Что же это за музей такой? Здесь преобладает, естественно, голландское искусство его золотого, XVII века. И все оно, от малых голландцев с их уютными домиками и двориками до сияющей вершины по имени Рембрандт, интересовалось земной жизнью в любых ее проявлениях. Светского искусства в Рейксмузеуме больше, чем религиозного: утвердившаяся в Голландии протестантская религия, кальвинизм, отрицала украшение храмов, и художники направили свои силы на живописание окружавшей действительности, что называется, «пошли в народ».

А он после 1609, то есть победы буржуазной революции, десятилетий борьбы против иноземного владычества и поиска собственной веры был невероятно интересен. Об этом периоде в истории маленькой страны можно сказать словами Петра Чаадаева: «…люди искали истину и попутно нашли свободу и благосостояние». В такой атмосфере, где жизнь играла всеми красками, не могло не возникнуть мощное искусство.

Живописцы, а их в Голландии того времени появилось множество, только успевали рисовать, спрос на их, как правило, небольшие картины был велик. Люди спешили украшать жилища видами и образами, которые каждый день были у них перед глазами. Голландский обыватель, во-первых, был доволен и собой, и жизнью, поэтому желал увековечить свою комнату с винтовой лестницей, окнами с видом на канал, кувшином на столе и ночной вазой под кроватью, а также собственных домочадцев, занятых простыми делами. А во-вторых — и это самое важное, — бюргер, мещанин, который сам, своими головой и руками отвоевал достойное существование и продолжал это делать, всегда был в душе идеалист. Он понимал: нематериальное ценнее того, что можно потрогать и пересчитать в кошельке, любил искусство за то, что оно возвышает душу.

Результат этого искусства для обывателей: в Рейксмузеуме возле работы Питера де Хоха, на которой мать в полутемной комнатке расчесывает волосы ребенку, можно долго стоять, внутренне обливаться слезами умиления и обещать себе, что будешь любить близких только за то, что они есть. А глядя на «Синдиков» Рембрандта, понимаешь, что всякий человек, будь он обычный торговец сукном, — это огромный мир, устроенный добро и разумно, надо лишь уметь это видеть.

Сейчас Рейксмузеум заполнен шедеврами. Но чтобы вся эта живопись собралась в одном месте, должно было пройти время. Музей возник в начале XIX века, когда блестящая эпоха давно ушла в прошлое. В Голландии издавна бытовало частное собирательство, картины были рассредоточены по частным домам и общественным зданиям. Большой коллекцией произведений искусства владели штатгальтеры, или статхаудеры — правители Республики Соединенных провинций Нидерландов из династии Оранских-Нассау. Основу их коллекции составляли фамильные портреты и украшавшие дворцы декоративные полотна, но последние статхаудеры, Вильгельм IV и его сын Вильгельм V, покупали разнообразную современную живопись. Они-то и устроили в своем дворце «Кабинет искусств», из которого потом вырос знаменитый на весь мир музей.

Но тут в Нидерланды вторглись французские войска, они при горячей поддержке местного населения свергли статхаудера, и на территории страны была провозглашена Батавская республика. В недолгий период ее демократических преобразований, а именно в 1800, в Гааге была создана Национальная художественная галерея. Идея принадлежала Яну Александру Гогелю, решившему из произведений «Кабинета искусств», не вывезенных завоевателями, создать музей по образцу французских. На рубеже столетий он распахнул свои двери для публики.

Но затем Наполеон Бонапарт упразднил республику, и появилось королевство Голландия, во главе которого император поставил своего брата Людовика. Поселился король в Амстердаме, как раз в бывшем здании городской ратуши, где среди прочих живописных полотен находился и «Ночной дозор» Рембрандта. Этой картине, под сенью которой воцарился новый правитель, впоследствии суждено было стать экспонатом номер один Рейксмузеума. Людовик приказал перевезти в свою резиденцию произведения, выставлявшиеся в Галерее, решив создать Королевский музей. В 1808 он открылся.

Потом Людовик отрекся от престола в пользу Наполеона, который в 1813 потерпел поражение в Битве народов. А в Нидерланды вернулся сын последнего статхаудера, ставший королем Вильгельмом I. Он решил перевезти коллекцию в другое здание, «Триппенхейс», построенное в XVII веке. После переезда музей стал государственным, отсюда и возникло название «Рейксмузеум». Наконец, в 1880-х коллекция обосновалась в специально построенном архитектором Пьером Кейперсом здании, где и находится до сей поры. За сто с лишним лет оно в результате переделок и перестроек сильно изменилось. Помещение вообще нуждалось в реконструкции, решение о которой правительство приняло в 2000. Благодаря масштабным работам ему вернут первоначальный вид, очистят от позднейших добавлений, а главное — сделают идеально подходящим для крупного современного музея.

Сегодня в Рейксмузеуме помимо картин хранятся скульптура, графика, предметы декоративно-прикладного искусства, большой отдел занимает искусство Азии. Более миллиона экспонатов охватывают период от Средневековья до XX века. Но самым знаменитым, пожалуй, остается «Ночной дозор»: сколько ни снимай кино со спецэффектами, лучше Рембрандта не сделаешь.

Художник жил, не будучи монахом, в харлемском монастыре братства Святого Иоанна (Синт Янс), отсюда и получил свое имя. Творчество этого мастера относится к раннему периоду живописи Северного Возрождения.

В данной алтарной работе представлено поклонение волхвов Младенцу Христу. Узнав о рождении Спасителя, они пришли к Нему из разных сторон света, поэтому Каспар, вставший на одно колено и протягивающий Младенцу кубок с золотыми монетами, представляет Европу, Мельхиор, золотой кубок которого поддерживает светловолосый мальчик, — Азию, а Балтазар с хрустальным сосудом в руке — Африку. Композиция картины и трактовка образов волхвов восходит к работе Гуго ван дер Гуса «Алтарь Монфорте» (1470, Государственные музеи Берлина). Но живопись Гертгена тот Синт Янса более сухая, линеарная. Изображенные на дальнем плане едущие верхом волхвы и пейзаж отсылают воображение к средневековым миниатюрам, а все живописное произведение своими яркими красками, прихотливыми линиями и утонченными формами напоминает искусство поздней готики.

Мастер любовно выписал детали: от богато украшенных одежд персонажей на первом плане до озерца с цаплей — на среднем и одеяний волхвов и их свиты вдали, но построил композицию так, что ее линии сходятся в одной точке — фигурке Христа, и тем самым передал глубину пространства. Кроме того, он стремился сделать образы полнокровными и отразить на лицах участников сцены их эмоции. Эти особенности свидетельствуют о наступавшем в североевропейской живописи Ренессансе.

В искусстве позднего Средневековья и последовавшего за ним Северного Возрождения были распространены композиции, изображавшие святую родню. Согласно средневековым теологическим концепциям святая Анна родила от троих мужей дочерей, вместе с которыми, а также с их детьми она и представлена в данной алтарной картине Гертгена тот Синт Янса.

Сама Анна, облаченная в розовое платье со светло-зеленым покрывалом, ниспадающим у нее с головы на плечи, сидит слева. Ее старшая дочь Мария держит на коленях Младенца Иисуса. Позади Анны стоят ее супруг Иоаким, бывший отцом Марии, и муж Богоматери — Иосиф. Ближе к центру сидит, развернувшись к молящимся вполоборота, Мария Клеопова, справа в темном плаще и бело-синем тюрбане стоит Мария Зеведеева. Ее отец, Саломий, и мужья сестер, Алфей и Зеведей, видны вдали, их дети, пятеро из которых стали апостолами, играют или занимаются другими делами. Справа, на первом плане, изображена двоюродная сестра Богоматери, Елизавета, с маленьким Иоанном Крестителем, который тянется к Христу.

Об искуплении Спасителем человеческих грехов здесь напоминают и вино, которое в центре композиции наливают в чашу Его малолетние кузены (в таинстве Евхаристии в вино пресуществляется кровь Христова), и стоящая на алтаре скульптура: Авраам приносит в жертву своего сына Исаака. Мастер, как тогда было принято, перенес действие в современную обстановку, нарядив участников сцены в костюмы своего времени и поместив их в интерьер наполненного светом готического собора. Художник выписал мельчайшие детали, передал и тяжесть парчи, и тонкость батиста, и блеск металла. Чистые, сияющие краски создают праздничный колорит, который выражает красоту божественного мира.

Полиптих, включающий в себя семь панелей, изначально находился в церкви Святого Лаврентия в Алькмаре. Мастер, чье имя точно не установлено, изобразил семь дел милосердия, совершая которые, согласно учению католической церкви, человек мог спастись. Христианин должен накормить голодного, напоить жаждущего, одеть нагого, похоронить умершего, приютить странника, позаботиться о больном и навестить заключенного. В таком порядке, слева направо, и расположены панели с представленными на них деяниями.

Художник подробно рассказывает о каждом — на первой панели женщина выносит из дома корзину с хлебом, а мужчина раздает его нищим, сидящий на земле калека и мальчик тянутся за булкой. На второй добрый горожанин разливает воду в плошки, подставленные калеками, а благодетельная женщина подносит наполненные кувшины. Третья живописная доска являет оборванного человека, которого другой, хорошо одетый, облачает в новый халат, а рядом, вероятно, жена сострадающего раздает одежду нуждающимся. В центральной части представлено погребение умершего монахами и творящийся в небе Страшный суд: восседает на радуге, опершись ногами на земную твердь, Христос, по сторонам которого стоят обращающиеся к Нему в молитве Богоматерь и святой Иоанн Креститель. В пятой композиции паломников, которых можно отличить по прикрепленным к их шляпам раковинам, приглашают в дом милосердные горожане. На шестой картине монахиня в монастырском лазарете дает лекарство больному, а другие недужные ждут своей очереди, поодаль в кровати лежит мужчина, у которого врач считает пульс. Наконец седьмая «иллюстрация» содержит небольшой рассказ о том, как в тюрьму являются сочувствующие люди, дабы утешить узников. Справа, под сводами темницы, стоит благословляющий Спаситель с увенчанной крестом стеклянной сферой, символизирующей Его владычество над миром.

Христос присутствует и в других композициях, Он виден позади голодных, жаждущих, оборванных, странников, больных, но почти сливается с группами этих людей. Тем самым художник подчеркнул, что, помогая страждущим, человек совершает богоугодные поступки. На задних планах большинства панелей помещены те же сцены, что и впереди, так закрепляется выраженная мысль, а заодно композиция развертывается в глубину. Действие происходит в городе, архитектура которого выстраивает пространство в каждом из семи случаев. Тщательно выписанные, красочные, проникнутые возвышенным настроением сцены воздействуют на смотрящего не назидательно, а непосредственно, самим своим духом.

Мастер из Утрехта Ян ван Скорел был представителем такого течения в нидерландской живописи, как «романизм», сочетавшего традиции североевропейского искусства и итальянского Возрождения. Особенности этого направления хорошо видны на примере данной картины.

Святая Мария Магдалина одета в роскошный наряд, напоминающий о ее прошлом блудницы и женщины, предпочитавшей земные радости. Художник облачил героиню в современное ему платье с пышными, расшитыми жемчугом рукавами, в батистовую рубашку. Ее волосы — светло-золотистые, по моде, существовавшей тогда в Нидерландах. О Востоке, откуда была родом святая, свидетельствуют надпись еврейскими буквами, идущая вдоль выреза платья, и покрывало с соответствующим орнаментом. В руках Магдалины изображен ее атрибут — сосуд с миром, которым она умащивала ноги Христа в доме фарисея и которое после Распятия несла к месту Его погребения вместе с другими женами-мироносицами.

Позади сидящей святой простирается светлый пейзаж, вызывая в памяти благодаря голубым горам и пышной растительности виды юга: романисты были привержены итальянскому духу в живописи. Кроме того, Мария Магдалина, обратившись к праведной жизни, свои последние тридцать лет провела в строжайшей аскезе, поселившись в горном гроте в южной Галлии, на территории современного Прованса (Франция). На изображенной слева высокой горе видны почти бесплотные фигуры — это ангелы. Они, согласно сборнику житий «Золотая легенда» католического монаха Якова Ворагинского, каждую ночь возносили святую на небеса. В их окружении она молилась перед смертью, приподнявшись над землей, этот момент и воплощен художником. По дороге к горе идет святой Максимин, он вместе со своей соратницей после распятия Христа проповедовал в Галлии и теперь направился к Магдалине, чтобы побыть с ней в ее последние минуты. Напоминающий работы венецианских мастеров того времени облик героини, изображение человека на лоне природы, передающей его душевное состояние, но существующей в качестве фона, — все это особенности романизма.

