— Вика, ты выглядишь потрясающе, — сказал Вадик.

— Все дело в зубах, — объяснила она с широкой улыбкой. — Смотри, мне их наконец выправили! — Вадик понятия не имел, о чем она говорит. — У меня же были кривые зубы. Неужто не помнишь? — И тут он вспомнил. В студенческие годы она улыбалась с закрытым ртом, а когда смеялась, прикрывала его рукой. Впервые встретившись с ней на университетской вечеринке, Вадик подумал, что это от застенчивости. Манера Вики прикрывать рот казалась ему очаровательной даже после того, как выяснилось, что она отнюдь не застенчива.

Вика устроила ему экскурсию по дому. Вадик заметил только, что мебель коричневая, а стены выкрашены желтым.

— Этот велотренажер мы отдаем тебе, — сказала Вика, кивнув на громоздкое сооружение в углу гостевой комнаты. — Он еще как новый. Я подарила его Сережке на день рождения, но он его почему-то терпеть не может. — Потом они пошли знакомиться с шестилетним Эриком — хмурой, пухлощекой уменьшенной версией Сергея. Он сидел на полу в крошечной детской, держа в руках Game Boy, и давил на кнопки так истово, словно на кону стояла его жизнь.

— Привет, — сказал Вадик. Он не догадался привезти Эрику подарок — игрушку или еще что-нибудь, — и ему стало неловко. Вдобавок он не представлял себе, о чем говорят с детьми. — Ну, Эрик, — сказал он, — что ты любишь делать?

— Я люблю убивать, — сказал Эрик и снова принялся жать на кнопки.

Остаток утра и вся середина дня прошли на просторной кухне, из которой открывался вид на детскую площадку и, чуть подальше, кладбище.

— Нам сказали, что окна дома выходят на парк, — объяснил Сергей. — Тогда было лето, и мы не заметили за листвой могил.

— Зато мы отпускаем Эрика играть за дорогой одного, — вмешалась Вика. — Видишь, за ним очень удобно следить прямо из окошка.

Вадик представил себе, как маленький Эрик на безлюдной площадке качается над могилами. Потом он вспомнил, что надо восхититься домом.

— Да, это был правильный выбор, — сказал Сергей без особой убежденности.

Вика рассказала, что бабушка Сергея умерла и его отец продал ее квартиру, а деньги отправил Сергею на первый взнос. Теперь они экономили изо всех сил, ежемесячно гася по частям свой огромный кредит, но все равно покупка дома была правильным шагом. Так уж здесь принято, добавил Сергей. Какое-то время ты арендуешь жилье в Бруклине, где подешевле, затем покупаешь дом в пригороде или на Статен-Айленде, затем продаешь этот дом и покупаешь другой, побольше и получше, а когда состаришься, отдаешь его детям и перебираешься в поселок для пенсионеров. В голосе Сергея сквозила угрюмая смесь ненависти и покорности, озадачившая и даже слегка испугавшая Вадика. Он попробовал вообразить себе взрослого и более жизнерадостного Эрика, который везет своих родителей в поселок для пенсионеров, дабы вступить во владение семейным домом. Потом он сделал попытку уйти от темы недвижимости. В своих электронных письмах Сергей часто спрашивал его об их университетских товарищах, и Вадик стал рассказывать, что Марик все еще трудится над диссертацией по генеалогии, а вот Алина свою бросила и возится с этой ее анимированной игрой по Набокову, а Кузьмин — помнишь этого придурка? — крутит какие-то делишки с Абрамовичем. Ну, знаешь, с тем самым, который скупил уже пол-Европы, включая футбольный клуб «Челси»! Но тут Вика толкнула его ногой под столом и покачала головой. Очевидно, она решила, что такие разговоры расстроят Сергея. Показывая Вадику дом, она призналась, что ее муж слишком уж скучает по старым временам. Сейчас она перевела разговор на долгосрочные планы Вадика, но это повергло его в смятение. Он не знал, хочет ли учиться дальше, чтобы получить степень. Не знал, хочет ли жениться. Не знал, хочет ли остаться в Штатах навсегда. У него не было об этом ни малейшего представления. Он просто хотел пожить некоторое время как американец, что бы это ни значило. Ему не удалось объяснить это Вике. Даже Сергей, и тот, казалось, его не понял.

