольный матч, где выступала любимая команда Билла Клинтона из штата Арканзас. Проклиная "взбаламученную Россию", Клинтон приказал срочно установить у себя в кабинете еще один телевизор и, устроившись поудобнее в кресле, стал одним глазом наблюдать за перипетиями баскетбольного матча, а другим следить за происходящим в Москве. Так, мечась между двумя экранами, хозяин Белого дома краем уха услышал нечто важное. В эмоциональной наступательной речи Ельцин известил сограждан, что на 25 апреля назначен референдум, призванный раз и навсегда определить, кто управляет страной - президент или Верховный Совет? А до этой даты президентским указом в России вводился "особый порядок управления", который надлежало всем соблюдать до преодоления кризиса власти. Помимо прочего, особый порядок управления предусматривал, что все распоряжения президента будут иметь силу закона независимо от того, какова будет в этом случае позиция законодательной власти.
Тут уж было не до баскетбола. Клинтон приказал выключить телевизоры и вопрошающим взглядом окинул присутствовавших в кабинете высших чиновников своей администрации. А там были вице-президент Альберт Гор, госсекретарь Уоррен Кристофер, советник по национальной безопасности Самуэль Бергер, посол США в ООН Мадлен Олбрайт, помощники и секретари. "Было совершенно очевидно, - пишет бывший заместитель госсекретаря США Строб Тэлбот, - что объявленное Ельциным "особое управление" - это, хотя и названное другими словами, то же или почти то же военное положение. Как бы ни оценивал президент России перспективы намеченного на апрель референдума, его действия явно не укладывались в рамки демократии".
Все, кто был в тот день в Белом доме, опасались, что Клинтон готов встать за Ельцина и стоять за него горой, "даже если он сойдет с рельсов демократии". Обращаясь к президенту, госсекретарь Кристофер высказался за всех: "Позиция США должна предусматривать верность принципам и поддержку процессам, но не лично Ельцина". Клинтон лукаво взглянул на него и заметил, что принципы и процессы не существуют в вакууме. "В Рос сии люди встают друг против друга, сторона против стороны. И надо решать, какую из сторон предпочесть, а не ходить вокруг да около", - сказал президент.
События в Москве нельзя было оставлять без публичного отклика. Джордж Стефанопулос, советник Клинтона по экономическим вопросам, сказал, что "одобрение, какое может быть сейчас дано Ельцину, будет одобрением российского лидера, открыто показавшего свои подлинные краски тирана". Это мнение разделяло большинство членов президентской администрации, но не президент. 21 марта в Вашингтоне шла работа над предельно выверенным заявлением по поводу событий в России. По общей договоренности, в тексте заявления следовало избежать всякой персонализации, но указать на силы в России, которые могли рассчитывать на поддержку Америки. В итоге в обнародованном варианте заявления Госдепартамента было лишь сказано, что "Соединенные Штаты поддерживают процесс посткоммунистического перехода в России". Однако всем было ясно, что речь шла о Ельцине.
А на следующий день Клинтон сказал репортерам то, чего не было в официальном заявлении: "Ельцин - законно избранный президент России, демократ, хотя и с маленькой буквы "д", который делает трудную работу - бежит от коммунизма к рыночной экономике, какой в России никогда не знали, и стремится оберечь демократию. И я намерен делать все возможное, чтобы поддержать этот процесс и лично Ельцина как президента России".
Клинтон дал всем ясно понять, на чьей стороне во внутрироссийском конфликте стоит Белый дом. И дело не ограничилось моральной поддержкой, хотя весьма специфически.
"Поскольку народные депутаты наметили на конец марта свой съезд, на котором предстояло поставить вопрос об импичменте Ельцину, надо было, - пишет Тэлбот, - срочно и конкретно, в долларах, выразить готовность Соединенных Штатов поддержать Ельцина". Лоуренс Саммерс - гарвардский профессор по экономике, эксперт Всемирного банка и будущий министр финансов США - произвел расчеты, учел возможности и определил намеченную помощь в размере 1 млрд. 600 млн. долларов. Еще 100 млн. долларов было решено направить на нужды пенсионного дела в России.
Суммы более чем скромные. Но и они вызвали бурные дебаты в президентской администрации и конгрессе. Клинтон заявил оп-понентам: "Если противники Ельцина возьмут верх, то нам придется вернуться к былым расходам на оборону - и это будут действительно большие деньги. А сто миллионов на поддержку российских пенсионеров - это, наверное, лучшие сто миллионов, которые мы когда-либо истратили".
Все это позволяет под истинным углом взглянуть на приведенный выше сюжет о 43 млрд. долларах, кои правящие круги США весной 1992 года обещали дать Егору Гайдару на проведение рыночных реформ в обмен на признание Россией советских долгов Западу и отказ копаться в "грязном белье" КПСС. Факты, приведенные в книге Тэлбота, доказывают, что это был чистой воды обман. Ведь если администрация Клинтона с таким трудом смогла "выбить" 1,7 млрд. долларов для помощи России, то откуда бы взялись 43 миллиарда?! В начале 90-х годов недоверие к России на Западе было столь велико, что ни о каких крупных кредитах и инвестициях в российскую экономику не могло быть и речи.