Утрехтский художник Абрахам Блумарт был католиком, много работал по заказу католической церкви, оставив после себя немало полотен на религиозные сюжеты (протестантские церкви не украшались картинами или фресками).

В данном случае мастер изобразил проповедь Иоанна Крестителя, пророчествующего о пришествии Мессии, но представил ее необычно. Фигура пророка находится в тени большого дерева с причудливо переплетенными стволами, а на свету показана странная компания людей: нарядная женщина кормит грудью младенца, рядом спит паренек, сидит обнаженный юноша, стоит барабанщик в камзоле и шляпе с пером. Слева расположилась еще одна женщина с ребенком, позади нее лежит, вероятно, бродячий торговец в красной шляпе. Данный персонаж, а также ухватившийся за ветку юноша, пастухи справа от барабанщика и люди вокруг Иоанна внимают его проповеди. Остальные занимаются своими делами, и, видимо, эти сценки из повседневной жизни привлекали живописца более всего. Фигура спящего мальчика, отмеченная сложным ракурсом, выглядит реалистично, но в изображении большинства героев автор проявил себя приверженцем маньеризма, придав им иногда вычурные позы.

В картине Блумарта много фантазийного, вроде женщины в желтом одеянии на первом плане, напоминающей античную богиню, или барабанщика в театральном костюме. Традиция отображать в картинах на библейские сюжеты реалии современной художнику жизни или его фантазии существовала в европейском искусстве давно и активно развивалась в XVII столетии. Интересно, что на холсте присутствуют два уходящих вдаль пейзажных вида, оба являются картинами в картине, но при этом создают впечатление единства друг с другом и остальным изображением.

Картины фламандца Рубенса, творчество которого является вершиной барокко, экспрессивны и динамичны. В данном случае это обусловлено сюжетом: художник изобразил шествие Христа на Голгофу.

Спаситель упал под тяжестью креста. Ему вытирает пот со лба святая Вероника, Богоматерь простирает к Сыну руки, Иоанн Евангелист поддерживает Ее, Симон Киринеянин несет крест, другой человек помогает ему. По сторонам идут женщины с детьми на руках, последовательницы Христа. Впереди скачут римские воины, на переднем плане ведут еще двоих осужденных на казнь. Люди поднимаются в гору, словно преодолевая невидимое препятствие, и это мощное усилие, как и сложные позы персонажей, создает в картине особое напряжение. Движение пульсирует, между первым планом и средним возникает пауза: Рубенс оставляет там пустое место. Далее разворачивается основная сцена, наполненная переживаниями ее участников.

Художник, живший в Италии и учившийся у ее мастеров, прибегнул к приему, который использовал Микеланджело Буонарроти в росписи ватиканской капеллы Паолина: срезал фигуры, помещенные у ближайшего края работы. Тем самым он приблизил их к зрителю, словно вовлекая его в евангельское событие.

О голландской бытовой живописи XVII века французский философ и историк искусства Ипполит Тэн писал: «От всего этого творчества веет гармонией; отдыхаешь, глядя на эти картины; душа художника так же, как и изображаемые им лица, уравновешена; кажется, что на его полотне все чувствуют себя легко и хорошо». Иллюстрацией к данным словам является представленная работа харлемского художника Моленара, тем более что на ней показано такое приводящее внутреннее состояние человека в порядок занятие, как музицирование.

Миловидная девушка сидит за верджинелом — клавишным струнным инструментом, на откинутой крышке которого изображена гуляющая на лоне природы пара. Ранее считалось, что на картине рядом со своей молодой женой, художницей Юдит Лейстер, Моленар запечатлел их детей, но, скорее всего, мальчик и девочка — брат и сестра живописца. Героиня, положив руки на клавиатуру, обернулась и смотрит на зрителя, словно приглашая его разделить благодушное настроение их компании. На заднем плане видно, как в дверь входит нарядно одетый мужчина, вероятно, сам художник, готовый присоединиться к импровизированному концерту. Изображение музицирующей семьи часто встречается в творчестве голландских жанристов и воплощает идею духовного родства близких людей.

Художник, творчество которого тесно связано с лейденской школой живописи, Терборх выбирал в качестве тем для своих работ жанровые сцены, но основным для него был не сюжет, а тончайшая атмосфера полотна.

На данной картине мастер изобразил девушку, стоящую спиной к зрителю и склонившую голову, отведя взгляд от смотрящего ей в глаза мужчины. Сидящая рядом немолодая женщина кажется равнодушной к происходящему и потягивает вино из бокала. Одно время полагали, что художник представил сцену поучения отцом дочери, работу даже называли «Отеческое наставление», хотя присутствующий здесь мужчина достаточно молод. Справа от него сидит собачка, которая, будучи помещенной в соответствующий контекст, трактовалась во времена Терборха как символ плотской любви. И наконец на заднем плане слева видна большая кровать, закрытая со всех сторон пологом. В Государственных музеях Берлина находится более поздняя версия этой картины, при реставрации которой выяснилось, что персонаж держит монету. Таким образом, стало ясно, что на полотне из Рейксмузеума отображено фривольное событие: жрица любви стоит перед молодым солдатом, который готов купить ее ласки, а женщина, якобы безучастная к этой торговле, на самом деле — сводня, уверенная в выгодном ей исходе дела.

Сцены со сводней и солдатом в доме свиданий часто встречаются в голландской живописи того времени. Но Терборх в первую очередь отобразил хрупкость и беззащитность героини, выписал ее нежную шею и мягкие волосы, собранные на затылке ленточками, серебристо-серое шелковое платье, одно из тех, в которые часто одевал женщин на своих картинах, и так подобрал и нюансировал цвета, чтобы они образовали мягкую и глубокую гамму. Терборх — художник не столько повествования, сколько затаенного восторга перед окружающим миром.

Голландский живописец, работавший в Амстердаме и Дордрехте, Николас Мае был одним из любимых учеников Рембрандта. От своего учителя он перенял любовь к контрастному освещению и теплому колориту. В картинах бытового жанра (мастер работал и над полотнами религиозного содержания и портретами) он оставался камерным художником, иногда склонным к поучениям и некоторой сентиментальности, как в этой картине.

На ней изображена пожилая женщина, прикрыв глаза, она читает молитву, в которой благодарит Бога за обед. Простая обстановка и пища — хлеб, масло, лосось, каша — соответствуют скромному и благочестивому образу героини. С противоположной от нее стороны стола видна кошка, которая уцепилась когтями за скатерть, пытаясь ее стащить. Но женщина не замечает этой шалости: таким образом Мае выразил мысль о том, что человек несмотря ни на что должен служить Богу. Предметы в нише также наделены смысловым подтекстом: песочные часы — символ быстро утекающего времени, которое нельзя терять христианину, а Библия и лампа символизируют божественный свет, льющийся в душу верующего человека.

Живопись Маса мягкая, словно тающая, и в то же время точная: достаточно посмотреть, как он выписал хлеб, фаянсовый кувшин или морщины на лице женщины. Трогательность и серьезность, наполняющие эту картину, соответствуют идее, которую художник в нее закладывал, — тихой и сердечной проповеди.

Изображение матери и ребенка часто присутствует в живописи голландских жанристов, входя в круг тем под общим названием «Дом». Не раз обращался к подобным сюжетам и Мае.

Художник запечатлел молодую женщину, заботливо смотрящую на своего спящего малыша. Она оставила книгу, которую читала, и качает одной рукой колыбель. Плетеную детскую кроватку с темным пологом и красным одеяльцем можно видеть в композициях с матерью, сторожащей сон своего дитя, написанных другими мастерами, соотечественниками Маса. Но на данном холсте женщина сидит в особой позе: она чуть склонила голову в сторону зрителя и вся подалась вперед. На полотне разливается словно исходящее от нее тепло, подчеркнутое мягким светом, озаряющим фигуры, и трогательностью ребенка.

Однако живописец не просто запечатлел сценку из повседневной жизни: картины на подобный сюжет вызывают ассоциации со Святым семейством, где тема материнства воплощается в любви Богоматери к Младенцу Христу.

Учившийся в Харлеме, затем живший и работавший в Делфте и Амстердаме, де Хох в своих работах периода расцвета принадлежит к делфтской школе живописи, мастера которой любили изображать картины повседневности голландских горожан, стараясь сделать символику не столь явной: их интересовала прежде всего сама жизнь.

Художник обратился к сюжету, часто встречающемуся в голландской живописи того времени: девушка, добивающийся ее расположения кавалер и женщина, принимающая участие в происходящем, но не подающая вида в своей заинтересованности. Девица выжимает в бокал сок из лимона, символизирующего греховное наслаждение с его яркой оболочкой и кисловатой сутью. Но подтекст в этом полотне почти не читается, уступая место уютной прелести изображенного: кирпичной кладке и черепичной кровле бюргерского домика, деревьям в саду, блюду в руках служанки, споласкивающей его в бочке с дождевой водой, бокалу с солнечным бликом, каналу, видному сквозь открытую калитку сада. Де Хоху интересен мир, каков он есть, точнее, каким он стал благодаря заботливым рукам голландцев. Выписанный мастером подробно, он в то же время производит впечатление единства.

Вдохновлявшийся мирными сценами бюргерского быта, де Хох изобразил на этой картине мать, дающую кувшин своему ребенку, мальчику, одетому в платьице.

Женщина подвернула верхнюю юбку, чтобы не испачкать ее, и надела нарукавники. Ее облик вызывает ощущение чистоты, внешней и внутренней, которое усиливается при виде фигурки опрятного, спокойного малыша. Действие на полотне происходит в задней части дома, возле чулана, откуда пошло второе название картины. В приоткрытую дверь видна передняя комната, а сквозь ее окно — кусочек улицы с домом напротив. Над дверью — лестница на верхний этаж, кроме того, возле окна, на невысоком помосте, устроенном для того, чтобы сидящему не дуло по ногам, стоит стул. Устроившись на нем поудобнее, кто-нибудь из хозяев мог смотреть на улицу: художник дал возможность зрителю представить себе еще и то, что увидел бы воображаемый персонаж. Таким образом, де Хох виртуально раздвинул пространство произведения. Он применил законы перспективы, всячески подчеркивая следование им, например, при помощи плиток пола. И, наконец, выписал мельчайшие детали интерьера, относясь к простым предметам обихода, как к драгоценностям.

Дом на полотнах мастера — не только уютное жилище благочестивого горожанина: он полон волшебства, тайн, словно увиден глазами ребенка, одухотворяющего в своем воображении каждый его закоулок и всякий находящийся в нем предмет. Жизнь человека и вещей проходит на картинах де Хоха в трогательном единстве. Это и есть признак высокой культуры — создание вокруг себя атмосферы, в которой можно вести достойное существование.

Чешский писатель Карел Чапек отметил важную особенность голландской живописи: «Эти картины написаны не для галерей, по которым ходят, а для комнат, в которых сидят. Голландское искусство открыло новую сторону жизни, отправившись домой и усевшись». Таковы и полотна Питера де Хоха: он работал для частных интерьеров и людей, спокойных и обстоятельных, потому видевших незаметную торопливому глазу суть вещей.

Художник запечатлел на данном холсте комнату, в которой сидит женщина, склонившаяся к ребенку и просматривающая его волосы на предмет чистоты. Дитя послушно уткнулось матери в колени, отставив ножку. В углу находится стенная кровать с плотными занавесками, рядом висит медное ночное судно, у окна с затворенными снизу ставнями стоит детский стульчик, возле выложенной делфтской плиткой стены примостилась плетеная корзина. На полу сидит собачка и смотрит туда, где сквозь открытую дверь видна выходящая в сад прихожая, в которую льется солнечный свет, ложась квадратом на пол. Комната, где находятся герои, наоборот, погружена в теплый полумрак, какой бывает в доме жарким, летним днем. Все краски горят красноватым тоном, апофеозом которого является алая кофта женщины. Создается впечатление, что в картине разлита мягкая, бархатная тишина.