Они пили водку и закусывали мясной нарезкой, маринованными огурчиками и салатами, которые Сергей купил в единственном на весь Статен-Айленд русском гастрономе: свекольный салат, морковный салат, салат с баклажанами, салат с грибами, сырный салат, селедочный салат и капустный салат с поэтическим названием «Изольда». Последний стал причиной легкой размолвки между супругами. По-видимому, Вика специально попросила Сергея проверить его срок годности, прежде чем покупать, а он забыл. «Смотри! Все салаты до девятнадцатого, а этот до шестнадцатого. То есть до вчерашнего дня!» — сказ ¿та она. Вадик вызвался есть «Изольду», потому что у него был луженый желудок.

В какой-то момент Эрик возник из своей комнаты и потребовал, чтобы его тоже покормили.

— Что будешь, приятель? — спросил Сергей. Эрик отверг салаты, однако взял несколько кружочков салями и стиснул их в руке. Вика отняла у него салями, положила ее на кусок хлеба, достала из холодильника огурец и лист зеленого салата, собрала все это на тарелку, вручила тарелку Эрику и отправила его в гостиную смотреть телевизор. Теперь в их разговор то и дело врывались вопли и визги мультяшных зверей и счастливые голоса детей, восторгающихся разными брендами хлопьев и соков. Через некоторое время Эрик явился снова и пожаловался, что у него болит живот. Вика увела его наверх, пообещав скоро вернуться. Вадик схватил Сергея за рукав и взмолился:

— Cepera! Пожалуйста, подбрось меня до метро или куда там… Я здесь сдохну. Мне надо в город!

Сергей взглянул на часы, потом прислушался к доносящимся сверху голосам Вики и Эрика.

— Метро тут нет. Паром далеко… Я подвезу тебя к автобусу. Он идет экспрессом до самого Мидтауна.

Карточки для оплаты проезда в метро и автобусах были наверху, а Сергей боялся наткнуться на Вику, поэтому он взял с подоконника банку, полную четвертаков, и отсчитал сорок штук — ровно на дорогу до Манхэттена и обратно. Монеты оттягивали Вадику карман, и это было приятно: он почувствовал себя кем-то вроде преступника, удирающего с краденым золотом.

Уже почти на пороге Вадик вспомнил про книжку. «Кино 1» осталась наверху, в чемодане.

— Одолжи что-нибудь почитать, — попросил он.

— Все хорошие книги наверху, — сказал Сергей. — Здесь у нас только разная ерунда с распродаж.

Вадик все равно подошел к полке. На ней стояли DVD «Бемби» и «Король Лев» и потрепанные «Полное руководство для чайников по ремонту», «Полное руководство для чайников по залогам», «Питайтесь правильно!» и «Ад — это другие. Антология французской философии XX века». Вадик схватил «Ад — это другие» и поспешил к двери.

Они опоздали на автобус буквально на пару секунд. Пришлось мчаться вдогонку, чтобы перехватить его на следующей остановке. Наконец Вадик залез внутрь и стал опускать монетки в щель одну за другой. Он ехал в город!

От водки и смены часового пояса его сморил сон, а когда он проснулся, автобус уже подходил к последней остановке — угол Центрального парка и Шестой авеню. Стемнело, сыпал легкий снежок, но все это не имело для Вадика никакого значения. Главное — он здесь! Над его головой маячили небоскребы, словно парящие в желтом тумане. Парк выглядел безлюдным, и Вадик решил пойти по Шестой. Он шагал по мокрому тротуару, пересекая улицу всякий раз, когда зажигался зеленый свет, бездумно сворачивая то налево, то направо, не обращая внимания на слякоть под ногами. Скоро он потерял всякое представление о том, где находится. Его это не волновало. Он жадно смотрел на все окружающее — на здания и витрины, кадиллаки и желтые такси, на людей. Людей было так много! Бодрые, энергичные, целеустремленные, все куда-то спешат. Женщины. И какие красавицы! Некоторые глядели на него. Порой даже улыбались. Он чувствовал себя очень высоким. Прямо-таки гигантом. Его голова словно была вровень с умопомрачительными рекламными плакатами на Таймс-сквер. Все было рядом, только руку протяни. Черт возьми, да он мог бы сорвать со стены соседнего дома вон тот огромный, курящийся паром стакан с лапшой! Он точно впитывал в себя этот город, пожирал его. Это был его город. Он наконец-то его нашел.