В команде Билла Клинтона не всегда царило единодушие по отношению к Борису Ельцину
Правда, лично Буш-старший и Клинтон, видимо, искренне хотели помочь России. По свидетельству Тэлбота, Клинтон постоянно подстегивал свою команду спецов, которые намечали пункты программы сотрудничества с Москвой по разделам, включавшим гуманитарную помощь, энергетику, жилье, сельское хозяйство, стабилизацию денежного обращения. Намеченная программа была обширной. Проблема состояла в источниках финансирования. Джордж Стефанопулос в разгар работы подошел к Тэлботу и прошептал: "Никаких новых денег! Никакого нового законотворчества!" Узнав об этом, Клинтон сказал Тэлботу в перерыве: "Я возьму на себя заботу о Джордже и нашем конгрессе, а ты возьми на себя Ельцина и его груз (российский парламент. - А. М.)".
Но осилить консервативный конгресс Клинтон не смог. Конгрессмены тянули с предоставлением финансовой помощи России и утвердили ее в общем пакете в 2,5 млрд. долларов помощи странам СНГ лишь 30 сентября 1993 года - в последний день финансового года в США, в момент кульминации схватки Ельцина с парламентом. Поэтому грандиозные планы Клинтона были писаны вилами по воде. А российские "реформаторы", строившие на них расчет, уподобились ослу, покорно бредущему за морковкой.
В апреле 1993 года в канадском городе Ванкувере состоялась встреча Ельцина и Клинтона. Это была их вторая встреча, но первая для Клинтона в качестве президента США. Тэлбот пишет: "Когда мы выпили пива по поводу того, что Сенат утвердил мое назначение на должность заместителя государственного секретаря, Клинтон сказал мне, что часто думает о важнейших встречах своих предшественников с кремлевскими вождями, особенно о саммите 1961 года в Вене, на котором Джон Кеннеди позволил Никите Хрущеву выйти победителем в идеологической дискуссии. Это породило у Хрущева уверенность, что он может навязать Кеннеди свое решение в вопросах по Берлину и Кубе. Когда Клинтон углубился в этот фрагмент истории, я поначалу решил: он опасается того, что может предпринять Ельцин в Ванкувере. Но когда он, наконец, сформулировал свою мысль, оказалось, что он говорит прямо противоположное. Клинтон был уверен, что Ельцин не будет вести себя по-хрущевски, поскольку понимает, что мы нужны ему гораздо больше, чем он нам".
"Мы начинаем с чистого листа, - сказал Клинтон. - Сейчас речь идет не о том, кто кого победит в глобальном контексте, а о том, можем ли мы помочь ему справиться с превосходящими враждебными силами у него дома". Тэлбот согласился, но тут же заметил, что Ельцин наверняка устроит Клинтону проверку характера, постарается получить как можно больше уступок и услуг, чтобы пустить пыль в глаза должностным лицам, которых он привезет в Ванкувер и среди которых немало тех, кто в любой момент готов переметнуться к оппозиции. Тэлбот убеждал Клинтона не показывать вида, что он хочет умаслить Ельцина. "Ты должен заставить Ельцина работать", - по-дружески сказал Тэлбот. "Послушай, - раздраженно ответил Клинтон, - Ельцин дома и так работает изо всех сил. По-моему, успех с моей стороны будет, если я не добавлю ему дополнительной головной боли".
Психологически этот ход сработал. Клинтон сразу попытался расположить к себе российского президента, выразив восхищение тем, как тот ведет борьбу с политическими противниками в России. "Я знаю, что ваша страна переживает непростое время", - начал встречу Клинтон и подчеркнул, что хочет сконцентрировать внимание на том, чем он может помочь Ельцину в период до 25 - даты референдума о доверии россиян своему президенту. Ельцин одобрительно кивнул. Но когда Клинтон стал излагать содержимое внушительного пакета помощи, Ельцин его перебил. "Как и на прошлом саммите (с Бушем. - А. М.), - пишет Тэлбот, - Ельцин не хотел создавать впечатления, что США спасают его. Да, ему нужна внешняя помощь, но она не должна быть слишком значительной, так как драматический рост американской помощи поставит его под огонь оппозиции, которая скажет, что Россия оказалась во власти США. Он хотел получить скромное увеличение американской помощи, как демонстрацию того, что мир готов помочь России в переходный период".
Однако в Ванкувере Ельцина занимала проблема, для решения которой нужно было как можно больше денег и как можно скорее. Речь шла о строительстве жилья для российских офицеров, которых Ельцин второпях пообещал вывести из стран Балтии в 1994 году. В американском пакете помощи на эти цели выделялось 6 млн. долларов. Узнав это, Ельцин сказал, что денег требуется гораздо больше, но эту просьбу он может высказать только в частном порядке, поскольку ему стыдно публично говорить о скверных условиях, в которых живет некогда гордая российская армия. "Палатки, Билл, ты представляешь, они живут в палатках!" - сказал Ельцин и добавил, что он должен что-то сделать, чтобы сохранить спокойствие в вооруженных силах. Ведь вдобавок к выводу войск из Балтии было предусмотрено сокращение их общей численности примерно наполовину.