Образ дома-рая, дома-храма, то есть священного места, который создавал на своих полотнах де Хох, в этой работе приобретает особый оттенок, поскольку занятие изображенной здесь матери символизирует заботу о чистоте души ребенка.

После переезда в Амстердам Питер де Хох продолжал создавать картины на любимые сюжеты — незатейливые сценки из жизни бюргерских домов. Однако он стремился следовать новым требованиям заказчиков, которые все чаще хотели видеть на полотнах богато одетых людей и соответствующие интерьеры.

На данном полотне изображены две женщины, складывающие выглаженное белье в шкаф. Хозяйка одета в отороченный мехом жакет, служанка — в жакет из атласа и юбку с золотистой каймой. Все здесь говорит о достатке обитателей дома: украшенный резьбой и вставками из черного дерева шкаф, картина в золоченой раме, статуя Персея, отделка оконной и дверной рам. В стороне от женщин мальчик, наряженный в платьице, гоняет клюшкой по выложенному керамической плиткой полу мячик. Сквозь дверной проем видна прихожая, а в ее открытую дверь — типичный голландский ренессансный дом с красно-белым фасадом, мощеная набережная и узкий канал, в воде которого отражается улица. Де Хох любил использовать в композиции обрамленный дверным или оконным проемом фрагмент городского пейзажа, в данном случае по сравнению с затемненной прихожей выглядящий сияющей картинкой.

Художник тщательно выстраивал многосоставное пространство холстов, нанизывал помещения, словно бусины, на нитку. Он впускал в изображенные жилища естественный свет разной интенсивности, и тот, проходя сквозь комнаты, преломлялся, как луч в магическом кристалле. Полотна кисти де Хоха написаны так, что рассматриваешь их долго, с удовольствием останавливаясь на лицах, одеждах, предметах обстановки, то есть на тех деталях, в которых, как известно, таится «всесильный Бог».

Голландский жанрист из Харлема Ван Остаде учился у Франса Халса, но испытал более сильное влияние другого его ученика, Адриана Броувера, хотя в отличие от него изображал жизнь простонародья без едкой насмешки, скорее, с легкой иронией и теплотой. В то же время оба продолжали традицию, которую развивал в своем искусстве Питер Брейгель — обращения к жизни человека немудрствующего. Но если в работах этого мастера присутствует высокая философия, то у ван Остаде видно, прежде всего, его любование своими персонажами.

В представленном произведении запечатлены крестьяне, проводящие досуг, как умеют, и весьма довольные им. Возле очага собралась компания: мужчина что-то рассказывает, держа в руке кувшин, вероятно, с пивом, остальные внимают ему. Кто-то развалился на стуле, кто-то, заслушавшись, на несколько секунд позабыл, что курил, кто-то набивает трубку. Ребенок, сидящий за невысоким столиком, что-то хлебает из миски под пристальным взглядом собаки. Вдали, в полутьме, которую слегка рассеивает льющийся из окна с дивным пейзажем лунный свет, виден еще один кружок собеседников. В живописном беспорядке валяются в помещении деревенской гостиницы всевозможные предметы обихода: курительные трубки, ложки, башмак. Непринужденная обстановка вторит благодушному настроению, в котором пребывают изображенные люди. Впрочем, в земных радостях для голландца тоже заключался смысл жизни.

Мастер из Лейдена Ян Стен в своей живописи обращался к сценкам из повседневной жизни, как правило, высмеивая пороки общества или просто указывая на них.

На этой картине, написанной в глубоких и теплых тонах, изображена молодая женщина, присевшая на кровать, чтобы раздеться. В ее позе и жестах видна усталость, на ногах заметны следы резинок от чулок, значит, дама долго не была дома. Но голландцы, современники художника, в обычной бытовой сценке видели ее истинный смысл. Красные чулки носили девицы легкого поведения, слово «kous» — «чулок» на тогдашнем уличном жаргоне означало женские половые органы или проститутку, а выражение «штопает чулки» могло подразумевать занятие любовью. Валяющиеся на полу домашние туфли, наполовину полный ночной горшок, подсвечник со свечой — все это в данном случае тоже имеет отношение к похоти и продажной любви. На подушке лежит собачка — пятнистый спаниель, бывший тогда самой модной породой, присутствующий на множестве полотен голландских жанристов. Хозяйка явно не ночевала в своей кровати, поэтому пес занял ее место.

В работах Стена нет морализаторства, он просто показывает одну непривлекательную сторону жизни, предлагая зрителю самому делать выводы.

Художник из Лейдена Габриел Метсю жил и в Амстердаме. В зрелые годы он работал в бытовом жанре, особенностью его произведений является умение увидеть в малом поэзию. Как и другие лейденские мастера, Метсю привносил в свои картины второй, символико-аллегорический план. Но в отличие, например, от Яна Стена, не углублял его, стремясь, прежде всего, как другой земляк, Герард Терборх, к тончайшему реализму. Все это хорошо видно в данном холсте живописца, изобразившего больного ребенка и его мать.

Бледное и худое дитя расслабленно лежит на коленях женщины, которая, заботливо смотря на него, держит своей сильной рукой его слабую ручку. На тумбочке стоит глиняная кружка с ложкой, на стене висят карта и гравюра с изображением Распятия: напоминание о жертве Христовой выявляет лежащую в основе картины добродетель — любовь к ближнему. Живописный язык, которым об этих высоких вещах говорит художник, прост и в то же время глубок. Сочетание белого, желтого, синего, красного, разнообразных оттенков зеленого и коричневого создает насыщенную и теплую цветовую гамму.

Лейденский художник Ян Стен, испытывавший интерес к эпизодам из жизни обычных людей, изобразил на этой картине вроде бы простую сценку: сидящая в кресле девушка прилегла на подушку, лежащую на столе, а мужчина, по-видимому, врач, считает ее пульс. Но Стен был насмешливым живописцем и проявил остроумие и на этот раз.

Хорошенькое личико «больной» не болезненно разрумянилось, глаза смотрят хитро, а ротик улыбается. На девушке — нарядные жакет и юбка, а врач одет для своего времени старомодно: на нем костюм театральных актеров, игравших в комедиях неумелых лекарей. На ножной грелке, из которой вытащена плошка с углями, стоит колба с мочой: исследуя ее, пытались определить, не беременна ли женщина, причем во времена Стена считалось, что этим методом пользуются шарлатаны. На стене висит лютня, символизирующая любовь, а стоящие на заднем плане ночной горшок и свеча, будучи изображенными в комнате, где находятся мужчина и женщина, — плотскую страсть. Еще не остывшие угли жаровни могут быть истолкованы как намек на сердечный пыл.

Таким образом, речь должна идти о мнимой больной, а вся сценка является одной из столь популярных в живописи голландских художников XVII века иллюстраций к пословице «Там лекарство не поможет, где замешана любовь». Известно, что Стен написал около полусотни картин о любовной горячке, занимавшей, кстати, ученые умы того времени и даже ставшей темой не одной докторской диссертации в Университете Лейдена.

В этой картине Ян Стен проявил свои способности рассказчика, бытописателя и наблюдателя человеческих характеров. Он изобразил сценку из жизни бюргерской семьи, которая встречает праздник Святого Николая, отмечающийся католиками, к коим принадлежал художник.

Мать, сидящая в центре, простерла руки к весело смеющейся девочке: малышка получила в подарок куклу и ведерко со сладостями. Рядом мальчик радуется подаренным клюшке и мячику, а его брат, стоящий левее, плачет: он обнаружил в своем башмаке розги «в награду» за непослушание. Сестра-подросток показывает остальным этот башмак, а бабушка, видимая на заднем плане, добродушно улыбаясь и маня бедолагу пальцем, отдергивает штору: за ней, наверное, спрятан подарок, который понравится внуку. Стоящий возле очага парень держит на руках малыша (у того в ручках — фигурный пряник, изображающий святого Николая) и показывает ему на дымоход, через который к детям попадают подарки от их небесного покровителя. Тут же, славя святого, поет мальчик лет шести. Отец семейства погрузился в свои мысли, видимо, вспоминая собственное детство.

Слева Стен написал праздничный натюрморт: имбирные пряники, медовые лепешки, вафли, орехи и яблоки в корзине. Справа, на стуле, также лежат всякие вкусности и монетки и стоит прислоненный к стулу праздничный, глазированный шоколадом хлеб в виде ограненного алмаза.

Воспринимавший окружающий мир юмористически художник представил на этой картине смешную сценку: в компании собравшихся за столом детей мальчик, взяв кошку за передние лапы, учит ее танцевать. Девочка играет на флейте, животное мяукает, двое сорванцов хохочут, а мужчина, заглядывающий в окно, ругается на озорников.

Но нестройный хор — лишь первый пласт изображенного. Не зря на стене висит лютня, часто присутствующая в картинах с музицирующими дамами и кавалерами. Данный инструмент символизировал любовь, которой вторят его небесные звуки. Выходит, что «концерт», разыгрываемый персонажами, — это пародия не только на полотна тогдашних голландских художников, в которых проповедовались идеалы возвышенной любви и семейной гармонии, но и тонкая насмешка над теми из собратьев Стена по кисти, кто придавал совместному музицированию влюбленных фривольный оттенок, то есть был не прочь пошутить в своих работах.

Мастер из Делфта Ян Вермер, работая в бытовом жанре, невероятно расширил его пределы. Художник был владельцем постоялого двора в центре города и неплохо знал человеческие нравы, но в живописи умел превращать реальность в поэзию. Ради этого он упрощал сюжеты своих картин, сводя их к передаче внутреннего отклика изображенного человека на какое-либо событие, на которое автор чаще всего лишь намекал.

На этом полотне запечатлена молодая женщина, читающая письмо, — мотив, не раз возникавший в живописи Вермера и других голландских художников. Но если обычно эпистола имеет отношение к любовному свиданию, то в данном случае дама явно ожидает мужа, поскольку по силуэту можно понять, что она беременна. На стене висит карта Голландии, распространенный атрибут голландского бюргерского дома того времени: маленькая страна превратилась в одну из ведущих мировых держав, и ее гражданам было чем гордиться, взирая на очертания родного края.

Наверное, муж изображенной уехал осваивать новые земли, может, и недалеко от собственного дома — голландцы буквально вручную приращивали территорию, отвоевывая сушу у моря, а благоверная ждет его. Юная жена слегка шевелит губами, читая заветные строчки. Она блаженно предвкушает встречу с супругом, и отсвет этого чувства лежит на ее лице. Во всей картине разлито такое спокойно-счастливое настроение, что, кажется, именно благодаря ему столь редкие в голландской живописи того времени голубые и синие тона выглядят теплыми. Впрочем, все дело в мастерстве Вермера: на белую стену сквозь невидимое окно небо бросает рассеянные солнечные отсветы, а синий стул — голубую тень, и нежный профиль женщины тает в световой дымке дня, когда бывает переменная облачность.

Кухарка, стоящая у стола и наливающая из кувшина в глиняную миску молоко, — вот и весь сюжет этой картины, от которой, однако, невозможно оторвать взгляд.

В данной работе проявился весь живописный талант Вермера. Художник любил чистые, насыщенные цвета, особенно желтый, синий, напоминающий о знаменитом делфтском фаянсе, и белый. Он помещал фигуры на фоне белой стены, которая служила своего рода экраном для остального изображения. Формы предметов мастер лепил мазками, но не такими выпуклыми, как, например, Рембрандт, и передавал любую фактуру: рыхлость и мягкость хлеба, глянцевитость фаянсового кувшина, шероховатость корзины, звонкость медного ведерка. Вермер позволяет ощутить даже, как льется долгой витой струей молоко или как бледным сиянием отсвечивает белая стена в лучах слабого северного солнца. Закончив «лепку» (позднее художника называли «гениальным гончаром»), он наносил на картину маленькие единичные мазки, точнее, светлые точки, в данном случае они видны на посуде, хлебе, женской кофте, отчего поверхность предметов выглядит светоносной.