Вадик бродил по улицам несколько часов. Он остановился лишь тогда, когда заметил, что сильно промочил ноги. Оглядевшись, он увидел ярко освещенное кафе и пошел туда. Кафе было совсем не похоже на элегантный бар в духе Гринвич-Виллиджа, который Вадик рисовал в воображении, но он решил, что это даже лучше. Кроме того, ему не хотелось ни вина, ни пива. Он заказал чай с лимоном и чизкейк, поскольку вспомнил слова Сергея о том, что американцы обожают чизкейк. В кафе было тепло и уютно, тихонько играла американская поп-музыка. Посетителей было немного — только пожилая пара у стойки ела суп, в углу у музыкального автомата возился какой-то неряшливый малый, наверное, бездомный, а через проход от Вадика сидела девушка в большом, врастопырку, клетчатом пальто. У девушки был насморк. Она то и дело вытирала нос салфеткой, посапывая при этом, как кролик. Нос у нее покраснел и распух, и Вадик почти не видел ее глаз за темной челкой, но ему понравилось, что ее волосы заплетены в две короткие косички. Перед ней стояла прозрачная кружка с мутной бурой жидкостью. Вадик не смог определить, что это такое. На мгновение она подняла глаза, и он увидел, что они янтарного цвета, очень красивые. Вадик хотел улыбнуться ей, но она опустила взгляд раньше, чем он успел выполнить это намерение. Она читала книгу. Вадик решил, что пришла пора достать свою. Он открыл ее посередине, как следует глотнул чаю и погрузился в чтение.

Он не мог понять ни единого слова. Вернее, только и понимал что отдельные слова. Он попытался сосредоточиться, но его мысли по-прежнему занимала эта простуженная девушка. Вадик откусил кусок чизкейка, оказавшегося приторно-сладким. Пролистав книгу до конца, он заметил, что из нее вырвано примерно пятьдесят страниц. Когда он наконец поднял взгляд, обнаружилось, что девушка смотрит на него. Он улыбнулся и спросил, не будет ли она против, если он пересядет к ней. В обычной жизни у него не хватило бы на это духу, но сейчас его переполняла какая-то странная счастливая уверенность, и он чувствовал, что может все, стоит ему только захотеть.

— Что у вас в кружке? — спросил он, устроившись за ее столиком.

— Сидр с ромом, — ответила она.

Вадик попросил официанта принести еще один сидр с ромом для него. Напиток показался ему чрезвычайно вкусным.

Девушку звали Рейчел. Выяснилось, что она из Мичигана, а сюда приехала несколько месяцев назад учиться в аспирантуре. Он сообщил ей, что прибыл только сегодня утром. Она улыбнулась и сказала: «Добро пожаловать». Дни, недели, месяцы, даже годы спустя, вспоминая их разговор (а он вспоминал его часто), Вадик всякий раз удивлялся легкости его течения. Английский он знал хорошо, но говорить на нем без усилий почти никогда не получалось: он мучительно подыскивал нужные слова, коверкал произношение, путал времена и артикли. Но тогда, в кафе с Рейчел, его словно осенило вдохновение. Ни разу не было такого, чтобы она чего-то не поняла и попросила его повторить.

Зазвучала песня I'm Your Man Леонарда Коэна, и Вадик рассмеялся. Коэн сопровождал его весь сегодняшний день.

— Ужасно люблю эту песню! — воскликнул он.

— Правда? — сказала Рейчел. Она словно бы вдруг напряглась.

— А что? — спросил Вадик.

— Да нет, ничего.

— Нет, — возразил Вадик. — Ты уж скажи, пожалуйста.

— Если честно, я терпеть не могу эту песню, — сказала Рейчел.

— Терпеть не можешь? Почему? — удивился Вадик. — Парень предлагает себя девушке. Изливает перед ней душу.

— Ах, душу изливает, вот как? — сказала Рейчел. — Но это же явная предкоитальная манипуляция! Он предлагает ей весь мир, но только до тех пор, пока она ему не отдастся. Неужели непонятно?

