Согласно общепринятой научной теории предки индейцев пришли на американский континент из Северо-Восточной Азии через Берингов пролив и Аляску. Здесь Азия и Северная Америка в буквальном смысле слова протягивают друг другу руки через неприветливый, холодный океан. В ясный, солнечный день азиатское побережье можно отчётливо видеть с американской территории, поскольку полуостров Сьюард, выдающийся в море далеко на запад, отделён от мыса Восточный на азиатской стороне всего лишь 90 км водного пространства. Во время суровой арктической зимы узкий Берингов пролив надолго замерзает, и местные жители (эскимосы и чукчи) ещё совсем недавно охотно пользовались этим ледяным мостом для санных поездок из Азии в Северную Америку и обратно. Точно так же могли поступать и древние обитатели американского континента.

Однако если маршрут первых волн переселенцев в Новый Свет сейчас более или менее установлен, то относительно того, когда именно это произошло, как выглядели первобытные колонисты и каков был характер культуры, которую они принесли с собой, до сих пор ведутся бурные научные дискуссии. Правда, о времени первоначального заселения Америки могут свидетельствовать данные геологии и физической антропологии.

Так, согласно расчётам геологов человек мог появиться в Новом Свете не ранее периода последнего оледенения в Северной Америке, называемого учёными «Висконсинским». Начало его приходится приблизительно на 70 000 лет назад, а конец — 10–11 000 лет назад; максимальное распространение ледников — время около 20 000 лет назад. Известно, что в ходе Висконсинского оледенения тысячи кубических километров воды превратились в лёд, а это, соответственно, резко понизило уровень мирового океана. Такое понижение составило в целом от 60 до 100 метров по сравнению с современным уровнем. В итоге между Азиатским и Американским континентами образовался сухопутный перешеек — «Берингия», просуществовавший до конца Висконсинского оледенения, пока интенсивное таяние ледников вновь не подняло уровень океанов.

Но прежде чем эта «передняя дверь» в Америку захлопнулась, через неё уже успело пройти немало переселенцев из Азии. О характере культуры, которую они принесли с собой, мы знаем очень немного. Бесспорно только одно: древнейшие жители Нового Света были охотниками и собирателями каменного века (верхний палеолит). Таким образом, первые американцы, или палеоиндейцы (как их часто называют в работах археологов), по-видимому, и не подозревали о том, что они были первыми обитателями Нового Света. Их появление на севере американского континента явилось результатом медленного расселения из Азии на северо-восток по суше, через «Берингию». Не была это и какая-то единая крупная волна переселенцев из Сибири.

Просто имело место медленное, растянутое на тысячелетия «просачивание» групп сибирских охотников и собирателей каменного века, двигавшихся вслед за стадами непуганых животных ледниковой эпохи (мамонт, шерстистый носорог, северный олень, лошадь, верблюд и др.) и незаметно для себя оказавшихся в пределах совершенно нового материка.

И так продолжалось до тех пор, пока около 10 тыс. лет назад «Берингия» окончательно не погрузилась на дно морское. По мнению учёных, наиболее благоприятные моменты для проникновения первобытного человека из Азии в Америку (если учитывать наличие сухопутного моста и общее расположение ледников на Аляске) существовали с 28 по 25 тысячелетие до н. э. и с 15 до 10 тысячелетие до н. э.

Второй надёжный вывод о времени появления человека в Новом Свете даёт нам физическая антропология. Антропологи давно доказали, что на американском континенте никогда не было ни живых, ни ископаемых человекообразных обезьян-приматов. Таким образом, Америка не может считаться местом происхождения человека. Все останки первобытных людей, найденных там, относятся к виду «Хомо сапиенс» («Человек разумный»), т. е. человеку современного облика. Следовательно, первые переселенцы могли появиться в Новом Свете не ранее чем 40 тыс. лет назад, поскольку именно тогда «Хомо сапиенс» окончательно сформировался как особый вид в Старом Свете.

Последние исследования в области антропологии заставили нас отказаться от одной старой и очень привлекательной идеи: учитывая то, что коренные жители Западного полушария в момент первых контактов с европейцами были преимущественно монголоидами, следует считать таковыми и первоначальных переселенцев. В действительности всё оказалось сложнее. Например, древнейшие обитатели Южной Америки явно отличались по своему физическому облику от монголоидов. Более поздние костные останки демонстрируют постепенное возрастание монголоидных черт, что связано, вероятно, с последующими миграциями из Азии или местной эволюцией физических типов палеоиндейцев. Некоторые учёные допускают для наиболее ранних периодов заселения Нового Света миграции из Азии живших там тогда многочисленных немонголоидных групп: негроидов (веддоидов или австралоидов) и европеоидов (предков современных айнов). Они были вовлечены в общий поток переселенцев из Азии в Америку, и это произошло в довольно ранние времена. Есть и другие мнения. Разнообразие типов американских индейцев объясняют, помимо многих волн различных миграций, воздействием на пришельцев местной природной среды в ходе их приспособления к специфическим условиям Нового Света.

Но есть же и ещё один вид необходимых нам источников, на первый взгляд, наиболее важный из всех — археологические данные. К сожалению, здесь мы чувствуем себя не так уверенно, как в первых двух случаях.

По логике вещей, если первобытный человек попал в Америку через Берингию, то наиболее ранние следы его пребывания должны находиться на Аляске, в Канаде и северных районах США. Однако в действительности это не совсем так. В научной литературе широко отражена точка зрения, высказанная в достаточно общей форме американским учёным Найгелем Дэвисом. «Среди древнейших, более или менее признанных дат, — пишет он, — это те, что связаны со стоянкой Олд Кроу на реке Юкон в Северо-Западной Канаде: здесь самая ранняя дата по С-14 относится ко времени до 40 000 лет назад…». Но вот что отвечает ему известный археолог из США Майкл Д. Ко в энциклопедическом издании «Атлас Древней Америки»:

«Точная дата прихода Homo sapiens в Западное полушарие остается одной из главных археологических загадок… Бассейн Олд Кроу на территории Северного Юкона в Канаде лежит на восточном конце бывшей Берингии — плейстоценового субконтинента, соединявшего самые западные части Северной Америки с Восточной Сибирью. Здесь обнаружен комплекс Олд Кроу, датируемый археологами по С-14 временем 29 100, 27 000 и 25 750 лет назад. Найденные предметы — это разбитые и слегка обработанные кости животных ледниковой эпохи, но каменных орудий здесь нет…» Таким образом, по уточнённым данным, возраст Олд Кроу не 40 000, а в лучшем случае около 30 000 лет. К тому же ни одного каменного орудия, сделанного рукой человека, в этом месте найти не удалось.

Не обнадёживают по поводу ранних находок и материалы из более южных районов США: стоянка в гроте Мидоукрофт (в 48 км от Питтсбурга, штат Пенсильвания) содержит многочисленные каменные орудия, а угли очагов дали серию радиоуглеродных дат от 14 225 до 10 850 лет назад; стояка Вильсон Бат Кейв (штат Айдахо) демонстрирует остатки костей ископаемых животных и три каменных орудия, относящиеся по С-14 к 15 000–14 000 лет назад. Большинство надёжно датированных стоянок «первых американцев» на территории Северной Америки относится к так называемой культуре Кловис, 12 000–11 000 лет до н. э. Открытие на западном побережье Аляски стоянки Онион Портидж не меняет общей картины: в самом нижнем её слое обнаружено много каменных орудий с ретушью, имеющих параллели с сибирскими; их возраст 13 000–10 000 лет до н. э.

Однако исследования археологов последних десятилетий на территории Мезоамерики и Южной Америки позволяют значительно удревнить время первоначального заселения Нового Света человеком. В Мексике, в районе Вальсекильо (штат Пуэбла) и в Тлапакойе (долина Мехико), обнаружены кости ископаемых животных вместе с каменными орудиями и примитивными очагами. Эти археологические памятники надёжно датируются большой серией радиоуглеродных дат и по геологическим данным временем 22 000–20 000 лет назад.

В Южной Америке (Перу и Чили) найдены стоянки предков индейцев, которые в широком диапазоне могут быть отнесены к 22 000 году до н. э. (Паккайкаса, Перу) и 17 000 году до н. э. (Монте Верде, Чили).

Итак, на территории Северной Америки самые ранние следы пребывания человека относятся к 29 000–20 000 лет назад (Олд Кроу на Аляске, Тьюл-Спрингс в Неваде, Ла-Холья в Калифорнии и др.). А на самой южной оконечности американского континента, в Патагонии, на каменных полах пещер Пальи-Айке и Фелл древнейшие материалы, оставленные охотниками и собирателями, датированы лишь 7000 г. до н. э.

Аляска удалена от Патагонии более чем на 17 600 км. Сколько же времени и сил нужно было затратить первым немногочисленным группам переселенцев, чтобы преодолеть те большие и малые препятствия, которые воздвигала перед ними суровая и дикая природа нового континента: гигантские горные хребты, огнедышащие вулканы, влажные девственные джунгли, широкие реки и озера. Почти 800 поколений первобытных людей в течение 20 тысячелетий шли по этому длинному и опасному пути, пока не достигли крайних южных пределов Нового Света.

В ходе этого великого переселения палеоиндейцам приходилось пересекать разные климатические зоны (от арктических снежных равнин до вечнозеленых тропических лесов), вступать во всевозможные контакты с такими же бродячими группами, подолгу жить в изоляции, в определенном природном окружении, приспосабливая к нему свой быт и хозяйство. Так постепенно, незаметно для самих себя, эти первобытные человеческие общины подверглись столь значительным изменениям, что составили уже совершенно новый физический тип людей — американских индейцев.

Как же выглядели те, кто в числе первых ступил на землю нового континента?

Парадоксально, но, несмотря на тщательнейшие поиски, найти скелеты древнейших обитателей Нового Света удавалось лишь в крайне редких случаях. Одно из таких открытий было сделано в 1947 году в местечке Тепешпан (долина Мехико). На дне геологического разреза, в слое, относящемся к ледниковой эпохе, учёные обнаружили скелет человека. Он лежал ничком, колени были подогнуты к животу. Часть костей спины отсутствовала, видимо растащенная ещё в древности птицами и зверями. И условия находки (на месте старого болота), и поза скелета говорили о том, что тепешпанский человек погиб насильственной смертью и был брошен в болотную грязь лицом вниз. Что послужило причиной трагедии, разыгравшейся здесь почти 10 тыс. лет назад, мы, вероятно, никогда не узнаем.

Изучение скелета показало, что он принадлежал крепкому коренастому мужчине в возрасте 50–55 лет. Никаких примитивных черт у черепа обнаружить не удалось. Антропологи и скульпторы позднее восстановили примерный облик тепешпанского человека. И вот он глядит на нас из музейной витрины своими широко посаженными глазами. Скуластое слегка монголоидное лицо, низкий лоб, орлиный нос, длинные, ниспадающие на плечи, прямые волосы — всё это удивительно напоминает облик современных мексиканских индейцев, на что уже не раз обращали внимание исследователи.

Древний протоамериканоидный антропологический тип представлен в наиболее чистом виде у современного коренного населения Центральной и Южной Америки, тогда как индейцы и эскимосы на севере континента (особенно в таёжной и тундровой зонах) обладают более заметными монголоидными чертами. Возможно, это связано с тем, что коренные жители Центральной и Южной Америки в массе своей — дальние потомки палеоиндейских охотников, которые ещё в глубокой древности начали своё продвижение на юг. В то же время другая часть палеоиндейцев, обитавших севернее, подверглась впоследствии сильному воздействию со стороны новых волн переселенцев-монголоидов из Азии.

Археологические открытия последних лет на территории Мексики показывают, что тепешпанский человек отнюдь не был первым обитателем этих мест. И хотя мы сейчас не знаем точно, когда именно первобытные охотники и собиратели впервые достигли долины Мехико, не приходится сомневаться, что это случилось не позднее чем 21–22 тыс. лет назад. Во всяком случае, именно так датируется палеоиндейская стоянка в Тлапакойе (на окраине современного г. Мехико) с помощью целой серии радиоуглеродных анализов¹. А ведь есть ещё и остатки ископаемых гигантских животных ледниковой эпохи, найденные вместе с каменными орудиями, сделанными рукой человека, в Вальсекильо (штат Пуэбла, Центральная Мексика). Судя по геологической периодизации, этой находке около 20 тыс. лет, а по данным радиоуглеродного анализа 21–23 тыс. лет.

В этот период долина Мехико и прилегающие к ней районы должны были казаться первобытным охотникам и собирателям настоящим раем. Климат тогда был влажным и умеренным. Почти всю площадь долины занимала цепь мелководных озёр с болотистыми, топкими берегами, густо поросшими растительностью — травами и кустарниками. Эта богатая флора, в свою очередь, давала превосходную пищу крупным стадным животным ледниковой эпохи — мамонтам, мастодонтам, бизонам, лошадям, оленям, верблюдообразным, а также мелкой дичи и водоплавающей птице. И в этот вот заповедник непуганых зверей пришёл человек. Первое, что привлекло его внимание, были гигантские млекопитающие ледниковой эпохи — мамонты, эти живые горы мяса, густо заросшие рыжеватой длинной шерстью. Правда, взять их открытой атакой, с помощью каких-то жалких дротиков и копий казалось почти невозможным. Но, в конце концов, люди справились с этими гигантами. Поджигая сухую траву, охотники гнали их в сторону болот, где тяжёлые животные безнадежно увязали в прибрежной грязи и становились лёгкой добычей индейцев. Поверженных зверей разрубали на куски прямо на месте и, созвав сородичей, устраивали великолепное пиршество, длившееся много дней. Каждый стремился наесться до отвала: видимо, это была своеобразная компенсация в предвидении неизбежных будущих голодовок.

Дошедшие до наших дней следы таких первобытных пиршеств служат самым надежным свидетельством пребывания палеоиндейцев в долине Мехико в конце ледниковой эпохи. Одно из них было обнаружено в 50-х годах мексиканскими, археологами близ местечка Санта Исабель Истапан: это — скелет мамонта, наверняка убитого человеком. Обсидиановый ножевидный наконечник копья всё ещё торчал между ребрами животного, а несколько других орудий, предназначенных для убийства и разделки туши зверя, валялись вокруг гигантских костей, отчетливо указывая и на уровень техники первобытного человека тех времён, и на дату — IX–VIII тысячелетие до н. э. Таким образом, в Истапане учёные впервые получили твёрдые доказательства в пользу того, что человек жил на территории Мексики одновременно с исчезнувшими в конце ледниковой эпохи гигантскими животными. И всё же, когда держишь в руках эти узкие кремнёвые наконечники копий и дротиков, трудно представить себе, что древний охотник мог успешно охотиться с их помощью на гигантских животных ледниковой эпохи. Это неправда, что такой наконечник расскажет нам о первобытных людях столь же много, как и керамика о древних земледельцах. Но если заметить, что наконечники типа Фолсом археологи находили главным образом в рёбрах бизонов, а более ранние наконечники типа Кловис в основном среди рёбер мамонтов, то уже одно это говорит о многом. Правда, чтобы представить себе повседневную жизнь первобытных охотников и их борьбу за существование, скупые археологические находки необходимо дополнить полётом живого воображения. Вот, например, как описывает охоту на бизонов в ту далекую эпоху археолог из США Джон М. Корбет:

«Десять тысяч лет до нашей эры. Усталые и голодные охотники осторожно приблизились к группе бизонов, не без труда отогнанных от основного стада. Десять бизонов остановились, наконец, у маленького ручейка в изгибе каньона, чтобы утолить жажду. Полтора дня люди неотступно следовали за стадом в надежде, что животные перестанут бояться и их можно будет окружить и приблизиться к ним для нанесения смертельного удара. Наконец, это мгновение настало. Двое охотников с противоположных сторон осторожно взобрались на крутые откосы каньона в поисках места, откуда они могли бы сбросить на животных большие камни или метнуть вниз свои смертоносные копья. На дне ущелья их терпеливо ожидали пять соплеменников, спрятавшихся в высокой траве. Когда все приготовления были закончены, предводитель дал условный сигнал. И вот на мирно пасущихся бизонов полетели сверху обломки скал и засвистели в воздухе прицельно брошенные копья. Одно или два пролетели мимо цели, но несколько вонзились в бока одного из зверей. Перепуганные бизоны помчались вон из опасного места, но один из них был опасно ранен и явно отставал от остальных. Охотники сконцентрировали всё своё внимание только на этом животном, и вскоре ещё три копья поразили его. Зверь рухнул на землю, катаясь в предсмертных судорогах…»

Можно, конечно, продолжить описание этой доисторической сцены: представить, как охотники разделывают ещё тёплую тушу, вырезают мягкие части — сердце, почки, печень и сразу же жадно их пожирают; затем взваливают на плечи самые сочные куски мяса и несут к стоянке, где их радостно встретили женщины и дети, сидящие у ярко горящих костров.

Приблизительно так же проходила охота и на мамонтов.

Однако не следует думать, что мясо мамонтов, носорогов и бизонов являлось непременной частью ежедневного рациона людей того времени. Для получения такой ценной добычи требовались усилия большой группы охотников, каждый из которых шёл в данном случае на смертельный риск в схватке с могучим и свирепым зверем. Редкие удачи часто сменялись здесь жестокими потерями. И первобытные общины предпочитали в повседневной жизни больше полагаться на добывание мяса с помощью охоты на мелких животных — сусликов, кротов, белок, кроликов. Надо сказать, что простая полевая мышь значила в ежедневном рационе палеоиндейца неизмеримо больше, чем мясо мастодонта или носорога. Во всяком случае, остатки мышей, обуглившиеся, но с полным набором костей скелета, найденные на древних стоянках, показывают, что люди заглатывали зверьков целиком, вместе с шерстью и хвостами. Огромную роль в их питании играли и всевозможные съедобные растения. Эта пища была в определённое время года всегда под рукой, и проще было сорвать поспевший плод или выкопать съедобный корень, нежели весь день гоняться за быстроногим оленем.

В конце VIII тысячелетия до н. э. в Мексике произошло резкое изменение климата. Он стал гораздо суше и теплее, приближаясь к современному. Растительный и животный мир страны постигла подлинная катастрофа. На обширной территории, от североамериканского штата Юта и до границ Гватемалы и Гондураса, влажные луга и саванны превратились в засушливые степи и полупустыни. Все растения, для которых требовалось много влаги, погибли, а вместе с ними быстро вымерли почти все крупные животные ледниковой эпохи: мамонты, мастодонты, лошади, бизоны, верблюды. Ранние страницы человеческой истории часто заполнены такими драматическими событиями. В ту эпоху взаимосвязь человека с природой выступала как никогда выпукло и ясно. В жестокой битве за существование охотники на мамонтов потерпели поражение. Но собиратели диких плодов и растений выиграли её. Рыболовство, добыча речных и морских моллюсков, охота на мелких зверьков и птиц служили важным дополнением к растительной пище. И хотя у нас нет пока полной картины образа жизни людей этой переходной эпохи, мы знаем её достаточно хорошо, поскольку многие её формы сохранились вплоть до прихода европейцев в Новый Свет. Даже во времена цивилизованных ацтеков в XVI веке на севере Мексики существовали племена «диких людей» — чичимеков. Вот что пишет о них испанский летописец Диего Дуран: «Они жили среди высоких гор и в самых суровых горных местах, где вели почти животное существование. У них не было никакой нормальной человеческой организации, кроме того, что они все вместе гонялись за пищей как звери в тех же самых горах, и они ходили абсолютно голыми, не закрывая даже своих срамных мест. Весь день они охотились на кроликов, зайцев, кротов, диких кошек, птиц, змей, ящериц и мышей. Собирали они также червей, саранчу, травы и коренья. Вся их жизнь свелась к постоянным поискам пищи… Эти люди спали внутри пещер или в кустах и не делали каких-либо попыток посеять, вырастить и собрать свой собственный урожай. Они не заботились о завтрашнем дне и съедали все, что они добывали каждый день, сразу и без остатка…»

В настоящее время следы культур собирателей и охотников обнаружены во многих районах Мексики: пещерные стоянки в штате Тамаулипас (северо-восток страны), пещера Осокоаутла (штат Чьяпас), пещерные стоянки из долины Техуакан (штат Пуэбла). Все они возникли примерно в VII тысячелетии до н. э. Затем цепь исторического развития как бы прерывается, и около 2000 года до н. э. мы встречаем здесь уже вполне сложившиеся культуры оседлых земледельцев.

Что же происходило в течение этого загадочного переходного периода? Какие подспудные процессы и изменения превратили «дикие» племена с охотничье-собирательским хозяйством в «культурных» земледельцев, владеющих уже многими навыками и ремеслами? Где находился первоначальный центр американского земледелия?

Для науки упомянутые вопросы имеют далеко не праздный интерес. Теперь вряд ли кто будет отрицать, что земледелие — это главная движущая сила в формировании и развитии высоких культур древности, с их городами, письменностью и календарем. Поэтому решение проблемы происхождения земледелия в Новом Свете открывает прямую дорогу к решению проблемы происхождения главных цивилизаций индейцев доколумбовой Америки.

Формирование земледельческих культур не могло происходить сразу на всей территории Западного полушария. Первое необходимое условие для появления навыков земледелия — наличие полезных растений, годных для возделывания. Между тем они имелись далеко не везде. Подавляющее большинство растений, на которых в древности основывалось американское земледелие, происходит из сравнительно небольшого района — Южной Мексики и Центральной Америки. Последний, между прочим, занимает по площади менее 1/20 части огромного североамериканского субконтинента. Именно там и следовало, по всей вероятности, искать прародину первых земледельческих культур индейцев.

Первым, кто поставил и успешно решил эту сложную проблему, был наш соотечественник — выдающийся русский биолог академик Н. И. Вавилов. После целого ряда экспедиций в Западное полушарие он ещё в начале 30-х годов прошлого XX века пришёл к выводу, что в доколумбову эпоху в Новом Свете существовали два основных очага земледелия: мексиканский (включая часть Центральной Америки) и перуанско-боливийский. Первый дал человечеству кукурузу (маис), фасоль, тыкву, какао, хлопчатник, второй — картофель.

Кроме того, Н. И. Вавилов установил, что все главные центры, как американского, так и мирового земледелия, находились, как правило, в горных тропических и субтропических зонах, создававших наиболее благоприятные условия для развития растений и для жизни древнего человека. Как раз в этих районах со старыми земледельческими традициями и возникли впоследствии важнейшие цивилизации доколумбовой Америки.

Все свои выводы Н. И. Вавилов построил на чисто ботаническом материале, поскольку никаких других источников по данному вопросу тогда не было. Тем поразительнее выглядит почти полное совпадение взглядов русского учёного с результатами недавних археологических исследований, проведённых в горных районах Мексики (штаты Тамаулипас и Пуэбла) под руководством американца Ричарда Мак Нейша. Там, в высоких сухих пещерах, хорошо защищённых от влаги, в течение многих тысячелетий жили предки современных мексиканцев. Слой за слоем откладывались на полах пещер хозяйственные отбросы: кости животных, орудия труда, остатки растений, тканей, корзин. А исключительно благоприятные климатические условия обеспечили этой своеобразной летописи прошлого прекрасную сохранность. В руки ученых попал наконец долгожданный материал в виде остатков древних растений, диких и домашних, найденных в определённом культурном контексте (т. е. вместе с древними вещами, сделанными человеком). Появилась фантастическая возможность установить приблизительное время введения в культуру ряда полезных растений с помощью радиоуглеродного метода. Основное значение работ Мак Нейша в том и состоит, что ему впервые удалось поставить вопросы, связанные с происхождением мексиканского земледелия, на твёрдую хронологическую основу. И тогда выяснилось, что история земледелия в Западном полушарии началась гораздо раньше, чем предполагали до этого многие серьёзные исследователи.

Важное место в изучении данной эпохи в истории Мексики занимают материалы из долины Техуакана (Пуэбла). Раскопки американской археолого-ботанической экспедиции во главе с Мак Нейшем в 1960–1965 годах в этом районе благодаря комплексному характеру исследований, тщательно продуманной методике работ и поразительной сохранности органических остатков в сухих пещерах позволили с такой полнотой и объективностью проследить процесс становления земледелия в долине, что аналогов ему нет пока ни в одном другом регионе земного шара. Достаточно сказать, что в ходе полного исследования этой чашеобразной речной долины (её размеры — 112 км в длину и 32 км в ширину), окружённой горами и расположенной на высоте около 1500 м над уровнем моря, было выявлено свыше 400 археологических памятников разных эпох — от X тысячелетия до н. э. до испанского завоевания в XVI веке н. э.; 30 поселений было изучено с помощью шурфов и траншей, а 12 раскопано полностью. Такие подробные исследования и позволили создать полную схему развития местных культур от эпохи первобытных охотников до европейского вторжения в Мексику.

Новые природные условия, пришедшие с концом ледниковой эпохи, заставили население долины Техуакана перейти преимущественно к собирательству растительной пищи и охоте на мелких зверьков. Эта хозяйственная деятельность была всецело подчинена сезонным циклам (с сентября по май здесь длится сухой зимний сезон, а с июня по сентябрь — влажный летний сезон) и основывалась на эксплуатации определённых природных микрозон, расположенных в зависимости от высоты в пределах одной и той же сравнительно небольшой горной долины. Её жители хорошо знали, где и когда в данный отрезок времени можно добыть в своём природном заповеднике необходимое количество пищи.

Они использовали для своих нужд сотни видов полезных растений. Среди них — однолетние травы, вроде дикого маиса или лисохвоста, а также плоды авокадо и черного сапота, дикий лук, жёлуди, сосновые шишки, амарант-бархатник. Однако три вида растений имели особое значение для всех без исключнений древних обитателей Мексики: магей семейства амарилловых, доступный для употребления в пищу круглый год; ряд сочных видов кактуса, плоды которых встречаются лишь в определённое время года, но молодые листья вполне съедобны и доступны круглый год; мескит и гуахе — ряд близких видов древесно-стручковых растений, дающих съедобные стручки только в сезон дождей. Магей — одно из самых известных растений в современной Мексике: из него делают текилу. Однако мало кто знает, что во времена ранних собирателей и охотников его широко употребляли в пищу. Магей, доступный для сбора круглый год, обеспечивал людей едой в самое голодное время года — в сухой зимний сезон, когда почти отсутствовали все другие пищевые ресурсы. Но магей в сыром виде несъедобен — он нестерпимо горек, и тем не менее на всех пещерных стоянках, как в Пуэбле, так и в соседнем Оахаке, «жвачки» из магея — комки неразжёванной и спрессованной волокнистой массы от стебля растения — самая распространённая находка среди растительных доземледельческих остатков.

Оказывается, магей становится съедобным лишь в случае, если его испечь, но это весьма сложный и длительный процесс. И первобытные обитатели мезоамериканских пещер, видимо, его уже знали. Но в чём же конкретно он состоял — оставалось для современных учёных неразрешённой загадкой. И вот совсем недавно удалось выяснить, что процесс приготовления в пищу магея почти в первозданном виде сохранился у индейцев-сапотеков в мексиканском штате Оахака. Суть его состоит в следующем. Небольшую круглую яму глубиной 1–1,5 метра и диаметром 0,9–1,2 метра обкладывают камнями, помещают на них дрова из медленно горящих пород древесины (дуб), затем — слой листьев магея и, наконец, разрубленные на куски стебли этого растения. Сверху яму закрывают листьями того же магея и засыпают слоем земли. «Выпечка» длится от 24 до 72 часов, в зависимости от возраста и мягкости приготовляемого растения. Удивительно, но этот довольно сложный процесс обработки магея стал использоваться в Мезоамерике ещё в доземледельческие времена, сыграв немаловажную роль в выживании первобытного человека в голодный зимний период.

Современные индейцы, живущие по соседству от раскапываемых археологических памятников Оахаки и Пуэблы, хорошо знают, что лучшее время для рубки и употребления в пищу стеблей магея наступает сразу же после его цветения. Цветение бывает у магея лишь после 6–8 лет жизни. Затем растение медленно умирает, и в нём начинается процесс естественного брожения, делающий его более мягким и повышающий в нём содержание сахара. Большое количество цветов магея, найденное в древнейших слоях стоянок Оахаки, доказывает, что первобытные собиратели тоже отлично знали, когда лучше собирать данное растение. Одновременно это означало, что человек, сколько бы он ни рубил цветущих стеблей магея, не мог резко сократить общее их число, так как речь шла фактически об использовании растений, уже обречённых природой на смерть и успевших отдать свою пыльцу.

Аналогичным образом древний человек научился эксплуатировать и животные ресурсы. Анализ остатков фауны из пещерных стоянок Пуэблы и Оахаки показал, что наиболее широко представлены там кости оленя-белохвоста. Это животное служило древним мексиканцам одним из главных источников мясной пищи как в силу своего широкого распространения, так и из-за высокой приспособляемости к самым различным условиям. Олень-белохвост имеет чётко выраженные тропы-маршруты от лежек до пастбищ и водопоев, поэтому его можно подстеречь и убить из засады. Орудиями охоты служили копья и дротики с кремневыми наконечниками, бросаемые с помощью копьеметалки.

В весенне-летнее время, когда обилие влаги создавало и обилие растительной пищи, всё население пещерных стоянок участвовало в сборе плодов и растений с целью запасти их как можно больше, пока этот природный урожай не исчезнет по естественным причинам или от набегов зверей и птиц. Охота на оленей в это время практически не велась.

Осенью и зимой запасы семян и плодов на стоянках постепенно подходили к концу. Тогда мужчины отправлялись охотиться на оленей, а женщины и дети — на сбор стеблей магея и кактусов — растений «голодного» сезона. Лишённые листвы окрестные леса не скрывали теперь животных от зоркого глаза охотника. На оставшейся растительной пище выросшее за лето стадо оленей долго жить не могло. Поэтому охотничьи трофеи техуаканцев, доходившие порой до 30–40 % поголовья оленей, не вели к уничтожению всей популяции, так как оставшиеся особи получали больше шансов выжить в трудное зимнее время. В этой связи весьма примечательно, что именно на зимних стоянках процент костей оленя особенно высок.

Таким образом, можно утверждать, что сезонные циклы и тесно связанные с ними виды хозяйственной деятельности играли огромную роль в жизни древних обитателей горных районов Мексики. Многие съедобные растения были доступны им только в течение одного сезона или даже его части. Это и предопределило особый режим собирательской экономики, её специализированную направленность в доземледельческий период.

Р. Мак Нейш наглядно показал в своих работах, как человеческие коллективы той эпохи реагировали на сезонные циклы. В течение летнего дождливого сезона, когда существовало максимальное изобилие растительной пищи, люди часто объединялись (видимо, для более быстрого сбора урожая с природных нив) в более крупные группы, состоявшие, видимо, из нескольких родственных семей. В разгар же сухого сезона, когда съедобных растений оставалось совсем немного, эти крупные группы вновь распадались на более мелкие единицы, лучше приспособленные к условиям голодной зимы.

Эти же природные факторы препятствовали и дальнейшему росту населения. Около 3000 года до н. э. всё население долины Техуакана (площадь около 3500 км²) составляло, по подсчётам Р. Мак Нейша, не более 120–140 человек. Подавляющее большинство местных стоянок, судя по остаткам растений, было обитаемо лишь один сезон или даже часть его.

И вот постепенно в этот хорошо отлаженный механизм взаимодействия человека и природы всё больше стало «вмешиваться» зарождающееся земледелие. Сложный и довольно длительный путь возникновения земледельческого хозяйства в недрах присваивающей (собирательско-охотничьей) экономики археологические материалы из долины Техуакана демонстрируют с достаточной убедительностью и полнотой. Первой формой земледелия было, вероятно, огородничество или садоводство с набором самых различных растений во влажных западинах и лощинах возле пещер и открытых стоянок. Гораздо позднее люди стали переходить к выращиванию на более обширных участках (например, на речных террасах) нескольких определённых растений — в первую очередь маиса, фасоли и тыквы. Одновременно производилась и гибридизация особо важных растений. Этот медленный процесс зарождения земледелия, длившийся в долине Техуакана примерно 4,5–5 тыс. лет (с 7000 по 2000 г. до н. э.), привёл к тому, что люди, собирая со своих огородов всё большие урожаи, стали меньше зависеть от сезонных колебаний природы и продолжительнее жить на стоянках, расположенных в особо благоприятных для примитивного земледелия местах.

Следовательно, растущая роль земледелия во многом способствовала усилению оседлости местного населения. Обработка крохотных полей требовала возвращения к ним для снятия урожая и для охраны от зверей и птиц в период созревания, что как бы «привязывало» человека к определенному месту. По мере того как в культуру вводилось всё большее число растений и росла продуктивность нового вида хозяйственной деятельности, люди всё более продолжительное время оставались жить на своих стоянках. Конечным продуктом этой длительной эволюции явились постоянные земледельческие посёлки, состоявшие из наземных деревянных, обмазанных глиной хижин. Первые их признаки (правда, пока с полуземляночными жилищами) отмечены в долине Техуакана ещё в 3500–2300 годах до н. э. А в 2300–1500 годах до н. э. здесь уже существовали типично земледельческие деревни, состоящие из наземных домов. Что касается новой производящей системы хозяйства (земледелия), то её окончательное формирование относится к рубежу III–II тысячелетия до н. э.

Культивируемый маис (кукуруза) появился впервые в Мексике в IV тысячелетии до н. э. именно в долине Техуакана. Обыкновенную фасоль начали возделывать в Пуэбле или поблизости от нее около 4000 года до н. э. Правда, примерно в то же время она встречается и в пещерных стоянках штата Тамаулипас, на северо-востоке страны (4000–2300 гг. до н. э.). С другой стороны, остальные виды фасоли, такие, как ползучие бобы, появляются в Техуакане сравнительно поздно, в 3000 году до н. э. Для сравнения укажем, что культивируемые чёрные бобы представлены в соседней Оахаке уже с VII тысячелетия до н. э. Судя по приведённым выше данным, в Мезоамерике не было единого центра происхождения всех основных культурных растений. Скорее можно говорить о существовании нескольких микроочагов, в каждом из которых появляется одно-два важных растения и ряд менее значительных. Среди этих микроочагов особое место занимают Центральная и Южная Мексика (штаты Пуэбла и Оахака), где впервые одомашнены некоторые виды кукурузы, фасоли и тыквы.

Итак, к 2000 году до н. э. земледелие становится в Мексике основным видом хозяйства. Возникают первые постоянные посёлки. В это же время появляется гончарное искусство — керамика. В истории местных индейских племён начинается новая эпоха — эпоха расцвета раннеземледельческих культур.

После того как люди, вооруженные примитивными орудиями труда, смогли обеспечить себя постоянными урожаями со своих полей, они постепенно стали переходить к оседлому образу жизни. В истории населения Мезоамерики наступила новая важная эпоха — доклассическая. Археологические раскопки, в какой бы части страны они ни производились, открывают поразительно однообразную картину: остатки хрупких глинобитных хижин с тростниковыми крышами, глиняная посуда, маленькие лепные женские фигурки, каменные орудия и зернотерки.

По мнению большинства ученых, доклассические племена прошли в своем развитии три больших этапа: ранний, средний и поздний. Теоретически грань между ранним этапом земледельческой эры и предыдущей эпохой охотников и собирателей проводят исходя из того момента, когда хозяйство местного населения начинает основываться преимущественно на земледелии. В Мезоамерике это произошло, по крайней мере, около 2000 года до н. э. Последующие границы этапов выделяются на основании изменений в стилях керамики и глиняных статуэток, а также ряда других признаков, связанных с предполагаемой эволюцией в хозяйстве, социальных институтах и характере поселений. Абсолютные даты для каждого из них до сих пор точно не установлены. Это объясняется как малочисленностью радиоуглеродных анализов для доклассических памятников, так и слишком частыми расхождениями их с данными полевой археологии. Наиболее приемлема, на наш взгляд, следующая хронологическая шкала: ранний этап — 2000–1000 годы до н. э., средний этап — 1000–500 годы до н. э., поздний этап — 500–100 годы до н. э.

Ранние земледельческие памятники изучены пока очень слабо. Словно маленькие островки возвышаются они над морем археологической целины, ждущей своих исследователей. Пожалуй, лучше всего нам известны древности долины Мехико и её ближайших окрестностей.

Первые поселения земледельцев возникли здесь по берегам рек и вокруг огромного озера Тескоко, где сама природа создала все условия для ведения земледельческого хозяйства. Это были в большинстве своем небольшие поселки. Обломки обожженной глины с отпечатками жердей и прутьев, которые так часто находят там, позволяют воссоздать внешний облик убогих жилищ этих людей. Их глинобитные хижины с высокими крышами из листьев или тростника очень похожи на скромные домики современных мексиканских индейцев. Разбросанные вокруг зеленеющих маисовых полей, эти хижины и по своим размерам и по внутреннему убранству ничем не отличались друг от друга. В ранних доклассических селениях даже при самых тщательных исследованиях не найдешь никаких следов монументальной храмовой архитектуры: ее тогда попросту не было.

Жизнь первых земледельцев Нового Света была нелегка. Со дня рождения и до самой смерти она вращалась вокруг бесконечных циклов изнурительных сельскохозяйственных работ. Все зыбкое равновесие только что созданного производящего хозяйства целиком зависело от величины собранного урожая. Стоит ли удивляться, что древние обитатели Мезоамерики так ревностно поклонялись небесным духам, от милости которых зависел, по их убеждению, урожай, а следовательно, и само существование. Подобно всем земледельческим народам древности, они поклонялись обожествленным силам природы: солнцу, ветру, дождю. Правда, первоначально эти верования носили довольно примитивный характер, не выливаясь в какие-то осязаемые формы и образы. Но если верно предположение некоторых ученых, что многочисленные глиняные статуэтки (главным образом женские), найденные в ранних поселениях, связаны с культом плодородия, то мы имеем здесь дело с первым конкретным воплощением религиозных канонов в искусстве. Маленькие фигурки из обожженной глины — настоящая энциклопедия древней жизни. Благодаря им мы знаем, как одевались и украшали себя предки современных индейцев, каков был их внешний облик. Это были довольно приземистые, крепкие люди. И мужчины, и женщины ходили полуобнажёнными, в одних лишь набедренных повязках. Свои тела и лица они покрывали татуировкой или красивыми росписями и узорами. Пышные головные уборы в виде тюрбанов завершали их костюм. То изящные и выразительные, то, напротив, нарочито огрубленные и схематичные, статуэтки производят тем не менее сильное впечатление. Короткие толстые тела, мясистые носы, выпученные глаза и похожие на обрубки руки и ноги мало отвечают современному идеалу красоты. Однако держа в руках одну из таких статуэток и задумываясь над каждым этапом ее изготовления, мы проникаемся впечатлением исходящей от нее чрезвычайной серьезности и постигаем целый мир мысли, скованной техническими возможностями выражения. Человек, одаренный интуицией, нередко угадывает богатый мир искрящейся фантазии даже за жалкими каракулями ребенка. В этих статуэтках ощущается суровое восприятие сложных ритмов рождения, роста и смерти в природе.

Главной пищей древних земледельцев долины Мехико была, вероятно, кукуруза. Урожай они хранили в особых зерновых ямах или же в маленьких круглых домиках, выстроенных специально для этой цели. В быту древние индейцы употребляли тогда точно такую же утварь, какая почти повсеместно сохранилась у многих современных индейских племён: каменную зернотёрку, или «метате», на которой растирали муку, глиняную сковороду, или «камалес», на которой пекли тонкие маисовые лепёшки — «тортильяс».

Столь же незамысловатыми были и религиозные верования первых земледельцев. Когда человек умирал, соплеменники закутывали его тело в кусок ткани или циновку и помещали в неглубокую яму, выкопанную рядом с жилищем. Вместе с умершим клали убогий скарб, совершенно необходимый, по тогдашним поверьям, для загробной жизни: глиняные горшки с пищей и водой, обсидиановые ножи, наконечники копий и стрел, зернотерки, каменные топоры. При этом количество и качество вещей в каждой могиле почти одинаково, что свидетельствует об относительном имущественном равенстве всех членов племени.

Картина, которую раскрывают нам ранние доклассические памятники долины Мехико, отражает общие тенденции в развитии всех мезоамериканских культур того времени. Постоянные поселки, состоящие из глинобитных хижин, маисовое земледелие как основа хозяйства, простая одноцветная керамика, культ глиняных женских статуэток — все эти черты без труда прослеживаются в любом уголке древней Мезоамерики.

Наиболее быстро развивались в это время земледельческие общины Мезоамерики на побережье Тихого океана и в горных районах. Причём появление земледелия сопровождалось широким распространением глиняной посуды. Довольно раннее присутствие керамики отмечено в пещере Санта-Марта в штате Чьяпас, Мексика, где древнейший этап Чьяпа I (или Которра) датирован по методу С-14 1320±200 год до н. э., т. е. около 1500 года до н. э.

Но на Тихоокеанском побережье Чьяпаса в Альтамире найдена ещё более ранняя глиняная посуда этапа Барра в местной периодизации: она стратиграфически залегает ниже слоя с керамикой типа Которра (Чьяпа I), с примерным возрастом 1800–1400 годы до н. э.

Небольшая община времён Барра, жившая в Альтамире примерно до 1400 года до н. э., задала немало сложных загадок учёным. Следует отметить, что люди Барры пользовались каменными сосудами того же типа, какой был широко распространён у обитателей пещерных стоянок в долине Техуакан (штат Пуэбла, Мексика), где существовала одна из древнейших земледельческих культур Мезоамерики. С другой стороны, некоторые глиняные сосуды Барры сделаны в виде тыкв и других плодов и овощей, напоминающих близкие формы керамики из Эквадора и Колумбии. Морские продукты (рыба, крабы, моллюски), видимо, играли важную роль в жизни общины, хотя наличие «растительных форм» керамики — явное указание на какое-то примитивное земледелие.

Орнаментация в виде полос особой блестящей красной краски этапа Барра из Альтамиры имеет аналогии на поселении Ла-Виктория (Тихоокеанское побережье Гватемалы, в 3 км от мексикано-гватемальской границы), в материалах этапа Окос (1500–1000 гг. до н. э.), видимо, частично одновременного с Баррой. В то время население Ла-Виктории было уже преимущественно земледельческим и возделывало на своих участках маис (его примитивные разновидности «пре-Чапалоте» и «Наль-Тель»), бобы и тыкву. Однако по-прежнему огромную роль в хозяйстве играли рыболовство и собирательство различных «даров» моря: устриц (Ostrea Columbiensis), двустворчатых крупных моллюсков (Polumesoda radiata), крабов, черепах и т. д. Видимо, земледелие ещё не стало настолько продуктивным, чтобы полностью в течение всего года обеспечить обитателей посёлка пищей, и они дополняли свой рацион интенсивной эксплуатацией неисчерпаемых запасов прибрежных вод океана, многочисленных лагун и устьев рек, подверженных воздействию океанских приливов. На сравнительно узкой полоске побережья было представлено такое изобилие всевозможных видов пищи, что местные земледельцы получили возможность, живя практически круглый год на одном месте, целиком восполнить с помощью рыболовства и прибрежного собирательства те издержки, которыми, увы, страдал ещё такой сравнительно новый вид хозяйственной деятельности, как земледелие.

Рыболовство осуществлялось уже, по-видимому, с помощью сетей (наличие грузил из камня и глины).

Остатки адобов (сырцовых кирпичей и куски глиняной обмазки с отпечатками прутьев) позволяют предполагать, что население Ла-Виктории жило тогда в лёгких глинобитных хижинах общим числом не более полутора десятков, т. е. перед нами небольшой посёлок с числом жителей, не превышающим 100 человек.

Наиболее представительной частью вещевого комплекса «Окос» является керамика. В ней безраздельно господствуют монохромные виды посуды: с бурой, чёрной, серой, коричневой поверхностью. Набор форм крайне ограничен. Преобладают крупные горшки — «текоматес» с округлыми боками и без шейки, а также плоскодонные чаши с отогнутыми наружу стенками. В тесте сосудов часто содержится примесь вулканического пепла. Орнаментальные мотивы и способы их нанесения крайне бедны. Это преимущественно всевозможные пластические операции: вдавления палочкой, пальцем, «шагающим штампом» и т. д., отпечатки верёвки, резные линии, отпечатки ткани, лощение поверхности по зонам; есть и росписи красной краской. Подавляющая часть посуды не имеет ни лощения, ни ангоба. Кроме керамики, среди материалов этапа Окос из Ла-Виктории имеется около 40 фрагментов лепных глиняных статуэток. Большинство из них изображают женщин. Характерная особенность этих фигурок — трактовка зрачка глаза с помощью крошечного отверстия-точки. Аналогии этим статуэткам есть в Чьяпа де Корсо (этап Чьяпа I, или Которра).

Приведённые выше данные позволяют в предварительном плане поставить вопрос о происхождении керамики в Мезоамерике. Напомню, что самые ранние керамические комплексы на территории этого региона отмечены в долине Техуакана (штат Пуэбла, Мексика), где местный этап Пуррон имеет по С-14 начальную дату 2300 г. до н. э. Столь же солидный возраст демонстрирует и керамика этапа Покс в Пуэрто Маркое на Тихоокеанском побережье штата Герреро (Мексика): дата С-14 2400±140 год до н. э. Кстати, она во многом близка керамическим изделиям с поселений этапа Пуррон в Пуэбле (Техуакан).

В долине Мехико использование керамических форм в быту и культуре также началось довольно рано, если судить по находке статуэтки из обожжённой глины в Сохапилько, датированной 2300±100 год до н. э.

В конце XIX века в научных кругах Европы и Америки не было ни малейшего представления об основных этапах развития культур в доиспанской Мезоамерике. Конечно, каждый исследователь твёрдо знал, что ацтеки появились на исторической арене сравнительно поздно и было неопределённое предположение, что величественные руины Теотихуакана — продукт деятельности более раннего народа. И это всё! Можно представить себе шок, который испытали мексиканские коллекционеры древностей, когда в их собраниях стали появляться небольшие лепные глиняные фигурки наивного и восхитительного стиля — совсем не похожие на отлитые в формах терракоты поздних народов в долине Мехико. Найдены они были в слоях, перекрытых «Педрегалем» — панцирем окаменевшей лавы, покрывшей большую часть юго-западной части долины, что свидетельствовало об их большой древности. Учёные, привыкшие давать всему ярлыки, немедленно назвали культуру, к которой принадлежали глиняные фигурки и связанная с ними многочисленная керамика, — «архаической», а в 1911 году Мануэль Гамио стратиграфически определил чередование этапов развития культуры в Центральной Мексике, от древнейших к более поздним: «Архаический», «Теотихуаканский» и «Ацтекский».

Раскопки вскрыли остатки памятников «Архаической» культуры по всей Мексике и Центральной Америке. Найдены подобные статуэтки и керамика даже в Южной Америке. Основываясь на их распространении, Герберт Спинден (США) в 1917 году высказал предположение о том, что существовал «Архаический» основополагающий комплекс, лежащий в основе всех цивилизаций Нового Света. Это была единая культура, произошедшая от людей, осуществлявших первыми доместикацию маиса в долине Мехико и которая распространилась с этим растением повсюду, а фигурки служили её характерной чертой. Но последующие раскопки опровергли данную идею, показав большое разнообразие стилей в предположительно монолитной культуре.

Я определяю доклассический период как время, когда земледелие, основанное на маисе, бобах (фасоли) и тыкве, действительно стало эффективным — эффективным в том смысле, что деревни и хутора распространились по всей Мексике. Как таковой, этот период вполне сопоставим с неолитом в Старом Свете — здесь были представлены почти все неолитические черты культуры, за исключением скотоводства: строительство компактных поселений, керамика, ткачество, работа по полировке камня и лепка женских фигурок из глины.

Селения концентрировали в себе большее количество людей, а это, в широком смысле, явилось результатом заметно возросших пищевых запасов. Что привело к такому результату? Как было изложено в предыдущей главе, растения, необходимые для стабильного земледелия, были доместицированы за несколько тысячелетий до начала доклассического периода. Мы можем предполагать быстрое улучшение в размерах початка и количестве зёрен у маиса в результате растущего скрещивания его со своим диким сородичем теосинте. В конечном итоге вся Мексика быстро покрылась постоянными селениями с оседлым образом жизни.

Когда это случилось? Несколько произвольно можно предположить, что мы можем провести нижнюю границу перехода по факту массового появления керамики — согласно данным С-14 около 2000 года до н. э. (Пуррон и Барра-Покс в Мексике дают время 2300–2000 гг. до н. э). Верхняя граница — рубеж нашей эры, когда появляется цивилизация Теотихуакана, а майя классического периода начинают высекать из камня первые монументы с календарными надписями. Таким образом, эти даты охватывают длительный и сравнительно спокойный отрезок времени примерно в 18–20 столетий.

Есть основания спросить, почему для предков мексиканцев потребовалось так много времени для того, чтобы достичь порога оседлой земледельческой жизни. В Старом Свете это событие произошло на холмистых флангах Месопотамии ещё в VII тысячелетии до рождения Христа, не намного позднее первых экспериментов с доместикацией животных и растений. В Мексике, где американский индеец первоначально сделал этот шаг, процесс доместикации занял по меньшей мере четыре с половиной тысячелетия; было ли это отставание вызвано отсутствием домашних животных, характером доместицированных растений, культурным багажом Мексики, или какими-либо иными факторами? Каков бы ни был ответ, подобного рода отставание — это и есть реальная причина того, почему Мексика XVI века была ниже по уровню развития, чем Европа. Учитывая этот поздний старт индейцев к цивилизации, которую разрушил Кортес, следует сравнивать Мезоамерику не с Европой эпохи Ренессанса, а с бронзовым веком Ближнего Востока и Китая.

Как уже отмечалось, впервые постепенный переход к земледелию и оседлости в Мезоамерике был прослежен Р. Мак Нейшем в долине Техуакана (штат Пуэбла, Мексика). Есть основание предполагать, что такие же процессы имели место и в других горных районах Южной Мексики. В долине Оахака, в 160 км к югу от Техуакана, американский археолог Кент Флэннери проследил аналогичную цепь событий. Развивая идеи Р. Мак Нейша, он предположил, что переход к оседлоземледельческому образу жизни произошёл не просто благодаря росту продуктивности земледельческого хозяйства, а скорее был вызван прямой необходимостью для больших племенных групп постоянно оставаться в том или ином районе для того, чтобы сажать растения, служившие им источниками пищи, и собирать урожай. Иными словами, всё увеличивающая зависимость от доместицированных растений в конечном итоге заставила обитателей горных долин — таких, как Техуакан и Оахака, — оставаться в своих деревушках в течение всего года.

Как развивалась эта всё усиливавшаяся зависимость от земледелия и оседлости? По мнению К. Флэннери, происшедшие изменения можно рассматривать как пример положительной «обратной связи», которой вообще могло бы не быть без случайных житейских мутаций, пошатнувших равновесие между ранними культурами и их экосистемами: «Этими… незначительными или случайными исходными стимулами была серия генетических изменений в одном или двух видах мезоамериканских растений, используемых человеком. Эксплуатация этих растений представляла собой малую систему обеспечения по сравнению с эксплуатацией магея, кактуса, фруктовых или бобовых культур, однако положительная обратная связь, как следствие этих начальных генетических изменений, привела к тому, что одна малая система выросла непропорционально всем другим системам, что и в конечном счёте изменило всю экосистему горной Южной Мексики».

Случайные (вначале) изменения в системе вызвали позитивную обратную связь, которая в итоге привела к превращению возделывания маиса в самую выгодную для Мезоамерики сферу земледелия. Чем шире разворачивалось возделывание маиса, тем больше появлялось возможностей для благоприятного скрещивания и обратной гибридизации. Благоприятные генетические изменения приводили к росту урожаев, последнее способствовало росту населения, а это, в свою очередь, заставляло расширять масштабы возделывания культурных растений.

Предложенные Р. Мак Нейшем и К. Флэннери модели дают ключ к пониманию сути процессов возникновения земледелия и перехода к оседлому образу жизни. Сам Р. Мак Нейш полагает, что при всей разнице в экологических условиях между Старым и Новым Светом решающая роль в возникновении и развитии постоянных земледельческих поселений в Шумере, Египте, долине Инда и в Мексике, вероятно, принадлежала растущей необходимости пребывать в непосредственной близости к возделываемым участкам. Разумеется, между двумя культурными регионами существовали большие различия. Как уже отмечалось, в Мезоамерике, в отличие от Ближнего Востока, не было одомашненных животных, которые могли бы служить источником протеина и выполнять нужные человеку работы, такие как пахота, перевозка людей и грузов и т. п. Эти регионы отличались по климатическим условиям и видам выращиваемых растений: если важным элементом хозяйственной базы Старого Света было выращивание зерновых — главным образом пшеницы и ячменя, — то у древних мексиканцев основной сельскохозяйственной культурой был маис (кукуруза).

В начале среднего доклассического этапа (I тыс. до н. э.) замкнутая жизнь ранних земледельцев претерпела серьезные изменения. Совершенствовались методы земледелия, увеличилось общее число возделываемых культур, значительных успехов достигла селекция (скрещивание примитивных ее видов с другими растениями и выведение гибридных сортов).

Успехи в хозяйственной сфере немедленно сказались и на других сторонах жизни. Расширился торговый обмен с соседними областями, появилось некоторое имущественное неравенство. Среди статуэток этого времени встречаются весьма любопытные экземпляры. Это изображения людей в вычурных головных уборах или высоких конических шапках. На плечах у них — длинный плащ, а на лицах иногда — маска. Хотя эти хрупкие фигурки не имеют вполне сложившихся канонизированных форм, они отражают, по-видимому, процесс зарождения жречества, ставшего впоследствии могучей политической силой в истории древних цивилизаций Мезоамерики. Примерно в то же время появились первые святилища и храмы, построенные из дерева и глины. Их размеры были невелики, но они гордо возвышались на высоких пирамидальных основаниях над окружающими хижинами земледельцев.

Некоторые деревушки в долине Мехико превратились в довольно крупные селения, что связано, безусловно, с ростом населения. Возникло и много новых поселков. Все эти внутренние процессы, признаки которых можно проследить по всей Мезоамерике, отражали, в свою очередь, какие-то важные изменения в экономике и социальной структуре, к сожалению, почти неуловимые на археологическом материале.

Появились фигурные вазы в виде разнообразных зверей и птиц, сосуды-бутылки. Сосуды с ручками и водосливами, сосуда-триподы на трёх ножках, сосуды с плоским днищем, а также глиняные статуэтки новых типов. Это — женские фигурки с выразительными, миловидными лицами.

Погребения этого времени находятся уже в специальных некрополях, часто вынесенных за пределы селений. Набор вещей, сопровождающих умерших, становится гораздо богаче и разнообразнее, чем прежде.

На одной из окраин города Мехико, в местечке с экзотическим названием Тлатилько, что в переводе означает «Место, где спрятаны вещи», с давних времён добывали прекрасную глину, которая шла главным образом на изготовление кирпича. Часто вместе с ней рабочие поднимали наверх истлевшие человеческие кости и всевозможные древние вещи: вычурные вазы в виде зверей и птиц, старинные глиняные фигурки людей, наконечники стрел и копий из блестящего черного обсидиана. К сожалению, учёные узнали об этом не сразу. Большая часть найденных в Тлатилько предметов старины попала в руки скупщиков и коллекционеров. Лишь в 1947 году сюда пришли археологи и начали широкие научные исследования этого уникального памятника. За два с небольшим года было раскопано свыше 200 погребений, найдены сотни разнообразных вещей, значительно расширивших наши представления о жизни людей, населявших долину Мехико около 30 веков назад. Но главное значение открытий в Тлатилько состоит в том, что они впервые дали возможность проследить постепенное зарождение многих черт, свойственных индейским цивилизациям последующей, классической эпохи.

Именно в Тлатилько обнаружены глиняные ритуальные маски с многоцветной росписью, божество в образе ягуара, изображение «пернатого змея» — Кецалькоатля — покровителя культуры и знаний, статуэтки участников ритуальной игры в мяч и многое другое.

Особенно интересны странные глиняные маски и сосуды, одна сторона которых изображает половину человеческого лица с длинными висящим языком, а другая — половину черепа. По всей вероятности, древний скульптор выразил таким образом какие-то сложные религиозные понятия дуалистического характера (идея вечной смены жизни и смерти).