Об особенностях вермеровского восприятия мира и его отображения написала историк искусства Н. Дмитриева: «Как будто вы надели волшебные очки, которые во много раз усиливают не остроту зрения, но чувственную восприимчивость к цвету, свету, пространственным отношениям, фактуре: все смотрится необыкновенно свежо и сильно. Или можно прибегнуть к такому сравнению: морские камешки выглядят мутными и мертвенными, когда они сухие, но погрузите их в воду — и они оживают: откуда берется яркая, богатая игра поверхности! Кажется, что Вермер проделывает нечто подобное с видимым миром, погружая его в особую среду, в какой-то чистейший озон или влагу, где исчезает мутная пелена, застилающая взор».

Вермер соединил в этой картине две темы, особенно привлекавшие голландских художников того времени: получение послания и занятие музыкой. Первая тема — письмо — позволяла психологически развить сюжет, углубить его, что так любил делфтский мастер. Вторая — музицирование — выразить гармонию человеческих отношений, к которой приводят совместные пение или игра на инструментах. В одной из своих работ живописец привел слова, написанные на латыни: «Музыка — спутник радости и врачеватель скорби».

Нарядно одетая дама держит в руке цистру, на которой, видимо, только что исполняла какую-то мелодию. Игра была прервана появлением служанки, принесшей письмо. Лицо хозяйки растерянно: тот, кого она ждала, скорее всего, не придет. О ком речь, подсказывают картины, висящие на стене: этот прием был излюбленным у голландских живописцев. На той, что внизу, изображено море с плывущим по нему парусником, намекающим на причастность этого человека к мореплаванию. Но у мачты корабля виден Амур, а само море в те времена символизировало любовь, моряк же — любовника, пускающегося в бурное чувство, как в путешествие по волнам. На верхней картине нарисован путник, одиноко уходящий по дороге. Теперь понятно, что даме не суждено встретиться с кавалером.

Вся сцена видна в проеме двери с откинутым занавесом, возле которого стоит стул с лежащими на нем нотами. Интерес к сложному, состоящему из разных помещений интерьеру Вермер заимствовал, скорее всего, у своего земляка де Хоха. Но сам по себе этот прием не слишком волновал художника: он использовал его, чтобы композиция, озаренная дневным светом и словно увиденная из темной комнаты, притягивала взгляд.

В творчестве этого представителя флорентийского кватроченто соединились ясность и подробность нидерландских картин, светлая, тонкая и экспрессивная живопись итальянских мастеров того времени и стремление возвысить человеческий образ, которое было свойственно Леонардо да Винчи.

На представленных парных портретах изображены мебельных дел мастер и музыкант Франческо Джамберти, основоположник династии зодчих и ваятелей да Сангалло, и его сын, архитектор, инженер и скульптор Джулиано. Перед отцом и сыном на нешироком парапете лежат предметы, символизирующие их занятия: у Джулиано — перо и циркуль, у Франческо — листок с нотами. К тому времени, когда сын попросил написать себя и отца, родитель уже умер, и художник изобразил его в профиль, как это часто делалось на посмертных портретах той эпохи. Джулиано сидит в более непосредственной позе и развернут к зрителю вполоборота, но если у его отошедшего в иной мир отца взгляд живой и вопрошающий, то сын выглядит отрешенным и погруженным в себя. На этом сложном психологическом контрасте и построены портреты, в которых родственники ведут внутренний диалог.

Позади них расстилается залитый солнцем пейзаж, на горизонте синеют тосканские холмы, и этот дивный мир на картине художника Раннего Возрождения напоминает о том, что у Бога все живы.

Наиболее известный художник из династии южнонидерландских портретистов, Поурбус Младший долгие годы работал во Франции при дворе Генриха Наваррского. На данном портрете, повторяющем хранящийся в Лувре, изображена жена властителя, королева Мария Медичи.

В соответствии с требованиями парадного портрета она представлена со своими регалиями: короной, горностаевой мантией, под балдахином. Колорит полотна состоит из темных тонов, оживляющего его красного цвета драпировок и светлых красок, которыми выписаны детали наряда. Богато украшенное одеяние королевы сияет золотой вышивкой, жемчугом, драгоценными камнями, вокруг царственной головы белым сквозным облаком стоит кружево воротника. Лицо Марии Медичи выражает присущую такого рода изображениям бесстрастность, но написано с большой долей реализма.

Халс является основоположником реалистического направления в голландском портрете. Он первым стал изображать заказчиков в неформальной обстановке и непринужденных позах, с живыми, чаще всего веселыми лицами, в свободной манере. Живопись мастера полна витальной силы, отличавшей искусство фламандцев, к которым по происхождению принадлежал Халс: вскоре после его рождения семья бежала из захваченного испанцами Антверпена и обосновалась в голландском Харлеме.

На этой картине художник запечатлел богатого торговца Изака Массу и его жену, дочь бургомистра, Беатрикс ван дер Лан. Портрет был заказан живописцу как свадебный, поэтому невеста с гордостью демонстрирует кольца — обручальное и надетое во время бракосочетания, а жених прижимает к груди руку: этот жест символизирует любовь и верность. Молодожены изображены в так называемом Саду любви, где виднеется статуя Юноны — древнеримской богини, покровительствовавшей браку, ходят ее птицы — павлины, и льется струя фонтана — символ плодовитости. Растения здесь тоже наделены смыслом: куст чертополоха, рядом с которым сидит Изак, означает мужскую преданность, плющ, здесь стелющийся по земле, — долг жены следовать за своим мужем, а виноградная лоза, обвивающая дерево, — вечную связь супругов.

Но символы отходят на второй план перед эмоциями изображенных людей: доволен жизнью Изак, кокетлива миловидная Беатрикс, их жесты выражают нежность, испытываемую влюбленными друг к другу. Свободными, открытыми и точно положенными мазками живописец передает фактуру тканей и листву, но лица пишет гладко, а кружева — мелко и тщательно. Халс умел отобразить и улыбку счастливого человека, и легкость облака, и блеск бархата. Французский художник и писатель Эжен Фромантен заметил: «Внезапное ощущение самой сущности вещей, безошибочное чувство меры, умение быть точным без разглагольствований, дать все понять с полуслова… быстрая, ловкая и строгая кисть… таковы в период расцвета таланта и творчества несравненные достоинства этого превосходного художника».

Халс первым стал рисовать портреты персонажей, находящихся в состоянии подпития и не только не стыдящихся этого, но приглашающих разделить их веселье. Таков и этот пьяница, разрумянившийся от обильного возлияния, с осоловелым, но счастливым взглядом протягивающий зрителю бокал с вином и что-то рассказывающий, неуверенно жестикулируя свободной рукой. Одет мужчина щеголевато, в костюм с тонкими кружевами, украшенный медальоном, шляпа заломлена набок. От его облика пышет жаром, и кажется, будто искры веселья рассыпаются вокруг.

Энергичному и полнокровному человеку соответствует живописная манера мастера: он лепит форму чувственным, видимым мазком, будь то лицо кутилы или кружевной воротник. Вблизи эта деталь костюма представляет собой вихри красочных пятен, но стоит отойти подальше — и из «беспорядка» рождается форма, настолько точно положены мазки. Художник умело передает любую фактуру: процарапывает слой краски, чтобы изобразить тончайшие волоски усов, несколькими линиями создает очертания бокала, точными ударами кисти наносит светлые блики.

В портретах Халса отразились жизненная сила голландцев того времени, их умение и работать в полную силу, и хорошо отдыхать, но главное — их реалистический взгляд на мир.

Художник из Утрехта, выходец из известной семьи живописцев, Геррит ван Хонтхорст некоторое время провел в Италии, где на него оказало большое влияние искусство незадолго до того умершего Микеланджело Меризи да Караваджо. Стремление Караваджо к правде жизни было характерно и для голландских мастеров, но любовь к полнокровным и в то же время приподнятым над повседневностью образам, а также к контрастному освещению утрехтский живописец заимствовал у своего «учителя».

В данной работе светотень достаточно мягкая, но формы вылеплены именно светом. Живописец изобразил выглядывающего из окна музыканта, который в одной руке держит скрипку и смычок, а в другой — бокал с вином. В ранней живописи Караваджо нередко встречались музицирующие юноши, у него есть картина, где ангел играет на скрипке, но те персонажи созерцательно и отрешенно внимают звукам музыки. Голландскому же искусству была свойственна передача искренней радости, поэтому скрипач словно приглашает разделить его настроение. Впрочем, здесь представлен не человек сам по себе, а, скорее, аллегория веселья: во-первых, перед зрителем ряженый — герой одет в фантастический костюм, а во-вторых, основное в картине — душевное состояние музыканта.

Ученик утрехтского мастера Абрахама Блумарта Хендрик Тербрюгген в возрасте пятнадцати лет попал в Италию, где испытал сильное влияние живописи Караваджо. На родине он стал одним из первых голландских караваджистов, переняв у итальянского творца, чье искусство тогда владело умами и душами молодых художников, его приемы: контрастную светотень, приверженность необычным ракурсам, в которых он изображал персонажей, и написание исторических личностей с простых людей. Все эти особенности нашли свое отражение и в этих фантазийных портретах древнегреческих философов.

Еще античные авторы противопоставили философию Гераклита Эфесского и жившего немного позднее Демокрита Абдерского, назвав одного «мрачным», а другого — «смеющимся». Художники последующих времен не раз изображали их вместе. На одном из этих портретов сидит, опираясь на земной глобус и развернувшись в профиль, Гераклит. Его лицо погружено в тень, но на нем хорошо видно биение беспокойной мысли, которую старается донести до невидимого собеседника философ. Впрочем, движение его руки безвольно, а по щекам текут слезы: герой оплакивает глупость людей. Демокрит же, его вечный оппонент, представлен с небесным глобусом и обращен к зрителю лицом. Он откровенно смеется над человеческим невежеством, сопровождая это соответствующим жестом. Нос мужчины покраснел, видимо, от выпитого вина. Оба персонажа напоминают людей из простонародья благодаря сильным и грубоватым телам, откровенной мимике и жестам. Фигуры занимают все пространство полотен, и чувствуется, как от обоих изображенных исходит мощная жизненная энергия, сила мысли, выраженная по-разному — в слезах и смехе.

Тербрюггена, обратившегося к образам философов, скорее всего, привлекала возможность передать противоположные человеческие состояния и свое отношение к миру. А мир, во всяком случае, материальный, на этих полотнах прекрасен: свет ласково ложится на мускулистые тела, рассеивается на стене, тонет и выныривает в бархате накидки Демокрита. Автор средствами выразительной живописи воплотил мысль, что жизнь сильнее рассуждений о ней.

За свою творческую жизнь Халс написал немало групповых портретов, бывших весьма востребованными в Голландии, где всевозможные объединения граждан активно участвовали в жизни общества. Художник в молодости состоял в стрелковой корпорации, или гильдии, одной из тех, что обороняли города во время войны и осуществляли разные почетные функции — парады, торжественные приемы — в мирное время. Впоследствии он не раз запечатлевал стрелков, один из таких портретов представляет роту капитана Райнера Раела и лейтенанта Корнелиса Михиелса. С легкой руки современника, который, отметив стройность изображенных людей, назвал картину «Компания худых», за ней закрепилось и второе название.

Члены стрелковой роты обратились к Халсу как к одному из лучших портретистов, и ему приходилось выкраивать время, чтобы для работы ездить из Харлема в Амстердам. Спустя три года заказчики поставили условие: если живописец не завершит картину в течение десяти дней, то получит за свой труд всего один цент. Обещанный вначале солидный гонорар составлял 1025 гульденов, но, несмотря на это и уже затраченные на поездки средства, мастер отказался. Тогда рота пригласила довести начатое до конца Питера Кодде, который не имел опыта работы над такими большими полотнами. В результате все написанное слева, вплоть до фигуры стрелка, стоящего вполоборота и одетого в светлые одежды, а также лица и руки других участников сцены принадлежат Халсу, остальное — Кодде. Хотя он и старался подстроиться под живопись своего предшественника, более гладкая и робкая манера письма выдает руку.