Клинтон пообещал увеличить финансирование жилья для российских офицеров. Но как только денежный вопрос был решен, Ельцин неожиданно перешел в атаку, жалуясь на разные положения законодательства времен "холодной войны", сохранявшие силу в США. Ельцин упомянул принятую в 1974 году поправку Джексона-Вэника, увязавшую свободу торговли между двумя странами со свободой эмиграции из СССР, а также отмечавшуюся с 1959 года "Неделю угнетенных наций" с целью привлечь внимание к положению "угнетаемых" Советским Союзом европейских стран, включая страны Балтии.
Нелепость таких актов после развала СССР была очевидна, но ни Белый дом, ни конгресс не спешили их отменять. И хотя Тэлбот считает, что эти акты "на деле не имели никакого воздействия на российскую экономику и американо-российскую торговлю", для Ельцина они имели большое символическое значение. "Из-за них складывается впечатление, что с Россией обращаются как с коммунистической страной, а это оскорбляет меня как демократа", - заявил Ельцин и, войдя в роль обиженного человека, начал давить на своего визави. Он то укорял Клинтона, то льстил ему, пытался даже поймать на слове и заставить сделать публичное заявление об американских уступках. В ответ Клинтон лишь улыбался и кивал головой.
"Я мучился догадками, - пишет Тэлбот, - вспоминая размышления Клинтона о венской встрече Кеннеди и Хрущева. И когда мне представился случай поговорить с ним наедине, я спросил его, почему он позволил Ельцину так легко уйти? Разве это не опасно, если Ельцин, основываясь на первом впечатлении, решит, что Клинтон - слабый игрок?" "Нет, - уверенно возразил Клинтон. - Ельцин не столько добивался, чтобы я выглядел плохо, сколько пытался подчеркнуть, что он выглядит хорошо, чтобы показать это своим врагам дома. Вена была схваткой Хрущева с Кеннеди, а эта встреча - схваткой Ельцина с теми, кто пытается одолеть его".
Это был не первый и не последний случай, когда внутриполитические разборки в России становились предметом обсуждений на американо-российских саммитах, кои Ельцин пытался превратить в спектакли для внутреннего пользования. И всякий раз, получив пакет помощи, Ельцин переходил в атаку, желая выглядеть в глазах мира (но прежде всего россиян) равноправным партнером Клинтона и даже победителем. Но это не удавалось, так как Клинтон его тактику раскусил и не реагировал на нее.
Саммит в Ванкувере стал этапным в развитии американо-российских отношений. После той встречи Клинтон и Ельцин стали друзьями. Клинтон поздравил друга с победой на референдуме 25 апреля 1993 года. Эту победу в московском Кремле и в вашингтонском Белом доме расценили как личную победу Бориса Ельцина и его курса на реформы. После этого Клинтон постоянно повторял, что надо "всячески помогать Ельцину в его усилиях по преодолению прошлого России и его собственного прошлого" - крупного партийного бонзы, кандидата в члены Политбюро. Между тем это прошлое крепко сидело в Ельцине и спровоцировало трагические события осени того года.
Борис Ельцин считал себя демократом и гарантом демократии для России. Однако демократия, как он ее понимал, предполагала наличие одного хозяина - Хозяина с большой буквы, как это исконно водится на Руси. Как написал в своей книге "Записки президента" сам Ельцин, "кто-то в стране должен быть главным - вот и все".
Отрицались ли этим демократические структуры в виде ветвей власти? Нет, не отрицались. Но каждая из ветвей могла функционировать лишь при условии, что в стране есть кто-то самый главный. Верховный Совет России, который некогда Ельцин возглавлял, не понимал и не хотел понимать, что главный в России - он, Борис Ельцин. Тем самым парламент покусился на ельцинский инстинкт "хозяина в российском доме" и подписал себе смертный приговор.
Навязчивая идея "разогнать всю эту компанию", как пишет в своих мемуарах Ельцин, родилась у него 5 июня 1993 года во время работы в Москве Конституционного совещания. Первым делом возникла мысль о "военной шоковой терапии" - внезапном военном ударе по гнезду "красно-коричневого охвостья". Но советники уговорили Ельцина подождать, в надежде, что все как-нибудь утрясется и парламентские властолюбцы наконец поймут, кто есть кто. Но они этого не понимали и продолжали обкладывать Ельцина красными флажками. В сознании президента все более навязчивой становилась идея применения силы.
Но это было бы прямым нарушением Конституции России, чреватым к тому же кровью, а возможно, и гражданской войной. Ельцин видел страшную перспективу и терзался. "В Вашингтоне знали, каково было состояние президента России на исходе лета и в начале осени 1993 года, - пишет бывший заместитель госсекретаря США Строб Тэлбот. - Тяжелые запои, приступы депрессии, гипертония". Каждой из этих хворей было достаточно, чтобы выбить человека из колеи. Но Ельцин держался, все более утверждаясь в правильности своего начального замысла.
И вот утром 21 сентября, когда Тэлбот находился в Комитете по внешним сношениям палаты представителей конгресса, где сделал очередное заявление в поддержку программы финансовой помощи странам СНГ, сидевший рядом коллега положил перед ним записку: "Ельцин только что объявил, что распускает Верховный Совет и назначает выборы нового парламента на 12 декабря. Через 20 минут надо прибыть в Белый дом, где президент готовится к телефонному разговору с Ельциным".