— Мне понятно, о чем ты говоришь, но я не согласен. Он выражает то, что чувствует в данный момент. Может, он и не будет чувствовать то же самое после, но это не значит, что сейчас он неискренен.

Рейчел так неистово замотала головой, что одна ее косичка расплелась и тонкие каштановые прядки запрыгали вверх и вниз.

— Леонард Коэн — типичный мизогин.

— Ми… мизогин? — переспросил Вадик. Это слово казалось смутно знакомым, но он не был уверен, что понимает его смысл.

— Женоненавистник, — пояснила Рейчел.

— Не понимаю, — сказал Вадик. — Коэн — женоненавистник? Разве он не преклоняется перед женщинами?

— Вот именно! — воскликнула Рейчел. — Об этом я и говорю. Он перед ними преклоняется, но не считает их равными себе. Они для него священные сексуальные объекты. То, что боготворят, а потом выбрасывают за ненадобностью, или, еще лучше, выбрасывают сначала, а боготворят после. — Она отхлебнула из своей кружки и спросила: — Знаешь песню «В ожидании чуда»?

— А как же! — сказал Вадик. — Моя любимая!

— Ну так давай посмотрим, какие там слова. «Я знаю, тебе может не нравиться,/Тебе может быть обидно,/Что ты стоишь под моим окном/Со своим горном и барабаном». — Рейчел помедлила, вспоминая следующую строчку, и Вадик подсказал:

— «А я жду здесь, наверху,/Жду, когда придет чудо».

Рейчел кивнула и торжествующе посмотрела на Вадика.

— Видишь? Мужчина сидит наверху, погруженный в свои экзистенциальные мысли, говорит с Богом, ждет, пока на него снизойдет божественная благодать, а женщина внизу! Буквально под ним! Бессмысленно ждет. И чего? Что он на ней женится?

Вадик покачал головой. Рейчел хотела сказать что-то еще, но осеклась. Вид у нее был смущенный.

— Так что ты изучаешь в своей аспирантуре? — спросил Вадик. — Североамериканских мизогинов?

— Вообще-то нет. Английских романтиков.

Вот повезло, подумал Вадик. Перед ним открылась блестящая возможность перевести разговор с Леонарда Коэна на ту область, где он чувствовал себя как рыба в воде. Он сказал, что знает наизусть все «Сказание о старом мореходе». По-русски. Рейчел улыбнулась и попросила его прочесть. Он прочел. Рейчел страшно понравилось. Она сказала, что по-русски это звучит изумительно, хотя несколько раз не смогла сдержать смех.

Как только Вадик продекламировал последнюю строчку, к ним подошел официант. Он спросил, не хотят ли они чего-нибудь еще. Вадик сообразил, что он спрашивает об этом уже в четвертый или пятый раз. Пора было уходить.

— Я провожу тебя домой, — сказал Вадик, и Рейчел с улыбкой кивнула.

Небо над городом окрасилось в зловещий темно-фиолетовый цвет, и стало по-настоящему холодно. Слякоть на тротуарах подернулась ледяной коркой. Вадик предложил Рейчел руку, и они пошли так — держась за руки, но на расстоянии.

Вадик заметил, что он гораздо выше Рейчел. Ее голова была на уровне его плеча. Она спросила, где он остановился, и его ответ привел ее в ужас.

— На Статен-Айленде? Но ведь уже совсем поздно! Как ты туда доберешься? — И тут она откашлялась и предложила ему переночевать у нее.

Вадик сжал ее руку еще сильнее. Это Нью-Йорк, подумал он. Только в Нью-Йорке все может быть так просто.

Сначала они шли по широкой авеню, потом свернули на узкую улочку. Эта улочка очень понравилась Вадику. Темные деревья. Оптимистичные виньетки на каменных фасадах. Обледенелые сугробы, сверкающие под фонарями. Рейчел повела его в один из домов и — по скрипучей лестнице — в свою двухкомнатную квартирку на пятом этаже. Лестница была с ковром, перила резные. Сердце у Вадика колотилось как бешеное.

Стоило им войти в квартиру, как ощущение непринужденности исчезло. Рейчел сняла пальто и ботики, но шарф оставила. Она нервно передвигалась по комнате, словно это ее пригласили сюда в первый раз. Вадику надо было сказать или сделать что-нибудь такое, чтобы ее успокоить; он понимал это, но никак не мог придумать, что именно.

