Меня зовут Мина, и я люблю ночь. Ночью, когда мир спит, кажется, что может произойти всё, что угодно. В доме темно и тихо, но если прислушаться, я явственно различаю стук собственного сердца: тук — тук — тук. Скрип и шорохи дома я тоже слышу. Ещё я слышу маму — она тихонько дышит во сне в соседней комнате.

Я выскальзываю из постели, сажусь за стол у окна и приоткрываю занавеску. Посреди неба — полная луна. Она купает мир в серебристом свете. Свет льётся на Соколиную улицу и на другие дома и улицы, на крыши и шпили города, на далёкие горы и болота. Он льётся через окно в мою комнату. На меня.

Говорят, на лунный свет смотреть опасно, лучше отвернуться. Иначе можно сойти с ума.

Ну а я поворачиваюсь к луне, смеюсь и шепчу:

— Давай же! Сделай, чтобы Мина сошла с ума!

И опять смеюсь.

А некоторые думают, что Мина и так безумица, без всякой луны.

Я гляжу во тьму. И вижу летучих мышей — они порхают на фоне лунного диска. И сов вижу. А где-то внизу крадётся мой кот, Шепоток. Я закрываю глаза, и теперь все эти существа крадутся, порхают и машут крыльями внутри меня. Не снаружи, а внутри! Словно я сама — какое-то причудливое существо. Девочка по имени Мина и одновременно нечто совсем другое, не просто девочка по имени Мина.

На столе, под лунным светом, лежит чистый блокнот. Он давно тут лежит, целую вечность. Я же давно собираюсь вести дневник. Вот сейчас и начну, прямо сейчас. Я открываю блокнот и пишу на первой странице:

Так, а дальше-то что? Не могу же я писать, что в такой-то день случилось ЭТО, а в такой-то час ТО, и так — до бесконечности. Нет уж! Пусть мой дневник растёт, как человек. Как дерево или зверь. Как жизнь. Она ведь не едет из пункта А в пункт Б. Дневник — не прямая линия.

Слова должны бродить извилистыми тропами. Должны тяжело махать крыльями — как совы. Порхать — как летучие мыши. Красться — как кошки. Слова должны шептать, танцевать и петь.

А иногда слова вообще не нужны.

Нужна тишина.

Только чистое белое пространство.

В моём дневнике будут страницы, похожие на небо с одной-единственной птицей. А на других страницах поместятся целые стаи птиц, тучи птиц. Скворцов. А предложения у меня будут — как сжатый кулак. Как линии на мелководье, как мозаика. Мои слова будут — как цирк, как зверинец. Как дерево. Как гнездо. Потому что в голове у меня всё именно так. Там никто не ходит строем. Там всё — хаос и беспорядок. Это — мой ум, но он мало чем отличается от любого другого. Потому что у каждого человека, который жил, живёт и будет жить на свете, в голове хаос. Удивительный хаос. Место для чудес.

Когда я ещё ходила в школу, в среднюю школу Святого Бида, моя учительница миссис Черпенс говорила, что вообще нельзя ничего писать, пока не придумаешь план. Какая ерунда!

Мне хотелось быть хорошей девочкой. Все говорят: надо быть хорошей девочкой. И я очень старалась. Однажды утром я сидела в классе, и в окно светило солнце. А за окном летали мошки. Летали и замирали в столбе света — серебрящимся облаком. Миссис Черпенс в это время объясняла, что мы будет сейчас писать рассказ. Каждый — свой рассказ. А начать надо с чего? Правильно! С плана!

— Это понятно? — спросила она.

— Конечно понятно, — ответили мы.

Тогда я перестала смотреть на мошек (хотя это было очень интересно) и написала план. У моего рассказа будет вот такое название. Начинаться он будет так. В середине произойдет вот это. А окончится всё вот так. Я записал план очень-очень аккуратно.

И показала его миссис Черпенс. План ей понравился. Она даже улыбнулась мне и сказала:

— Умница, Мина. Хороший план. Теперь можешь написать рассказ.

Но когда я начала писать, рассказ не захотел идти по плану. Слова не слушались, они танцевали и замирали в столбе света, как мошки. А потом разлетелись по причудливым траекториям в разные стороны. И рассказ мой вместе с ними. В совершенно неожиданных направлениях. Мне рассказ очень понравился, но миссис Черпенс рассердилась. Взяла мой план в одну руку, рассказ в другую и стала сличать.

— Тут нет ничего общего! — провозгласила она скрипучим голосом.

— Вы о чём? — спросила я.

Она наклонилась над моей партой и произнесла медленно и чётко, специальным голосом для глупых:

— Твой рассказ не сходится с планом.

— Он не захотел сходиться.

— Кто «он»? Что ты несёшь?

— Я несу, что рассказ не захотел сходиться с планом.

Черепушка упёрла руки в боки и покачала головой:

— Это твой собственный рассказ. Твой. Он будет делать всё, что ты сама захочешь. Что ты ему прикажешь.

— Нет, он не хочет. — Я говорила и видела, как багровеют её щёки. — И, знаете… я тоже не хочу. Не хочу по плану.

Зря я, конечно, это сказала.

Учительница швырнула мне на парту и план, и тетрадь с рассказом.

— Вот в этом ты вся, Мина, — сказала она. — Типичная Мина МакКи. Абсолютно типичный случай.

И отвернулась. И попросила Саманту прочитать вслух то, что у неё получилось. А получилось у неё что-то дурацкое про чудо-девочку с кудряшками и про её миленькую кошечку, и всё это было расписано идеально по плану, и ничего там неожиданного не происходило. Там вообще ничего не происходило!

Одноклассники, разумеется, похихикали. Надо мной. Тогда же у меня появилась кличка. Даже две. Типичная МакКи и Абсолютно Типичный Случай.

Ха-ха! Это я-то типичный случай?!

Мои рассказы были точь-в-точь как я сама. Ничего не соответствовали, никого не слушались. Я пыталась быть хорошей девочкой. Но давалось мне это тяжело. И было как-то уныло. А закончилось всё, когда я перестала быть типичной. Новое прозвище звучало получше. Нелепица. Фантастическая Нелепица. Но об этом я расскажу потом. Когда наступит подходящее время и подберутся подходящие слова. И про всё остальное расскажу. Из того, что важно. Про день, который я провела на Коринфском проспекте, про мои видения, про путешествие в подземное царство в Хестон-парке, про совиную семью в старом дедушкином доме. Ещё я тут буду писать стихи и рисовать — каракули и всякую чепуху. Иногда в бессмыслице самый смысл! А в нелепице вообще лепота. «Лепота» по-старинному «красота». Так оно и есть! Просто вслушайтесь!

Какое потрясающее слово! Просто дух захватывает!

Хорошо, что я наконец начала писать дневник! До чего же приятно, что впереди столько пустых, чистых страниц. Словно я отправилась в путешествие, где каждое слово — шаг в неведомое.

Как интересно цепляются друг за дружку слова! Как они заполняют собой пространство! Неужели Бог ощущал перед началом творения то же самое, что я сейчас? И есть ли Он, этот Бог? И была ли пустой та пустота, которую Он заполнил? Я не знаю ответов, но ведь думать об этом не запретишь?[1]

Иногда я смотрю на мир и удивляюсь: откуда всё это взялось?

Над кроватью у меня висит листок с девизом:

Это из Уильяма Блейка. Блейка-отщепенца. Блейка, который всегда сам по себе. Совсем как я. Он был художник и поэт, а некоторые считали его сумасшедшим. Про меня тоже так говорят. Может, он слишком часто смотрел на луну? Иногда он ходил вовсе без одежды. И видел ангелов прямо у себя в саду. Он всё время видел духов вокруг себя, со всех сторон. Я, кстати, думаю, что он был совсем не сумасшедший, а вполне разумный человек. И моя мама так думает. И папа тоже так думал. Я буду писать дневник и вспоминать Блейка. Конечно, я буду писать и о грустном, потому что в жизни много грустного. И в моей тоже, хотя не так уж много. Но у меня случилось ОДНО ГРУСТНОЕ И УЖАСНОЕ СОБЫТИЕ. Как ни странно, из-за этого события всё остальное в моей жизни — хорошее и счастливое — воспринимается сильнее. Лучше и счастливее. Интересно, у других людей тоже так? Их горести тоже помогают им радоваться? Я знаю, что пишу сейчас странную вещь. Это называется «парадокс».

Какое слово! И звучит здорово! И выглядит красиво! И смысл замечательный! А ещё есть слово «парадоксальный». Оно ещё длиннее и лучше!

Вот бы меня прозвали не Типичный Случай, а Парадоксальный Случай. А ещё можно МакКи-парадокс или Парадокс МакКи!

Ну и на Нелепицу-МакКи я бы, конечно, согласилась не раздумывая.

Так вот, в моём дневнике слова не будут сидеть в клетках грусти. Я помогу им вырваться на волю, и они запоют. Потому что слова — это птицы.

Кстати, раз уж я упомянула ОДНО ГРУСТНОЕ И УЖАСНОЕ СОБЫТИЕ… Я пишу этот дневник для папы. Я представляю, как он смотрит на меня, как читает всё, что я пишу. Так что дневник — для него. И о нём. Папа — во мне, в моих мыслях и словах, и за словами, и между строк. Иногда я говорю людям, что папа умер до моего рождения, но это неправда. Я даже немножко его помню. Я об этом тоже напишу. Я часто представляю, как он смотрит на меня с неба — выглядывает откуда-нибудь из-за лунного диска. Привет, папуль! Знаешь, я счастлива. Да, и мама тоже. Спокойной ночи, пап.

Всё, ныряю обратно в постель. Луна светит прямо на меня. Завтра я туда ещё что-нибудь впишу. А сейчас постараюсь уснуть, но так, чтобы увидеть во сне летучих мышей, кошек и сов.

Помните, я смастерила археоптерикса? С тех пор я не выпускаю его из рук: разбегаюсь, чтобы он расправив крылья — как будто летает. И я всё время думаю о том, как он, этот крылатый динозавр, пережил бедствие, которое истребило всех других динозавров. И ведь он не просто выжил. Он стал изящным, могучим, он многому научился. Он положил начало целой ветви эволюции! От него появились птицы! И теперь эти птицы летают, парят в небесах. А я смотрю на них снизу и восхищаюсь. Им удалось расселиться по всему миру, от ледяных полюсов до влажного жаркого экватора. И мне кажется, что, если человеческому роду удастся себя уничтожить — а люди, похоже, к этому стремятся — или если Землю постигнет какое-то бедствие, как случилось с динозаврами, птицы всё-таки выживут. Когда наш сад, и поля, и фермы, и лес совсем одичают, когда парк в конце Соколиной улицы придёт в полное запустение, когда города будут лежать в руинах, птицы всё равно будут летать, и петь, и вить гнёзда, и откладывать яйца, и растить птенцов. Очень возможно, что всем остальным живым тварям наступит конец, а птицы будут существовать всегда, пока существует наша планета. Они будут петь до скончания времён. В общем… мне кажется так: если Бог есть, возможно, Он выбрал птиц, чтобы они говорили Его голосом. Нравится вам такая мысль?

Я снова сижу на дереве. Почки с каждым днём набухают всё больше, из них вот-вот проклюнутся листья. Почки даже отбрасывают тень, поэтому свет падает на меня пятнами и имеет зеленоватый оттенок. А небо — голубое-голубое. Дрозды как-то притихли. Может, они уже отложили яйца? Я лезу выше, но сидящий на верхних ветках дрозд-папа начинает хлопать крыльями и истошно верещать — тррр-гик-гик!