По мнению окружения американского президента, в сложившихся обстоятельствах вполне уместной была бы сдержанность по отношению к событиям в Москве, ведь Ельцин нарушил конституцию. "Конечно, - замечает Тэлбот, - никто не склонен был видеть в советской конституции десять заповедей - святыню. Но все же, пока не принято новой, это была законная конституция России". "Хорошо бы дать понять президенту России, что нельзя разрушать демократию с тем, чтобы спасти ее", - сказал Тэлбот Биллу Клинтону. "Я это знаю и готов держать пари, что Ельцин тоже знает. Но надо иметь в виду, что Ельцин лучше знает, что к чему и на что он идет", - ответил Клинтон.
Когда Клинтона соединили с Москвой, то он, сохраняя максимально дружеский тон, призвал Ельцина "держаться открытого политического процесса" и "не ограничивать доступ своих противников к средствам массовой информации". Но Ельцин был до крайности возбужден. Его голос был полон воинственности, он явно чувствовал себя в своей тарелке - на баррикадах. "Парламент, - внушал он Клинтону, - полностью вышел из-под контроля и не поддерживает процесса реформ. Эти люди стали коммунистами. Мириться с этим, терпеть это больше нельзя. Военные и силовые структуры целиком поддерживают меня. Я не желаю и не ожидаю никакого насилия. Ну а что касается выборов, конечно, свободных и честных, то все будет в полном порядке", - заверил он Клинтона. Когда разговор закончился, Билл Клинтон сказал: "Этот парень сражается за свою жизнь, и он думает, что одержит победу".
Тэлботу поручили подготовить публичное заявление, в котором следовало подчеркнуть, что президент США лично поддерживает Ельцина. "В конгрессе это поможет быстрее выбить пакет помощи для России", - сказал Клинтон.
Между тем в Москве события развивались стремительно. После выхода антиконституционного ельцинского указа глава Верховного Совета Руслан Хасбулатов на чрезвычайном заседании парламента в соответствии с конституцией объявил об отрешении Бориса Ельцина от должности. Исполняющим обязанности президента России был назначен вице-президент Александр Руцкой, который должен был принести присягу. На сторону парламента встала Генеральная прокуратура (Валентин Степанков), правильность принятого решения подтвердил глава Конституционного суда Валерий Зорькин.
Тем временем у российского "Белого дома" собирались его защитники - враги Ельцина, вооруженные заточками и ножами. В здании парламента находился большой арсенал оружия. Его раздали сторонникам Хасбулатова и Руцкого. Военное руководство обороной "Белого дома" и свержением "антинародного режима" взял на себя генерал Альберт Макашов. Выступая перед вооруженными ополченцами, он призвал их идти на штурм здания мэрии Москвы. "Вперед! Смелее! Свергнем эту мразь! Чтобы не было больше у нас ни мэров, ни пэров, ни сэров, ни херов!" - кричал он в мегафон с веранды "Белого дома". В угаре были и демократы. Известный публицист Юрий Черниченко выступил по первому российскому телеканалу и, ци тируя Вольтера, призвал: "Убить гадину!"
Ситуация с каждым днем накалялась. 1 и 2 октября в Москве начались массовые беспорядки. Движимые революционным порывом массы захватили здание московской мэрии и пошли на штурм телецентра Останкино. В Москве полилась кровь.
Ночью 3 октября на кремлевской лужайке приземлился президентский вертолет. С него спустились Ельцин, начальник его охраны генерал Александр Коржаков и два офицера с ядерным чемоданчиком. У вертолета Ельцина встретил Геннадий Бурбулис, и они направились в Кремль для разговора с военными. Разговор предстоял нелегкий. Еще накануне подписания указа № 1400 о роспуске Верховного Совета Ельцин зондировал настроение военного руководства на случай чрезвычайных обстоятельств. И энтузиазма не встретил. А когда в ту решающую ночь Ельцин попросил генералов о поддержке, то они, по сути, отвернулись от него, согласившись взять штурмом "Белый дом" только по письменному приказу президента.
Даже министр обороны Павел Грачев, обязанный всем исключительно Ельцину, потребовал письменного распоряжения. Элитная группа спецназа "Вымпел" отказалась штурмовать парламент. Неожиданно помощь Ельцину предложил... Джохар Дудаев. До 4 октября в аэропорту Грозного стояли два Ту-134, набитых дудаевскими гвардейцами, готовыми вылететь в Москву. Дудаев, видимо, рассчитывал в обмен на эту услугу выбить у президента России акт о независимости Чечни. Но Ельцин на это не пошел и был вынужден подписать приказ на применение в гражданском конфликте регулярной армии.
Остальное мы помним. Танки Кантемировской дивизии, прямой наводкой расстреливающие "Белый дом", пожар, штурм, сотни трупов, генерал Руцкой, призывающий боевых товарищей-летчиков на подмогу, арестованные руководители оппозиции, с поднятыми руками выходящие из черного "Белого дома", и... торжествующий Ельцин. Потом он спрашивал в своих мемуарах: "Как же выглядит перед лицом истории наша российская демократия: Коммунистический путч побоялся стрелять в нее, а сама демократия не побоялась стрелять в своих врагов? Нет ли в этом злой иронии судьбы?" Но это было потом. Тогда, в октябре 1993-го, Ельцин торжествовал. И не только он.