Наиболее важным событием следующего, позднего доклассического этапа было появление интенсивных форм земледелия. На склонах гор кропотливым трудом многих поколений земледельцев возводились из камня опорные стены-террасы, несколько увеличивавшие общую площадь годной для обработки земли. В более засушливых районах (Пуэбла, Оахака) начали строить первые оросительные каналы, плотины и дамбы. Быстро развивались различные ремесла и торговля. При раскопках селения Тикоман (долина Мехико) археологи нашли две могилы кожевников, погребенных вместе со своими инструментами и кусками кожи. Больших успехов в освоении новых приемов украшения сосудов добились гончары. Обитатели поселений Центральной Мексики этого времени вели оживленный торговый обмен со своими соседями. Именно в данный период резко возрос приток всякого рода морских продуктов (главным образом раковин, добываемых на Тихоокеанском и Атлантическом побережьях) во внутренние районы страны. Из горных областей Гватемалы, Гондураса и Чьяпаса привозили в долину Мехико украшения и топоры из нефрита, серпентина, жадеита, змеевика и других видов зеленого камня.

Волна технических исканий захватила не только ремесленников, но и скульпторов. Они стали уделять больше внимания форме изваяния и создавать не только гротескные, но и довольно реалистические образы.

Часто статуэтки покрывали белой краской, расписывали красным цветом и полировали. Художники стремились воспроизвести изображаемых людей в движении: поправляющими волосы, закрывающими руками глаза, держащими чашу с каким-то напитком или совершающими какие-то другие действия. Но иногда скульпторы использовали в своей работе и старые методы: налепливали кусочки глины, желая передать мельчайшие подробности натуры, тщательно воспроизводили украшения, головные уборы, черты лица.

Многие деревушки в это время превращались в ритуальные и политические центры, где над крышами простых хижин из дерева и глины гордо возвышались на больших пирамидальных основаниях храмы. Племена, населявшие южную часть долины Мехико, воздвигли в Куикуилько огромную круглую ступенчатую пирамиду из адобов, высота которой достигла 18 метров, а диаметр основания — 111 метров. Склоны пирамиды были облицованы речными валунами, скрепленными глиняным раствором. К ее плоской вершине вели две широкие лестницы. Там, прямо под открытым небом, древние мастера построили величественный алтарь из сырцовых кирпичей, покрытых сверху слоем штукатурки и красной росписью.

Население Куикуилько дважды перестраивало это внушительное сооружение, увеличивая его размеры и заменяя старый алтарь новым. Один раз обновили и облицовку пирамиды: вместо речных валунов были уложены куски окаменевшей лавы. Со временем пирамида пришла в запустение, дожди ослабили каменную облицовку и стены ее начали оползать. Затем произошло необычайно мощное извержение соседнего вулкана Шитли, и потоки раскаленной лавы залили всю окружающую местность, в том числе и Куикуилько. Остывшая лава образовала каменный панцирь толщиной свыше метра. Основание пирамиды и огромное селение, раскинувшееся у ее подножья, оказались прочно замурованными в своеобразной каменной темнице. По подсчетам специалистов, эта гигантская катастрофа, вынудившая покинуть родные края почти всех жителей южной части долины Мехико, произошла примерно 2000 лет назад, то есть в самом конце I тысячелетия до н. э.

В позднее доклассическое время получили повсеместное распространение канонизированные образы старых земледельческих богов — Тлалока (бога воды и дождя), Уеуетеотля (бога огня и вулканов), Кецалькоатля — «Пернатого Змея» (бога воздуха и ветра, покровителя знаний), что подтверждает зарождение официальной религии и организованного жречества.

Значительно изменился и характер погребений. На смену могилам раннего и среднего этапов доклассического периода, почти не отличающимся друг от друга по инвентарю, приходят, с одной стороны, пышные гробницы знати и жрецов, с другой — масса простых захоронений в ямах, почти лишенных вещей.

В Каминальуйю (горная Гватемала) какой-то знатный человек был погребен внутри двадцатиметровой пирамиды. Вокруг него и по краям могилы были положены 4000 сосудов из глины, нефрита, алебастра и мрамора, маски с нефритовыми инкрустациями, каменные зеркала, сотни украшений из нефрита, раковин и кости. Еще один человек, погребенный в той же могиле, вообще не имел при себе вещей. Его, по всей видимости, положили в гробницу к могущественному вождю, с тем, чтобы он мог прислуживать своему господину и в загробном мире.

Таким образом, наступил такой момент, когда членов одного и того же общества отделяла друг от друга глубокая социальная пропасть. Все отчетливее и ярче начали проглядывать сквозь кажущуюся простоту старого быта контуры будущих индейских цивилизаций.

По мере изучения новых памятников прошлого археология в Центральной Америке все более продвигается в глубь веков. Еще каких-нибудь пятьдесят лет назад все казалось простым и ясным. В Мексике, благодаря старым хроникам, были известны ацтеки, чичимеки и тольтеки. На полуострове Юкатан и в горах Гватемалы — майя. Им и приписывали тогда все известные древности, в изобилии встречавшиеся и на поверхности, и в глубинах земли. Позднее, по мере накопления опыта и знаний, ученые все чаще стали встречать остатки доколумбовых культур, не укладывавшихся в прокрустово ложе старых схем и воззрений. У предков современных мексиканцев нашлось немало предшественников. Так возникли из тьмы небытия смутные контуры первых, классических цивилизаций Центральной Америки: Теотихуакан, Тахин, Монте-Альбан, города-государства майя. Все они родились и погибли в пределах одного тысячелетия: с I по X век н. э. Вслед за этим была открыта древняя культура ольмеков — таинственного народа, населявшего с незапамятных времен болотистые низины побережья Мексиканского залива. Там до сих пор скрыты в лесной чаще десятки и даже сотни безымянных руин — остатков прежних городов и селений. Рука археолога впервые коснулась некоторых из них буквально считанные годы назад. Таким образом, можно без особого преувеличения сказать, что ольмекская археология родилась почти на наших глазах. Несмотря на все трудности и упущения, она добилась сейчас главного — вновь вернула людям одну из самых блестящих цивилизаций доиспанской Америки. Здесь было все: гениальные гипотезы на основе двух-трех разрозненных фактов, романтика поиска и радость первых полевых открытий, серьезные заблуждения и так и не раскрытые тайны.

В 1869 году в «Бюллютене Мексиканского общества географии и статистики» появилась небольшая заметка за подписью: Х. М. Мельгар. Ее автор, инженер по профессии, утверждал, что в 1862 году ему посчастливилось обнаружить близ деревушки Трес-Сапотес (штат Веракрус, Мексика) на плантации сахарного тростника удивительную скульптуру, непохожую на все известные до сих пор, — голову «африканца», высеченную из гигантского камня. Заметка сопровождалась довольно точным рисунком изваяния, так что любой читатель мог судить теперь о достоинствах этой находки.

К сожалению, впоследствии Мельгар использовал свою необычайную находку далеко не лучшим образом. В 1871 году он без тени улыбки на лице объявил, ссылаясь на «явно эфиопский» облик обнаруженной им скульптуры: «Я абсолютно убежден, что негры не раз бывали в этих краях и это случилось еще в первую эпоху от сотворения мира». Надо сказать, что подобное высказывание не имело под собой абсолютно никакой почвы, но зато вполне отвечало общему духу господствовавших тогда в науке теорий, когда любое достижение американских индейцев объяснялось культурными влияниями из Старого Света. Правда, бесспорно и другое: сообщение Мельгара содержит первое печатное упоминание о вполне конкретном памятнике неизвестной до того цивилизации.

Ровно через сорок лет какой-то крестьянин-индеец обнаружил на своем поле близ городка Сан-Андрес-Тустла еще один загадочный предмет. Сначала он даже не обратил внимания на зеленоватый камешек, едва выглядывавший из земли, и небрежно пнул его ногой. И вдруг камень ожил, засверкав своей полированной поверхностью под лучами щедрого тропического солнца. Очистив предмет от грязи и пыли, индеец увидел, что держит в руках маленькую нефритовую статуэтку, изображающую языческого жреца с наголо обритой головой и с полуприкрытыми смеющимися глазами. Нижнюю часть его лица закрывала маска в виде утиного клюва, а на плечи был накинут короткий плащ из перьев, имитирующий сложенные птичьи крылья. Боковые стороны статуэтки покрывали какие-то непонятные изображения и рисунки, а под ними, чуть ниже, шли столбцы знаков в виде черточек и точек. Неграмотный крестьянин, конечно, не догадывался, что он держит в руках предмет, которому суждено было стать одной из самых знаменитых археологических находок на территории Нового Света.

После долгих приключений, пройдя через десятки рук, маленькая нефритовая статуэтка жреца из Тустлы очутилась в Национальном музее США. Американские ученые, осматривая новый музейный экспонат, к несказанному своему удивлению, обнаружили, что столбик таинственных черточек и точек, вырезанных на статуэтке, представляет собой дату майя, соответствующую 162 году н. э.! В научных кругах разразилась настоящая буря. Одна догадка сменяла другую. Но плотная пелена неизвестности, окружавшая все, что было связано с нефритовой статуэткой, отнюдь не рассеивалась.

Форма знаков и весь стиль изображения были похожи на письмена и изваяния майя, хотя и отличались большей архаичностью. Но ближайший город древних майя — Комалькалько — находился не менее чем в 240 км к востоку от места находки! А кроме того, статуэтка из Тустлы почти на 130 лет старше любого датированного памятника с территории майя!

Да, здесь было над чем поломать голову. Получалась странная картина: некий загадочный народ, населявший в древности мексиканские штаты Веракрус и Табаско, изобрел майяскую письменность и календарь на несколько веков раньше самих майя и пометил этими иероглифами свои изделия.

Но что это за народ? Какова его культура? Откуда и когда пришел он в гнилые болотистые низины южного побережья Мексиканского залива?

В марте 1924года в американском городе Нью-Орлеане произошло событие, которое имело прямое отношение к загадке забытых ольмекских городов. Некое лицо, пожелавшее остаться неизвестным, внесло на текущий счет местного Тулэйнского университета крупную сумму денег. Согласно воле таинственного мецената проценты с этого необычного вклада предназначались для изучения прошлого стран Центральной Америки. Дирекция университета решила не откладывать дела в долгий ящик и тут же снарядила большую этнографо-археологическую экспедицию в Южную Мексику. Во главе ее были поставлены известные специалисты-археологи Франц Блом и Оливер Ла Фарж. Два незаурядных человека, наделенных ненасытной любознательностью и широкими познаниями, объединились здесь для того, чтобы бросить вызов непроторенной центральноамериканской глуши, отправившись на опасные и полные приключений поиски забытых племен и исчезнувших цивилизаций.

19 февраля 1925 года экспедиция началась. А через несколько месяцев ее загоревшие до черноты участники очутились в самом сердце болотистых джунглей, на юге побережья Мексиканского залива. Их путь лежал к реке Тонала, где, по слухам, находилось заброшенное древнее поселение с каменными идолами. И вот исследователи почти у цели. «Проводник сказал нам, — вспоминают Ф. Блом и О. Ла Фарж, — что Ла-Вента, место, куда лежал наш путь, — это остров, окруженный со всех сторон болотами… После часа быстрой ходьбы… мы добрались наконец до древнего города: перед нами находился первый идол. Это был огромный каменный блок около двух метров высоты. Он лежал плашмя на земле, и на его поверхности можно было разглядеть человеческую фигуру, грубо высеченную в глубоком рельефе. Фигура эта не отличается какой-либо спецификой, хотя, судя по общему ее виду, здесь чувствуется какой-то слабый отголосок влияния майя. Вскоре после этого мы увидели и самый поразительный монумент Ла-Венты — огромный валун, напоминающий по форме церковный колокол… После незначительных раскопок мы, к своему несказанному удивлению, убедились в том, что перед нами верхняя часть каменной гигантской головы, наподобие найденной в Трес-Сапотес…»

Повсюду среди джунглей встречались массивные каменные изваяния. Одни из них стояли вертикально, другие рухнули или были разбиты. Их поверхность покрывала рельефная резьба, изображавшая людей и животных или фантастические фигуры в образе получеловека-полузверя. Пирамидальные постройки, когда-то гордо возвышавшиеся своими белоснежными гребнями над вершинами деревьев, теперь едва угадывались под густым покровом растений. Этот таинственный город в древности был, очевидно, крупным и важным центром, местом рождения высоких культурных достижений, совершенно неизвестных науке.

Но время торопило исследователей. Преодолев серьезные естественные препятствия, они сумели бегло осмотреть обнаруженные ими здания и монументы и постарались возможно точнее зарисовать и нанести на карту важнейшие из них. Этого было явно недостаточно для сколько-нибудь широких исторических выводов.

Вот почему, покидая город, Франц Блом вынужден был написать в своем дневнике: «Ла-Вента, бесспорно, весьма загадочный памятник, где необходимы значительные исследования, с тем чтобы наверняка узнать, к какому времени относится это городище».

Но не прошло и нескольких месяцев, как это утверждение, делающее честь любому серьезному ученому, было начисто забыто. Очутившись в стране древних майя, Блом не смог устоять перед очарованием изящной архитектуры и скульптуры их заброшенных городов. Вычурные иероглифы и календарные знаки встречались здесь буквально на каждом шагу. И ученый, отбросив все мучившие его сомнения, заключает в своем обширном труде «Племена и храмы», вышедшем в 1926 году: «В Ла-Венте мы нашли большое число крупных каменных изваяний и, по меньшей мере, одну высокую пирамиду. Некоторые черты этих изваяний напоминают скульптуру из области Тустлы, другие демонстрируют сильное влияние со стороны майя… Именно на этом основании мы склонны приписать руины Ла-Венты культуре майя».

Так по иронии судьбы самый яркий ольмекский памятник, давший впоследствии название этой древней цивилизации, неожиданно оказался в списке городов совершенно иной культуры — майя.

История знает немало примеров того, как пустяковое на первый взгляд событие круто меняло весь ход дальнейшего развития человеческой мысли. Нечто подобное случилось и в ольмекологии, когда Блом и его друзья совершили не слишком утомительный поход к вершине потухшего вулкана Сан-Мартин, где, по слухам, с незапамятных времен стояла статуя какого-то языческого божества. Слух подтвердился. На высоте 1211 м близ самой макушки горы ученые нашли каменного идола. Идол сидел на корточках и горизонтально держал в обеих руках какой-то длинный брусок. Тело его наклонено вперед. Лицо сильно повреждено. Общая высота изваяния—1,35 м.

Лишь много лет спустя знатоки мексиканской археологии разберутся, наконец, в истинном значении всего случившегося и громко нарекут находку идола из Сан-Мартина «Розеттским камнем культуры ольмеков».

Между тем в частных коллекциях и музейных собраниях многих стран Европы и Америки в результате непрерывных грабительских раскопок появлялось все больше загадочных по происхождению изделий из драгоценного нефрита. Спрос на них был велик. И грабители собирали в горах и джунглях Мексики обильную жатву, безжалостно уничтожая при этом бесценные сокровища древней культуры.

Причудливые статуэтки людей-ягуаров и ягуаров-людей, звероподобные маски богов, пухлые карлики, голые уродцы со странно удлиненными головами, огромные топоры-кельты с затейливыми резными узорами, изящные нефритовые украшения — все эти предметы несли на себе явный отпечаток глубокого внутреннего родства — несомненное доказательство их общего происхождения. И тем не менее они долго считались неопределенными, загадочными, поскольку их не удавалось связать ни с одной из известных тогда доколумбовых цивилизаций Нового Света.

В 1929 году Маршалл Савий — директор Музея американских индейцев в Нью-Йорке — обратил внимание на группу странных ритуальных топоров-кельтов из собрания музея. Все они были сделаны из прекрасно отполированного голубовато-зеленого нефрита, а их поверхность обычно украшали резные узоры, маски людей и богов. Общее сходство этой группы вещей не вызывало никаких сомнений. Но откуда, из какой части Мексики или Центральной Америки происходят эти замечательные загадочные предметы? Кто и когда их создал? С какой целью?

И здесь Савий вспомнил, что точно такие же по стилю изображения встречаются не только на нефритовых топорах, но и на головном уборе идола с вершины у вулкана Сан-Мартин. Сходство между ними даже в мельчайших деталях настолько велико, что и непосвященному стало ясно: все упомянутые изделия плоды усилий одного и того же народа.

Цепь доказательств сомкнулась. Тяжелый базальтовый монумент не перетащить на сотни километров. Следовательно, и центр этого странного и во многом еще непонятного древнего искусства тоже находился, вероятно, где-то в районе вулкана Сан-Мартин, т. е. в Веракрусе, на побережье Мексиканского залива.

Человека, которому суждено было сделать решающий шаг в том направлении, которое скорее угадал, чем увидел Савий, звали Джордж Клапп Вайян. Один из лучших выпускников респектабельного Гарвардского университета, он мог рассчитывать на самую блестящую научную карьеру и буквально в считанные годы занять место преуспевающего профессора. Но случилось непредвиденное. Будучи первокурсником, Вайян раз и навсегда определил свои планы на будущее, отправившись в 1919 году в Мексику вместе с археологической экспедицией. Археология стала для него второй жизнью. В долине Мехико вряд ли остался хоть один мало-мальски интересный памятник старины, где бы не побывал этот энергичный американец. Его общий вклад в мексиканскую археологию трудно переоценить, и ольмеки не были здесь исключением. Именно Вайяну обязаны мы рождением одной остроумной гипотезы.

В 1909 году при строительстве плотины в Некаше (штат Пуэбла, Мексика) один американский инженер случайно нашел в разрушенной древней пирамиде нефритовую статуэтку сидящего ягуара. Интересный предмет привлек внимание ученых и вскоре был куплен Музеем естественной истории в Нью-Йорке. Именно эта нефритовая фигурка позднее послужила Вайяну своего рода отправной точкой в его рассуждениях о загадках культуры ольмеков.

«Пластически, — писал он, — этот ягуар относится к группе скульптур, демонстрирующих одни и те же черты: оскаленная пасть, увенчанная выше плоским приплюснутым носом и раскосыми глазами. Часто голова у таких фигур имеет сзади выемку или зарубку. Большой нефритовый топор, выставленный в Мексиканском зале музея, тоже относится к данному типу изображений. Географически все эти нефритовые изделия концентрируются в Южном Веракрусе, Южной Пуэбле и на севере Оахаки. Столь же очевидную связь с названной группой предметов демонстрируют и так называемые „младенческие“ скульптуры из Южной Мексики, сочетающие в себе черты ребенка и ягуара».

Сопоставив все известные ему факты, Вайян решил действовать методом исключения. Он хорошо знал, как вьглядит материальная культура большинства древних народов, населявших когда-то Мексику. Ни один из них не имел ничего общего с создателями стиля изящных нефритовых статуэток. И тогда ученый вспомнил слова древней легенды об ольмеках — «жителях страны каучука»: область распространения нефритовых статуэток ребенка-ягуара целиком совпадала с предполагаемым местом обитания ольмеков — южным побережьем Мексиканского залива.

«Если мы ознакомимся с перечнем народов из полумифических преданий индейцев науа, — утверждал Вайян, — то путем исключения можно выяснить, кого из них следует связывать с только что выделенной по материальным критериям цивилизацией. Мы знаем стили искусства ацтеков, тольтеков и сапотеков, может быть, тотонаков и наверняка майя. В этих же преданиях часто упоминается один высококультурный народ — ольмеки, живший в древности в Тлашкале, но оттесненный впоследствии в Веракрус и Табаско… Ольмеки славились своими изделиями из нефрита и бирюзы и считались главными потребителями каучука во всей Центральной Америке. Географическое положение этого народа примерно совпадает с областью распространения нефритовых статуэток с ликами младенцев-ягуаров».

Так, в 1932 году благодаря остроумной гипотезе еще один абсолютно неизвестный народ получил вполне реальные доказательства существования. Это был не только триумф ученого, но и триумф древней индейской легенды.

Итак, начало было положено. Правда, «воскрешение» ольмеков из небытия Вайян осуществил всего лишь на основе нескольких разрозненных вещей, опираясь главным образом на логику своих научных предположений. Для более глубокого изучения вновь открытой цивилизации этих находок, несмотря на их уникальность и художественное мастерство, было явно недостаточно. Требовались систематические раскопки в самом сердце предполагаемой страны ольмеков.

Это всей душой воспринял и претворил в жизнь соотечественник Дж. Вайяна — археолог Мэтью Стирлинг. В 1918 году, будучи студентом Калифорнийского университета, он впервые увидел в какой-то книге изображение нефритовой маски в виде «плачущего ребенка» и с тех пор навсегда «заболел» загадочными изваяниями из Южной Мексики. После окончания университета молодой Стирлинг попадает в наиболее известное тогда научное учреждение страны — Смитсоновский институт в Вашингтоне. И хотя в силу разного рода причин Стирлингу пришлось работать главным образом в Северной Америке, юношеская мечта об ольмекских городах никогда не покидала его. С большим волнением прочитал он отчет Ф. Блома и О. Ла Фаржа о таинственных изваяниях из Ла-Венты. В1932 году Стирлингу попался на глаза труд одного плантатора из Веракруса — некоего Альберта Вейерстолла. Последний со знанием дела описывал несколько новых каменных скульптур из Ла-Венты и Вильяэрмосы. Но больше всего молодого ученого поразили заключительные слова статьи, где говорилось, что идолы Ла-Венты совершенно не похожи на майяские и гораздо старше их по возрасту. Любому посвященному человеку было ясно, что медлить больше нельзя. Там, в болотистых джунглях Веракруса и Табаско, ждут своего часа бесчисленные памятники погибшей цивилизации, которых никогда не касалась рука археолога. Но как убедить руководство заинтересованных учреждений и своих коллег-археологов, что все эти отнюдь не малые денежные затраты сторицей окупятся научной значимостью будущих находок? Нет, обычные методы здесь явно не годились. И Стирлинг решается на отчаянный шаг. В начале 1938 года один, почти без денег и снаряжения, он отправился в Веракрус, чтобы осмотреть ту самую гигантскую каменную голову, которая была описана еще Мельгаром. «Я обнаружил предмет моих мечтаний, — вспоминает ученый, — на площади, окруженной четырьмя пирамидальными холмами. Из земли едва выглядывала одна лишь макушка огромного изваяния. Я отбросил землю с его лица и сделал несколько фотоснимков». Когда первое волнение от встречи с этим посланцем древности наконец прошло, Мэтью огляделся вокруг и замер от удивления. Гигантская голова стояла среди руин большого заброшенного города. Повсюду из лесных зарослей поднимались ввысь вершины искусственных холмов, скрывавших внутри остатки разрушенных дворцов и храмов. Они были ориентированы строго по сторонам света и группировались по три-четыре вокруг широких прямоугольных площадей. Сквозь густую зелень проглядывали контуры таинственных каменных изваяний. Да, сомнений быть не могло: первый ольмекский город лежал у ног усталого, но счастливого археолога. Теперь-то он сумеет убедить в своей правоте любого скептика и достанет необходимые для раскопок средства!

И вот поздней осенью 1938 года экспедиция во главе с Мэтью Стерлингом приступила к изучению руин Трес-Сапотес. Поначалу все было загадочным и неясным. Десятки искусственных холмов-пирамид, бесчисленные каменные монументы, обломки красочной глиняной посуды. И ни одного намека на то, кому же принадлежал этот заброшенный город.

Два долгих и утомительных полевых сезона (1939 и 1943 гг.) было затрачено на раскопки в Трес-Сапотес. Длинные ленты траншей и четкие квадраты шурфов опоясали зеленую поверхность пирамидальных холмов. Находки исчислялись тысячами: изящные поделки из голубоватого нефрита — любимого камня ольмеков, обломки керамики, глиняные статуэтки, многотонные каменные изваяния.

В ходе исследований выяснилось, что в Трес-Сапотес имеется не одна, а три гигантских головы из камня. Вопреки широко распространенным среди местных индейцев слухам, эти каменные колоссы никогда не имели туловища. Древние скульпторы заботливо поставили их на специальные низкие платформы из каменных плит, у подножий которых располагались подземные тайники с дарами богомольцев. Все эти изваяния высечены из крупных глыб твердого чёрного базальта. Их высота колеблется от 1,5 до 3 м, а вес — от 5 до 40 т. Широкие и выразительные лица гигантов с пухлыми вывернутыми губами и раскосыми глазами настолько реалистичны, что вряд ли приходится сомневаться: перед нами портреты каких-то исторических персонажей, а не лики заоблачных богов.

По мнению Мэтью Стерлинга, это изображения наиболее выдающихся ольмекских вождей и правителей, увековеченных в камне их современниками.

У основания одного из холмов археологам удалось обнаружить большую каменную плиту, поваленную наземь и разбитую на два куска примерно равной величины. Вся земля вокруг нее была буквально усыпана тысячами острых осколков обсидиана, принесенных сюда в древности в качестве ритуального дара. Правда, рабочие-индейцы имели на этот счет свое особое мнение. Они считали, что осколки обсидиана — это «громовые стрелы», а сама стела разбита и повалена на землю от удара молнии. Из-за того что монумент лежал резной поверхностью вверх, скульптурные изображения его сильно пострадали от времени, хотя главные элементы вполне различимы. Центральную часть стелы занимает фигура человека. По обеим сторонам от него запечатлены еще две фигуры меньшего размера. Один из боковых персонажей держит в руке отрубленную человеческую голову. Над всеми этими фигурами как бы парит в воздухе какое-то небесное божество в виде громадной стилизованной маски. Найденная стела (стела «А») оказалась самой крупной из всех монументов Трес-Сапотес. Но новые находки вскоре затмили все, что было до этого.

«Ранним утром 16 января 1939 г., — вспоминает Стирлинг, — я отправился в самую дальнюю часть археологической зоны, мили за две от нашего лагеря. Цель этой не слишком приятной прогулки состояла в том, чтобы осмотреть один плоский камень, о котором еще несколько дней назад сообщил один из наших рабочих. По описаниям камень очень напоминал стелу, и я надеялся найти на ее оборотной стороне какие-нибудь скульптурные изображения. Стоял невыносимо жаркий день. Двенадцать рабочих и я затратили неимоверное количество усилий, прежде чем с помощью деревянных шестов нам удалось перевернуть тяжелую плиту. Но, увы, к глубочайшему моему сожалению, обе ее стороны оказались абсолютно гладкими. Тогда я вспомнил, что какой-то индеец говорил мне еще об одном камне, валявшемся неподалеку, возле подножия самого высокого искусственного холма Трес-Сапотес. Камень был столь невзрачен на вид, что я, помнится, еще подумал, стоит ли вообще его раскапывать. Но расчистка показала, что он в действительности гораздо больше, чем я полагал, и что одну из его сторон покрывали какие-то резные рисунки, правда, сильно попорченные от времени… Тогда я, решив скорее закончить порядком надоевшую работу, попросил индейцев перевернуть обломок стелы и осмотреть его заднюю часть. Рабочие, стоя на коленях, стали очищать поверхность монумента от вязкой глины. И вдруг один из них крикнул мне по-испански: „Начальник! Здесь какие-то цифры!“ И это действительно были цифры. Я не знаю, правда, каким образом догадались об этом мои неграмотные индейцы, но там поперек оборотной стороны нашего камня были высечены прекрасно сохранившиеся ряды черточек и точек в строгом соответствии с законами майяского календаря. Передо мной лежал предмет, который все мы в душе мечтали найти, но из суеверных побуждений не осмеливались признаться об этом вслух».

Задыхаясь от нестерпимой жары, весь в липком поту, Стерлинг тут же принялся лихорадочно зарисовывать драгоценную надпись. А несколько часов спустя все участники экспедиции с нетерпением столпились вокруг стола в тесной палатке своего начальника. Последовали сложные вычисления — и вот уже полный текст надписи готов: «6 Эцнаб 1 Ио». По европейскому исчислению эта дата соответствует 4 ноября 31 года до н. э. Рисунок, высеченный на другой стороне стелы (получившей впоследствии название «Стела „С“», изображает ранний вариант ягуароподобного бога дождя. О такой сенсационной находке никто не смел и мечтать. На вновь открытой стеле имелась дата, записанная по системе майяского календаря, но на целых три столетия превосходившая по возрасту любой другой монумент с территории майя. Отсюда следовал неизбежный вывод: гордые майя заимствовали свой поразительно точный календарь у западных соседей — никому не известных доселе ольмеков.

Трес-Сапотес стал как бы пробным камнем всей оль-мекской археологии. Это был первьй ольмекский памятник, раскопанный профессиональными археологами. «Мы получили, — писал Стирлинг, — большую коллекцию обломков керамики и с ее помощью надеемся установить подробную хронологию древнего поселения, которое можно было бы тогда привязать к другим известным археологическим памятникам Центральной Америки. Это и явилось практически наиболее важным научным итогом экспедиции».

Ученый мир был взбудоражен. Результаты раскопок в Трес-Сапотес попали на благодатную почву. Появились новые смелые идеи о роли ольмеков в истории Древней Америки. Но еще больше оставалось нерешенных вопросов. Тогда и возникла мысль созвать специальную конференцию для всестороннего рассмотрения ольмекской проблемы.

Конференция состоялась в июле 1941 года в Тустла-Гутьеррес — столице мексиканского штата Чьяпас — и привлекла многих специалистов из разных стран. Буквально с первых же минут зал заседаний стал ареной ожесточенных дискуссий и споров, поскольку «горючего материала» основная тема давала в избытке. Все присутствующие разделились на два враждующих лагеря, между которыми шла непримиримая война. По иронии судьбы их разделяли на этот раз не только чисто научные взгляды, но и национальная принадлежность: мексиканский темперамент столкнулся здесь с англосаксонским скептицизмом. На одном из первых заседаний Дракер изложил итоги своих раскопок в Трес-Сапотес и одновременно представил общую схему развития ольмекской культуры, приравняв ее хронологически к «Древнему царству» майя (300–900 гг. н. э.). Большинство североамериканских ученых оказало его взглядам единодушную поддержку. Надо сказать, что в то время многие исследователи доколумбовых культур Нового Света, особенно в США, целиком находились во власти одной заманчивой теории. Они были глубоко убеждены в том, что все самые выдающиеся достижения древней индейской цивилизации в Центральной Америке — заслуга только одного народа: майя. И, одержимые этой навязчивой идеей, ученые-майянисты не скупились на пышные эпитеты для своих любимцев, называя их «греками Нового Света», народом-избранником, отмеченным печатью особой гениальности, нисколько не похожим на создателей других цивилизаций древности.

И вдруг, как внезапно налетевший ураган в зале академического собрания зазвучали страстные голоса двух мексиканцев. Их имена — Альфонсо Касо и Мигель Коваррубиас — были хорошо известны всем присутствующим. Первый навеки прославил себя открытием цивилизации сапотеков после многолетних раскопок в Монте-Альбане (Оахака). Второй по праву считался непревзойденным знатоком мексиканского искусства. Определив характерные черты и высокий уровень открытого в Трес-Сапотес стиля, они со всей убежденностью заявили о том, что именно ольмеков следует считать древнейшим цивилизованным народом Мексики. Свои взгляды мексиканцы подкрепили весьма убедительными фактами. «Разве не на ольмекской территории найдены древнейшие предметы с календарными датами (статуэтка из Тустлы — 162 г. н. э. и „Стела „С““ из Трес-Сапотес — 31 г. до н. э.)? — говорили они. — А самый ранний храм майя в городе Вашактуне? Ведь он украшен типично ольмекскими скульптурами в виде масок бога-ягуара!»

«Помилуйте, — возражали их североамериканские оппоненты. — Вся культура ольмеков — это лишь искаженный и ухудшенный слепок с великой цивилизации майя. Ольмеки просто заимствовали у своих высокоразвитых соседей систему календаря, но записали даты неверно, значительно преувеличив их древность. А может быть, ольмеки пользовались календарем 400-дневного цикла или вели отсчет времени от другой начальной даты, чем майя?» И поскольку подобные рассуждения исходили от двух крупнейших авторитетов в области центральноамериканской археологии — Эрика Томпсона и Сильвануса Морли, многие ученые встали на их сторону.

Характерна в этом отношении позиция самого Мэтью Стирлинга. Накануне конференции, находясь под впечатлением своих находок в Трес-Сапотес, он утверждал в одной из своих статей: «Культура ольмеков, которая во многих аспектах достигла высокого уровня, действительно является очень древней и вполне может быть основополагающей цивилизацией, давшей жизнь таким высоким культурам, как майяская, сапотекская, тольтекская и тотонакская».

Совпадение со взглядами мексиканцев А. Касо и М. Коваррубиаса — здесь налицо. Но когда большинство его маститых соотечественников выступили против раннего возраста ольмекской культуры, Стирлинг заколебался. Выбор был нелегким. На одной стороне стояли мэтры американской археологии во всем величии своего многолетнего авторитета, увенчанные докторскими мантиями и профессорскими дипломами. На другой — горячий энтузиазм нескольких молодых мексиканских коллег. И хотя разум подсказывал Стирлингу, что у последних сейчас больше аргументов, чем было раньше, он не выдержал. В 1943 году «отец ольмекской археологии» публично отрекся от своих прежних взглядов, провозгласив в одном из солидных научных изданий, что «культура ольмеков развивалась одновременно с культурой „Древнего царства“ майя, но значительно отличалась от последней по многим важным чертам».

В завершение конференции, буквально «под занавес», на трибуну поднялся еще один мексиканец — историк Хименес Морено. И здесь разразился скандал. «Извините, — заявил докладчик, — о каких ольмеках может идти здесь речь. Термин „ольмекские“ абсолютно неприемлем по отношению к археологическим памятникам типа Ла-Венты и Трес-Сапотес. Истинные ольмеки из древних хроник и преданий появились на исторической арене не ранее IX века н. э., а люди, создавшие гигантские каменные изваяния в джунглях Веракруса и Табаско, жили за добрую тысячу лет до этого». Докладчик предложил назвать вновь открытую археологическую культуру по имени ее важнейшего центра — «культурой Ла-Венты». Но старый термин оказался живучим. Древних обитателей Ла-Венты и Трес-Сапотес и по сей день называют ольмеками, хотя часто ставят это слово в кавычки.

В этот момент взоры многих ученых обратились к Ла-Венте. Именно она должна была дать ответ на самые жгучие вопросы истории ольмеков. Но болотистая местность и влажный тропический климат надежнее любых замков оберегали покинутый древний город: путь к нему был долог и тернист.

Что же представляла собой Ла-Вента в действительности? У самого побережья Мексиканского залива, среди необозримых мангровых болот штата Табаско, возвышается несколько песчаных островов, крупнейший из которых, Ла-Вента, имеет всего 12 км в длину и 4 км в поперечнике. Здесь, рядом с захолустной мексиканской деревушкой, по имени которой получил свое название весь остров, находятся руины древнего поселения ольмеков. Основное ядро его занимает небольшое возвышение в центральной части острова площадью всего лишь 180 на 800 м. Самая высокая точка города — вершина тридцатитрехметровой «Большой пирамиды», К северу от нее находится так называемый «Ритуальный двор» или «Корраль» — ровная прямоугольная площадка, огражденная каменными колоннами, а чуть дальше странная на вид постройка — «Гробница из базальтовых столбов». Точно по центральной оси этих важнейших сооружений и находились все наиболее внушительные гробницы, алтари, стелы и тайники с ритуальными дарами. Прежние обитатели Ла-Венты хорошо знали законы геометрии. Все главные здания, стоявшие на вершинах высоких пирамидальных фундаментов, были ориентированы строго по сторонам света. Обилие жилых и храмовых ансамблей, вычурных скульптур, стел и алтарей, загадочные исполинские головы, высеченные из черного базальта, роскошное убранство найденных здесь гробниц говорили о том, что когда-то Ла-Вента была крупнейшим центром ольмеков, а возможно, и столицей всей страны.

Особое внимание археологов привлекла центральная группа искусственных холмов-пирамид. Здесь, по сути дела, и велись основные раскопки 40–50-х годов Крупнейшим сооружением этой группы, да и всего города в целом, была так называемая «Большая пирамида» высотой около 33 м. С ее вершины открывался изумительный вид на окрестные леса, болота и реки. Пирамида построена из глины и облицована сверху слоем прочного, как цемент, известкового раствора. Долгое время об истинных размерах и форме этого гигантского сооружения можно было только гадать, так как контуры его скрывали густые заросли вечнозеленых джунглей. Прежде ученые считали, что пирамида имеет обычные для подобного рода построек очертания: четырехугольное основание и плоскую усеченную вершину. И только в 60-е годы американец Р. Хейзер с удивлением обнаружил, что «Большая пирамида» — это своего рода конус с круглым в плане основанием, имеющим, в свою очередь, несколько полукруглых выступов — лепестков.

Причина столь странной фантазии строителей Ла-Венты оказалась вполне объяснимой. Точно так же выглядели конусы многих потухших вулканов в близлежащих горах Туслы. По повериям индейцев именно внутри таких вулканических пиков жили боги огня и земных недр. Стоит ли удивляться, что и некоторые свои пирамидальные храмы в честь грозных божеств — повелителей стихий — ольмеки строили по образу и подобию вулканов. Это требовало от общества немалых материальных затрат. По подсчетам того же Р. Хейзера, для сооружения «Большой пирамиды» Ла-Венты (ее объем 47 000 м³) потребовалось ни много ни мало, а 800 000 человеко-дней!

Между тем работы в Ла-Венте приобретали с каждым днем все больший размах, и великолепные открытия и находки не заставили себя долго ждать. Особый интерес вызывали у исследователей многочисленные каменные скульптуры, обнаруженные у подножий древних пирамид или на площадях города. В ходе раскопок удалось найти еще пять гигантских каменных голов в шлемах, очень похожих на изваяния из Трес-Сапотес, но вместе с тем каждая со своими индивидуальными чертами и особенностями (внешний облик, форма шлема, орнамент). Большой восторг вызвала у археологов находка нескольких резных стел и алтарей из базальта, сплошь покрытых сложными скульптурными изображениями. Один из алтарей представляет собой огромную, гладко отполированную каменную глыбу. На фасаде алтаря, как бы вырастая из глубокой пиши, выглядывает ольмекский правитель или жрец в пышной одежде и высокой конической шапке. Прямо перед собой он держит на вытянутых руках безжизненное тельце ребенка, лицу которого приданы черты грозного хищника ягуара. На боковых гранях монумента изображено еще несколько странных персонажей в длинных плащах и высоких головных уборах. Каждый из них держит на руках плачущего младенца, в облике которого опять-таки удивительно сливаются черты ребенка и ягуара. Что означает вся эта загадочная сцена? Может быть, перед нами изображен верховный правитель Ла-Венты, его жены и наследники? Или же здесь запечатлен акт торжественного жертвоприношения младенцев в честь богов дождя и плодородия? Ясно лишь одно: образ ребенка с чертами ягуара — наиболее характерный мотив ольмекского искусства.

Много споров вызывала среди специалистов гигантская гранитная стела высотой около 4,5 м и весом без малого 50 т. Ее украшает какая-то сложная и непонятная сцена. Друг против друга стоят два человека в вычурных головных уборах. Персонаж, изображенный справа, имеет ярко выраженный европеоидный тип: с длинным орлиным носом и узкой, как бы приклеенной козлиной бородкой. Многие археологи в шутку называют его «дядей Сэмом», поскольку он действительно очень напоминает эту традиционную сатирическую фигуру. Лицо другого персонажа — оппонента «дяди Сэма» — было намеренно повреждено еще в древности, хотя по некоторым уцелевшим деталям можно догадаться, что перед нами опять-таки изображен человек-ягуар. Необычность всего облика «дяди Сэма» зачастую давала пищу для самых смелых гипотез и суждений. Однажды его объявили представителем белой расы и на этом основании приписали некоторым правителям ольмеков чисто европейское (вернее, средиземноморское) происхождение. Ну как здесь не вспомнить о «голове эфиопа» из старых работ Мельгара и о мифических плаваниях африканцев в Америку! На мой взгляд, для таких выводов пока нет никаких оснований. Ольмеки, бесспорно, были американскими индейцами, а отнюдь не неграми или белокурыми суперменами.

В 50-х годах пришла наконец пора сделать первые выводы о характере Ла-Венты и ольмекской культуры в целом.

«С этого священного, но очень маленького островка, расположенного восточнее реки Тонала, — утверждал Ф. Дракер, — жрецы управляли всей округой. Сюда к ним стекалась дань из самых отдаленных и глухих деревушек. Здесь под руководством жрецов огромная армия рабочих, вдохновляемых канонами своей фанатичной религии, копала, строила и перетаскивала многотонные грузы». Таким образом, Ла-Вента предстает в его понимании как своеобразная «мексиканская Мекка», священная островная столица, населенная лишь небольшой группой жрецов и их слуг. Окрестные земледельцы полностью обеспечивали город всем необходимым, получая взамен при посредничестве служителей культа милость всемогущих богов. Расцвет Ла-Венты и тем самым расцвет всей ольмекской культуры приходится, по подсчетам Дракера и Стирлинга, на I тысячелетие н. э. и совпадает с расцветом городов майя классического периода. Эта точка зрения и была господствующей в мезоамериканской археологии в 40–50-е годы.

Сенсация разразилась в тот момент, когда ее никто не ждал. Повторные раскопки Дракера в Ла-Венте в 1955–1957 годах принесли совершенно неожиданные результаты. Образцы древесного угля из толщи культурного слоя в самом центре города, отправленные в лаборатории США для радиоуглеродного анализа, дали такую серию абсолютных дат, которая превзошла самые смелые ожидания. По мнению физиков, выходило, что время существования Ла-Венты падает на 800–400 годы до н. э.

Мексиканцы торжествовали. Их аргументы в пользу ольмекской культуры-родоначальницы были теперь надежно подкреплены. С другой стороны, Филипп Дракер и многие его североамериканские коллеги публично признали свое поражение. Капитуляция была полной. Им пришлось отказаться от своей прежней хронологической схемы и принять даты, полученные физиками. Ольмекская цивилизация получила, таким образом, новое «свидетельство о рождении», главный пункт которого гласил: 800–400 годы до н. э.

Между тем жизнь предлагала ученым все новые сюрпризы, касающиеся ольмеков. Так, на окраине Мехико, в Тлатилько, были найдены сотни захоронений доклассического периода. Среди изделий, характерных для местной земледельческой культуры, отчетливо выделялись какие-то инородные влияния, в частности, влияния ольмекской культуры. Тот факт, что похожие на ольмекские предметы были представлены в столь раннем памятнике долины Мехико, красноречивее всяких слов доказывал глубокую древность культуры ольмеков.

Обильную пищу для размышлений давали и другие открытия археологов в Центральной Мексике. На востоке крохотного штата Морелос взору исследователей предстала довольно необычная картина. Близ городка Каутла над окружающей равниной вздымались, словно могучие богатыри в островерхих шлемах, три высоких скалистых холма с почти отвестными склонами из базальта. Центральный холм, Чалькацинго, — это могучий утес, плоская вершина которого усеяна огромными валунами и глыбами камня. Труден и долог путь на его вершину. Но путник, решившийся на столь опасное восхождение, получит в итоге достойную награду. Там, вдали от современной жизни, застыли в вековом сне странные и загадочные изваяния — фигуры неведомых богов и героев. Они искусно вырезаны на поверхности самых больших валунов. Первый рельеф изображает какого-то пышно одетого человека, который важно восседает на троне и сжимает в руках длинный предмет, напоминающий знаки власти правителей городов-государств майя. На голове у него высокая прическа и затейливая шапка с фигурами птиц и знаками в виде падающих вниз крупных капель дождя. Человек сидит в некоем подобии небольшой пещеры. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что это вовсе не пещера, а широко открытая пасть какого-то гигантского, стилизованного до неузнаваемости чудовища. Хорошо виден его яйцевидный глаз со зрачком из двух перекрещенных полос. Из пасти-пещеры вырываются наружу какие-то завитки, изображающие, возможно, клубы дыма. Надо всей этой сценой как бы парят в воздухе три стилизованных знака — три грозовые тучи, из которых падают вниз крупные капли дождя. Точно такие же каменные скульптуры встречаются лишь в стране ольмеков, на южном побережье Мексиканского залива.

На втором рельефе Чалькацинго показана уже целая скульптурная группа. Справа изображен бородатый обнаженный человек со связанными руками. Он сидит на земле, прислонившись спиной к идолу грозного божества ольмеков — человека-ягуара. Слева два ольмекских воина или жреца с длинными остроконечными палицами в руках угрожающе подступают к беззащитному пленнику. Позади него стоит еще один персонаж с дубинкой, из которой пробиваются побеги какого-то растения, — скорее всего маиса.

Но самый интересный из всех рельефов — пятый, хотя он, к сожалению, сохранился хуже других. Здесь древний скульптор изобразил огромную змею с клыкастой пастью. Она пожирает полумертвого человека, лежащего ничком на земле. Из затылка змеиной головы выглядывает короткое, похожее на птичье, крыло. Однако для многих ученых и одной этой детали оказалось достаточно: они объявили, что ольмеки задолго до начала нашей эры поклонялись самому популярному божеству доиспанской Мексики — «Пернатому Змею», или Кецалькоатлю.

Открытия в Чалькацинго взбудоражили ученый мир. Ведь многотонные валуны с рельефами не изящная нефритовая вещица, которую можно положить в карман и унести куда угодно. Было совершенно очевидно, что рельефы сделаны прямо на месте, в Чалькацинго, и творцами их могли быть лишь сами ольмеки.

Аналогичные открытия были сделаны затем и в других местах на тихоокеанском побережье Мексики (Чьяпас), Гватемалы (Эль Ситио), Сальвадора (Лас Викториас) и Коста-Рики (полуостров Никойя). Но зачем пришли ольмеки в центральные области Мексики и в земли, лежавшие к югу от их прародины, пока неизвестно. Смелых суждений и скороспелых гипотез на этот счет хоть отбавляй. Однако, к сожалению, фактов пока явно недостаточно. Мигель Коваррубиас считал ольмеков завоевателями-чужеземцами, пришедшими в долину Мехико с территории тихоокеанского побережья штата Герреро (Мексика). Они быстро подчинили себе местные примитивные племена, обложили их тяжелой данью и образовали правящую касту аристократов и жрецов. В Тлатилько и других ранних поселениях, по мысли Коваррубиаса, четко видны две разнородные традиции культуры: пришлая, ольмекская (к ней относятся все наиболее изящные типы керамики, нефритовые вещи и статуэтки «сыновей ягуара»), и местная простая культура ранних земледельцев с грубой кухонной посудой. Ольмеки и местные индейцы отличались друг от друга по своему физическому типу, костюму и украшениям: приземистые узкобедрые и плосконосые аборигены — вассалы, ходившие полуголыми, в одних набедренных повязках, и изящные, высокие аристократы — ольмеки, с тонкими орлиными носами, в причудливых шляпах, длинных мантиях или плащах. Насадив среди варваров ростки своей высокой культуры, ольмеки проложили тем самым, по словам Коваррубиаса, путь всем последующим цивилизациям Мезоамерики.

Другие ученые объявили ольмеков «святыми проповедниками» и «миссионерами», которые со словами мира на устах и с зеленой ветвью в руке несли остальным людям учение о своем великом и милостивом боге — человеке-ягуаре. Они повсюду основывали свои школы и монастыри. И вскоре пышный культ нового, благосклонного к земледельцу божества получил всеобщее признание, а священные реликвии ольмеков в виде изящных амулетов и статуэток стали известны в самых отдаленных уголках Мексики и Центральной Америки.

Наконец, третьи ограничивались туманными ссылками на торговые и культурные связи, отмечая «явно ольмекские черты» в искусстве Монте-Альбана (Оахака), Теотихуакана и Каминальуйю (Горная Гватемала), но не давая этому факту никаких конкретных объяснений.

В конце 60-х годов новую идею в решение этой сложнейшей научной проблемы внес археолог из Йельского университета (США) Майкл Ко. Прежде всего он с фактами в руках опроверг религиозную, или миссионерскую, подоплеку ольмекской экспансии за пределы Веракруса и Табаско. Гордые персонажи базальтовых скульптур Ла-Венты и Трес-Сапотес не были ни богами, ни жрецами. Это — увековеченные в камне образы могущественных правителей, полководцев и членов царских династий. Правда, и они не упускали случая подчеркнуть свою связь с богами или показать божественные истоки своей власти. Но тем не менее реальная власть в стране ольмеков находилась в руках светских правителей, а не жрецов. В жизни ольмеков, как и других древних народов Мезоамерики, огромную роль играл зеленовато-голубой минерал нефрит. Он считался основным символом богатства. Его широко применяли в религиозных культах. Им платили дань побежденные государства. Но мы знаем и другое: в джунглях Веракруса и Табаско не было ни одного месторождения этого камня. Между тем количество изделий из нефрита, найденных при раскопках ольмекских поселений, исчисляется десятками тонн! Откуда же брали жители страны ольмеков свой драгоценный минерал? Как показали геологические изыскания, залежи великолепного нефрита имеются в горах Герреро, в Оахаке и Морелосе — в Мексике, в горных районах Гватемалы и на полуострове Никойя в Коста-Рике, т. е. именно в тех местах, где сильнее всего чувствуется влияние ольмекской культуры. Отсюда Майкл Ко сделал вывод о прямой зависимости основных направлений ольмекской колонизации от наличия месторождений нефрита. По его мнению, ольмеки создали для этой цели особую организацию — могущественную касту купцов, которые вели торговые операции только с дальними землями и обладали большими привилегиями и правами. Охраняемые всем авторитетом пославшего их государства, они смело проникали в самые глухие области Мезоамерики. Гиблые тропические леса, непроходимые болота, вулканические пики, широкие и быстрые реки — все покорилось этим неистовым искателям драгоценного нефрита.

Обосновавшись на новом месте, торговцы-ольмеки терпеливо собирали ценные сведения о местных природных богатствах, климате, быте и нравах туземцев, их военной организации, численности и наиболее удобных дорогах. И когда наступал подходящий момент, они становились проводниками ольмекских армий, спешивших с побережья Атлантики для захвата новых нефритовых разработок и шахт. На перекрестке оживленных торговых путей и в стратегически важных пунктах ольмеки строили свои крепости и сторожевые посты с сильными гарнизонами. Одна цепь таких поселений протянулась от Веракруса и Табаско, через перешеек Теуантепек далеко к югу, по всему тихоокеанскому побережью, вплоть до Коста-Рики. Другая шла на запад и юго-запад, в Оахаку, Пуэблу, Центральную Мексику, Морелос и Герреро. «В ходе этой экспансии, — подчеркивает М. Ко, — ольмеки приносили с собой нечто большее, нежели их высокое искусство и изысканные товары. Они щедро сеяли на варварской ниве семена истинной цивилизации, до них никому здесь не известной. Там же, где их не было или их влияние ощущалось слишком слабо, цивилизованный образ жизни так никогда и не появился».

Это было весьма смелое заявление, но за ним последовали и не менее смелые дела. Профессор Майкл Ко решил отправиться в джунгли Веракруса и раскопать там крупнейший из центров ольмекской культуры — Сан-Лоренсо Теночтитлан.

В январе 1966 года Йельский университет (США) выделил наконец необходимые средства и экспедиция М. Ко выехала к месту работ.

К тому времени чаша весов в споре о приоритете той или иной цивилизации явно склонялась в пользу ольмеков. Однако требовались более убедительные доказательства прямой связи ранних форм ольмекской керамики с каменными изваяниями Ла-Венты, Трес-Сапотес и других центров страны ольмеков. Именно этим и хотел заняться М. Ко.

Исследование древних пирамид и статуй в Сан-Лоренсо оказалось довольно трудной задачей. На территории города нужно было проложить тропинки, очистить от зарослей каменные скульптуры и, наконец, построить для экспедиции постоянный лагерь. Много времени и сил отнимало составление подробнейшей карты всей обширной археологической зоны Сан-Лоренсо Теночтитлана.

Одновременно начались широкие раскопки руин древнего города. Археологам сразу же несказанно повезло. Они обнаружили несколько очагов с большим количеством древесных угольков. Это великолепная возможность для получения абсолютной хронологии по радиоуглеродному методу. Все собранные образцы отправили в лабораторию Йельского университета.

Спустя некоторое время пришел долгожданный ответ. М. Ко понял, что стоит на пороге новой научной сенсации. Судя по внушительной серии радиоуглеродных дат и весьма архаичной на вид керамике, найденной в траншеях и шурфах, каменные ольмекские скульптуры, а вместе с ними и вся ольмекская культура в Сан-Лоренсо появились на свет приблизительно между 1200 и 900 годами до н. э., т. е. на несколько столетий раньше, чем в той же Ла-Венте.

Да, здесь было над чем поломать голову. У любого специалиста подобное сообщение вызвало бы массу недоуменных вопросов.

Каким образом удалось Майклу Ко установить необходимую взаимосвязь между внушительными каменными изваяниями ольмеков и ранней керамикой II тысячелетия до н. э.? Что представляет собой Сан-Лоренсо: земледельческий поселок, ритуальный центр или город в прямом понимании этого слова? Как соотносится он по времени с другими ольмекскими центрами и прежде всего с Трес-Сапотес и Ла-Вентой? И главное, как объяснить сам факт неожиданного появления вполне зрелой городской цивилизации в 1200 году до н. э., когда в остальных областях Мексики жили лишь примитивные раннеземледельческие племена?

По сравнению с другими (но более поздними) городами древней Мексики — Теотихуаканом, Монте-Альбаном или майяским городом Паленке — Сан-Лоренсо не очень велик. Он занимает скромную площадь — около 1,2 км в длину и менее 1 км в ширину. Но зато по своему внешнему облику Сан-Лоренсо, бесспорно, самый необычный из всех доколумбовых центров культуры в Новом Свете. Все его здания и сооружения, скрытые сейчас внутри земляных холмов, стояли на плоской вершине крутого и обрывистого плато, вздымавшегося над саванной на высоту почти 50 м. Во время сезона дождей вся окружающая равнина заливалась водой, и только высокое плато Сан-Лоренсо, словно несокрушимый утес, стояло в гордом одиночестве посреди разбушевавшейся стихии. Природа словно нарочно создала здесь надежное убежище для человека.

Так думал сначала Майкл Ко. Но когда на вершине плато были сделаны первые глубокие разрезы, а на стол начальника экспедиции легла точная карта руин Сан-Лоренсо, стало ясно, что по меньшей мере верхние 6–7 м плато со всеми его отрогами и оврагами — искусственное сооружение, созданное руками человека. Сколько же труда нужно было затратить для того, чтобы передвинуть с места на место такую гигантскую гору земли, не имея при этом никаких специальных механизмов и приспособлений!

Археологи обнаружили на вершине этого искусственного плато свыше 200 холмов-пирамид. Центральная группа имеет четко выраженную планировку по линии север — юг и как две капли воды похожа на архитектурные сооружения в центре Ла-Венты: сравнительно высокая, коническая по форме пирамида и два длинных низких холма окружают с трех сторон узкую прямоугольную площадь. По предположению учёных, большинство малых холмов-пирамид — это остатки жилых домов. И поскольку общее их число не превышает 200, можно, привлекая данные современной этнографии, вычислить, что постоянное население Сан-Лоренсо в эпюху расцвета состояло из 1000–1200 человек.

Однако более тщательное знакомство с отчетом об итогах работ в Сен-Лоренсо выявило один поразительный факт. Большинство холмиков (остатки жилищ), видимых на поверхности плато, оказывается, относятся к гораздо более позднему времени, чем период расцвета ольмекской культуры (1150–900 гг. до н. э.), а именно — к этапу Вилья Альта, датируемому 900–1100 годами н. э.!!! К тому же археолог Роберт Шерер (США) обратил внимание на то, что из 200 таких жилищ раскопкам подверглось лишь одно, и поэтому никаких общих выводов о характере жилой застройки в Сан-Лоренсо во II–I тысячелетиях до н. э. пока говорить не приходится.

Кроме земляных холмов, на поверхности плато то и дело встречались какие-то непонятные впадины и ямы различной формы и величины, которые у археологов получили название лагун, поскольку имели отношение к воде и водоснабжению древнего города. Все они были искусственного происхождения.

Выявилась интересная особенность. Когда ряд каменных статуй, найденных ранее или в ходе текущих раскопок, нанесли на карту, то они образовали правильные длинные ряды, ориентированные по линии север — юг. При этом каждый монумент из Сан-Лоренсо был намеренно разбит или поврежден, затем уложен на специальную подстилку из красного гравия и засыпан сверху толстым слоем земли и хозяйственного мусора.