— Ладно, — шепчу я. — Пока тут посижу.

Раньше я писала прямо на дереве, на коре, словно ветки были моим секретным блокнотом. Я брала перочинный нож и вырезала буквы — так чтобы снизу было незаметно. Потом я решила, что неправильно портить дерево, оно этого не заслужило. И перестала. Но слова на ветках остались, я их вижу, могу даже погладить. Моё имя, Мина (много раз), «мама» и «папа» (много раз). На одной ветке вырезано «Я ВСЁ ненавижу!». А на другой — «Я всё ЛЮБЛЮ». «Мир — место удивления», — меленько написано высоко на стволе. «Мина одинока», — на тонкой ветке, совсем-совсем крошечными буковками. Но время течёт, снова наступает весна, и слова потихоньку заживают. Через несколько лет они станут вообще незаметны. Раньше я и на руках писала, но теперь тоже перестала. Только если надо быстро-быстро записать увиденное или услышанное…

Похоже, уборка соседнего дома окончена. Ну, того, где жил мистер Майерс. Вынесли последнее барахло, свалили в кучу перед домом: сломанная мебель, коробки со старой одеждой, посудой, ложками-вилками, а ещё — кипы древних книг и журналов. Я несколько раз видела, как люди замедляют шаг возле этой свалки — проверяют, нет ли там чего нужного. Но видимо, нет: прохожие, если и берут что-то в руки, тут же бросают назад, в кучу.

Дом уже выставлен на продажу. И уже появляются покупатели. Один мужчина всё пялился внутрь через окно. И на крышу внимательно смотрел. И в тетрадочку что-то записывал. А в другой раз пришли мужчина и женщина: перебрались через груду мусора и тоже пытались заглянуть в дом. А потом они повернулись и стали разглядывать улицу, словно проверяли, подходит ли она им, удовлетворяет ли требованиям. Меня они не заметили. А сами были ужасно унылые и скучные. Я стала мысленно посылать им сигнал: «Не покупайте! Не покупайте!» Они что-то друг другу сказали, покачали головой и ушли не оглядываясь.

«Вот и славно!» — подбодрила я себя и перевела дух.

Потом на улицу въехал огромный мусорный фургон. И, скрежетнув тормозами, остановился у дома мистера Майерса. Из кабины выпрыгнул мужчина в оранжевом комбинезоне. Он натянул перчатки, надел маску, словно вокруг смертельная зараза, и перекидал весь мусор в фургон. Меня он, кстати, заметил. Засмеялся и помахал. А проезжая обратно под моим деревом, затормозил, опустил боковое стекло и звонко крикнул:

— Привет, детка!

Глаза у него были весёлые.

— Привет, — ответила я.

— Видать, хорошо время проводишь? Там, на дереве, а?

— Ага.

— Вот и умница! — Он широко улыбнулся и пожал плечами, словно и хочет что-то добавить, но не знает что. А напоследок он сказал: — Ну, живи как умеешь!

И уехал. Увёз остатки существования Эрни Майерса на городскую свалку.

А как мне ещё жить, интересно? Как умею, так и живу. Но конечно, он имел в виду: живи хорошо. Живи по-настоящему. Это очень правильное пожелание для любого человека. И я твёрдо намерена его выполнить!

Внезапно на улице стало тихо и пустынно. Я спрыгнула с дерева и направилась к дому мистера Майерса. Подошла к окну, прикрыла глаза с боков от солнца — такой стакан из ладоней сделала — и всмотрелась внутрь. Пустота. Только грязный пол, много пыли, облезлые, отставшие от стен обои, бежевые в цветочек. Потолок с протечками и трещинами, а в одном месте кусок вообще обвалился. Дверь в комнату была приоткрыта. Я представила, как мистер Майерс, шаркая, переставляет ходунки, переступает порог… Мама рассказывала, что он долго, много месяцев, обитал только внизу. В бывшей столовой стояла кровать и даже унитаз.

Странно всё-таки… был человек — и нету. Мистер Майерс, между прочим, когда-то всерьёз спортом занимался: бегал и в длину прыгал. Даже проходил отбор в национальную команду Англии. А во время Второй мировой войны был лётчиком-истребителем. Трижды женился — мне мама рассказывала. И вот теперь — всё. Был да сплыл. Нет, так нельзя, не мог он совсем исчезнуть. Что-то от Эрни Майерса наверняка в этом доме осталось, например, чешуйки его кожи. И его запах. Может, даже капли его мочи на половицах. Возможно, молекулы углекислого газа, который он выдыхал, всё ещё витают в здешнем воздухе. И душа тоже.

В некоторых странах люди верят, что душа человека много дней после его смерти остаётся неподалёку от дома, а уж потом улетает. А в других странах верят, что душа никогда не оставляет этот мир, а живёт в нём птицей. Только представьте: все птицы вокруг нас — это души умерших… Я глянула на крышу — там сидел чёрный дрозд. Чтобы его рассмотреть против солнца, я сделала ладонь козырьком. А совсем высоко в небе мелькали крошечные чёрные точки, жаворонки. Они пели.

Тут появилась мама — подошла сзади и положила руку мне на плечо.

— Жаль, что я не знала Эрни, когда он был молодым, — сказала я.

Мама засмеялась.

— Хочешь быть древней старушкой? — Пока я это обдумывала, мама добавила: — Он был хорошим человеком. Помню, я везла тебя в коляске по улице, он вышел за калитку и вложил тебе в ладошку монету, целый фунт. И сказал: «Младенцу на счастье».

— А ты с папой шла?

— Да. Да, папа был рядом. — Вдруг мама вздрогнула: — Что это?

— Что? Где?

— Там. В доме, Мина.

Всмотревшись сквозь стекло, мы увидели, что из комнаты крадётся чёрный кот.

— А-а… просто кошка… — Мама перевела дух.

Я улыбнулась и порадовалась за моего дружочка из подземелья. Пусть поживёт пока в пустом ломе мистера Майерса — мышей для него тут вдоволь, наверняка.

— Покупатели уже приходили, дом смотрели, — сказала я.

— Хорошо. Значит, скоро у нас появятся новые соседи.

— Но вдруг они окажутся скучными? Те, что приходили, были какие-то унылые.

— Мина, ты же знаешь: нельзя сулить о людях по первому впечатлению.

— Знаю, конечно. Но они правда были такие тусклые-унылые…

Мама засмеялась:

— Может, повесишь на дверь табличку: «Этот дом продаётся только интересным людям»?

— Может, и повешу.

— Ладно, в любом случае покупка дома — дело непростое. Особенно этого дома, поскольку в него придётся вложить немало сил. Многих это отпугнёт. Так что люди будут приходить и уходить. Посмотрел — ещё не значит купил.

— Это понятно.

Мимо медленно ехал синий автомобиль. Человек за рулём всматривался — проверял номера домов. Остановился. Сидевшая рядом женщина тоже выглянула в окно. Но тут же выпрямилась и отвернулась. Они коротко поговорили и уехали.

— Будет хорошо, если дом купит семья с детьми, верно? — сказала мама.

Я пожала плечами.

— Нет, правда, вдруг тут появятся дети твоего возраста? Чем плохо?

— Мне всё равно, — ответила я.

Мама мягко улыбнулась.

— Совсем всё равно? — уточнила она.

— Нет. Главное, чтобы они были…

— Интересными?

— Да! Интересными!

Мама снова улыбнулась, а мне внезапно стало неуютно. Мама погладила мена по плечу.

— Уверена, всё так и будет, — сказала она.

Мы пошли к себе. А синий автомобиль снова выехал на нашу улицу и медленно подкатил к дому мистера Майерса.

Чёрный дрозд заорал, затрргикал, предупреждая об опасности.

— Мам, а ты веришь, что птицы — это души? — спросила я.

Мама задумалась.

— Нет. Всё-таки — нет. Но это красивая мысль. А ты?

— Я тоже нет. Птицы и без того удивительные существа. Им не нужно быть чьими-то душами.

Мама пошла на кухню. А я снова залезла на дерево.

За мной наблюдал чёрный дрозд. А я наблюдала за мужчиной и женщиной, которые на этот раз вылезли из машины. И подошли к дому — посмотреть в окно мистера Майерса. Женщина была беременна. С виду — очень симпатичные, хорошие люди.

— Яйца-то отложили? — шёпотом спросила я у дроздов.

Тррр-гик-гик!

Тррр-гик-гик!

Тррр-гик-гик!

На обед мы ели сыр, бананы, булочки с глазурью и запивали всё это гранатовым соком. ГРАНАТ! КАКОЙ ВКУС! А СЛОВО-ТО КАКОЕ!

Пока мы ели, мама снова заговорила о птицах и душах. Некоторые люди, сказала она, верят, будто души бессмертны и остаются на земле — просто перекочёвывают после смерти в другое тело, даже необязательно человеческое, случается, что и звериное. Это так и называется: переселение душ. Как бы рождение заново. Реинкарнация. Потом мама рассказала об учении Платона, о верованиях индуистов и буддистов. Оказывается, некоторые считают, что за неправедную жизнь человек будет наказан, родившись насекомым. Или даже овощем.

— Или фруктом, — добавила я, вертя в руках банан.

— Вполне вероятно, — кивнула мама. — Можно прийти в эту жизнь заново и бананом, и горошиной, и брюссельской капустой.

Я откусила банан и сказала:

— Капустой я бы не хотела. А вот бананом — здорово! Только представь: ты вся жёлтая-жёлтая и сладкая-сладкая…

Я откусила ещё кусочек банана. Интересно, душа — если она там есть — имеет отдельный вкус? Его можно почувствовать? Или вся эта банановость и есть вкус банановой души?

— Может, добрые души поселяются в душистых и ярких фруктах, — предположила я. — А злые — в зелёных и тухлых?

— Тогда малина — приют самых добрых душ. А если все люди потом превращаются, допустим, в насекомых? В кого добрые, а в кого злые?

— Хорошие — точно в стрекоз. Они такие прекрасные, с такими прозрачными крыльями…

— А ещё добрая душа может стать пчелой.

— Пчёлка-пчёлка, дай мне мёду! И ведь даст!

— А злых во что превратим?

— В тараканов.

— В навозных мух.

И тут я поняла главное:

— Мам, я бы лучше стала птицей.

— Конечно! — подхватила мама. — Ты ведь моя пташка!

— Выбираю жаворонка! Чтобы взлететь высоко-высоко и превратиться в точку на небе. А ещё я бы стала кошкой. Чёрной как ночь.

Потом мы просто жевали. Молча. Я пыталась представить, кем бы захотел стать папа. Вышло, что конём. Лошади — животные сильные, быстроногие, красивые и гордые. Мне не хотелось представлять папу в другом человеческом теле. Таких пап больше не бывает, поэтому он был и останется одним-единственным, моим папой. Пусть даже воспоминанием о папе.

— В древности, — начала мама, — у греков было особое слово, означавшее переселение душ. Метемпсихоз.

— Как-как?

— Ме-тем-пси-хоз. — Мама произнесла слово медленно, по складам.

— Ме-тем-пси-хоз! — повторила я. — Фантастическое слово! Метемпсихоз! Ме-тем-ах-какой-психоз!!!

Какое сло-о-ово! Только посмотрите! Вслушайтесь!