— Хочешь чаю? — спросила Рейчел и явно обрадовалась его согласию. Она ушла на кухню, по-прежнему в шарфе. Квартирка была маленькая и темная, с репродукциями на стенах. Вадик опознал только одну — «Портрет молодой женщины» Мемлинга. Он никогда не был в восторге от этой картины. Поскольку Вадик впервые попал в американское жилище, он не мог сказать, в какой степени обстановка типична, а в какой отражает индивидуальность хозяйки.

Он сел на диван и снял ботинки. Носки у него промокли насквозь. Это были те самые носки, которые он надел вчера утром в Москве. Он уставился на них, пораженный этой мыслью, затем снял их и засунул в карман куртки. На кухне позвякивала посуда, а за окном время от времени проезжали машины, но если не считать этого, в квартире царила мертвая тишина. У кушетки стояла маленькая этажерка с дисками, но все альбомы были незнакомые. Вадику пришло в голову, что Сергей с Викой забеспокоятся, не дождавшись его. Он спросил Рейчел, можно ли позвонить. «Конечно!» — крикнула она из кухни. Вадик набрал номер, отчаянно надеясь, что трубку возьмет Сергей. Ему повезло. Вадик сказал по-русски, что проведет ночь в городе. С девушкой. Американкой. Сначала Сергей ошеломленно молчал — как показалось Вадику, целую вечность, — затем сказал: «Ладно. Тогда до завтра».

Рейчел вышла из кухни с подносом, на котором стояли две кружки и тарелочка с сероватым, странным на вид печеньем. Она села на низкий пуфик рядом с диваном и опустила в кружку чайный пакетик. Глянула на босые ноги Вадика и, похоже, смутилась.

Вадик взял ее руку в свою. Пальцы у нее были тонкие и на удивление теплые.

— Еще английских стихов на русском? — спросил он.

Она улыбнулась и кивнула.

Вадик угостил ее причудливой смесью из Шекспира, Китса и Паунда, завершив все это «Балладой о королевском бутерброде» Милна. Больше всего Рейчел понравился Милн.

Он попросил ее почитать что-нибудь любимое. Она сказала, что абсолютно не способна делать в присутствии других людей две вещи: читать стихи и танцевать. Это признание так тронуло Вадика, что ему захотелось обнять ее. Он нагнулся и вместо этого потянул ее за косичку.

В постели она была робкой и чуть неуклюжей. Съежилась, когда он поцеловал ее в живот и хотел спуститься ниже.

— Может получиться не сразу, — предупредила она. — Со мной в этом смысле трудно.

Но с Рейчел не было трудно. Наоборот. Это был самый простой, чистый и счастливый секс в его жизни — не только прошлой, но, скорее всего, и будущей.

Воспоминания об этой ночи возвращались к нему спустя месяцы и годы. Поначалу они были чисто эротическими — он вспоминал запах Рейчел, и на него накатывал такой приступ желания, что голова шла кругом. От нее пахло чем-то зеленым и свежим, как от ломтика огурца или от листьев хорошего салата. Но проходила неделя за неделей, и воспоминания становились все более ностальгическими. Он думал о словах, сказанных Рейчел, о выражении ее лица, звуке ее голоса. О том, как подпрыгивали ее косички, когда она разразилась своими нелепыми обвинениями в адрес Леонарда Коэна.

Он пытался ее найти. Ездил в город и пробовал восстановить свой маршрут от Центрального парка к тому кафе. Рыскал по интернет-форумам для любителей английских поэтов-романтиков. Просматривал профили пользователей на сайтах знакомств. Обнаружив рубрику «Не могу забыть» на Craigslist, он стал давать там объявления о поисках Рейчел. Это превратилось у него в привычку. Всякий раз, познакомившись с новой женщиной, он вывешивал в этой рубрике очередное объявление.

«По-моему, ты просто выдумал свою безумную любовь к Рейчел, чтобы оправдать себя за неудачи с другими женщинами», — говорил Сергей.

«Забудь ты про эту Рейчел! — повторяла Вика. — Она легко могла бы оказаться истеричкой или анорексичкой… да в конце концов, обычной занудой!»