Накануне кровавых событий в Москве Билл Клинтон усердно объяснял американским журналистам, что "нельзя терять времени на колебания и раздумья. Надо немедленно поддержать демократа Ельцина, наткнувшегося на сопротивление тех, кто противится реформам и хочет сорвать свободные и честные выборы". Потом Клинтон позвонил Ельцину в Кремль и сообщил, что поддерживает его. А в те часы, когда репортеры
Октябрьские события, по признанию Тэлбота, потрясли Клинтона. Расстрел "Белого дома", благодаря которому Ельцин одержал сиюминутную победу, в действительности, по оценке Клинтона, был политическим откатом с далеко идущими последствиями для лидера России. И он не ошибся. Хотя сразу после трагических событий Борис Ельцин выступил с обращением к народу, где призвал к всеобщему примирению и недопущению в будущем "подобного безумия", его авторитет и вера в его реформы в народе были подорваны.
Это показали выборы в Госдуму 12 декабря 1993 года, фактическим победителем которых стала Либерально-демократическая партия Владимира Жириновского. По своему политическому составу Дума стала еще более антиельцинской, чем разогнанный Верховный Совет. Это шокировало официальный Вашингтон. Но Клинтон верно оценил итоги выборов: люди голосовали не за Жириновского, а против шоковых ельцинских реформ, которые ничего, кроме нищеты и бедствий, подавляющей массе народа не принесли.
Клинтон отправил в "разъяснительную" поездку по СНГ вице-президента Альберта Гора, который вопреки всем правилам открыто вмешался во внутренние российские дела. На пресс-конференции, данной вместе с Виктором Черномырдиным в Москве, Гор осудил Жириновского и его партию, как "проповедников ненависти и мракобесия, опасных для свободолюбивой России, Соединенных Штатов и всего демократического мира", и посоветовал россиянам скорректировать реформы. А Тэлбот, выступая на пресс-конференции в Госдепартаменте США, предложил новую формулу российских реформ: "Меньше шока и больше терапии". И, хотя московские реформаторы заголосили, что это "нож в спину реформ", дни шоковой терапии в России были сочтены. В Вашингтоне приняли это как объективную данность.
Октябрь 1993-го стал рубежным в политической карьере Бориса Ельцина. С осени 1987 года, когда его сняли с поста первого секретаря МГК КПСС, и до расстрела парламента России Ельцин шел по политической лестнице вверх. После кровавого октября его позитивная политическая карьера закончилась. К началу 1996-го рейтинг первого президента России не превышал 3-4%. И хотя благодаря деньгам "семибанкирщиков" и бешеной пропаганде Ельцин был переизбран на второй президентский срок, но это уже был другой Ельцин.
Это видели в США, но до поры следовали императиву, что "пьяный Ельцин предпочтительнее всех трезвенников". Однако летом 1998 года ситуация стала меняться. Свидетельством тому стали статьи, которые еще до российского дефолта опубликовал в США влиятельный американский политолог Питер Рэдуэй, давший негативную оценку правлению Ельцина и призвавший его досрочно уйти в отставку.
Поначалу его не услышали. В июле 1998-го посланец Кремля Анатолий Чубайс и заместитель министра финансов США Лоуренс Саммерс договорились о предоставлении России "стабилизационного кредита" МВФ на сумму в 4,8 млрд. долларов, кои употребили для своих нужд 23 близких к Кремлю российских и американских банка. 15 августа Ельцин во Пскове клятвенно заверил россиян, что девальвации рубля не будет. А 17 августа грянул дефолт, обесценивший рубль в четыре раза.
В сентябре 1998 года в журнале деловых кругов США
За эти годы друг Билл и друг Борис встречались пять раз. В январе 1994-го президенты США, России и Украины (Леонид Кравчук) подписали в Москве трехстороннее соглашение о ликвидации украинского ядерного арсенала, а в сентябре на саммите в Вашингтоне президенты России и США обсуждали экономические вопросы. Следующая их встреча состоялась в октябре 1995 года в Гайд-парке, к северу от Нью-Йорка. Стороны договорились о взаимодействии в обеспечении мира в Боснии. Этой встрече предсказывали провал. Но она состоялась, и в конце ее Ельцин назидательно прорычал: "Те, кто предсказывал нашей встрече провал, сами провалились", - чем вызвал гомерический хохот у Клинтона и присутствовавших там журналистов. В марте 1997-го на двухдневном саммите в Хельсинки Клинтон и Ельцин приняли программу американской финансово-экономической помощи России, а российский президент нехотя признал необратимость расширения НАТО. А в конце августа - начале сентября 1998 года состоялся безрезультатный саммит в Москве. Он прошел на фоне катастрофического дефолта. Ельцин был болен, с трудом передвигался и невнятно отвечал на вопросы. Клинтон понял, что дни Ельцина сочтены.
Вследствие этого Россию перестали воспринимать в международных делах. Когда в марте 1999 года США начали бомбардировки Югославии, Клинтон даже не уведомил об этом своего кремлевского друга. Правда, потом к услугам Москвы пришлось обратиться. Вот что говорит об этом Тэлбот: "Мы сказали россиянам: если вы хотите участвовать в процессе выработки системы международной безопасности и не хотите оставаться на обочине международного сообщества, то помогите нам решить югославскую проблему! И в конце концов они помогли". О подробностях Тэлбот умалчивает, а дело было так.