Потом мы с мамой листали книги об Индии и Шри-Ланке: вникали в индуизм и буддизм, рассматривали фотографии Гималаев, и я рисовала снежные вершины, а мама читала мне вслух о Тибете — это такая заоблачная страна, если по карте — над Индией. Тибетцы верят, что по ночам душа покидает тело и отправляется путешествовать. Её путешествия и есть людские сны. А ещё их называют паломничеством в астрал. В астрал! К звёздам! Ты несёшься в ночи, с летучими мышами и совами, а внизу — твой дом, твоя улица, город и весь мир!

А ещё эти люди, тибетцы, верят, что вся Вселенная вылупилась из одного яйца. А что? По-моему, очень здравая мысль. Почему бы Вселенной не вылупиться из самого удивительного, самого волшебного предмета, который только есть на свете? Из яйца! Одного-единственного! И если это каким-то чудом окажется правдой, значит вся Вселенная на самом деле — птица. Птица, летящая сквозь время. И каждый раз, когда эта птица откладывает яйцо, возникает ещё одна, новая вселенная. Снова и снова, вселенная за вселенной — целая стая вселенных, летящих сквозь время…

Наконец выдался такой день, как я люблю. Мы с мамой говорим про всё-всё. Сегодня, например, — про метемпсихоз. Мы столько нового узнаём, у нас возникает столько вопросов, и мы ищем ответы, и такие отличные идеи из всего этого прорастают! Одна сегодняшняя идея о Вселенной и яйце чего стоит! Мне очень нравится учиться дома, без дурацкого деления жизни на предметы, без расписания уроков, без правил. Мы с мамой так уже почти год учимся, с того ужасного дня, когда я провалила тестирование. Почти год? Всего? А кажется, что намного дольше. Может, потому, что у нас появилась такая свобода? И пространство? И время? В общем, мы очень довольны. Но мама говорит, что это не может длиться вечно, что я разучусь общаться с людьми, тем более что я расту одна, без сестёр и братьев. Она даже намекает, что школа — это не тюрьма и не клетка. Вот тут она ошибается. Тюрьма! Да ещё какая! И клетка, чёрт возьми, тоже! Но мама качает головой, усмехается и говорит: не чертыхайся, придержи язык.

А я люблю быть одна или только с мамой. Ну и с котом Шепотком, с чёрными дроздами и совами. Мама об этом знает. На самом деле ей так тоже нравится жить, и она меня хвалит, но на днях она усадила меня рядом и сказала:

— Придёт время, когда тебе станет скучно.

— Не станет.

— Станет. Например, тебе захочется иметь друзей.

— Друзей? — повторила я шёпотом.

Она погладила меня по голове, притянула к себе, обняла, словно маленькую.

— Да, Мина. Друзей. У тебя появится много прекрасных друзей — главное, сделать первый шаг. А однажды ты начнёшь думать о мальчиках.

— О чём?

— О мальчиках.

Я фыркнула и отвела взгляд; хотя знала, что это чистая правда.

— На фиг они мне сдались?

Мама засмеялась:

— Мина, придержи язык! И не волнуйся. Это ещё не завтра случится.

Неужели мне придётся снова ходить в школу? Даже думать об этом не могу. Мама считает, что я преувеличиваю, но я абсолютно уверена, что школа — это тюрьма. Была, есть и будет. Я и стих об этом написала. Несколько лет назад. Сейчас скопирую сюда.

Мне этот стих жутко нравится! Просто очень-очень!

Я написала этот стих после того, как ужасная миссис Черпенс (уж не знаю, откуда она взяла такую фамилию, черепушка-то у неё совсем не варит) пыталась преподать нам времена глагола — ну, типа разницу между прошедшим, настоящим и будущим. Объясняла она нам всё, как недоумкам каким-то. Или вообще дебилам.

— Слушайте внимательно, дети. Если я делаю что-то сейчас, я говорю, что я это делаю. Если я говорю, что сделала что-то в прошлом, я говорю, что я это сделала. Если я говорю, что сделаю это в будущем, я говорю, что я это сделаю. Глаголы обозначают действия[4] и изменяются по временам, то есть имеют формы прошедшего, настоящего и будущего времени. Я приготовила для вас упражнение. Вы должны изменить глаголы — поставить их в определённое время. Понятно? Ну конечно понятно. Это просто, и вы наверняка справитесь.

Она раздала нам листы со скучнейшим текстом про девочку, которая идёт по городу и встречает по пути кучу людей. Ужасно занудная история. В ней надо было поменять время: с настоящего на прошедшее. Черепушка обожала такие листы, называла их «раздатками». И раздавала их пачками, каждый божий день. То пропущенные слова впиши, то перепутанные слова в предложениях по местам расставь. Тупость. Обычно я эти задания выполняла довольно терпеливо, но в тот день мне — как говорит мама — шлея под хвост попала. Или меня какая-то муха укусила.

— Что, Мина? Хочешь что-то спросить?

На такие вопросы я всегда отвечаю «нет, что вы, что вы», но в тот день сказала:

— Дело в том, миссис Черпенс, что время — не такая простая штука. Прошлое, настоящее и будущее намного таинственнее, чем вы нам тут рассказываете.

— Вот как? Ну, тогда, будь любезна, просвети нас.

Вот она всегда так! Это не юмор, не ирония. Это САРКАЗМ! А Я НЕНАВИЖУ САРКАЗМ! Особенно учительский. Это особая разновидность сарказма.

Будь я начальником над всеми школами, я бы повесила в каждом классе такую табличку:

И ещё одну:

Но просвещать так просвещать!

— Да, миссис Черпенс, — сказала я. — С временами всё крайне запутано. Например, для людей, которые жили в прошлом, оно было настоящим. И будущее скоро станет для нас настоящим, а потом и прошлым. Зато в наших мыслях прошлое, настоящее и ожидание будущего существуют одновременно.

Она стояла, скрестив руки, и ждала. Наверно, думала, что я не всё сказала. Что ж, добавлю:

— Ещё в древности люди пытались понять, как течёт время, но им это не удалось. До сих пор.

Учительница вздохнула.

— У тебя всё? — спросила она.

— Нет. Потому-то тайны времени в ваших раздатках не помещаются.

Она вдохнула поглубже. И посмотрела в окно, за которым сгущались сумерки. Наверно, она думала, что зря выбрала профессию учителя. Стала бы лучше автоинспектором или полицейским. Или почкой, листком, ростком…

— И мечты человечества в раздатках тоже не помещаются, — добавила я.

— Вот теперь ты точно закончила. И закрыла рот! Мы тут не философией занимаемся, мисс МакКи. Это урок родного языка. Делай упражнение!

Я принялась за работу. Но внутри у меня всё кипело. А как же умершие? Мне очень хотелось спросить про умерших. Предполагается, что они остались в прошлом, но что, если они по-прежнему рядом с нами? Хотя бы в виде частичек пыли, не говоря уже о душах? Слишком уж просто получается: жив — время настоящее, умер — прошедшее. И что делать с реинкарнацией? Она, случайно, не перечёркивает разделение времени на прошлое, настоящее и будущее? Нет, в мире многое противоречит объяснениям миссис Черпенс и других примитивных как дважды два тёток.

Я заполняла пропуски в дурацкой раздатке. Черепушка сидела за столом и мечтала стать ростком или цветком. Тут-то я и выдрала лист из тетрадки и сочинила стихотворение про школу.

На самом деле мне уже недолго там мучиться оставалось. Но я же не знала, что вскоре окажусь дома и учить меня будет мама. Только пережить тестирование — и всё. О бог мой… Ну и денёк! Но я ещё о нём напишу. И тогда останется написать только про ещё один день — про Учебный центр для трудных детей на Коринфском проспекте. Та ещё история.

Школу я ненавижу, но иногда думаю, что было бы прикольно работать там учителем. А лучше — директором. Я бы так всё устроила, чтобы уроки получились интересными. Только я их переименую. Уроков не будет. Будут мои «диковинные задания». Ей-богу, они занимательнее и продуктивнее, чем раздатки всяких миссис Черпенс…

Вот вам ещё задания. Потом будут ещё и ещё. С ними жить интересней.

На солнце, разумеется, смотреть не надо. (Техника безопасности! Можно испортить зрение.)

На луну, разумеется, смотреть не надо. (Техника безопасности! Можно попасть в сумасшедший дом.)

Я послонялась без дела. Потом выпила шоколадного молока со слойками.

Я знаю, что некоторым не нравятся слойки с инжиром — Софи Смит, например. Она из моей бывшей школы, мы даже за одной партой сидели. Она мелкая, ростом не вышла, совсем как я. Волосы у неё вьющиеся, светлые, глаза — голубые, а ещё она хромает. Как-то на перемене я решила угостить её слойкой с инжиром.

— Спасибо, не надо, — сказала она. — По-моему, эти слойки ужасная гадость.

— Гадость? — Я не поверила своим ушам. — Ты шутишь?

— Нет, — ответила Софи. — Я ем только печеньица с малиновым сердечком в серединке.

Я честно сказала, что не знаю такого печенья. В жизни не пробовала.

Тут уж своим ушам не поверила она:

— Ты что, с луны свалилась?

На следующий день она притащила пачку этого знаменитого печенья в школу и на перемене дала мне попробовать.

— Ну как? — спросила она.

— Восхитительно! — ответила я, и она дала мне ещё одно печенье.

Тогда-то мы, видимо, и подружились. На время. Гуляли вместе на переменках. Однажды я собралась с духом и спросила:

— Я понимаю… это не моё дело… но всё-таки… Почему ты хромаешь?

Она остановилась:

— Я в детстве болела, это осложнение.

— Ужас какой.

— Тебе неприятно? — спросила она.

— Ну что ты, — ответила я. — С чего ты взяла?

Мы пошли дальше.

— Мне потом, когда я постарше стану, операцию сделают. Всё исправят, — сказала она.

— Это хорошо.

— Больно будет… Зато хромать перестану.

Потом она посмотрела на меня и произнесла:

— А тебя можно спросить?..

— Спрашивай.

— Почему ты такая…

Она запнулась.

— Какая «такая»?

Она пожала плечами.

— Странная… — сказала она.

— Я?

— Ну… в общем, да. Немного.

Вокруг, на школьном дворе, бегали или прогуливались мои одноклассники. Группами… Толпой…

— Я не хочу быть странной. — Я засмеялась. — Может, и мне сделать операцию? Исправить странности.

Она тоже засмеялась.

— Может, и так. А что за операция?

— Понятия не имею, — сказала я.

— Когда что-то удаляют, врачи пишут «резекция» или «эктомия». Тебе сделают резекцию странностей! Страннэктомию!

Тут уж мы обе засмеялись. Смешное слово. Страннэктомия.

— Тебе неприятно, что я странная? — спросила я.

— Нет. С чего бы?

Она вынула из кармана печенье в серебряной фольге и протянула мне.

— Угощайся.

— Ага. Вкус восхитительный!

Софи Смит. Где-то она теперь? В той же школе? Или переехала? Может, она и слойки с инжиром полюбила? Интересно, ей сделали операцию? Наверно, я уже никогда и ничего о ней не услышу. Однажды, когда я сидела на дереве, мне показалось, что на дальнем конце улицы мелькнула Софи. А может, не она? В общем, я уже открыла рот — окликнуть её, но не окликнула. Хотела бы я снова с ней встретиться? Да… пожалуй, да.