Возможно, они были правы. И все-таки Вадик не мог избавиться от тоски по Рейчел. Он уже почти забыл, как она выглядела, но в компактной реальности его воспоминаний Рейчел оставалась безупречной. Временами Вадик старался изгнать эти воспоминания, потому что они причиняли боль. Но бывало и так, что на него нападал ступор, и он отчаянно пытался воскресить мысли о Рейчел, поскольку боль была лучше бесчувственности. Однажды в Авенеле, сидя в своей пустой белой комнате на велотренажере и с унылым терпением давя на его пыльные педали, он произнес имя Рейчел вслух и ничего не почувствовал. Вернее, его наполнило какое-то осязаемое ничто, невесомое и вместе с тем вязкое. Казалось, он мог бы взмыть в воздух и одновременно утонуть. Хуже, чем в ту минуту, ему не было никогда.

Тогда, в квартире Рейчел, Вадик проснулся спозаранку. Рейчел спала на животе, уткнувшись лицом в подушку и приоткрыв рот. Вадика переполняла бодрость — его организм работал еще по московскому времени. Он встал, натянул трусы, джинсы и свитер и отправился в ванную. Теперь, на утреннем свету, все в квартире (включая ванную) выглядело более маленьким и жалким, чем накануне. Какая теснота! Сколько ненужных вещей! Два фена. Шесть разных шампуней. С кухонных шкафчиков выглядывают кастрюли и сковородки. Три керамические кошки. Керамическая собака. Керамический цыпленок. Вадик выглянул в узкое кухонное оконце, но вид загораживала грязная коричневая стена дома напротив. Сначала он хотел поставить чайник. Можно было бы посидеть с кружкой чая и почитать какую-нибудь из книжек Рейчел, пока она не проснется. Но он вдруг понял, что думает об этом моменте с ужасом. Рано или поздно ему надо будет уходить. Придется объяснять, что его ждут в Авенеле. Она захочет обменяться телефонами. А у него еще и телефона-то нет! Значит, дать ей свой электронный адрес? Но он у него до того дурацкий — biggguy® gmail.com (с этой лишней g между big и guy)! Рейчел сразу же заподозрит в нем безнадежного мизогина. Она ненавидит Леонарда Коэна. Как вообще можно ненавидеть Коэна? Так или иначе, она спросит, когда они увидятся снова. И он пообещает встретиться с ней… когда? В ближайшую пятницу? А потом что? Они будут встречаться каждые выходные? Эта перспектива показалась Вадику удручающей. Первое утро в Стране свободы — и ему уже навязывают какой-то жесткий график. А ведь новая жизнь еще даже не началась! Он должен быть свободным от обязательств.

Он вернулся в гостиную и огляделся по сторонам. Увидел на каминной полке блокнот с ручкой. Вырвал страницу и задумался. Что написать? Строчка из какого-нибудь английского стихотворения была бы в самый раз, но он не знал стихотворений на английском. А цитата из песни Леонарда Коэна… ну нет. «Ты прекрасна», — наконец написал он и положил листок на середину стола. Потом взял куртку и сел на диван, чтобы надеть носки. Они были еще сырые. Он поежился от прикосновения влажной шерсти к босым ногам. Потом надел ботинки.

На улице стоял такой холод, что мокрые ноги Вадика мгновенно будто обледенели. Он знал — Сергей объяснил ему, — что автобус Х1, идущий на Статен-Айленд, останавливается на Бродвее через каждые несколько кварталов. Однако он не представлял себе, как выйти на Бродвей, и не представлял себе, где находится сам. Пришлось поймать такси и попросить шофера довезти его до Бродвея кратчайшим путем. Это заняло минут пять. Выйдя из такси, Вадик купил в ларьке стаканчик кофе и шел по Бродвею, пока не увидел остановку Х1. Он даже не знал, ходят ли автобусы в такую рань. Но минут через десять автобус появился. Вадику не хватило на билет двух четвертаков, но водитель все равно пустил его в салон. Там было пусто и хорошо натоплено, и некоторое время Вадик просто сидел, обмякнув и наслаждаясь теплом. Только на какой-то бруклинской эстакаде он вспомнил, что оставил взятую у Сергея книгу в кафе. Он понятия не имел, где это кафе. Ему не суждено было найти его снова. Его захлестнула такая волна ужаса и горького сожаления, что заныло сердце.

^{Фотограф Алекси Хоббс}