Бравые офицеры одеты в нарядные костюмы, украшенные разнообразными воротниками — от «мельничных жерновов» до мягко лежащих, отделанных кружевами. На груди капитана оранжевая лента, лейтенанта — желтая, в соответствии с цветами гильдии. Стоящий слева знаменосец держит оранжевое знамя, эта фигура на фоне словно горящего солнцем полотнища очень нравилась Винсенту Ван Гогу, который особо отметил картину земляка. Разнообразные позы изображенных, их лица с живой мимикой, в передаче которой Халс был умельцем, сочетание благородных темных и ярких, радующих глаз красок наполнили произведение энергией, присущей живописи мастера.

Художница из Харлема и единственная голландская женщина своего времени, принятая в гильдию живописцев, Юдит Лейстер училась у Франса Халса. От него она унаследовала широкую, свободную, но точную манеру письма и интерес к передаче сиюминутного настроения персонажей.

В данной ранней работе, напоминающей картину Халса «Шут с лютней» (около 1620–1625, Лувр, Париж), юноша весь отдался исполнению серенады и вдохновенно смотрит, видимо, на предмет своей страсти. Полуфигурные портреты, персонажи которых открыто выражают эмоции, были типичны для утрехтских караваджистов, повлиявших на Халса и его учеников, например для Хонтхорста. Свет, выхватывающий из мрака детали, — прием Караваджо, но если у него он магический и исходящий из непонятного источника, то большинство его последователей изображали конкретные светильник или свечу. На этом произведении не видно, что же бросает теплые отблески на лицо, плечо и руки музыканта, стену позади него, но вполне можно представить этот живой язычок пламени, рождающий ощущение волшебства и уюта, исходящее от картины.

И освещение, и постановочность сцены, и театральный наряд персонажа намекают на то, что перед зрителем спектакль. Но Лейстер умела сочетать игру и фантазию с передачей жизненной правды, что и подкупает в ее работах.

Представитель харлемской портретной школы Ян Верспронк запечатлел на данной картине девочку из богатой семьи, о чем свидетельствуют ее платье из дорогой материи, отделанное кружевами из золотых нитей, жемчужные украшения, веер из птичьих перьев, «взрослая» прическа.

Во взгляде темных глаз героини видны волнение и одновременно любопытство, выражение лица выдает желание послушного ребенка побороть страх перед неведомым миром взрослых, где существуют парадные портреты и художники, их пишущие. В этой трепетности, попытке юного создания представить из себя, как требуется, даму, нежном румянце и пушистых волосах, ненароком завернувшихся кружевах платья девочки заключена прелесть созданного при живом участии модели образа. Ощущения нежности, которой окутан облик изображенной, Верспронк добился и при помощи освещения — мягкого, теплого и рассеянного.

Дети на картинах голландских мастеров — это особый мир, не менее глубокий, чем мир взрослых: в стране, поставившей во главу угла уважение к человеку, ко всем испытывали неподдельный интерес.

Живописец лейденской школы Герард Терборх создавал не столько сюжетную, сколько чувственную, материальную, утонченную живопись. На этой картине художник изобразил девушку в крестьянском костюме, с непокрытыми волосами, забранными ленточкой — так ходили незамужние селянки того времени. Но в руке она держит листы со стихами, которые нередко читали на костюмированных праздниках. Поэтому здесь представлена не крестьянка, а, скорее всего, сестра живописца Гезина, чей облик — стройная фигурка, круглящийся профиль со вздернутым носиком — можно видеть и на других его картинах.

Девушка сидит, задумавшись, в расслабленной позе, и рассеянный дневной свет, проникающий в темное помещение, озаряет ее. Мастер любовно выписал щеку с легким румянцем, вдоль которой спадает прядь пушистых рыжих волос, нежную белую шею, точеный стан, затянутый корсетом. При помощи нескольких цветов — белого, желтого, черного и приглушенно-оливкового — Терборх создал удивительную живописную гамму, которая так же ласкает и радует глаз, как вид молодого и трепетного существа. На примере этого портрета видно, насколько голландские художники того времени стремились постичь человека, даже когда, казалось бы, просто любовались моделью.

В голландской живописи изображения детей встречаются часто: ребенок — и участник бытовых сценок, и модель для портретиста. В данном случае Терборх запечатлел двухлетнюю девочку, дочь торговца одеждой, Елену. Она стоит в пустом пространстве картины, озаренная рассеянным светом, и ничто не отвлекает внимания от маленькой фигурки и худенького личика с огромными, не по-детски серьезными карими глазами.

Малышка одета в такое же платье, какие носили женщины, только, естественно, меньшего размера, но из-за этой «взрослой» одежды она кажется старше своих лет. Художник построил колорит работы на основе излюбленных им цветов — белого, желтого, черного, золотистого и серого, варьируя оттенки и создавая сияющую, дышащую фактуру. В руке Елена держит гвоздику, которая часто встречается в портретах того времени: она символизировала воскресение и веру в жизнь вечную. Эта деталь усиливает тончайшую одухотворенность, которой овеян облик героини.

В жанре группового портрета, который был распространен в Голландии XVII века, работали многие художники. К живописцам этого рода принадлежал и Ван дер Хелст, создававший огромные полотна, например данное, насчитывающее двадцать пять персонажей.

Мастер изобразил стрелков амстердамской гильдии Святого Георгия, празднующих подписание в 1848 Мюнстерского договора — одного из тех документов, в которых после восьмидесяти лет войны между Испанией и Нидерландами окончательно признавалась независимость последних. Офицеры собрались в «Старом зале» своей штаб-квартиры за длинным столом, они едят, пьют и поздравляют друг друга, как капитан Корнелис Витсен и лейтенант Йоханн ван Ваверен. Их имена известны потому, что за веревкой барабана на первом плане виден листок со стихами, где описан банкет. Капитан держит в руке серебряный рог, украшенный фигурой покровителя гильдии — святого Георгия, сидящего на коне и убивающего дракона, что в данном случае символизирует победу Голландии над завоевателями. К тому же «рог изобилия» является символом процветания, которого желали своей стране собравшиеся за праздничным столом.

Ван дер Хелст работал над картиной больше года, писал портрет каждого из офицеров отдельно. Из-за этого персонажи не совсем связаны между собой, они почти не смотрят друг на друга, а больше на зрителя, но разнообразие поз, жестов и выражений лиц, а также верно переданная неформальная обстановка, царившая в этом зале, создают наполняющую полотно живую и веселую атмосферу. Художник передал особенности различной фактуры: вышивки, кружева, сукна, стекла, металлической кирасы капитана, в которой отражаются лица сидящих напротив него. Изначально холст был больше по высоте, о чем можно судить по цветной гравюре, выполненной в XVIII веке Якобом Катсом, но и в нынешнем виде картина производит сильное впечатление, в том числе и своей умело выстроенной многофигурной композицией.

Создавший немало портретов людей из высшего амстердамского общества, Ван дер Хелст запечатлел также бургомистра и его сына Герарда Андриеса. Если отец изображен в сдержанной, черно-белой колористической гамме, то портрет сына сияет красками.

Двадцатилетний Бикер-младший, полная фигура которого занимает большую часть полотна, сидит в горделивой позе: он уперся одной рукой в бок и смотрит на зрителя свысока, благо расположился на возвышении. От румяного лица юноши, обрамленного пушистыми волосами, словно исходит жар. По сравнению с современником художника Рембрандтом, много работавшим в жанре портрета, живопись Ван дер Хелста достаточно гладкая. Но тем не менее он умело передавал особенности различных фактур, что видно в данной картине: мерцает рыхлый бархат, переливается шелк и тонко светится кружево. Это парадный портрет, но оставляющий живое, человеческое впечатление.

Мастер из Харлема Цезарь ван Эвердинген работал в историческом и портретном жанрах, внося в свои работы разветвленную символику и аллегории.

На картине изображена богато одетая молодая женщина в жемчужном ожерелье и серьгах с камеями, в отороченном мехом манто, греющая руки над глиняной жаровней. Это, скорее, не портрет конкретной девушки, а одна из аллегорий зимы, которые были распространены в голландской живописи XVII века. Обычно художники представляли данное время года в виде пожилого мужчины, поскольку зима ассоциировалась с последним возрастом человека. Но выбор в качестве героини полотна цветущей женщины мог быть связан с тем, что жаровня с углями в искусстве того времени символизировала любовь, чей жар также согревает.

Раскаленные угли, прикрываемые тканью, которую дама накинула на руки, таинственно мерцают, будучи противопоставлены более сильному верхнему свету, заставляющему фигуру выплывать из темноты. Это освещение постановочное, театральное, напоминающее приемы караваджистов, вместе с достаточно обобщенным изображением человека и аллегорической основой делает работу примером голландского классицизма.

В живописи голландского художника из Кампена Хендрика Аверкампа преобладают зимние виды городов с заполненными людьми улицами и тем самым включающие в себя элементы бытового жанра. Такие картины мастера, особенно написанные в ранний период его творчества, еще во многом связаны с традицией XVI столетия, живописью Питера Брейгеля Старшего. Его влияние более всего заметно в данной работе, напоминающей брейгелевский «Зимний пейзаж с конькобежцами и ловушкой для птиц» (1565, Королевский музей изящных искусств, Брюссель), причем у Аверкампа воспроизведена и сама ловушка в зеркальном виде. Но здесь она не играет роли того символа, что у Брейгеля, искусство которого отличалось мощным притчевым началом. Работы кампенского художника занимательны, они радуют глаз и дают возможность увидеть жизнь, какой она была в те времена.

Так, в этом произведении изображен замерзший городской канал, на лед которого высыпало чуть ли не все окрестное население. Некоторые персонажи заняты хозяйственными делами, большинство же, как правило, богатые горожане, катается на коньках. Кто-то привязывает коньки к башмакам, кто-то болтает с приятелями, другие легко и радостно скользят по замерзшей глади вод. Аверкамп ввел в свой развернутый рассказ о веселой зимней жизни голландского города и анекдотические моменты, например мужчину, который так упал, что его шляпа улетела вперед. Тут же катаются на санях, снует нищий, просящий милостыню, бегает собака. Крыши домов уютно припорошены снегом, над трубой кирпичной пивоварни вьется дымок, а на ее балкончике виден человек, спускающий на веревке ведро в прорубь, чтобы набрать воды.

Пейзажисты того времени делали на пленэре наброски, а работали над картинами в мастерской, изображая увиденное по памяти. Отсюда, а также из-за неопытности молодого художника законы перспективы оказались немного нарушенными, но, несмотря на это, творение Аверкампа производит впечатление зарисовки из той повседневной реальности, что его окружала.

Ван Гойен учился у родоначальника голландского пейзажа Нового времени, живописца из Харлема Эсайаса ван де Велде. От своего наставника он унаследовал любовь к изображению неяркой, но величественной и наделенной своей прелестью родной природы, на лоне которой живут и действуют самые разные люди.

Тондо (круглые картины) «Лето» и «Зима» представляют типичные голландские виды того времени. На первом изображена слегка холмистая равнина, поросшая деревьями, с речкой, островерхими домиками, мельницей и церковью вдали. Ван Гойен, как и его учитель, строил композицию на сочетании горизонталей и вертикалей, в данном случае это река и огромный дуб в центре. Художник не мыслил пейзажа без человека, являющегося не стаффажем, а полноценной частью изображенного. В картине «Лето» на первом плане собралась группа беседующих людей, один из них сидит на лошади. Поодаль идет мужчина с мешком, крестьянин с гарпуном и его жена с корзинкой направляются к реке, по которой плывут лодки, и в большей видна крытая повозка, запряженная лошадьми. На второй картине, «Зима», возле замка по замерзшей реке едут сани с нарядной компанией, люди катаются на коньках, идут по своим делам или просто прогуливаются.

Ван Гойен тяготел к широкому, панорамному пейзажу, но данные работы особенные: в них есть нечто камерное и сказочное, что позволило бы им стать иллюстрациями к детским книжкам. Благодаря форме тондо зритель словно смотрит на запечатленный мир сквозь круглое окошко. Живопись здесь быстрая, часто автор создает форму несколькими мазками, а там, где изображает деревья, мазки легкие, летучие, и сквозь них просвечивает небо. В колорите этих картин чувствуются перемены, которые вскоре наступили в искусстве художника: он стал писать так называемые тональные пейзажи, построенные на тончайших оттенках нескольких близких цветов.