Это скажу шёпотом, только шёпотом: я иногда думаю, что всё-таки надо вернуться в школу и завести новых друзей. Иногда мне даже хочется вернуться. И ещё прошепчу: не все учителя похожи на миссис Черпенс. Там и хорошие попадались. Интересные такие люди, нескучные. Как мистер Хендерсон — тот, что рассказывал про шахты и туннели под Хестон-парком. И не только он. И ребята некоторые были хорошие. Софи, например. Иногда я думаю, что школа могла бы (могла БЫ!) стать очень даже неплохим местом. Я даже подозреваю, что такие школы где-то есть. Но это дела не меняет. Школы — всё-таки КЛЕТКИ, и от них надо ДЕРЖАТЬСЯ ПОДАЛЬШЕ!

Слойки с инжиром! Пальчики оближешь! Люблю сначала по крошечке обкусать верхушку, а потом приняться за инжир — он так здорово обволакивает всё во рту, а потом делаешь глоток шоколадного молока и — раз! — инжир смывается в горло. Ну а после жуёшь донышко.

Сходила в туалет. Послушала чудесный звук — моя моча звонко взбулькивает воду в унитазе. Подумала обо всей воде, которая протекает через мой организм. Часть вытечет в виде мочи, смоется из унитаза в трубу, окажется в реках и морях, испарится, растворится в воздухе и возвратится на землю дождём. И это приятно. Моя моча сойдёт на землю дождём! Даром небес!

Вода всё время движется: бежит, течёт, льётся, плещется, бурлит, испаряется, леденеет. Во мне сейчас есть молекулы воды, которые когда-то побывали в Красном море или в реке Миссисипи. А другие были внутри Эрни Майерса, внутри дрозда, внутри апельсина, внутри динозавра! Через эту воду я — родня набухшим почкам, из которых никак не проклюнутся листья, и древним пещерным людям, и саблезубым тиграм, и трёхпалому ленивцу, и…

Я сплюнула в унитаз, снова спустила воду, и моя слюна отправилась в путешествие по миру. Её частички окажутся внутри кого-то другого, превратятся в чью-то ещё слюну и мочу. Моя слюна станет частью Тихого океана или реки Нил. Частью тех существ, в которых когда-нибудь превратятся люди. И так — без конца-то есть — до скончания веков.

Выпила немножко воды прямо из-под крана, чтобы восполнить утраченное: я ведь писала и плевала. А ещё я, как любой человек, потею. Человеческое тело на 65 % состоит из воды, и она в постоянном круговороте, её надо восполнять. Две трети меня — вода. То есть две трети мена — вовсе не я! Глотну ещё!

Краем глаза заметила себя в зеркале. Отошла на шаг, вгляделась получше. Я и впрямь ужасно тощая. Тут уж, наверно, ничего не сделаешь, природа такая. Я ведь обожаю всякие слойки, печенье с малиновыми сердечками и шоколадки. И не толстею. Да и не очень-то расту. Когда я была маленькой, мама говорила «пташка моя». Мне очень это нравилось. Только вот беда: птицей мне всё равно не стать, хотя я почти не расту и в весе не прибавляю. Но птицы иначе устроены, у них в костях воздух. Кости полые, а внутри — воздух. Правильно называется — пневматизация. Пневматизация. Слово-то какое! Пнев-ма-ти-за-ция.

Я, как и все люди, не пневматизирована. Вот и прикована к земле. Или не прикована? Может, я всё-таки могу взлететь? В конце концов, летают же мой пот, слюна и моча!

Я всё смотрюсь в зеркало. Девочка, которую я там вижу, скоро изменится, станет девушкой. Мама говорит, что я сейчас стою на пороге нового, удивительного этапа жизни. Но пока я вижу в зеркале замухрышку. Неужели я всё-таки вырасту? Даже не верится. Не слишком ли надолго я замерла на пороге? Ну и ладно, подожду, я даже рада. Пусть я подольше останусь маленькой, иногда это так приятно. Особенно когда мы сидим с мамой, угнездившись на диване, она меня обнимает и шепчет, что очень мена любит, и поёт мне песенки, и называет пташкой и птенчиком.

Я ещё немного послонялась без дела. Пошла к себе в комнату, пробежала взглядом по книжным полкам. Вытащила три книги, три самые-пресамые-рассамые книги на всём белом свете: «Там, где живут чудовища», «Идём ловить медведя» и «Щеник»![5] И, завалившись на кровать, принялась их читать-рассматривать — как когда-то в детстве. Вместе с Максом и чудовищами я мысленно устроила чудовищный шурум-бурум, вместе с семейкой охотников на медведя прокралась на цыпочках в пещеру, вместе с Дейвом грустила, когда у него потерялась любимая игрушка, и ликовала, когда она нашлась.

Потом я прочитала всё по второму разу и размечталась… И папу вспомнила — как он читал мне эти книжки перед сном. Папу, кстати, я никогда не могу представить отчётливо. Скорее, я его полуслышу, полувижу, как сон: чем больше стараешься вспомнить, тем он неуловимее. Когда я читаю эти книги, внутри меня звучит как бы не мой, а папин голос. Словно это он читает мне вслух.

Ещё я полупомню, как от него пахло и как кололась щетина у него на подбородке, когда он меня целовал… и ладонь была чуть шершавая — он гладил мою щёку… И голос, шёпот: «Спокойной ночи». Вот так я лежала в обнимку с книгами и странными, размытыми, но в то же время яркими воспоминаниями и вовсе не чувствовала себя взрослой. Наоборот — я была совсем маленькой[6].

Почитала я, повспоминала и загрустила. Надо сейчас для бодрости исписать две страницы радостными словами. От которых на душе счастье. И больше ничего!

жаворонок мама дрозд луна дерево парк Икар крыло причудливый кот чёрный сияющий серебряный гладкий радость да яйцо дерево гнездо свет гренки повидло малиновый йогурт парк Мина папа летучая мышь Орфей ангел ночь шёпот дневник Сендак книга изобилие рассказ петь танцевать Грейс скворец Мина беспорядок суматоха петь клюв Бог лететь нелепица Уильям радость пыльца глупости ленивец чудовища живописец поэт Блейк зверюга уголь инжир нежный бродить Розен удивляться банан реинкарнация Хьюз пшшш невообразимый Дейв краска глина звенеть сирена ведьма буддизм святой шкура причудник галька ворона моча дедушка Оксенбери Эрни рай Вселенная Макс звезда Щеник воображать звяканье живой сверкать бутон колотить красивый внутри душистым вылупляться птенчик мокрый существо книга колыбельная Морис омывать свет вода пицца любовь парадокс живой ухать хихикать индуизм дорогая мурлыкать любимка закипать Персефона писать пукать душа инжир парень странный пчела напридумывать Ширли шоколад выпученный слово Грейс ме-тем-ах-какой-психоз худющий грохот Гималаи облако тело вылупляться Вселенная тупица фигушки археоптерикс стих слово зевать ничто тайна клацать язык таинственный росток морковка философия видеть гранат сладкий Хелен мёртвый забетонированная Коринфский стоп играть колечко из пальцев печенье пространство саблезубый безумие весна Майкл сыр странный мир зима мороз неожиданный земля этот сон пыль серебро спать ах солнце

Я дописала и выглянула на улицу. Там снова появился синий автомобиль. Из него вышли беременная женщина, мужчина и с ними мальчик. Женщина смотрела на дом мистера Майерса, сморщив нос, но мужчина подвёл её к окну у входной двери, и они стали вглядываться внутрь сквозь стекло. Мальчик стоял хмурый, руки в карманы, уставившись в землю. Потом так же хмуро оглядел улицу. Его отец засмеялся. Подозвал мальчика, но он не подошёл. Тут подъехала другая машина и оттуда вылез человек в костюме, с пластиковой папкой. Со взрослыми он поздоровался за руку. А мальчик руку не протянул, отвернулся. Человек в костюме засмеялся и что-то сказал. Наверно, «ох уж эти дети». Или про переходный возраст. Потом, потирая руки, поднялся на крыльцо, достал из кармана ключи и открыл парадную дверь. Все вошли.

Я уселась за стол. Стала что-то рисовать-писать. Каракули. Ерунду. То и дело бросала взгляд за окно. Заметила, как вдоль низенькой ограды, отделявшей сад мистера Майерса от улицы, крадётся Шепоток.

Семейка покупателей проторчала в доме долго, целую вечность. Я представляла, как они переходят из комнаты в комнату — сквозь воздух, полный молекул, оставшихся от Эрни Майерса. Разглядывают осыпающийся потолок, унитаз посреди столовой, развалившийся гараж за домом.

— Не отчаивайся, — сказала я себе. — Уже пора, чтобы в наших краях кто-нибудь родился!

Наконец, они вышли.

Мужчины обменялись рукопожатием. И тот, что в костюме, уехал. Отец, семейства засмеялся, раскинул руки, будто хотел обхватить весь дом, да и мир заодно. Женщина принялась отряхиваться от пыли и грязи. Муж что-то прошептал ей на ухо. И погладил её живот. Оба они обняли этот живот, с двух сторон. Женщина засмеялась. Мальчик не поднимал глаз. Стоял и пинал землю ногой. Всё сильнее, сильнее… Насупленный такой. Может, он даже выругался про себя. И снова пнул ногой землю. И опять.

Они уехали. Сгустились сумерки. И птицы под вечер расшумелись-распелись.

Я пошла на кухню.

— В дом мистера Майерса приезжали покупатели, — сказала я маме.

— Это хорошо, — ответила она. — Занудные или интересные?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Они прямо в дом вошли. С агентом по недвижимости.

— Значит, намерения у них серьёзные.

— У женщины не особо. Да и у мальчика…

— У мальчика?

— Да, мама. С ними был мальчик.

— Отличные покупатели!

— Да откуда ты знаешь? Кстати, у этой женщины скоро родится малыш.

— Я же говорю — отличные покупатели! Главное, чтобы купили!

Мама улыбнулась и взъерошила мне волосы.

— Ну, рассказывай, какие ещё новости. Что делала?

— Разговаривала с одной старушкой… у неё кости больные. Мы с ней танцевали для Персефоны, а я ей приснилась. Потом думала про мочу, пот и слюну, читала «Там, где живут чудовища» и писала тысячу слов, от которых радостно.

Мама снова засмеялась:

— По-моему, день прошёл не зря.

Я сижу на дереве, а дрозды-то в гнезде отложили яйца! Целых три. Голубовато-зелёные с бурыми пятнышками. Невыразимо прекрасные! Я, как спустилась с крыльца, сразу поняла: что-то произошло. Птицы притихли. Сам воздух притих. Я залезла повыше, чтобы заглянуть в гнездо, и да, вот они, такие аккуратные, гладкие, и лежат так красиво в этом уютном гнёздышке. Голубовато-зелёные с бурыми пятнышками! В крапинку! Невыразимо прекрасные! Я чуть не заорала от восторга, но осеклась. Мало ли чего мне хочется? Да, я хочу подержать птиц в руках, погладить, похвалить, но с какой стати? И нужны ли им мои похвалы? Поэтому я просто провозгласила — не вслух, а про себя, но очень торжественно: МОЛОДЦЫ, ДРОЗДЫ! ВЫ ПОТРЯСАЮЩИЕ! ВЫ ТВОРЦЫ! ВЫ СОЗДАЛИ ТРИ НОВЫЕ ВСЕЛЕННЫЕ! Возможно, они и в самом деле меня услышали, ну и, разумеется, заметили. Протрргикали свои упреждалки: мол, всё хорошо, но не приближайся. Я послушно спустилась на нижнюю ветку, где они привыкли меня видеть. И дрозды перестали обращать на меня внимание. А меня аж распирало от радости. У нас скоро будут птенцы!