Когда к лету 1999 года стало очевидно, что бомбардировки Югославии не приносят желаемых результатов, что в Европе и США зреет недовольство происходящим и что грядет сухопутная операция с большим числом человеческих жертв, по настоятельной просьбе президента Клинтона Борис Ельцин отправил в Белград Виктора Черномырдина. Тот встретился со Слободаном Милошевичем и заявил: если Югославия не примет условия НАТО, то Россия прекратит поставки газа в страну. И Милошевич сдался. Газовый ультиматум сыграл решающую роль в исходе балканской войны. Россия спасла Запад от крупнейшего военно-политического провала и могла потребовать за это многое. Но Ельцин не попросил и не получил взамен ничего. Запад лишь выдвинул Черномырдина на соискание Нобелевской премии мира - и это все.
А вскоре в западных масс-медиа вспыхнула явно инспирированная череда скандалов, названных
С приходом к власти Владимира Путина американской администрации пришлось иметь дело с партнером совсем иного склада.
На презентации своей книги бывший заместитель госсекретаря США Строб Тэлбот сказал: "Конечно, я пытался анализировать личность Путина. Я встречался с ним во всех трех его должностях. Он начинал по рангу ниже меня, а потом быстро обошел. Первый раз я работал с ним во время косовского кризиса, когда он поразил меня одним своим качеством, которое затем очень ярко проявилось в нем как в политике. Он абсолютно другого рода человек по сравнению с Ельциным. Ельцин - классический представитель советского типа лидера - с той точки зрения, что любил говорить "нет", спорить, драться, грозить кулаком миру. "Нет" было его любимым словом. Путин же мягок, вкрадчив, вежлив. Он никогда не говорил "нет", он подразумевал "нет" - и к этому надо было привыкнуть".
"Путин с самого начала поразил меня тем, - продолжал Тэлбот, - насколько он представляет свое ведомство. Именно так описывает сотрудников КГБ Джон Ле Карре. Путин никогда не повышает голоса, но замечательно умеет выпытывать информацию. В первую же нашу встречу он показал мне, что досконально изучил мое досье и что на редкость много обо мне знает. Он мельком вспомнил одного поэта XIX века. По "случайному" стечению обстоятельств именно об этом поэте я писал диссертацию в Йельском университете. Мне кажется, что инстинкты, которые он приобрел в своей альма-матер, по-прежнему проявляются".
А в заключение Тэлбот сказал: "И все же Путин оказался лучше, чем я изначально о нем думал. По-моему, он проявил себя хорошим политиком - человеком, который может мыслить стратегически и который понимает, что у России нет шанса, нет будущего, если она не пойдет на сближение с Западом. Мне кажется, что это его положительная сторона, которую мы можем использовать более интенсивно".
И вот с таким партнером пришлось иметь дело Биллу Клинтону в последний год своего президентства. Они встречались пять раз. Первая встреча Клинтона с новым премьер-министром России Владимиром Путиным состоялась в ноябре 1999 года в Осло. На ней обсуждались военные действия в Чечне и планы развертывания в США национальной противоракетной обороны. В июне 2000 года уже президенты Путин и Клинтон встретились в Москве, а в июле - в рамках саммита "большой восьмерки" на Окинаве. Путин прибыл туда из Пхеньяна и сообщил Клинтону, что Северная Корея согласна уничтожить свой ракетно-ядерный потенциал в обмен на помощь в мирном освоении космоса. В сентябре 2000 года состоялась их встреча на "саммите тысячелетия" в Нью-Йорке, а в ноябре они встретились на форуме организации Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (APEC) в Брунее. Самой значимой и знаковой была их вторая встреча в Москве. Вот как описывает ее Строб Тэлбот:
"В понедельник 5 июня 2000 года в полдень Билл Клинтон и Владимир Путин вышли на Царское крыльцо Большого Кремлевского дворца. Они остановились, освещенные лучами солнца, и я приблизился к ним, пытаясь уловить последние слова, которыми они обменяются при прощании. Но в тот момент - в момент завершения официальной части пятого и последнего визита Клинтона в Москву в качестве президента - все нюансы заключались в языке жестов. Массивная фигура Клинтона рядом с выступающим в среднем весе Путиным. Абсолютный экстраверт, все еще пытающийся установить контакт с безучастным покупателем, который просто не хочет что-либо покупать".
"Пока они в последний раз пожимали друг другу руки, - продолжает Тэлбот, - я сунул в карман блокнот и пробрался вниз по лестнице, чтобы занять место на откидном сиденье бронированного кадиллака, который доставили из Вашингтона специально для саммита. Шеф аппарата Белого дома Джон Падеста и советник Клинтона по национальной безопасности Сэнди Бергер уже сидели позади меня, притиснувшись друг к другу, чтобы освободить побольше места для президента. Усевшись в машину, Клинтон взглянул на Путина сквозь толстое пуленепробиваемое стекло, предельно широко ему улыбнулся и беспечно помахал рукой. Но как только лимузин тронулся с места по брусчатке внутреннего двора, Клинтон тяжело откинулся на спинку, и его лицо приняло печальное выражение".