В апреле 1967 года рабочий-индеец привел археологов к тому месту, где, по его словам, весенние ливни вымыли на склоне лощины каменную трубу, из которой до сих пор льется вода. «Я спустился вместе с ним в заросший кустарником овраг, — вспоминает Майкл Ко, — и то, что там предстало перед моим взором, могло повергнуть в изумление любого исследователя прошлого. Водоотводная система, искусно построенная около 3 тыс. лет назад, успешно действовала до сих пор!» Выяснилось, что ольмекские мастера ставили U-образные базальтовые камни вертикально, вплотную друг к другу, а затем закрывали их сверху тонкой пластиной наподобие крышки школьного пенала. Этот своеобразный каменный желоб был скрыт под толстым слоем насыпной земли, достигавшим местами 4,5 м. Раскопки водоотводной системы в Сан-Лоренсо потребовали от всех участников экспедиции предельного напряжения сил. Когда основные работы были закончены, можно было с уверенностью сказать, что на плато Сан-Лоренсо некогда действовали одна главная и три вспомогательные линии акведуков общей протяженностью почти 2 км. Все каменные «трубы» были уложены со слабым наклоном к западу и так или иначе связаны с наиболее крупными лагунами. Когда последние чересчур переполнялись в период дождей, лишняя вода самотеком выводилась с помощью акведуков за пределы плато. Это, бесспорно, самая древняя и самая сложная водосборная система, сооруженная когда-либо на территории Нового Света до прихода европейцев. Но для того чтобы ее построить, ольмекам пришлось затратить на U-образные блоки и крышки к ним без малого 30 т базальта, доставлявшегося в Сан-Лоренсо издалека, за несколько десятков километров. Ольмеки создали, вне всякого сомнения, самую яркую цивилизацию доколумбовой Америки, оказав заметное влияние на происхождение ряда других высоких культур в Новом Свете.

«Я считаю также, — утверждал М. Ко, — что блестящая цивилизация Сан-Лоренсо пришла в упадок из-за внутренних потрясений: насильственного переворота или мятежа. После 900 г. до н. э., когда Сан-Лоренсо исчез под густым покровом джунглей, факел ольмекской культуры перешел в руки Ла-Венты — островной столицы, надежно спрятанной среди болот реки Тонала, в 55 милях к востоку от Сан-Лоренсо». В 600–300 годах до н. э. на руинах былого великолепия вновь затеплилась жизнь: на плато Сан-Лоренсо появилась группа ольмекских колонистов, пришедших, возможно, из той же самой Ла-Венты. Во всяком случае, в архитектуре и керамике двух городов в этот период наблюдается поразительное сходство. Правда, есть и явные неувязки. Так, наиболее эффектные каменные скульптуры Сан-Лоренсо, которые М. Ко относит к 1200–900 годам до н. э. (например, гигантские каменные «головы»), имеют свои точные копии в Ла-Венте, городе, существовавшем в 800–400 годах до н. э.

Слов нет, раскопки в Сан-Лоренсо дали ответ на многие спорные вопросы ольмекской культуры. Но гораздо больше таких вопросов по-прежнему ждут своего решения.

Согласно М. Ко в 1200–400 годах до н. э. для ольмекском культуры характерны следующие черты: преобладание архитектурных сооружений из глины и земли, высокоразвитая техника резьбы по камню (особенно по базальту), круглорельефная скульптура, гигантские головы в шлемах, божество в виде человека-ягуара, изощренная техника обработки нефрита, глиняные полые статуэтки «младенцев» с поверхностью белого цвета, керамика архаических форм (шаровидные горшки без шейки, чаши для питья и т. д.) и с характерными орнаментами.

Лавина аргументов в пользу поразительно раннего появления ольмекской цивилизации, казалось, смела на своем пути все барьеры, возведенные некогда строгой критикой. Но, странное дело, чем больше слов говорилось в защиту этой гипотезы, тем меньше доверия она внушала. Конечно, с некоторыми фактами спорить особо не приходилось. Ольмеки или, вернее, их предки действительно довольно рано обосновались на южном побережье Мексиканского залива. Если верить радиоуглеродным датам и находкам ранней керамики, это случилось примерно в 1300–1000 годах до н. э. Со временем они возвели в глубине девственных джунглей свои не слишком большие по размерам, но вполне благоустроенные города. Но действительно ли появление ольмеков на равнинах Веракруса и Табаско и строительство городов произошли одновременно?

На мой взгляд, большинство исследователей совершают одну серьезную ошибку: они рассматривают ольмекскую культуру как нечто застывшее и неизменное. Для них воедино слились и первые робкие ростки искусства ранних земледельцев, и внушительные достижения эпохи цивилизации. Видимо, ольмеки должны были пройти долгий и сложный путь, прежде чем им удалось достичь высот цивилизованного образа жизни. Но как же отличить этот важный рубеж от предшествующих ступеней раннеземледельческой культуры? Археологи в своей повседневной практике определяют его обычно по двум признакам — наличию письменности и городов. О том, были ли у ольмеков настоящие города или только ритуальные центры, ученые спорят и по сей день. Но зато с письменностью у ольмеков вроде бы все было в порядке. Весь вопрос, когда именно она появилась?

Древние образцы иероглифического письма найдены в стране ольмеков по меньшей мере дважды: «Стела „С“» в Трес-Сапогес (31 г. до н. э.) и статуэтка из Тустлы (162 г. н. э.). Следовательно, один из двух важнейших признаков цивилизации, письменность, появился в стране ольмеков в I веке до н. э.

Однако если мы обратимся к другим областям доколумбовой Мексики, то нетрудно заметить, что и там первые признаки цивилизации появляются примерно в то же самое время. У майя из лесных районов Северной Гватемалы иероглифические надписи календарного характера известны с I века до н. э. (стела № 2 из Чьяпа-де-Корсо: 36 г. до н. э.). А в ходе раскопок Монте-Альбана, укрепленной столицы индейцев-сапотеков, расположенной в долине Оахака, археологи нашли еще более ранние образцы письма, похожие одновременно и на ольмекские, и на майяские. Точная их датировка еще не установлена, но это не позже VI–V веков до н. э.

Таким образом, еще в двух важнейших центрах культуры доколумбовой Мезоамерики порог цивилизации (если исходить только из наличия письменности) был достигнут одновременно с ольмеками. «Поэтому не будем воображать, — подчеркивает археолог Т. Проскурякова (США), — что ранние ольмекские памятники были единственными центрами высокой культуры своего времени. Только на основании одной лишь исторической вероятности мы должны предполагать, что в тот период в Мексике существовали и другие племена, способные если и не создавать равные по совершенству произведения искусства, то, по крайней мере, строить скромные храмы, устанавливать каменные скульптуры и успешно соперничать с ольмеками на поле брани и в торговых делах». И, следовательно, говорить об ольмеках как о создателях «культуры-родоначальницы» для всех последующих цивилизаций Мезоамерики пока не приходится.

Всю полученную в Сан-Лоренсо информацию М. Ко и его помощник Р. Диль опубликовали в двухтомном издании «В стране ольмеков» в 1980 году. Но поскольку поток критики со стороны коллег-американистов против их выводов об ольмеках не утихал, эти авторы выступили в 1996 году с программной статьей «Ольмекская археология», где пытались собрать всю возможную аргументацию в пользу своей точки зрения — т. е. что ольмеки создали первую высокую цивилизацию в Мезоамерике на стыке второго и первого тысячелетий до нашей эры.

Между тем многие археологи Мексики и США хорошо понимали, что скорейшее решение спорной проблемы в значительной степени зависит от новых исследований ольмекских памятников, как уже известных, так и новых.

Так, в 1990–1994 годах в Сан-Лоренсо и вокруг него вели интенсивные работы ученые Мексики и США, в результате чего там было открыто много новых монументальных скульптур, в том числе и 8 гигантских каменных голов.

Мексиканская исследовательница Р. Гонсалес в те же 90-е годы прошлого века продолжила изучение другого важного ольмекского центра — Ла-Венты. Был составлен подробный план древних руин на площади в 200 гектаров. В результате мы имеем достаточно полное представление об этом памятнике. Он включает в себя девять комплексов, обозначенных латинскими буквами (А, В, С, D, Е, F, G, Н, I), а также ансамбль, именуемый «Акрополь Стирлинга». На исследованной территории выявлено 40 земляных насыпей и платформ (в том числе 5 погребальных сооружений), 90 каменных монументов, стел и скульптур, а также ряд ритуальных кладов и тайников. Все комплексы расположены строго вдоль основной оси ансамбля север — юг, с отклонением на 8° от истинного севера.

Важные открытия были сделаны и при изучении главного архитектурного сооружения Ла-Венты — «Большой Пирамиды» (постройка С—1), огромной насыпной постройки из грунта и глины. Ширина основания пирамиды 128 х 144 м, высота около 30 м, а объем более 99 000 мЗ. С восточной, южной и, частично, западной стороны сооружения просматривается подпрямоуголь-ная платформа-основание.

Как считалось ранее (Р. Хейзер в 1967 г.), пирамида Ла-Венты представляет собой копию конуса вулкана — священного для древних мезоамериканцев элемента рельефа. Однако Р. Гонсалес, после закладки серии небольших раскопов с южного склона С—1, пришла к выводу о том, что пирамида была ступенчатой с несколькими широкими лестницами, размещенными строго по сторонам света.

Обследование внутренней части пирамиды с помощью магнитометра выявило там наличие крупной базальтовой конструкции (возможно, гробницы).

В еще одном известном ольмекском центре — Трес-Сапотес — в 1995–1997 годах вела исследования экспедиция из Университета Кентукки во главе с К. Пулом. Было установлено, что памятник занимал огромную площадь в 450 га, существовал 1500 лет и имел на своей территории несколько населенных пунктов. Ольмекская часть памятника (возраст ее 1200–1000 гг. до н. э.) перекрыта более мощными слоями с материалами по-стольмекского времени.

В общей сложности на исследуемой территории было зафиксировано 160 земляных насыпей и платформ, сконцентрированных в трех крупных группах (группы 1–3).

Как считают авторы проекта, в истории Трес-Сапотес можно выделить несколько периодов развития культуры. Наиболее ранняя керамика синхронна этапам Охочи и Бахио в Сан-Лоренсо и датируется 1500–1250 годами до н. э. Ее количество незначительно. Столь же небольшую коллекцию составляют фрагменты сосудов, соответствующих керамике этапа Чичаррас в Сан-Лоренсо (1250–900 гг. до н. э.).

Следующий период (900–400 гг. до н. э.), названный К. Пулом фазой Трес-Сапотес, прослеживается по концентрации керамического материала в нескольких пунктах. По-прежнему трудно с определенностью отнести к этому периоду какие-либо насыпи и иные искусственные сооружения. «Стилистически к этому периоду относят часть монументальной скульптуры — две колоссальные каменные головы (монументы А и Q), а также монументы Н, I, Y и М. Однако пока нет доказательств того, что в данный период Трес-Сапотес был достаточно крупным центром, чтобы запечатлеть своих правителей в столь элитной скульптурной форме или чтобы обеспечить транспортировку таких крупных объектов».

Расцвет центра приходится на следующий период — Уеапан (400 г. до н. э. — 100 г. н. э.). Площадь его достигает 500 га, и именно к этому времени относится, вероятно, большинство насыпей, каменных монументов и стел (включая стелу «С», 31 г. до н. э.). Но это уже пост-ольмекский (или эпиольмекский) памятник, и расцвет его, не исключено, связан с гибелью Ла-Венты и притоком населения с востока.

В числе вновь открытых и исследованных ольмекских памятников наиболее интересен, безусловно, Эль-Манати, ритуальное место, расположенное в 17 км к юго-востоку от Сан-Лоренсо. Это сакральное место возле источника у подножья холма. Природа создала вокруг сильно заболоченный участок, где благодаря отсутствию доступа кислорода великолепно сохраняются все органические вещества. В 80-х годах прошлого века местные крестьяне при земельных работах случайно открыли здесь несколько древних деревянных скульптур явно ольмекского стиля. И с 1987 года по настоящее время в Эль-Манати регулярно ведут свои исследования мексиканские археологи. Выяснилось, что дно священного водоема было когда-то выложено плитками песчаника, на которые и производились затем ритуальные приношения — глиняные и каменные сосуды, жадеитовые топоры-кельты и бусы, а также каучуковые шары.

По мнению ученых, наиболее ранний этап в функционировании этого святилища относится к 1600–1500 годам до н. э. (этап Манати «А»). Следующий этап (Манати «Б») датируется 1500–1200 годами до н. э. Он представлен вымостками из камня и шарами из каучука (возможно, это мячи для ритуальной игры в мяч). Наконец, третий этап (Макаял «А»), 1200–1000 годы до н. э. В функционировании священного источника отмечен погружением в него около 40 деревянных скульптур антропомфорного облика (изображения богов или обожествленных предков). Фигуры сопровождались деревянными жезлами, циновками, раскрашенными костями животных, плодами и орехами.

Особое внимание археологов привлекли находки костей грудных и даже новорожденных младенцев, явно принесенных в жертву ольмекским божествам воды и плодородия.

Еще одно ритуальное место ольмекского периода было обнаружено в 3-х км от Эль-Манати — в Ла-Мерсед (найдено 600 топоров-кельтов, обломки зеркал из гематита и пирита, небольшая стела с типично ольмекской личиной и т. д.).

В 2002 году при исследовании ольмекского поселения Сан-Андрее (в 5 км от Ла-Венты) удалось обнаружить небольшую цилиндрическую печать-штамп из глины с изображением птицы и нескольких иероглифических знаков. Но возраст этой важной находки (ведь это одно из первых прямых свидетельств наличия ольмекской письменности), к сожалению, остается пока неизвестным.

В заключение приходится констатировать один очевидный факт: на сегодняшний день ольмекская археология дает нам больше вопросов, чем ответов. И хотя идея об ольмеках — создателях первой цивилизации Мезоамерики («Культуры-прародительницы») по-прежнему имеет немало сторонников, есть значительная группа специалистов, которая с аргументами в руках доказывает, что ольмеки в конце II— середине I тысячелетий до н. э. находились на уровне развития «вождества» и у них не было еще государства, а, следовательно, и цивилизации.

Ольмеки в это время были в числе других быстро развивающихся индейских народов Мезоамерики: предков науа в долине Мехико, сапотеков в долине Оахака, майя в горной Гватемале и др.

Недавно с большой статьей в защиту данной точки зрения выступили известные исследователи из США Кент Флэннери и Джойс Маркус. «Ольмеки, — подчеркивают они, — могли быть „первыми среди равных“ только в скульптуре. Некоторые ольмекские вождества (курсив мой. — В.Г.) могли даже быть „первыми“ в величине своего населения. Но они не были первыми в использовании при строительстве сырцовых кирпичей, каменной кладки и известкового раствора (главных черт архитектуры цивилизованной Мезоамерики. — В.Г.)…».

Итак, ольмекская проблема далека еще от своего окончательного решения и споры по ее поводу в ученом мире продолжаются.

В 50 км к северо-востоку от города Мехико, там, где горные хребты несколько расступаются, образуя небольшую плодородную долину, находится Теотихуакан — столица одной из древнейших цивилизаций Центральной Мексики. Изучение города началось в позапрошлом веке. Когда первые исследователи пришли к этим немым развалинам, все для них было сплошной загадкой, и они могли с полным правом повторить слова своего современника — американца Джона Ллойда Стефенса, открывшего в 40–50-х годах XIX века затерянные в джунглях города древних майя: «Разрушенный город лежал перед нами, словно потерпевший крушение корабль: мачты его потеряны, название стерлось, экипаж погиб, и никто не знает, откуда он шел, кому принадлежал, как долго длилось его путешествие, что послужило причиной его гибели». Теотихуакан погиб за много столетий до прихода европейцев в Америку, поэтому мы и по сей день не знаем имен его правителей, философов, поэтов и художников, языка, на котором говорили его жители, и даже подлинного названия этого великого города. Слово «Теотихуакан» имеет ацтекское происхождение и означает буквально «место, где живут боги», «обитель богов».

Но настолько велика была роль Теотихуакана в истории древней Мексики, столь сильным оказалось воздействие его культурных традиций на последующие поколения мексиканцев (тольтеков и ацтеков прежде всего), что смутные воспоминания о некогда блестящей столице сохранились у местных индейцев вплоть до начала европейского завоевания Америки. Мы узнаем о Теотихуакане из ацтекских легенд и преданий:

И заботливые боги создали луну и солнце. А затем, чтобы заставить их двигаться по небу и тем самым дать возможность людям спокойно жить на земле, они принесли себя в жертву, бросившись в огонь. Это особое почитание Теотихуакана сохранилось на протяжении многих веков. Существует старое предание о том, что Монтесума — грозный «император» ацтеков — не один раз совершал к руинам мертвого города утомительные паломничества для принесения жертв богам луны и солнца, обитавшим, по широко распространенному поверью, на вершинах крупнейших пирамид. Сооружение Теотихуакана ацтеки приписывали расе гигантов, мифических предков современных людей. Индейцам казалось, что такие грандиозные постройки могли воздвигнуть лишь существа, наделенные сверхъестественной силой. Известную пищу для подобных поверий давали довольно частые в долине Мехико находки огромных костей ископаемых животных ледниковой эпохи, которые по ошибке принимались за человеческие.

Из других древних преданий можно заключить, что предки обитателей Теотихуакана пришли откуда-то с северо-востока, с побережья Мексиканского залива, где находилась таинственная страна Тамоанчан:

Легенды и предания ацтеков, пришедших в страну много веков спустя после гибели Теотихуакана, вряд ли могли составить сколько-нибудь прочную базу для воссоздания подлинной истории города. И только усилия археологов в течение последних десятилетий позволили нам перекинуть невидимый мост в ту эпоху, когда на туманном горизонте мексиканской истории рождалась первая местная цивилизация.

Если бы нам удалось с высоты птичьего полета посмотреть на Теотихуакан 20 веков назад, то перед нами открылась бы изумительная картина. На дне обширной и плодородной долины, замкнутой со всех сторон громадами горных хребтов, виднеются белые и желтые квадратики бесчисленных зданий. Они то сгруппированы вместе и образуют тесно застроенные улицы и кварталы, то, напротив, широко разбросаны по всей прилегающей местности. Точные границы древнего города до сих пор не установлены: по подсчетам некоторых ученых, его общая площадь достигала от 20 до 22 км². Одна центральная часть, включающая все наиболее значительные архитектурные сооружения, имеет 2,5 км в длину и около 1 км в ширину.

С севера на юг весь Теотихуакан пересекает длинная и широкая улица — Калье де Лос Муэртос, или «Дорога Мертвых»². На ее северном конце расположен гигантский массив Пирамиды Луны (высота — 42 м), сложенный из сырцового кирпича и облицованный камнем. По своей конструкции и внешнему виду она — точная копия Пирамиды Солнца. Последняя представляет собой пятиярусное сооружение с плоской вершиной, на которой стоял когда-то небольшой храм. Высота этого колосса составляет почти 64,5 м, длина сторон основания — 211, 207, 217 и 209 м, общий объем 993 тыс. м³. Подсчитано, что для строительства пирамиды потребовался труд не менее 20 тыс. человек в течение 20–30 лет.

Южный конец «Дороги Мертвых» упирается в обширный комплекс построек, возведенных на одной гигантской низкой платформе и объединенных под общим названием «Сьюдадела» (исп. — цитадель), хотя вряд ли этот изящный ансамбль святилищ и храмов имел в древности какое-либо оборонительное значение. Особенно выделяется среди них великолепный храм в честь бога Кецалькоатля — «Пернатого Змея», покровителя культуры и знаний, бога ветра и воздуха. Собственно говоря, само храмовое здание полностью разрушено, но зато прекрасно сохранилось его пирамидальное основание, состоящее из шести постепенно уменьшающихся каменных платформ, поставленных друг на друга. Фасад пирамиды богато украшен каменными скульптурами «Пернатого Змея» и бабочек (один из символов бога воды и дождя Тлалока). При этом зубы всех змеиных голов расписаны белой краской, а глаза бабочек имеют зрачки из дисков обсидиана. Храм был сооружен около 200 года н. э. и существовал, подвергаясь периодическим перестройкам, в течение нескольких столетий, вплоть до внезапной гибели Теотихуакана.

Согласно местным религиозным канонам закладка и освящение нового храма требовали особых жертвоприношений и даров. Их помещали обычно в специальные ямы-тайники, устраиваемые чаще всего под центральной лестницей здания. Одно из таких ритуальных приношений археологам удалось обнаружить и в храме Кецалькоатля. На дне ямы-тайника были свалены в одну кучу большие морские раковины, доставленные в город с Тихоокеанского побережья, статуэтки богов из драгоценного зеленого нефрита, кремневые и обсидиановые кинжалы и, наконец, человеческие зубы, фигурно подпиленные и инкрустированные кусочками полированного нефрита. Выяснилось, что зубы принадлежали не жителям Теотихуакана, а скорее всего их южным соседям — сапотекам или майя. Именно они уродовали зубы таким способом, следуя своей специфической моде. Не исключено, что теотихуаканцы, открывая новый храм, принесли в жертву своему великому богу несколько пленников-чужеземцев.

Там же, на центральном проспекте, носящем столь мрачное название — «Дорога Мертвых», недавно был обнаружен и целиком исследован дворцовый ансамбль — так называемый «Дворец Кецальпапалотля» («Дворец Кецаля-Бабочки»). Его фасад украшен резными каменными колоннами квадратной формы с изображением птицы кецаль (похожей, впрочем, больше на сову) и бабочек (символ бога Тлалока). С одной стороны, дворец поражает своей пышностью: длинные анфилады жилых комнат, залов, складских и подсобных помещений, сгруппированных вокруг открытых двориков, стены, сложенные из адобов, снаружи и изнутри покрытые тонким слоем белой блестящей штукатурки, а часто и красочными фресковыми росписями. С другой стороны, низкие и плоские крыши, полутемные комнаты, отсутствие окон — как-то мало отвечают нашим представлениям о жизни царей. Ясно, что дворцы первых мексиканских владык во многом уступали по своему убранству и архитектуре чертогам египетских фараонов и ассирийских царей. Но вместе с тем вряд ли в каком-либо другом древнем городе Старого Света, не считая, конечно, античных, можно встретить столь высокую степень благоустройства и продуманной заботы хозяев о месте своего обитания.

Правильная сеть улиц, пересекающихся под прямым углом с «Дорогой Мертвых», свидетельствует о том, что Теотихуакан застраивался по особому, тщательно продуманному плану. Мексиканский ученый Игнасио Маркина установил, что все постройки Теотихуакана ориентированы не по сторонам света, а по оси «Дороги Мертвых». Последняя же, в свою очередь, отклоняется примерно на 17° к западу от истинного севера. Точно так же ориентирована и Пирамида Солнца — самое древнее культовое сооружение города. Именно эта пирамида (в ее толще скрывалось более раннее здание пирамидального храма, а под ним — пещера с ныне высохшим источником) и явилась отправной точкой для последующего архитектурного строительства в зоне Теотихуакана. Любопытно, что такую же ориентировку имела и густая сеть каналов, окружавших когда-то город.

Улицы и площади этой великолепной столицы были вымощены твердым как камень известковым раствором. Под ними были проложены многочисленные каменные желоба и водостоки, отводившие дождевую воду в специальные бассейны или каналы. Примечательно, что мусор и всякого рода отбросы вывозились за пределы центральной части города на специальные свалки.

На широких открытых площадях перед храмами важнейших богов находились главные рынки города, куда стекались товары из самых отдаленных районов Мезоамерики. Высоко ценимые зеленые перья птицы кецаль из Гватемалы, бобы какао из Гондураса и Табаско, нефрит и раковины с берегов Атлантики и Тихого океана. Статуэтки-амулеты из таинственной страны ольмеков, затерявшейся в тропических лесах и болотах на побережье Мексиканского залива, обменивались здесь на изящные изделия теотихуаканских мастеров. Благодаря оживленной и выгодной торговле город быстро богател, рос и украшался новыми великолепными храмами и дворцами.

Вокруг центра тесно лепились друг к другу глинобитные жилища простых горожан, образующие отдельные городские кварталы с узкими улочками и глухими стенами домов. Все дома были одноэтажными, с плоскими крышами и без окон. Единственным источником воздуха и света служили двери, обязательно выходящие во внутренний открытый дворик. Среди руин этих скромных жилищ археологи находят обычно ту незамысловатую утварь, которая принадлежала когда-то простому люду: глиняную посуду, кремневые и обсидиановые инструменты, смешные статуэтки богов, вылепленные из глины или отлитые в виде терракоты в специальных формах, а также могилы, так как мертвых хоронили тут же, под полами комнат или во двориках.

В настоящее время археологи установили, что в Теотихуакане процветали такие виды ремесла, как изготовление керамики, отливка терракоты и массовая выработка изделий из обсидиана — прежде всего ножевидных пластин с острым режущим краем. Всего в зоне города найдено сейчас свыше 400 ремесленных мастерских, 300 из которых так или иначе связаны с обработкой обсидиана.

В промежутке между Пирамидой Луны и «Сьюдаделой» вдоль широкого проспекта со столь мрачным названием возвышается бесчисленное множество овальных холмов.

Раскопки последних 50–60 лет позволили составить некоторое представление о первоначальном облике древних знаний, скрытых внутри этих холмов. Все они получили условные названия, не отражающие в большинстве случаев действительного их назначения. Если двигаться с севера на юг (от Пирамиды Луны к «Сьюдаделе»), то мы встретим на своем пути такие широко известные ныне сооружения, как Храм Земледелия, Площадь с Колоннами, Группа Викинг, Храм Тлалока и др. «Сьюдадела» — огромное скопление платформ, пирамид и различных зданий — знаменита своим центральным храмом в честь бога Кецалькоатля и двумя дворцами — резиденциями правителей города.

Подлинно научное изучение Теотихуакана началось лишь в XIX веке. В 1864 году мексиканский инженер Р. Альмарас снял первый точный план города. В 1884–1886 годах Л. Батрес (инспектор по охране мексиканских древностей) произвел на территории города первые раскопки. В 1885 году здесь побывал известный французский путешественник и археолог Д. Шарнэ. Он исследовал один небольшой искусственный холм в центре города, обнаружив внутри остатки древней постройки. Много лет изучал руины Теотихуакана уже упоминавшийся чиновник Леопольдо Батрес — абсолютный профан в области полевой археологии. Апофеозом его работ стали грандиозные по тем временам раскопки и реставрация Пирамиды Солнца в 1905 году. Но в итоге эта величественная постройка лишилась своего пятого яруса. Сильно пострадал и Храм Земледелия. И тем не менее именно долина Мехико стала местом рождения мексиканской археологии, процесс становления которой особенно усилился с первого десятилетия XX века (работы под эгидой Интернациональной школы антропологии и истории).

Интересную работу по архитектуре Теотихуакана осуществил мексиканский архитектор Игнасио Маркина.

В 1932 году значительные по масштабам раскопки в зоне Теотихуакана вел шведский археолог С. Линне. Основным объектом его исследований стал большой комплекс жилых построек в Шолальпане — одном из периферийных районов города. В итоге был получен материал, освещающий самые различные стороны теотихуаканской культуры (погребения, множество обломков керамики, терракотовые статуэтки, каменные орудия труда и оружие, украшения и т. д.).

В 1933 г. мексиканские археологи Э. Ногера и X. Перес прозондировали внутреннюю часть Пирамиды Солнца, пробив в ее толще длинный туннель. В результате удалось установить, что, внутри пирамиды нет никаких следов более древних построек. И это свидетельствует, по мнению археологов, о том, что ее построили сразу, за один прием. Далее в больших сырцовых кирпичах (адобах), из которых состояло ядро пирамиды, было найдено много обломков архаической керамики и лепных глиняных статуэток. Их сходство с материалом позднеархаических памятников долины Мехико впервые заставило со всей остротой поставить вопрос о происхождении культуры Теотихуакана.

В 1934–1935 годах С. Линне исследовал еще один крупный жилой комплекс в Тламимилолпе, в 200 метрах к востоку от селения Сан-Франциско-Масапан, входившего в зону Теотихуакана. И вновь была получена обширная коллекция керамики, статуэток, украшений, каменных орудий и инструментов, относящихся к эпохе расцвета теотихуаканской цивилизации. Основываясь на итогах двух своих экспедиций, шведский археолог вскоре опубликовал обобщающую сводку по археологии города, где попытался решить некоторые общие проблемы этой культуры.

Наиболее важной обобщающей работой по Теотихуакану в конце 30-х годов XX века была статья Дж. К. Вавйяна (1938 г.), в которой впервые дается деление теотихуаканской культуры на отдельные этапы, обозначенные римскими цифрами от I до V. И охватывающие несколько столетий.

Опираясь на результаты раскопок своих предшественников (особенно Э. Ногеры и С. Линне), а также на собственные материалы из зоны города, он определил характерные черты керамики и статуэток для каждого из пяти этапов, поставил вопрос о происхождении цивилизации Теотихуакана и о причинах его гибели. Сопоставление археологических данных со сведениями письменных источников позволило ученому прийти к выводу, что гибель великого города связана с нашествием северных варварских племен (чичимеки). Но вместе с тем, Дж. К. Вайян совершил серьезную ошибку, отождествив цивилизацию Теотихуакана с тольтеками (X–XII вв.) и, соответственно, сильно «омолодив» ее истинный возраст.

В 1939 году мексиканский исследователь А. Касо частично раскопал большой архитектурный комплекс в центре города — «Сьюдаделу», в том числе и Храм Кецалькоатля. Найденные под полами и лестницей этого храма ритуальные приношения в виде нефритовых украшений и глиняных статуэток, морских раковин и культовых изделий из обсидиана представляют значительный интерес для изучения внешних связей города.

В 60-е—80-е годы широкие исследования в Теотихуакане и его окрестностях производили экспедиции археологов из Мексики (И. Берналь и др.) и США (Р. Миллон, У. Сандерс, К. Диксон и др.).

На первый взгляд может показаться странным, что в многочисленных работах, посвященных этой важнейшей культуре доколумбовой Мезоамерики, почти не встречается четких высказываний о том, что же именно понимают авторы данных трудов под «цивилизацией Теотихуакана», каковы специфические черты, позволяющие выделить ее среди других культур Мексики и Центральной Америки.

В качестве примера сошлюсь на публикацию известного мексиканского археолога Р. Пиньи Чана. Он пишет: «С началом цивилизации Теотихуакана появляются крупные ритуальные центры, города, монументальная архитектура и скульптура, архитектурный стиль „вертикальной панели и склона“ (исп. „tablero у talud“), фресковая живопись, массовое (ремесленное) производство керамики, развитая религия, письменность и календарь».

Здесь (за исключением архитектурного стиля) определение цивилизации Теотихуакана носит слишком общий характер. Как же отличить ее, скажем, от цивилизаций майя или сапотеков, руководствуясь столь отвлеченными критериями?

Более конкретно высказывается по данному вопросу М. Каваррубиас: «Теотихуаканские влияния, — подчеркивает он, — превалирующие на всех классических памятниках долины Мехико, сказываются в архитектурном стиле, основанном на принципах панелей и „склонов“, в формах ритуальной керамики и глиняных статуэток, а также в декоративных стилях и религиозных мотивах».

Однако и здесь, назвав формальные признаки теотихуаканской цивилизации, автор не раскрывает их конкретного содержания. Извлекать конкретные признаки великолепной культуры классического Теотихуакана приходится из сугубо специальных публикаций (например, работы по теотихуаканской керамике или по теотихуаканской архитектуре).

В целом, можно предложить следующее определение теотихуаканской цивилизации:

1. Цивилизация Теотихуакана представляет собой культуру этнически родственных народов Центральной Мексики (скорее всего, принадлежавших к языковой группе индейцев науа), которые сумели достигнуть к началу нашей эры уровня государственности.

2. К числу специфических ее признаков относится прежде всего особый стиль керамики. Наиболее распространенные формы ее в I тысячелетии н. э. — различные цилиндрические сосуды-триподы на полых ножках круглого или плитообразного типа; чаши с сильно отогнутым наружу краем; харктерные горшки с выпуклыми боками, широким устьем и еще более широким плоским дном; сосуды-«флорерос» в виде цветочных ваз; вычурные глиняные курильницы; светильники-«канделерос»; очень распространены сосуды с полихромной росписью по слою белого ангоба (росписи голубого, зеленого, бирюзового, желтого, фиолетового и красного цветов и черные линии отделяют один цвет от другого); а также тонкостенная гляняная посуда оранжевого цвета.

3. Архитектурный стиль, основанный на сочетании вертикальных и наклонных плоскостей. Образцами его могут служить такие монументальные сооружения, как Храм Кецалькоатля, Храм Земледелия и др.

4. Особый стиль глиняных статуэток, вначале лепных с «щелевидными» глазами, а в середине I тысячелетия н. э. — терракотовые, так называемого «портретного» типа.

5. Специфический стиль каменной и глиняной скульптуры (особенно портретные маски при погребенных индивидах).

6. Своеобразные религиозные воззрения: особый пантеон богов с характерными отличительными признаками (Тлалок-«бабочка» — бог воды и дождя; Уеуетеотль — бог огня и вулканов в виде старого, сгорбленного человека с чашей для воскуривания благовоний на спине; Кецалькоатль, «Пернатый Змей» — бог ветра и знаний и др.).

7. Оригинальная система пиктографической письменности и сложного календаря.

Совокупность всех этих признаков дает возможность составить общее представление о специфике теотихуаканской цивилизации и позволяет наметить ее приблизительные границы.

Вплоть до последнего времени главное внимание исследователей было сосредоточено на самом Теотихуакане. И нужно сказать, что город вполне этого заслуживал, учитывая ту важную роль, которую он сыграл в развитии доиспанской культуры Мезоамерики. Однако за этим увлечением археологи незаметно для себя вошли в другую крайность: Теотихуакан заслонил собой все остальные памятники. Неудивительно, поэтому что еще совсем недавно наши знания о центральномексиканской цивилизации I тысячелетия н. э. ограничивались лишь материалами из самого Теотихуакана и расположенного неподалеку древнего города Аскапоцалько.

Между тем, вполне очевидно, что территория теотихуаканской цивилизации не ограничивалась пределами долины Теотихуакана. Керамика и статуэтки теотихуаканского типа встречаются по всей Центральной Мексике. Для точного определения границ местной цивилизации необходимо не только дать четкое определение ее специфических черт, но и вести широкие исследования и в самой метрополии, и в периферийных районах. Пока эта работа еще далека от своего окончательного завершения. И все же некоторые предварительные выводы возможны уже сейчас.

В настоящее время можно предполагать, что северная граница цивилизации Теотихуакана проходила приблизительно по территории современного мексиканского штата Идальго (в южной его части). Во всяком случае, недавно раскопанные в Уапалькалько (близ города Тулансинго) древние здания имеют много общих черт с классической теотихуаканской архитектурой, а керамика и терракотовые статуэтки тождественны теотихуаканским. Нет никакого сомнения в том, что вся долина Мехико входила в зону распространения теотихуаканской культуры, образуя ее ядро.

Хуже известна нам восточная граница. Правда, и там, в районе Кальпулальпана (северо-западная часть штата Тлашкала), памятники I тысячелетия н. э. очень близки теотихуаканским по стилю керамики и статуэток. А в местной архитектуре проявляется поразительное сходство с архитектурой метрополии (даже ориентировка зданий в обоих случаях тождественна: отклонение на 16–17° от истинного севера). Некоторые памятники в районе вулкана Орисаба на восточной границе штата Пуэбла (Чальчикомула, Сан-Родриго-Альхохука, Халаспаско) тоже содержат типично теотихуаканские материалы. Среди памятников I тысячелетия н. э. с территории штата Пуэбла, в которых заметна тесная связь с Теотихуаканом в архитектуре и керамике, следует упомянуть Чоулу с ее грандиозной пирамидой, превосходящей по размерам даже знаменитую Пирамиду Солнца, древние поселения в Мансанилье (5 км к югу от г. Пуэблы) и Тотимехуакане (в 12 км южнее г. Пуэблы) с типично теотихуаканской керамикой, несущей уже на себе заметное влияние со стороны цивилизации сапотеков. На юге в зону теотихуанской культуры входила часть территории штата Морелос; а на западе — восточная оконечность штата Герреро.

Намеченная здесь область распространения теотихуаканской цивилизации — долина Мехико и прилегающие к ней части штатов Идальго, Пуэбла, Тлашкала, Морелос — конечно, очень приблизительна.

Много споров вызывает проблема происхождения цивилизации Теотихуакана и этническая принадлежность ее создателей. Прежде всего, возникает вопрос: что считать рубежом, который отмечает рождение местной городской цивилизации? Долгое время таковым считался момент сооружения двух гигантских пирамид — Солнца и Луны. Ученые не допускали и мысли о том, что подобные колоссы могли построить племена доклассической эпохи, с их довольно ограниченными техническими возможностями. Это мнение преобладало несмотря на то, что внутри Пирамиды Солнца встречаются материалы исключительно позднего этапа доклассического периода (этап Теотихуакан I).

Мексиканец Э. Ногера в 1935 г. и уже упоминавшийся Дж. Вайян в 1938 году, отметив наличие некоторых западномексиканских элементов в культуре Теотихуакана I, утверждали, что теотихуаканская цивилизация родилась в результате слияния двух культурных традиций — местной и западномексиканской. М. Коваррубиас предполагал, что «великие традиции теотихуаканской культуры» были принесены в долину Мехико в конце этапа Теотихуакан I таинственной чужеземной элитой, родина которой находилась где-то на востоке, на побережье Мексиканского залива. Подчинив себе более примитивные местные племена, пришельцы, по его мнению, стали во главе нового цивилизованного общества, сложившегося на основе слияния двух культурных потоков: местного и пришлого, чужеземного. Если же верить мексиканским ученым X. Гарсие Пайону и Р. Пинье Чану, то истоки теотихуаканской культуры следует искать где-то на территории штата Веракрус, в области обитания индейцев-тотонаков. Во-первых, и в Теотихуакане, и в Веракрусе господствовал очень близкий по форме художественный стиль. Во-вторых, испанский монах Торкемада (XVI в.) отмечал в своих трудах, что, согласно древней легенде, предки тотонаков во время своих странствий побывали в Теотихуакане и построили там большие пирамиды. Известный шведский археолог Сигвальд Линне, много лет проводивший раскопки на территории города, доказывал, что в конце этапа Теотихуакан I местное население было полностью вытеснено из своей благодатной долины каким-то неведомым пришлым народом, который и создал через некоторое время блестящую культуру классической эпохи. Таким образом, большинство специалистов по теотихуаканской археологии, долго работавших в зоне города, сошлись на том, что местная цивилизация принесена либо с востока, либо с запада, либо с юга, но только не родилась в самом Теотихуакане.

Человеком, сказавшим новое слово по этому вопросу, был американский археолог Рене Миллон. В1957 году он приступил к поискам материалов этапа Теотихуакан I в зоне города. Упорно, метр за метром, исследовал он каждый клочок земли, оплывшие холмы больших и малых пирамид, кучи мусора и щебня. Первым признаком, подтвердившим правильность выбранного пути, оказалась керамика этапа Теотихуакан I, россыпи которой лежали прямо на поверхности земли, к северу и северо-западу от Пирамиды Луны. А затем случилось нечто неожиданное. В городе, который считался изученным вдоль и поперек, никто не заметил сущего «пустяка» — целого городского района Остойахуалько, протяженностью свыше километра. Развалины жилых зданий и святилищ, груды черепков глиняной посуды, статуэтки и каменная утварь стали достойной наградой исследователю, рискнувшему удалиться далеко в сторону от пышного центра Теотихуакана, как магнит притягивавшего к себе большинство археологов. Вскоре было установлено, что подавляющая часть находок из Остойахуалько относится как раз к этапу Теотихуакан I. Больше того, посуда гончаров этого времени оказалась очень похожей на те изящные изделия, которые изготовляли позднее их потомки.

Прямую преемственность между поздним доклассическим этапом и эпохой цивилизации в Теотихуакане можно проследить и в некоторых стилях лепных глиняных статуэток. Теперь совершенно ясно и то, что возникновение культа многих популярных позднее у индейцев Мексики богов относится к очень глубокой древности. Рене Миллон нашел внутри Пирамиды Солнца остатки более ранней постройки, в развалинах которой лежал глиняный сосуд с маской Тлалока — бога воды и дождя, покровителя земледелия у всех древних мексиканцев вплоть до XVI века. Точно такая же глиняная маска Тлалока была обнаружена и в зоне Остойахуалько вместе с керамикой этапа Теотихуакан I.

В конце доклассической эпохи, с ее постоянными засухами и катастрофическими извержениями вулканов, землетрясениями и другими стихийными бедствиями, в пантеоне местных богов резко возросло значение бога огня Уеуетеотля. Он изображался в виде старого горбатого человечка с большой курильницей-чашей на голове. Изваяния этого божества и в камне и в глине встречаются на целом ряде доклассических памятников долины Мехико, в том числе и в Куикуилько. Сила и авторитет Уеуетеотля были настолько велики, что не только создатели теотихуаканской цивилизации, но и все последующие культурные народы Центральной Мексики, включая ацтеков, сохранили этот образ почти без всяких изменений вплоть до прихода испанских завоевателей. Преемственность религиозных верований жителей долины Мехико доказывается и таким фактом. На стенах древнего святилища в Куикуилько приблизительно в конце I тысячелетия до н. э. неизвестный художник нарисовал красной краской фигуру, напоминающую «Пернатого Змея» — Кецалькоатля, божества, пользовавшегося большим почитанием и у жителей классического Теотихуакана, у сменивших их тольтеков и, наконец, у воинственных ацтеков. Некоторые ранние постройки на территории самого Теотихуакана демонстрируют по своей конструкции прямое сходство с позднейшими монументальными сооружениями, относящимися к эпохе цивилизации.

Число примеров, подтверждающих наш основной вывод, можно значительно умножить. Но и так ясно: для объяснения истоков блестящих достижений теотихуаканской цивилизации нет никакой нужды прибегать к помощи таинственных пришельцев извне, принесших якобы готовые плоды высокой культуры местным примитивным племенам. Цивилизация Теотихуакана, безусловно, родилась на месте, в долине Мехико и прилегающих к ней районах, возникнув на базе местной раннеземледельческой культуры доклассического периода. Вместе с тем было бы абсурдно целиком отрицать возможность культурных влияний на нее со стороны соседних народов, с которыми обитателей Центральной Мексики соединяли давние и прочные связи.

Большинство ученых считают, что решающей силой в развитии культур Древней Америки было земледелие. Для прогрессивного движения человеческого общества любое, даже незначительное на первый взгляд улучшение методов земледелия или усовершенствование орудий труда играло подчас более важную роль, чем десятки выигранных кровопролитных сражений и все хитросплетения политиков. Изучение хозяйственных систем Теотихуакана даёт нам возможность понять, каким образом древние земледельцы содержали город, население которого, по самым скромным подсчетам, составляло не менее 50–70 тыс. человек.

Сухие, выжженные солнцем плоскогорья и долины Центральной Мексики, несмотря на свои плодородные почвы, были не в состоянии прокормить человека без дополнительных источников влаги. Потрескавшаяся от зноя земля, над которой колючей стеной возвышались кактусы и агавы, казалось, стонала: «Воды! Воды!» Но бездонное голубое небо равнодушно глядело вниз. Его лазурную глубину большую часть года не бороздило ни одно облачко.

Конечно, так было не везде. В ряде мест естественных осадков хватало. Но в большинстве горных районов страны земледелие практически не могло существовать без искусственного орошения. И человек еще в глубокой древности бросил вызов природе. Как показали археологические раскопки, первые примитивные оросительные системы начали создаваться в Оахаке и Пуэбле в I тысячелетии до н. э. А когда в 1519 году закованные в стальные доспехи конкистадоры вступили в долину Мехико, вся она была цветущим садом. Бесчисленные каналы, плотины, дамбы, да и «ацтекская Венеция» — островной город Теночтитлан, оправленный в изумрудную зелень садов и синеву каналов, — свидетельствовали об упорном труде многих поколений земледельцев, совершенно изменивших первоначальный облик этого края.

Но что было в долине Мехико раньше, до ацтеков, когда здесь появилась первая индейская цивилизация с центром в Теотихуакане?

Жгучая потребность в воде для орошения полей при наличии соответствующих природных условий породила здесь совершенно новую систему интенсивного земледелия — чинампы. По какому-то недоразумению испанский монах Акоста назвал чинампы «плавучими садами», искренне уверовав в то, что эти миниатюрные огороды действительно плавали по глади громадного озера Тескоко и другим связанным с ним пресноводным озерам. Видимо, его ввели в заблуждение плоты из водяных растений, которые, кстати сказать, и в наши дни местные крестьяне пригоняют к чинампам и кладут поверх последних в качестве удобрений.

Что же представляют собой чинампы в действительности? Чинампа — это длинный и узкий участок земли («грядка»), окруженный с трех сторон водой. На него укладывается толстый слой травы и тростника, периодически поливаемых водой и дающих в результате прекрасный перегной. Кладется туда и плодородный ил, который поднимают со дна каналов. Склоны такой искусственной «грядки» засаживаются ивами или какими-нибудь стелющимися растениями с цепкими и разветвленными корнями, с тем чтобы уберечь края чинампы от разрушения и оползней. В засушливое время годэ сельскохозяйственные культуры, выращиваемые на таких «огородах», поливают водой из окрестных каналов. (Последние служат к тому же удобными путями сообщения для плоскодонных лодок-каноэ местных индейцев.) Обычно каждая чинампа имеет около 90 м в длину и от 4 до 9 м в ширину. Ухоженные должным образом чинампы, несмотря на свои небольшие размеры, были способны давать по нескольку урожаев в год и сохраняли плодородие в течение столетий.

Возможно, именно высокая продуктивность этой уникальной системы земледелия позволяла обеспечить пищей население таких огромных городов доиспанской эпохи, как Теотихуакан. Но когда же впервые появляются чинампы в долине Мехико?

Со всем пылом молодости принялся за решение этой увлекательной проблемы мексиканский археолог Эдуардо Матос Моктесума. Однажды, знакомясь с настенными росписями Теотихуакана, он обратил внимание на красочную фреску, украшавшую стены одного из храмов. Древний художник изобразил на ней бога воды и дождя Тлалока, окруженного другими, менее значительными фигурами. Одна из деталей росписи представляла особенный интерес: на заднем плане отчетливо проступали длинные, узкие участки зеленого цвета, окаймленные голубым. Причем зеленые и голубые полоски чередовались между собой в строгом порядке. Что они означают? Может, просто декоративный орнамент? Но на многих зеленых участках изображены кукуруза, фасоль, тыква, магей — все те важнейшие растения, которые до сих пор составляют основу питания мексиканских крестьян. Сопоставив свои наблюдения со сведениями индейских и испанских хроник, Эдуардо Моктесума пришел к твердому убеждению: на фреске из Теотихуакана изображены именно чинампы.

А затем начались поиски материальных доказательств в пользу выдвинутой гипотезы. Были обследованы многие древние памятники и их окрестности. Вскоре выявилась интересная закономерность: в каждом древнем городе, обычно на одной из его окраин, имелись участки земли с повышенной влажностью почвы, питаемой подземными источниками, колодцами, родниками, ручьями и реками. Эти участки, так называемые «зеленые зоны», до сих пор резко выделяются на фоне окружающей, выжженной солнцем местности своей яркой и пышной растительностью. «Зеленые зоны» давали воду и для питья и для искусственного орошения полей. Здесь находился основной фонд возделываемых земель, которые, как правило, никогда не застраивались. Так повелось, по-видимому, еще с глубокой древности. При раскопках в «зеленой зоне» Теотихуакана Э. Матос Моктесума нашел в своих шурфах черепки теотихуаканской классической керамики. Это означает, что интенсивное поливное земледелие возникло здесь в I тысячелетии н. э.

В южной части долины Мехико, на берегу пресноводного озера Шочимилько, раскинулся небольшой городок с тем же названием. Он до сих пор остается главным центром чинампового земледелия, хотя существует скорее благодаря многочисленным иностранным туристам, чем плодам своей щедрой земли. Бесчисленные каналы, прогулочные лодки, увитые гирляндами ярких цветов, оркестры народных мексиканских певцов и музыкантов, лавчонки, торгующие сластями и прохладительными напитками, — таков Шочимилько сегодня. Но было время, когда земледельческие ресурсы этого района вызывали к жизни цветущие многолюдные города, могучие империи, яркое и самобытное искусство. Подлинное значение вклада земледельцев Шочимилько в историю древней Мексики предстоит выяснить в будущем. Но главное — необходимо было узнать: когда появились здесь первые чинампы?

Наблюдая за чисткой старых каналов в Шочимилько, мексиканский журналист Хосе Фариас Галиндо неоднократно замечал, что крестьяне поднимают со дна вместе с илом различные старинные предметы. Это навело его на мысль собрать коллекцию местных древностей. Вскоре в руках Галиндо оказалось множество обломков керамики, глиняных статуэток, изделий из камня. Известно, что в давние времена берега озера Шочимилько были сильно заболочены, поэтому человек мог обосноваться здесь лишь после строительства целой системы мелиоративных и оросительных каналов. Таким образом, появилась реальная возможность установить по находкам Галиндо примерный возраст каналов. За этот труд взялся американский археолог Майкл Д. Ко. Как и следовало ожидать, больше всего в коллекции было ацтекских вещей — тарелки, чаши, кувшины, статуэтки богов. Встречались предметы, изготовленные тольтекскими мастерами в X–XII веках н. э. Но, пожалуй, самыми интересными оказались глиняные статуэтки, сделанные в Теотихуакане в первые века нашей эры. Эти маленькие терракотовые фигурки, изображающие людей и богов, позволили доказать, что система чинамп появилась в долине Мехико около 2 тыс. лет назад.

Обилие храмов и дворцовых ансамблей в центральной части города отчетливо указывает на то, что именно этот район был местом обитания верхушки местного общества — знати и жрецов. Весьма вероятна и гипотеза некоторых исследователей о локализации резиденции правителя города в «Сьюдаделе», учитывая и внешнее сходство этого комплекса с ацтекским дворцом — «текпаном», и его центральное положение во всей системе городской планировки. А Джойс Маркус (США), ссылаясь на существование в «Сьюдаделе» двух абсолютно одинаковых и одновременно функционировавших дворцов, высказал предположение о двойственной системе верховного правления в городе, т. е. наличии сразу двух правителей, или царей.

На фресках некоторых теотихуаканских дворцов мы видим не только богов и жрецов, но и персонажей в воинских доспехах, с оружием в руках. Здесь были найдены также терракотовые статуэтки воинов в шлемах наподобие головы орла, очень напоминающие изображения ацтекских дружинников-аристократов из военных рыцарских орденов «Ягуара» и «Орла». По аналогии с мотивами искусства из других областей доколумбовой Америки эти данные могут служить косвенным подтверждением наличия в Теотихуакане светской военной знати, которой и принадлежало большинство известных сейчас пышных дворцов в центральной части города.

Наличие привозных теотихуаканских вещей почти на всей территории классической Мезоамерики свидетельствует о существовании в городе многочисленной группы торговцев, видимо, профессиональных, поскольку дальние и часто весьма опасные торговые предприятия требовали специальной организации и навыков. В восточной и западной частях города удалось обнаружить постройки с преобладанием привозной керамики — майяской, тотонакской и сапотекской, на основании чего можно предполагать, что здесь жили какие-то иноземцы — торговцы, послы или паломники.

К аристократическому центру примыкали тесно застроенные кварталы рядового населения Теотихуакана — ремесленников, земледельцев, рыбаков, охотников. О развитии различных видов ремесла в городе рассказывают археологические находки. Значительная концентрация осколков обсидиана и готовых изделий из него, отмеченная в некоторых пунктах города, может служить подтверждением наличия ремесленных мастерских для обработки этого камня. Такие группы ремесленников, как гончары и мастера по обработке обсидиана (и других видов камня), видимо, жили группами в особых кварталах, наподобие ацтекских профессиональных «гильдий».

Одним из основных видов ремесла в Теотихуакане было, по всей вероятности, производство керамики. Всю массу керамических изделий можно условно разделить на две группы: керамику бытовую и керамику парадно-ритуального назначения. Первая, по крайней мере частично, могла изготовляться домашним способом, вторую производили специалисты — профессиональные ремесленники. О массовом производстве керамики в эпоху расцвета Теотихуакана свидетельствуют остатки больших печей для обжига гончарных изделий, а также обилие терракотовых статуэток стандартных типов, отлитых в специальных формах. Кроме того, в глиняных формах отливались и отдельные детали самой посуды: ножки, налепные украшения. Необычайная сложность и тонкость полихромных росписей на парадной посуде служат дополнительным доводом того, что их мог сделать только профессиональный мастер. Поражают своей красотой и изяществом изделия резчиков по камню и раковинам, мастеров, изготовлявших украшения из перьев. Однако основную массу рядового населения Теотихуакана, до 75 %, составляли люди, так или иначе связанные с земледелием.

Наиболее отчетливо характерные черты внутренней структуры раннеклассовых индейских государств (несомненно, весьма близких Теотихуакану по всему устройству) можно проследить на примере ацтекского Теночтитлана, достаточно подробно освещенного в письменных источниках XVI–XVII веков.

Ацтеки (они же теночки и мешики) были одним из полуварварских племен языковой группы науа, пришедших в долину Мехико довольно поздно, в XIII веке, откуда-то с севера. Здесь они довольно быстро восприняли от своих более развитых соседей высокую культуру, происходящую по прямой линии (через тольтеков) от цивилизации Теотихуакана. Непрерывные захватнические войны, которые ацтеки вели с XV века, и благотворное воздействие со стороны более древних центров культуры долины Мехико позволили за 200–3.00 лет совершить ацтекам стремительный «скачок» от уровня вождества к раннему государству.

Согласно историческим источникам общество у ацтеков (как и у других групп науа в Центральной Мексике) было разделено на три основных класса: «пипильтин», или высшая знать, к которой принадлежали потомки и родственники царствующих (и предыдущих) правителей («тлатоани», «тлатоке»); класс свободных общинников («масехуальтин») — полноправных граждан, состоящий из земледельцев, ремесленников, торговцев, охотников, рыбаков и т. д.; и, наконец, класс разного рода зависимых людей и рабов. Среди последних выделяются «майеки», прикрепленные к земле знати и во многом напоминающие спартанских илотов (это были обычно члены завоеванных общин, лишившиеся своих земельных участков). В рабство обращали за долги и преступления, а также часть военнопленных. Видимо, во многом такое же устройство имело й теотихуаканское общество.

В ацтекской столице Теночтитлане налицо деление города на центральное ядро и жилые кварталы. Самый центр — «священный район» — состоял из храмов, посвященных важнейшим богам местного пантеона, жилищ жрецов и их слуг. Он был отделен от остального города высокой стеной. Отдельно, хотя и неподалеку от этого ритуального комплекса, находился дворец правителя, выполнявший функции главного центра светской административной власти. Он включал в себя жилые помещения, склады, арсенал, комнаты для охраны и слуг, личное святилище правителя. Дворец Монтесумы II занимал накануне конкисты площадь в 2,4 га.

Теночтитлан был разделен на четыре больших квартала, или, вернее, «района», образованных четырьмя улицами-«осями», которые, начинаясь у ворот «священного квартала», шли точно по странам света. В каждом из таких «районов» имелся свой крупный храм или даже целый храмовый комплекс. Летописец Альварадо Тесосомок (XVII в.) упоминает о наличии в этих четырех «районах» особых построек «уэуэкаллис», где находились должностные лица — «вожди» или сановники с абсолютной властью, управляющие этими городскими делениями. «Уэуэкаллис» располагались возле храмов на центральных площадях каждого из четырех «районов», повторяя в меньшем масштабе структуру уже описанного выше главного ритуально-административного ядра Теночтитлана.

Четыре «района» ацтекской столицы, в свою очередь, подразделялись на более мелкие территориальные единицы — «кварталы» («барриос», «тлашилакаллис»), которые часто носили те же самые названия, что и у общин-«кальпулли» — наиболее важной социально-экономической ячейки местного общества. Каждый такой квартал имел храм, где стояла статуя божества — покровителя данного городского подразделения, школу («дом юношей»), дом главы квартала — «кальпуллека» и центральную площадь, служившую местом для ритуальных обрядов и общих собраний жителей и одновременно рынком.

По рисункам в древних кодексах и описаниях хроник, рядовые жилища горожан имели форму обнесенного стенами участка, внутри которого размещалось несколько отдельно стоящих построек, обращенных фасадами к внутреннему открытому дворику. Каждый такой комплекс занимал большесемейный коллектив, состоящий из старшей четы, их женатых детей (включая дочерей) и внуков. Женатая пара жила в одном однокомнатном или двухкомнатном здании. Кроме того, в состав домохозяйства входили и другие постройки: кухня, паровая баня, зернохранилище, а иногда и небольшое семейное святилище. Таким образом, эти жилые ансамбли Теночтитлана очень напоминают индивидуальные блоки-жилища внутри обширных домовых комплексов Теотихуакана.