И тут я снова увидела возле дома Эрни Майерса эту семью. Мальчика-страдальца, который всем недоволен. Стоит и пинает землю, словно хочет сделать ей больно. Бедняга. Похоже, ему-то и надо прописать те таблетки, которыми намеревались пичкать меня. А может, его уже возят в Центр для трудных детей на Коринфский проспект? Меня так и подмывало крикнуть: «Не унывай! У тебя есть мама и папа! У тебя скоро будет братик или сестричка!» А вот родители его улыбаются. Она поддерживает живот снизу. Живот овальный, похож на огромное яйцо. До чего же мне охота спрыгнуть с дерева, подбежать к ним и сказать этой женщине, как она прекрасна! Уникальна! Неповторима! Я еле сдерживаюсь.

«ДА! — кричу я про себя. — НАСТАЛО ВРЕМЯ ТУТ КОМУ-НИБУДЬ РОДИТЬСЯ! КУПИТЕ ЭТОТ ДОМ! И НА СОКОЛИНОЙ УЛИЦЕ ЭТОЙ ВЕСНОЙ ПОЯВИТСЯ РЕБЁНОЧЕК! И ДРОЗДЯТА ПОЯВЯТСЯ! ЦЕЛЫЙ ВЫВОДОК!»

Ой, неужели она меня слышит? Женщина повернула голову! Но видеть она меня точно не может — ветки мешают. Зато я её вижу, и она — очень хорошая. Они все, все трое, очень хорошие. У них уже есть ключ от дома! Они открывают дверь, уходят внутрь. А там ведь пыльно-пыльно! Представляю, как на их кожу оседают частички кожи мистера Майерса, как их дыхание смешивается с его дыханием, как их жизнь смешивается с его жизнью, с его смертью. Я прислоняюсь к стволу. Закрываю глаза. И думаю о женщине с животом-яйцом. Интересно: если бы папа не умер — у мамы тоже был бы такой живот?

Потом я принимаюсь рисовать: птиц, листья, деревья. Это занятие поглощает меня без остатка. Потом появляется щегол — он мелькает среди листьев, высоко в кроне дерева. А, вот и второй прилетел. Это самец и самочка. Я тут же вспоминаю, как они прилетали прошлой осенью. В иные дни на ветви нашего дерева усаживалась целая стайка. Они сюда вернутся, придёт время — и непременно вернутся. Тогда, осенью, я рассказала о них маме, а она ответила, что стая щеглов — большая редкость. Увидеть её — всё равно что найти сирень о пяти лепестках! Стая щеглов — к счастью. Ну разве это не прекрасно?

Я разглядываю сегодняшнего щегла. Какой пёстрый! Тут тебе и чёрные перья, и золотые, и рыжие, и бурые, и белые! Среди зелёных листьев. А теперь улетел в синеву, в даль, в приволье и свободу. Интересно, щегол понимает, как прекрасно вот так взять и взлететь? Вообще птицы, любые птицы, сознают, как им повезло? Они слышат красоту своих песен? Наверно, нет. Если бы сознавали и слышали, щегол постарался бы вести себя понезаметнее, скрыть своё совершенное совершенство. Когда-то в давние времена ловцы птиц ставили силки именно на щеглов. Нет, щеглы явно ничегошеньки не понимают, иначе они бы с утра до ночи сидели в грязной луже, чтобы спрятать, замазать свою красоту слоем бурой жижи. Они бы пронзительно кричали, визжали или вовсе молчали, а не выводили бы свои трели. Они бы таились в тёмных укромных местах, а не порхали этаким пёстрым чудом у людей под окнами. Они бы не пели серенад. Но щеглам всё невдомёк. Что им собственная красота или людское зло и глупость? Они порхали и пели, а их ловили в силки и сети, сажали в клетки, продавали за звонкую монету. Клетки подвешивали к потолку, ставили на буфеты, книжные полки или подоконники, а щеглы всё равно пели. То были песни тоски и боли. Но их глупые тюремщики считали, что беседовать под щеглиные песни романтично и возвышенно. Нет, только вообразите! Заманить птиц, в ловушку, упечь за решётку! Как же занудны, глупы, ограниченны люди! Да, в нашей стране теперь щеглов не отлавливают. Но в других краях полно ловцов птиц, ловцов душ, ловцов свободы. Они всех норовят засадить в клетку.

Кстати, когда люди работают сообща, их называют «артель». Хорошее слово. Арт-ель. Сразу понятно, что про искусство. Но как назвать этих зануд? Этих глупых ловцов птиц?

Щеглы улетели… счастье моё, удача моя, пятипалая моя сиренька. Смелее, щеглы! Пойте и летите!

Теперь я сижу на дереве и жду. Сижу в синевато-зелёном свете в крапинку. Кладу блокнот на колени. Посматриваю на дом мистера Майерса, но там — тишина. Моя ручка скользит по бумаге.

Так, теперь возьмём моё имя… и немножко с ним поиграем. Сейчас придумаю стихотворение, которое подтвердит, что Черепенция была права. Мина МакКи действительно непробиваема. Мина тверда как сталь!

Поиграю-ка я ещё со словами. Пустая страница — как пустое небо, ждущее, чтобы по нему пролетела-прочертила птица. Я представляю, как щегол летит по небу к свободе. Представляю, как он исчезает из виду, и страница неба снова пуста. Я вспоминаю другую птицу, жаворонка. Представляю, как он взмывает вверх по странице неба, всё выше и выше. А самое удивительное о жаворонках знаете? Они, в отличие от остальных птиц, начинают петь только в тот миг, когда отрываются от земли! Они поют, пока парят высоко в небе, — и до тех пор, пока не упадут камнем на землю. Похоже, что жаворонка, кроме крыльев, держит в воздухе его песня!

Я пишу про жаворонка в вышине и одновременно вижу внизу Шепотка. Крадётся, хоронится в тени. Дикий зверь. Охотник. Ему нужна добыча. Жертва ему нужна. Может, мышка?

Я пишу и пишу, наверно, уже много часов. В зеленоватом, пятнистом свете. И рука моя в ладу с головой, а в голове мысли и слова, и я среди них брожу, и минута бежит за минутой, а в тайной сердцевине голубовато-зелёных яиц растут новые неведомые существа.

А потом я вдруг часто-часто моргаю, отрываюсь от блокнота и вижу то славное семейство — они наконец вышли из дома Эрни Майерса. Я их вижу, а они меня — нет. И не слышат они меня, потому что песенки я пою про себя. И подглядываю сквозь листья.

Мальчишка опять угрюмствует.

Родители радуются.

И все уезжают на синем автомобильчике.

Я наблюдаю, как они покидают мою улицу и мою страницу.

И думаю о том, как причудливо и таинственно слова связаны с миром. Вскоре моя ручка снова скользит по бумаге — я прямо-таки не могу остановиться, я должна писать и писать. Причём непременно здесь, на этой ветке, возле голубовато-зелёных в крапинку яиц. Этим голубовато-зелёным днём я сторожу их и пишу.

Чёрный зверь вышел на охоту. Будьте бдительны. Поскольку чёрный кот — это самая настоящая чёрная-пречёрная зверюга. Этот красавчик, этот мурлыка, этот котик Шепоток — безжалостная зверюга и убить легко может, только дай шанс. А шанс как раз есть! Потому что из яиц вылупились птенцы! В этом уютном гнёздышке теперь лежат три липких пушистых комочка! А папа-мама дрозды снуют туда-сюда, таскают деткам блошек и мушек, а то и червяков, которые свисают у них с клювов жирными спагеттинами. Я залезла на дерево тихо-тихо, почти не дыша, и увидела этих крошечных чуд-в-перьях. Их родители смотрели на меня укоризненно, наклонив голову, и возмущённо верещали: Тррр-гик-гик! Не смей! Держись от наших детей подальше! Ты — опасность! Тррр-гик-гик!

Эх, не знают они, кто тут опасность! Ведь чёрный зверь уже вышел на охоту. Он уже крадётся вдоль ограды. Прикидывается праздным и беззаботным, а сам прислушивается-принюхивается. Я вижу, как он поворачивает голову, нет — прямо ухо тянет к гнезду! И умоляюще смотрит на меня.

Привет, Мина, — мурлычет кровожадная чёрная зверюга. — Я же твой закадычный друг! Я — твой спутник, соратник, любимец! Почему ты меня к себе не пускаешь? Мы бы так славно посидели вместе на дереве!

Я сердито сдвигаю брови, грожу ему пальцем: не смей! Ты кровожадная чёрная зверюга! Держись от птенцов подальше! Ты — опасность!

Я шуганула кота, и он ушёл, гордо и обиженно. Но недалеко. И ненадолго. Скоро вернётся, начнёт опять строить мне глазки и жадно облизываться, предвкушая, как вопьётся зубами в пушистые тельца, как хрустнут в пасти крошечные косточки.

Я сижу на дереве не шелохнувшись. И говорю себе: я — Хранитель этих птенцов. Но на самом деле это не так. В гнезде они и без меня в безопасности. Шепотку до гнезда не добраться. Даже если он вскарабкается на дерево, дальше — никак. Потому что дрозды свили гнездо на совсем тоненьких ветках, кота эти ветки не выдержат. Вот он и слоняется под деревом: вынюхивает, выслеживает. Ждёт. Когда птенцы оперятся, когда им надоест сидеть в гнезде и они свалятся с его края на землю, вот тогда и станет по-настоящему опасно. Летать они к тому времени ещё не научатся, и родители по-прежнему будут их кормить, а дроздята будут таиться в кустах и в тенистой траве. И настанет час чёрной-чёрной зверюги.

А пока можно закрыть глаза. Птенцам пока не нужен Хранитель. Я опять пытаюсь представить, каково находиться в яйце. Воображаю, как шевелю растущими крылышками с мокрыми, склеенными перьями. Как тук-тук-стучу острым клювиком по скорлупе. Как проклёвываю себе выход из голубовато-зелёной тьмы яйца в голубовато-зелёный свет дерева. Так недавно сделали птенцы. Я воображаю, как впервые в жизни пробую голос — выходит тоненький писк. И я начинаю тихонько, почти неслышно пищать и щебетать, притворяясь, что моё горло — горлышко птицы, а мой рот — клюв…

Вдруг я слышу своё имя.

— Мина! Мина, ты тут?

Я открываю глаза. Смотрю вниз. Под деревом стоит девочка. В спортивной куртке с логотипом моей старой школы, школы Святого Бида.

— Мина!

Я онемела. Издаю какой-то глупый птичий писк. Закусываю губу.

— Разве ты меня не помнишь?

Я киваю. Конечно помню. Это Софи Смит, девочка из моего класса, мы с ней немного дружили…

— Помню, — выдавливаю я наконец.

— Я просто так зашла, — говорит она. И улыбается. — Привет.

— Привет, — говорю я. А получается трр-гик-гик.

Она улыбается и смотрит на меня, вверх. А я сижу на дереве. У Софи голубые глаза, светлые волосы, бледное лицо. Она прежняя, только чуть старше. Чёрные дрозды тревожно верещат — им сейчас гости не нужны.

— У них птенцы, — сдавленно поясняю я.

Софи улыбается.

— Значит, защищают. Правильные родители. — Она поворачивается к птицам и шепчет: — Я ваших маленьких не обижу!