Данная работа Аверкампа относится к ноктюрнам — ночным пейзажам, встречающимся реже, чем дневные. Она являет собой особый вид искусства, сочетающего живопись и графику, которым также занимался художник.

Он нарисовал карандашом и тушью, пройдясь поверху краской, рыбаков в море в окружении волшебного голубого свечения лунной ночи. Яркая, полная луна освещает гладь воды, легкую стайку облаков, фигуры и предметы отбрасывают кружевные тени. На горизонте видно зарево от огней корабельной верфи. Лунное сияние, проникающее повсюду, голубовато-серебристый блеск, но главное — живописный прием, когда краски наносятся полупрозрачным слоем, — все это создает впечатление, что картина светится изнутри. Неспящие в ночи люди выглядят причастными к тайне, будто художник изобразил здесь некое священнодействие, а не привычный для голландцев труд.

То, что речь идет о нелегкой работе, видно по кряжистым, сильным рыбакам на переднем плане. Один стоит, упершись ногами в землю, напоминая могучий дуб, второй отдыхает, заложив руки в карманы, и от его позы также веет богатырским духом. Аверкамп умел сильными и точными росчерками пера передавать основное в человеке. Много позднее такими же способностями рисовальщика и живописца будет обладать его соотечественник Винсент Ван Гог, об искусстве которого вспоминаешь, глядя на этот рисунок.

В своих пейзажах Сегерс отображал не конкретные уголки Голландии, а виды, рожденные его фантазией. Такова и данная картина. На первом плане крутой откос с деревьями и кустарниками погружен в тень, создавая подобие кулис, из темноты которых открывается залитая светом «сцена». Взгляд скользит в глубину, сквозь разнообразные планы: желтоватый каменистый берег с домами и стоящими на дороге людьми, голубую ленту реки и зеленеющую долину с разъезженной дорогой и полуразрушенным замком, все более голубеющие дали, по сторонам которых встают скалы, к тающей в синеватой дымке горной гряде на горизонте. По мере продвижения вглубь освещение меняет интенсивность: от темного к яркому и постепенно гаснет, словно огни огромной театральной рампы.

Эта картина напоминает ренессансные пейзажи благодаря величию и мощи, а также той степени идеализации, что рождает ощущение космического размаха изображенного. В то же время это образец пейзажной живописи Нового времени: все здесь проникнуто драматизмом, написано со знанием законов световоздушной среды и, несмотря на то, что выдумано, должно быть отнесено к реалистическому искусству.

Работы Сегерса, в которых сочетаются фантазия и реализм, оказали влияние на создававшего пейзажи Рембрандта.

Изображение интерьера в голландской живописи, художники которой часто и с удовольствием помещали жанровые сценки в тщательно выписанные помещения, вылилось в самостоятельный жанр — передачи внутреннего пространства храмов. Первым из тех, кто стал в нем работать, был Санредам — мастер из Харлема.

Художник запечатлел лишь небольшую часть харлемского собора Святого Бавона, но передал высоту и величие здания. Сквозь колоннаду виден центральный неф с богато украшенным органом, красочность которого контрастирует с белыми стенами церкви. Ради того, чтобы подчеркнуть размеры сооружения, живописец заключил его фрагмент в рамку, роль которой играют колонны с аркой между ними, и изобразил центральный, более светлый неф увиденным из бокового, полутемного. Кроме того, в этом интерьере показаны люди, по сравнению с ними архитектура кажется гигантской. Рассматривающий красоты церкви мужчина или сидящая в тени колонны женщина с детьми оживляют картину. Дневной свет, заливающий собор и придающий огромному сооружению легкость, в христианской традиции ассоциируется с божественным светом.

В Голландии, жизнь которой тесно связана с морем, естественно возник такой тип пейзажа, как «марина», то есть картины, отображающей морские виды. Создавал их и Ян ван де Каппелле — художник, предприниматель и коллекционер произведений искусства.

Он изображал море со спокойной, гладкой водой, в которой отражаются громоздящиеся на небе облака, и кораблями, тихо идущими или стоящими на якоре. В данном случае они салютуют государственным деятелям, прибывающим на баркасе. Действие у живописца обычно происходит на рассвете или вечерней заре, то есть когда краски пейзажа становятся особенно нежными и играют разнообразными оттенками. Мастер передает и тончайшие валеры, окрашивающие сырой морской воздух, и ощущение тяжести мокрых парусов. Ван де Каппелле изобразил стреляющую пушку и таким образом соединил в произведении воду, огонь, воздух и землю, ведь судно — это тоже твердь, на ней можно стоять обеими ногами. Композиция строится на сочетании вертикалей мачт, прочерчивающих небо, с низкой линией горизонта, к которому уходит ровная водная гладь.

Все на этой работе погружено в точно переданную световоздушную среду, отчего воспринимается единым целым. Но в то же время художник проявил себя как подробный рисовальщик, выписав множество деталей: и резной нос баркаса, и нарядные одеяния плывущих на нем людей, и одежды тех, кто стоит на кораблях поодаль, и отражения в воде.

В голландском искусстве XVII века возникло особое направление — так называемый итальянизирующий пейзаж. Подобные полотна, как правило, создавали художники, побывавшие в Италии и навсегда оставшиеся под впечатлением от этой страны. Мастер из Утрехта Ян Бот посвятил свое позднее творчество изображению видов этой Мекки европейских живописцев.

Примером может служить данная картина с пейзажем римской Кампаньи, каменистыми тропинками, «прыгающей» по камням горной речкой. Вдали к горизонту уходят горы, голубая цепь которых тает в свете предзакатного солнца. Его золотистые, теплые лучи, заливающие окрестности, стремились передать все приверженцы «итальянизирующего» направления, поэтому их полотна отличаются от тех, на которых запечатлены виды Голландии, погруженные во влажный воздух. У Бота заметно влияние светлых, идилличных пейзажей французского «итальяниста» Клода Лоррена, с которым он подружился в Риме, и живописи старых итальянских мастеров, например Андреа Мантеньи, о чьих картинах напоминает спиралевидно поднимающаяся одинокая гора на среднем плане.

На то, что этот ландшафт увидел путешественник, намекает и фигура рисовальщика, сидящего рядом с прочими путниками, вероятно, делящимися впечатлениями от проведенного дня. Он положил перед собой лист бумаги и слушает советы пастуха, который, оживленно говоря, показывает вдаль, туда, где идут погонщики с мулами и садится солнце. В ту же сторону смотрят и пастухи на противоположном берегу речки, отчего возникает ощущение, что пейзаж привлек не только иностранцев: обитатели этой земли и сами любуются виденным много раз.

Живопись Паулюса Поттера соединяет в себе пейзажный и анималистический жанры: он изображал отдельных животных и целые стада возле ферм и на лоне природы. Тучные, сильные, чистые быки и коровы символизируют у него процветание Голландии, где человек своим трудом извлекал максимум пользы из окружающего мира.

На этой картине возле фермы на берегу залива пасется небольшое пестрое стадо. Мычит бык, лениво дремлют в тени деревьев коровы, одну из них доит крестьянка, идет пастух с кнутом, за ним бежит собака. Идилличный характер пейзажа идет от бывших популярными и веком раньше, и тогда изображений Аркадии — мифологической благословенной страны, где люди живут в согласии с природой. В работах мастера царят тишина и покой. Пространство на них залито неярким солнечным светом, деревья отбрасывают мягкие тени, в небе плывут легкие облака, и все это напоминает итальянизирующий пейзаж, который был распространен в голландской живописи. Но в картинах Поттера легко узнаются ландшафт его родной страны и изобильность, присущая этому краю.

Однако вдохновлявшее художника земное процветание имеет и возвышенный смысл, отсылая зрителя к библейской книге Бытия и тому сну фараона, где говорится про «семь коров, хороших видом и тучных плотью» (Бытие, 41:2). Этот образ соотносится с добром, праведностью, благоденствием, что противопоставляется греху и соответственно упадку. Голландцы того времени воспринимали материальный мир как проникнутый божественным разумом, видели в нем целесообразность, поэтому испытывали религиозное отношение к результатам человеческого труда. Этот взгляд выражали многие художники и, в частности Поттер, искусство которого повлияло на европейскую живопись двух следующих столетий.

Из сохранившихся тридцати с лишним работ делфтского мастера Яна Вермера только две принадлежат к жанру пейзажа, но являются отдельной страницей в истории голландской пейзажной живописи.

На небольшом произведении «Улочка» художник запечатлел, как считают исследователи, вид из окна собственного дома на богадельню, которая впоследствии была снесена. Возле открытой двери сидит женщина, занятая шитьем, у порога играют дети, а в проходе, ведущем во двор, другая женщина делает что-то по хозяйству. Фигуры написаны Вермером достаточно обобщенно, но производят живое впечатление, как и тщательно «вылепленные» детали: кирпичная кладка, плющ, увивающий стену соседнего дома, даже ручеек мыльной воды, текущий со двора. Художник внимательно относился к элементам картины, вводя, казалось бы, незначительные, например, канавку с текущим по ней ручейком, но эта деталь усиливает ощущение глубины, которым наделено изображенное пространство.

Уголок города умиляет почти домашним уютом, но над этим камерным пейзажем — высокое небо с плывущими по нему облаками, оно бросает голубые отсветы на булыжную мостовую и стены домов. Сочетание малого и большого, частного и всемирного было свойственно всей жизни Голландии, страны бюргеров — простых людей, расширявших мировые горизонты. Чувство этого единства и выразил Вермер в своей небольшой картине.

Живописец, работавший в Лейдене и Харлеме, Франс Пост несколько лет провел в Южной Америке, в поездке по которой сопровождал губернатора Бразилии принца Йоханна Морица Нассауского. Как и все художники, которых приглашали в подобные путешествия, он зарисовывал виды новых стран.

В одной из картин Пост запечатлел Олинду — бразильский город, красота которого когда-то поразила португальских завоевателей. Возле частично разрушенных строений на холме стоят местные жители. На переднем плане видна тщательно выписанная дикая природа Бразилии с ее экзотическими плодами и диковинными представителями фауны: муравьедом, броненосцем, ящерицей, игуаной, большой лягушкой, обезьяной, сидящей, подобно человеку, птицами с красочным, райским оперением в густой листве. Эти помещенные на первый план животные и пернатые напоминали бы страницы из путеводителя, если бы не выглядели так естественно в своей среде обитания. Вдали голубеют холмы и воды, и надо всей этой южной землей раскинулось жаркое небо.

Несмотря на суховатость и подробность живописи, полотно, передающее топографические и этнографические подробности, — не просто картинка из туземной жизни. Оно создает ощущение далекого цветущего края, отблеск того рая на земле, откуда человек был изгнан, но следы которого искал на протяжении столетий.

Рейсдал, живший в Харлеме и Амстердаме и учившийся живописи у дяди, пейзажиста Саломона ван Рейсдала, также посвятил свое творчество изображению голландской природы.

В данной картине художник использовал обычные для него композиционные приемы: ландшафт простирается на уровне глаз смотрящего, но взгляд прежде всего останавливается на высоком сооружении, находящемся вдали. Это ветряная мельница, на которую взираешь снизу вверх, отчего возникает ощущение головокружительного величия пейзажа. Она возвышается на фоне неба, бурного и облачного, на нем темными силуэтами вырисовываются ее огромные крылья. По небу бегут облака, бросая на землю гигантские тени, перемежаемые пятнами света, и все это означает, что день ветреный, но мельничные крылья неподвижны, как и паруса стоящего на воде корабля.

Живописец создавал пейзажи не в один присест и не на пленэре — художники, работавшие в этом жанре, подобное не практиковали, а рисовали в основном в мастерской по наброскам и памяти. В данном случае Рейсдал, скорее всего, написал летящие в вышине «горы» уже в конце работы, чтобы внести в картину высокую, драматическую ноту. Он отразил на полотне суть жизни любого голландца: его землей властвуют стихии, например вода, точнее, море, у которого постоянно надо отвоевывать землю, но природа может служить человеку, сосуществуя с ним.