"Обычно церемониальные проводы его бодрили, - заключает Тэлбот. - Но на сей раз было иначе. Переговоры последних трех дней остались незавершенными - не столько потому, что два лидера не смогли договориться, сколько потому, что Путин и не пытался договариваться. Игра Путина не составляла тайны. Он ждал, пока будет избран преемник Клинтона, чтобы решить, как вести дела с Соединенными Штатами - со всей их мощью, их требованиями, их упреками. В продуманной, радушной и витиеватой манере Путин затормозил американо-российские отношения до тех пор, пока Клинтон, как и его собственный предшественник, не сойдет со сцены".
Клинтон был явно не готов к такому повороту событий. Он был разочарован и обескуражен, поскольку впервые столкнулся не с дипломатическим дилетантом вроде Горбачева, и не с простодушным увальнем, как Ельцин, а с прагматично мыслящим политическим игроком. Путин дал ясно понять президенту США, что его время безвозвратно ушло. Быть может, впервые Клинтон столкнулся с такого рода проблемой и был рад, что решать ее придется уже не ему. Но на этом сюжет не кончился.
Из Кремля кортеж президента США направился в Барвиху, где Билла Клинтона ждал его друг Борис. Вот как Тэлбот описывает их встречу: "После того как Клинтон выбрался из машины, они с Ельциным обнялись и молча стояли так целую минуту. "Мой друг, мой друг", - повторял Ельцин слабым, надломленным голосом. Затем, пожав Клинтону руку, он первым направился сквозь прихожую, наполненную солнечным светом, в гостиную, из окна которой открывался вид на тщательно подстриженную лужайку и стволы берез".
Друзья сели на позолоченные стулья с овальными спинками у камина, облицованного небесно-голубыми изразцами. Вокруг суетилась Наина Ельцина, накрывая чайный стол со слоеным тортом. Клинтон собрался было расслабиться, предаться воспоминаниям и обмену любезностями. Но тут выяснилось, что у Ельцина к нему было дело, которым он должен был заняться в первую очередь.
"Приняв строгий вид, - пишет Тэлбот, - он сообщил, что ему только что звонил Путин, который хочет, чтобы Ельцин подчеркнул: Россия будет обеспечивать свои интересы всеми силами, она будет сопротивляться давлению и не станет молчаливо соглашаться с любой американской политикой, которая создает угрозу безопасности России. Клинтон, наслушавшийся за эти три дня Путина, вежливо убеждавшего его отказаться от плана создания противоракетной обороны, теперь чувствовал, что на него воздействуют более грубым орудием. Лицо Ельцина сделалось суровым, его поза стала напряженной, оба кулака стиснуты, каждая фраза звучала, как выступление на митинге. Ему явно было приятно получить задание от Путина. Это позволяло продемонстрировать, что он далеко еще не хилый пенсионер, что он по-прежнему часть кремлевского аппарата власти, что он все еще сильный выразитель российских интересов и все еще способен противостоять Америке".
Клинтон, привыкший к такой манере Ельцина, молча слушал его. Но как только представился случай, он попытался перевести разговор на другую тему: куда идет Россия Путина? Ельцин, однако, не собирался уступать инициативу. "Я сидел на диване напротив собеседников, поглощенный их разговором, - пишет Тэлбот. - Рядом со мной сидела Татьяна (Дьяченко. - А.М.), которую я за все свои бессчетные поездки в Москву видел мельком лишь однажды. Когда Ельцин завел самодовольную речь о том, как он привел Путина из безвестности к президентству, несмотря на отчаянное сопротивление, Татьяна взглянула на меня и важно кивнула. Она наклонилась ко мне и прошептала: "Это было действительно очень трудно - продвинуть Путина на пост. Это была одна из самых трудных задач, которую мы когда-либо решали".
Выйдя из-за стола и окончив политический диспут, друзья вновь разместились в гостиной и тут, на прощание, Клинтон выдал Ельцину монолог, достойный пера Шекспира. "Борис, - сказал Билл, - демократия была у тебя в сердце. Вера народа была у тебя в костях. Пламя настоящего демократа, настоящего реформатора пылало в груди твоей, во всем существе твоем. Ты на самом деле изменил страну, Борис. Не всякий лидер мог бы сказать это о стране, которую дано было ему вести. Ты изменил Россию. Россия была счастлива иметь тебя. Это была удача всего мира. Это была моя личная удача - быть с тобой. Мы много сделали сообща - ты и я. Бывали трудные времена. Но мы шли, мы противостояли разладу и хаосу, мы сделали кое-что хорошее. Это останется. Многое тебе доставалось труднее, чем мне. Я это знаю". "Во время этого монолога, - пишет Тэлбот, - Ельцин хватал гостя за руку, крепко сжимал ее, склонялся к нему всем корпусом и благодарил его: "Спасибо, Билл. Я понимаю".
Если бы это написал не Тэлбот - свидетель того разговора, фиксировавший в блокноте каждую фразу, трудно поверить, что такие дифирамбы один взрослый мужчина может петь другому взрослому мужчине. А если учесть, что Клинтон сказал все это после довольно жесткого начала их разговора, которое спровоцировал звонок Путина, то это удивляет вдвойне. Но это, полагаю, пролиает свет истины на отношения этих людей и суть клинтоновской натуры.
Ельцин искренне считал Клинтона своим другом. Клинтон же видел в Ельцине "кандидата для трудной любви". И хотя, очевидно, со временем Клинтон проникся симпатией к Ельцину, их отношения никогда не отличались той взаимной степенью искренности, как отношения Ельцина и Гельмута Коля. Для Клинтона это была работа - театральная роль на мировой политической сцене, которую ему волей-неволей пришлось исполнять. И он ее мастерски исполнял.