Трр-гик-гик! — истошно кричат дрозды. — Трр-гик-гик! Трр-гик-гик!

— Храбрые какие, — говорит Софи. — А потом они станут ещё храбрее. И позволят детям улететь.

Вдруг она принимается хлопать руками и подпрыгивать.

— Смотри! Мне уже сделали операцию!

— Хорошо.

Она уверенно, не хромая, проходит несколько шагов — целый круг по тротуару.

— Предстоит ещё кое-что подправить, — говорит она. — Но главное сделано.

— Фантастика! Больно было?

— Да. И сейчас болит, немножко. — Она снова кружит по тротуару, выбивает чечётку, виляет бёдрами, словно фотомодель. — Но я терплю. Есть ради чего.

— Как здорово, Софи!

Я по-прежнему пищу как птенец.

— А тебе сделали? — спрашивает она.

— Что сделали?

— Ты собиралась операцию делать. Резекцию странностей. Страннэктомию. Помнишь?

— А-а… Да, помню. Пока не сделали.

— Значит, ты всё ещё странная?

— Наверно.

Она улыбается.

— Ну и ладно. Даже хорошо. Ты всё равно возвращайся.

— Куда?

— Ты не хочешь вернуться в школу? Без тебя скучно.

Я смотрю на листву. Сижу тут на дереве, в этой дурацкой листве. Чувств много, а выразить не могу. Прямо как маленькая. Она, эта девочка, Софи Смит, по мне скучает?! Что же, что же ответить?

— Не знаю, — бормочу я. — Скорее всего, не вернусь. Мы думаем, что школы…

Я умолкаю. Не могу договорить предложение.

— Даже миссис Черпенс сказала, что было бы хорошо, — говорит Софи.

— Что было бы хорошо?

— Чтобы ты вернулась.

— Это миссис Черпенс сказала? Ты шутишь?!

— Нет.

Софи кто-то зовёт. Я вижу кто: в конце улицы сидят на низенькой ограде три девочки.

— Софи! Давай скорее!

— Мне пора, — говорит она. И смеётся. — А ты не изменилась. Немного чокнутая, да?

Я снова теряюсь. Что ей ответить?

— Чокнутая? Я?

— Да. Но хорошая. Я тоже немного чокнутая. По-своему. Нас таких много.

— Правда?

— Конечно.

Я снова закусываю губу. Смотрю на неё, потом на девиц, которые её ждут. Что — и они чокнутые?

— Все чокнутые, — подтверждает Софи. — Просто кто-то больше, кто-то меньше. Ты больше. Но все люди немножко того…

— Софи! — кричат девчонки.

Она пожимает плечами и улыбается:

— Немножко того — это не страшно, верно?

— Нет, — выдавливаю я.

— Если вернёшься, я тебе помогу.

— Спасибо.

Слышит ли она мой шёпот?

— Ладно, пойду, — говорит она и пару раз подпрыгивает и притопывает. — Я просто хотела показать тебе, что уже не хромаю! Есть в языке про это слово? Бесхромность?

Она подскакивает и подскакивает снова.

— Бесхромота, — шепчу я. — Хромота — бесхромота!

— Неплохо, да? — Говорит Софи.

— Какое плохо? Очень хорошо!

— Ну и вот. Я просто зашла поздороваться. А теперь до свидания.

И она уходит. И я своё «до свидания» говорю ей вслед. Мне хочется спрыгнуть, побежать за ней, обнять, сказать, какая она замечательная и как я за неё рада… Но я ничего этого не делаю. Она возвращается к подружкам. Я закрываю глаза.

— Мина — балда! — пищу я.

— Она по мне скучает! — щебечу я тихонько.

— Она говорит, что я хорошая, — говорю я шёпотом.

— Бесхромота, — бормочу я и медленно вывожу в блокноте это прекрасное слово. Я потом ещё кое-что дописываю.

Вот они, два совершенно новых слова. Они появились в этом мире благодаря Софи Смит, это её подарок. А я просто записала. Так, может, она и вправду чокнутая? Сама ведь призналась…

Софи с подружками окончательно скрылись из виду.

Я снова принимаюсь писать — застенчиво, робко.

Софи хорошая. Жаль, что она так быстро ушла. Жаль, что я не попросила её побыть подольше. Глупая, глупая Мина!

Что же такое сказала Софи про миссис Черпенс? Надо подумать… И я снова пишу. На этот раз — про миссис Черпенс.

Мы направляемся в парк. Мама говорит, что будет меня просвещать, что это не просто прогулка. Пустобрёхс и Непущаль потребовали с неё отчёт о том, какой материал мы за это время освоили. Она, разумеется, напишет им о моём сочинительстве, об исследовании птиц, о нашем художественном творчестве и так далее и тому подобное. И объяснит, что даже прогулка по парку может быть глубоко познавательной и воспитательной.

— Так что погуляем и побеседуем о теории прогулок Пауля Клее.

— Кто это?

— Один из величайших художников двадцатого века. Клее говорил, что линия состоит из точек, а художнику остаётся соединить их и вывести на прогулку.

Я задумалась и сразу представила, как двигается карандаш по бумаге… И сказала:

— Ага, если рисунок похож на прогулку, то и прогулка похожа на рисунок!

— Конечно. А раз так, значит, рисуя, мы бродим и путешествуем где пожелаем, исследуем что пожелаем.

Как чудесно! Я улыбаюсь. И представляю, как наши ноги, соединяя точку за точкой, оставляют на земле рисунок. Чтобы он получился поинтереснее, я усложняю траекторию и начинаю выделывать кренделя.

— Картины Клее напоминают детские рисунки, — говорит мама. — Некоторые люди такое искусство терпеть не могли. Нацисты, например. Постановили: картины сжечь!

Я слушаю её, но думаю о своём.

— Может, когда пишешь — это тоже прогулка? — говорю я. — Ты словно пускаешься в путешествие, и на самом деле необязательно знать, куда идёшь и что увидишь по пути. Дойдёшь — узнаешь.

Мама улыбается.

— Получается, что, когда пишешь, выводишь на прогулку слова, — говорит она.

— Так и есть.

Мы шагаем рядом, в ногу, и каждый шаг — как слово, и я на ходу их выдыхаю:

— Пикассо любил творчество Клее, — говорит мама. — Он говорил, что художник тратит годы, чтобы стать мастером, но чтобы научиться рисовать, как ребёнок, надо потратить целую жизнь.

Как же странно: взрослые жаждут стать моложе, дети жаждут побыстрее вырасти, а время катит и катит вперёд, и на все людские желания ему начихать.

Я веду на прогулку слова:

— Вордсворт сочинял только на ходу, — говорит мама.

— Правда?

— Да. Он утверждал, что ритм ходьбы помогает ему найти ритм для стихов.

— Так и есть!

— Ещё бы.

— Кроме того, прогулка — это своего рода медитация, — продолжает мама.

— Как это?

— Вот так. Хотя обычно люди медитируют, сидя совершенно неподвижно. Так легче сосредоточиться.

— Как я на дереве?

— Да. Но практикуется и медитация при ходьбе. Надо концентрировать внимание на самом движении, на каждом шаге. И больше ни о чём не думать. И ничего не делать — только шагать. В надежде обрести чистоту и покой.

Мы пробуем помедитировать. Шагаем бок о бок по дорожке в парке. Я уже не думаю о словах и линиях. Стараюсь думать только о шагах: правой — левой, правой — левой. Мы дышим медленно, глубоко.

— А теперь вообще ни о чём не думай, — говорит мама. — Просто переставляй ноги.

Но мы идём через парк, и я ничего не могу с собой поделать — я вдруг начинаю думать о подземном туннеле и, вместо того чтобы успокоиться, начинаю ужасно волноваться. И мама сразу чувствует, что со мной что-то не так. Она останавливается. Смотрит на меня. Ждёт. Я рассказываю ей про тот день. Как выбежала из школы, как спустилась в туннель совсем одна, как встретила там мужчину с собакой. Я объясняю маме, что затеяла всё это, чтобы вернуть папу на землю — как Орфей Эвридику. Я стараюсь рассказывать смешно и сама смеюсь.

— Я, наверно, была ужасно глупая, — добавляю я. — И совсем маленькая.

Я снова стараюсь засмеяться, но почти плачу.

Мама обнимает меня крепко-крепко.

— Что ж ты мне сразу не рассказала?

— Вот, говорю.

— И ты действительно видела собаку?

— Да. Мужчину с собакой. Я подумала, что это пёс Цербер. Который сторожит владения Аида. Я думала, что иду в царство мёртвых!

— Ох, Мина!

Мне удаётся выдавить из себя смешок.

— Мужчина — наверняка ремонтник, рабочий, — говорю я. — А пёс бездомный.

Мне даже удаётся подхихикнуть.

— Ведите меня, ноги, ведите! — велю я, и мы идём дальше.

Вокруг так светло, а я вспоминаю про такую темноту…

— Я надеялась, что буду идти-идти и дойду до Аида и Персефоны!

— Мина-Мина! Фантазёрка!

— Я уже слова заготовила, — говорю я.

— И что бы ты сказала Аиду и Персефоне?

Я — со смешком:

— Отдайте его! Отдайте его!

Мама качает головой и бормочет:

— Отдайте его?..

Мы идём дальше. На некоторое время притихаем. Слушаем птиц и звуки города.

Мама спрашивает, полегчало ли мне теперь, когда я всё рассказала.

— Да.

Я хочу подольше помолчать, но болтаю дальше — о Софи, о том, что она приходила меня навестить.

— Как это мило с её стороны! — говорит мама. — Может, она ещё зайдёт?

— Может, и зайдёт.

— И вы снова подружитесь?

Я пожимаю плечами:

— Может, и подружимся.

Я хочу мыслить трезво, хочу быть спокойной, но тут я вспоминаю о семье, что живёт теперь по соседству, о мальчике, который остался стоять на улице, перед домом.

— Как он с виду? Интересный? — спрашивает мама.

Я пожимаю плечами:

— Может, и интересный.

Она улыбается и, кажется, хочет сказать что-то ещё, но берёт меня за руку, сжимает её крепко-крепко и говорит:

— Конечно интересный, наверняка.

Надо всё же помедитировать. Перестать думать о Софи и о соседском мальчике. Всё. Я думаю только об успокоительном ритме ходьбы.

Поскольку я выдыхаю слова на каждый шаг, ритм превращает их в музыку. Прогулку — в танец.

Мы не спрашиваем друг друга, куда идти, просто идём по аллейке вдоль речушки, которая течёт через наш парк. Вода бурлит и пенится. Над головами — мост, по нему, рыча, несутся машины. Потом мы проходим мимо полянки, где мальчишки гоняют мяч и дико вопят друг на друга: «Подсекай! Ему давай! Мне! Мне на голову! Ага! Нет!..» Мы подходим к небольшому зоосаду, где живут козочки с короткими рожками, пузатые свинки и красивые блестящие крикливые павлины. Посетители — маленькие детки в прогулочных колясках или на руках у мам. Они тянутся туда, за прутья загонов, шепчутся с козами и свиньями, точь-в-точь как я когда-то. Может, это я и есть? И я вернулась в своё прошлое? Я думаю о младенце на нашей улице. Почему мне кажется, что это «она»? Да-да, это девочка. Скоро она тоже будет приходить сюда и нашёптывать нежные слова козам и свинкам. Может, я её сюда и приведу? Возьму её за руку, пройду с ней через парк до зоосада, а потом отведу домой? От счастья, от мысли о таком счастье, я даже забываю дышать. На нашей улице появилась маленькая девочка. Она станет моей подругой!