Амстердамский живописец Мейндерт Хоббема учился у Якоба ван Рейсдала и, подобно наставнику, создавал на своих полотнах образ наполненной жизненными силами голландской природы, но в его работах почти нет драматизма и все соответствует человеческой мерке.

Небольшое, приземистое сооружение под красной черепичной крышей, которое не раз писали и Хоббема, и его учитель, выглядит неотделимым от окружающей природы не только потому, что такая мельница не существует без воды: она кажется вросшей в эту землю, придающей пейзажу законченный вид и одухотворяющей его. Плотина, огромное колесо, льющаяся вода — все эти результаты человеческих трудов занимают такое же место, как и деревья с раскидистыми, кудрявыми кронами, мягкие холмы, уходящие к горизонту, или белые пухлые облака в светлом голубом небе. Люди здесь, несмотря на то, что их фигуры малы, — не стаффаж: изображение является небольшой жанровой сценкой, усиливающей ощущение камерности, вызываемое пейзажем. Этот вид был отображен художником, испытывавшим к своей стране чувство простой и искренней любви.

Живописец из Харлема Геррит Беркхейде создал немало городских видов, сосредоточившись на них в поздний период творчества. Это типично классицистические пейзажи: тщательно выписанные, уравновешенные, со строгим соблюдением перспективы. В данном случае художник запечатлел один из амстердамских каналов с новыми богатыми домами на набережной: например, тот, на фронтоне которого видны статуи, принадлежал бургомистру. Четкую линию зданий мастер разнообразил игрой освещения. Правая сторона улицы, занимающая большую часть картины, находится в тени, но там видны все особенности архитектуры и люди на мостовой. Иногда солнечный свет разрывает этот полумрак — в местах, где дома еще не построены и торчат недавно вбитые сваи. Противоположная сторона канала залита солнцем.

Небо с легкими облаками отражается наряду со строениями в воде, но они не играют у Беркхейде такой роли, как земля, город и архитектура. Деяние рук человеческих в век разума и просвещения ценилось больше творений природы. Но самого человека в произведении почти не видно, поэтому созданное им выглядит возникшим благодаря общей могучей воле. Пейзаж торжественный и величественный, что отражает дух, царивший в Амстердаме XVII века: город бурно рос, и в этот стремительно развивавшийся центр со всей страны и из-за ее пределов стекались люди.

Работавший в Харлеме художник Флорис ван Дейк одним из первых стал писать так называемые завтраки — натюрморты с изображением сервированного, как правило, на одну персону стола. Его картины отличаются достаточно свободным расположением предметов и тщательной передачей фактуры.

Все это видно и в данной работе. Поверх восточного ковра наброшена камчатная скатерть с вытканным рисунком, а на ней стоят ваза с яблоками и грушами, фарфоровая тарелка с виноградом, керамический кувшин, бокал с вином, лежат орехи. В центре композиции громоздятся горкой сыры.

Живописец старательно выписал матовость сыра, влажность винограда, зеркальный блеск оловянного блюда, в котором отражается яблоко, выделку скатерти. Пространство картины наделено глубиной, она создается самой плоскостью стола (зритель смотрит немного сверху) и усиливается такими деталями, как стоящее на краю блюдо с яблоком и свисающая кожура. Все части изображенного выглядят совершенно законченными и независимыми друг от друга, но в то же время соединяются в одну композицию, выдержанную в насыщенной и тонкой цветовой гамме.

Помимо того, что этот натюрморт попросту красив и благороден, он, вероятно, наделен и неким символическим смыслом, недаром изображены орехи целые и расколотые, фрукты свежие и подсохшие, хлеб мягкий и сухой. Эти параллели могут напоминать о бренности земной жизни, а круги сыров, лежащие один на другом, — о невоздержанности, в которую нередко погружаются люди, вспоминая о том, что все проходит. Вино, виноград и хлеб напоминают о таинстве Евхаристии, то есть причастия, когда они пресуществляются в кровь и тело Христовы.

«Завтраки» харлемского мастера Питера Класа предназначались, как все подобные натюрморты, для интерьеров богатых домов и поэтому отображали соответствующий быт. На этой картине художник представил изысканно сервированный стол с дорогой камчатной скатертью, серебряной и фарфоровой посудой, кубком из раковины наутилуса, устрицами, виноградом, оливками и пирогом, украшенным неощипанной индейкой. Здесь можно видеть и изящный оловянный кувшин, и рюмку с вином, и ягодный пирог, и лимон, и кулек с пряностями. Тот, кому предназначался этот завтрак, уже отведал кушаний, оставив следы живописного беспорядка.

Клас довольно-таки свободно расставил предметы и особое внимание уделил передаче материальных свойств каждого, игре света на поверхности: в начищенном до блеска кувшине отражается то, что стоит на столе, и даже часть комнаты, исходящим изнутри сиянием светится раковина кубка, вино в рюмке отбрасывает на скатерть желтоватый рефлекс, сочен лимон, дымчат виноград, гладка тонкая скатерть, мягок и пушист поглощающий свет ковер. Художник передал тайную жизнь предметов, наполненное существование вещественного мира, который ценили соотечественники мастера, видя в нем результат человеческого труда. В их понимании вещи слишком тесно сосуществовали с людьми и несли в себе метафизические качества, раскрывали глубинные законы жизни. Смысл изображенного в данной работе, возможно, состоит в том, что обильность земных, плотских наслаждений когда-нибудь заканчивается, остается только красота, то нематериальное, жизнь чего и должен продлить живописец.

Хеда, как большинство художников харлемской школы, работавших в жанре натюрморта, создавал «завтраки». Его картины отличаются обилием тесно поставленных разнообразных предметов, которые словно ведут друг с другом разговор. Этим произведениям присуща непосредственность, создающая впечатление, что человек, наслаждавшийся едой и питьем, только что вышел из комнаты.

В данном случае Хеда изобразил наброшенную на край стола скатерть, рядом — смятую салфетку, а поверх них и прямо на столе — бокал с недопитым вином, оловянный кувшин с откинутой крышкой, опрокинутую чашу на ножке, солонку, маленький стеклянный кувшинчик, блюдо с устрицами, вокруг которого валяются пустые раковины, кулек специй, хлеб, лимон, упавшую рюмку и, наконец, возвышающийся надо всем позолоченный кубок. Видно, что это завтрак состоятельного человека. Оттого, несмотря на весь беспорядок, натюрморт производит впечатление благородной трапезы, отмеченной живописной небрежностью, свойственной богатому быту, которую умели подмечать харлемские мастера. Кроме того, картина написана в утонченном колорите, словно погруженном в серебристый свет, построенном на сочетании разных оттенков коричневого, оживляемом лишь белизной скатерти и салфеток и яркостью лимона. Хеда первым начал работать в стиле «монохромного» натюрморта, получившем большое развитие.

Но за видимым планом скрывался другой, символический, который хорошо понимался людьми XVII века. Упавшие предметы и мятые драпировки напоминают о бренности бытия, раковины устриц, являющихся символом плотских наслаждений, разбросаны вокруг как нечто, обратившееся в прах и тлен. И весь натюрморт производит впечатление сиюминутности земных наслаждений, за которыми обычно стоит разочарование, подобное внешне яркому и привлекательному, но кислому лимону. Но Хеда вводит в картину тему Евхаристии, к которой часто иносказательно обращались голландские мастера, то есть причастия кровью и телом Христа, напоминанием о чем служат находящиеся здесь вино и хлеб. Тем самым автор дает понять, как человек может победить бренность бытия.

Тип натюрморта, который развивал Калф, называется «десерты», и состоят такие композиции из роскошных предметов, рассказывающих о богатстве заказчика.

В данном случае художник изобразил серебряный кувшин, бокал с вином на позолоченной подставке, глубокую фарфоровую тарелку с фруктами. Игра света и цвета — вот что интересовало его, использовавшего сочетание желтого, белого и синего. У Калфа лимон отражается в начищенном боку кувшина, серебро блестит рядом с тускло сияющей позолотой, мякоть лимона сверкает каплями сока, в полутьме мерцает вино в бокале. Все будто живое, фрукты словно источают запах и даже вызывают ощущение их вкуса, но вытянутая по вертикали форма полотна, а также изображение всей постановки, увиденной немного снизу, придают «вес» предметам, возвеличивают их.

Создав образ полнокровной земной жизни с ее чувственными наслаждениями, живописец, однако, ввел в композицию карманные часы: они лежат справа, их можно заметить лишь после того, как глаз насладится пиршеством красок. Стеклянная крышка откинута, словно кто-то только что смотрел на циферблат. Часы, символ уходящего времени, напоминают о том, что плотские удовольствия не вечны.

Немец Абрахам Миньон учился у голландского мастера Яна Давидса де Хема и жил в Утрехте. От наставника, ассистентом которого он был долгое время, художник унаследовал любовь к цветочному натюрморту.

На представленной картине изображены живописно стоящие в вазе цветы: пионы, маки, гвоздики, ирисы, тюльпаны, нарцисс. Большинство из них полностью раскрылось и пребывает в восхитительном состоянии равновесия, являя миру свою полуденную красоту. Нежные вьюнки обвивают сильные стебли, колосья щетинят усики. Здесь же ползают и летают осы и мухи, сидит большая бабочка и любопытная улитка свесила рожки, словно желая рассмотреть со всех сторон большой красный цветок. Но в стороне от этого великолепия лежат карманные часы с голубой лентой, напоминающие о течении времени, и сами срезанные цветы, которые, увы, недолговечны, намекают на то, что все проходит.

Однако в Голландии оттого и были так популярны цветочные натюрморты, что жители этой страны, одни из самых культурных в ту пору, знали: наиболее ценное в жизни — это вещи невесомые, духовные, поэтому любовь, веру, дружбу, знание и истину они искали в первую очередь.

Основной темой в творчестве Рембрандта был человек — это божественное начало, помещенное в земную оболочку. Художник пристально вглядывался в его естество и оттого оставил такое количество портретов, в том числе и своих собственных: в ком он мог искать ответы на самые волнующие вопросы, если не в себе самом? В результате мастер запечатлел себя более чем на восьмидесяти картинах, рисунках и офортах.

В данном автопортрете, одном из ранних и небольшом по размеру, Рембрандт отобразил свой горячий и пытливый взгляд. Волнению, которое чувствуется в этом юноше, словно вторят пышные вьющиеся волосы. На лице изображенного играет молодой румянец, хорошо заметный потому, что щека портретируемого освещена. Светотень, ставшая едва ли не главным выразительным средством в живописи автора, здесь еще является предметом его опытов, и вполне удачных: художник сумел передать характер модели, чье лицо находится в тени. В дальнейшем он, работая над портретами, помещал и себя, и других на свету и создавал впечатление, будто сияние исходит от людей.

Портрет своей возлюбленной Рембрандт написал в годы, когда его жизнь складывалась счастливо. Одним из источников счастья была Саския, племянница амстердамского торговца картинами, в доме которого жил тогда художник. В момент создания этой работы девушке было двадцать лет.

Из полутьмы выступает нежное лицо с живыми карими глазами. Трепетное письмо мастера передает и шелковистость белой кожи с девичьим румянцем, и пушистость волос, и прелесть всего облика. Рембрандт, питавший пристрастие к изображению людей в фантастических одеяниях, представил Саскию с необычным для своего времени покрывалом на голове. Он тщательно отобрал детали, они подчеркивают нежность и красоту молодой женщины: тонкая диадема в прическе, тускло мерцающее жемчужное ожерелье, простая и изящная сережка, вышивка цвета старинного золота по вырезу темного платья. В данной картине видны особенности, которые будут свойственны портретам Рембрандта: ничто не отвлекает внимания зрителя от лица человека, образ создается при помощи тончайшей живописной ткани, причем в лепке формы большую роль играет свет, и, главное, здесь нет самодовлеющих приемов — только искренность в отношении к модели.

Живописец и его возлюбленная поженились спустя год после написания картины. С тех пор Саския в течение почти десяти лет, до своей ранней смерти, была музой художника, он оставил немало ее изображений.