К середине I тысячелетия н. э. на территории Центральной Мексики, помимо самого Теотихуакана, существовали, по крайней мере, еще четыре достаточно крупных города — Портесуэло, Амантла, Кальпулальпан и Чолула.

Правители Теотихуакана проводили в I тысячелетии н. э. активную внешнюю политику и сумели разными способами распространить свое влияние на большую часть Мезоамерики. Об этом имеется сейчас много данных. Теотихуаканская керамика и терракотовые фигурки встречаются от юга-запада США до границ Сальвадора. Бесспорно влияние классической теотихуаканской культуры на население побережья Мексиканского залива (тотонаки) и долины Оахака (сапотеки). Однако наиболее сложными и загадочными были взаимоотношения теотихуаканцев с жителями городов майя в Южной Мексике и Гватемале. С одной стороны, типично майяские изделия (керамика, нефритовые украшения с резным орнаментом) обнаружены на территории самого Теотихуакана. С другой — во многих городах майя встречаются теотихуаканские глиняные вазы, изделия из зеленого и серого центральномексиканского обсидиана, изображения теотихуаканских божеств. Более того, в Тикале и Копане представлены образцы архитектуры и монументальной скульптуры теотихуаканского стиля (бог воды и дождя Тлалок запечатлен на некоторых майяских стелах). Как объяснить этот факт?

На мой взгляд, ключ к решению этой проблемы дают находки в Каминальуйю, важнейшем центре культуры горных майя (находится на окраине столицы современной Гватемалы). В результате раскопок удалось выявить присутствие в местной культуре сильных теотихуаканских элементов. Речь идет не об отдельных чертах или предметах, а о целом комплексе черт и массе привозных вещей. В III–VI веках н. э. в Каминальуйю возводятся монументальные храмовые постройки из адобов в чисто теотихуаканском стиле и получают широкое распространение центральномексиканские мотивы искусства, религиозные верования, керамика, статуэтки. Степень влияния Теотихуакана на этот майяский город, удаленный от него на сотни километров, столь велика, что вряд ли можно говорить только о торговых или культурных контактах двух центров. Видимо, здесь имело место вторжение теотихуаканцев и установление их господства над местным майяским населением.

Известно, например, что ацтекские профессиональные торговцы-«почтека» часто служили передовым отрядом правителей Теночтитлана в ходе их военной экспансии против соседних народов. Не исключено, что и в данном случае мирные торговые контакты Теотихуакана с югом (перешеек Теуантепек, Гватемала) сменились прямой агрессией воинственных мексиканских индейцев, стремившихся захватить ключевые пункты вдоль торгового пути из долины Мехико на Тихоокеанское побережье Гватемалы. Из Каминальуйю — одного из таких ключевых пунктов — можно было вести и дальнейшие завоевательные походы и выгодные торговые операции с другими городами майя. Скорее всего, именно отсюда проникали теотихуаканские товары и влияния в города лесных равнинных областей майя.

Что же касается некоторых теотихуаканских черт в монументальной скульптуре и архитектуре Тикаля, то их появление можно объяснить наличием в этом крупном столичном городе квартала теотихуаканских торговцев, живших по своему укладу и молившихся своим богам. О том, что такого рода случаи не были чем-то из ряда вон выходящим, говорят примеры более позднего времени: наличие квартала торговцев майя в Нито на Атлантическом побережье Гондураса и квартала ацтекских купцов в Шикаланго на южном побережье Мексиканского залива.

Однако о присутствии Теотихуакана в одном из крупнейших городов майя — Тикале — мы располагаем более подробными сведениями, чем в других местах.

Эти связи начались уже с IV века н. э. и продолжались не менее столетия. По мнению американского ученого Рене Миллона, выходец из высшей теотихуаканской знати (его именной иероглиф условно переводится как «Скрученный Нос») прибыл в Тикаль из Каминальуйю и с помощью женитьбы на местной «принцессе» захватил, в конце концов, в свои руки верховную власть в городе. Во всяком случае, захват местного престола произошел без каких-либо насильственных действий. Ему наследовал его сын или внук (то есть тоже наполовину теотихуаканец) по имени «Грозовое Небо». На одной из стел майя из Тикаля (Стела 31) в большой иероглифической надписи речь идет как раз об этих событиях. Вполне естественно, что выходцы из Теотихуакана не были здесь одинокими пришельцами: их сопровождали воины и слуги чисто теотихуаканского облика и с теотихуаканским вооружением. Так, на упоминавшейся Стеле 31 «Грозовое Небо» изображен в сопровождении воинского эскорта в теотихуаканских шлемах и с теотихуаканскими копьеметалками, дротиками и с прямоугольными щитами, на одном из которых изображена маска одного из главных богов Теотихуакана — бога воды и дождя Тлалока.

Были обнаружены в Тикале и гробницы связанных с Теотихуаканом правителей. Среди сопровождающих знатных покойников вещей также представлено много изделий, которые выполнены в теотихуаканском стиле, хотя вполне возможно, что они сделаны не в далекой мексиканской столице, а на месте, но теотихуаканскими мастерами. Правда, есть и прямой импорт: ножевидные пластины из зеленого обсидиана (а этот минерал добывался как раз в окрестностях Теотихуакана), несколько сосудов на трех ножках и с крышками, украшенные типично теотихуаканскими мотивами.

Изображения вооруженных теотихуаканских персонажей обнаружены на каменных монументах и других городов майя: в Йашха (Стела 11) и в Вашактуне (Стела 5,336 г. н. э.).

Таким образом, влияние Теотихуакана и созданной им культуры на территории значительной части Мезоамерики в I тысячелетии н. э. вряд ли подлежит сомнению. Однако внутренняя структура самой теотихуаканской цивилизации во многом остается пока неясной. Что это — гигантская единая «империя», включившая всю Центральную Мексику, или просто сильный город-государство («ном», если сравнивать с Древним Египтом), подчинивший себе соседние самостоятельные прежде территории и сделавший их своими вассалами (выплата дани, предоставление вспомогательных войск, носильщиков)?

Много интересных сведений по этой проблеме дают исторические документы кануна испанского завоевания, относящиеся к той территории, где некогда доминировал Теотихуакан.

Накануне испанского завоевания долина Теотихуакана оказалась составной частью крупного государства Акольхуакана, столицей которого был город Тескоко. Тескоко вместе с Тлакопаном (Такубой) и ацтекским Теночтитланом еще в XV веке образовал знаменитую «Тройственную лигу», подчинившую себе большую часть Центральной Мексики. «Тлатоани» Тескоко был и верховным правителем всего Акольхуакана. Ему помогал в делах управления совет из 14 членов — так называемых «великих», являвшихся правителями зависимых от Тескоко 14 городов-государств, которые и составляли территорию «царства». Каждое из этих полуавтономных карликовых государств состояло из центрального городского поселения (столицы) и ряда зависимых от него земледельческих поселков и деревушек.

Что касается непосредственно долины Теотихуакана, то там к моменту испанского завоевания находилось четыре города-государства с обычной для такого рода территориально-политических объединений внутренней структурой: столица и зависимые от нее сельские поселения. Эти четыре центральных города держали под своей эгидой 88 зависимых селений, 55 из которых находились непосредственно в долине Теотихуакана. В 1580 году все население этой долины составляло, по данным налоговых списков колониальной испанской администрации, около 26 тыс. человек. Если учесть, что по сравнению с 1519 годом оно сократилось минимум в 2–3 раза (ужасы чужеземного завоевания, эксплуатация на полях и в рудниках, эпидемии неизвестных прежде индейцам болезней и т. д.), то к моменту завоевания общее число жителей долины доходило, вероятно, до 50–80 тыс., что примерно совпадает с расчетами численности населения для классического Теотихуакана.

Обычно для того чтобы объяснить драматический конец одной из наиболее могущественных и высокоразвитых цивилизаций Мезоамерики, выдвигают две гипотезы: военное вторжение извне и внутренние социальные потрясения. Гипотеза о чужеземном нашествии имеет более раннее происхождение. Один из самых последовательных ее защитников — мексиканец Мигель Коваррубиас — утверждал, что главной причиной гибели Теотихуакана послужило нашествие варварских племен Северной Мексики.

Однако получила распространение и вторая гипотеза. Основные ее положения можно найти в работах Дж. Вайяна (США), который называет жителей классического Теотихуакана тольтеками: «Иштлилшочитл (индейский историк конца XVI в. — В.Г.) рассказывает, что падение Теотихуакана было вызвано религиозными распрями, восстаниями и недородом. Если первоначально город развивался постепенно, то позднейшая перестройка его была, по всей вероятности, произведена единовременно. Теотихуакан был перестроен наспех… Для строительства в таких крупных масштабах неизбежно требовалось большое напряжение сил народа, что легко могло повести к восстанию».

Более детально обосновывает эту версию мексиканский археолог Р. Пинья Чан. По его мнению, резкое изменение климата (он стал гораздо суше), эрозия возделываемых земель в связи с их интенсивной эксплуатацией, рост населения и социальный гнет вызвали внутренние потрясения, восстания и мятежи, что и привело в конечном счете к гибели города около 700–800 годов н. э.

В настоящее время имеются археологические данные, которые доказывают, что Теотихуакан погиб в эпоху своего наивысшего расцвета. Причем гибель его наступила довольно быстро в результате насильственного разрушения. Мексиканские ученые в ходе раскопок 1962–1963 годов установили, что все поздние постройки города несут на себе следы грандиозного пожара и разрушений по всей городской территории. При этом были ограблены все гробницы и тайники с ритуальными дарами, разбиты и обезображены скульптуры. Произошло это, по-видимому, в конце VII века н. э.

Но какова бы ни была точная дата гибели города, можно с уверенностью сказать, что гибель эта была насильственной и быстрой. Остается решить, кто же уничтожил одну из величайших столиц доколумбовой Мезоамерики? Может быть, восставшие низы теотихуаканского общества — земледельцы и ремесленники? Вряд ли это правдоподобно. По словам сторонников этой гипотезы, восстания вызвали экономические трудности, гнет правящей верхушки и общий упадок местной культуры. Но ведь гибель Теотихуакана произошла как раз в момент его наивысшего расцвета! Поэтому более вероятным выглядит мнение тех ученых, которые считают, что город был разрушен вторгшимися извне чужеземными племенами. Не исключено, что это были пришельцы с севера. Следует напомнить, что Теотихуакан в классический период (I тыс. н. э.) был самой северной областью зоны мезоамериканских цивилизаций. Он непосредственно граничил с пестрым и беспокойным миром варварских племен, среди которых были и оседлые земледельцы, не достигшие ступени государственности, и бродячие племена с охотничье-собирательским хозяйством. Теотихуакан, подобно древним земледельческим цивилизациям Средней Азии, Индии и Китая, постоянно ощущал давление этих варваров на свои северные границы. Один из успешных неприятельских походов внутрь страны мог закончиться разрушением этого крупнейшего культурного центра Мезоамерики.

Аналогичная картина наблюдалась и несколько столетий спустя. Разыгравшаяся тогда драма до мельчайших деталей напоминает последние дни Теотихуакана. Речь идет о тольтеках, создавших в Центральной Мексике вторую крупную цивилизацию после теотихуаканской. В XII веке их вытеснили с исконной территории пришедшие с севера варварские племена, и после этого долина Мехико на много лет стала широкими воротами, через которые в глубь Мезоамерики беспрерывно вливались волны воинственных варварских племен. Уцелевшие земледельцы с древними культурными традициями постепенно смешались с полудикими кочевниками — чичимеками. Этот причудливый сплав разных культурных черт и этнических групп и послужил той основой, на которой возникло впоследствии могущественное ацтекское государство³.

По мнению авторитетных исследователей, после гибели Теотихуакана его культура продолжала какое-то время существовать и развиваться в Аскапоцалько, Чолуле и других более мелких городах Центральной Мексики. Однако крах столь мощного оплота индейской цивилизации не мог не повлечь за собой более серьезных последствий. Именно после VII века н. э. начинается период кризиса и упадка всех других важнейших цивилизаций Мезоамерики классической эпохи: тотонаков, сапотеков и майя.

Первым цивилизованным народом Америки, с которым столкнулись испанцы в ходе завоевания земель Западного полушария, были майя. На каменистом берегу мыса Каточ (полуостров Юкатан) в 1517 году произошла проба сил двух враждующих миров, отделенных друг от друга необозримыми просторами океана. Закованные в стальные доспехи конкистадоры во всеоружии европейской военной техники и тактики тех лет сошлись в кровавой схватке с многочисленными и храбрыми отрядами индейцев майя, живших, по сути дела, в каменном веке. Металлическим латам, коннице и артиллерии испанцев майя смогли противопоставить лишь хлопчатобумажные панцири, подбитые ватой, копья и стрелы с каменными наконечниками, дубинки. Исход этой жестокой борьбы был предрешен историей. Но майя в течение многих лет яростно отстаивали свою независимость от посягательств непрошеных чужеземных завоевателей. Даже в 1540 году, т. е. 20 лет спустя после гибели могущественной державы ацтеков, большая часть Юкатана все еще находилась в руках индейцев.

Новый Свет интересовал конкистадоров прежде всего как неисчерпаемая сокровищница, которую можно было грабить, не задумываясь о будущем. Золото — главная движущая сила далеких заокеанских походов европейцев. И поскольку на территории майя золота оказалось совсем мало, а сила сопротивления индейцев была необычайно велика, испанцы бросились в Центральную Мексику, стремясь заполучить сказочные богатства царей Теночтитлана, накопленные ими в результате бесчисленных завоевательных кампаний и войн предыдущих столетий. Когда первый европеец ступил на мексиканскую землю, царство ацтеков находилось в зените славы, в то время как десятки независимых городов-государств майя переживали явный упадок: непрерывные междоусобные войны, неурожаи, эпидемии опустошали некогда цветущие провинции Юкатана. Стоит ли после этого удивляться, что испанские летописцы и историки основное внимание уделили не майя, а ацтекам. Кроме фундаментального труда епископа Диего де Ланды (1566 г.) и отдельных сообщений более поздних авторов, у нас практически нет письменных источников, посвященных древним майя. Да и эти немногочисленные свидетельства очевидцев касаются наиболее поздних этапов развития майяской культуры. Города классического периода (I тыс. н. э.) превратились в руины и были поглощены джунглями задолго до прихода конкистадоров. К XVI веку о них забыли даже ближайшие потомки людей, некогда живших там. А затем по владениям майя прокатился всесокрушающий вал конкисты, со всеми ее насилиями и ужасами. Именно испанское завоевание, равно как и фанатичная инквизиция, почти полностью уничтожили тысячелетние традиции высокой древней культуры, конечный этап развития которой могли видеть на Юкатане участники первых испанских экспедиций Кордовы, Грихальвы, Кортеса и Монтехо.

С этих времен среди руин майяских городов побывали конкистадоры, священники, королевские чиновники, этнографы, археологи, путешественники и искатели приключений — и каждый из них на всю жизнь уносил с собой неизгладимое впечатление о самобытной и яркой культуре одного из самых развитых народов доиспанской Мезоамерики.

В 1576 году королевский чиновник Диего Гарсиа де Паласио во время своего путешествия в город Гватемалу обнаружил на берегу реки Копан величественные руины какого-то древнего города. «Я со всем тщанием, — пишет он, — пытался выяснить у местных индейцев: нет ли в их древних преданиях сведений о людях, живших когда-то в этом городе. Но у них не оказалось книг с описанием их древней истории… Правда, они сообщили мне, что в древние времена сюда пришел с Юкатана великий правитель, который построил все эти здания, но затем, бросив все, вернулся в родные края». Подробный отчет о своей находке Гарсиа де Паласио направил императору Филиппу II. Но и монарх и высшая администрация пропустили это сообщение мимо ушей.

В конце XVIII в. в глубине джунглей Чьяпаса (Мексика) был найден еще один древний город майя — Паленке, покинутый жителями в конце I тысячелетия н. э. Собственно говоря, нашли его индейцы. Они и сообщили о причудливых белокаменных зданиях, затерявшихся в лесу, местному священнику. А от последнего о руинах узнали чиновники испанской администрации.

В 1773 году Паленке посетил капитан Антонио дель Рио, который впервые более или менее полно обследовал центральную часть гигантского города и описал его архитектурные памятники. В 1822 году отчет А. дель Рио был переведен на английский язык и издан в Англии. Но занимательное повествование испанского офицера не вызвало заметного резонанса в научных кругах Европы, хотя именно оно вдохновило позднее американца Джона Ллойда Стефенса на поиски забытых городов майя.

В 1839 году он отправился в глубину тропических лесов Гондураса, где по гуманным сообщениям некоего сеньора Галиндо находились руины Копана (открытого испанцами в 1576 г.). Преодолев на своем пути многочисленные трудности, Стефенс побывал не только в Ко-пане, но и в Паленке, Ушмале и многих других городах древних майя. Этот энергичный и талантливый исследователь изложил позднее результаты своих работ в увлекательной и яркой книге, а поразительно точные рисунки английского художника Ф. Казервуда — постоянного спутника Стефенса во всех его странствиях — придали ей документальную достоверность. Учитывая огромный эффект, который произвели на ученых Европы и США открытия Стефенса, можно с полным правом утверждать, что именно он пробил первую брешь в стене забвения доколумбовой истории Мезоамерики.

В конце XIX века на территории майя начались первые археологические раскопки, которые дали специалистам массу материала, бесстрастно и объективно отражающего картину прошлого. С тех пор научные учреждения Мексики, США и отдельных стран Европы продолжают вести систематические исследования наиболее важных памятников культуры майя: Копана, Киригуа, Вашактуна, Тикаля, Паленке, Пьедрас-Неграс, Чичен-Ицы, Майяпана и многих других. К тому же сейчас ученые приступили к широкому чтению иероглифических надписей и текстов майя, вырезанных на камне, кости, раковинах или нарисованных на керамике и настенных росписях. В этой области большие заслуги принадлежат известному российскому исследователю Ю. В. Кнорозову, впервые предложившему в 50-х годах способ дешифровки майяской письменности и успешно прочитавшему все сохранившиеся рукописи майя XII–XV веков.

Учитывая тот факт, что индейцы майя создали точный солнечный календарь, настоящую иероглифическую письменность и необычайно высокое по уровню искусство (архитектура, скульптура, живопись), их часто называют «интеллектуалами» Нового Света, а из-за богатства культурных достижений и их почтенного возраста индейцев майя именуют иногда и «греками» Нового Света.

Среди бесчисленного сонма больших и малых археологических культур Нового Света в доколумбову эпоху звездой первой величины является цивилизация древних майя — культура-загадка, культура-феномен, полная парадоксов и противоречий. Известно, что все великие цивилизации древности возникли и развивались в условиях засушливого и теплого климата, в долинах крупных рек, чьи ежегодные разливы повышали плодородие почвы и создавали наиболее благоприятные условия для земледелия. Так было в Месопотамии, Египте, Индии и Китае. И только индейцы майя, словно бросая вызов капризной судьбе, на века обосновались в негостеприимных джунглях Южной Мексики и Северной Гватемалы, выстроив там свои белокаменные города. За пятнадцать столетий до открытий Колумба майя изобрели точный солнечный календарь и сложнейшую иероглифическую письменность. Они использовали в математике понятие нуля раньше индусов и арабов, уверенно предсказывали солнечные и лунные затмения, а пути движения планеты Венера вычислили с ошибкой 14 секунд в год. Майя достигли поразительного совершенства в архитектуре, скульптуре, живописи и в производстве керамики. Но вместе с тем их орудия труда оставались крайне примитивными и изготовлялись только из дерева, кости и камня.

Происхождение майя окутано пеленой таинственности. Мы знаем лишь, что появление развитой культуры у этого народа относится к началу нашей эры. Около 3 тыс. лет назад отдельные племена индейцев — предки майя — начали свое продвижение из горных районов в глубину лесной равнинной зоны на юге Мексики и севере Пватемалы. Это была не слишком благоприятная для жизни территория. Даже сегодня природа здесь дика и своенравна. На пути человека плотной стеной встают лесные деревья-исполины — кедр, махогониевое дерево, сапот, пальмы, опутанные лианами и прикрытые снизу колючим кустарником. Ядовитые змеи, скорпионы, москиты и летучие мыши представлены здесь в избытке. Неистовые тропические ливни в мгновение ока смывают и уносят прочь тонкий слой плодородной почвы, а дождевую воду тут же впитывает без остатка пористый известняк.

В этих трудных условиях первые поселенцы майя строили в джунглях скромные хижины из дерева и глины с высокими крышами из пальмовых листьев. Они вырубали лес грубыми каменными топорами и выжигали его, расчищая в зарослях небольшие участки для посевов маиса, фасоли и тыквы. Их технический потенциал был крайне невелик. И тем не менее ближайшие потомки первых колонистов возвели в джунглях каменные города и добились поразительных успехов в самых разных областях науки и искусства.

Под защитой грозных богов и могущественных царей майя строили изящные храмы, гигантские дороги-дамбы, ступенчатые пирамиды и дворцы. Росли и расширялись старые селения и города. Возникали новые. И так продолжалось почти десять веков, пока в IX–X веках н. э. на цветущие земли майя не обрушилась внезапная катастрофа. Всякое архитектурное строительство прекратилось. Жрецы не возводили больше громоздких каменных стел с ликами правителей и богов и вычурными иероглифическими знаками. Один за другим приходили в запустение великолепные майяские города. Жители покидали их, оставляя на милость жадных тропических джунглей.

На опустевшие, безмолвные площади, в дверные проемы зданий вскоре ворвалась буйная лесная зелень. Лианы и корни деревьев расшатывали фундаменты и перекрытия массивных каменных построек, а кустарники заполняли любую свободную пядь пространства. Считанные десятилетия спустя города древних майя скрылись от людских глаз. К моменту появления у берегов Нового Света первых европейцев цивилизация майя классического периода (I–IX вв.) — наивысшее достижение в истории доколумбовой Америки — представляла собой лишь смутное воспоминание, туманную легенду в памяти ее далеких потомков — индейцев.

После X века развитие культуры майя, правда, значительно измененной влиянием со стороны чужеземных завоевателей — тольтеков, продолжалось на полуострове Юкатан (Мексика) и в горной Гватемале. Но «золотой век» майяской цивилизации остался позади. Страна переживала явный упадок. Беспрерывные войны, эпидемии, засухи и неурожаи опустошали некогда цветущие области Юкатана. Испанцы застали здесь в XVI веке свыше полутора десятков небольших, постоянно враждующих между собой государств, каждое из которых имело свою династию правителей. Разрозненные и слабые перед лицом нового могучего противника, они были обречены на гибель. После двадцати лет ожесточенного сопротивления города юкатанских майя попали под власть испанского короля.

Загадки, загадки, одна сложнее другой. Они сопровождают нас на протяжении всего знакомства с культурой древних майя. Ирония судьбы состоит в том, что эта величайшая цивилизация древности, о которой написаны горы книг и статей, до сих пор известна нам очень мало. Мы почти не знаем имен правителей, военачальников и жрецов майяских городов. Не прочитаны до конца иероглифы, высеченные на многочисленных стелах и алтарях. Ученые не могут пока удовлетворительно ответить даже на такие важнейшие вопросы, как происхождение цивилизации майя, особенности ее социально-экономической структуры, характер политического устройства и, наконец, причины драматической гибели местных городов в конце I тысячелетия н. э. Однако яркий свет познания упорно пробивается сквозь сумрачные тени столетий. Ученые используют сейчас разнообразные методы для воссоздания прошлого майя. Значительную долю всей информации дают археологи, раскапывающие руины древних городов и селений с их скульптурами, надписями, храмами и дворцами. Историки упорно выискивают нужные сведения в архивах и библиотеках, среди немногих дошедших до нас письменных свидетельств о майя: здесь и повествования самих индейцев, написанные на их родном языке, но буквами латинского алфавита вскоре после конкисты (эпос майя-киче «Пополь-Вух», книги юкатанских индейцев «Чилам Балам» и др.), свидетельства первых конкистадоров и монахов, вторгшихся в XVI веке с мечом и крестом на земли майя (Кортес, Берналь Диас дель Кастильо, Диего де Ланда). Наконец, заслуживают пристального изучения и сами индейцы. Некоторые из них, обосновавшиеся в наиболее глухих и труднодоступных уголках страны, во многом сохраняют старый уклад жизни. Они говорят на родном языке, верят в языческих богов, пользуются древним земледельческим календарем — словом, буквально во всем следуют проторенными путями своих далеких предков. Традиции старой культуры у современного индейского населения Мезоамерики тщательно изучаются этнографами. Эти всесторонние исследования позволяют нам уже сейчас частично дать ответ на многие загадки погибшей цивилизации майя.

К приходу европейских завоевателей майя занимали обширную территорию, в пределах которой исследователи выделяют обычно три культурно-географические области. Северная область охватывает весь полуостров Юкатан — плоскую известняковую равнину с кустарниковой растительностью, кое-где пересеченную цепями невысоких каменистых холмов. Бедные и тонкие почвы полуострова не слишком благоприятны для земледелия. К тому же здесь нет рек, ручьев и озер. Единственным источником воды, если не считать дождей, служат карстовые колодцы — сеноты. Южная область включает в себя горные районы и Тихоокеанское побережье Южной Мексики и Гватемалы. Основу Центральной области составляет обширная территория департамента Петен (север Гватемалы) и прилегающих к нему с запада мексиканских штатов Чьяпас, Табаско и Кампече, с востока — районов нынешнего Белиза с сетью рек, текущих в Карибское море, с юга — западного района Гондураса с реками Мотагуа и Чамелекон. По своим природным условиям Центральная область — это холмистая известняковая низменность, лежащая на высоте 30–200 м над уровнем моря. Большая ее часть покрыта влажными тропическими лесами, которые чередуются с травянистыми саваннами, болотистыми низинами и озерами. Плодородная почва встречается здесь чаще, чем на Юкатане, и имеет большую толщину. Климат теплый, тропический. Год делится на два сезона: сухой (с конца января до конца мая) и сезон дождей (с конца мая по январь). Всего выпадает от 1000 до 3000 мм осадков в год. В сухой сезон дождевой воды не хватает ни для земледелия, ни для бытовых нужд местного населения — приходится прибегать к строительству искусственных водоемов и резервуаров. Именно равнинные лесные территории в Центральной и Северной областях и стали колыбелью майяской цивилизации классического периода.

В старинном эпическом трактате «Пополь-Вух», написанном на языке майя из горной Гватемалы, есть рассказ о сотворении мира. В нем говорится, что руками великих богов были созданы твердая земля, солнце, луна. Боги населили землю различными животными, растениями и птицами, а затем из кукурузного теста сделали первых людей, предков майя. Это одно из немногих во всей доиспанской литературе Америки упоминание о происхождении индейцев. Однако ни древние легенды, ни археологические находки пока не могут помочь нам пробиться сквозь покровы неизвестности, которыми окутаны истоки майяской цивилизации.

Если мы обратимся к древнейшим памятникам майя, то увидим, что на большей части равнинной лесной зоны (Центральная и Северная области) первые осязаемые следы пребывания человека появляются не ранее конца II тысячелетия до н. э. В горных же районах майя (штат Чьяпас в Мексике, Гватемала, часть Гондураса) имеются археологические находки, относящиеся к периоду первоначального заселения Нового Света — XII–X тысячелетия до н. э.

Когда же в горах впервые появились предки майя? В этой связи большой интерес представляют результаты археологических исследований в гроте Санта-Марта (горный Чьяпас).

Наиболее ранние предметы оттуда относятся, по данным радиоуглеродного анализа, к VI–IV тысячелетиям до н. э., т. е. ко времени господства охотничье-собирательского хозяйства.

Находки из последующих слоев (включая и керамику) позволяют предполагать, что человек обитал здесь и позднее, в эпоху появления земледелия (около 1500 г. до н. э.). При изучении глиняной посуды из грота Санта-Марта выявилось ее поразительное сходство с керамикой из нижних слоев большого древнего поселения Чьяпа-де-Корсо (1400–1000 гг. до н. э.), которое находилось неподалеку от Санты-Марты.

В Чьяпа-де-Корсо длинная цепь последовательно сменявших друг друга этапов развития местной земледельческой культуры доходит до середины I тыс. н. э. В этот период Чьяпас уже населяли какие-то племена, говорившие на языке майя. Сопоставление материалов двух упомянутых археологических поселений позволяет предполагать, что предки майя обосновались в горах Чьяпаса за несколько тысяч лет до нашей эры.

А по лингвистическим данным, предки майя обитали в Чьяпасе и горной Гватемале не позднее середины III тысячелетия до н. э. На рубеже III и II тысячелетий до н. э. в истории местных племен наступила новая важная эпоха — доклассическое время господства раннеземледельческих культур с маисовым земледелием, развитой гончарной традицией и культом глиняных женских статуэток.

В конце II тысячелетия до н. э. майя из горных и предгорных районов приступили, видимо, к широкой колонизации слабо заселенных лесных равнин Северной Гватемалы и Юкатана (Северная и Центральная области майя). Самые ранние земледельческие памятники на этой территории относятся к рубежу II–I тысячелетий до н. э. Одновременность их появления на столь обширной территории и вполне развитый облик культуры, не имеющей местных корней, указывают на пришлый характер этого населения. О том, что это действительно были предки майя, красноречиво говорят глиняные статуэтки, изображающие людей, из самых нижних напластований майяских селений и городов. Они имеют характерные крючковидные носы и искусственно деформированную лобную часть черепа, т. е. именно те черты, которые были ярко выражены во внешнем облике майя вплоть до завоевания их страны испанцами в XVI веке.

Доклассические памятники ранних земледельцев в лесной зоне изучены еще недостаточно, и поэтому однозначного ответа на вопрос о путях колонизации равнинных областей майя пока нет.

Этнические и языковые определения относительно древних племен и народов всегда содержат в себе значительный элемент неопределенности. Но существует твердая уверенность в культурной преемственности первых поселенцев майя в равнинной лесной зоне с более поздними обитателями городов классического периода.

Древнейшая керамика из разных центров Северной и Южной областей майя, хотя и имеет ряд общих черт, отличается все же известным своеобразием. Это, видимо, говорит о том, что заселение Центральной и Северной областей майя осуществлялось из разных мест горной зоны. Один из таких исходных районов — горный Чьяпас (Мексика) — находился к северо-западу от Центральной области. Другие — горы Гватемалы, запад Сальвадора — лежали южнее и юго-восточнее.

Во всяком случае мы можем сейчас констатировать, что к середине I тысячелетия до н. э. основная часть Центральной и Северной областей была прочно освоена земледельческими общинами майя, пришедшими сюда из различных мест горной зоны. Не подлежит сомнению и тот факт, что горные майя несколько опережали тогда в своем культурном развитии собратьев из равнинной лесной зоны. Многие важнейшие черты классической цивилизации майя: иероглифическая письменность, каменные скульптурные стелы и алтари, нефритовые украшения и мозаичные маски, погребения вождей в пирамидах храмов — появляются раньше именно у горных майя.

Недавно в горах Сальвадора археологи обнаружили и частично раскопали крупный центр древних майя Чальчуапу, с рядами каменных храмов, стоящих на вершинах ступенчатых пирамид, с широкими мощеными площадями и множеством каменных скульптур. Этот предшественник будущих многолюдных городов вполне сформировался уже к концу I тысячелетия до н. э. В Чальчуапе возводились резные стелы и алтари с иероглифическими надписями и календарными датами по эре майя. Но вскоре быстро растущий город гибнет, став жертвой катастрофического извержения близлежащего вулкана, засыпавшего все окрестности толстым слоем пемзы и пепла.

В центральной части горной Гватемалы, на окраине столицы этой латиноамериканской страны, до сих пор уцелели отдельные земляные холмы пирамидальной формы — остатки некогда крупного поселения майя, получившего у археологов название Каминальуйю (что означает на языке майя «Холм Мертвых»). Оно возникло, вероятно, во II тысячелетии до н. э., но наивысшего расцвета достигло в последние столетия до нашей эры. В этот период в Каминальуйю получила широкое развитие традиция возведения каменных стел с изображениями правителей и богов и с иероглифическими календарными надписями. Стела I, например, изображает босоногого персонажа в пышном ритуальном костюме и две горящие курильницы по бокам от него. На стеле II высечен человек в длинном плаще с маской божества на лице. В левой руке он держит подобие ритуального топорика и «фигурный» предмет из кремня. Но самой интересной находкой считается стела X, высеченная из черного базальта и разбитая еще в древности. На стеле изображен ягуар с чертами человека. Там же помещены и колонки иероглифов — древнейший из известных сейчас иероглифических текстов майя. «Я почти уверен, — говорит известный археолог Эдвин Шук из США, — что иероглифика майя впервые появилась в Каминальуйю или в близлежащих районах Тихоокеанского побережья Гватемалы, а сам Каминальуйю был вполне сложившимся городским центром уже в 300 г. до н. э.».

Остается выяснить, какова была дальнейшая судьба раннеземледельческой культуры, возникшей в начале I тысячелетия до н. э. в лесах Южной Мексики и Северной Гватемалы. Имеет ли она какое-нибудь отношение к блестящим достижениям майя, характерным для эпохи цивилизации?

Многие исследователи признают факт возникновения майяской цивилизации на основе местной доклассической культуры. Но как только дело доходило до анализа конкретного материала, начинают недоумевать по поводу качественного отличия классических памятников майя от более скромной культуры предшествующего времени. Между тем преемственность между ними прослеживается довольно четко, причем в ключевых областях материальной культуры. Выделяется ряд характерных признаков: монументальная каменная архитектура со ступенчатым (ложным) сводом, культ резных каменных стел со скульптурными изображениями и надписями, иероглифическая письменность и календарь, царские гробницы с заупокойными храмами над ними, планировка основных архитектурных комплексов вокруг прямоугольных дворов и площадей, ориентированных по сторонам света, «акрополи» — цитадели. И буквально все названные черты майяской цивилизации уходят своими корнями в культуру предшествующего доклассического периода.

Большинство исследователей справедливо считают, что решающей экономической силой в происхождении и развитии цивилизации майя явилось интенсивное высокопродуктивное земледелие, и прежде всего земледелие ирригационное. Однако и сейчас есть немало людей, утверждающих, будто майя испокон веков использовали самую примитивную мильповую⁴ подсечно-огневую систему земледелия, которая требовала больших массивов свободной земли и частой смены выжигаемых участков. Но такое земледелие, по всем подсчетам, не могло обеспечить пищей сколько-нибудь значительное население. Как же в таком случае появились у майя многолюдные каменные города? Почему эти города существовали непрерывно на одном и том же месте на протяжении сотен, а то и тысяч лет?

Общепризнанно, что тот вид экстенсивного подсечно-огневого земледелия, система мильпа, который обнаружили у индейцев Юкатана в XVI веке испанские конкистадоры, был широко распространен на всей территории майя, начиная, по меньшей мере, с конца II тысячелетия до н. э. Во всяком случае, все виды дошедших до нас этноисторических источников рисуют именно такую картину. Большое значение маисового подсечно-огневого земледелия в жизни майя нашло свое отражение и в их религиозных представлениях, мифологии, искусстве.

В уцелевших иероглифических рукописях XII–XV веков тексты религиозно-календарного содержания сопровождаются многочисленными цветными рисунками, с исключительной достоверностью отражающими основные моменты земледельческого цикла: вырубку и выжигание участков в лесу, сев и т. д. Причем действующими лицами во всех этих актах являются божества — покровители земледелия. Наиболее часто в рукописях фигурирует персонаж с «глазом бога», длинным крючковатым носом и кривыми клыками, торчащими изо рта. Он изображается на фоне дождя, с топором, горящим факелом и палкой-копалкой, т. е. с орудиями подсечно-огневого земледелия. Это — бог ветра и дождя К'аш-иш. В рукописях часто встречаются изображения основных земледельческих орудий майя — палки-копалки, топора, факела. В древности покровитель земледельцев носил имя Ч'ак, что в переводе с майяского означает «топор». В данном случае топор не оружие, а главное орудие земледельца. Согласно списку 13-ти небесных богов древних майя I тысячелетия н. э. Ч'ак был владыкой шестого неба. Иероглиф лицевого варианта цифры 6 представляет собой «портрет» этого божества с горбатым коротким носом и оскаленными верхними резцами. Наиболее характерный отличительный признак его — стилизованный знак топора, вписанный в глаз. В условиях господства мильповой системы земледелия топор стал главным орудием земледельцев майя и важнейшим атрибутом их бога-покровителя.

Среди разнообразных произведений искусства майя I тысячелетия н. э. можно также отметить немало мотивов, связанных с подсечно-огневым земледелием. Сложное мотыгообразное орудие представлено на одном из каменных рельефов городища Тикаль. Правитель (или жрец), облаченный в пышный костюм с изображением лягушки на груди (земноводные у американских индейцев всегда ассоциируются с водой, дождем, плодородием), левой рукой опирается на мотыгу или усовершенствованную палку-копалку, а правую поднял ладонью вверх, как бы взывая к богам.

В другой группе каменных скульптур (стелах из Тикаля, Пьедрас-Неграс и других древних городищ) запечатлены сцены ритуального сева, совершаемого, по-видимому, лично правителем города-государства. Так, на одной из стел в Пьедрас-Неграс правитель, облаченный в головной убор из листьев маиса, стоя на коленях на платформе или троне, бросает горсть зерен, взятых, видимо, из длинной узкой сумки, которую он держит в левой руке. Внизу изображено божество земли. Вся сцена обрамлена с боков длинными стеблями маиса. Общий аграрно-культовый характер этого изображения не вызывает сомнений. Довольно значительную группу в искусстве древних майя составляют изображения божеств — покровителей земледелия (боги маиса, какао и др.).

И все же, несмотря на приведенные исторические свидетельства, многие вопросы, касающиеся системы мильпового земледелия майя, оставались до недавнего времени неясными. Прежде всего требовалось определить реальную продуктивность такой системы.

До 60–70-х годов считалось, что майя в I тысячелетии н. э. практиковали подсечно-огневое земледелие того же самого типа, что и их потомки в XVI веке и даже в наши дни. Это означает, что мильповое земледелие было главным занятием рядового общинника и что главная его культура — маис — была тогда такой же, как и сейчас. Однако результаты последних археолого-ботанических исследований заставляют усомниться в правильности подобных представлений.

Возделывание маиса по мильповой системе — это явно экстенсивная форма земледелия. Она чаще всего используется там, где обстоятельства затрудняют применение более интенсивных методов, или там, где сравнительно небольшая численность населений и много свободной земли. Чаще всего мильповое земледелие представлено в лесных равнинных областях тропической зоны. Если исходить из потребностей и состава пищи современных индейцев майя, то средняя семья нуждается примерно в 1200–1400 кг зерна маиса в год. Видимо, такие же потребности были у майя и в момент испанского завоевания в XVI веке. Мексиканский этнограф Б. Васкес установил, что современные майя, сохранившие подсечно-огневое земледелие, получают сейчас на полуострове Юкатан урожай маиса в среднем по 7 ц/га. Чтобы прокормиться, семья, состоящая обычно из пяти человек, должна засевать около 3 га. Суточный расход маиса составляет здесь 4 кг на семью, таким образом, на ее обеспечение уходит в год 1460 кг, а 640 кг остается. Чтобы полностью обработать поле в 3 га и собрать урожай, требуется около 150 восьмичасовых рабочих дней. Следовательно, у индейца оставалось свободной для других дел больше половины года.

Однако подсечно-огневое земледелие накладывало на жизнь майяских общин и свои ограничения. После трех лет непрерывного возделывания поле должно находиться под паром не менее 4–8 лет. Следовательно, на каждый обрабатываемый участок приходилось в 4–8 раз больше земли, находящейся под паром. Любое сокращение периода восстановления плодородия почвы ведет к потере урожайности. А это строго лимитирует численность населения. При его количественном росте требуются новые массивы земель. По подсчетам специалистов, мильповое земледелие могло обеспечить нищей максимум 76 человек на 1 км². Но если учесть обилие древних руин классического периода в лесных зарослях Южной Мексики и Северной Гватемалы, где через каждые 15–20 км встречаются остатки крупного городского центра с каменными дворцами и храмами, то общие возможности мильпового земледелия по обеспечению столь значительного населения (а, по самым скромным подсчетам, оно превышало 2 млн человек) представляются явно недостаточными. Здесь, видимо, возможны два объяснения: либо в I тысячелетии н. э. у майя имелись какие-то иные, брлее интенсивные, чем система мильпа, виды земледелия, либо сама эта система носила несколько иной, более продуктивный характер. Как показали недавние агроботанические и археологические исследования, древнее население низменных лесных областей майя применяло и улучшенный вариант подсечнотогневого земледелия, и более интенсивные способы ведения земледельческого хозяйства.

Сравнительно высокая продуктивность подсечно-огневого земледелия майя объясняется целым рядом причин. Безусловно, во многом это связано с созданием к началу I тысячелетия н. э. стройного агрокалендаря, регламентирующего сроки и очередность всех сельскохозяйственных работ. Создателями и хранителями его были жрецы, которые облекали свои предписания в весьма строгую форму. Из старых документов и хроник известно, как тщательно жрецы устанавливали день выжигания растительности на участках. Это и понятно. Если бы их расчеты оказались ошибочными, был бы сорван важнейший этап полевых работ. Ведь выжигание производилось в самом конце сухого сезона, поэтому затяжка сроков могла стать роковой: льющие здесь 5–6 месяцев подряд ливневые дожди помешали бы сжиганию деревьев и кустарников.

Астрономические расчеты майя отличались поразительной точностью. Исследуя руины древнего города Копан в Гондурасе, археологи обнаружили две каменные стелы, расположенные друг против друга на вершинах холмов, которые замыкали с запада и востока долину Копана. Стелы разделяют по прямой около 7 км. Если смотреть от восточной стелы, можно установить, что солнце заходит за западную стелу всего два. раза в году: 12 апреля и 7 сентября. Первая дата приходится на конец сухого сезона. Поэтому ученые предполагают, что 12 апреля определяло начало выжигания растительности на полях вокруг Копана. Когда вечером 12 апреля солнце заходило точно за стелу на западе, по всей долине рассылались гонцы, извещавшие земледельцев о том, что боги приказали утром начать выжигание полей.

Земледельцы майя путем длительных опытов сумели вывести высокоурожайные сорта основных сельскохозяйственных растений — маиса, бобовых, тыквы, а ручная техника обработки небольшого лесного участка и сочетание на одном поле посевов нескольких культур (например, маиса и фасоли) позволяли долгое время сохранять его плодородие и не требовали частой смены участков.

Объем урожая, как показывает практика современных индейцев горной Гватемалы, районов Петена, Кампече, Юкатана, Белиза и других территорий, резко возрастает, если мильповое земледелие в лесах сочетается с возделыванием садов, огородов и приусадебных участков. Они удобряются хозяйственными отбросами и растительным перегноем, а возделываются более интенсивно (ручная, «грядковая» культура), нежели лесные мильпы. Это позволяет снимать по два урожая в год практически без какого-либо перерыва из-за истощения почвы. Урожайность на участках в 2 раза выше, чем на мильпе. Сочетание мильпы с огородами и плодовыми садами вокруг жилищ требует возделываемой земли в несколько раз меньше, чем при наличии одной мильпы, а плотность населения может быть при этом вдвое большей. Видимо, аналогичная практика имела место и в доиспанский период. Во всяком случае, наличие четко выделенных каменными стенами приусадебных участков отмечено в Майяпане (XIII–XV вв. н. э.), на севере полуострова Юкатан.

Еще более очевиден факт широкого использования древними майя различных древесных плодовых растений, произраставших как вокруг жилищ, так и на мильпах. Об этом свидетельствует обилие деревьев рамона — хлебного дерева — вокруг руин классического и постклассического времени на Юкатане и в Петене. Важное место в пищевом балансе майя принадлежало хлебному дереву: плоды рамона, будучи перемолотыми, дают неплохую муку для выпечки лепешек тортильяс. Особо велика его роль в сухое время года, до созревания урожая маиса. Не требуя больших затрат труда, рамоновые деревья дают с 1 га 1 тонну плодов — такой урожай заметно превосходит урожай маиса с той же площади. Широко были распространены у майя и другие плодовые деревья: папайя, авокадо, сапот, саподилья, анона, гуайо.

Испанские хроники единодушно утверждают, что в питании индейцев большую роль играли также корнеплоды. У майя к моменту прихода испанцев были распространены четыре вида корнеплодов: батат, или сладкий картофель, ямс, маниок и маланга. Все названные растения до сих пор выращиваются индейцами горных и низменных районов майя. Они были введены в культуру задолго до открытия Америки европейцами. Названия, по крайней мере, двух из них, маниока и батата, появились у майя, по лингвистическим данным, еще до начала нашей эры. Следует отметить, что по урожайности корнеплоды значительно превосходят маис.

Не приходится сбрасывать со счетов и другие виды добывания пищи: сбор диких плодов и растений, охота, рыболовство, всесторонняя эксплуатация морских, речных и озерных пищевых ресурсов, разведение индеек и собак, пчеловодство. Каждый из этих способов, в зависимости от конкретных природных условий, играл большую или меньшую роль, но суть вопроса в том и состоит, что всегда надо иметь в виду комплексный и разносторонний характер хозяйственной деятельности древних майя, направленной на максимально полное использование местных природных ресурсов.

Но особенности экономики майя на этом не кончаются. Сейчас установлено, что в I тысячелетии н. э. помимо мильпового земледелия майя знали и другие, более интенсивные формы. На юге Юкатана и на территории Белиза на склонах высоких холмов найдены земледельческие каменные террасы с особой системой увлажнения почвы. В бассейне реки Канделария (штат Кампече, Мексика) археологи с помощью аэрофотосъемки обнаружили в пойме отчетливые следы каналов и так называемых приподнятых полей — искусственно сделанных длинных и узких земляных гряд, или платформ. Подобные земледельческие системы (очень напоминающие знаменитые «плавучие сады» ацтеков) способны были давать огромные урожаи по нескольку раз в год и практически обладали неистощимым плодородием.

Приподнятые поля расположены обычно на более высоких и сухих безлесных участках речной долины, на некотором удалении от главного русла. Согласно полученным данным, общая площадь таких полей по реке Канделария составляет 1,5–2 км². Ежегодно они затопляются водой во время паводков, так что из воды выступает только их верхняя часть. В местности Эль-Тигре на одном из таких приподнятых полей были заложены шурфы. В ходе раскопок обнаружены два больших куска твердого дерева, датированных при помощи радиоуглеродного метода 229 годом н. э. Аналогичные поля были найдены на севере Белиза, в долине реки Ондо. Их возраст, если верить радиоуглеродным анализам, еще более почтенный — II тысячелетие до н. э.

Департамент Петен на севере Гватемалы, где в I тысячелетии н. э. находилось большинство самых значительных городов майя, почти лишен крупных рек, и описанные выше системы интенсивного земледелия там вроде бы невозможны. Правда, свыше 21 % всей территории Петена составляют болота, временные озерца и водоемы, пересыхающие в сухое время года. Может быть, древние майя могли как-то использовать и эти «бросовые» земли?

Ответ на этот вопрос дало сообщение о новом открытии, сделанном в самом центре Петена. Специалисты космической лаборатории с помощью радарной системы, разработанной для изучения Венеры, при опробовании новой аппаратуры на Земле обнаружили в Северной Гватемале под густым пологом тропической зелени остатки разветвленной системы каких-то каналов. Как показали археологические исследования в этих районах, майя прорывали на болотах множество параллельных каналов, а выкопанную землю бросали в промежуток между ними — так возникали ровные островки земли — те же приподнятые поля. Этот способ обеспечивал посаженные растения достаточным количеством влаги, а ее излишек выводился за пределы участка. Перед нами, таким образом, не столько ирригация, сколько мелиорация. Построенные майя во влажных джунглях Петена каналы одновременно аккумулировали и подводили в искусственно сделанные резервуары дождевую воду, служили важным источником пищи (рыба, водоплавающая птица, пресноводные моллюски), были удобным путем сообщения и доставки на лодках тяжелых грузов. Остатки каналов и приподнятых полей найдены также в болотах вокруг Тикаля, Накума и к юго-западу от руин древнего города Эль-Мирадор.

В мексиканском штате Кампече среди руин древней Эцны с помощью аэрофотосъемки обнаружена и исследована еще одна интенсивная система водосборных каналов и резервуаров для воды. В естественных условиях вода встречается в Кампече на поверхности лишь в сезон дождей. В этот период здесь выпадает свыше 1000 мм осадков. Но чтобы выжить на раскаленной известняковой равнине в сухое время года, уже первые поселенцы этого района должны были мобилизовать все имевшиеся местные ресурсы воды. Для этого майя прежде всего углубили и расширили естественные сезонные водоемы, чтобы выпавшая в период дождей вода сохранялась там круглый год. Затем они построили сеть водосборных каналов и искусственных резервуаров. В них жители Эцны конца I тысячелетия н. э. могли запасать до 2 млн м³ воды. Самый длинный канал города имел протяженность свыше 12 км, ширину до 50 м и глубину от 1,5 до 2 м. Канал соединял центр Эцны с ее окраинами. Всего для строительства этой сложной сети каналов и резервуаров жителям города потребовалось вынуть приблизительно 1,75 млн м³ грунта. Для сравнения можно сказать, что примерно такой же объем работ был затрачен для возведения гигантских пирамид Солнца и Луны в древнем Теотихуакане на рубеже нашей эры.

Итак, улучшенная разными способами мильпа (симбиоз разных растений и деревьев на одном участке, многоразовый последовательный сев различных сельскохозяйственных культур на одном поле в течение одного года, селекция растений, ручная обработка полей, удобрения, четкий агрокалендарь и т. д.) в сочетании с приусадебными участками и садами могла обеспечить в среднем не 76, а 200 и более человек на 1 км². Террасы и приподнятые поля (независимо от того, выращивался на них один маис или одновременно и другие культуры), включив в сельскохозяйственный оборот массивы ранее не использовавшихся земель, окончательно решили пищевую проблему, обеспечивая в среднем уже свыше 700 человек на 1 км² площади. Все это во многом объясняет нам загадку «экономического чуда» одной из наиболее блестящих цивилизаций доколумбовой Америки.

Археологические раскопки позволяют изучить материальную культуру исчезнувшего народа. Но они почти ничего не дают для познания его духовных достижений — философии, астрономии, истории, математики. Сведения этого рода можно получить только при анализе иероглифических надписей древних майя и культурных традиций их современных потомков. Однако подобные «прорывы» в прошлое пока довольно редки. К тому же современная культура индейцев испытала на себе многовековое влияние христианства.

Философия греков и римлян — целостное мировоззрение наиболее ярких умов того времени — дошла до нас почти полностью, оказав глубокое воздействие на развитие европейской цивилизации. Точно так же обстоит дело и со многими направлениями восточной философии. В то же время у майя, которые ни в чем не уступают, а во многих отношениях и превосходят эти народы по высоте своих достижений, сохранилось ничтожно мало сведений о духовной культуре. Археологи могут истолковать то, что запечатлено на камне. Но как быть с теми видами искусства, которые воплощались в легкоразрушающихся материалах и которые подчас отражали более высокую степень развития? Что хотели выразить майя посредством музыки и танцев? Какие идеалы были отражены в их литературе и фольклоре в те далекие времена, когда чужие влияния еще не начали разрушать древние традиции? Сохранившиеся до наших дней эпические произведения майя, такие, как «Пополь-Вух», «Анналы Какчикелей», «Родословная владык Тотоникапана», служат ярким доказательством литературных способностей этого индейского народа. А ведь были и другие не менее важные сферы духовной и социальной жизни! И все же, собрав все виды доступной современной науке информации, можно попытаться воссоздать общую картину жизни майя в городах классического периода.

В обществе майя никогда не было прочного единства. Между правящей верхушкой и простым людом существовали непреодолимые барьеры, созданные кастовой ограниченностью и образованием. Земледельцев ждала трудная жизнь: изнурительная работа на полях и бесконечные поборы аристократов и жрецов. В то же время правящие слои наслаждались всеми благами, создаваемыми трудом низов. Благодаря особой системе наследования жрецы и сановники передавали свои должности по наследству ближайшим родственникам по мужской линии.

Испанский епископ Ланда (XVI в.) дает в своей книге следующее описание индейских жрецов Юкатана: «Они обучали сыновей других жрецов и младших сыновей знатных лиц, которых им отдавали еще детьми, если замечали у них склонность к этой профессии. А его [великого жреца] должность получали по наследству сыновья или ближайшие родственники».

Великий жрец имел разнообразные обязанности. Обратимся опять к Ланде: «Он [великий жрец] был очень уважаем знатью… Кроме приношений, ему давали подарки сановники, а все жрецы платили ему подать. У него был ключ к их знаниям, и именно этими делами он больше всего занимался: он давал советы знатным лицам и отвечал на их вопросы… Он назначал жрецов в селения, когда в этом была нужда, испытывая их в науках и церемониях, и поручал им дела по должности, обязывая их быть хорошим примером для народа, снабжал их книгами и отправлял на места. И эти жрецы занимались службой в храмах и обучением своим наукам, а также сочинением религиозных книг. Они давали своим ученикам знания о следующих вещах: летосчислении, празднествах и церемониях, управлении таинствами, о несчастных днях и циклах, способах их предсказания, пророчествах, памятных событиях, лекарствах от различных болезней, памятниках старины, о том, как читать и писать их иероглифы и рисунки, которыми они объясняли значение своих письмен».

У великих жрецов существовали особые помощники — чиланы, или пророки. В их обязанности входило прямое общение с богами, истолкование знамений и таинственных примет. Другие группы жрецов — наконы и чаки — принимали участие в ритуальных обрядах и жертвоприношениях.

Во главе каждого города-государства (административно-религиозный центр и примыкающая к нему сельскохозяйственная округа) стоял светский верховный правитель — «халач виник», что означает на языке майя «настоящий человек». Ему помогала в государственных делах группа сановников — «батабов», обязанности которых примерно соответствовали обязанностям местной администрации в наши дни. Батабы обладали исполнительной и судебной властью. Кроме того, в их распоряжении находился небольшой отряд воинов. Ниже батаба стояли советники и мелкие должностные лица селений. Их обязанности заключались в беспрекословном исполнении приказов высших сановников. Вся эта огромная сеть городов-государств вряд ли объединялась когда-либо в рамках единого царства. Каждый крупный город сохранял, по-видимому, свою самостоятельность и управлялся собственной знатью и жрецами.

Археологические находки (если учесть, что исследуются главным образом центральные участки городов) мало что рассказывают о жизни простого человека из низов. Его роль в обществе или условия существования совершенно не отражены в изобразительном искусстве и в иероглифических надписях майя. Жилища бедного люда — хрупкие хижины с оштукатуренными стенами и крышами из тростника редко сохраняются до наших дней, не в пример монументальным каменным зданиям храмов и дворцов. Правда, опытный археолог легко распознает остатки древних земледельческих поселений, которые, как правило, находятся в непосредственной близости от полей, по кучам мусора и едва заметным очертаниям прежних домов.

Точно в таких же домах живут и современные потомки майя — прямоугольный каркас из жердей, обмазанных глиной или слоем штукатурки. Иногда стены жилища делали из камня, а крышу — из плотно уложенных снопов тростника. Раскопки этих поселений воссоздают картину простого быта земледельцев. Там встречаются обломки глиняной посуды (в большинстве своем это горшки для варки и хранения пищи), зернотерки, каменные топоры, кремневые или обсидиановые ножи, скребки, шилья и глиняные статуэтки богов.

Ланда рассказывает, что дома знати строили окрестные земледельцы за свой собственный счет. Они же вели полевые работы на землях сановников и вождей, давали им в виде подарков рыбу и дичь. Достаточно сказать, что на содержание правящей верхушки уходило свыше половины урожая каждого земледельца. Кроме того, с крестьян взимали налоги солью, душистой смолой, украшениями, одеждой, дичью, фруктами и медом. Земля находилась в собственности общины. Ни один человек не мог единолично распоряжаться ею. Хотя наблюдения епископа Ланды относятся к периоду после испанского завоевания, жизнь юкатанских майя в это время вряд ли могла сильно измениться по сравнению с древностью. Некоторые факты, содержащиеся в книге Ланды, подтверждаются археологическими находками, а многие обряды, упоминаемые им, все еще существуют у индейцев майя.

Рассказ Ланды дополняют другие авторы XVI–XVII веков. Сопоставляя их наблюдения со сведениями более ранних источников, ученым удалось частично воссоздать древние обычаи и традиции майя. Рождение ребенка считалось у майя одним из самых радостных событий, проявлением благосклонности богов, особенно богини Луны — Ишчель. Жрецы давали младенцу детское имя. Они же составляли для каждого ребенка особый гороскоп. Позднее к детскому имени добавлялись родовые имена обоих родителей и прозвище, которым ребенка называли близкие. День рождения отмечался по ритуальному 260-дневному лунному календарю («Цолькин»). По этому же календарю предсказывалось, какое божество будет покровительствовать или вредить ребенку на протяжении всей его жизни.