Мы идём дальше. Эта аллейка ведёт к другому выходу из парка. В кустах и траве расшумелись птицы. Мы выходим за ворота. Палатки, магазинчики — выстроились, как на парад. Парикмахерская КРАСИМ-ЗАВИВАЕМ, китайская еда навынос — СЮ ДАЙ, а рядом ПИЦЦА И ПАСТА ОТ МИЛОЙ СИНЬОРИТЫ.

Мы всё идём. Мы уже знаем куда. Точно знаем. Шагаем мимо магазинов. Выходим на оживлённую улицу.

И вот ещё одни ворота — чугунные, массивные. Кладбище. Мы на мгновение замираем. Как много могил, тел, душ… Как много умерших людей… Ряд за рядом, ряд за рядом. Памятники, ангелы, кресты, надгробия, выгравированные имена и даты, горшки с цветами, а над головой — огромный голубой купол неба. Люди бредут меж могил, останавливаются, склоняют голову, что-то шепчут, молятся.

Мы берёмся за руки и идём дальше. Подходим к папе. Останавливаемся.

— Здравствуй, папа, — шепчу я.

— Здравствуй, родной, — шепчет мама.

Я поднимаю занесённую сюда ветром обёртку от конфеты. Мама вытаскивает из земли сорняк. Я помню, как сидела у папы на коленях, а он читал мне книжку. Мама закрывает глаза, сжимает руки. Наверно, она тоже что-то вспоминает, или молится, или даже рассказывает папе про Колина Поупа.

— Я люблю тебя, папочка, — шепчу я.

Из глаза у меня выкатывается слеза. Я прекрасно знаю, что — где бы папа сейчас ни был и каким бы он сейчас ни был — назад ему пути нет. И нет никакого подземного царства Аида — мне некуда и не к кому идти, чтобы его вызволить. Но как это чудесно — стоять тут рядом с мамой и вместе вспоминать папу. Я знаю, что в воздухе вокруг нас есть молекулы, которые он выдохнул, в облаках над головой есть молекулы его тела, а в моей памяти отзывается эхом его голос — ведь он читал мне книжки.

Небо такое огромное, такое голубое. Поют дрозды, и где-то высоко-высоко заливается жаворонок. Я пытаюсь его разглядеть, но это невозможно — он слишком высоко и далеко. Я снова смотрю на землю и вижу, что ветер принёс к нашим ногам белое перо. Мама наклоняется, ловит его. И прикладывает к моему плечу.

— Наверняка твоё пёрышко, птичка, — говорит она. — Из твоего крыла.

— Конечно!

Она отдаёт мне перо. Я растопыриваю руки и притворяюсь, будто лечу, зажав перо меж кончиков пальцев. А потом я его отпускаю. Кружась, пёрышко медленно падает на землю, а там его снова подхватывает ветер и уносит прочь — за тропинки, за могилы.

— Теперь ветер повёл перо на прогулку, — говорю я. — И оно не будет знать, куда летит, пока не долетит.

Напоследок мы бормочем ещё какие-то слова, шепчем папе до свидания и — уходим.

Время летит быстро. Небо уже краснеет, скоро сумерки. Я чувствую себя пушинкой, пёрышком, влекомым в неведомые дали… мне не за что уцепиться, как слову, что блуждает в одиночку, без ритма… меня кидает из стороны в сторону, как извилистую линию, что никак не найдёт верное направление. А воздух вокруг такой нежный. Похоже, вот-вот появится Персефона.

— Давай устроим себе пир, — говорит мама. — Хочешь пиццу? Или возьмём домой китайской еды?

Она смотрит на меню заведения под названием СЮ ДАЙ.

— Жареные королевские креветки в соусе кунг пао! — провозглашает она. — Весенние блинчики! Свинина в меду со специями!

Я оглядываюсь на пиццерию.

— Хочу пиццу! Или спагетти-помодоро!

Она смеётся и ведёт меня в ПИЦЦУ И ПАСТУ ОТ МИЛОЙ СИНЬОРИТЫ. Официант радуется нам, точно мы — его близкие, давно потерянные друзья. Называет нас прекрасными дамами. Дарит по красной розе. Мы садимся в глубине ресторана, и поначалу других посетителей, кроме нас, нет, но вскоре появляются семьи и пары. Играет музыка, кто-то напевает «О соле мио».

Мама тихонько подпевает — полкуплета.

Я заказываю пиццу «Маргарита» с анчоусами, маслинами и чесноком.

Мама заказывает самую тонкую пасту — капеллини, — с моллюсками и креветками.

Мы улыбаемся друг другу. Мама пьёт белое вино. Я пью лимонад.

Приносят еду. Восхитительную еду!

— Фантастико! — вздыхает мама.

— Чудессико! — подхватываю я.

— О соле мио! — поёт она опять.

День за окном почти погас.

Я ем три шарика мороженого: фисташки-ваниль-земляника. Мама берёт сливочный десерт с карамелью.

— Одно название чего стоит! — восклицает она. — Панна котта кон карамелло! Повтори!

Мы хором повторяем итальянские слова. Едим сладкое длинными ложками. И хором вздыхаем от такой восхитительной вкусноты.

Мама пьёт кофе, и мы выходим на улицу, где уже сгустилась ночь. Домой возвращаемся той же дорогой, через парк. Вдоль речки. Слышим, как птицы устраиваются на ночлег в кустах и в траве. Замечаем кошек — чёрные кровожадины вышли на охоту.

Мы садимся на скамью у речки. В темноте.

— Хороший день, верно? — спрашивает мама.

— Чудессико!

— И погуляли, и папу навестили.

— Фантастико!

— Ты бодра-весела?

— Не знаю… Скорее да…

— Скорее да — наш лозунг всегда!

Она обнимает меня. Мы наблюдаем, как разгораются звёзды. Потом встаём и медленно идём дальше. Куда аллейка — туда и мы.

— Когда человек вырастает, он перестаёт чувствовать себя маленьким и слабым? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает мама. — В любом, самом солидном возрасте внутри любого взрослого всегда сидит крошечное хрупкое существо.

— Как ребёнок?

— Или как птичка. Она прячется прямо в сердце, — говорит мама. — Кстати, она на самом деле не слабая. Маленькая, да удаленькая. И о ней надо помнить. Если забудешь — беда.

Мы направляемся к выходу, к воротам, но мама неожиданно берёт меня за руку и уводит в темноту, в дальнюю часть парка, за качели и лужайку для игры в шары. Позади остаётся свет фонарей на аллейках. Сквозь ветви деревьев мерцают огни Вороньей и Соколиной улиц. А тут неподвижная кромешная ночь. Я снова вспоминаю о Мире-ином и, вздрогнув, пытаюсь отмахнуться от этих мыслей. Под ногами у меня — твёрдая земля. Вокруг — весенний воздух. Я поднимаю глаза и смотрю в небо, на миллионы звёзд.

Мама показывает мне Сатурн и Венеру. И созвездия: вот Дева, вот Рак и Лев. И ещё Плеяды. Мы пытаемся заглянуть всё дальше и дальше, сквозь звёзды, что пылинками рассеяны среди вечности. Пытаемся различить силуэты зверей и странных крылатых существ, в честь которых греки назвали созвездия: медведей, псов, коней, раков, Пегаса и Дедала с Икаром. Нам представляется, что вместо звёзд всё небо заполнено зверями и причудливыми Божьими тварями.

— Эти звёзды от нас далеко-далеко, до них миллиарды и миллиарды миль, — говорит мама. — Их свет добирался до нас миллионы лет.

— Мы все мчимся сквозь время! — восклицаю я.

— Да.

— И мы состоим из одинаковых частиц. И звёзды и мы.

— Да. И не важно, что мы друг от друга далеко.

Мы замираем, слушаем звуки ночи. Город гудит низко и монотонно. Ухает сова, орёт кот, лает собака, воет сирена.

Мы впускаем в себя звёздный свет.

Я смотрю в эту бесконечную даль. Есть ли там кто живой? Наверняка есть. Похожи ли они на нас? Стоят ли сейчас где-нибудь другая Мина и другая мама, смотрят ли сквозь тьму — сквозь миллиарды и миллиарды миль, сквозь миллионы и миллионы лет? Как они радуются? Как грустят? Так же как мы или иначе? Получим ли мы когда-нибудь ответы на эти вопросы? А как мы-то сюда попали — мы и всё, что есть на Земле? И почему именно сюда? И сколько это продлится? Вечно? Я там — за звёздами и тьмой, на самом краю, — что там? И в чём смысл, в чём суть?..

Мама обхватывает мою голову.

— Смотри, Мина, — тихонько говорит она. — Твоя голова помещается у меня в ладонях почти целиком. Вместе со всеми звёздами, тьмой, звуками города. У тебя в голове вся Вселенная. — Мама притягивает меня к себе. — И мы рядом. Две головы, две Вселенные.

Я потом мы идём домой. Мама держит меня за руку, и я вижу, что ей хорошо, очень хорошо.

Мы держимся за руки и идём домой.

Мы идём домой и держимся за руки.

Мы…

Выходим к фонарю на аллейке и — останавливаемся. И вдруг начинаем танцевать! Мы сияем в столбе света, как звёзды… как мухи… как пылинки…

Позже, перед сном, я стою у окна. В доме, который я по-прежнему называю домом мистера Майерса, горит свет, передвигаются смутные фигуры. Где-то там — крошечная новорождённая девочка. Надеюсь, она мирно спит. Я не зашториваю окно. Всходит луна, и на меня льётся её неистовый свет. Я вздрагиваю. Интересно, все люди — когда растут — чувствуют это волнение, это удивление?.. Я зажмуриваюсь и заглядываю во Вселенную — ту, что внутри. Кажется, я — на пороге чего-то совершенно изумительного. Наконец, я засыпаю…

И вижу сон. Такой странный сон! В нём — ночное небо, заполненное зверями и причудливыми существами, всеми, которые правда были и которых напридумывали люди. Я смотрю на них, вверх, а они начинают падать вниз, на меня.

И я просыпаюсь. За окном уже утренняя заря. А я ещё не совсем выбралась из сна — я почти слышу фырчание, стук копыт и шелест крыльев, я почти чувствую жар их тел, ведь они так близко, так тесно обступили мою кровать. Но вот всё бледнеет, растворяется. Сон кончился. Остались только я, комната и тишина. Тишина, конечно, не полная. Гудит город. Стучит моё сердце. Мама тихонько дышит в соседней комнате.

Я иду вниз. Наливаю себе шоколадного молока, делаю тостик. Восхитительный вкус. Выхожу на крыльцо, стою там, гляжу на улицу. Она пуста, только автомобили выстроились цепочкой вдоль обочины. И небо почти пустое — несколько облачков и пара птиц. Я вспоминаю сон, и на мгновение небо снова заполняется зверями, и все они валятся, валятся, валятся. Я потягиваю шоколадное молоко. Удивительный вкус. Я слушаю птиц, их рассветный хор. Наверно, так звучит глас Бога.

Иду к дереву, встаю под ним, обнимаю ствол. Дрозды пронзительно верещат, но скоро успокаиваются — они меня знают. Я закрываю глаза, вслушиваюсь — всё дальше, всё глубже. И наконец, слышу звук, которого ждала, крошечный и далёкий, словно из иного мира. Звук идёт из гнезда. Там пищат крошечные птенцы. Я улыбаюсь. И тут же различаю другой звук, тоже едва слышный, высокий, требовательный.