Рембрандт часто обращался к сюжетам из Ветхого Завета, дававшим богатую пищу его художническому воображению. Человеческая жизнь, со всем ее земным прахом, но окрашенная и приподнятая постоянным присутствием Бога, — вот тема библейских картин мастера. В данной он изобразил Иеремию, оплакивающего разрушенный, как и предсказывал пророк, Иерусалим.

Пророк сидит на каменистом склоне, позади которого видны развалины города. Удивительно, как еще молодой живописец — Рембрандту на момент создания работы было двадцать четыре года — сумел передать усталость и отчаяние пожилого человека, чувствующиеся в отяжелевшей фигуре Иеремии, в том, как он подпер рукой голову, в невидящих от слез глазах. Это один из тех ранних образов старых людей, которые автор писал до конца своих дней, любуясь старостью как кладезем красоты и знаний. Иеремия Рембрандта мудр и красив, на его облике лежит отсвет божественного сияния.

Изображенная на данной картине Рембрандта пожилая, погруженная в чтение Библии женщина — это пророчица Анна. В Евангелии от Луки, в том месте, где повествуется о принесении Иосифом и Марией Младенца Иисуса в храм, сказано, что она была «вдова лет восьмидесяти четырех, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь. И она в то время, подойдя, славила Господа и говорила о Нем всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме» (Лука, 2:37–38).

Рембрандт представил праведную Анну в современной художнику одежде, но в головном уборе восточного типа, вышитом золотой нитью. Освещенная рука, изображая которую мастер передал морщины и голубые прожилки, настолько трепетна и одухотворенна, что «говорит» о персонаже не меньше, чем лицо праведницы, находящееся в тени. В ранний период творчества, когда и была написана работа, Рембрандт изучал возможности света и тени, знание которых пригодилось ему в дальнейшей работе.

Предполагают, что в образе Анны запечатлена мать живописца: изображенная похожа на нее внешне, об этом можно судить по портретам женщины, созданным сыном и его учениками. К тому же живописец во многих картинах представлял близких различными историческими, мифологическими и библейскими персонажами, словно примеряя на простых людей великие судьбы.

Рембрандт создал большое количество пейзажей, как живописных, так и графических. Почти все они полны драматизма, присутствующего и в других картинах мастера зрелого периода.

Здесь изображена природа в начале грозы. Яркая вспышка неведомого света озаряет кусок пейзажа, который вот-вот будет поглощен тьмой от затягивающих небо, висящих клоками страшных туч. Световой поток, вырывающий из мрака предметы и людей, был характерен для живописи художника, на этом противопоставлении он создавал свои работы. Слева изображены путники, которые вылезают из телеги, спеша укрыться от непогоды в таверне, люди, плывущие в лодке, причаливают к берегу. И только один человек, подходящий к мосту, продолжает свой путь, идя навстречу грозе. Но край тучи обрызган отсветами невидимого небесного сияния, и эти оранжевые сполохи веселят душу.

В те времена в окрестностях Амстердама не было таких каменных мостов. Вероятно, автор увидел его в окружении деревьев на гравюре Яна ван де Велде и обыграл это изображение в своем пейзаже, реалистическом и фантастическом одновременно. Картина рождает ощущение волшебства, а люди на ней словно олицетворяют различные человеческие состояния перед лицом стихии. Из них лучше всего виден упрямый путник — воплощение человеческой сути Рембрандта.

В Голландии, где был силен дух коллективизма, представители различных обществ любили заказывать художникам групповые портреты. Такой заказ от корпорации амстердамских стрелков получил и Рембрандт, ему заплатили немалую сумму — 1600 флоринов. Всего предстояло запечатлеть восемнадцать человек стрелковой роты, находившейся под командованием капитана Франса Баннинга Кока. Живописец обманул ожидания добропорядочных бюргеров, и в результате на свет явилось необычное полотно.

Каждый из заказчиков таких портретов хотел видеть себя изображенным в наиболее выгодном свете. В центре автор представил командира и лейтенанта Виллема ван Рейтенбурга, но остальных разместил в соответствии со своим замыслом. Рота не просто позирует: члены корпорации выступают в поход против неприятеля, хотя на большинстве изображенных — нарядная, больше подходящая для пирушки одежда. Капитан отдает приказание лейтенанту, барабанщик бьет в барабан, и все участники сцены находятся во взволнованном состоянии. Движение, которым охвачено все, вот-вот выплеснется за пределы работы, туда, куда указывает рука командира и направлена алебарда лейтенанта. Рембрандт добавил в картину выдуманных персонажей, прежде всего девушку-карлицу в золотистом платье и с курицей у пояса, озаренную ярким лучом света. Что это за персонаж и зачем он здесь, неизвестно: скорее всего, героиня нужна была художнику в качестве светового пятна, перекликающегося с фигурой Ван Рейтенбурга. Кроме того, это порождение фантазии мастера усиливает ощущение волшебства, которое вызывает картина.

Необычный эффект полотно производит и благодаря освещению, напоминающему театральное. (Впоследствии картина недаром получила название «Ночной дозор», хотя действие происходит около двух часов дня.) Нарядная одежда стрелков, их размещение, словно на сцене, антураж, вплоть до висящего на колонне огромного зеркала, также создают впечатление, что перед зрителем спектакль, вызывая в памяти строки Уильяма Шекспира о том, что весь мир — театр. Рембрандт отдался игре воображения, но заказчики ее не оценили. Они решили повесить полотно в меньшее по размерам помещение, предварительно обрезав холст со всех сторон. С той поры мастер, чье искусство ранее совпадало с ожиданиями бюргеров, щедро вознаграждавших его и любовью, и деньгами, шел по пути художника-одиночки, верного только своему таланту.

Художник любил изображать на своих полотнах близких людей в самых разных образах. В данном случае он написал портрет сына в одежде францисканского монаха, хотя Титус не имел отношения к монашеству и, кроме того, был протестантом. Но католический святой Франциск Ассизский почитался в кальвинистской Голландии за проповедь скромной жизни, посвященной служению Богу. Образ Франциска, умилявшегося всем божественным созданиям, очень подходил нежному, глубокому мальчику, каким был сын живописца.

Он облачил его в темное одеяние, фон сделал погруженным в полумрак, из которого едва выступают стена и куст. Таким образом, Рембрандт притягивает взгляд зрителя к лицу изображенного. На нем выделяются бархатные карие глаза и ярко-алый рот, но оно бледно, в чем видны следы слабого здоровья юноши: он, скорее всего, как и мать, страдал от туберкулеза, отчего умер в возрасте двадцати семи лет. Молодой человек ушел в свои мысли, его взгляд ласково-созерцателен, и от всего облика изображенного исходит невидимое, но ощущаемое излучение. Христианство учит, что в слабости заключается сила человека, поэтому так притягателен образ Титуса, созданный кистью его отца.

Желание постигать природу человека часто заставляло Рембрандта прибегать к режиссерским приемам: художник наряжал портретируемого в необычные одежды и воображал его тем или иным персонажем из мифологии или истории, особенно Священной, как в данном случае. На этой картине он представил себя в образе апостола Павла.

Из загадочной, клубящейся тьмы выступает лицо, на котором играют свет и тень, с открытым взглядом находящихся в тени глаз и высоко поднятыми бровями, отчего лоб изборожден морщинами. На голове у «Павла» тюрбан, напоминающий о восточных землях, где родился апостол, и о том, что художник имел пристрастие к экзотическим одеждам. Из-под тяжелого плаща торчит рукоятка меча, атрибута святого, который, проповедуя христианство, действовал по слову Христа из Евангелия: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч…» (Матфей, 10:34). Однако этот предмет напоминает и о том, как был казнен апостол за свою веру. В руках у изображенного — письма, из тех, что Павел писал членам созданных им христианских общин, в данном случае ефесянам, и эти листы, как и голова «апостола», освещены.

Во всей зрелой живописи художника свет, здесь — божественный, создает форму. Красочный слой от темных мест к освещенным повышается, становясь, например, в изображении тюрбана длинными, плотными мазками, которые сияют. Рембрандт создал образ земного человека, приобщившегося к тайне, будучи призванным Богом на служение.

Название этой картине было дано амстердамским коллекционером, который считал, что на ней изображена сцена, предшествовавшая еврейской свадьбе: отец надевает дочери на шею ожерелье. Но позднее от этой версии отказались: здесь представлены влюбленные, что видно по затаенной чувственности, которая сквозит в их жестах — в том, как мужчина касается плеча и груди женщины, как она дотрагивается кончиками пальцев до его руки. При этом оба они погружены в светлую задумчивость, и «диалог», как часто бывало у Рембрандта, ведется при помощи рук.

Скорее всего, это библейские персонажи, например Исаак и Ревекка или Иаков и Рахиль, в образе которых художник запечатлел конкретных людей. Он водил дружбу с амстердамскими евреями и нередко черпал вдохновение в книгах Ветхого Завета, внося в эти сцены пряную красоту Востока, наряжая персонажей в соответствующие одеяния. В данном случае одежды европейские, хотя для времени художника и старомодные, скорее всего, выбранные им из тех, что он покупал в лавках амстердамских антикваров. Они так таинственно переливаются всеми оттенками золотого и красного, что напоминают о древних землях. Изобразив фигуры словно выступающими из тьмы, живописец придал картине еще больше загадочности.

Но едва ли не самое удивительное в этом полотне — это живопись мастера, то, как он творит краской. На примере данной работы видно, насколько были безграничны возможности Рембрандта. Лица написаны тонкими и жидкими мазками, дающими гладкую поверхность, а наряды и украшения — красочными точками, ломаными линиями, кляксами, при помощи которых художник передал ощущение самых разных фактур: тяжесть парчи, воздушность кисеи, теплый блеск золота и глубокое мерцание драгоценных камней. Если присмотреться к ожерелью женщины, можно даже услышать глуховатый, скрежещущий звук, с которым трутся друг о друга жемчужины. В некоторых местах вдруг вспыхивают маленькие световые вихри, и кажется, что в них сгущена энергия всего полотна.

Данный групповой портрет был заказан Рембрандту синдиками, то есть старшинами амстердамской гильдии суконщиков. Он должен был изобразить пятерых человек и слугу и выполнил это условие, пойдя, однако, значительно дальше и создав один из самых интересных портретов в мировой живописи.

Синдики собрались вокруг стола, на нем лежит книга, по-видимому, с записями торговых операций. Позади сидящих стоит слуга, на голове у него ермолка, в то время как у остальных — шляпы. Основной заботой старшин было проверять качество окраски изделий, поэтому картина предназначалась для помещения, где готовое сукно сверяли с образцами. Художник учел особенности реального освещения: свет должен был падать на полотно слева, так он льется и в пространство изображенного. Кроме того, стены в работе отделаны теми же панелями, что и в комнате, для которой она была написана. Так Рембрандт учел пожелания заказчиков, но при этом создал удивительно глубокое в живописном отношении произведение: темные краски, еще более сгущающиеся из-за белизны воротников, переливаются бархатистыми оттенками, скатерть на столе горит приглушенным огнем, а лица выписаны самыми теплыми и живыми тонами, какими только можно передать человеческую плоть.

Но главное в том, какие образы запечатлел художник: у портретируемых могли быть самые разные характеры, а живописец выявил только доброжелательность, достоинство и ту глубину, что умел отыскивать в людях и передавать на своих полотнах только он. Это не служащие при исполнении обязанностей, это люди, в которых Рембрандт раскрыл самое лучшее, что заключено в творениях Божьих. Художника, прекрасно знавшего природу человека, тем не менее отличало религиозное отношение к нему. Бельгийский писатель Эмиль Верхарн отметил: «Для Рембрандта действительность существует постольку, поскольку он может возвысить ее с помощью самой трогательной человечности и глубокой и пламенной правды».

Флорентийская Галерея Академии была создана в XVIII веке при старейшей Академии изящных искусств. В музее можно увидеть такие шедевры Микеланджело Буонарроти, как «Давид» и «Рабы», а также обширное собрание ранней итальянской живописи, позволяющее представить, как зарождалось ренессансное искусство. Пройдя по залам Галереи, можно также почувствовать дух самого Возрождения, Раннего и Высокого. Кроме того, в ней выставлены работы маньеристов, творчество которых открывало новую эпоху в итальянском искусстве, наступившую вслед за Ренессансом, и академистов XIX века.