Майя были добрыми и сдержанными людьми. Ланда часто отмечает их великодушие и готовность подчинить свои личные интересы интересам общества. Детей воспитывали в духе строгого послушания старшим и жрецам. Косоглазие считалось у майя одним из главных признаков красоты. Для этого к волосам ребенка прикреплялся каучуковый шарик или небольшая бусина, свисавшие между глаз. К головке младенца плотно прибинтовывали спереди деревянную дощечку, с тем чтобы сделать череп более плоским и удлинить линию лба. Это также считалось у майя признаком красоты и высокого общественного положения. И мужчины и женщины подпиливали свои зубы, придавая им остроконечную форму. Сановники и жрецы часто инкрустировали свои зубы бирюзой, нефритом или раковинами. Мужчины носили простые набедренные повязки из хлопчатобумажной ткани и сандалии из сыромятной кожи. Женщины надевали широкие мантии и покрывали головы платками. Скромная одежда земледельцев не идет, конечно, ни в какое сравнение с пышными одеяниями аристократов и жрецов, которые ходили в длинных белых плащах с яркой вышивкой по краю и имели вычурные головные уборы из перьев тропических птиц. Правители часто носили «жилеты» и «юбочки» из шкуры ягуара.

Планировка типичного селения майя, известная нам по описаниям того же Ланды, доказывает, что местонахождение жилища всецело зависело от социального статуса его обитателей: «В центре селения находились храмы с красивыми площадями. Вокруг них стояли дома сановников, жрецов и наиболее богатых и знатных лиц. А на окраинах города ютились хижины людей из низших классов. Колодцы, которых было немного, тоже находились около домов знати».

В то время как женщины занимались домашними делами — готовили пищу, ткали и ухаживали за детьми, мужчины трудились на полях. Каждое утро, до восхода солнца, они отправлялись на свои мильпы. В эти прохладные утренние часы, до того как яркое тропическое солнце достигнет зенита, легче работалось. Начиная с полудня его палящие лучи становились благотворными лишь для солнцелюбивой кукурузы. Тогда земледельцы располагались обычно на отдых под сенью ближайших деревьев. Они растворяли в полой тыкве с водой комок кукурузного теста и пили этот питательный напиток.

У земледельцев редко оставалось свободное время. После уборки урожая все мужчины должны были в принудительном порядке трудиться по заданиям властей — сановников и жрецов. Они выполняли нескончаемые работы по добыче камня, строительству новых храмов и дворцов, прокладыванию через джунгли дорог и дамб. А жрецы требовали все новых и новых сооружений.

Каждое божество многократно повторялось в скульптуре. Каждый новый религиозный культ получал свое святилище, где обслуживающие его жрецы могли бы совершать торжественные обряды и заниматься своими науками.

Когда кто-нибудь заболевал, вызывали колдуна или знахаря. Они могли дать лекарство из смеси трав, и это часто приводило к исцелению. Кроме того, колдуны и знахари произносили заклинания, чтобы изгнать злых духов, считавшихся причиной болезни. Если болезнь оказывалась неизлечимой, знахарь должен был предсказать, сколько осталось жить больному и каковы его перспективы в загробной жизни. Мертвых хоронили под полами домов, которые остальные члены семьи иногда покидали, а иногда нет. Тело покойного закутывали в кусок ткани, наполняли его рот размолотой кукурузой и помещали туда кусочек полированного зеленого камня, чаще нефрита. В могилу клали глиняных идолов и различные дары — пищу, воду и личные вещи покойного, которыми он часто пользовался при жизни. В день похорон майя смотрели на мертвеца с малодушным страхом. Ланда рассказывает: «Нужно было видеть их тоску и плач по своим умершим и общее горе, которое это им причиняло. Они оплакивали их днем в молчании, а ночью с громкими и горестными воплями, так что слушать их было очень грустно. Они ходили в глубокой печали много дней. Они соблюдали воздержание и пост по умершему, особенно муж или жена, и говорили, что его унес дьявол, поскольку они думали, что все беды, и особенно смерть, происходят от него».

Страшные и глубокие тайны окружали майяского земледельца, внушая ему суеверный ужас перед неизвестностью. Движение небесных светил, восход солнца, раскаты грома, ветер, рождение ребенка и сама смерть — все это считалось проявлением силы богов и сменялось одно другим, подобно отражению в огромном зеркале, доказывая бренность человеческого существования. Охваченный страхом крестьянин шел сквозь заросли джунглей к сверкающим гребням священных храмов. Именно там искал он поддержку у людей, знания которых позволяли им глубже проникать в сферу неведомого. Для получения такой поддержки любая цена не казалась ему слишком высокой.

В I тысячелетии н. э. на территории майя процветало свыше двух десятков небольших государств, имевших свои династии правителей. Что представляло собой подобное политическое образование, можно наглядно показать на примере одного из самых известных городов древних майя — Паленке.

На самом западном краю майяской территории находился известный и крупный центр I тысячелетия н. э. — Паленке.

Его руины расположены в северной части штата Чьяпас (Мексика), близ его границы со штатом Табаско. Плоские и болотистые земли последнего постепенно повышаются к югу, до тех пор, пока не переходят в первые отроги Чьяпасских гор, образующих здесь естественное плато около 70 м высотой. К северу от плато открывается широкий вид на бесконечные равнины, реки, озера и болота, вплоть до побережья Мексиканского залива. Южнее за ним стеной возвышаются высокие, поросшие тропическим лесом, горные хребты. На этом горном выступе и был построен древний город. Паленке — один из наиболее изученных памятников майя. Раскопки и исследования ведутся здесь с конца XVIII века. Однако, как и в большинстве других майяских поселений, работы затронули только самый центр города, на площади примерно 360 х 540 м (19,4 га). Общие же размеры центра составляют свыше 30 га. К западу (на 6 км) и востоку (на 2 км) от ритуально-административного ядра концентрируются другие, меньшие по размерам постройки, главным образом — остатки жилищ. По мнению некоторых исследователей, Паленке занимал территорию не менее 16 км², что ставит его в один ряд с Тикалем. Таким образом, перед нами, несомненно, — крупный городской центр с многотысячным населением. Легко понять, почему именно здесь выбрали майя место для строительства города. Стратегически выгодное положение (у края обрывистого плато) позволяло ему господствовать над лежащей внизу плодородной лесной равниной, которая тянется почти на 30 км к северу, до Мексиканского залива. Территорию Паленке пересекают несколько ручьев и небольших речушек, что наряду с сильно изрезанным местным рельефом создавало немало трудностей для древних строителей. Последние вынуждены были осуществить значительные земляные работы по выравниванию поверхности с тем, чтобы внести какое-то подобие порядка и организации в общий план города. Наивысшим их достижением можно считать заключение ручья Отолум в длинную каменную трубу, что избавило обитателей центральной части Паленке от многих неудобств (паводки, грязь и т. д.).

В Паленке древнейшие археологические материалы — в виде отдельных обломков керамики, не связанной с архитектурными сооружениями, — относятся, по крайней мере, к позднеархаическому времени (этап Чиканель), т. е. к концу I тысячелетия до н. э. Однако вполне осязаемые признаки появления здесь крупного и динамичного, городского, центра относятся только к позднеклассическому этапу (VII–IX вв. н. э.). Первая датированная надпись из зоны города соответствует 638 году н. э. К VII–VIII векам н. э. относится и все описанные выше образцы архитектуры. Последняя календарная дата, обнаруженная здесь, относится к 735 году н. э.

В целом Паленке представляет собой ярко выраженный региональный культурный центр со специфическим архитектурным и скульптурным стилем.

Ядро города состоит из нескольких, хорошо выделяемых групп построек, связанных так или иначе с основным элементом всего местного архитектурного ансамбля — обширным комплексом «Дворца», который занимает доминирующее положение на Главной площади. Близ юго-западного угла «Дворца» находится Храм Надписей на продолговатой ступенчатой пирамиде, в значительной мере высеченной в скалистом грунте естественного холма. К северу и северо-западу от «Дворца», на прямоугольных террасах, расположено несколько других групп каменных построек, практически еще не исследованных (Храм Графа, Северные Холмы и т. д.). Этот участок города заканчивается крутым обрывом. К юго-востоку от Главной площади, на специальной высокой террасе, расположена в виде треугольника группа из трех изящных храмов, по праву считающихся жемчужиной местной архитектуры. Храм Солнца, Храм Креста и Храм Лиственного Креста. На различном удалении от этих зданий видны платформы и террасы с бесчисленными руинами храмов, святилищ, резиденций жрецов и знати.

Безусловно, наиболее впечатляющим сооружением Паленке является «Дворец». Он возник в результате многих изменений и перестроек и в настоящем своем виде представляет собой трапециевидную в плане гигантскую платформу примерно 100 м длиной (по линии север — юг) и 75 м шириной (запад — восток). Высота ее варьирует от 6 до 9 м. На платформе, образовавшейся частично путем включения в нее более ранних зданий, последовательно возводились дворцовые помещения, разбитые вокруг внутренних прямоугольных двориков. Отдельные здания обозначены буквами латинского алфавита. Перекрытия дворца сделаны с использованием ступенчатого свода, стены (снаружи и изнутри), а также квадратные колонны обильно украшены фигурной лепкой и резьбой по слою штука и, видимо, были когда-то раскрашены в разные цвета (в ряде случаев сохранились следы краски). Наиболее уникальным элементом дворцового комплекса является четырехэтажная, квадратная в плане башня в юго-восточном дворике. Аналогий ей нет ни в одном другом городе майя. Это сооружение было, видимо, прежде всего оборонительным, господствуя над всем городом, хотя не исключено его использование и для астрономических наблюдений. В одном из внутренних двориков «Дворца» были установлены ряды каменных плит с рельефными изображениями пленников или побежденных вождей, выражающих знаки покорности.

Надо сказать, что в отличие от дворцовых построек Тикаля, Пьедрас Неграс, Вашактуна и др. дворцовый комплекс в Паленке обильно украшен резными и скульптурными изображениями, орнаментами и надписями, которые по своей тематике находят полную аналогию среди каменных монументов и рельефов указанных городов: основной сюжет — правитель и его деяния (правитель на троне и со знаками власти, в сценах культа и т. д.). Полихромные росписи и иероглифы, наносившиеся на поверхности квадратных столбов-колонн и стен, время от времени обновлялись (в ряде мест обнаружены многие слои такой росписи), что напоминает практику обновления дворцов (включая замазывание старых росписей и нанесение новых) после смерти правителя у майя-киче.

Не менее интересные материалы дают в этом отношении и основные храмы Паленке. Все они так или иначе связаны с царским культом. Об этом свидетельствуют изображения, связанные с личностью правителя, на декоративных гребнях храмов (правитель на троне и т. д.), скульптурные панели внутри и, наконец, наличие в некоторых из храмов богатых захоронений с особо пышным ритуалом.

Храмовая архитектура Паленке отличается особым изяществом и совершенством. Наиболее великолепным ее образцом можно считать ныне реставрированный Храм Солнца, который был построен в середине VII века н. э. Он стоит на невысокой ступенчатой платформе, имеющей с фасада всего лишь одну лестницу. Его крышу венчает длинный декоративный гребень. Сам храм состоит из двух небольших комнат. Напротив задней стены внутренней комнаты находится «святилище», или «часовенка» — миниатюрная копия всего храма, в которую древние мастера поместили замечательную алебастровую плиту с резным текстом. На плите вырезана маска солнечного божества и два скрещенных копья под ней.

Совершенно уникальным явлением, резко отличающим Паленке от других классических центров майя аналогичного ранга, представляется почти полное отсутствие каменных резных стел и алтарей в этом городе (известно всего 2 стелы). Причины его остаются пока неизвестными.

Однако отсутствие здесь скульптурных монументов во многом компенсируется обилием функционально близких им изобразительных сюжетов, в виде резьбы и лепки по штуку и алебастру, в храмах и дворцах города.

Паленке демонстрирует и наиболее яркие образцы заупокойного царского культа — в виде гробниц персонажей высокого ранга, с особым ритуалом и богатыми украшениями, расположенных точно под пирамидальными основаниями храмов и часто непосредственно связанных с ними либо с помощью специальных лестниц, либо с помощью «каналов для души» — каменных труб (идущих от пола святилища до останков погребенного). Именно в Паленке впервые удалось доказать, что после сооружения пышной гробницы над ней сразу же строили храм, игравший, таким образом, подчиненную роль по отношению к погребенному: гробница № 3 в Храме XVIII-A, гробницы в Храме Льва или в Храме Прекрасного Рельефа, в Храме Креста и т. д.

Но самым значительным среди находок подобного рода явилось открытие мексиканского археолога Альберто Руса-Луилье. В 1952 г., после четырех лет работы по расчистке руин древнего Храма Надписей в центре Паленке, он обнаружил под основанием двадцатитрехметровой пирамиды абсолютно нетронутую царскую гробницу. У входа в нее, в неком подобии каменного ящика, лежали скелеты пяти юношей и одной девушки, погибших явно насильственной смертью. Искусственно деформированная лобная часть черепа и следы инкрустаций на зубах говорят о том, что это не рабы, а представители знатных майяских фамилий, принесенные в жертву по какому-то особенно важному и торжественному случаю, вероятно во время похорон правителя города. А потом рабочие сдвинули с места массивную каменную «дверь», и археологи с волнением вступили под своды подземного склепа, таившего в себе множество неожиданных находок и сюрпризов. Это было просторное, сложенное из камня, помещение 9 м в длину и 4 м в ширину. Его высокий сводчатый поволок уходил куда-то вверх, теряясь в сумраке теней, которые никак не мог рассеять слабый свет ручных фонарей.

На стенах гробницы, сквозь причудливую завесу сталактитов и сталагмитов, проступали очертания 9 больших человеческих фигур, сделанных из алебастра. Все они были облачены в пышные костюмы, удивительно похожие друг на друга: головной убор из длинных перьев птицы кецаль, причудливая маска, плащ из перьев и нефритовых пластин, — юбочка или набедренная повязка с поясом, который украшен тремя человеческими головками, сандалии из кожаных ремешков. Шея, грудь, кисти рук и ног этих персонажей были буквально унизаны различными драгоценными украшениями. Все они горделиво выставляют напоказ символы и атрибуты своего высокого социального положения: скипетры с фигурой карликового божка и с рукоятью в виде головы змеи (это бог грозы и дождя) и круглые щиты с ликом бога солнца.

По мнению Альберто Руса, на стенах открытой им гробницы запечатлены девять «владык мрака» — правителей девяти ярусов Подземного мира, девяти ярусов царства смерти, согласно мифологии древних майя.

Посредине склепа стоял большой каменный саркофаг, закрытый сверху плоской прямоугольной плитой, сплошь испещренной какими-то скульптурными изображениями. Возле саркофага, прямо на полу, были найдены две алебастровые головы, отбитые когда-то от больших статуй, сделанных почти в человеческий рост. Тот факт, что эти головы отбили от туловищ и поместили в качестве ритуальных приношений внутри гробницы, означал, вероятно, симуляцию обряда человеческих жертвоприношений путем обезглавливания, который иногда практиковался у древних майя во время земледельческих праздников, связанных с культом маиса (кукурузы).

Скульптурная каменная плита, служившая верхней крышкой саркофага, имела размеры 3,8 х 2,2 м и весила без малого пять тонн. На боковых ее гранях вырезана полоса из иероглифических знаков, из которых сначала удалось прочесть лишь несколько; календарные даты, соответствующие скорее всего середине VII века н. э. На плоской, наружной, поверхности плиты резцом древнего мастера запечатлена какая-то глубоко символичная сцена. В нижней части мы видим страшную маску, одним своим видом напоминающую о смерти: лишенные тканей и мышц челюсти и нос, большие клыки, огромные пустые глазницы. Это — не что иное, как стилизованное изображение чудовища — божества земли. У большинства народов доколумбовой Америки божество земли выступало как некое страшное чудовище, питающееся живыми существами, поскольку все живое возвращается, в конце концов, в землю. Его голову увенчивают четыре предмета, два из которых служат у майя символами смерти (раковина и знак, напоминающий наш знак %), а другие, напротив, ассоциируются с рождением и жизнью (зерно маиса и цветок, или маисовый початок).

На макушке головы чудовища сидит, слегка откинувшись назад, красивый юноша в богатой одежде. Тело юноши обвивают побеги фантастического растения, выходящие из пасти чудовища. Он пристально глядит куда-то вверх, на странный крестообразный предмет, олицетворяющий собой у древних майя «древо жизни» или, точнее, «мировое дерево». На перекладине «креста» причудливо извивается гибкое тело змеи с двумя головами. Из пасти этих голов выглядывают какие-то маленькие и смешные человечки в масках бога дождя. По повериям майя, змея связана с небом, с небесной водой-дождем: тучи молчаливо и плавно, словно змеи, скользят по небу, а грозовая молния — не что иное, как огненная змея.

На верхушке «креста» сидит священная птица кецаль, длинные изумрудные перья которой служили достойным украшением для головных уборов царей и верховных жрецов. Птица тоже облачена в маску бога дождя, а чуть ниже ее видны знаки, символизирующие воду и два щита с личиной бога солнца.

Если бы речь шла о европейской гробнице эпохи Возрождения, то мы бы наверняка сказали, что высеченная на плите фигура юноши наверняка изображает погребенного под ней персонажа. Но в искусстве майя почти не было места изображению индивидуальной личности, индивидуального человека. Там безраздельно царила религиозная символика и условность в передаче образов. Вот почему и в нашем случае можно говорить и о человеке в целом, т. е. о роде человеческом, но также и о конкретном правителе Паленке.

С помощью автомобильных домкратов и бревен тяжелая скульптурная плита была наконец поднята, и под ней показался массивный каменный блок со странной выемкой, напоминающей на первый взгляд рыбу. Выемку плотно закрывала специальная крышка, в точности повторяющая ее форму. В хвостовой части крышки имелось два отверстия, заткнутых каменными пробками, как и у той каменной плиты, что прикрывала тайный ход в полу храма.

Когда была удалена и эта, самая последняя, преграда, перед исследователями предстала почти фантастическая картина: изнутри саркофага все было покрыто пурпурной яркой краской и на этом эффектном фоне матово желтели кости крупного человеческого скелета и зелеными пятнами выделялись бесчисленные нефритовые украшения.

Почему же в гробницу попала именно красная краска, а, скажем, не синяя, желтая, фиолетовая и т. д.? Дело в том, что восток, по верованиям майя, — это та область, где каждый день рождается солнце после своей ежедневной же смерти на западе. Вследствие этого, восток есть место воскрешения, рождения жизни, и красный цвет в гробнице символизирует собой идею бессмертия.

Из-за большой влажности воздуха кости были очень хрупкими, но сохранились тем не менее почти целиком. Ученым удалось определить, что скелет принадлежал сильному и рослому мужчине в возрасте около 40–50 лет (длина скелета 1,73 метра) без каких-либо патологических недостатков. Череп оказался разбитым, и поэтому решить, был ли он искусственно деформирован — оказалось просто невозможно.

Человек был погребен вместе со всеми своими украшениями из драгоценного нефрита. А одна нефритовая бусина была даже положена ему в рот — как плата для прохода в Подземный мир, царство мрака и смерти. На черепе видны были остатки диадемы, сделанной из маленьких нефритовых дисков и пластин. Изящные тонкие трубочки из того же минерала служили в свое время для разделения длинных волос умершего на отдельные пряди. По обеим сторонам от черепа лежали массивные нефритовые «серьги», напоминающие собой большие катушки. Вокруг шеи извивалось длинное, в несколько рядов ожерелье из нефритовых же бусинок. На запястьях каждой руки было найдено по браслету из 200 бусин каждый. Возле ступней ног лежала чудесная нефритовая статуэтка, изображающая бога солнца. Мельчайшие остатки мозаики из нефритовых пластинок и раковин, наряду с древесным тленом, обнаруженным на черепе, позволили буквально из праха реконструировать погребальную мозаичную маску, видимо, служившую точным портретом умершего.

Наконец, массивные каменные «ножки» саркофага тоже были затейливо украшены низкорельефными изображениями. Какие-то сказочные персонажи в богатых одеждах словно «вырастали» из земли, показанной чисто символически — полосой и особым иероглифическим знаком. А рядом с ними видны побеги уже настоящих растений, увешанные плодами какао, тыквы и гуайявы.

Последней находкой явилось открытие канала для «души» — специальной полой трубы, соединяющей саркофаг почившего повелителя с алтарем храма, стоявшего на вершине пирамиды.

Кто же был погребен в глубинах пирамиды Храма Надписей? Как расшифровать сложный ребус из скульптурных изображений, запечатленных на верхней крышке саркофага?

Кого древние жители города столь щедро наделили не только творениями своего искусства и ремесла (в виде драгоценных украшений из нефрита и изящных скульптур), но и колоссальными и явно непроизводительными затратами общественного труда?

На этот счет вряд ли могут быть какие-либо сомнения. Многочисленные атрибуты власти, положенные в гробницу вместе с умершим (скипетр, маска, щит с изображением бога солнца), определенно свидетельствуют о том, что перед нами погребение «халач-виника» — верховного правителя государства у древних майя, причем правителя явно обожествленного. Изучив надпись на саркофаге Ю. В. Кнорозов прочитал имя правителя как «Кан Моо Бол» — «Сын Желтой Попугаихи и Ягуара».

Размеры и вес каменного саркофага исключали возможность доставки его по внутренней лестнице в глубину пирамиды. Следовательно, сначала была построена гробница с саркофагом. И уже над ней майя возвели высокую восьмиярусную пирамиду и храм в честь правителя города. Вполне возможно, что «халач-виник», как и египетские фараоны, сам руководил строительством своей будущей усыпальницы, наблюдая за тем, как медленно растут вверх каменные стены пирамиды. Когда работы подошли к концу, то оставалось только ждать дня смерти и похорон владыки города. И когда он наступил, жители Паленки отдали умершему самые торжественные и высокие почести.

Гробница с останками правителя и несметными сокровищами, сопровождавшими его в «мир мрака и теней», были, несомненно, весьма заманчивой добычей для грабителей. Поэтому-то так тщательно была спрятана гробница в недрах пирамиды, а ход к ней — плотно забит землей, щебнем и глыбами камня. Но духовная «связь» с почившим вождем тем не менее сохранялась. Жрецы, во время пышных обрядов в храме, наверху пирамиды, время от времени с помощью трубы — «канала для души» — вызывали дух грозного «халач-виника» и спрашивали у него совета и помощи.

Таким образом, вряд ли приходится сомневаться, что перед нами — типичный пример заупокойного храма обожествленного царского предка. Однако сам первооткрыватель данного потрясающего комплекса (гробница — пирамида — храм) — мексиканский ученый А. Рус Луилье — такого вывода не сделал. Это выпало на долю другого исследователя — археолога из США М. Д. Ко в 1956 году в специальной статье со знаменательным названием «Заупокойный храм у классических майя». В дальнейшем, используя результаты раскопок захоронений майяской знати под пирамидами или в пирамидах храмов III–IX веков н. э. и привлекая ретроспективно данные этноисторических источников более позднего времени, был обоснован тезис о наличии у майя классического периода культа царских предков, который составлял своего рода сердцевину государственной идеологии в I тысячелетии н. э.

Многие пирамидальные основания заупокойных храмов майя имели девятиярусную структуру, что отражало, видимо, строение загробного мира. Изображения девяти богов Подземного царства в пышных царских костюмах и с символами верховной власти в виде скипетра и круглого щитка с личиной солнечного божества встречены в погребальном склепе Храма Надписей в Паленке. Есть также основания предполагать (основываясь на этнографических параллелях), что храмовые пирамиды майя классического периода (I тыс. н. э.) являются имитацией горы, а гробница в толще пирамиды или под ней — символическое воплощение пещеры, где, согласно народным преданиям, обитали божественные предки. Посыпание покойников охрой или красной краской (Паленке, Храм Надписей) — отражение веры индейцев в то, что красный цвет — цвет крови, цвет жизни — будет способствовать возрождению умершего к новой жизни.

Открытие царской гробницы в Паленке, помимо своей чисто внешней эффектной стороны, имело и большое научное значение. Впервые на территории майя было найдено погребение в каменном саркофаге с великолепными скульптурными украшениями. Кроме того, удалось раз и навсегда доказать, что пирамиды в древней Мезоамерике использовались не только как основания для храмовых зданий, но и для помещения внутри них гробниц наиболее знатных и почитаемых членов общества.

Монументальные масштабы погребальной камеры, высокохудожественные рельефы и колоссальный вес саркофага (превышающий 20 тонн), обилие нефритовых украшений и необычайная пышность ритуала, по словам А. Руса, свидетельствовали о наличии в Паленке вполне сложившейся иерархической социальной системы во главе с обожествляемым правителем, наподобие египетских фараонов.

Много новой и ценной информации получили в результате открытия гробницы в Храме Надписей и те исследователи, которые изучают искусство и религию древних майя. Погребенный в склепе человек был, бесспорно, правителем Паленке в VII веке н. э. Он еще при жизни возвел и весь комплекс пирамиды и храма над своей будущей гробницей. Таким образом, не подлежит сомнению, что Храм Надписей был прежде всего погребальным памятником, с погребальной функцией как основной, наподобие древнеегипетских пирамид. А это, в свою очередь, заставило ученых искать и в других храмовых пирамидах городов древних майя спрятанные там захоронения умерших правителей. И таковые были обнаружены в Тикале, Копане, Йашчилане и других центрах классической культуры майя.

В целом открытие А. Руса по своей научной значимости вполне сопоставимо с такими крупнейшими археологическими сенсациями XX века, как находка гробницы фараона Тутанхамона в Египте или же раскопки некрополя шумерских царей в древнем городе Уре (Ирак).

Стоит ли удивляться, что столь яркий памятник древнеамериканской культуры вскоре привлек самое пристальное внимание не только ученых, но и широкой публики. Не прошло и десяти лет со дня выхода в свет первых статей А. Руса о царской гробнице в Паленке, как появились люди, по-своему интерпретировавшие необычайную находку в Храме Надписей. И при этом некоторые из них ссылались на публикации самого первооткрывателя. Действительно, в своем первом сообщении о находке в Паленке А. Рус, касаясь общего облика погребенного в гробнице Храма Надписей индивида, писал: «Мы были поражены его ростом, более высоким, чем у среднего индейца-майя сегодняшних дней, и тем, что его зубы не были подпилены или инкрустированы нефритом, как это свойственно знатным майя. Сохранность черепа настолько плоха, что нельзя решить — был ли он искусственно деформирован или нет. В конце концов мы пришли к выводу, что этот персонаж мог быть и немайяского происхождения, хотя и ясно, что он закончил свою жизнь в ранге правителя Паленке…»

Этого оказалось достаточным для того, чтобы вокруг гробницы в Паленке поднялась целая волна спекуляций. Так, например, появилась версия, будто какой-то европеец (видимо, викинг) пересек Атлантический океан задолго до Колумба и принес аборигенам. Америки свет высокой культуры, управляя в Паленке в качестве обожествленного монарха.

Рождению подобных гипотез во многом способствовали и уже порядком забытые, но не исчезнувшие совершенно из поля зрения дилетантов работы некоторых археологов XIX века среди руин Паленке. Таков был, например, граф Жан Фредерик де Вальдек — немного археолог, немного художник и немного… авантюрист. Результаты своего кратковременного пребывания в древнем городе он описал в книге «Живописное и археологическое путешествие по провинции Юкатан», появившейся в Париже в 1838 году. Как выяснилось впоследствии, он вовсе не был графом, а многие его зарисовки скульптур из Паленке намеренно стилизованы им под греческие и римские образцы. Одного из правителей древних майя Вальдек изобразил во фригийском колпаке, а чисто американских хищников ягуаров превратил… в слонов.

Именно на почве подобных «фактов» рождались когда-то красочные гипотезы о далеких трансокеанских плаваниях цивилизованных жителей Средиземноморья в «дикую» Америку и о зарождении там очагов высокой культуры под благотворным влиянием извне (Г. Э. Смит, Ф. Перри и др.). Стоит ли говорить, что все эти гипотезы абсолютно безосновательны.

Еще более поразительные измышления по поводу царской гробницы в Паленке появились в 1971 году, когда швейцарский писатель и археолог-дилетант Эрих фон Дэникен в своем нашумевшем бестселлере «Воспоминания о будущем» (по которому в ФРГ был позднее снят одноименный фильм) изложил свою точку зрения относительно семантики скульптурных изображений на крышке саркофага в гробнице Храма Надписей.

«В 1953 г. в Паленке, — утверждает Дэникен, — найден каменный рельеф, изображающий, по всей вероятности, бога Кукумаца (в Юкатане он называется Кукулькан)… Мы видим на нем человека, сидящего наклонившись вперед, в позе жокея или гонщика; в его экипаже даже ребенок легко узнает ракету. Она заострена спереди, снабжена странно изогнутыми выступами, похожими на всасывающие дюзы, а потом расширяется и заканчивается языками пламени. Человек, наклонившись вперед, обеими руками орудует со множеством непонятных контрольных приборов, а левой пяткой нажимает на какую-то педаль. Он одет целесообразно: в короткие клетчатые штаны с широким поясом; в куртку с модным сейчас японским воротом и с плотно охватывающими манжетами. Активна не только поза у столь отчетливо изображенного космонавта: перед самым лицом у него висит какой-то прибор, и он следит за ним пристально и внимательно».

Несколькими годами ранее, в 1968 году, отечественный писатель-фантаст А. Казанцев подробно изложил ту же самую гипотезу (правитель майя из Паленке — это космонавт) на страницах популярного журнала «Техника — молодежи».

Начать с того, что и в книге Дэникена и в статье Казанцева прорисовка изображения на крышке саркофага из Храма Надписей дана в сильно искаженном виде. Обширные пространства резной поверхности плиты залиты черной краской, многие характерные детали смазаны, а отдельные части картины (в действительности никогда не связанные) соединены сплошной линией. Но главное — это тот ракурс, в котором изображена крышка саркофага: чтобы придать своему «космонавту» более естественную позу (наклон вперед), оба автора намеренно поместили все изображение в неверном поперечном положении, тогда как на плиту надо смотреть продольно, стоя у южной, торцовой ее части. В результате подобного «трюка» многие детали скульптурной композиции — птица-кецаль, маска божества земли и др. — предстанут перед зрителем в совершенно неестественном виде: вниз головой и т. д.

Если смотреть на плиту-крышку саркофага правильно, то мы увидим, что изображенный там персонаж сидит, заметно откинувшись назад, на спину и пристально смотрит вверх — на крестообразный предмет («мировое дерево»). Правитель облачен отнюдь не в «клетчатые штаны», как пишет Дэникен, — их майя, увы, не знали, и не в «японскую куртку» с манжетами, а всего лишь в набедренную повязку. Тело, руки и щиколотка ног знатного персонажа — обнажены, но украшены браслетами и ожерельями из нефритовых бусин и пластинок.

Наконец, все основные элементы изображения на крышке саркофага из Храма Надписей — «крест» («мировое дерево») с птицей наверху, маска чудовища земли и т. д. — представлены в разных вариациях и в ряде других храмов Паленке. И в этих случаях, видимо, даже самое пылкое воображение не усмотрит контуров космического корабля в причудливых изгибах майяского «креста».

Не успели утихнуть страсти по поводу «космических пришельцев» в стране майя, как некоторые профессиональные ученые США поспешили выдвинуть настолько экстравагантную гипотезу об умершем правителе древнего города, что перед ним меркнут даже измышления Эриха фон Дэникена.

В 1975 году на страницах журнала «Нэшнл Джиогрэфик» два известных специалиста по культуре и искусству майя, Дэвид Келли и Мерл Грин Робертсон, после анализа изображения на верхней плите саркофага и условного «прочтения» иероглифических надписей на ней публично объявили о рождении новой сенсации. Оказывается, в гробнице Храма Надписей был похоронен ветхий старик в возрасте 80 лет. Его имя «читается» якобы как «Пакаль» (майяск. «щит») на том основании, что знак щита встречается в надписях на саркофаге. Сославшись на некоторые из календарных дат, высеченных на крышке саркофага, М. Робертсон и Д. Келли утверждали, будто Пакаль был правителем Паленке с 615 по 683 год н. э. Центральную фигуру, запечатленную на верхней скульптурной плите царского захоронения, они стали считать точным портретом умершего. При жизни Пакаль был, по словам этих ученых, человеком небольшого, почти карликового роста, что также свидетельствовало о физическом вырождении царского рода. И найдя какие-то незначительные искривления пальца на правой ступне изображенного там персонажа, американские археологи объявили Пакаля лицом, страдавшим патологической деформацией ног, что было связано якобы с практикой кровосмесительных браков внутри правящей династии Паленке. Они утверждали также (на основе весьма вольной трактовки некоторых иероглифических надписей), что Пакаль был женат уже с 12-летнего возраста сначала на своей матери («Эдипов комплекс»), а потом — на родной сестре.

Падкие на сенсацию телевизионные компании и пресса США и некоторых стран Латинской Америки поспешили разнести пикантные откровения американских ученых по всему свету. И почивший 13 веков назад правитель Паленке вновь стал предметом самого пристального внимания и широкой публики и специалистов.

А. Рус, до глубины души возмущенный той свистопляской, которая развернулась вокруг многострадальной гробницы из Храма Надписей, вынужден был выступить в одном из популярных мексиканских журналов со статьей-опровержением, чтобы дать достойный ответ фальсификаторам науки.

Еще раз, тщательно изучив все имевшиеся в его распоряжении факты, А. Рус установил, что персонаж, погребенный под пирамидой Храма Надписей, был одним из наиболее выдающихся правителей Паленке во второй половине VII века: он родился в 655-м и умер в 694 году. «Этот великий правитель, — продолжает мексиканский ученый, — родился в день 8 Ахав майяского ритуального календаря и, соответственно, должен был получить имя данного дня, а именно „Вошок Ахав“ на языке чоль — одном из диалектов языка майя, на котором до сих пор говорят индейцы в районе Паленке. Полное имя умершего правителя или же его прозвища пока остаются неизвестными. Однако нет никаких оснований называть его Пакалем (Щитом). В действительности, щит (обычно с маской божества) служил символом власти, который имели многие персонажи, изображенные на стелах и рельефах во многих городах древних майя, включая и Паленке… В качестве иероглифа щит известен в надписях из многих майяских центров и употребляется там в самых разных значениях».

Повторное изучение скелета правителя мексиканскими антропологами подтвердило, что умерший был довольно рослым по местным меркам (1,73 метра) и крепким мужчиной в возрасте около 40 лет без каких-либо следов патологически врожденных дефектов. «Поэтому, — говорит А. Рус, — абсолютно лишено оснований мнение, будто он был косолапый, а его правая ступня демонстрирует врожденное искривление, связанное с практикой кровосмесительных браков в правящей династии Паленке. Предполагаемая деформация ступни в действительности вполне объяснима намерением древнего скульптора поживее изобразить ее позади левой ступни, которая помещена на переднем плане».

Повторные анализы скелета правителя антропологами позволили доказать, что его голова была спереди искусственно деформирована, а зубы — фигурно подпилены, как того и требовали каноны майяской красоты. Следовательно, перед нами — типичный индеец майя.

Завершая критический разбор многочисленных гипотез по поводу гробницы из Храма Надписей, А. Рус совершенно справедливо подчеркнул, что между высказываниями о пришельцах из космоса и псевдонаучными фантазиями о правителе-уродце существует глубокое внутреннее родство.

20 апреля 1971 года в нью-йоркском элитном клубе Гролье царило необычайное оживление. В просторных залах за сверкающими стеклами витрин переливались всеми цветами радуги самые разнообразные и неожиданные предметы — глиняные фигурки богов, высокие керамические вазы с изящной росписью, резные пластинки из полупрозрачного зеленоватого нефрита, костяные трубочки и раковинные подвески. Это были экспонаты выставки «Письменность древних майя». Они принадлежали самобытной и яркой культуре, процветавшей на юге Мексики и в Гватемале в I–IX веках н. э.

Когда известному американскому археологу профессору Майклу Ко предложили стать организатором и главным распорядителем такой выставки, он первоначально даже растерялся: какая там письменность майя? И в такой реакции не было ничего удивительного. Ведь из всех коренных обитателей Нового Света только майя задолго до прихода европейцев создали развитую систему подлинного иероглифического письма. Судя по сообщениям испанских летописцев, у майя еще в начале XVI века имелись целые библиотеки рукописных книг, сделанных из бумаги (а бумага — из луба фикуса) и снабженных кожаными или деревянными обложками. Книги эти были самого разного содержания: исторические летописи, священные трактаты, мифы и предания, лирические стихотворения. Но большинство рукописей погибло в годы конкисты от рук монахов и солдат, а также позднее — в кострах католической инквизиции, которая вела яростную борьбу с языческими верованиями индейцев.

До наших дней чудом сохранились всего три такие книги-рукописи, названные по тем европейским городам, где они хранятся, — Дрезденская, Парижская и Мадридская. Однако, во-первых, они были созданы примерно в XII–XV веках, так что о глубокой древности здесь говорить не приходилось; а во-вторых, все три рукописи неоднократно публиковались в различных изданиях и были хорошо известны как ученым, так и широкой публике.

И после долгих колебаний Майкл Ко выбирает другой путь. Он решил собрать для выставки в клубе Гролье те изделия древних майя, которые относились к I тысячелетию н. э. и имели на себе какую-то иероглифическую надпись.

Располагая весьма широкими связями в самых разных кругах общества, он быстро установил контакт и с музеями, и с крупнейшими частными коллекционерами США. Положительные результаты его энергичной деятельности не заставили себя долго ждать. К назначенному дню в залах клуба были размещены сотни великолепных изделий гончаров, ювелиров и косторезов древних майя.

Среди экспонатов выставки оказалось особенно много изящных глиняных ваз с многоцветными росписями различного содержания и короткими иероглифическими надписями, которые яркими минеральными красками с большим искусством были нанесены кистью художника-каллиографа майя прямо на гладкую поверхность сосуда. В этом смысле каждый майяский сосуд I тысячелетия н. э. напоминал рукописи майя XII–XV веков, где изображения богов и различных мифологических персонажей также сопровождались коротким пояснительным текстом.

Выставка имела у публики большой успех, но гораздо важнее то, что она дала весьма значительные научные результаты. Вскоре после ее закрытия профессор Ко выпустил в Нью-Йорке красочный альбом, куда вошли фотографии всех керамических ваз, представленных на выставке в клубе Гролье. Они сопровождались пространными и квалифицированными комментариями.

И когда специалисты ознакомились с этим изданием, стало очевидным, что мир стоит на пороге новой научной сенсации. Речь шла об открытии огромного значения, и притом в такой сфере археологии майя, которую прежде никто серьезно не воспринимал.

Размещая экспонаты в витринах выставки и описывая их, Майкл Ко отметил про себя, что, несмотря на весь свой богатый археологический опыт, он никогда ранее не видел сразу столько великолепных и прекрасно сохранившихся образцов расписной полихромной керамики майя I тысячелетия н. э. Подавляющее большинство этих красивых сосудов до сих пор вообще не попадало в поле зрения ученого мира, поскольку они хранились в закрытых частных коллекциях, куда попадали из рук грабителей могил — «гуакерос». Естественно, что место каждой такой находки оставалось, как правило, неизвестным.

Правда, подобные же сосуды находили и научные археологические экспедиции. Их обнаруживали в богатых гробницах и захоронениях, принадлежавших, вероятно, правителям и высшей аристократии майя. Таким образом, имелись известные основания предполагать, что и расписные глиняные вазы, показанные в клубе Гролье, находились когда-то в царских гробницах различных древне-майяских городов на юге Мексики и севере Гватемалы.

Более тщательно знакомясь с этой керамикой, профессор Ко прежде всего обратил внимание на иероглифические надписи. Они делились на две большие группы. Первая, нанесенная кистью или резцом древнего мастера, помещалась обычно по краю сосуда и имеет стандартный, повторяющийся характер. Надпись в этом случае начинается с глагольного иероглифа, известного и по рукописям XII–XV веков и означающего «вести происхождение», «быть потомком». В середине надписи стоят знаки, передающие понятия «дорога» и «смерть». Завершает ее не совсем понятный эпитет, относящийся скорее всего к личности правителя или царя. Между этими более или менее понятными иероглифами расположены знаки в виде голов богов, большинство которых ассоциируется со смертью и загробным миром.

Вторая группа надписей расположена, как правило, возле изображенных на вазе фигур и носит строго индивидуальный характер (имена и титулы?).

При внимательном изучении изображений, расположенных на стенках большинства сосудов, можно было заметить, что все они сводятся к нескольким основным мотивам: правитель или царь, сидящий на троне в окружении своих придворных и слуг («дворцовая сцена»); двое юношей в богатых одеждах и внешне похожие друг на друга («юные правители»); божество в виде летучей мыши-вампира с символами смерти на крыльях; какие-то отвратительные скелетообразные духи и существа; ритуальная игра в мяч; сцены человеческих жертвоприношений.

Согласно весьма распространенной тогда среди специалистов точке зрения, эти сцены на расписной керамике I тысячелетия н. э. отображают реальную жизнь и деяния тех майяских правителей и аристократов, в гробницы которых помещали данные сосуды.

Однако как объяснить в таком случае обилие на этих полихромных вазах различных мрачных символов: черепа, перекрещенные кости, черная раскраска лиц и тел персонажей — цвет войны и смерти и т. д.? Почему на них так часто представлены омерзительные духи и божества?

И вот, вопреки мнению большинства коллег, Майкл Ко решает: «И сцены, и тексты, запечатленные на этих изящных сосудах, относятся не к повседневной жизни майяской элиты, а к загробному миру — к Подземному царству смерти».

Таким образом, согласно предположению этого ученого, полихромная керамика древних майя была по своему назначению сугубо погребальной и изготовлялась только для того, чтобы тут же попасть в гробницы царей и высшей знати. Но для чего именно это делалось? Ответа пока не находилось.

Профессор Ко еще больше укрепился в своих выводах после того, как ему удалось доказать прямое совпадение некоторых сюжетов расписной керамики майя I тысячелетия н. э. с содержанием мифа о приключениях божественных близнецов в Подземном царстве, который излагается в эпосе индейцев майя-киче «Пополь-Вух». Это очень важный и уникальный документ, дающий общее представление о космологии и теологии древних майя. «Пополь-Вух» был записан в XVI веке, вскоре после конкисты, на языке майя-киче, но латинскими буквами. Нет сомнения в том, что эпос был основан на сведениях, почерпнутых из каких-то древних иероглифических рукописей майя, впоследствии утраченных.

Прежде чем изложить миф о приключениях героев-близнецов в мрачных лабиринтах преисподней подробнее, необходимо хотя бы в самой общей форме познакомить читателей с философскими воззрениями майя на проблемы жизни, смерти и судьбы человека.

Судя по письменным источникам, представления майя о вселенной и о смерти сводились к следующему. Над плоской поверхностью прямоугольной земли расположены тринадцать слоев неба, каждый из которых имел свое божество. Небо опиралось на пять больших мировых деревьев, стоявших по четырем сторонам света и в центре земли. На вершинах деревьев сидели птицы. Под землей располагалось загробное царство, которое, согласно некоторым источникам, состояло из девяти ярусов. Души воинов, умерших на поле боя или от жертвенного ножа жреца, и женщин, которые умерли при родах, — направлялись на небо, в рай бога солнца. А утонувшие, убитые молнией, умершие от болезней, связанных с водой, — шли в небесный рай бога дождя.

Однако души большинства людей, умерших обычной смертью, в «домашней постели», попадали в подземный мир — «Миктлан» (ацтекск. — «Область мертвых», «Область, где мы утрачиваем себя», «Область бесплотных») — холодное и темное царство смерти, где и бродили до своей окончательной гибели. Майяское слово «Метналь», вероятно, происходит от термина науа «Миктлан» — «Смерть». Но есть и другое, чисто майяское слово — «Шибальба», от термина «шиб» — «страх», «ужас».

Во время своего долгого путешествия по лабиринтам Подземного мира душа человека подвергалась тяжелым испытаниям, ярко описанным в майяских и ацтекских мифах: переплывала зловонную реку из крови и гноя, пробиралась между сталкивающимися друг с другом горами, пересекала высокие плоскогорья с холодными ветрами, пронизывающими насквозь подобно обсидиановому ножу. После четырехлетних странствий душа попадала в самый нижний ярус преисподней, где царствовала пара ужасных богов — Миктлантекухтли (у ацтеков), повелитель Страны Мертвых и его супруга. Оба они изображались в виде скелетов. Сидя во дворце, построенном из человеческих костей, эта пара управляла своим ужасным царством. Все другие божества Подземного мира находились у них в подчинении. В рукописях майя XII–XV веков бог смерти носит имя Йум-Цек (букв. «Владыка Черепов») и также изображается обычно в виде скелета. У него постоянный эпитет «Йе-Чам-Ел» — «Грозящий Гибелью», но иногда он именуется «Йум Ким-ил» — «Владыка Смерти».

По поверьям майя, вход в Миктлан находится в богатом пещерами регионе Альта Верапас в Горной Гватемале.

Но даже и там, в мрачных глубинах Подземного царства, конечная судьба человека зависела от его социального положения при жизни. Цари «воскресали» вновь и превращались в небесных богов, а рядовые общинники навеки оставались в преисподней. Подобным представлениям полностью соответствовал и ритуал захоронения правителей.

У майя-покомам, живших в области Верапас в Горной Гватемале, в XVI веке умершего правителя помещали в большой глиняный сосуд, который опускали в могильную яму вместе с богатствами и украшениями покойного. Над этим местом насыпали впоследствии холм, размер которого зависел от силы и могущества умершего. Сверху устанавливали каменную статую правителя и ей поклонялись. В других случаях мертвого царя облачали в лучшие одежды, украшали драгоценностями и сажали на трон. На похороны приезжали дружественные правители и их подданные, приводя с собой рабов и принося подарки. Затем умерший помещался в ящик из дерева или в каменный саркофаг в сидячем положении, со скрещенными ногами. Вместе с ним клали золото, бумажные плащи и другие ценности. Ящик опускали в могилу, вырытую на вершине горы. Убивали рабов и размещали их вокруг ящика. Если раб был земледельцем, вместе с ним зарывали земледельческие орудия; если он был охотником, то при нем находились лук и стрелы. С рабынями клали «манос» и «метатес» — «каменные зеркотерки» для приготовления муки из зерен кукурузы, глиняные сосуды для варки пищи, чаши для питья, тарелки и миски. Словом, делалось все, чтобы в загробном мире существование правителя ничем не отличалось от земного. Над гробницей сооружали небольшой каменный алтарь, на котором индейцы обычно сжигали ароматную смолу и совершали другие жертвоприношения.

Но вернемся к мифу о божественных близнецах.

«У старой богини-матери Шмукане, — говорится в эпосе „Пополь-Вух“, — было два сына, Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу». Они очень любили играть каучуковым мячом и поэтому целые дни проводили на игровой площадке. Однажды их шумные забавы не на шутку разозлили правителей Подземного мира, или Шибальбы по версии майя, и владыки преисподней заманили братьев в свои ужасные владения. После целого ряда трудных и неудачных для них испытаний близнецы потерпели окончательное поражение во время ритуальной игры в мяч и были принесены в жертву обитателями преисподней.

В знак своей победы владыки Шибальбы отрубили Хун-Хун-Ахпу голову и повесили ее на тыквенное дерево. Дочь одного из владык Подземного царства проходила однажды мимо этого дерева, и слюна из головы казненного близнеца упала ей на руку, в результате чего девушка забеременела. Узнав об этом и опасаясь мести отца, она убежала из преисподней на поверхность земли, где и родила другую пару божественных близнецов — Хунахпу и Шбаланке.

Вскоре они превратились в красивых юношей, мастеров ритуальной игры в мяч и искусных охотников. Как их дядя и отец, они вызвали гнев владык Шибальбы своей шумной игрой. И те приказали им явиться в Подземное царство. Спустившись по очень крутым лестницам вниз, юноши отправились в свое трудное путешествие, которое, по-видимому, совпадало с путем души умершего человека, как его представляли себе древние майя.

Они прошли между холмами и оврагами, они добрались к месту пересечения четырех дорог разного цвета. Здесь близнецы перехитрили владык Шибальбы, послав впереди себя по выбранной ими черной дороге москита. Москит, кусая по очереди каждого из правителей преисподней, узнавал их имена, и те, согласно мифу, сразу теряли свою волшебную силу. Всего было двенадцать поименно названных богов Шибальбы; во главе их стояли верховные владыки Хун-Каме («Первая Смерть») и Вукуб-Каме («Седьмая Смерть»). Другие боги преисподней, вероятно, олицетворяли различные болезни.

Близнецы прошли также через ряд опасных испытаний в пяти камерах, или «домах» Подземного царства: «Доме Холода», «Доме Ягуара», «Доме Летучих Мышей» (предводительствуемых Кама Соцем, или «Летучей Мышью-Вампиром») и «Доме Обсидиановых Ножей». Наконец, владыки Шибальбы дали близнецам в «Доме Мрака» сигары и лучины, которые они должны были курить и жечь всю ночь, но утром вернуть целыми и невредимыми. Посадив на кончики сигар светлячков и привязав к лучинам пучки красных перьев, имитировав курение и горение, близнецы таким образом справились с этим заданием.

Они одержали полную победу и в ритуальной игре в мяч. Далее, удивив владык преисподней тем, что они могли изрубить себя на куски и воскреснуть вновь, близнецы соблазнили владык проделать с собой то же самое. Хун-Каме и Вукуб-Каме были разрублены близнецами большими кремнёвыми ножами, но не воскрешены вновь.

Настоящим гимном жизни и победы человеческого разума над смертью звучат заключительные слова героев-близнецов, обращенные к поверженным богам Шибальбы: «…Вот наш приговор, который мы возвещаем вам. Слушайте его вы все, обитатели Шибальбы… Очень немного достанется вам от крови и черепов, а игра в мяч будет не для вас. Вы будете проводить ваше время в изготовлении глиняных горшков, сковородок и камней для перемола кукурузы. Только дети чащ и пустынь будут предоставлены вашему покровительству. Но порождения света, сыновья света не будут иметь общения с вами… Грешники, искатели раздоров, носители печалей, изменники, отдающиеся порокам, — вот те, кто будет приветствовать вас».

Но в этих же словах древнего мифа нашла отражение и одна из величайших трагедий человечества — резкое социальное неравенство не только при жизни, но и после смерти. Ведь возрождение и избавление от ужасов царства мертвых выпадали на долю отнюдь не всех людей, а только «сыновей света», то есть самих божественных близнецов и следующих их примеру правителей и высшей знати майя. Лишь они после четырехлетнего путешествия по Шибальбе вознесутся на небо и превратятся в богов. «Тогда они удалились от них (от обитателей преисподней. — В.Г.), — говорится в „Пополь-Вух“ о героях-близнецах, — и поднялись наверх, в средоточие света, в одно мгновение они были подняты на небо. Одному было дано Солнце, другому — Луна. Тогда осветился свод небес и лицо земли. Теперь они обитают на небесах».

Следует заметить, что почитание героев-близнецов появилось очень давно и имело место у многих племен майя. Так индейцы области Верапас в Гватемале поклонялись как богам близнецам Хунахпу и Эшбаланкену. В словарях языка майя-покомам (Гватемала) Хунахпу назван «одним из самых главных идолов».

Испанский летописец Фуэнтес-и-Гусман, говоря о похоронах верховных правителей у майя-покомам, указывает, что труп хоронили во мраке ночи, после двухдневных церемоний и жертвоприношений идолу Шбаланке, с тем, чтобы этот бог сопровождал умершего в путешествии по Подземному царству.

Таким образом, культ божественных близнецов был широко распространен по всей территории древних майя. Близнецы были тесно связаны с загробным миром и, видимо, служили посредниками между Подземным царством и живыми людьми, во всяком случае, они выступали в качестве таковых для правителей и высшей знати майя.

По-видимому, история героев-близнецов лишь один из многих древних мифов, посвященных преисподней и ее ужасным богам; не исключено, что в I тысячелетии н. э. на эту тему существовали целые иероглифические книги. А уцелевший в «Пополь-Вух» фрагмент о божественных близнецах составлял при похоронах представителей местной элиты важную часть погребального текста или гимна.

Самое замечательное в открытии М. Ко состоит в том, что он установил прямую связь изображений на многих расписных сосудах майя I тысячелетия н. э. с мифом о приключениях героев-близнецов в Подземном царстве из эпоса майя-киче «Пополь-Вух» (XVI в.).

На полихромных вазах майя довольно часто встречаются изображения внешне очень похожих друг на друга двух молодых людей в богатой одежде и в пышных головных уборах, к передней части которых обычно прикреплена голова рептильного божества без нижней челюсти. И сами они часто имеют на себе особые «метки бога». Это, видимо, и есть герои-близнецы, путешествие которых должен повторить умерший, в чью могилу положен данный глиняный сосуд. Иногда близнецы показаны играющими в мяч, иногда охотящимися с помощью выдувных трубок-сарбаканов, а иногда просто сидящими во дворце на троне.

Встречаются на керамике и изображения смертоносных летучих мышей-вампиров. Особенно многочисленны они на вазах, найденных в районе Чама (Горная Гватемала), где, по повериям майя, и находился вход в загробный мир. Перекрещенные кости и другие «знаки смерти» на их крыльях определенно указывают на связь этих крылатых чудовищ с обитателями «Дома Летучих Мышей» из «Пополь-Вух».

На одной резной вазе из Чочола (полуостров Юкатан, Мексика) изображен эпизод из эпоса майя-киче, когда близнецы с помощью москита узнают имена богов преисподней.

В росписи ряда глиняных сосудов можно встретить изображения сигар и курильщиков. Это дает основание предполагать, что употребление табака было каким-то образом связано у майя со смертью. На одной изящной вазе изображена, по-видимому, история пребывания близнецов в «Доме Мрака»: небольшой светлячок несет в лапках сигару, чтобы имитировать затем ее горение. На глиняной расписной чаше, происходящей, вероятно, из области Кинтана-Роо (Мексика), герои-близнецы показаны как стрелки из выдувных трубок в сцене охоты за какой-то фантастической птицей. Довольно часто встречаются на расписной керамике сюжеты с «юными правителями», танцующими или совершающими сложные акробатические трюки перед владыками преисподней, особенно перед двумя главными богами царства смерти, известными в рукописях как «N» и «L». Для первого из них характерно наличие раковины улитки, а для второго — сигары и особого головного убора с птицей наверху. Наконец, на глиняных расписных чашах можно увидеть и драматическую сцену убийства одного из правителей Подземного царства (бога «N») близнецом, вытаскивающим его из раковины и заносящим над головой кремнёвый кинжал для решающего удара.

Пантеон богов, фигурирующих в этих сюжетах, совершенно иной по сравнению с тем, что известен нам по монументальной скульптуре и по другим источникам, характеризующим культуру майя. В росписях на керамике нет богов, которые упоминаются в рукописях XII–XV веков; там представлены: бог «G» (бог солнца), «Д» (Ицамна, бог неба), «В» (Чак, бог дождя) и «Е» (бог кукурузы). И это все божества земной поверхности и дневного света.

Наибольший интерес для исследователя представляют те вазы, на которых изображено более двух богов, поскольку они свидетельствуют о необычайной сложности пантеона Подземного царства майя. На одном сосуде изображен, например, бог «L», сидящий на троне в виде фигуры ягуара и курящий сигару. Он смотрит на группу иерархически расположенных шести других, второстепенных божеств, каждое из которых имеет в иероглифическом тексте особое имя. Здесь, как и в ряде других случаев, боги имеют некоторые черты ягуара: ухо, пятнистая шкура в качестве деталей одежды и т. д. Ягуар — это ночное животное, которое хорошо плавает и охотится обычно близ водоемов. Не исключено, что именно по данной причине в глазах майя ягуар был тесно связан с Подземным миром.

На другом сосуде изображено не менее 11 богов, некоторые из них сочетают в себе черты человека и ягуара, а другие имеют облик старого человека, курящего сигару. Но самый удивительный сосуд расписан фигурами 31 божества. Часть из них нам известна, например бог Летучая Мышь, но большинство представлено впервые. Боги распределены по четырем горизонтальным полосам, которые, видимо, обозначают иерархию рангов.