Плач младенца.

Внезапно на нашу улицу въезжает знакомая унылая машина. Унылый доктор вылезает из неё около дома мистера Майерса. Он ведёт себя ровно так же, как прежде, когда приезжал к самому мистеру Майерсу: окидывает улицу унылым взглядом, а потом открывает дверь и входит в дом. Потом на углу появляется медсестра — она спешит, почти бежит по улице и входит в тот же дом.

Я вслушиваюсь. Тишина. Только стук моего сердца, только писк птенцов, только гул города.

И тут за моей спиной возникает мама.

— Приехал врач мистера Майерса, — говорю я ей.

— Врач?

— Да. К ребёнку.

— Как ты можешь знать, что именно к ребёнку?

— И медсестра пришла.

— Ну, это обычная проверка, к младенцам часто ходят и врачи, и сёстры.

— Я слушала птенцов. И вдруг заплакал ребёнок.

В этот момент подъезжает другой автомобиль. В дом бежит ещё одна медсестра. Я закусываю губу. И слегка дрожу. Происходит что-то странное. Словно я сама только что родилась и впереди у меня приключение, трудное и опасное. Но тут я вспоминаю лицо доктора. И медсестры. И мама стоит нахмурившись.

— Ничего страшного, — говорит она. — Младенцу-то всего несколько дней от роду.

Пронзительно кричат дрозды. Я вижу, как вдоль ограды крадётся Шепоток. Я шиплю «брысь» и отгоняю его рукой — куда подальше. Он растворяется в тени под кустами. Только глаза мерцают из темноты.

Мама уводит меня на кухню. Мы едим тостики и пьём чай. Я то и дело подскакиваю к окну. Минул час. Больше часа. На пороге появляется первая медсестра, уходит. Я сообщаю маме. Теперь мы смотрим вместе. Появляется вторая медсестра, бросает взгляд на часы, трёт глаза, садится в машину, уезжает.

Но доктора не видно. Вообще никого не видно.

— Пойдём на улицу, — говорю я. — Оттуда слышно ребёнка. И сразу станет понятно, здорова она или нет.

— Она непременно будет здорова. Просто иногда человеку нелегко впрыгнуть в этот мир.

Из-под кустов, из чёрной тени возникает Шепоток — тянет ухо к гнезду. Я барабаню по стеклу. Скалю зубы, рычу. Кот оглядывается, видит меня, но решает, что я ему не помеха. Он снова крадётся к дереву.

Наконец выходит доктор. Он стоит у двери с отцом семейства, они пожимают друг другу руки. Доктор уныло смотрит вокруг и — уезжает.

— Слава богу! — Мама облегчённо вздыхает. — Значит, ничего страшного.

— Ничего, — отзываюсь я эхом.

И шиплю на Шепотка:

— Нет! Не смей туда! Нельзя!

Мама смотрит на часы.

— Я схожу сегодня к новым соседям, спрошу, не надо ли чем помочь.

Я сажусь у окна и веду карандаш на прогулку — по всей странице. Спустя пару часов я вижу, как мама идёт по улице к тому дому. И тут же возвращается.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Они чересчур… взволнованы. Впрочем, неудивительно. Зайду ещё раз, попозже.

Мальчик выходит на улицу. Кулаки сжаты. Глаза колючие. В руках мяч. Он принимается пинать его о каменную ограду. Но вскоре возвращается в дом.

— Мина, — говорит мама. — Ему нужен друг.

— Откуда ты знаешь?

— А поставь себя на его место…

Она выходит.

Я снова вывожу карандаш на прогулку. Пусть страница — это улица, а карандаш — это я, и я иду к двери мистера Майерса.

Тьфу ты, до чего глупо. Почему меня так колотит? Наверно, я слишком маленькая. Ведь я ни разу ещё не пробовала сама с кем-то подружиться.

Я делаю несколько глубоких-глубоких вдохов.

И начинаю писать:

Хватит ли у меня храбрости? Я представляю, как он сидит там, в доме. Угрюмый и неприветливый мальчик. Вот, допустим, он открывает дверь, смотрит на меня в упор и говорит: «Уходи». Зачем мальчику с футбольным мячом такой друг, как я?

Но я пишу, и храбрости прибавляется.

Может, он вовсе не угрюмый? Может, он мне обрадуется? Может, ему мало футбольного мяча и ему всё-таки нужен друг? Такой, как я.

Я встаю. Откладываю блокнот и карандаш. Выхожу за дверь. Иду по улице. Сердце бухает, точно молот. Воздух неподвижен — ни ветерка. И вдруг слышится окрик, и ещё… Наверно, мама то же самое услышала, когда ходила сюда, потому и вернулась. Кричат где-то за домом. Женский голос — сердитый и испуганный. Но я не отступаю. Я быстро дохожу до конца улицы и сворачиваю на тропку, которая тянется вдоль задних заборов. Вот и зады участка мистера Майерса: забор, калитка и древний полуразрушенный гараж. Вход в него заколочен: вместо широких ворот, которые давно сломались, прибито множество тяжёлых досок. У забора валяется прохудившееся мусорное ведро. Забраться совсем просто. Вот я сейчас встану на ведро, оттуда — перелезу на забор, посмотрю вниз и скажу: «Привет. Меня зовут Мина».

Женщина снова кричит:

— Не смей туда ходить! Понял?

Пальчик что-то бормочет. Что именно, я не слышу, но маму свою он рассердил ещё больше.

— Разве ты не понимаешь? Нам и без твоих глупостей есть о чём поволноваться! — кричит она. — В гараж ни ногой! Ты понял? Понял?

Голос у неё перепуганный и растерянный.

— Ни ногой!!! — повторяет она снова.

Всё стихает.

Я стою на тропинке совсем одна. Надо бы развернуться да пойти к маме, но стоять тут одной — почти приключение, хотя родной дом совсем близко и вокруг всё мирно и тихо. Только сердце моё громко стучит.

Но вот ещё звуки. Мальчик опять пинает мяч. Я прислоняюсь к гаражу и чувствую, как вздрагивают от ударов доски. Бах! Бабах! Бах! Мальчик сопит. Ему тяжело? Или грустно? Какой он? Как себя поведёт, если я всё-таки наберусь храбрости — когда я наберусь храбрости и с ним заговорю?

Через некоторое время снова слышится голос его мамы. Пойдёшь обедать? Нет, отвечает он. Не хочу! Голоса становятся тише, но ближе. Его мама немного успокоилась. Представляю, как она совсем рядом, за забором, гладит сына по голове, ерошит ему волосы, пытается объяснить, почему она так рассердилась. Да, она боится этого гаража. Всё дело в нём. Пожалуйста, держись от него подальше. Тут им звонят в дверь, и я слышу мамины торопливые шаги. Сейчас! — говорю я себе. — Сейчас!

Но я не двигаюсь с места. Давай же! Я убеждаю себя, но — стою как вкопанная. Слышен скрип двери, и опять тишина. В мяч он больше не играет. И вдруг голос его папы, вопль:

— Майкл! Майкл! Тебе сколько раз сказано?!

Майкл. Вот как его зовут. Но что толку?

Он снова не один, значит мне не подойти. Его папа бьёт кулаком в стену гаража, постройка сотрясается. И я слышу шаги — папа с сыном уходят в дом. Глупая Мина! Такую возможность упустила! Эх ты! Я жду, но мальчик не возвращается. Что ж… поплетусь назад, домой. Там я снова хватаю блокнот и карандаш.

Главное — не считать себя глупой и несчастной. Сейчас придумаю диковинное задание для себя самой. Важнейшее из всех важных заданий. Я пишу и прикрепляю лист над кроватью.

Вот. Теперь — читать-читать, перечитывать. Я уговариваю себя быть храброй. Как птенец, впервые расправивший крылья. Как Круч с его татуировками. Как Софи с её операцией. Как мама, живущая без папы. Как ребёнок, собравшийся впрыгнуть в этот мир. И я пишу слова — вдруг они мне помогут?

Так я и делаю, точно так, прямо на следующий день.

С утра — я вижу это в окно — он уходит в школу. Когда он возвращается, я сижу на дереве. А дальше, без долгих раздумий, я веду себя на прогулку. По улице, по тропинке. Слышу голоса Майкла и его папы. Потом папа уходит. Я жду. Наступает тишина, только дверь поскрипывает — значит, он опять там, в гараже.

Я говорю себе: вот сейчас он выйдет — и сразу…

Жду.

Скрип двери.

Всё! Вперёд!

Я ставлю ногу на мусорное ведро, влезаю на забор, смотрю вниз и спрашиваю:

— Ты недавно переехал?

Он оборачивается. А я произношу, звонко-звонко:

— Меня зовут Мина!

Думать не запретишь. Думанье — как путешествие, только в голове, а не в пространстве. И конечно, не из пункта А в пункт Б, а по извилистым, путаным тропинкам. Так что я вечный путник и путаник.

Многие люди твердят: в современном искусстве нет ничего хорошего, потому что оно не похоже ни на что в реальном мире. Но может, это искусство и не пытается быть похожим на мир? Может, оно пытается просто быть? Быть миром. Или оно вообще замахнулось на невозможное: хочет отразить то, что в этом мире таится, то, что не на виду. То, что есть, но — невидимо.

«Шахтёрская колыбельная». Перевод С. Заир-Бека. — Прим. пер.

Кстати, СОВСЕМ НЕ ВСЕ ГЛАГОЛА ОБОЗНАЧАЮТ ДЕЙСТВИЯ! Например, «перестать» — это глагол. И если я говорю, что перестала что-то делать, я уже никакого действия не совершаю. Я вообще абсолютно ничего не делаю! Я хотела сообщить об этом миссис Черпенс, но чувствовала, что она от меня сильно устала. Она наверняка бы ответила: «Не жонглируй словами!» А я бы сказала: «Да, это игра слов, и ничего плохого в ней нет! Слова — как котята! Они любят, чтобы с ними играли!» Ну, этого она бы вообще не поняла. Зато — если уж играть словами — она была бы сыта мной по горло. Чаша её терпения переполнилась бы окончательно.

Авторы книг: Морис Сендак, Майкл Розен, Ширли Хьюз. — Прим. пер.

Странная мысль. Наверное, вспоминать себя маленьким — всё равно что в старости вспоминать прожитую жизнь. Представляю, как Эрни Майерс сидел у окошка, смотрел на улицу, думал о прошлом и ощущал то же самое, что я сейчас. В сущности, дети не так уж отличаются от стариков.

У. Блейк. Ягнёнок. Перевод В. Топорова (с изменениями). — Прим. пер.

У. Шекспир. Макбет. Перевод Ю. Коренева. — Прим. пер.

Мысли о ругательствах. Да, я знаю, что ругаться — последнее дело. Употреблять ругательные слова нехорошо, невежливо — короче, очень и очень плохо. Но иногда больше ничего не срабатывает, верно? Видимо, для этих случаев и существуют ругательства. А сейчас я скажу что-то, что говорить и вовсе не положено. Но скажу. Иногда произносить ругательства — одно удовольствие. Эти слова кажутся очень хорошими, единственно верными. Они такие округлые и сладкие во рту и так ловко из него выскакивают. (Не думаю, кстати, что миссис Черпенс подпишется под этим заявлением — несмотря на её соло на тему «безмозглая-дебилка-позор».)