Каждая встреча Клинтона с Ельциным была драматургически выверенным спектаклем, фабулу которого очень точно отразил шарж в газете New York Times, где художник изобразил большого русского медведя, у которого на спине, поглаживая его, покоится рука президента Клинтона. У медведя отнюдь не добродушный вид - он напряжен, шерсть вздыблена, глаз скошен в ожидании то ли подвоха, то ли иной неожиданности. А поглаживающий его Клинтон как бы говорит: "Ты, Мишка, хороший. Не надо кусаться".
Театральную натуру 42-го президента США уловил Строб Тэлбот, который считал себя экспертом по русским делам, а в конце президентства Клинтона вдруг понял, что это не он, а его давний друг и есть настоящий эксперт по Ельцину и России. Отсюда название его книги "Специалист по России" (в подстрочном переводе The Russia hand - "рука России"), которое Тэлбот относит к Клинтону.
Ричард Никсон, который не раз выступал в роли провидца, в самом начале клинтоновского правления сказал: "О Клинтоне будут судить не по тому, что он сделал или чего он не сделал в Америке, а по тому, как он решал задачу с Россией". И Билл Клинтон ее в интересах Америки успешно решал - от первого звонка пьяному Ельцину в Кремль и до их последней встречи в Барвихе. Ведь главным в ней были не дружеские объятия и не пропетый Ельцину дифирамб, а разговор о Владимире Путине, в котором Клинтон постарался перетянуть Ельцина на свою сторону в своем заочном поединке с новым президентом России. Это было чем-то вроде политического наказа друга Билла другу Борису.
Трехдневные бесплодные переговоры с Путиным в Кремле, видимо, задели Клинтона за живое. Под их впечатлением он отправился в гости на дачу к Ельцину, где в ходе диспутов и бесед постоянно возвращался к теме Путина и путинской России. Плотный разговор пошел во время чаепития со слоеным тортом. Ельцина тоже волновала эта тема и, говоря о ней, он перескакивал с одной мысли на другую. Но рефрен был один: Путин - молодой и сильный. Ельцин постоянно возвращался к этим двум характеристикам - молодость и сила - как будто они были тем, в чем нуждается Россия, и что он, продвигая Путина, надеялся сохранить как свое наследие. А когда Ельцин, наконец, выдохся, Клинтон перехватил инициативу и сказал: "Я не уверен, как этот ваш новый парень понимает силу - как его собственную или как силу страны? Путин, кажется, способен повести Россию в правильном направлении, но имеет ли он инстинкт и убеждения, чтобы употребить свои способности во благо? Исповедует ли он демократические ценности?"
"Пылал или не пылал в груди у Путина огонь демократии, подобный тому, какой пылал в груди у Ельцина, гость не мог сказать, - с иронией замечает Тэлбот. - По его собственным словам: "Может быть, да, а может быть, нет". И тем не менее, словно убеждая самого себя, Клинтон перешел в контрнаступление. "Почему, - напирал он, - Путин с такой готовностью идет на соглашение с коммунистами, тогда как ты, Борис, сделал так много для того, чтобы низвести этих людей? Почему Путин душит свободную прессу, которая, как ты, Борис, знаешь, - источник жизни открытого современного общества?" И так далее и тому подобное. Ельцин внимательно слушал гостя, важно кивал, но не отвечал.
А когда Клинтон почувствовал, что дожал друга, то произнес главную фразу, ради которой ехал в Барвиху: "Надо следить за ним и использовать свое влияние с тем, чтобы быть уверенным в том, что он стоит на верном пути". "Путин, - сказал Клинтон Ельцину, - нуждается в тебе. Независимо от того, сознает он это или нет. Ты нужен ему, Борис. Ты нужен России".
Наступила долгая пауза, после которой хозяин уверил гостя, что он в полной мере понял все, что тот сказал. "Билл, я подумаю об этом", - задумчиво произнес Ельцин. "Я знаю, Борис, - в свою очередь сказал Билл. - Потому что знаю, что у тебя здесь". Клинтон протянул руку и театрально похлопал Ельцина по груди - слева, там, где сердце. На этой ноте они расстались.
Клинтон, конечно, знал, что между Ельциным, его старым окружением и новым президентом России был заключен некий договор, по которому в обмен на гарантии неприкосновенности Ельцина и его семьи Путин получал власть. Договор действовал во времени, и Клинтон хотел использовать это обстоятельство, чтобы исподволь влиять на нового лидера России. Попытки влияния, очевидно, были. Но в ноябре 2000 года в Вашингтоне сменилась власть. Эпоха друга Билла и друга Бориса канула в Лету. А апокалипсисом 11 сентября завершился исторический цикл, начавшийся с избрания Михаила Горбачева в марте 1985 года Генсеком ЦК КПСС. После трагедии 11 сентября вопрос о том, пылает ли в груди у Владимира Путина огонь демократии или нет, стал малосущественным. История пошла по другому пути. Каким он будет, неведомо никому. Но ясно, что бескровным этот путь не будет.
Опубликовано в газете «ТЕЛЕГРАФ» (Латвия) №№ 217-226 в 2002 году