Таким образом, в расписной керамике майя представлен совершенно новый для исследователей мир майяской философии. Этот мир — царство смерти, населенное огромным числом ужасных существ, многие из которых вообще не отображены на монументах или в уцелевших рукописях майя. Керамика, предназначенная, как считает М. Ко, исключительно для того, чтобы сопровождать умерших царей и аристократов в Подземное царство, скорее всего выполняла ту же роль, что и Книги Мертвых у древних египтян. Изображение и надпись на каждом таком сосуде описывают смерть майяского правителя, длительное путешествие его души по лабиринтам преисподней и последующее «воскрешение» правителя, превращающегося в одного из небесных богов. Наблюдается также поразительное совпадение некоторых мотивов росписи полихромной керамики I тысячелетия н. э. с описаниями Подземного царства и подвигов божественных близнецов, вступивших в борьбу с его богами в эпосе майя-киче «Пополь-Вух».

Исследования М. Ко представляют собой новый значительный шаг на пути к пониманию мифологических воззрений, религии и социальных порядков древних майя в I тысячелетии н. э. Благодаря его трудам, посвященным полихромной керамике, появилась вполне реальная возможность проникнуть в тайны духовной культуры индейцев, отстоящей от нашего времени на добрых полторы тысячи лет. Но отнюдь не со всеми его выводами можно безоговорочно согласиться. Прежде всего, это касается утверждения о том, что буквально вся расписная глиняная посуда майя III–IX веках н. э. является погребальной по своему назначению и отражает лишь потусторонние, загробные темы, не связанные с реальной жизнью. На мой взгляд, мотивы росписи майяской полихромной керамики имеют как сакральный, так и светский (исторический) характер.

Например, сюжеты, связанные с «дворцовыми» или военными мотивами, хотя они и помещены на погребальной керамике, могли отражать какие-то реальные события из жизни умершего правителя, жреца или аристократа. Какое мифологическое содержание может иметь роспись полихромного сосуда VIII века, на котором изображена «батальная сцена» (сосуд № 26 из альбома Майкла Ко 1973 г.), где в ожесточенной схватке столкнулись 11 персонажей, разделенных на два отряда — из 5 и 6 человек? Более многочисленный отряд, судя по всему, проиграл битву и отступает. Три воина из его состава уже попали в плен и их уводят торжествующие победители. Здесь можно было бы и поставить точку. Какую еще информацию способна дать рассмотренная выше сцена? Но случилось так, что именно публикация Майклом Ко нескольких прекрасных альбомов с изображениями майяской керамики и, главное, с точными прорисовками иероглифических надписей позволили выдающемуся российскому ученому Юрию Валентиновичу Кнорозову (который к тому времени уже успел дешифровать письменность майя и перевести на русский язык три уцелевших рукописи XII–XV вв.) начать чтение текстов более ранней эпохи — тех самых надписей на сосудах I тысячелетия н. э.

И вот как звучит иероглифическая надпись возле участников «батальной сцены» в переводе Ю. В. Кнорозова:

Поскольку в этой сцене (и в надписи) нет абсолютно ничего мифологического, то и сам М. Ко вынужден признать ее «светской», увековечивающей, по его словам, одно из значительных и вполне реальных событий в жизни лица, с которым был погребен данный сосуд.

В отряде побежденных поименно назван лишь один персонаж — «Ка Ак'бал», лазутчик. Это персонаж № 5, которого берет в плен «воин Кан Ек». У победителей мы встречаем еще два имени: персонаж № 4 — видимо, главное лицо во всей этой сцене, — названный «Ястребом, бросающимся вдаль», и наделенный другими лестными эпитетами; и персонаж № 11 — «славный… владыка (правитель. — В.Г.) Вихрь Дротиков».

Обычно в произведениях искусства майя I тысячелетия н. э., изображающих батальные сцены с участием правителя, он показан сражающимся с врагами или во главе своих войск (каменные рельефы и стелы Йашчилана и Пьедрас Неграс, фрески Бонампака и др.). Здесь же мы видим правителя в довольно пассивном положении, без оружия, доспехов и регалий. Видимо, прав профессор Ко, считающий главным лицом этой батальной сцены фигуру № 4, сражающуюся впереди победоносного отряда воинов. Его наделили эпитетом «Ястреб, бросающийся вдаль». Он облачен в доспехи из шкуры ягуара и вооружен длинным, украшенным перьями копьем. Видимо, это военачальник, полководец («након» на языке майя), причем достаточно знатного происхождения (судя по богатству его костюма и украшений). По-видимому, рассматриваемый сосуд (№ 26) был положен именно в его гробницу, чтобы напомнить о каком-то особенно важном в его биографии событии.

Вокруг венчика того же глиняного изделия была помещена стандартная иероглифическая надпись — так называемая «Заупокойная формула», которую перевел Ю. В. Кнорозов:

Подготавливая в 1978 году к изданию третий альбом расписных майяских ваз, М. Ко обнаружил, что персонаж с изящного сосуда № 19 из города Небаха (горная Гватемала) — правитель, сидящий на платформе, накрытой циновкой, и правитель «Вихрь Дротиков» на сосуде № 26 (альбом 1973 г.) с батальной сценой — одно и то же лицо. Больше того, военачальник «Ястреб, бросающийся вдаль» представлен и на сосуде из Небаха. Он стоит на коленях перед троном правителя, выражая своей позой смирение и покорность. На поясе полководца отчетливо видны подвешенные человеческие головы, которые были отрублены, вероятно, в ходе сражения у побежденных врагов.

Заупокойная формула по венчику сосуда имеет надпись, которая в переводе Ю. В. Кнорозова звучит так:

У фигуры самого полководца имеется надпись:

А рядом с сидящим на троне правителем текст таков:

Таким образом, не подлежит сомнению, что в обоих случаях на описываемой керамике изображены вполне реальные исторические лица и конкретные значимые события из их жизни.

По счастливому стечению обстоятельств альбомы Майкла Ко с полихромными сосудами майя (где изображения сопровождались иероглифическими текстами) попали в руки нашего выдающегося ученого Ю. В. Кнорозова, который благодаря этому подарку судьбы начал массовое прочтение надписей I тысячелетия н. э. И в итоге наши представления о философии древних майя относительно подземного мира и судьбы человека после смерти заметно изменились.

Обширный новый материал по расписной многоцветной керамике майя I тысячелетия н. э., опубликованный М. Д. Ко в четырех великолепных альбомах с 1973 по 1982 год, дал ему возможность выделить большую группу сосудов, имеющих одинаковую кольцевую иероглифическую надпись вокруг венчика — или «основной стандарт», названный в дальнейшем Ю. В. Кнорозовым «заупокойной формулой».

Керамика с заупокойной формулой встречается на территории культуры майя повсеместно, начиная с конца доклассического и до позднего классического периода включительно (т. е. VI–X вв. н. э.). Позже ее не отмечено. Как правило, заупокойная формула (или «основной стандарт») представлена на самых разных глиняных сосудах, независимо от их размеров, формы и изображаемой сцены. Количество иероглифов в надписи может варьировать от четырех до сорока, однако неизменный структурный порядок предполагает, что эта надпись («формула») является молитвой, гимном или традиционным ритуальным посвящением.

Заупокойная формула не обнаружена в надписях на монументальных памятниках. Нет ее и в известных иероглифических рукописях майя. Тем не менее, очевидно, в древности имелись рукописи, посвященные специально заупокойному ритуалу. Именно их тексты использовались при составлении надписей на сосудах. Шрифт надписей на керамике очень близок к шрифту рукописей и резко отличается от лапидарного написания текстов в монументальной скульптуре.

Заупокойная формула, употреблявшаяся в погребальном ритуале, была, вероятно, достаточно обширной. В конкретных надписях на керамике она представлена в различных вариантах, от предельно краткого до пространного. Все варианты, однако, не противоречат друг другу и, видимо, восходят к общему древнему первоисточнику. На глиняных сосудах заупокойная формула пишется горизонтально под ободком (кольцевая надпись по венчику), если же ободка нет — то вертикальным столбцом (очень редко). Важно отметить, что заупокойная формула не имеет прямого отношения к другим надписям и сценам на том же сосуде.

Помимо заупокойной формулы на сосудах есть, как правило, и другие, «вторичные» или «дополнительные» надписи, которые помещены рядом с изображаемыми персонажами. Они обычно состоят из иероглифов, передающих имена, названия мест, даты и события. Сцены и сопровождающие их иероглифические тексты на такой керамике можно разделить на две большие группы.

К первой группе относятся сцены, изображающие выдающееся событие из жизни умершего. Эти мотивы, сопровождаемые пояснительными надписями, очень разнообразны и представляют для историка-майяниста исключительный интерес. Хотя, конечно, следует помнить, что речь идет здесь только о представителях высшей знати и правителях. Естественно, каждая такая надпись и сцена являются самостоятельным объектом изучения, безотносительно к заупокойной формуле.

Ко второй группе относятся надписи и изображения, относящиеся к загробному миру, в который попадает умерший. В них представлено множество богов, духов и чудовищ, неизвестных по другим источникам. В свете этих данных мифология древних майя может изучаться по совершенно новым и разнообразным материалам.

Что же дало к настоящему времени прочтение заупокойной формулы и дополнительных иероглифических текстов на позднеклассической керамике майя, осуществленное в последние годы Ю. В. Кнорозовым?

На большинстве глиняных сосудов обеих названных групп вдоль венчика, вдоль донца (реже) или же по тулову (совсем редко) встречается стандартная, повторяющаяся иероглифическая надпись, названная М. Д. Ко «основным стандартом», а Ю. В. Кнорозовым «заупокойной формулой».

Заупокойная формула, видимо, составляла важную часть поминального ритуала, которого придерживались древние майя, и отражала их представления о загробном мире, жизни и смерти.

Согласно заупокойным надписям, призрак спускался в подземный мир по крутой холодной лестнице, которая олицетворяет собой и всю преисподнюю. Путешествие души покойника по Царству Смерти названо в текстах на керамике «большим путем». Этот путь начинался вступлением на холодную лестницу, где призрака встречали три демона, как это следует из надписи на сосуде № 14.

Все демоны являются слугами супруги одного из правителей преисподней — Черного бога грозы Тош. Имя ее Чак Кит — «Великая богиня» и отличалась она весьма свирепым нравом.

Первый демон — главный, хозяин неба. Он числится как в свите богини Чак Кит, так и самого Черного бога грозы Тош (текст на сосуде № 49). Его эпитет — «пай», «призывающий». Этот демон, очевидно, созывал призраков у входа на лестницу.

Второй демон — «ах-ки-нгал», «хозяин смены». Возможно, речь идет о времени пребывания призраков в подземном мире. По своим функциям второй бес является направляющим, указывающим дорогу призраку в преисподней.

Третий демон — «ах-хиш-нгал», «хозяин ягуара». Его эпитет — «ярый». Роль этого демона состояла, судя по всему, в наблюдении за процедурой очищения призрака. Это предположение основано на том факте, что ягуар неоднократно именуется в текстах «очищающим», следовательно, и его владелец был ответственен за процесс очищения.

Бог грозы Тош (он же бог «L» в рукописях) имеет свиту из шести богов. Это известно по изображениям на сосуде № 49, к тому же все эти боги переименованы соответственно в надписи на этом сосуде, сопровождающей сцену с семью богами. Из материалов рукописей следует, что в постклассический период образ Тош, как божества преисподней, был постепенно переосмыслен: он под стать своей супруге становится весьма свирепым и недоброжелательным (по отношению к врагам), он изображается ярым врагом земледелия и воином-разрушителем — в его поднятых руках символ грабежа и убийства. Судя по сценам, сопровождающим заупокойные надписи, Тош был одним из двух соправителей Царства Смерти.

Вторым соправителем преисподней был чаще других упоминаемый в надписях Ваай Кан — «Дух Улитка» (бог «N» рукописей). Он изображался сидящим в витой раковине или с раковиной за спиной.

Дух Улитка был древним богом дождя. В рукописях он иногда именуется ах'хо ваай тун, «владеющий пятью зловещими (днями) года» — титул бога-распорядителя, правившего в последние пять дней года, когда происходила смена власти у богов. Во время формирования майяского государства у власти сменялись реальные представители глав четырех родов под наблюдением верховного жреца, бывшего реальным прототипом бога-распорядителя, а в дальнейшем считавшегося его имперсонатором.

Образ бога-распорядителя неоднократно менялся. В Дрезденской рукописи, в разделах, касающихся четырехлетнего календарного цикла, эту должность занимает уже не Дух Улитка, а бог-опоссум Йуу-аан. Оба они присутствуют в преисподней в качестве глав фратрий — далеких предков.

Судя по сценам на сосудах, в подземном царстве было множество разнообразных божеств. Особенно интересна сцена с изображением 32 богов на сосуде № 37, первый из которых представлен символом. Эти божества, видимо, считались предками родов, обитавшими в преисподней.

Надзором за призраками занималась Летучая Мышь «Соц», зловещее божество Царства Смерти, неоднократно изображенное отдельно на полихромных расписных сосудах позднеклассического времени. Так, на сосуде из Чама, Гватемала, изображена Летучая Мышь с раскрытыми зубчатыми крыльями. У пасти виден знак огня «тоок», на шее ожерелье, на лапах — браслеты. Справа вертикальная надпись с повторяющейся три раза парой блоков:

В миштекском кодексе Фехервари-Мейера имеется изображение Летучей Мыши, сидящей в человеческой позе и обезглавливающей человека. В «Пополь-Вух» Летучая Мышь играет также весьма зловещую роль. Дом Летучих Мышей стал последним и роковым испытанием для героев-близнецов, где одному из них — Хунахпу — отсекли голову. Прообразом этого божества послужили, вероятно, летучие мыши-вампиры, обитающие и по сей день в пещерах Гватемалы (Альта Верапас), считавшихся входом в преисподнюю.

Из других обитателей подземного мира в заупокойной формуле особо выделен ягуар. На гравированной вазе из области Чочола, Юкатан, мы видим следующую сцену: сидящий ягуар с бутоном водяной лилии на голове и надпись — «ти-ла» («тил-ис»), «знаменитый». На другой стороне сосуда надпись: «ах пок-уб», «очищающий». Хозяином ягуара, очищающего призраков, является третий демон из свиты супруги бога Тош.

Особо следует остановиться на понятии «очищение» в преисподней. Начало «очищения» понималось как весьма реалистическое промывание. Для этого имелось несколько приспособлений. Например, «бутуб цак», «лечебная воронка»; «тохоб цак», «лекарственная спринцовка» — служила для введения лекарственных растворов. В подземном мире широко использовались очистительные спринцовки, что неоднократно зафиксировано в текстах и изображениях на сосудах: Летучая Мышь привесила к крыльям огромные спринцовки из пузырей, бог-ягуар держит спринцовку в лапе, бог смерти (в образе скелета), видимо, заменивший первого демона в преисподней, весь обвешан спринцовками. То же самое и в рукописи. В сцене на сосуде № 64 с богом смерти изображены спринцовка (рядом с призраком) и надпись около нее — «тоок ла-ла хиш», «огненная щиплющая жидкость». Спринцовка большого размера служила, судя по всему, не для наркотических вливаний, а для промываний, для которых употреблялась не просто вода, а какая-то жгучая жидкость.

Следующим после «промывания» в процессе очищения призрака был этап «обдирания», которое понималось весьма натурально — сдирание мяса с костей. В заупокойной формуле призрак чаще именуется как «ка-аан», «очищенный», «ободранный». Характерно, что в надписи на сосуде № 27 преисподняя прямо названа «местом очищения» («у пок ав»). В процессе очищения призрак должен был сократиться до размеров эмбриона, чтобы, возвратившись на землю, начать новую жизнь в утробе женщины или девушки — буквально, «второй раз родиться».

Итак, прошедший в Царстве Смерти очищение призрак возвращался на землю, чтобы родиться вновь. День выхода очищенного призрака из подземного мира точно определяли жрецы. В тот день устраивали поминальное пиршество, для которого и предназначались сосуды со стандартной заупокойной формулой и сценами из жизни умершего или сценами в преисподней, где проходил очищение призрак.

Очищенного призрака, как поясняет одна из сцен, доставлял из Царства Смерти на землю к девушке или женщине (что особо оговаривается в надписи) аист-челноклюв (птица из семейства аистовых с большим клювом).

Многоцветный сосуд № 25 из Машкану, Юкатан, 600–900 годы. Кольцевая надпись под венчиком с повторяющимся 220 раз (по числу дней в месяце) блоком «ич ч'ум» — «в лоно».

В середине сопровождающей сцены сидит молодой бог с разведенными в стороны руками. Справа и слева сидят обнаженные женщины с цветами в волосах, на них надеты украшения — серьги, браслеты и ожерелья с нагрудными подвесками и нитями с кисточками на концах. Между молодым богом и женщиной сидит аист-челноклюв, закусивший змею (его основная пища). В конце клюва он держит призрака, упакованного в маленький сверток, сделанный наподобие тюка для тканей. Под аистом изображена обезьяна с закрученным спиралью хвостом.

Как бы продолжением этой сцены является изображение на черепке расписной глиняной тарелки. Обнаженная женщина полулежит на спине, согнув колени. У ее ног сидит обезьяна, которая держит женщину левой лапой за грудь, а правую протягивает над коленями. Справа стоит аист-челноклюв, благополучно доставивший упакованного в тючок призрака. Слева от обезьяны бог Тош с характерным для него атрибутом — горящей сигарой во рту. Он, очевидно, дает какие-то распоряжения относительно пребывания призрака в преисподней. Упоминание в надписях «колдовство обезьяны», вероятно, связано с доставкой призрака женщине, после чего она могла забеременеть, а призрак воплотиться в ее ребенка. Все эти этапы должен был пройти призрак, чтобы возродиться.

Таким образом, по изображениям и надписям на керамике майя конца I тысячелетия н. э. можно сделать вывод о том, что подземный мир (Шибальба, Метнал) местных индейцев был населен большим числом самых разнообразных божеств, чудовищ и духов. Здесь и два бога-соправителя Царства Смерти — Дух Улитка (он же бог «N», бог дождя, бог-распорядитель) и Черный бог грозы Тош (он же бог «L»), здесь и три демона из свиты богини Чак Кит, и бесы, обеспечивающие возрождение призрака, — Летучая Мышь (Соц), Ягуар, Обезьяна, Аист-Челноклюв. Согласно «Пополь-Вух» в подземном мире обитало множество мерзких и зловредных существ — олицетворений болезней и бед. В бессмертных поэмах Гомера указывается, что в Аиде (преисподней) обитали обожествленные предки — главы родов или линиджей. Если судить по надписи сосуда № 40, там, где изображен бог грозы Тош и шесть других божеств, у древних майя в подземном мире сосуществовали и обожествленные предки-родоначальники и духи — олицетворение болезней и бед.

Исследования М. Ко и Ю. В. Кнорозова по полихромной керамике I тысячелетия н. э. стали настоящим прорывом в майяведении. Они еще раз показали, что великие открытия в науке возможны и в наши дни. И не обязательно, чтобы авторы этих открытий сидели в глубине раскопов, в джунглях, горах и пустынях, а не в тиши чинных академических кабинетов (Майкл Ко — профессор Йельского университета в Нью-Хейвене, США, а Юрий Валентинович Кнорозов был сотрудником сектора народов Америки в кунсткамере — Музее Антропологии и Этнографии имени Петра Великого в Санкт-Петербурге).

К концу VIII века н. э. майя достигли наивысшей ступени интеллектуального и эстетического развития. Они беспрерывно строили изящные храмы, гигантские дороги-дамбы, пирамиды и дворцы. В течение многих столетий росли и расширялись старые селения и города, возникали новые, пока в IX веке на цветущие земли майя не обрушилась какая-то таинственная катастрофа.

Всякое архитектурное строительство в городах прекратилось. Скульпторы не возводили больше под присмотром жрецов громоздкие каменные стелы с ликами царей и пространными иероглифическими надписями. Один за другим пришли в запустение майяские центры. Считанные десятилетия спустя города древних майя попросту исчезли, надежно спрятанные в цепких объятиях вечнозеленых центральноамериканских джунглей.

Еще со времен Джона Л. Стефенса — первооткрывателя древностей майя в 40-х годах XIX века — исследователи ломали голову, пытаясь объяснить причины катастрофы, в ходе которой огромная географическая область, населенная одним из наиболее энергичных и высокоразвитых народов доколумбовой Мезоамерики, пришла в полное запустение, а ее города за неполное столетие превратились в руины. К сожалению, материалов, относящихся к концу классического (1-Х вв.) и началу постклассического (X–XVI вв.) периодов, т. е. ко времени кризиса майяской цивилизации, сохранилось не так много и они имеют противоречивый характер. Это и породило, на наш взгляд, пестроту взглядов и мнений в научных кругах. Прежде всего, необходимо было еще раз тщательно проверить все реальные проявления кризиса, отразившиеся в археологических находках, и точно определить хронологические рамки этого драматического события.

По первым, весьма поверхностным, наблюдениям выходило, что к концу IX — началу X века на большей части низменных лесных областей майя (мексиканские штаты Табаско, Чьяпас, Кампече, а также Юкатан, Кинтана-Роо, Северная Гватемала, Белиз, северо-западный район Гондураса) жизнь в городах прекращается или же сводится к минимуму.

Однако, как показали дальнейшие события, эта оценка была верна лишь наполовину. В конце I тысячелетия в жизни общества древних майя действительно наблюдался какой-то кризис. Внешне он выражался в том, что в городах не велось крупного архитектурного строительства и не возводились стелы с календарными датами по эре майя. Был ли этот кризис быстрым и внезапным?

В некоторых случаях, как отмечает американский историк Э. Томпсон, эти строительные работы были прекращены столь внезапно, что платформы, созданные для того, чтобы служить фундаментом для каких-то зданий, остались пустыми, а в Вашактуне стены самого позднего храма оказались недостроенными. В Тикале два последних этапа в развитии местной культуры назывались Имиш и Эснаб. Первый из них длился с 700 до 830 года, а второй — с 830 до 900 год. В течение этапа Имиш наблюдался наивысший расцвет города. Именно тогда были построены пять из шести великих тикальских храмов, несколько пирамид-близнецов и десятки дворцовых ансамблей. Максимальных размеров достигло и население. Раскопки показали, что в это время функционировало до 90 % всех известных в городе жилищ. По подсчетам специалистов, в VIII в. Тикаль с округой имел около 50 тыс. жителей (из них не менее l/5 находилось в самом городе).

Этап Эснаб следует непосредственно за Имиш. Но как разителен контраст между ними! В начале Эснаба прекратилось всякое строительство и резко сократилось местное население. Из нескольких сотен жилищ, вскрытых раскопками, ни в одном не оказалось керамики Эснаб. Она обнаружена лишь внутри дворцовых зданий. Но люди жили там уже не как цари — в изобилии и роскоши, а под угрозой падения обветшалой крыши и штукатурки. Это были не завоеватели, не пришельцы. Это были всего лишь жалкие потомки прежних майя. Да и их осталось совсем немного: по подсчетам археологов, население Тикаля во время Эснаба составляло не более 10 % от населения 800 года. Но, возможно, население Имиш вовсе не погибло? Не исключено, что оно в силу каких-то неизвестных нам причин покинуло свои города и ушло в окрестные селения земледельцев.

Однако тщательные археологические исследования, проведенные в деревнях и селах, некогда окружавших Тикаль, показали, что положение там было аналогичным. И если в бывшей столице какие-то немногочисленные группы людей еще ютились среди каменных громад обветшалых дворцов, то в деревнях не жил уже никто. А через 100–150 лет после возведения стелы с календарной датой 868 года последний индеец покинул Тикаль. Примерно такая же картина наблюдалась в IX веке и в других майяских городах — Вашактуне, Паленке, Пьедрас Неграс, Копане.

Таким образом, вряд ли приходится сомневаться в том, что индейцы майя в низменной лесной зоне пережили в конце I тыс. подлинное бедствие. Их классическая цивилизация на юге Мексики и севере Гватемалы погибла и больше не возродилась.

По одной из гипотез, самой неправдоподобной, все города майя были разрушены одновременно сильным землетрясением. Эта гипотеза основана на том, что многие архитектурные сооружения позднеклассического времени представляют сейчас сплошную груду развалин, словно разбитые одним ударом исполинской силы. Кроме того, горные районы Чьяпаса и Гватемалы, где жили некоторые группы майя, известны своей бурной вулканической деятельностью. Но дело в том, что Петен и Юкатан, где находились крупнейшие центры классической цивилизации майя, лежат вне активной сейсмической зоны.

Существует также предположение, что причиной гибели культуры майя в IX веке могло быть катастрофическое уменьшение количества дождевых осадков и вызванные этим водный голод и засуха. Однако последние геохимические и биологические изыскания в джунглях Петена показали, что незначительное сокращение ежегодных осадков, действительно наблюдавшееся к концу классического периода, никак не могло отразиться на развитии цивилизации майя, а тем более вызвать ее крах. Версия о повальных эпидемиях малярии и желтой лихорадки тоже оказалась несостоятельной, поскольку обе болезни не были известны в Америке до прихода европейцев.

Одной из наиболее распространенных до последнего времени была гипотеза американского археолога С. Морли, который объяснял упадок классических городов крахом системы подсечно-огневого земледелия, поскольку оно оказалось не в силах обеспечить потребности быстрорастущего населения городов. В своей фундаментальной монографии «Древние майя» Морли пишет: «Непрерывное уничтожение леса для использования расчищенной площади под посевы маиса постепенно превратило девственные джунгли в искусственную саванну, покрытую высокой травой. Когда этот процесс закончился и вековой тропический лес был почти целиком сведен и заменен искусственно созданными лугами, то земледелие в том виде, как оно до сих пор практиковалось у древних майя, пришло в упадок, ибо у них не было никаких земледельческих орудий — мотыг, кирок, борон, заступов, лопат и плугов. Именно это экономическое банкротство и послужило главной причиной гибели „Древнего царства“ майя».

Эта версия долгое время пользовалась всеобщим признанием среди специалистов. И только исследования последних лет заставили пересмотреть основные положения гипотезы Морли. Прежде всего, был поднят вопрос: действительно ли майя исчерпали резервы невозделанных земель? Археолог А. В. Киддер (США) установил, что почва долины реки Мотагуа (Гватемала) ежегодно обновляется во время паводков, следовательно, плодородие этих земель не может иссякнуть. То же самое происходит в долинах других крупных рек (например, Усумасинта, Белиз, Улуа) в низменных лесных областях майя. Некоторые исследователи отметили, что в Петене пустующие поля немедленно зарастают вторичным лесом, а не травами. По Морли, истощение земель должно было произойти сначала в более древних центрах. Однако, к примеру, такой город, как Тикаль, который, судя по стелам с календарными датами, существовал не менее шести веков, приходит в упадок позже (после 869 г.), чем более молодые центры в бассейне реки Усумасинты.

Значительной популярностью пользовалась до недавнего времени социальная гипотеза Э. Томпсона (США), согласно которой упадок классических центров культуры майя связан с внутренними социальными конфликтами и потрясениями.

Отправной точкой для рассуждений Томпсона послужил один на первый взгляд малопримечательный факт: в ходе раскопок древнего города Пьедрас-Неграс археологи с удивлением обнаружили, что почти все найденные там каменные скульптуры, изображающие правителей, намеренно повержены или разбиты. Такое же явление было отмечено и в Тикале. Но кто мог покуситься на эти священные и почитаемые реликвии? Томпсон отвергает версию о нашествии чужеземцев и приписывает эти акты вандализма внутреннему врагу — рядовому земледельцу, восставшему против гнета аристократов и жрецов.

Крупные социальные потрясения — неизбежные спутники любого классового общества — действительно могли послужить причиной (или одной из причин) гибели некоторых городов-государств в конце I тысячелетия. Но подобных городов-государств было тогда у майя только в низменной лесной зоне не менее двух-трех десятков, и вряд ли все они почти одновременно подверглись захвату и опустошению со стороны восставших низов. Кроме того, выяснилось, что и в Тикале, и в других городах майя классического периода стелы и алтари с изображениями правителей и богов подвергались разрушению и порче не только в VIII–X веках, а на протяжении всего существования цивилизации. Это был какой-то важный государственный ритуал или обряд: по прошествии определенного цикла времени (может быть, двадцатилетия катуна) монумент портили или разбивали, совершая как бы его ритуальное «убийство». Но суть в том, что и после данного акта он продолжал оставаться объектом почитания со стороны горожан: ему приносили жертвы и дары, в его честь возжигали благовония.

Когда гипотезы об экологических и внутренних причинах кризиса общества майя в конце I тысячелетия обнаружили свою несостоятельность, ученые вновь вернулись к гипотезе о нашествии на земли майя различных центральномексиканских племен: либо теотихуаканцев (VI–VIII вв.), либо тольтеков, вторгшихся на Юкатан, согласно смутным сообщениям хроник, в конце X века. Но и здесь остается много неясного. Теотихуаканское нашествие могло произойти (учитывая время гибели самого этого центра) не позднее конца VII — начала VIII века Тольтеки появились на Юкатане, как уже говорилось, лишь в конце X в. Спрашивается, кто же сокрушил тогда важнейшие города майя в Петене, пришедшие в запустение как раз между концом VIII и началом X века?

В 60-х годах XX века при раскопках древнего города Алтар-де-Сакрифисьос, расположенного у слияния рек Салинас и Пасьон, в департаменте Петен (Северная Гватемала), археологи обнаружили интересную картину. В конце IX века общий облик местной майяской культуры резко нарушился. На смену исчезнувшим классическим традициям пришел совершенно иной культурный комплекс, не имеющий местных корней. Материалы этого чужеродного комплекса, получившего название Химба, состоят только из изящной керамики с оранжевой гладкой поверхностью и терракотовых статуэток, напоминающих по облику некоторые центральномексиканские глиняные фигуры. Физический тип, одежда, украшения и оружие (копьеметалки и пучки дротиков) совершенно отличны от мотивов классической культуры майя. Обилие упомянутых чужеземных и отсутствие местных материалов в верхних слоях городища свидетельствуют о полной смене культуры, а может быть, и населения в Алтар-де-Сакрифисьос где-то около 868–909 годов (хронологические рамки комплекса Химба).

В 120 км к востоку от Алтар-де-Сакрифисьос находятся руины еще одного крупного города майя классического периода — Сейбаля. По данным археологов, этот город существовал непрерывно с 800 года до н. э. до середины X века н. э., причем последний этап его жизни, Байяль Бока, длился (судя по календарным датам на стелах) с 830 по 950 год. Именно в это время в Сейбале появилось много новых черт и влияний, чуждых классической культуре майя. Во-первых, наблюдается массовый наплыв (уже знакомой нам) изящной оранжевой и серой керамики, а также терракотовых статуэток центрально-мексиканского облика. Во-вторых, целая группа каменных стел с календарными датами от 850 до 890 года содержит скульптурные изображения, совершенно непохожие на классическое искусство майя и близкие по стилю искусству Центральной Мексики и побережья Мексиканского залива: странные фигуры людей с длинными, до пояса, космами (волос) и украшениями-трубочками в носу. Наконец, было обнаружено весьма необычное для архитектуры майя круглое в плане здание храма. В то же время круглые постройки довольно часто встречаются на тольтекских памятниках Юкатана. Этот набор чужеземных черт в культуре города дополняет плоская каменная голова, так называемая «ача» (исп. топор). Подобные изделия характерны для культуры населения Южного Веракруса и Западного Табаско в конце I — начале II тысячелетия.

Таким образом, полученные в ходе раскопок данные свидетельствуют о том, что в IX веке Сейбаль был, по-видимому, захвачен какой-то группой чужеземцев, связанных по своей культуре с побережьем Мексиканского залива (Табаско, Веракрус, Кампече) и с Центральной Мексикой. Однако в отличие от Алтар-де-Сакрифисьос события в Сейбале развивались по другому сценарию: завоеватели обосновались в городе на довольно длительный срок, частично слившись при этом с местным населением (майя), в результате чего возникла своеобразная смешанная культура. Об этом свидетельствуют, например, поздние стелы, изображающие персонажей в центральномексиканских костюмах, но имеющие календарные даты по эре майя. Правда, фатального исхода не удалось избежать и здесь: к середине X века Сейбаль превратился в пустыню.

В Паленке, расположенном далеко на западе территории майя, в начале IX века также произошел быстрый упадок местной культуры. И здесь при раскопках неоднократно встречались оранжевая тонкая керамика, резные каменные предметы, получившие у специалистов условные названия ярма и топора. Аналогичные находки есть и в ряде других городов майя низменной лесной зоны: в Йашчилане, Тикале, Копане. Как известно, эти изделия служат одним из наиболее характерных признаков цивилизации тотона-ков (столица Эль-Тахин) и других племен, живших на территории мексиканских штатов Веракрус и Табаско. Типологический и химический анализ оранжевой керамики из всех майяских городов показал полную ее идентичность с изделиями гончаров, живших на побережье Мексиканского залива, в Табаско и Кампече, где и находился, видимо, основной центр ее производства. Таким образом, мы знаем теперь время чужеземного нашествия на земли майя (начало IX — середина X в.) и тот район, откуда двинулись в поход завоеватели (прибрежные территории мексиканских штатов Веракрус, Табаско и Кампече). Остается решить, какой народ или государство сокрушили одну из наиболее ярких цивилизаций доколумбовой Америки?

Мексиканский ученый В. Х. Морено предложил в связи с этим весьма правдоподобную гипотезу. Он напомнил, что по сообщениям древних летописей, примерно в конце VIII века так называемые «исторические ольмеки»⁵ захватили большой город Чолулу (штат Пуэбла, Мексика), где после гибели Теотихуакана (в VII в.) обосновалось значительное теотихуаканское население и продолжали развиваться традиции прежней центральномексиканской культуры. Спасаясь от «ольмеков», жители Чолулы вынуждены были бежать на побережье Мексиканского залива, где они и осели на некоторое время в южной части штатов Веракрус и Табаско. Здесь они подверглись, по всей вероятности, сильному влиянию со стороны культуры тотонаков, главный центр которой Эль-Тахин находился в Центральном Веракрусе. В итоге всех этих событий прямые наследники теотихуаканских традиций, усвоив ряд черт других культур и частично слившись с ними, превратились в народ пипиль, упоминаемый в старых индейских преданиях. Теснимые своими врагами-«ольмеками», пипиль двинулись на юго-восток, в области майя. Это и есть та самая волна завоевателей, которая принесла в различные города майя оранжевую керамику, каменные ярма и топоры. Вторжение пипиль на территорию майя происходило с 800 по 950 год по двум основным направлениям: вдоль реки Усумасинты и ее притоков на юго-восток (Паленке, Сейбаль, Алтар-де-Сакрифисьос) и по побережью Мексиканского залива к городам Юкатана. Некоторые исследователи связывают носителей оранжевой керамики с жившими в XVI веке на территории Табаско и Кампече группами «мексиканизированных» (т. е. подвергшихся заметному влиянию со стороны культур Центральной Мексики) майя-чонталь, или майя-путун⁶.

Однако даже эта весьма вероятная гипотеза о нашествии воинственных племен «северян» на земли майя в 800–950 годах не до конца согласуется с известными фактами. Если на северо-западе территории майя, например в Сейбале, Паленке и Алтар-де-Сакрифисьос, последние дни этих городов действительно совпадают с широким распространением инородной оранжевой керамики, то дальше к югу, в центре Петена, такая керамика появляется лишь после упадка столиц майя и представлена довольно немногочисленными образцами. Это позволило предположить, что оранжевая изящная посуда с побережья Мексиканского залива появилась в период упадка майяских городов в самом конце I тысячелетия.

Итак, все попытки объяснить катастрофу, постигшую классическую цивилизацию майя, лишь ссылками на какую-то одну, хотя и важную, причину потерпели неудачу. И когда в 1970 году в Санта-Фе, штат Нью-Мексико (США), была созвана специальная конференция для рассмотрения проблемы гибели городов майя в IX–X веках, ее участники были единодушны в одном: такое сложное и многоплановое явление, как катастрофа целой цивилизации, можно объяснить только комплексно — на основе серии взаимосвязанных причин. Одну из таких попыток предпринял на конференции археолог П. Т. Калберт: «Я полагаю, что крах майя — это типичный случай отклонения культуры от нормы, когда она развивается слишком быстро и использует свои ресурсы слишком беззаботно по отношению к окружающей природной среде. Майя истощили свои ресурсы не только в отношении возможностей их земледелия, но и в смысле организационных возможностей, способности распределять товары и эффективно использовать рабочую силу. Циклы роста ускорились, а экономическая база оказалась настолько подорванной, что упадок и кризис никто уже не смог остановить».

Не трудно заметить, что перед нами, хотя и в более усложненной форме, вновь предстала старая экологическая гипотеза Морли, связывающая гибель классических городов на юге равнинной лесной зоны с истощением природных ресурсов и крахом местного земледелия.

Ясно, что подобные объяснения могли удовлетворить далеко не всех исследователей. Так, больше внимания стало уделяться в ходе раскопок материалам, относящимся к концу классического и началу постклассического периода. Усилилась тенденция к конкретному рассмотрению событий и фактов не только в главных центрах классической цивилизации майя, но и в сопредельных областях. И тогда выявилась поразительно разнообразная, мозаичная картина: крах великой цивилизации не был ни полным, ни одновременным. В то время как один город в равнинной лесной зоне приходил в запустение, его близлежащий сосед вступал в пору своего расцвета. На севере, на полуострове Юкатан, вообще в IX веке в большинстве городов не было никакого упадка. Скорее наоборот, они переживали свою лучшую и наиболее блестящую пору. Даже в тех юкатанских городах, которые переживали упадок, оставалось зачастую значительное население, продолжавшее жить повседневными делами и заботами. Храмы не строились, стелы не возводились, а жизнь продолжалась.

Но вернемся в южную низменную лесную область, где находились главные города классической эпохи. За последние годы раскопки в районе Петена (в Топоште. Маканче, Йашха и др.) и Белиза (Ламанай, Нохмуль) заставили многих исследователей пересмотреть традиционные взгляды на ход исторических событий в регионе на стыке классического и постклассического периодов. А. Чейс и П. Райе (США) говорят о наличии довольно многочисленного населения майя в районе озера Петен-Ица и вокруг него в IX–XII веках, т. е. в эпоху кризиса и краха прежней цивилизации. Они же доказывают преемственность в керамике между создателями постклассической культуры Петена и их классическими предшественниками. В Белизе большой город Ламанай благополучно прошел через все «темные» века истории майя, сохраняя и непрерывно развивая свою культуру от начала I тысячелетия и до испанского завоевания. До конца X века существовал в Белизе и еще один город майя — Сан-Хосе. Там даже продолжали вести в это время какие-то крупные строительные работы. Если добавить сюда такие города, как Нохмуль и Кольха с памятниками IX, X, XI и последующих веков, то картина развития событий на восточной окраине низменной лесной зоны майя получается совершенно иная, чем в центре. Города Белиза, хотя и не все, сумели более или менее благополучно миновать последствия кризиса и дожили до XII–XIII веков, а некоторые и до европейского завоевания. То же самое происходило на Юкатане. Учитывая эти факты, некоторые исследователи вообще стали отрицать сам факт краха классической цивилизации майя и обезлюдения обширных территорий на юге Мексики и севере Гватемалы (Петен). На мой взгляд, это явное преувеличение. Необходимость тщательного изучения конкретных фактов в разных городах и в разных районах обширной территории майя отнюдь не может заслонить собой совершенно очевидного вывода: в ряде областей низменной лесной зоны (бассейн реки Усумасинты, Пе. тен и др.) в IX–X веках наблюдается прекращение монументального строительства и установки стел с календарными датами: налицо явное уменьшение населения в селах и городах, хотя мы и не знаем точно, сколько его осталось на старых местах. Это и есть внешние проявления кризиса культуры майя.

Хотя пока не удалось достичь общего согласия по поводу причины или причин упадка цивилизации майя, есть одна мысль, с которой согласны все. Это идея о том, что конец классического периода был временем радикальных политических и социальных перемен во всей Мезоамерике. Старые могущественные центры I тысячелетия в Оахаке (Монте-Альбан), Центральной Мексике (Теотихуакан) и других местах были ниспровергнуты. На туманном горизонте мезоамериканской истории появились новые влиятельные государства типа тольтекской «империи». Возросла роль войны и милитаризма в жизни общества. Были пересмотрены прежние политические союзы и забыты старые торговые пути. И какое бы конкретное воплощение ни получали отдельные исторические события, случавшиеся в той или иной части Мезоамерики, классическая цивилизация майя не могла остаться в стороне от этого всеобщего хаоса и анархии.

И тем не менее, как же объяснить упадок многих майяских городов в конце I тысячелетия? Окончательного ответа, который мог бы удовлетворить буквально всех, пока нет. Можно привести в заключение лишь одну, весьма вероятную версию тех далеких событий. Видимо, гибель некоторых центров классической цивилизации майя была вызвана целым комплексом причин. Причем первоначальным толчком, приведшим в движение остальные разрушительные силы, было все-таки нашествие чужеземцев (даже если считать ими «мексиканизированных» майя-чонталей). Вражеское вторжение повлекло за собой новые потрясения — развал экономики, голод, болезни, народные волнения, кризис прежней системы управления и прежних религиозных представлений. Выше отмечалось, что основу экономического процветания майя в I тысячелетии составляло в низменной лесной зоне интенсивное земледелие в виде разветвленной системы оросительных, дренажных и водосборных каналов, «приподнятых полей» и террас. Их сооружение и поддержание в порядке требовали колоссальных усилий общества. Они были предметом особой заботы со стороны центральной власти правителя с его мощным бюрократическим аппаратом. И как только вторжение вражеских армий уничтожило или подорвало эту центральную власть, пришли в полное запустение и многие некогда цветущие земледельческие районы майя. Резко сократившееся в результате войн население было уже не в состоянии содержать в трудных условиях тропиков столь сложную и разветвленную систему. И она погибла, а вместе с ней погибли и многие центры майяской классической цивилизации.

История человечества знает немало примеров подобного рода. Когда в XIII веке орды кочевников вторглись в цветущие земледельческие оазисы Средней Азии, большая часть местной оросительной сети была разрушена или заброшена и целые районы некогда благодатных земель на века превратились в мертвую пустыню.

«У них был обычай прежде и еще недавно бросать в этот колодец живых людей в жертву богам во время засухи… Бросали также многие другие вещи из дорогих камней и предметы, которые они считали ценными. И если в эту страну попадало золото, большую часть его должен был получить этот колодец из-за благоговения, которое испытывают к нему индейцы…»

Эти слова, написанные четыре столетия назад епископом Диего де Ландой, долгое время волновали умы путешественников, археологов и искателей сокровищ. Ведь речь шла не о каких-то далеких неведомых землях, а о совершенно определенном и хорошо известном месте — «Колодец Жертв» в майяском городе Чичен-Ица, расположенном на полуострове Юкатан в Мексике. И только препятствия, созданные самой природой, — цепи каменистых холмов, густой колючий кустарник, невыносимая жара и почти полное отсутствие воды — преграждали авантюристам, рискнувшим отправиться к развалинам древнего города, путь к желанной добыче. Итак, первоначально была лишь скупая строка старой испанской хроники о сокровищах на дне заброшенного мексиканского колодца и останках принесенных в жертву людей.

Диего де Ланда прибыл на Юкатан в 1549 году, то есть сразу же после завоевания этой области испанцами. Он объездил весь полуостров и собрал массу ценных сведений о культуре и обычаях местных индейцев. Ланда побывал в Чичен-Ице и лично осмотрел там тот мрачный провал в известняковых пластах, который именовался у майя «Священным Сенотом»⁷. «Этот колодец, — пишет он, — имеет 7 эстадо (20 м) глубины до воды, более 100 ступней (60 м) в ширину, он круглый и из тесаной скалы, что удивительно. Вода кажется зеленой; это, я думаю, вызвано рощей, которая его окружает; и он очень глубок». Как видит читатель, наиболее ранний и надежный наш источник о колодце Чичен-Ицы ни слова не говорит ни о прекрасных девушках, приносимых в жертву богу дождя Чаку, ни о деталях самого этого мрачного обряда. Легенда родилась позже.

В 1579 году испанские помещики-энкомендеро, обосновывавшиеся на Юкатане, должны были дать обязательный ответ на целый перечень вопросов, который составили королевские чиновники, с тем чтобы получить общее представление о современном положении дел в этом крае. Среди вопросов был, однако, и такой, который касался истории индейцев до европейского завоевания. Ответы помещиков составили объемистый том и были названы общим именем «Реласьонес» — «Сообщения» с Юкатана. И вот в «Сообщении» из Вальядолида мы вновь находим упоминание о «Священном Сеноте». «Что касается этого колодца, — гласит указанный документ, — то правители и знатные люди всех этих провинций (Юкатана. — В.Г.) имели обычай… бросать в него индейских женщин, из числа принадлежавших им. Они приказывали этим женщинам вымаливать у богов удачный и счастливый год для своего господина. Женщин бросали несвязанными, и они падали в воду с большим шумом. До полудня слышались крики тех, кто был еще в состоянии кричать, и тогда им спускали веревки. После того как полумертвых женщин вытаскивали наверх, вокруг них разводили костры и окуривали их благовониями. Когда они приходили в себя, то рассказывали, что внизу много их соплеменников — мужчин и женщин — и что они их там принимали. Но когда женщины пытались приподнять голову, чтобы взглянуть на них, то получали тяжелые удары, когда же они опускали головы вниз, то как будто видели под водой ямы и западины, и люди (из колодца. — В.Г.) отвечали на их вопросы о том, какой будет год у их господина — хороший или плохой. И если демон был зол на правителя, бросившего женщину в сенот, индейцы знали, что она уже никогда не вернется назад…»

Прошло еще несколько десятилетий, и в 1612 году испанский чиновник Томас Лопес Медель добавил к истории «Колодца Жертв» новые любопытные подробности. «Среди других жертвоприношений, — пишет он, — которым дьявол обучил их в этих провинциях Юкатана, есть одно, совершаемое ими в случае крайней необходимости и когда они нуждаются в дожде для своих посевов маиса. Во время указанного обряда они приносят в жертву одну или двух индейских девственниц… Для этого они выбирают девушку, наилучшую из всех, и ведут ее в Чичен-Ицу, где находились жрецы и главное святилище… И от него они все шли процессией вместе с девицей по дороге, мощенной каменными плитами, которая кончалась на краю большого и глубокого колодца… И они наказывали ей, что она должна делать, и сообщали, что она должна просить у их демонов и ложных богов, и, привязав ее к длинной веревке, они опускали девушку вниз в глубину колодца, окуная ее много раз, до тех пор пока не умерщвляли, для того чтобы она была хорошим посредником с их ложными богами и те могли ниспослать обильные дожди. И когда жертвоприношение заканчивалось, то труп девушки оставляли в сеноте. Некоторые старики-индейцы из этой провинции утверждают, что они временами видели во время этих жертвоприношений свирепого и страшного дракона, которого они описывают в виде огромного крокодила. Тот появлялся из глубин колодца, как будто для того, чтобы получить свою жертву, которую они ему посылали…»

Таков был круг прямых свидетельств о колодце Чичен-Ицы, который оставили нам испанские авторы XVI–XVII веков. Но как мы увидим ниже, как раз эта весьма скудная фактическая основа позднее получила в литературе самые разные истолкования, и к началу нашего века легенда о «Священном Сеноте» сложилась во всем своем блеске и великолепии.

В современной исторической науке общепринятым считается принцип критического подхода к любому документу или источнику; прежде чем ученый использует для своих выводов те или иные сведения, почерпнутые из старых летописей и трудов, он должен определить: где, кем и когда создан данный документ, с какой целью и, наконец, какова степень достоверности приводимых в нем фактов. Для этого необходимо сопоставить данный документ с другими, где речь идет о тех же событиях, или же проверить его с помощью иных доступных способов и средств.

Но во второй половине XIX — начале XX века, когда вышеназванные староиспанские документы стали, наконец, достоянием широких научных кругов, этот метод критической оценки письменных источников находился еще в пеленках. Казалось бы, чего проще — сравни три имеющихся документа, выяви их совпадения, а различия попытайся проверить другими способами. Однако увлеченные своими романтическими взглядами на историю Нового Света ученые предпочитали верить чуть ли не каждой строчке, если только она была написана на старом пергаменте или пожелтевшей от времени ломкой бумаге. Так и появилась со временем на свет красивая легенда о священной столице майя Чичен-Ице, «Колодце Жертв», и таинственных и кровавых обрядах, связанных с ним.

Полуостров Юкатан — плоская известковая равнина, где нет ни рек, ни ручьев, ни озер. Лишь немногочисленные естественные колодцы (это глубокие карстовые воронки в пластах известняка) хранят здесь влагу среди выжженной тропическим солнцем земли. Майя называли эти колодцы «сенотами».

Там, где были сеноты, еще в глубокой древности возникли и развивались важные центры своеобразной цивилизации майя. Место, на котором в начале VI века н. э. возник город Чичен-Ица, особенно благоприятно в этом отношении. Здесь желтую юкатанскую равнину прорезали сразу два больших естественных колодца, расположенных на расстоянии около 800 метров друг от друга. Само название «Чичен-Ица» навсегда увековечило данный факт: «чи» на языке майя означает «устье», «чен» — «колодец», а «ица» — имя племени или группы майя, которое, по преданию, первым появилось на этой земле. «Устье колодцев ицев» — вот дословный перевод названия города.

Один из колодцев Чичен-Ицы был известен у местных индейцев под названием «Штолок» («игуана»). Он находился ближе к центру города, его края менее обрывисты, чем у северного сенота, а потому он был главным источником воды.

Другой сенот — и есть знаменитый «Колодец Жертв». Это — гигантская круглая воронка диаметром свыше 60 метров. Ее отвесные стены, сложенные из пластов известняка, круто обрываются вниз, к темно-зеленой воде. От края колодца до поверхности воды — почти 21 метр высоты. Глубина — свыше 10 метров, не считая многометровой толщи ила на дне.

Мрачная красота этого глубокого омута с его желтовато-белыми стенами, покрытыми зеленью ползучих растений, и его относительная недоступность вызывали у жителей Чичен-Ицы суеверный ужас. И, видимо, именно поэтому они уже с давних пор совершали здесь всевозможные обряды и жертвоприношения в честь своих могущественных языческих богов.

По мнению большинства ученых, возникновение того страшного и омерзительного ритуала, которым так печально прославился «Священный Сенот», относится к довольно позднему времени. В X веке на Юкатан из Центральной Мексики и с побережья Мексиканского залива вторглись полчища иноземных завоевателей — тольтеков. Они подчинили себе многие города майя. Была захвачена и Чичен-Ица. Завоеватели принесли с собой новые обычаи и обряды, новые черты в архитектуре, искусстве и религии. Среди этих нововведений был и кровавый обряд человеческих жертвоприношений. Главным местом для умиротворения разгневанных богов выбрали «Священный Сенот». Впрочем, отнюдь не исключено, что этот мрачный ритуал зародился гораздо раньше — еще в середине I тысячелетия н. э. По глубокому убеждению майя, внутри колодца жил бог дождя Чак. «И он требовал, — пишет английский археолог Энн Уорд, — более приятных даров, нежели порубленные тела военнопленных. Поэтому у местных индейцев существовал обычай во времена засухи выбирать для него невесту из самых красивых и знатных девушек города… Невесту одевали и украшали в Храме Кукулькана и затем вели к сеноту вместе с музыкантами и певцами и свитой из жрецов, воинов и знати. На краю колодца стояли небольшой храм и платформа, слегка нависавшая над краем. Здесь и совершались последние церемонии. Когда они достигали кульминационного момента, девушку со всеми ее украшениями толкали вниз, и она падала в воду, в объятия бога „дождя“».

Сама эффектность этого обряда — прекрасная девушка на краю страшного омута, воскуривающие благовония торжественные жрецы, молча стоящая вокруг толпа горожан в красочных одеждах, а затем толчок, отчаянный крик и далекий всплеск внизу — производила значительное впечатление на зрителей. Из самых далеких уголков страны ежегодно шли к «Священному Сеноту» тысячи паломников, чтобы бросить в него свои дары всемогущему богу дождя Чаку — покровителю земледельцев.

Правители города, со своей стороны, не жалели средств для торжественного обрамления этой печальной церемонии. Главный храм Чичен-Ицы, посвященный богу ветра Кукулькану — «Пернатому Змею», одному из самых главных в пантеоне майя, был обращен фасадом к колодцу и соединялся с ним особой «Дорогой Жертв», выложенной каменными плитами. На самом краю сенота для отправления последних торжественных обрядов было сооружено небольшое святилище.

Испанские летописи XVI века сообщают, что последние большие жертвоприношения людей в Чичен-Ице были произведены как раз накануне прихода конкистадоров. Но сам город был уже мертв по крайней мере в течение нескольких веков. И теперь только развалины массивных каменных зданий, разбросанных на огромном пространстве, напоминают о былом величии города. А «Священный Сенот», скрывающий в своих глубинах кости бесчисленных жертв, со временем превратился в грязную дыру, заполненную зеленой водой, илом и камнями.

В 1904 году в Чичен-Ицу приехал консул США в Мериде (Юкатан) — Эдвард Герберт Томпсон. Каждое поколение людей имеет свои легенды о спрятанных сокровищах и кладах. И каждое поколение людей имеет своих скептиков, иронически усмехающихся при упоминании об исчезнувшем золоте ацтеков и инков, сокровищах затонувших испанских флотилий или сказочной стране Эльдорадо. Но в Новом Свете всегда находились и такие энтузиасты, которые, подобно Шлиману, вопреки всем преградам и насмешкам упорно искали в горах и джунглях свои «трои» и нередко находили их. К их числу относится, безусловно, и американец Эдвард Томпсон. Родившийся в Уорчестере, штат Массачусетс, в 1856 году, он получил чисто техническое образование. Все свои немалые познания в области древних культур Мексики и Центральной Америки Томпсон приобрел исключительно путем неустанного самообразования, в ходе полевых исследований памятников майя. Будучи в 1885 году консулом США в Мериде, он случайно наткнулся на упоминание Ланды о «Колодце Жертв» в Чичен-Ице, и с этого момента все его помыслы сосредоточились на мрачной яме с зеленой водой и сокровищах в ее глубинах.

Вероятно, Томпсон ознакомился и с другими испанскими документами о «Священном Сеноте» — рукописями Т. Лопеса Меделя и «Сообщением из Вальядолида». Во всяком случае, когда он впервые подъезжал к руинам Чичен-Ицы, то целиком находился уже во власти красивой легенды о невинных девицах и грудах золота, сброшенных жрецами майя в глубины колодца. В своей книге «Народ Змеи» Томпсон писал: «…Во времена засухи, мора или бедствия торжественные процессии жрецов, богомольцев с богатыми дарами и людей, предназначенных для принесения в жертву, спускались по крутым ступеням Храма Кукулькана — „Священной Змеи“ и шли по специальной дороге к „Колодцу Жертв“. Там, под монотонный гул трещоток, свистулек и флейт, прекрасных девушек и взятых в плен знатных воинов, вместе с бесценными богатствами, бросали в темные воды „Священного Сенота“, чтобы умилостивить злого бога, который, как все верили, жил в глубинах этого омута».

Купив у местного землевладельца за гроши сразу весь участок, где находились руины древней Чичен-Ицы, энергичный консул принялся за работу. Его вела вперед лишь одна цель — во что бы то ни стало найти на дне колодца те сокровища майя, о которых так красочно писали в своих трудах испанские летописцы.

Э. Томпсон целые дни проводил возле таинственного сенота. Он сначала осмотрел остатки каменного святилища на краю колодца. Затем сделал тщательные промеры самого омута: последний, как оказалось, имел почти 60 метром в диаметре, 20-метровую высоту от края до поверхности воды и почти 10-метровую глубину над тремя метрами донного ила. Сбрасывая вниз от края ритуальной платформы обрезки дерева, имитирующие человеческие фигуры, Томпсон с наибольшей долей вероятности определил то место в колодце, куда падали в древности майяские красавицы и принадлежавшие им драгоценности. Оставалось решить лишь вопрос о том, каким способом извлечь бесчисленные дары богомольцев майя со дна этой гигантской карстовой воронки. И предприимчивый янки быстро нашел выход. Ему удалось доставить из США простую, но надежную землечерпалку и два водолазных костюма. Нехитрый снаряд тут же установили на краю сенота, и работа закипела. Однако шли дни, а стальной ковш поднимал наверх только груды ила, черепки глиняной посуды да куски полусгнившего дерева, перемешанные с костями оленей и ягуаров. Э. Томпсон стал уже сомневаться: действительно ли это «Колодец Жертв»? Между тем близился сезон дождей с его буйными тропическими ливнями и ненастьем. Все планы честолюбивого консула повисли буквально на волоске. Но вот в один из пасмурных дней и ему, наконец, улыбнулась удача. Ковш землечерпалки принес наверх вместе с грязью два желтых комочка душистой смолы «копала». Томпсон подержал их немного в руках, разломил, а затем бросил в тлеющий костер. Облачко душистого дыма от вспыхнувших комочков мгновенно пробудило в душе консула какие-то смутные воспоминания. «Подобно солнечному лучу, — писал он впоследствии, — пробившемуся сквозь густой туман, в моей памяти вновь ожили слова старого Х'Мена, мудреца из Эбтуна: „В старину наши отцы сжигали священную смолу… и с помощью ароматного дыма их молитвы возносились к богу…“»

Два комочка смолы рассеяли сомнения Томпсона: место, где он так долго работал без видимого успеха, действительно «Колодец Жертв». Но где же в таком случае сами жертвы? И словно в награду за долгое терпение землечерпалка стала поднимать на поверхность драгоценные находки: золотые и медные диски с изящной гравировкой, украшения из зеленого нефрита, бронзовые колокольчики, глиняные чаши, топоры и, что самое главное, разрозненные кости человеческих скелетов! Среди них было и несколько женских черепов. Упорство и настойчивость консула-археолога были щедро вознаграждены, а скептики вынуждены были признать достоверность старых преданий о «Священном Сеноте» Чичен-Ицы.

Правда, ни сам Эдвард Томпсон, ни ученые, которым он показывал свою богатую коллекцию, никогда не утверждали, что все или большая часть найденных в колодце скелетов принадлежала женщинам. К сожалению, любители сенсаций и легенд не были столь сдержанными в своих высказываниях. Уже в наши дни, в 1977 году, в Лондоне вышла в свет научно-популярная книга профессора Энн Уорд «Приключения в археологии». В ней находки Э. Томпсона в сеноте описываются в следующей драматической манере: «Эти находки (имеются в виду два кусочка смолы — „пом“. — В.Г.) были весомым доказательством в пользу ритуальной деятельности в сеноте, но здесь все еще отсутствовали какие-либо данные, подтверждающие достоверность легенды о невестах Юм Чака. Наконец, исследователи увидели в ковше землечерпалки среди грязи что-то белое. Это был человеческий череп, который при ближайшем осмотре оказался принадлежащим юной девушке. Затем появились на свет и другие скелеты и почти все они оказались женскими. Один из этих скелетов был переплетен с костями старца так, словно эта девушка в последний момент отважно вцепилась в старого жреца и утащила его за собой вниз, на дно колодца… После завершения работ Э. Томпсон располагал уже останками более чем 90 этих хрупких юных созданий в возрасте от 14 до 20 лет».

Уезжая из Мексики, Э. Томпсон взял с собой и всю богатейшую коллекцию находок из «Колодца Жертв». В США он передал ее Музею Пибоди при Гарвардском университете. И когда, наконец, эти вещи и кости попали в руки специалистов-археологов, антропологов и этнографов, — их удивлению не было пределов: легенда о невестах бога дождя при столкновении с фактами лопнула как мыльный пузырь, но вместо нее родилась новая научная сенсация. Предметы, привезенные из полузабытого города юкатанских майя, оказались подлинным сокровищем для изучения древней истории Центральной Америки. Они принадлежали многим народам и племенам, населявшим Новый Свет, от Северной Мексики и до Колумбии.

Но прежде всего обратимся к скелетам из «Священного Сенота». Впрочем, здесь лучше всего послушать мнение антрополога Эрнста Хутона, в руки которого попал весь костный материал, оставшийся от жертв колодца Чичен-Ицы.

«Священный Сенот Чичен-Ицы на Юкатане, — писал Э. Хутон в 1940 году, — был одним из главных источников романтических историй о майя. Колодец образовался в результате падения сводов пещеры над одной из подземных рек, которая пробила себе путь сквозь известняковые пласты. Согласно древним преданиям, во времена стихийных бедствий и невзгод в колодец бросали девушек и вместе с ними разного рода драгоценности. В начале этого века Эдвард Томпсон решил проверить достоверность легенды с помощью землечерпалки. Археология сказала свое веское слово: со дна колодца вместе с илом были подняты украшения из нефрита, золота и меди и множество других предметов. Кроме того, из сенота удалось извлечь ряд человеческих черепов и костей, что подтверждает, по-видимому, слова старых летописей о жертвоприношениях здесь людей.

Всего из колодца были извлечены останки сорока двух индивидов. Кости прекрасно сохранились. И хотя согласно легенде все они должны принадлежать принесенным в жертву девицам, это отнюдь не так: 13 черепов принадлежит взрослым мужчинам в возрасте от 18 до 55 лет, 8 — женщинам в возрасте от 18 до 54 лет и 21 — детям от 1 до 12 лет… Три из восьми женщин, которые упали или были сброшены в колодец, имели еще при жизни серьезные травмы головы, видимо, от тяжелых ударов по черепу; одна женщина пострадала от перелома носа. Такие же прижизненные травмы имели и многие мужчины, брошенные впоследствии в сенот. Все вместе взятое свидетельствует о том, что эти взрослые люди до принесения их в жертву богу дождя отнюдь не пользовались среди майя каким-либо уважением и почитанием».

Эти скупые строки научного отчета специалиста ставили точку на затянувшемся споре ученых с любителями красивых легенд. Факт состоял в том, что майя действительно бросали в колодец людей. Но жертвами их страшных богов были отнюдь не девицы, а рабы — мужчины, женщины и дети. Здесь уместно напомнить, что именно рабов приносили майя в жертву и в других особо торжественных ритуалах, например при похоронах своих умерших царей. Испанский священник Роман-и-Саморра оставил подробное описание погребальных церемоний у майя, которые он наблюдал в XVI веке, вскоре после конкисты, в области Альта-Верапас (Гватемала). «После смерти правителя, — говорит он, — когда наступал день похорон, собирались все сановники и вожди, которые приносили с собой драгоценности и другие дары, а также не менее одного раба мужского или женского пола, предназначенных для принесения в жертву…» Наконец, в уже упоминавшемся «Сообщении из Вальядолида» (1579 г.) прямо говорится, хотя лишь в отношении женщин, бросаемых в сенот, что они «принадлежали правителям и сановникам», то есть были зависимыми людьми или рабынями.

А о том, что в глубины «Колодца Жертв» часто попадали и мужчины, причем не всегда вопреки своей воле, говорит одна древняя хроника майя, сохраненная до наших дней в книгах «Чилам Балам». Речь идет о необычной истории почти детективного характера, разыгравшейся в Чичен-Ице в конце XII века с персонажем по имени Хунак Кеель. Вот что гласит эта хроника:

Было двадцатилетие 13 Владыки,

когда получили дань верховные правители.

Тогда началось их правление;

тогда началось их царство;

тогда им начали служить;

тогда появились обреченные в жертву;

их начали бросать в колодец,

чтобы услышали правители их

пророчество.

Не пришло их пророчество.

Это был Хунак Кеель из рода Кавич,

Кавич — имя того человека,

который высунул голову из отверстия

колодца на южной стороне.

Так это свершилось.

Он пошел объявить свое пророчество.

Начало свершаться его пророчество,

когда он стал говорить.

Его начали провозглашать владыкой.

Они посадили его на трон владык.

Его начали провозглашать верховным правителем.

Он не был владыкой прежде,

Он был только на службе у Ах Меш Кука.

Теперь же был провозглашен владыкой

обреченный в жертву Ах Меш Куком.

Из этого туманного отрывка можно все же понять, что некий Хунак Кеель, находившийся на службе у правителя города Майяпан Ах Меш Кука, был избран последним для принесения в жертву богам в сеноте Чичен-Ицы. Но, сумев каким-то образом выбраться из колодца, Хунак Кеель объявил собравшейся толпе, что боги именно его назначают правителем Майяпана, и вскоре действительно воссел на царский трон. Как же объяснить этот совершенно поразительный случай? Конец XII века. На всем полуострове Юкатан сложилась весьма напряженная политическая обстановка. Правители Чичен-Ицы — самого могущественного государства в этом регионе, требовали от соседей все новых даней и поборов. Особое негодование вызывал у жителей других майяских городов и селений кровавый обряд человеческих жертвоприношений в «Священном Колодце» Чичен-Ицы. Для его регулярного отправления требовались ежегодно десятки людей. Но этот обряд, с другой стороны, был удобным способом для сведения личных счетов с соперниками. Именно так и поступил правитель Майяпана Ах Меш Кук, отправив своего военачальника Хунак Кееля в качестве «посланца к богам», обитавшим, по преданию, в глубинах колодца. Правитель хорошо знал, что эти «посланцы» назад никогда не возвращаются. И вот на каменной платформе у края «Священного Сенота» разыгрался последний акт этой давней трагедии. Один за другим исчезали в зеленой пучине дьявольского омута сбрасываемые вниз люди. Приближалась очередь Хунак Кееля. И в этот драматический момент он принимает, наконец, решение — единственно правильное и безошибочное.

Как пишет американский историк Ч. Галленкамп, «Хунак Кеель взбежал на платформу храма и на глазах изумленной толпы сам бросился в колодец. Спустя несколько мгновений изумрудные воды колодца вспенились, и на поверхности появился Хунак. Он громко объявил, что лично разговаривал с богами и по воле богов он — Хунак Кеель — назначается правителем майя. Отвага Хунака покорила… толпу. Раздались крики в поддержку молодого вождя. Его вытащили из колодца и объявили правителем».

Став полновластным хозяином Майяпана, Хунак Кеель решил сполна рассчитаться с заносчивыми правителями Чичен-Ицы, города, где ему пришлось пережить столь критические минуты. В союзе с войсками Ушмаля и Исамаля он двинулся к ненавистной столице ицев и, захватив ее, подверг страшному опустошению. С тех пор первенство в непрекращавшемся соперничестве за господство над Юкатаном более чем на два столетия переходит к Майяпану.

Но вернемся опять к колодцу и его сокровищам. Попытки проникнуть к ним не прекращаются и в наши дни.

В 1961 году была завершена подготовка мексиканской экспедиции в Чичен-Ицу. В ее состав вошли археологи из Национального института антропологии и истории в г. Мехико во главе с доктором Эйсебио Давалосом Уртадо, аквалангисты из мексиканского клуба водного спорта и специалисты по подводной технике из США. Было решено, что для исследований в сеноте будет использован оригинальный землесос, который успешно применялся при работах в затонувшем городе Порт-Ройял на Ямайке. Землесос представлял собой десятидюймовую трубу (25 см), через которую вместе с водой с помощью сжатого воздуха засасываются наверх ил и мелкие предметы, лежащие на дне.

В колодец спустили большой деревянный плот, укрепленный на стальных бочках. Через отверстие в центре плота вывели наверх трубу землесоса. Вокруг ее основания натянули проволочную сетку, которая должна была улавливать все предметы, выброшенные землесосом вместе с водой и грязью. И вот наступил торжественный и долгожданный момент: один конец трубы лежит на дне колодца под многометровой толщей воды, а у другого конца, на плоту, в напряженном ожидании застыли участники экспедиции. Прошло несколько минут, и из жерла трубы ударил пенистый гейзер мутной воды, который обрушился на проволочную сетку, рассыпая вокруг тысячи сверкающих брызг.

К концу дня в ячейках сети лежало уже множество обломков глиняной посуды и кусочков желтого «копала» — душистой смолы, употреблявшейся древними майя для религиозных церемоний.

А на дне колодца в вязкой смеси грязи и воды, в абсолютной темноте самоотверженно трудились аквалангисты. Они ощупывали руками каждую расселину, каждую выемку, доставая то, чего не мог захватить землесос. В первый же день работ они нашли керамический кубок и необычайно интересную фигурку идола высотой около 30 см, сделанную из чистого каучука.

Число удивительных находок быстро росло: бусы всех сортов, кусочки полированного нефрита, золотые подвески и десятки медных колокольчиков. Любопытно, что последние почти все не имели язычков. Майя обычно «убивали» приносимую в жертву вещь, ломая ее, прежде чем бросить в колодец. Колокольчики же они заставляли молчать, вырывая их язычки.

«Священный Сенот» открыл перед учеными своеобразную подводную кладовую, где были собраны изделия не только самих майя, но и других народов, живших вдали от Юкатана. Как же могли попасть эти вещи на дно «Колодца Жертв»? На данный вопрос отвечает уже знакомый нам испанский священник Диего де Ланда. В своей книге «Сообщение о делах в Юкатане» (1566 г.) он пишет, что «занятием, к которому майя имели величайшую склонность, была торговля».

По обширной сети прекрасных мощенных камнем дорог — «сакбе» и на лодках морем отправлялись караваны купцов с Юкатана в Центральную Мексику, в империю ацтеков и на юг, в Гондурас, Коста-Рику и Панаму. На эти далекие рынки майя привозили соль, ткани, мед и рабов. В обмен они получали какао, нефрит, изделия из золота и меди. У майя не было собственного производства металлов. Поэтому почти все металлические предметы, найденные в сеноте, привозные. Это и медные с позолотой кольца из Белиза, и бронзовые колокольчики из долины Мехико, и золотые фигурки божков из Панамы, Коста-Рики, Колумбии.

Среди находок экспедиции есть и один человеческий череп. По определению доктора Давалоса Уртадо, он принадлежал молодой женщине 18–20 лет. Еще младенцем она вынесла мучительную операцию, совершенно необходимую по канонам красоты древних майя: с помощью дощечек ее голова была искусственно сплющена спереди и сзади. И вот спустя несколько столетий череп несчастной женщины, принесенной в жертву богу дождя Чаку, лежит перед археологами как немое свидетельство разыгравшейся здесь когда-то трагедии.

Последние дни в работе экспедиции были, пожалуй, самыми удачными. Со дна колодца извлекли наиболее интересные находки: деревянную куклу, закутанную в обрывки ветхой ткани, каучуковые фигурки людей и животных, деревянные «серьги» с мозаичными вставками и прекрасный костяной нож, рукоять которого была украшена тщательно вырезанными иероглифами и обернута золотой фольгой.

Итак, четыре месяца трудных и увлекательных поисков принесли ученым тысячи ценных находок. Была сделана первая карта дна «Священного Сенота». И все же археологи имели все основания считать, что большая часть сокровищ все еще лежит в колодце.

Но чтобы получить их, требовались новые методы работ. Ведь землесос — орудие далеко не совершенное; и к тому же он мог серьезно повредить хрупкие и плохо сохранившиеся предметы. Так и возник проект частичного или полного осушения сенота.

В 1967 году экспедиция мексиканских ученых вновь отправляется в Чичен-Ицу. «Теперь, — вспоминает мексиканский археолог Пабло Буш Ромеро, — было решено либо целиком откачать воду из колодца, либо химическими методами очистить ее до полной прозрачности. Однако откачка почти ничего не дала: уровень воды понизился всего на пять метров и больше не изменялся. Тогда попробовали второй метод… Анализы показывали, что вода в колодце грязнее даже стоков нью-йоркской канализации. И все-таки химическая очистка победила: когда необходимые процессы завершились, видимость в воде оказалась вполне удовлетворительной — более пяти метров. Воду из „Священного Колодца“ можно было даже пить!»

В процессе этих исследований удалось обнаружить самые разнообразные предметы: два резных деревянных трона прекрасной работы, несколько деревянных ведер, около сотни глиняных кувшинов и чаш разных размеров, форм и эпох, куски ткани, золотые украшения, изделия из нефрита, горного хрусталя, кости, перламутра; янтаря, меди и оникса, а также кости людей и животных. И самый важный итог: «Предварительные результаты исследования найденных в колодце человеческих костей, — подчеркивает П. Буш Ромеро, — говорят о том, что детей приносили в жертву чаще, чем взрослых, — детских костей там оказалось раза в полтора больше». Таким образом, налицо полное совпадение этих выводов о характере человеческих жертвоприношений в сеноте с результатами прежних исследований антрополога Эрнста Хутона из США. В колодец чаще бросали детей и взрослых мужчин, нежели юных дев — невест бога Чака!

Между тем для работ в колодце Чичен-Ицы готовятся новые экспедиции во всеоружии науки и техники сегодняшнего дня. Продолжается тщательная обработка и изучение уже полученных богатых коллекций вещей. И нет сомнения в том, что окончательное раскрытие тайны «Колодца Жертв» уже не за горами.

Они пришли из мрака, из неизвестности, из неведомой мифической страны Астлан, из легендарных «Семи пещер», и вся дальнейшая их история похожа скорее на сказку или чудо. Как смогли они выжить в гиблых болотах озера Тескоко, теснимые со всех сторон враждебными племенами? Что помогло им преодолеть все преграды и в считанные десятилетия создать одно из самых могущественных государств доколумбовой Америки? И разве не они жили в постоянном страхе перед неминуемой гибелью — очередным крахом вселенной в результате разгула стихий, ниспосланных богами? И разве не исполнилось в назначенный день и час их предчувствие о мимолетности всего сущего на земле, включая могущество и славу империй? Закованные в железо и изрыгающие смертоносный огонь и гром, заморские пришельцы на удивление легко и быстро разрушили в прах эту гигантскую державу. И она исчезла словно сон, канув во тьму забвения.

Наиболее ранние страницы истории ацтеков скрыты под таким густым покровом мифов и легенд, сквозь который не всегда могли проникнуть даже их потомки, жившие в более поздние времена. Сами ацтеки полагали, что их предки пришли в Центральную Мексику издалека, из местности, называемой Астлан (или Астатлан) — «Страны Белых Цапель».

Небо цвета синего кобальта просвечивает сквозь темные туннели болотной растительности, низко висящие ветви с сидящими на них птицами, яркими орхидеями, папоротниками и с ленивыми зелеными змеями. Повсюду длинноногие болотные птицы: темные птицы разных оттенков; глаза круглые и внимательные, но без тени страха. Это действительно было «место обитания цапель», прародина ацтеков — Астлан.

Известный мексиканский историк Вигберто Хименес Морено предполагает с достаточно высокой степенью вероятности, что Астлан находился примерно в 450 милях к северо-западу от города Мехико в районе дельты реки Сан-Педро (штат Найярит), и даже еще точнее, на месте современной рыбацкой деревушки Мешкальтитан. Последнюю часто называют «Мексиканской Венецией», так как в сезон дождей ее улицы затопляются водой и жители могут передвигаться лишь на лодках.

Население «Страны Белых Цапель» состояло из нескольких больших групп. Господствующим племенем были ацтеки, жившие на острове (или полуострове) — в собственно Астлане. Они верили во многих богов и управлялись царем по имени Мотекухсома («Серьезный Правитель»). Там же жили и индейцы-мешитины, являвшиеся вассалами ацтеков. Они были приозерным племенем и занимались рыболовством, а также охотой на водоплавающую птицу. Здесь же, неподалеку, обосновалось и третье племя — куэштеки, сохранявшие еще во многом архаичную полуварварскую культуру. Известно, что астеки угнетали и эксплуатировали подвластных им мешитинов. Когда царь ацтеков Мотекухсома умер, ему наследовали два сына. Старший стал правителем куэштеков, а младший, имя которого было Чальчиухтлатопак («Сверкающий Нефрит»), — царем у мешитинов. Естественно, что старший сын хотел забрать в свои руки управление всей страной, как это было и при отце. Но младший воспротивился притязаниям брата, и между ними началась междоусобная война. Младший сын проиграл ее и вынужден был бежать со своими сторонниками из Астлана прочь — «куда глаза глядят». Таков был, согласно этой исторической версии, повод для начала великого переселения предков ацтеков из Астлана в долину Мехико.

Другая известная ацтекская легенда рассказывает, что у мешитинов было два предводителя: вождь Текпацин («Кремень») и вождь-жрец Уициль («Колибри»). Последний регулярно проводил ритуалы в честь племенного бога, а тот, в свою очередь, «говорил» со своим жрецом и давал ему советы относительно наиболее важных дел. И вот однажды бог объявил Уицилю, что тот должен вместе со всем своим народом покинуть Астлан. Причем скорбную весть о необходимости немедленно покинуть родину принесла верховному жрецу от лица бога крохотная птичка колибри, пропевшая несколько раз с вершины дерева — «тиуи, тиуи!» («мы идем, мы идем!»)⁸.

Позднейшие летописцы и интерпретаторы древних мифов назвали и имя этого божества — Уицилопочтли, бог войны и бог солнца, «Колибри с Левой Стороны», или «Колибри с Юга». Согласно легенде, отправившись в долгие странствия в поисках подходящих для поселения земель, ацтеки поручили нести идола Уицилопочтли четырем жрецам-вождям. И они несли эту деревянную статую поочередно на своих спинах, как индейские матери до сих пор носят своих младенцев. Через этих жрецов бог Колибри отдавал приказы всему племени. И первый приказ был идти в засушливые области, лежавшие к северу от долины Мехико. Уицилопочтли дал изгнанникам и новое имя: «ваше название больше не будет „ацтеки“, вы теперь „мешики“». Именно это последнее имя и послужило, в конце концов, основой для названия великой современной нации Латинской Америки — мексиканцев и для наименования их грандиозной столицы — города Мехико.

И куда бы в дальнейшем ни шли ацтеки, они несли с собой изваяние Уицилопочтли. На каждой остановке они молились богу и спрашивали у него совета о том, что делать дальше. Остановки эти длились по одному году. Впереди племени шли более выносливые и ловкие люди: им надлежало найти подходящее место для стоянки, обустроить его и посеять кукурузу. И когда туда приходили остальные, их встречал «и стол и дом».

После почти ста лет странствий, претерпев на пути бесчисленные беды и страдания, ацтеки прибыли, наконец, в долину Мехико и поселились в Чапультепеке («Холм Кузнечиков») — высоком скалистом холме на западном берегу озера Тескоко. Даже сегодня с вершины Чапультепека, где разбит теперь великолепный тенистый парк, открывается изумительный по красоте вид на город Мехико и часть окружающей его долины. И совсем не удивительно, что на такое удобное место сразу же обратили внимание и пришельцы из «Страны белых цапель». К тому же на скалистых склонах холма брали начало многочисленные ручьи с холодной и кристально чистой водой.

Однако надолго удержаться в этом благословенном уголке ацтекам не удалось. Окружающая долина была уже плотно заселена другими племенами и народами, пришедшими сюда гораздо раньше. Их не могли не возмущать и дикость нравов новых непрошеных «гостей», и их постоянные набеги на соседние селения с целью похищения женщин и грабежа. Да и хорошая питьевая вода, особенно в периоды летней засухи, была для местных жителей отнюдь не лишней. Несколько близлежащих городов решили объединить свои силы и изгнать беспокойных ацтеков из Чапультепека. Атака оказалась успешной. Пришельцы вынуждены были бежать в тростниковые заросли и болота озера Тескоко, но большая часть племени оказалась в плену и была уведена в город Кульхуакан. Верховный вождь ацтеков Уицилиутли («Перо Колибри») также попал в плен и был принесен в жертву богам победителей. Чтобы довершить гибель побежденных варваров, правитель Кульхуакана приказал поселить ацтеков сначала в Атетелько, а потом в Тисапане. Первое из этих мест оказалось совсем бедным и голым. Здесь ацтеки вели жалкую жизнь охотников и собирателей в течение целых 52 лет, как говорят легенды и предания. Это, видимо, был наиболее драматический и мрачный период ацтекской истории, когда страшный призрак голода постоянно угрожал самому существованию племени.

Тисапан также не стал для пришельцев земным раем. Это была голая, вулканического происхождения земля — место обитания бесчисленного множества ядовитых змей. Одно из старинных преданий гласит, что правитель Кульхуакана, по имени Кошкоштли, отправляя ацтеков на новое место поселения, заявил с ехидной усмешкой: «В данном случае мы имеем дело не с людьми, а с воинственными и кровожадными маньяками. Вероятно, в Тисапане они все погибнут, будут съедены змеями, которых там нет числа». Но вышло как раз наоборот: не змеи уничтожили ацтеков, а ацтеки змей. Они просто стали отлавливать рептилий и употреблять их мясо в пищу. И скоро блюда из змей стали для индейцев подлинным лакомством. Затем изгнанники научились возделывать даже самую бесплодную на вид землю и стали добывать строительный камень в близлежащих каменоломнях.

А тем временем хозяева ацтеков из Кульхуакана решили использовать своих подданных в очередной войне с соседями в качестве наемных солдат. Свирепые ацтекские воины действовали на поле боя выше всяческих похвал. Враг был разбит, и кульхуаканцы праздновали победу. Однако, вместо искренней благодарности ацтекам за существенную помощь, правитель города вдруг силой изгоняет их из своих владений.

Для объяснения случившегося обычно ссылаются на две легенды. Первая из них наглядно изображена на одном из ацтекских рисунков: оказывается, после победы кульхуаканцы потребовали от своих наемников весомых доказательств тому, что они действительно убили в сражении многих врагов. А еще в ходе битвы ацтеки отрезали у всех мертвых вражеских воинов уши, и теперь они не без гордости вручили свои ужасные трофеи правителю Кульхуакана. Когда царь увидел эту груду отрезанных ушей, то пришел в неописуемый гнев и приказал выгнать вон из своих владений недавних союзников.

Другая легенда содержит еще более страшные детали. Она повествует о том, что после очередной победы над врагами Кульхуакана ацтеки попросили его правителя отдать в жены ацтекскому вождю одну из своих дочерей. В благодарность за активное участие ацтеков в только что закончившейся войне царь согласился удовлетворить их просьбу и отправил к ним юную принцессу. Но не успела девушка войти в отведенные ей дворцовые покои, как ацтекские жрецы схватили ее и принесли в жертву своему кровавому богу весны и растительности — Шипе-Тотеку. С бедной принцессы содрали кожу, в которую облачился один из жрецов, и затем устроили по этому случаю пышное торжество для всего ацтекского племени. На праздник пригласили и ничего не подозревавшего отца — правителя Кульхуакана. И вот в разгар пиршества при ярком свете факелов несчастный отец в одном из танцующих жрецов узнал свою дочь. Нетрудно вообразить, какова была его реакция при виде этого ужасного зрелища. Он думал, что прибыл на свадьбу дочери, а оказался на ее похоронах.

Ацтеки были изгнаны и бежали, спасаясь от преследователей, в болотистые заросли близ западного берега озера Тескоко.

Правдивы или нет эти легенды — сказать трудно, но есть здесь и один очевидный факт: уже тогда своими кровавыми обрядами и жестокостью ацтеки заметно отличались от других народов, живших в долине Мехико.

Поворотный момент в истории ацтеков наступил лишь тогда, когда они стали служить наемниками у самой могущественной державы Центральной Мексики — быстро растущего государства тепанеков со столицей в городе Аскапоцалько.

В 1325 (или в 1345) году странствующие и гонимые отовсюду ацтеки основали на пустынном острове озера Тескоко селение, превратившееся очень скоро в величественный город — Теночтитлан. Согласно преданию, главный бог ацтеков, Уицилопочтли, сказал однажды старейшинам и жрецам племени: «Идите туда, где растет кактус-теночтли, на котором вольно сидит могучий орел. Там вы должны остановиться, там вы должны встретить множество племен, и вашими стрелами, вашими щитами вы подчините их себе. Там будет ваш город Мехико-Теночтитлан, там орел расправит свои крылья, он ест змею и кричит». И ацтеки сделали все «по велению божию»: основали свою столицу на указанном месте, на острове, где на большом кактусе сидел орел и клевал змею.

Однако помимо воли богов у ацтеков имелись и сугубо практические соображения для выбора места своей будущей столицы: обилие рыбы и птицы в этой части озера Тескоко, подходящие условия для земледелия (система поливных грядок — «чинамп») и, наконец, несомненные удобства транспортных перевозок на лодках и плотах по связанным друг с другом озерам и каналам. Но самое главное, Теночтитлан был городом-убежищем, защищенным от врагов самой природой. Располагаясь посреди озера, он был почти неуязвим для вражеских нападений, а в будущем город стал опорой для завоевательных походов ацтеков на суше.

Вот каким увидел и описал Теночтитлан в 1519 году испанский конкистадор Эрнан Кортес: «Провинция, в которой находится этот крупный город, имеет форму почти правильного круга и охвачена кольцом высоких диких гор. Почти вся долина занята двумя крупными озерами. Одно озеро пресное, другое — соленое; столица Теночтитлан стоит на соленом озере. Город на воде имеет четыре входа — это каменные насыпи шириной в две длины копья. Город так же велик, как, например, Севилья или Кордова. Улицы его широкие и прямые как стрелы; на многих главных магистралях половину улицы образует мостовая, другую половину — канал, по которому плавают лодки. Улицы и насыпи во многих местах перерезаны поперечными каналами, через которые переброшены мосты из больших и прочных деревянных балок. В городе много рыночных площадей, где ведется постоянная и оживленная торговля. Одна из таких площадей больше, чем весь город Саламанка; она окружена аркадами, и ежедневно на ней собирается более шестидесяти тысяч людей — покупателей и продавцов. Здесь торгуют всевозможными продовольственными товарами, золотыми и серебряными украшениями, свинцом и оловом, ракушками и разноцветными птичьими перьями… балками для строительства домов, строительным камнем, самой разнообразной птицей — индейками, дикими утками, курами, попугаями, соколами, голубями, а также зайцами, оленями, собачьим мясом — словом, всем, что можно только себе вообразить в этом мире. В данном огромном городе много великолепно построенных языческих храмов. В храмах обычно живут жрецы, а в очень красивых святилищах установлены изображения божеств. Жрецы происходят из знатных семейств, одеваются в черные одежды и до заключения брака не стригут и не чешут волосы.

Для описания великолепия и деталей главного святилища города человеческий язык слаб. Это такое громадное здание, что на его территории, окруженной высокой стеной, вполне можно было бы построить город на тысячу жителей. Внутри вдоль стены тянутся комнаты, залы, коридоры, удобно обставленные помещения, в которых живут жрецы. В здании сорок хорошо построенных башен, на самую высокую из них ведет лестница из пятидесяти ступеней. Храм богато украшен; работа каменщиков и плотников так хороша, что лучше ее нет на целом свете. Стены расписаны изображениями чудовищ и идолов. В трех самых больших залах храма установлены искусно изваянные скульптуры, поражающие своими размерами. Самый большой, самый почитаемый идол покрыт кровью жертв. Изображения идолов больше человеческих размеров изготовляют из кукурузной муки и фруктов, склеиваемых человеческой кровью; в большие праздники эти изображения съедают. В городе мы видели множество больших и прекрасных дворцов, в них живут самые важные в стране люди, вассалы правителя Монтесумы, которые часть года проводят в столице. Вокруг дворцов разбиты великолепные цветники. Вдоль ведущих в город насыпей на высоте человеческого роста тянутся два длинных трубопровода; диаметр труб — два хороших шага. По глиняным трубам в город поступает пресная вода; вторая труба — запасная, чтобы подача воды не останавливалась во время чистки первой трубы. Вода из трубопровода поступает в резервуары, а оттуда на лодках развозится по каналам во все концы города. Жители ходят в приличной одежде и отличаются большим усердием, чем в других селениях, поскольку здесь находится резиденция правителя Монтесумы и многих важных господ, порядок в столице царит безупречный…»

Однако вскоре от всего этого великолепия не осталось и следа. В 1521 году тот же Кортес штурмом взял Теночтитлан и до основания разрушил его. А на руинах ацтекской столицы был воздвигнут город Мехико — центр вице-королевства Новая Испания.

Но вернемся к описанию главного города ацтеков. В центре его, у пересечения двух основных улиц, находился «священный квартал», окруженный стенами огромный четырехугольник, внутри которого, обрамляя главную площадь, стояли храмы важнейших богов, а также жилища жрецов и их слуг. Дворец же правителя ацтеков — «текпан» — располагался хотя и вблизи этого священного квартала, но не имел с ним прямой связи. В текпане, помимо личных покоев правителя (ацтекск. «тлатоани» — «оратор») и его многочисленных жен и наложниц, находились правительственные учреждения (суды, военный и государственный совет и т. д.), казармы охраны, арсенал, помещения для слуг, мастерские ремесленников, покои для приезжих, зернохранилище и кладовые для поступающей дани. Таким образом, «текпан» был центром политико-административной и экономической жизни всего государства.

В раннем периоде существования Теночтитлана им управлял верховный вождь мешиков-ацтеков Теноч, исполнявший, вероятно, и важнейшие жреческие функции. Он умер в 1370 году, и тогда жители Теночтитлана решили повысить статус своего города путем приглашения на местный трон более престижного правителя со стороны, который бы устраивал также и их хозяев-тепанеков. Последним ацтеки должны были (кроме военной службы) платить и довольно тяжелую дань. После долгих раздумий выбор ацтекских старейшин пал на Акамапичтли («Пучок Тростника»): его отец был мешикским вождем, а мать — принцессой из Кульхуакана. Так возникла династия правителей Теночтитлана, управлявшая страной вплоть до испанского завоевания. По сути дела, ее представители могли ссылаться на свое прямое происхождение от тольтеков-кульхуа, а следовательно, на свое право владеть почти всей Мексикой⁹. Но вначале ацтеки были не настолько сильны, чтобы открыто высказывать свои далеко идущие планы. В регионе в то время имелась куда более грозная и могущественная сила — Тепанекское царство. Правда, время работало явно в пользу ацтеков.

В 1426 году, после своего почти 63-летнего царствования, умер выдающийся правитель Аскапоцалько — Тесосомок. Он заметно преуспел в подчинении тепанекам многих областей Центральной Мексики; но его огромное царство пережило великого монарха всего на два года. Преемник Тесосомока, тиран и узурпатор трона Маштла — человек с явно садистскими наклонностями — не обладал ни умом, ни особыми военными и дипломатическими талантами. И первое, что он сделал, — это превратил вчерашних верных союзников — ацтеков в своих самых заклятых врагов. Маштла предательски заманил к себе в гости правителя Теночтитлана Чимальпопоку («Курящийся Щит») и приказал убить его. Данное преступление выглядит еще более отвратительно, если учесть, что Чимальпопока был внуком Тесосомока, а Маштла — младшим сыном тепанекского властителя, то есть налицо близкое кровное родство между убийцей и жертвой.

Тогда-то ацтеки и объявили войну тепанекам. Не полагаясь лишь на свои силы, они быстро нашли себе могучего союзника в лице государства Тескоко-Кульхуа, сильно пострадавшего в недавнем прошлом от агрессии тепанеков. Во главе тескоканской армии встал Несауаль-койотль («Одинокий Койот») — выдающийся философ, поэт, дипломат и полководец. Он же — единственный законный наследник престола в Тескоко. Ацтеков возглавил вновь избранный правитель Ицкоатль. В ряде решающих сражений союзники между 1429 и 1433 годами разгромили Аскапоцалько и поделили между собой богатое наследие тепанекского царства. Вскоре к ним присоединился еще один город-государство — Тлакопан (Такуба). И в Центральной Мексике появилась новая могущественная сила — «Тройственная Лига» в составе Тескоко, Теночтитлана и Тлакопана.

Этот триумвират, используя свои объединенные силы, сумел в короткий срок завоевать и обложить данью почти всю Мексику. В начале XVI века свыше 38 отдельных государств и областей вынуждены были платить Лиге большую дань, хотя и сохраняли при этом известную самостоятельность в вопросах внутреннего управления.

Чтобы удержать в подчинении другие, иногда и чуждые этнически, области, там устанавливались ацтекские гарнизоны, а за своевременным сбором дани следили специальные чиновники — «кальпишке». Что касается размеров ежегодно получаемой ацтеками дани (зафиксированной с пунктуальной точностью в так называемом «Перечне дани» — документе доиспанской эпохи), то в целом в Теночтитлан привозилось до 18 000 тонн пищевых продуктов в год. Этого было достаточно для того, чтобы прокормить все население ацтекской столицы (около 200 тысяч человек) в течение полутора-двух лет.

Верховного правителя — тлатоани — выбирали специальные выборщики. Круг их был очень ограничен, и все они принадлежали к слою высшей ацтекской аристократии. Они же назначали и четырех ближайших советников царя. Но, хотя это действительно были выборы, все избираемые кандидаты происходили из одной и той же семьи: правитель и четыре его помощника являлись близкими родственниками. Именно из этой четверки и выбирался следующий монарх.

Тем не менее вся полнота административной, политической, военной и религиозной власти находилась в руках избранного на трон правителя. Будущий тлатоани должен был показать свою доблесть на полях сражений. Он обязан был также хорошо говорить — недаром даже его титул, «тлатоани», означал «оратор». Кроме того, будущий монарх должен был глубоко разбираться в вопросах религии и философии.

Опорой царя внутри страны и вне ее была армия: профессиональные воины, общинное ополчение и военные рыцарские ордена — «Орден Орла» и «Орден Ягуара». Последние готовили для государства храбрый и опытный офицерский корпус. Кроме того, все вассальные города, области и провинции в случае необходимости предоставляли в распоряжение правителя Теночтитлана определенное число своих воинов. Войска состояли из отдельных подразделений — легионов или полков, каждый из которых насчитывал 8 тысяч солдат. Внутри легиона имелись более мелкие деления — числом до двадцати: каждое со своим штандартом или знаменем.

С детских лет ацтеки проходили серьезную физическую и военную подготовку, превращаясь с годами в храбрых и выносливых воинов. Однако на поле боя главная их забота состояла не в том, чтобы убить врага, а взять как можно больше людей в плен для принесения их в жертву ненасытным богам Теночтитлана.

Законодательная система в государстве ацтеков была достаточно строгой и эффективной. Каждый город или крупное селение имели своего главного судью, назначаемого лично тлатоани. Под началом судьи находился суд из трех человек. Взяточничество в бюрократических кругах наказывалось смертью. Такая же серьезная кара грозила и за другие серьезные преступления: воровство, изменения границ земельного участка, пьянство, прелюбодеяние и др.

Ацтекская религия оказалась необычайно сложной в том, что касается высших сил, которые создали мир и управляют им, и довольно простой и суровой в отношении самого человека, в его земной и загробной жизни. По представлениям местных мудрецов, главными богами — творцами вселенной — была божественная пара, олицетворявшая мужское и женское начало: Ометекухтли — «Господин Дуальности» и Омесихуатль — «Жена Господина Дуальности». Однако сами они не создавали мир непосредственно. Просто они породили четырех божеств, которые и занялись столь важной работой. Это — божества четырех сторон света, и первоначально они были, вероятно, олицетворением основных сил природы. Со временем они слились с племенными богами и культурными героями. Одним из самых важных среди них был бог ветра и знаний, покровитель ремесел и искусств — Кецалькоатль («Пернатый Змей»). Затем шел «Черный Тескатлипока» («Дымящееся Зеркало») — божество ночи и мрака, а также бог войны у части племен индейцев науа.

В эту группу богов-творцов со временем был включен и главный племенной бог ацтеков — Уицилопочтли, покровитель войн и сословия воинов в целом. Процесс сотворения вселенной этими божествами-созидателями оказался мучительным и долгим. По убеждениям ацтеков, мир создавался уже пять раз и разрушался четырежды. Каждый из этих периодов получил название «Солнце».

В течение первого «Солнца» на Земле обитали гиганты, не знавшие еще земледелия и добывавшие средства к существованию только собиранием съедобных плодов и растений. Как сообщают легенды, по прошествии 676 лет бог ночи и мрака Тескатлипока превратился в гигантского ягуара и сожрал всех гигантов, так что в мире не осталось ни одного живого человеческого существа.

Во время второго «Солнца» правил бог ветра Кецалькоатль. Он сотворил нового человека, потомки которого жили на земле 364 года. Затем разразилась ужасная буря, и штормовой ветер сдул с поверхности почти всех людей. Спаслись лишь немногие, да и те превратились в обезьян.

Третье «Солнце» находилось под патронажем бога дождя Тлалока. Длился этот период, согласно преданиям, 312 лет и закончился огненным дождем, упавшим с небес и уничтожившим почти все живое. Уцелевшие люди превратились тогда в птиц.

Четвертое «Солнце» также завершилось всемирной катастрофой — гигантским наводнением, в результате которого несколько выживших человеческих существ превратились в рыб. Весь мир погрузился тогда во мрак. Исчезло солнце. Не было людей, животных и птиц. Не шумели листвой деревья. Не радовали глаз яркие краски цветов.

И тогда в дело опять решили вмешаться боги. Они собрались на совет в Теотихуакане и задумали создать новое солнечное светило. Разложив большой костер, боги попросили одного из уважаемых и могущественных божеств, Текусистекатля, броситься в пламя и превратиться затем в солнце. Текусистекатль подошел к костру, но, почувствовав великий жар, исходивший от огня, испугался и убежал. Тогда повелители ацтекского Олимпа обратились с такой же просьбой к Нанауацину — маленькому и жалкому божку, все тело которого было испещрено язвами от проказы. «Ну теперь настала твоя очередь, Нанауацин», — сказали они ему. И тот, собрав все свои силы, без колебаний кинулся в огонь и мгновенно сгорел там. Когда это увидел трусливый Текусистекатль, он устыдился своей прежней слабости и тоже храбро шагнул в пламя костра. И вот на востоке появилось новое яркое солнце (в него превратился Нанауацин), а его менее решительный спутник, Текусистекатль, стал луной.

Однако окончательно еще ничего не было решено. Солнце застыло на одном месте и не двигалось по небосклону. «Почему же ты неподвижно?» — спросили его боги. «Я нуждаюсь в новых жертвоприношениях», — ответило им светило. И тогда остальные боги, один за другим, бросились в огонь, и лишь после этого солнце пришло в движение.

Именно этому мифу суждено было впоследствии стать одним из самых важных факторов в жизни ацтекского общества. Солнце могло двигаться по небесной сфере только благодаря крови жертв — сначала богов, а потом и обычных людей.

Последним периодом — пятого «Солнца» — был тот, при котором жили сами ацтеки. Человечество пятого «Солнца» вновь было сотворено богом Кецалькоатлем. Для этого он вынужден был спуститься в подземное царство смерти — Миктлан, чтобы достать там драгоценные кости предков. На пути к достижению этой цели «Пернатый Змей» должен был испытать множество трудностей и тягот. Повелитель преисподней, Миктлантекухтли, заманил благородного бога в глубокую яму-ловушку, где Кецалькоатль и умер. Однако с помощью волшебства он сумел воскреснуть, добыть нужные кости и принести их в Тамоанчан — «рай для богов». Там их тщательно перемолола в порошок богиня по имени «Женщина-Змея» и уложила в специальную корзинку, щедро украшенную золотом и драгоценными камнями. Затем на сцене вновь появился Кецалькоатль. Он проткнул острым шипом акации свою плоть и окропил костный порошок кровью, а затем, вместе с пятью другими богами, стал поститься до тех пор, пока из смеси крови и костного порошка не появился первый человек.

Кецалькоатль сумел дать человечеству новый источник жизнеобеспечения — высокоурожайный маис. Ранее это чудесное растение было спрятано под землей и тщательно охранялось волшебными муравьями. Но «Пернатый Змей», превратив себя в муравья, сумел обмануть бдительность многочисленных стражей и тайно вынес зерна маиса на поверхность земли, отдав их людям. Но это пятое «Солнце» также должно в конце концов прекратить свое существование. Его «закату», по преданию, будут предшествовать всеобщий голод и наводнения, а потом с небес спустятся страшные чудовища и пожрут весь род людской.

Точную дату этой катастрофы назвать не мог ни один жрец. Но все знали, что она должна была произойти в конце очередного 52-летнего календарного цикла. Именно поэтому ацтеки, когда подобный цикл близился к завершению, приходили в страшное волнение, ожидая неизбежного конца света и своей гибели.

По всей стране накануне наступления нового 52-летнего цикла тушились огни. Люди прятались в своих домах, наглухо закрыв двери, и сидели там, дрожа от страха, до тех пор, пока в полной темноте жрецы, принеся человеческую жертву всемогущим богам, зажигали новый огонь. Лишь после этого люди окончательно убеждались в том, что солнце победило мрак и мир вновь спасен по крайней мере на следующие 52 года.

Центральная Мексика, с ее высокими горными хребтами, каменистыми плоскогорьями и глубокими долинами, всегда была зоной повышенного риска, где на головы индейцев периодически обрушивались сильнейшие землетрясения, извержения вулканов, засухи и наводнения. Полные удушающих испарений джунгли, выжженные солнцем каменистые нагорья, где днем палит зной, а ночью замерзает вода, грозные вулканы, частые разрушительные землетрясения, хищные звери и ядовитые змеи — такова была среда, в которой обитали жители Мексики. Стоит ли удивляться, что и религия людей, живших задолго до прихода европейцев в столь сложном природном окружении, была окрашена глубоким пессимизмом — недоверием к будущему и страхом перед настоящим. Общий страх ацтеков перед разгулом стихий постоянно поддерживали жрецы, по утверждениям которых конец мира мог наступить в любой момент. И только щедро одаряя богов и совершая в нужное время соответствующие ритуалы, можно было отодвинуть грозящую катастрофу еще на какое-то время.

Не случайно даже самые знатные лица в правящих кругах Тройственной Лиги не могли скрыть своего страха перед грядущей судьбой. Так, властитель Тескоко Несауалькойтль писал в XV веке:

Неужели правда, что мы живем на земле?На земле мы не навсегда, лишь на время.Даже яшма дробится, даже золото плавится.Даже перья птицы кецаль рвутся.На земле мы не навсегда, лишь на время.

Самым важным правилом в жизни древнего мексиканца было выбрать для каждого дела подходящий момент. Но мир у ацтеков существовал под знаком постоянных конфликтов между многочисленными богами. Значит, необходимо было точно установить, какой месяц, день и даже час находится под контролем какого бога. Для этой цели изобрели два вида календаря: гражданский (он же солнечный), состоявший из 18 месяцев по 20 дней в каждом и 5 дополнительных («несчастных», «плохих») дней, и ритуальный (он же лунный), состоявший из 260 дней (13 месяцев по 20 дней).

Каждые 52 года одни и те же дни ритуального и гражданского календарей совпадали. Поэтому все время делилось у ацтеков на циклы по 52 года. При пользовании их календарем можно было установить день события точно в пределах 52-летнего цикла, но нельзя было сказать, в каком именно из этих циклов имело место данное событие. Можно вообразить себе ацтекского летописца, говорящего о вступлении на престол очередного тлатоани в 68 году, без уточнения, было ли это в 1268,1368 или 1468 годах.

Каждый день в календаре был отмечен знаком определенного бога, качества и черты характера которого могли повлиять в ту или иную сторону при осуществлении человеком задуманного в этот день дела.

Наиболее действенным способом, каким простой смертный мог повлиять на богов, — это удовлетворение пищей всех обитателей ацтекского Олимпа, и прежде всего бога Солнца. А самой любимой пищей последнего была, как известно, человеческая кровь.

Священная миссия ацтеков всегда заключалась в том, чтобы обеспечить Тонатиу-Солнце именно такой «пищей». Поэтому высшая доблесть ацтекского воина в бою состояла не в том, чтобы убить врага, а в том, чтобы взять его в плен и отправить затем на жертвенный алтарь Теночтитлана. Все пленники без исключения приносились со временем в жертву богам.

В одной из наиболее торжественных церемоний ацтеки выстраивали пленников перед фасадом главной храмовой пирамиды — «теокалли» и заставляли танцевать в честь богов. В ходе этой ужасной церемонии будущим жертвам давали какую-то разновидность наркотического напитка, чтобы притупить их чувства и подавить волю к сопротивлению.

На плоской вершине пирамиды их ждали жрецы. Четыре служителя культа в черных длинных мантиях, заляпанных засохшей кровью, хватали жертву за руки и за ноги и валили спиной на каменный алтарь, где пятый, главный жрец, разрезал грудь пленника обсидиановым ножом и вырывал еще трепещущее сердце.

Ужасающее воздействие этой церемонии на европейцев описывает участник завоевания Мексики конкистадор Берналь Диас дель Кастильо. Речь идет о принесении в жертву богу войны Уицилопочтли испанцев, попавших в ацтекский плен после неудачного для них штурма Теночтитлана. «Звучал мрачный барабан Уичилобаса (Уицилопочтли. — В.Г.) и многие другие раковины и дудки и инструменты наподобие труб, и звук их был ужасен. Все мы обратили свои взоры на высокую пирамиду, где находился этот унылый оркестр, и увидели там наших товарищей, которых они (ацтеки. — В.Г.) пленили, когда разгромили Кортеса. Бедняг волокли силой по ступеням храмовой лестницы, чтобы принести их в жертву. Когда они достигли небольшой площадки перед святилищем, в котором находились мерзкие индейские божества, мы разглядели, что многим из пленников воткнули в волосы перья и дали в руки предметы, напоминающие веера. Потом их заставили танцевать перед Уичилобасом, а когда танец закончился, пленников повалили на спину на узкие камни, приготовленные для жертвоприношения, и каменными ножами рассекли им грудь и, вырвав еще трепещущие сердца, вручили их стоящим там идолам. Затем индейцы сбросили тела жертв вниз по лестнице, и индейские „мясники“, уже ожидавшие их, отрубили у трупов руки и ступни ног… В той же самой манере они приносят в жертву богам и всех других и едят руки и ноги убитых, предлагая их сердца и кровь своим идолам».

Особо храбрые воины-пленники иногда получали крохотный шанс спасти свою жизнь. Пленника привязывали длинной веревкой к столбу, ставили на специальный плоский камень вроде небольшой круглой платформы и давали в руки в качестве единственного оружия простую дубинку, с которой он должен был вступить в смертельный бой с четырьмя хорошо вооруженными ацтекскими воинами, облаченными в защитные доспехи, со щитами и деревянными мечами, края которых заканчивались острейшими обсидиановыми или кремневыми лезвиями. Возможности соперников, даже в отличие от римских гладиаторских сражений, были столь неравны, что пленник в конце концов погибал. По преданию, лишь один раз храбрейший воин Тлахуиколь, родом из Тлашкалы, сумел убить своей дубинкой всех нападающих и получил в итоге свободу.

Человеческие жертвоприношения — это та самая черта ацтекской культуры, которая вызывала наибольшее негодование у испанцев и других европейских завоевателей и в конечном счете послужила для конкистадоров веским моральным доводом в пользу сокрушения ацтекской державы и перехода ее владений под власть испанского короля.

Однако следует отметить, что если рассуждать с позиций чистой логики, то едва ли можно найти какое-либо принципиальное различие между католическими инквизиторами, которые во имя чистоты веры сжигали еретиков на кострах, спасая якобы их души, и ацтекскими жрецами, которые приносили в жертву пленников, чтобы отправить их души в рай, а кровью и сердцами их напитать богов, дабы уберечь от гибели вселенную.

В 1519 году, когда отряд Эрнана Кортеса высадился на побережье Мексики, ацтекский трон занимал Монтесума Второй Шокойоцин. Его единодушно избрали на пост тлатоани Теночтитлана в 1502 году, отдав ему предпочтение перед другими претендентами благодаря выдающимся личным качествам будущего монарха. И действительно, еще задолго до этих выборов Монтесума достойно выступал в ролях военачальника, дипломата, философа и жреца.

В первые годы своего царствования Монтесума лично принимал участие в бесконечных войнах, которые вели ацтеки за расширение границ своей державы или за поддержание в ней спокойствия и порядка. Он всегда шел в бой во главе своих храбрых дружин, и удача неизменно сопутствовала ему. Так, после серии блестящих побед над миштеками и сапотеками в горах Оахаки ему удалось захватить до 12 тысяч пленных и богатую добычу. Победоносные ацтекские знамена видели и в таких далеких краях, как Гондурас и Гватемала, Сальвадор и Никарагуа. Эти завоевательные походы в целом были успешными, а границы ацтекской империи расширились так, как ни в одно из предшествующих царствований.

Не был равнодушен молодой тлатоани и к внутренним делам своего государства. Он внес ряд важных изменений в судебное дело и тщательно следил за соблюдением законов, строго наказывая нарушителей. У него была привычка, переодевшись, тайно обходить улицы столицы для знакомства из первых рук с общей обстановкой и настроениями горожан.

Монтесума щедро вознаграждал всех своих подданных за верную службу. Много забот доставляли ему и новые грандиозные строительные проекты по благоустройству Теночтитлана: сооружение и обновление многочисленных храмов, строительство акведука для снабжения города хорошей питьевой водой и приюта для солдат-инвалидов.

Но современники знавали и совсем другого Монтесуму — надменного, упрямого и жестокого монарха, подлинного деспота, который без малейших колебаний заливал кровью восстававшие против ацтекского ига города и селения и регулярно отправлял десятки тысяч несчастных пленников под обсидиановые ножи жрецов Теночтитлана. Он построил себе дворец, украсив его с такой поразительной роскошью, какую не могли позволить себе все предшествовавшие ему правители, вместе взятые.

Он перестал появляться перед народом. Во дворце ему могли прислуживать только отпрыски самых знатных фамилий, да и то они ходили босые, смиренно опустив глаза. Он многократно увеличил тяжесть налогов и даней, особенно с покоренных провинций, что вызывало активное сопротивление местных племен и народов, выливавшееся в постоянные восстания и мятежи.

Империя ацтеков с большим трудом удерживалась пока на плаву, но любая роковая неожиданность могла привести ее к быстрому и окончательному краху. Однако, сидя в своей неприступной островной столице, тлатоани с презрением отмахивался от всех признаков надвигающейся беды. Он по-прежнему предпочитал жить в праздности и роскоши, вполне полагаясь на силу своих грозных легионов.

По сообщениям летописцев, Монтесума имел некое подобие гвардии из 200 знатных юношей, размещенных в специальных казармах позади его покоев. Лишь некоторые из них имели право непосредственно говорить с монархом. Когда же они входили в царские палаты, то должны были снимать свои богато украшенные плащи и облачаться в грубые рубища. То же самое относилось и ко всем правителям и сановникам, приходившим во дворец на аудиенцию.

Тлатоани ел всегда один. На полу большого зала, устланного циновками, раскладывали сотни разнообразных блюд. Иногда Монтесума сам, а чаще его домоправитель, указывал прислуге на блюда, предпочитаемые монархом в этот раз. Кроме кушаний из домашней птицы, подавалась дичь из отдаленных лесных краев и рыба, резвившаяся может быть за день-два до того в Мексиканском заливе! Благородные слуги подавали императору блюда, а потом уступали свои места девушкам, избранным за ловкость и красоту в царские прислужницы. Во время трапезы особа тлатоани скрывалась от взоров присутствующих за ширмами из резного дерева с позолотой. Он сидел на подушке, и обед подавался ему на низеньком столике, покрытом тонкой хлопчатобумажной скатертью, в великолепной глиняной посуде, изготовленной в Чолуле. Монтесума имел и золотой сервиз, употреблявшийся лишь в самых торжественных случаях. В повседневной жизни обеденная (т. е. глиняная) посуда два раза подряд к столу не подавалась, а становилась после окончания трапезы собственностью слуг.

Зал освещался с помощью факелов, сделанных из какого-то смолистого дерева с приятным запахом. Утолив свой голод, Монтесума умывался водой, подаваемой в серебряной чаше одной из девушек-прислужниц. То же самое делалось и перед едой. Потом подавали трубки из полированного дерева, и он, с их помощью, то через ноздри, то ртом, вдыхал ароматный дым травы, называемой «табак», смешанной с благовониями. И пока монарх наслаждался курением, его развлекали своим искусством скоморохи и акробаты, которых при дворе была целая группа.

Иногда Монтесума забавлялся со своими шутами. Он даже говорил, что их речи часто бывают поучительнее слов самых мудрых людей, поскольку они не боятся говорить истину. Любил он также слушать музыку и пение, в котором восхвалялись подвиги ацтекских воинов и вождей. Для прочих развлечений у тлатоани имелся птичник, заполненный разными видами местных пернатых — от прибрежных болотных фазанов до горных орлов. И было там столько птиц, что для ухода за ними требовалось 600 человек. Был во дворце и зоопарк, где кроме всех видов диких животных, известных в пределах империи, находились, как говорят очевидцы, «уроды, мужчины и женщины, одни — калеки, другие — карлики, третьи — горбуны». Эти здания и клетки для зверей и птиц были окружены тенистыми садами и цветниками, что придавало всему дворцовому ансамблю волшебный, чарующий вид.

Однако с годами все эти развлечения и пышное великолепие дворца перестали удовлетворять Монтесуму. Его все больше охватывало чувство внутреннего беспокойства и ощущение призрачности, мимолетности своего богатства, могущества и славы. Тлатоани был глубоко суеверным человеком. Он постоянно жил в предчувствии неминуемой беды. И, казалось бы, все вокруг предсказывает ее скорый приход. Так, за последние 15 лет правления Монтесумы случилось два солнечных затмения — знак несчастья, по повериям ацтеков. В 1516 и 1518 годах на небе появились две кометы и произошло сильнейшее землетрясение. А в 1510 году в течение нескольких ночей на востоке стоял огненный столб. Все это будоражило воображение императора, доводило его до болезненного исступления, заставляло с повышенным интересом внимать предсказаниям колдунов, астрологов и прорицателей. Но их пророчества звучали как смертный приговор: «Твоя власть, тлатоани, продлится недолго, она будет захвачена неизвестными людьми».

Самое ужасное, что Монтесума так и не мог понять, откуда же грозит ему эта смертельная опасность. Да, недавно покоренные города и провинции часто пылают огнем опасных мятежей и восстаний, но у него, слава богам, пока хватает воинов для усмирения любого бунтовщика. Не удается сломить силой упорное сопротивление гордых горцев из Тлашкалы и вооруженных бронзовыми секирами тарасков, но и на них со временем найдется управа: блокада, хитроумные интриги и заговоры, династические браки, наконец — здесь будут хороши все методы и средства.

Однако больше всего беспокоили всесильного правителя смутные слухи, приносимые из дальних мест торговцами, о появлении на восточном побережье каких-то странных людей с белой кожей и длинными бородами, приплывших в больших деревянных лодках, похожих на самые высокие дома индейцев.

Затем, в год «12-Дом» по ацтекскому календарю и в шестнадцатый год царствования Монтесумы (1518 г.), пришли посланцы с побережья Атлантики, принесшие прямые сведения о белых бородатых людях: те появились, как и прежде, с востока, из голубых просторов океана, на больших деревянных лодках, легко передвигающихся по морским волнам. Они владели оружием, изрыгающим дым и огонь и убивающим на большом расстоянии. Они восседали на спинах странных четырехногих животных, напоминающих очень больших оленей. И эти чужеземцы везде требовали золота. У берегов Мексики появилась флотилия Хуана де Грихальвы (1518 г.), прибывшая с Кубы для обследования мексиканского побережья.

Монтесума приготовился к самому худшему. Но боги Теночтитлана выручили его и на этот раз: бородатые пришельцы, наменяв на свои товары какое-то количество золота, исчезли в морских далях так же неожиданно, как и появились. Наступило временное затишье. Однако тлатоани так и не мог найти полного успокоения. Он с тревогой ожидал новых напастей с востока, со стороны восхода солнца, где о прибрежные скалы Юкатана с неумолкающим гулом разбиваются тяжелые морские валы.

А на пороге стоял уже апрель 1519 года, и флотилия Эрнана Кортеса уже приближалась к мексиканским берегам. Жить Монтесуме оставалось чуть больше года.

30 июля 1502 года знаменитый мореплаватель Христофор Колумб (итальянец на службе у испанских королей), в который уже раз отправившись искать счастья за просторами Атлантического океана, открыл еще один клочок суши. Это был остров Гуанаха, расположенный близ северного побережья Гондураса. Сам того не ведая, великий «адмирал моря-океана» оказался буквально в двух шагах от тех сказочных и богатых стран, увидеть которые он так долго мечтал во время своих многолетних скитаний. Прямо на запад от обнаруженного острова, в какой-нибудь сотне километров, находились цветущие торговые центры майя Нито и Нако¹⁰, куда стекались товары с доброй половины Центральной Америки. А дальше, на север, лежала обширная и многолюдная страна, жители которой построили в девственных джунглях каменные города, изобрели точнейший календарь и стройную систему иероглифической письменности за полторы тысячи лет до появления европейцев.

Но Колумб повернул в противоположную сторону — на юг и, медленно плывя вдоль Центральноамериканского побережья, с каждой пройденной лигой (испанская лига равна 5,6 км) удалялся от объекта своих мечтаний — богатой чужеземной страны с высокой культурой. И если бы не одна случайная встреча на перекрестке морских дорог, мы так, вероятно, никогда бы и не узнали, что первым европейцем, увидевшим индейцев-майя, был сам первооткрыватель Нового Света.

Впрочем, предоставим слово летописцу, с протокольной точностью запечатлевшему это незаурядное событие. Неподалеку от острова Гуанаха, пишет Бартоломе Колумб — брат знаменитого путешественника, «мы встретили индейскую ладью, большую как галера, шириной в восемь шагов, сделанную из одного лишь ствола. Она была нагружена товарами из западных областей… Посредине ладьи стоял навес из пальмовых листьев, …который защищал тех, кто находился внутри от дождя и морских волн. Под этим навесом разместились женщины, дети и весь груз. Люди, находившиеся в лодке, хотя их было двадцать пять человек, не стали защищаться от преследовавших их шлюпок. Поэтому наши захватили ладью без борьбы и привели всех на корабль, где адмирал вознес всевышнему благодарственную молитву за то, что без всякого ущерба и риска для своих он узнает о делах этой земли».

Испанцев поразило все: и размеры индейского судна, и численность его экипажа, и то, что туземцы держались независимо и смело. Но особое удивление вызвали их одежда и внешний вид: стройные люди с невозмутимыми лицами, в изящных, белых, с яркими цветными вышивками рубахах, плащах, набедренных повязках и юбках из хлопчатобумажной ткани, прикрывавших их бронзовые тела, были так непохожи на полуголых обитателей Антильских островов, встречавшихся до сих пор европейцам.

Многие испанские авторы XVI–XVII веков (Овьедо, Эррера, Бартоломе Колумб и др.) приводят в своих трудах обширный список товаров, обнаруженных в ладье майя: кипы тонких хлопчатобумажных тканей, медные топорики и колокольчики, бобы какао, кинжалы из кремня, деревянные мечи с лезвиями из тонких и острых пластин обсидиана, маис (кукуруза) и многие другие вещи. Видимо, ладья совершала обычный торговый рейс из приморских городов Табаско или Кампече (на побережье Мексиканского залива) в Гондурас, вокруг всего Юкатанского полуострова. Во всяком случае, капитан индейской ладьи во время беседы с Колумбом часто показывал рукой на запад и повторял, что происходит из земли «Майям», то есть что он и члены его экипажа — майя.

Девять лет спустя, в 1511 году майя вновь встретились с таинственными бородатыми чужеземцами, но уже при иных, более драматических обстоятельствах. «Первыми испанцами, приставшими к Юкатану, — пишет епископ Диего де Ланда, — были, как говорят, Херонимо де Агиляр, родом из Эсихи (городок в Испании. — В.Г.) и его спутники. Во время беспорядков в Дарьене (Панама. — В.Г.) в 1511 году они сопровождали Вальдивию, отправившегося на каравелле в Санто-Доминго (испанская колония на острове Гаити. — В.Г.), чтобы дать отчет о том, что происходило (среди конкистадоров в Дарьене. — В.Г.), адмиралу и губернатору, а также чтобы отвезти 20 тысяч золотых дукатов пятины короля. Эта каравелла приблизилась к Ямайке и села на мель… где и погибла. Спаслось не более двух десятков человек, которые с Вальдивией сели в лодку без паруса, с несколькими плохими веслами и без каких-либо припасов. Они плавали по морю 13 дней, и после того как около половины умерло от голода, они достигли берега Юкатана в провинции, называемой Майя».

Выбравшись на берег, они попали в руки одного из местных вождей — человека грубого и жестокого. И в первый же день по его приказу Вальдивию и четвертых других испанцев принесли в жертву богам и съели на пышном варварском пиршестве.

«А меня, — вспоминает Херонимо де Агиляр, — и шестерых моих товарищей оставили в деревянной клетке до другого ближайшего праздника, для того чтобы нас откормить и украсить нашим мясом торжественную трапезу. Убедившись в том, что наш конец не за горами, мы решили попытаться каким-то образом спасти свои жизни и, сломав клетку, бежали через кустарник, никем не увиденные. Бог оказался милостивым к нам, и, хотя мы чуть не умерли от усталости, нам удалось встретить другого правителя — смертельного врага того, от которого мы убежали». Ах Кин Куц — правитель города Шаман-Сама, хотя и даровал испанцам жизнь, превратил их в своих рабов и заставил выполнять самую тяжелую и грязную работу.

Чужеземцы быстро теряли силы и один за другим сходили в могилу. Наконец, в живых осталось только двое: Херонимо де Агиляр, впоследствии присоединившийся к войску Кортеса в 1519 году, и Гонсало Герреро, который убежал на юг, в провинцию Четумаль, где вскоре стал главным военным советником при местном вожде Начан Кане, женился на его дочери и принял языческую веру своих покровителей.

В начале 1517 года с Кубы отправилась на запад экспедиция во главе с доном Франсиско Эрнандесом Кордовой, который, по словам испанского летописца XVI века Бартоломе де Лас Касаса, «был человеком очень смелым, рассудительным и весьма ловким, всегда готовым ловить и убивать индейцев». Цель его плавания как раз и состояла в том, чтобы привезти новых рабов для испанских плантаций и рудников в Вест-Индии. На борту трех небольших кораблей находилось 110 солдат и матросов. Однако внезапно разыгравшаяся буря отбросила эскадру далеко к югу от намеченного курса. И вот, в воскресенье, 23 февраля 1517 года Кордова увидел перед собой желтые известняковые утесы побережья Юкатана.

Таким образом, Кордова и его спутники оказались первыми из европейцев, которые по своей доброй воле высадились на каменистую мексиканскую землю. Повсюду видны были города и селения, возделанные поля маиса и фруктовые сады. «В Кампече, — пишет Диего де Ланда, — испанцы нашли здание в море, недалеко от земли, квадратное и все ступенчатое; на его вершине находился идол с двумя свирепыми животными из камня, которые пожирали его бока, и длинная толстая каменная змея, глотающая льва; эти животные были покрыты кровью жертв».

По словам Лас Касаса, «испанцы провели там три дня и были не меньше поражены при виде каменных домов и вообще всего увиденного, чем индейцы при виде их бород, одежды и белой кожи».

Выменивая у местных индейцев за всякую мелочь продовольствие и украшения из низкопробного золота, Кордова упорно стремился узнать, где можно найти побольше этого драгоценного металла. Но майя не понимали, чего хочет от них странный чужеземец: своего золота здесь никогда не было, а те немногие безделушки, которые сюда попадали, привозились издалека — из Центральной Америки (Коста-Рики, Никарагуа, Панамы).

Распаленное же воображение конкистадоров рисовало им несметные богатства, явно скрытые где-то поблизости, и они плыли вдоль юкатанского побережья все дальше и дальше на юг. Через несколько дней на их пути встретился большой и многолюдный город Чампотон. Вооруженные до зубов испанцы во главе с самим Кордовой высадились на берег, где их настороженно встретила огромная толпа местных жителей с копьями и палицами в руках. Правда, в первый момент открытого столкновения не произошло, поскольку испанцы попросили разрешения всего лишь пополнить запасы пресной воды. Но вскоре правитель города Моч Ковох понял, что отнюдь не вода интересует здесь бородатых пришельцев.

На утро следующего дня испанский лагерь, наскоро сооруженный почти у кромки прибоя, был окружен отрядами майяских воинов. «И вот разъярившиеся индейцы с луками, стрелами и щитами, которые были у них в форме полумесяцев и украшены золотом, — пишет Лас Касас, — бросаются изгонять чужеземцев, сопровождая атаку звуками трубы, звоном колокольчиков и дикими криками. Испанцы не в состоянии выносить этот крик и, полагая, что обнаженных индейцев одолеть будет нетрудно, выходят им навстречу во главе с Франсиско Эрнандесом Кордовой, который… был человек… не робкого десятка, и вступают с ними в бой. Четыре часа сражались те и другие с немалой отвагой: испанцы рубили мечами, кололи копьями, вспарывали индейцам животы, поражали их из арбалетов, и поле было усеяно мертвыми индейцами, но остальные не сдавались, а продолжали разить испанцев своими стрелами. Стоило одному из испанцев выйти вперед без щита, как его немедленно поразили стрелы в живот, и он тут же умер; а когда другой, стремясь доказать свою храбрость, вылез вперед, они убили и его, и вскоре почти все испанцы были ранены. Увидев, что дело плохо, они стали отступать к своим шлюпкам… а индейцы с криками и воплями их преследовали, нанося им новые и новые раны; поскольку же на берегу было очень вязко и шлюпки чуть не потонули в грязи, да к тому же раненые едва передвигались… то прошло немало времени, пока им удалось отчалить. Всего там полегло 20 испанцев, а предводитель и остальные уцелевшие вернулись на корабли полумертвыми; еще бы несколько минут, и ни один бы не унес оттуда ноги».

Это был настоящий разгром. Из 110 солдат и матросов Кордовы 20 погибло, 2 попали в плен и их принесли в жертву богам майя, а 50 человек получили тяжелые ранения. С большим трудом на двух уцелевших кораблях экспедиция вернулась на Кубу, где Кордова вскоре умер от полученных в Чампотоне ран.

Но дело было сделано. Слух о богатых землях и многолюдных городах, лежащих всего в сотне километров к западу от Кубы, мгновенно разнесся по острову, и когда тщеславный губернатор дон Диего Веласкес объявил о подготовке новой экспедиции в страну майя, желающих оказалось более чем достаточно.

В апреле 1518 года из порта Сантьяго-де-Куба отправилась к берегам Юкатана целая флотилия из четырех хорошо оснащенных кораблей с двумя сотнями солдат и матросов на борту. Начальником экспедиции Веласкес назначил своего дальнего родственника Хуана де Грихальву. Инструкции губернатора были строги и недвусмысленны: на новых землях колоний не основывать и боевых действий не вести, поскольку главная цель данной экспедиции — разведка, обследование побережья вновь открытой страны и налаживание торговли с ее обитателями.

После нескольких дней плавания флотилия Грихальвы благополучно добралась до острова Косумель, отдаленного от материка лишь узким проливом. Увидев большое селение с каменными храмами и пирамидами, испанцы поспешили высадиться на берег. Их ждала толпа местных жителей во главе с вождем и верховным жрецом. Последовал традиционный обмен приветствиями (причем Грихальва пользовался услугами переводчика-майя, увезенного на Кубу год назад людьми Кордовы). «Затем индейцы, — отмечает Лас Касас, — поднесли в дар командующему больших кур, которых мы зовем зобатыми, и несколько тыквенных сосудов с пчелиным медом, а командующий дал им всякие кастильские вещицы — бусы, бубенчики, гребни, зеркальца и прочие безделки и спросил через переводчика, нет ли у них золота для продажи и обмена на эти товары, ибо так уж повелось, что у испанцев изложение Священного Писания неизменно начинается с этого вопроса и он служит главным предметом проповедей… Никогда не пеклись наши соотечественники ни о чем ином, кроме золота; и индейцы усвоили, что золото — единственная забота христиан, предел их вожделений, причина их прибытия в эти края и всех их трудов и странствий».

В ответ на настойчивые просьбы Грихальвы майя принесли несколько украшений из низкопробного золота: больше в селении не оказалось. И разочарованные испанцы отправились дальше — туда, где в сиреневой дымке моря маячили крутые скалы мыса Каточ. «Мы плыли вдоль берега день и ночь, и еще день до захода солнца, — вспоминает участник экспедиции Хуан Диас, — прежде чем увидели город настолько большой, что даже Севилья не была по сравнению с ним красивее и больше. Кто-то увидел там очень высокую башню. На берегу собралась огромная толпа индейцев, которые размахивали двумя флагами, давая нам знак приблизиться к ним. Но командующий не захотел этого».

Скорее всего Хуан Диас описывает древний майяский город Тулум (Сама) на восточном побережье Юкатана, к югу от острова Косумель. Этот город был основан, по данным археологии, еще в I тысячелетии н. э. и прекратил свое существование вскоре после испанского завоевания.

Не найдя здесь ничего интересного, путешественники повернули назад, на север. В Чампотоне, по словам Диего де Ланды, в то время как они запасались пресной водой, индейцы убили одного человека и 50 ранили, включая и самого Грихальву. Надо сказать, что Грихальва явился в Чампотон с вполне определенной целью. Он хотел проучить строптивых туземцев за избиение людей Кордовы. Однако непрошеные гости и на этот раз получили такой суровый отпор, что у них надолго отпала охота посещать столь неприступный город. С тех пор на всех испанских картах Чампотон получил новое имя — «Город Злой Битвы».

Двигаясь все дальше на юго-запад, Грихальва открыл залив, который назвал Лагуной де Терминос, устье реки Табаско (современная река Грихальва) и западное побережье Мексиканского залива. Он первым из европейцев узнал о существовании могущественной ацтекской державы, заставлявшей местные провинции регулярно платить ей большую дань.

В Табаско испанцам особенно повезло. Без каких-либо жертв и кровопролития они в течение двух-трех дней сумели путем хитроумного обмена выкачать почти все золото, имевшееся у индейцев. Только за один день Грихальва получил от простодушных аборигенов драгоценностей на тысячу золотых дукатов. «В благодарность за этот подарок, — пишет Лас Касас, ядовито высмеивавший жульничество своих соотечественников, — главнокомандующий поднес касику (вождю. — В.Г.) следующие сокровища из своего тряпочно-побрякушечного запаса: красный байковый камзол и колпак из той же ткани, с нашитой на нее бляхой, но не золотой, а поддельной; сорочку без ворота… притом простую, а не шелковую; головной платок; кожаный пояс с кошельком; пару ножниц…; женские сандалии; пару шаровар; два зеркальца, два гребня, да несколько ниток разноцветных бус. В Кастилии все это вместе обошлось бы в 3–4 дуката. Этот самый касик… и все его индейцы решили, что вещи, которые дал им Грихальва, представляют огромную ценность, и, может статься, вообразили даже, что провели и надули испанцев, получив эти вещи за полцены, а потому на другой день они вернулись с еще более дивными драгоценностями…».

По мере того как трюмы каравелл заполнялись сокровищами, алчность испанцев росла. Они забыли уже о строгих приказах Диего Веласкеса и подступились к Грихальве с требованием основать колонию в этих благодатных местах. Но, несмотря на все просьбы, требования и даже угрозы, командующий оставался тверд и непреклонен, ссылаясь на запреты губернатора Кубы и малое число людей.

Когда волнения среди участников экспедиции достигли апогея, Грихальва погрузил все добытое золото на один из кораблей, который требовал ремонта, и отправил его на Кубу, чтобы получить инструкции относительно дальнейших действий. Капитаном судна он назначил Педро де Альварадо. Остальные корабли тем временем продолжали обследование мексиканского побережья.

Когда Альварадо добрался до Сантьяго-де-Куба и рассказал Диего Веласкесу обо всем случившемся, тот искренне возмутился: найти такие золотоносные земли и не прибрать их к рукам! Он уже забыл свои собственные напутствия, ограничивавшие буквально каждый шаг Грихальвы во вновь открытых краях. И на голову бедного мореплавателя посыпались проклятия и угрозы. Когда же некоторое время спустя племянник губернатора благополучно прибыл на Кубу, Веласкес отстранил его от всех дел, отнял имение и не сказал ни единого слова благодарности за добытые сокровища.

А на острове стали лихорадочно готовить новую флотилию, и на этот раз уже не для открытий и торговли, а для завоеваний. После долгих закулисных переговоров и интриг губернатор решил поставить во главе экспедиции по завоеванию державы ацтеков своего секретаря — дона Эрнана Кортеса. В 1519 году он высадился со своими солдатами на побережья Мексики.

7 ноября 1519 года войска Эрнана Кортеса торжественно вступили в Истапалапан — южное предместье островной столицы государства ацтеков. Встреча превзошла все ожидания испанцев. «В каких дворцах нас разместили! — восторженно восклицает солдат-летописец Берналь Диас. — Как они обширны, как хорошо выстроены из прекрасного камня, кедра и других душистых деревьев, с чудесными комнатами, с просторными дворами под навесами из хлопчатобумажной ткани. Осмотрев все это хорошенько, мы вышли в огороды и сады, да такие прекрасные, что не насмотришься, не нагуляешься…».

Но на следующий день с первыми лучами солнца все испанцы были уже на ногах. Повинуясь призывному сигналу трубы, солдаты торопливо разбирали оружие и привычно строились в походные колонны по четыре человека в ряд. У всех было приподнятое настроение. Приближалась решающая минута. Удастся ли чужеземцам без боя войти по узкой дамбе в Теночтитлан — великолепную столицу ацтеков?

Там, впереди, на сверкающей глади обширного озера, отчетливо вырисовывались очертания громадного города, с его бесчисленными храмами, дворцами, ступенчатыми пирамидами и садами. Над Теночтитланом всходила заря нового дня — 3 Кечальи, 8 Эхекатль, «1 — Тростник» по календарю ацтеков, или 8 ноября 1519 года по европейскому летосчислению.

«Мы шли, — вспоминает тот же Берналь Диас, — по дамбе, которая здесь шириной в 8 шагов и прямиком ведет в Мехико (Теночтитлан. — В.Г.)… Дамба была полна людей… так что мы с трудом прокладывали, себе дорогу сквозь толпу. Полны народа были также башни, храмы и пироги, прибывающие со всех сторон… Мы не верили глазам своим. С одной стороны, на суше — ряд больших городов, а на озере — ряд других, и само озеро покрыто челнами, и на дамбе много мостов, переброшенных через каналы, и перед нами великий город Мехико, а нас — только четыре сотни солдат!»

Правда, здесь солдат-летописец забывает упомянуть о двух «несущественных» деталях. Во-первых, за спиной четырех сотен испанцев находилось вполне надежное прикрытие из 10 тыс. союзных индейских воинов — тлашкальцев, тотонаков, уэшоцинков. Во-вторых, судя по всему, никто и не собирался воевать с пришельцами. Ацтеки готовили им торжественную встречу.

По широкой улице, в которую упиралась дамба, навстречу испанцам двигалась пышная процессия. «…Посреди толпы индейских вельмож, — пишет американский историк Уильям Прескотт, — предшествуемых тремя государственными сановниками, несшими золотые жезлы, показался царский паланкин, сверкающий позолотой. Его несли на плечах вельможи, а балдахин, усеянный драгоценностями и украшенный серебряною бахромою, поддерживали над ним четыре ассистента того же сана. Они были босы и шли медленным, мерным шагом, опустив глаза в землю…»

Увидев чужеземцев, правитель ацтеков Монтесума II (более правильно — Мотекухсома Шокойоцин) вышел из паланкина и направился дальше пешком по дорожке из красивых тканей, которую расстилали перед ним проворные сановники. «Император» (так называют Монтесуму авторы испанских хроник XVI–XVII вв.) опирался на плечи двух ближайших своих советников и родственников: Куитлахуака — правителя Истапалапана (брата Монтесумы) и Какамацина — правителя Тескоко (племянника Монтесумы).

В свою очередь, находившийся во главе своего войска Кортес соскочил с лошади, галантно снял шляпу и, широко улыбаясь, двинулся навстречу тлатоани ацтеков. Мгновение спустя представители двух разных миров взглянули друг другу в глаза. Весь парадокс ситуации состоял в том, что лицом к лицу встретились два исторических персонажа, принадлежавших к абсолютно разным эпохам. Встреча Монтесумы и Кортеса выглядит столь же невероятной, как, например, была бы встреча Гильгамеша с Иваном Грозным или Тутанхамона с Карлом XII. И тем не менее все происходившее было реальностью. Детали этой удивительной встречи мы знаем благодаря описаниям нескольких ее очевидцев.

Монтесума II — девятый правитель Теночтитлана — вступил на престол в 1502 году. Черты лица этого высокого, пропорционально сложенного человека, с более светлой, чем у других соплеменников, кожей отличались правильностью и мягкостью. Судя по отзывам современников, Монтесума был смелым и энергичным правителем, искусным полководцем, очень образованным человеком — он имел значительные познания в астрономии, религии, истории, философии и ораторском искусстве.

Не был обделен различными дарованиями и представитель европейской стороны — Эрнан Кортес, отличавшийся личной храбростью, умением владеть мечом и конем и одновременно искусством тонкого политика и администратора. А пока два человека — посланцы двух чуждых миров — внимательно изучали друг друга. Но вот Кортес сделал шаг вперед. С видом знатного гранда, щедро раздающего неслыханные богатства, конкистадор (исп. — завоеватель) протянул Монтесуме нитку дешевых бус из граненого цветного стекла. И было нечто символическое в том, что в обмен на эти жалкие побрякушки он получил от ацтекского монарха два золотых ожерелья тончайшей работы.

«Когда Кортес, — свидетельствует Берналь Диас, — приблизился к Монтесуме, каждый из них низко поклонился другому. Монтесума приветствовал нашего капитана, а Кортес с помощью доньи Малинче (индианка, переводчица и возлюбленная Кортеса. — В.Г.) в ответ пожелал ему доброго здоровья… Затем вынул ожерелье, сделанное из разноцветных бус… и повесил его на шею великому Монтесуме, но когда он попытался обнять императора, то был удержан двумя ацтекскими вельможами, которые посчитали это оскорблением своего государя… После этого Монтесума приказал… проводить нас до наших жилищ…»

Дальнейшее развитие событий хорошо известно. Не прошло и года после этой встречи, как Монтесума был мертв, а великолепный город Теночтитлан — разрушен. Да и не только он один. Вся Мексика стонала под тяжким гнетом чужеземных завоевателей. Здесь уместно привести слова известного западного философа Шпенглера: «Эта история дает единственный в своем роде пример насильственной смерти цивилизации. Она не угасла сама по себе, никто не заглушил и не тормозил ее развития — ей нанесли смертельный удар в пору ее расцвета, ее уничтожили грубо и насильственно, она погибла, как подсолнух, у которого случайный прохожий сорвал головку».

Однако чтобы досконально разобраться во всех этих событиях, необходимо бросить ретроспективный взгляд на те драматические десятилетия конца XV — середины XVI века, которые вошли в мировую историю под названием «эпохи открытия и завоевания Мексики и Центральной Америки».

12 октября 1492 года генуэзский моряк на испанской службе, известный в Испании как Кристобаль Колон, а во всем остальном мире — как Христофор Колумб, обнаружил у западной оконечности Атлантики крохотный островок Гуанахани (группа современных Багамских островов), положив начало грандиозной эпопее завоевания и освоения Нового Света европейцами. Известно, что сам великий мореплаватель так и не понял, видимо, всего значения своего открытия и до конца дней полагал, что найденные им земли — часть Восточной Азии. Только последующие экспедиции Веспуччи, Бальбоа, Магеллана и Джона Кабота убедили изумленную Европу в том, что за просторами океана лежит огромный и таинственный мир, о существовании которого долгое время никто и не подозревал.

Вслед за открытием началось исследование, а за исследованием — завоевание, так как Новый Свет таил в себе колоссальные богатства, которые можно было захватить силой. «Справедливо будет отметить, — пишет известный немецкий историк Курт В. Керам, — что последняя причина была основной побудительной силой, заставлявшей все новые и новые группы людей пускаться в самые рискованные путешествия… Впрочем, несправедливо было бы видеть в манящем блеске золота единственную побудительную причину экспедиций. Стремление к обогащению сочеталось не только с жаждой приключений, а корыстолюбие — не только со смелостью, граничившей с безумством. Исследователи и завоеватели предпринимали походы не только в своих личных интересах, не только для Фердинанда и Изабеллы, а впоследствии для Карла V (короли и королева Испании. — В.Г.), но и для папы Александра VI Борджиа, который в 1493 году поделил мир между Португалией и Испанией. Они отправлялись в путь как посланцы его апостолического высочества под знаменами Св. Девы, как миссионеры, борцы против язычества, и не было такого корабля, который отправлялся бы в путь без священника, призванного водрузить в новых землях крест…»

Первоначально испанцы захватили и освоили большие и малые острова Вест-Индии — Кубу, Гаити, Ямайку, Пуэрто-Рико, превратив их в опорную базу для последующего броска на американский континент. Справедливости ради мы должны здесь указать, что Мексику и государство ацтеков первым открыл отнюдь не Кортес. Это сделал в 1518 году испанский идальго (дворянин) Хуан де Грихальва — племянник губернатора Кубы Диего Веласкеса. Он прошел на четырех кораблях вдоль атлантического побережья Мексики, от полуострова Юкатан до устья реки Пануко. Он же впервые вступил в контакты с подданными Монтесумы (на территории современного мексиканского штата Табаско), наменял у них за безделушки много золота и узнал о существовании блестящей столицы Теночтитлана, где находилась резиденция верховного правителя страны.

Кортес лишь шел по чужим следам. Но слава завоевателя ацтекской «империи», безусловно, принадлежит только ему одному.

18 апреля 1519 года Кортес высадился на мексиканском атлантическом побережье (на территории современного штата Веракрус, в Мексике), напротив островка Сан-Хуан-де-Улуа, не встретив никакого противодействия со стороны местных индейцев — подданных великого Монтесумы. А что же сам правитель ацтеков? Знал ли он о грозящей ему опасности? Что готов был ей противопоставить?

Вышитая хитрым многоцветным узором циновка, закрывавшая вход во внутренние покои дворца Монтесумы, слегка приоткрылась, и два рослых воина втащили бессильно повисшего на их руках изможденного человека в рубище простолюдина. У самого ложа изумленного правителя человек рухнул на колени и забормотал, с трудом выговаривая слова запекшимися от жажды губами:

«— О, великий повелитель! Я — уроженец местности Миктланкуаухтлы и прибыл с берегов великого моря (речь идет о Мексиканском заливе. — В.Г.). У нас случилось невероятное! Не далее чем несколько дней назад я видел, как по морю плавает большая гора, не приставая к суше. И поскольку никто никогда не видел ничего подобного, а нам поручено охранять эту часть побережья, то я немедля поспешил сюда рассказать о случившемся».

Обеспокоенный столь необычным известием, Монтесума решил срочно направить на побережье Веракруса специальную миссию, с тем, чтобы проверить на месте достоверность слов простолюдина. И когда несколько дней спустя миссия вернулась в Теночтитлан, возглавлявшего ее жреца немедленно вызвали в царские покои.

«— О, господин и повелитель! — начал жрец, застыв в смиренной позе перед троном тлатоани, — это правда, что туда, на побережье великого моря, пришли какие-то неведомые люди и занялись рыбной ловлей с помощью удилищ и сетей. Затем, сев в одну небольшую лодку, они поплыли в море, к двум громадным башням и скрылись внутри них. И людей этих было около пятнадцати человек… Одни — в разноцветной одежде, такой безобразной, другие — полураздетые, с платками на голове, с очень белой кожей, белее, чем наша, и все с длинными бородами и волосами почти до ушей».

Так в конце апреля 1519 года Монтесума впервые узнал о появлении в восточных пределах его обширного государства каких-то таинственных белолицых и бородатых пришельцев, вынырнувших, словно призраки, из голубых просторов океана. Кто же они? С какой целью явились? Откуда?

Но никаких разумных объяснений столь необычному факту найди не удавалось. Не помогли здесь толпы всевозможных магов, колдунов и звездочетов, спешно призванные во дворец. И вот, после ознакомления со старыми книгами и преданиями, Монтесума вспоминает древнюю легенду о тольтекском боге и правителе Кецалькоатле, уплывшем в море на восток от Мексики на волшебном плоту из змей. Он обещал однажды вернуться и вновь занять царский трон в Толлане — столице тольтеков. Согласно пророчествам это событие должно было произойти в год «1 — Тростник» по ацтекскому календарю, повторяющийся каждые 52 года. Высадка Кортеса на мексиканское побережье пришлась как раз на год «1 — Тростник». «Не вернулся ли это Кецалькоатль? — думали ацтеки. — И не боги ли эти белолицые чужеземцы?»

Если здесь действительно были замешаны какие-то непонятные божественные силы, то каждый дальнейший шаг во взаимоотношениях с пришельцами требовал особой осмотрительности. По приказу Монтесумы сановники из ближайшего к месту высадки селения посетили лагерь Кортеса, чтобы выведать дальнейшие намерения этих странных белых людей.

Индейцы принесли с собой щедрые дары — фрукты, початки кукурузы (маиса), птицу и украшения из золота. С помощью своих переводчиков — индеанки Малинче и испанца Агиляра — Кортес объяснил посланцам тлатоани, что испанцы — христиане, вассалы императора дона Карлоса, величайшего правителя на земле, который имеет у себя в подчинении множество могущественных царей, и что они прибыли в эту страну по его приказу, поскольку до него уже много лет доходили слухи о ней и о государе, который ею правит. Кроме того, ловкий конкистадор заверил послов в том, что у него есть важное послание испанского короля, которое он должен вручить лично Монтесуме, а для этого испанцам необходимо побывать в столице ацтеков.

Во время беседы индейские художники быстро и точно изобразили на бумаге корабли, лошадей, пушки и самих чужеземцев, их диковинные одежды и бороды. Заметив это, Кортес решил продемонстрировать туземцам свое могущество. По его сигналу внезапно грянули залпы медных пушек, и тяжелые ядра со свистом врезались в лесную чащу, сокрушая на своем пути и огромные древесные стволы, и раскидистые зеленые ветви. Затея удалась на славу. Испуганные индейцы попадали со страху на землю, пораженные громовыми раскатами орудийных выстрелов и их разрушительной силой.

Прощаясь, один ацтекский сановник обратил внимание на железный шлем одного из конкистадоров, очень похожий, по его словам, на головной убор главного божества страны — бога войны Уицилопочтли. Не растерявшись, Кортес тут же вручил шлем индейцу, но попросил вернуть его через какое-то время наполненным золотым песком, с тем чтобы узнать, отличается ли золото здешней страны от золота испанских рек. Кроме того, в дар правителю Теночтитлана посылалось несколько наспех собранных вещей: деревянный резной стул, шапка красного, сукна с медальоном из поддельного золота, нитка стеклянных бус и пара простых рубашек из голландского полотна.

Неделю спустя все эти вещи вместе с рисунками лежали перед ацтекским «императором». Теперь он располагал наконец самой достоверной информацией о заморских пришельцах. И поскольку правитель Теночтитлана отнюдь не был абсолютным монархом, как это любят утверждать некоторые ученые мужи, он немедленно созвал большой совет «Тройственной Лиги» — союза трех городов-государств: Теночтитлана, Тескоко и Тлакопана (Такубы). Только такой представительный орган был правомочен решать наиболее важные государственные дела.

Монтесума попросил собравшихся вельмож высказаться относительно просьбы чужеземцев о посещении столицы и вообще решить вопрос: поладить ли с белыми людьми мирно или же силой выдворить их за пределы государства? Мнения присутствующих разделились. Брат тлатоани Куитлахуак считал, что испанцев ни в коем случае не следует пускать в Теночтитлан. Правитель Тескоко Какамацин, напротив, предлагал встретить пришельцев со всеми подобающими почестями, поскольку, согласно обычаю, ацтеки всегда дружески принимали посланцев других государей, в том числе и враждебных. Если же чужеземцы имеют какие-то дурные намерения, то в городе, слава Богу, вполне достаточно воинов, чтобы подавить любого врага. После бурных споров большинство членов совета поддержало мнение Какамацина. Роковое решение было принято.

Но Монтесуме хотелось до конца проверить и версию о вернувшемся Кецалькоатле. И потому он отправляет в Веракрус специальное посольство с богатыми подарками, среди которых находился и полный парадный костюм бога Кецалькоатля (маска, нагрудные украшения и браслеты для рук и ног из драгоценного нефрита и голубой бирюзы). Посольство сопровождала большая группа знахарей, колдунов и звездочетов, которым было поручено околдовать Кортеса и заставить его уйти из Мексики. Среди них выделялся человек по имени Кинтальбор, по внешности — точная копия предводителя конкистадоров. По законам магии все, что происходит с двойником, должно случиться вскоре и с оригиналом. И вот, находясь в лагере испанцев, Кинтальбор заболел (видимо, специально зараженный какой-то тяжелой болезнью, с тем чтобы заболел и Кортес). Но все было напрасно.

Между тем перед походным шатром Кортеса появилась пышная процессия послов Монтесумы. Молча расстелив у входа несколько циновок, они стали раскладывать перед испанским командующим и его свитой драгоценные подарки. У конкистадоров при виде этих сокровищ разгорелись глаза. «Первым было круглое блюдо, — вспоминает Берналь Диас, — размером с тележное колесо с изображением солнца и различными резными фигурами, все из чистого золота. Вторым было круглое массивное блюдо из серебра с изображением луны, даже большего размера, чем первое, очень ценная вещь. Третьим был шлем, доверху наполненный золотым песком, на сумму не менее чем три тысячи песо. Затем появилось 20 золотых уточек великолепной работы, несколько украшений в виде фигурок собак, ящеров и обезьян, 10 ожерелий очень тонкой работы, несколько подвесок, дюжина стрел и маленький лук, два жезла в полметра длиной — все из чистого золота. Были там головные уборы из красивых перьев, веера из того же материала, 30 кип тонких хлопчатобумажных тканей и множество других вещей, которые я не могу вспомнить…»

Послы поцеловали землю у ног Кортеса и, окурив его и всех окружающих ароматным дымом благовоний из глиняных жаровен, изложили ответ Монтесумы: «император» выражал чужеземцам чувство искренней дружбы и готов был принять их в своей столице. Таким образом, уловка Кортеса с несуществующим посланием от великого государя сыграла свою роль. Испанцы окончательно убедились в том, что в глубинных районах Мексики находится центр обширной и богатой золотом страны, правитель которой не собирается пока открыто выступить против них с оружием в руках. Оставалось лишь найти способ подчинить эту страну. И обстоятельства вскоре предоставили его Кортесу.

Уже первые недели пребывания испанцев, в Веракрусе выявили одну поразительную особенность. Местные индейцы — тотонаки (их столица — Семпоала) — оказали чужеземцам самый сердечный прием. Находясь в полной зависимости от Монтесумы и терпя всяческие притеснения от его чиновников и солдат, тотонаки увидели в лице заморских пришельцев своих союзников в борьбе против ига ацтеков. Только теперь Кортес понял, какое могучее оружие для исполнения его дерзких планов послала ему судьба. Все племена и народы обширного ацтекского государства буквально стонали от тяжелых поборов в пользу владык Теночтитлана и лишь искали удобного случая, чтобы выступить с оружием в руках против своих угнетателей. И все же предводитель конкистадоров отдавал себе отчет в том, что, прежде чем идти на столицу ацтеков через труднодоступные горные хребты, нужно было создать опорную базу на побережье для связи с испанскими колониями на Кубе и Гаити. «Как только мы заключили этот договор о союзе с правителями двадцати или более селений тотонаков, которые взбунтовались теперь (при прямом содействии Кортеса. — В.Г.) против Монтесумы… — пишет Берналь Диас, — мы решили с их помощью немедленно основать город Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус („Богатый город истинного креста“ — исп.) на равнине, в двух километрах от селения Куэтлаштлан».

В течение нескольких недель, будто по мановению волшебного жезла, на пустынных берегах бухты вырос настоящий город — с собором на главной площади, арсеналом, рынком, магистратом и домами, чинно выстроившимися вдоль прямых и широких улиц. Одновременно была возведена и крепость, пушки которой надежно защищали все подходы к городу — и со стороны моря, и со стороны суши.

Теперь можно было подумать и о походе на Теночтитлан. 16 августа 1519 года Кортес покинул гостеприимную страну тотонаков и отправился на северо-запад, туда, где виднелись на горизонте голубоватые вершины гор Тлашкалы. В этом опасном предприятии он мог рассчитывать пока только на четыре сотни пеших испанских солдат с шестью орудиями, 16 кавалеристов и несколько тысяч союзных индейских воинов из Семпоалы. Но конкистадор уже твердо знал, что в самом ближайшем будущем силы испанцев неизмеримо возрастут: их союзниками и друзьями готовы были стать все покоренные ацтеками племена и народы.

Первоначально конкистадоры двинулись к Тлашкале — небольшому горному государству индейцев-науа. Этот маршрут был выбран неслучайно. Кортес действовал так по совету верховного правителя тотонаков, заверившего предводителя испанцев в том, что храбрые и воинственные тлашкальцы, будучи смертельными врагами ацтеков, во многом облегчат чужеземцам путь на Теночтитлан.

Так оно и случилось. Верховный совет Тлашкалы, состоявший из четырех главных вождей, отвергнув предостережения молодого военачальника Шиконтенкатля, решил встретить-конкистадоров как союзников и друзей. «Тотчас же отправились на встречу с ними (испанцами. — В.Г.) правители Тлашкалы, — говорится в одной индейской хронике XVI века. — Они несли с собой пищу: индюков, яйца, тонкие белые лепешки… „Вы утомились, господа наши… Вы устали, придите и ступите на нашу землю: вся Тлашкала будет вашим домом“».

Получив в Тлашкале солидное подкрепление — 6 тыс. отборных воинов, армия двинулась дальше — к Чолуле, древнему священному городу, знаменитому по всей Мексике великолепным храмом в честь бога ветра и воздуха Кецалькоатля, а также богатством своих правителей и жрецов. Чолула подчинялась Монтесуме, хотя и сохранила некоторую самостоятельность в вопросах внутреннего управления. От этого города открывался прямой путь на столицу ацтеков — Теночтитлан.

Полный успех задуманного Кортесом предприятия — беспрепятственный вход в практически неприступную островную столицу ацтеков (Теночтитлан находился на островах посреди огромного полусоленого озера Тескоко) и необъяснимо пассивное, но неизменно дружеское отношение Монтесумы к пришельцам, наконец, довольно быстрая гибель могущественной ацтекской «империи» — всегда потрясали воображение и ученых и широкой публики. В этом событии все было необычно и загадочно. Объяснить его могло лишь одно чудо. И в самом деле, «горсть искателей счастья… смогла прибыть к берегам обширной страны, населенной храбрым, воинственным племенем, и проложить себе путь в самый центр ее!.. Это факт почти чудесный, почти сверхъестественный, единственный в своем роде в истории мира».

Написавший эти восторженные слова человек — американский историк У. Прескотт — не дает своего объяснения выявленным «чудесам». Но были люди и до и после него, которые без всяких колебаний решили, что необычный характер успехов Кортеса в Мексике и поразительно быстрый крах ацтекской «империи» связан лишь с одним фактом: Монтесума, следуя какому-то старому пророчеству и древним легендам о Кецалькоатле, поверил в то, что на берега Веракруса высадился не враг и завоеватель, а сам бог со своими сторонниками. С богами же, как известно, воевать бессмысленно. Отсюда и весь ход дальнейших событий.

Итак, Монтесума и Кортес встретились у входа в Теночтитлан, обменялись подарками и, произнеся подобающие столь незаурядному событию речи, направились ко дворцу, где должны были разместиться конкистадоры. Что же случилось потом? Если верить словам Кортеса, «император» ацтеков, поселив своих гостей в обширных покоях старого дворца, спокойно удалился в свою резиденцию, расположенную неподалеку. А рискованный план пленения Монтесумы был осуществлен лишь неделю спустя после прибытия испанцев в город как ответная мера на нападение ацтекского отряда на гарнизон Веракруса.

С другой стороны, многие летописцы XVI века категорически отвергают эту версию. Из их сообщения недвусмысленно вытекает, что тлатоани и его приближенные были схвачены испанцами сразу же по прибытии в старый дворец. Все высшие сановники ацтекского государства, и в их числе сам Монтесума, оказались в западне. Коварный план конкистадора, выношенный им еще до начала похода, увенчался полным успехом: самая могущественная держава Америки оказалась обезглавленной и побежденной без единого выстрела. Теперь, имея в руках столь влиятельных заложников, Кортес мог смело диктовать свою волю и ацтекам, и остальной Мексике.

К вечеру того же дня во дворце Ашайякатля, где разместились испанцы, в специально построенной часовне капелланы Ольмедо и Диас отслужили торжественную мессу. Слева от них лежали отделенные тонкой стеной сокровища ацтекских царей, в которых были кровно заинтересованы все молитвенно преклоненные конкистадоры, а справа — в другом, примыкавшем к часовне помещении сидел несчастный Монтесума — царь, находившийся в самом сердце своей державы, но уже не более как заложник в руках кучки бесчестных людей.

Все шло как по писаному. Успехам Кортеса, казалось, не будет конца, как вдруг одно за другим последовали события, резко изменившие ситуацию. Сначала в среде конкистадоров возникло беспокойство по поводу справедливого дележа добытых в ацтекской столице баснословных богатств. Кортес вынужден был уступить. Сокровища принесли в центральный зал и взвесили. Оказалось, что их стоимость составляла 162 тыс. золотых песо, или 6,3 млн долларов (подсчеты делались в XIX в.). Для XVI столетия это была колоссальная сумма. По всей вероятности, таких богатств не имел в своей казне ни один из европейских монархов. Стоит ли удивляться тому, что испанцы буквально обезумели, подсчитав, сколько придется на долю каждого. Но у Кортеса имелись свои соображения и на этот счет. «Вот как происходил этот раздел, — вспоминает Берналь Диас. — Из всей массы прежде всего взята была одна пятая для короля и другая для Кортеса. Затем главнокомандующий потребовал вычета тех расходов, какие он понес на Кубе при снаряжении экспедиции, а также возмещения Веласкесу за суда, нами уничтоженные… Далее скостили пай для 70 человек гарнизона Веракруса… Только затем приступили к наделению прямых участников. Но и тут шло в таком порядке: сперва оба духовных лица, затем офицеры, затем всадники, затем мушкетеры и арбалетчики; всем им предоставлялось по двойному паю. Когда же после стольких надувательств очередь дошла до нас, остальных солдат, по расчету один пай на человека, то этот пай был столь мизерен, что многие его даже не брали, и тогда, конечно, и их доля шла в карман к Кортесу!». Дело чуть было не дошло до открытого бунта. Но предводитель сумел уговорить свое воинство, пообещав добыть в столице ацтеков и ее окрестностях новые сказочные богатства.

Затем произошло другое событие, чуть было не нарушившее все планы Кортеса: у мексиканского побережья появилась эскадра, посланная Диего Веласкесом. Возглавлял ее некий Панфило де Нарваэс, пользовавшийся особым доверием губернатора Кубы. Нарваэс получил большой отряд хорошо вооруженных солдат и лишь один приказ: найти и наказать по заслугам подлого изменника Кортеса, который во всем поступил вопреки его воле. Сложилась довольно забавная ситуация. Охотник, подстерегавший богатую дичь в садах Теночтитлана, сам превратился теперь в объект охоты. Медлить не приходилось. Оставив в столице достаточно сильный гарнизон во главе с Педро де Альварадо, Кортес с остальным войском, включая часть тлашкальцев, двинулся в Веракрус.

Действуя больше обманом и подкупом, нежели силой, он сумел довольно быстро переманить на свою сторону большинство солдат Нарваэса, а самого командующего практически без боя взять в плен. Кортесу досталась богатая добыча: артиллерия, лошади, порох и запасы амуниции. Перед возвращением в Теночтитлан его армия состояла уже из 1300 пехотинцев и 96 всадников при 15 орудиях.

И в этот момент наивысшего триумфа, словно гром средит ясного неба, грянуло роковое известие из ацтекской столицы. «Мой посланец, — вспоминает Кортес, — вернулся оттуда (из Теночтитлана. — В.Г.) через 12 дней и принес мне письма от тамошнего алькальда (Альварадо. — В.Г.), в которых он мне сообщал, что индейцы атаковали крепость со всех сторон, подожгли ее и сделали в ряде мест подкопы и что испанцы там находятся в большой опасности и были бы уже все перебиты, если бы упомянутый Мотекухсома не приказал прекратить битвы…». Восстание в ацтекской столице реально угрожало потерей всех прежних достижений Кортеса по упрочению своей власти над Мексикой. Тот, кто владел Теночтитланом, владел всей страной. И конкистадор устремился на запад: как и полгода назад, судьбы компании вновь решались на берегах обширного как море озера Тескоко.

Что же послужило причиной восстания ацтеков? Какое именно деяние чужеземцев переполнило чашу терпения горожан?

Пока Кортес воевал с Нарваэсом на побережье Мексиканского залива, ацтекские жрецы обратились к Альварадо с просьбой разрешить им провести в «Главном Храме» столицы один из самых значительных ежегодных праздников в честь бога Уицилопочтли. После недолгих раздумий тот согласился, но поставил два условия: не приносить в ходе празднества человеческих жертв и не брать с собой оружия.

В назначенный день процессия ацтекских сановников и жрецов в пышных костюмах вступила на вымощенный камнем просторный двор храма Уицилопочтли. И вскоре глухая дробь барабанов и пронзительный свист глиняных флейт возвестили всему городу о том, что долгожданный праздник начался.

Затем произошло непонятное. Без всякой на то причины на безоружных индейцев со всех сторон набросились конкистадоры. Входы и выходы в храм оказались перекрытыми испанскими солдатами. Началась массовая резня обезумевших от ужаса людей. Один из свидетелей этой бойни писал: «Кровь текла ручьями, словно вода в сильный ливень». Вскоре все было кончено: на священных камнях храмового двора валялось несколько сотен изрубленных трупов (разные источники определяют число жертв от 600 до 1000 человек).

Слух о новом преступлении чужеземцев мгновенно распространился по городу. Ярости ацтеков не было предела. Конкистадоры не только смертельно оскорбили их верховное божество — Уицилопочтли, но и без видимой причины перебили цвет аристократических семейств Теночтитлана. Если Альварадо рассчитывал своим злодеянием парализовать волю ацтеков к сопротивлению, как это не без успеха проделал в Чолуле Кортес, то его планы потерпели полный провал. Меньше чем через час испанцы были выбиты из «Главного Храма» и поспешно укрылись в своей укрепленной резиденции.

С этого дня дворец Ашайякатля превратился в осажденную крепость. Все подходы к нему контролировались индейцами. Запасы продовольствия и пороха у конкистадоров быстро истощались. Они несли большие потери в ежедневных ожесточенных столкновениях с бесчисленными врагами.

Возвращение Кортеса в Теночтитлан спасло отряд Альварадо от полного уничтожения, но не изменило общей безрадостной для испанцев картины. Ацтеки, подтянув все имевшиеся поблизости войска, численно намного превосходили врага и сражались с невиданной яростью. Они беспрепятственно пропустили победителей Нарваэса в осажденный дворец, а затем сожгли все мосты через дамбы, отрезав тем самым пути к отступлению из города. Теперь в ловушке оказалась вся армия Кортеса. Наступил час расплаты за те обиды и преступления, которые совершили конкистадоры в «Стране Кактуса и Орла» — в Мексике.

И тогда Кортес решил вновь использовать для облегчения участи осажденных свой главный козырь — пленного Монтесуму. Закованного в цепи «императора» привели на плоскую крышу дворца с тем, чтобы он успокоил своих подданных и заставил их снять осаду. Но едва Монтесума в сопровождении испанцев вышел на верхнюю площадку и начал говорить, на него обрушился целый град стрел и камней. Одним из камней тлатоани был легко ранен в голову, после чего вся группа неудачливых парламентеров поспешила укрыться за прочными стенами дворца, а раненого правителя ацтеков унесли в его комнату.

В дальнейшем события развивались почти как в детективном романе: убийство, выяснение его обстоятельств, поиски виновных, сопоставление различных версий. Оба очевидца и участника этой истории — Кортес и Берналь Диас — уверяют нас в том, что «император» ацтеков умер спустя некоторое время от полученной раны (или ран), несмотря на все усилия испанцев помочь ему.

Какая трогательная и умилительная сцена: тяжелораненый ацтекский правитель, окруженный всеобщим вниманием и надлежащим уходом, терзается своим бедственным положением и, наконец, не выдержав моральных мук, в отчаянии умирает.

Но не будем спешить с окончательными выводами. Надо помнить, что эта версия событий была создана людьми пристрастными, прямо заинтересованными показать себя в наиболее выгодном свете (Кортес, Берналь Диас). У нас есть и другие, не менее важные свидетельства. Так, Диего Дуран — испанский автор конца XVI века — указывает в своей хронике, что, «когда оставшиеся в живых испанцы бежали из Мехико… пришли мексиканцы во дворец искать Монтесуму… и нашли его мертвым с цепью на ногах и пятью ножевыми ранами в груди и вместе с ним многих своих пленных сановников и вождей, всех убитых кинжалом…» Монах Франсиско де Агиляр, бывший солдат Кортеса и непосредственный участник описываемых событий, написал в своей «Краткой истории завоевания Новой Испании» следующее: «Монтесума, раненный в голову… в этот вечерний час находился в своих покоях, где присутствовали и другие очень знатные сеньоры, плененные вместе с ним. И всех их упомянутый Кортес с согласия своих капитанов приказал убить, не щадя никого». То же самое говорится и в трудах дона Фернандо де Альбы Иштлилшочитла — потомка индейских правителей Тескоко и монаха-францисканца Бернардино де Саагуна. Несмотря на расхождения в деталях, названные выше авторы, испанские и индейские, единодушны в том, что Монтесуму убили испанцы. И это похоже на правду. В критическую минуту, когда на карту ставилось все, Кортес без малейших колебаний шел на любую жестокость, лишь бы устранить опасных или неугодных ему людей. «Император» ацтеков, лишившись уважения своих подданных, больше был ему не нужен, а на свободе он был бы опять опасен, и роковой приказ был отдан. Злодеяние свершилось.

Итак, надежды заключить перемирие с ацтеками и уйти восвояси из восставшего Теночтитлана не сбылись. Монтесума был мертв. Надо было принимать какое-то неординарное решение и искать выход из захлопнувшейся западни. Наступила самая страшная для Кортеса ночь, которая вошла в историю под названием «Ночь печали». После долгих раздумий предводитель конкистадоров уже в полной темноте отдал приказ готовиться к прорыву на материк.

30 июня 1520 года под покровом густой темноты испанцы осторожно вышли из дворца и двинулись по пустынным улицам города на запад, к дамбе, ведущей на Тлакопан (Такубу), — самый короткой и наименее разрушенной дороге к спасительному берегу. Солдаты авангарда несли и перебрасывали через проемы в дамбе легкий деревянный мостик, который снимали те, кто шел в арьергарде. Лил сильный дождь. Под ногами тысяч людей земля быстро превращалась в жуткое месиво из воды и грязи. Вокруг царила тишина. Лишь глухой шум тугих дождевых струй да едва слышные звуки шагов конкистадоров нарушали ее (всадники обернули тряпьем копыта своих лошадей). Головные дозоры уже миновали три проема в дамбе и подошли к последнему, четвертому, называемому «Каналом Тольтеков». Пришлось снова наводить мост. И в этот момент прозвучал сигнал тревоги: отступавшие были наконец замечены. Не прошло и получаса, как скучившиеся на дамбе конкистадоры и их индейские союзники были атакованы с тыла отрядами пеших ацтеков, а с флангов — многочисленной флотилией ацтекских боевых лодок. Началась невообразимая паника. Каждый стремился первым проскочить по легкому мосту, мешая товарищам. Как и следовало ожидать, мост вскоре рухнул, не выдержав тяжести стольких людей. Последний путь к отступлению оказался отрезанным. А между тем битва разгоралась. В пролом дамбы падали убитые и раненые, вьюки, пушки и лошади. Вскоре здесь образовалась такая груда тел, что она целиком заполнила проем, дав возможность уцелевшим испанцам двигаться дальше. Воспользовавшись этим, Кортес с отрядом кавалеристов вырвался из ловушки, увозя с собой часть сокровищ и несколько знатных юных заложников — сына Монтесумы, братьев Какамацина. Он так и не повернул назад, чтобы помочь своему истекающему кровью арьергарду. «Кортес, — вспоминает Берналь Диас, — и те капитаны и солдаты, что шли первыми… бросились по дамбе вперед и благополучно миновали ее. Так же благополучно выбрались с ним лошади, груженные золотом, и тлашкальцы-носильщики…».

Конкистадоры находились в Тлакопане, на твердой земле. Шум боя явственно слышался позади. Но когда среди уцелевших солдат поднялся ропот и раздались голоса, призывающие идти на помощь соотечественникам, командующий отказался сделать это. «Чудо уже то, — заявил он, — что спаслась хоть горстка из нас».

Наконец под нажимом своих солдат Кортес с несколькими всадниками все-таки сделал чисто демонстративную попытку помочь гибнувшей армии, но, встретив через сотню шагов израненного Альварадо с четырьмя испанцами и восемью тлашкальскими воинами, быстро вернулся назад. По его словам, подкрепленным ссылками на сообщение Альварадо, позади все погибли и, стало быть, спасать больше некого.

Оба конкистадора намеренно лгали своим товарищам по оружию. Как свидетельствуют многие авторы, в том числе и участник этого похода Франсиско де Агиляр, отдельные группы испанцев и тлашкальцев, укрывшись в прочных домах Теночтитлана, продолжали сопротивление еще трое суток, пока не полегли все до единого. Кортес потерял в ту ночь и армию и честь, бросив на произвол судьбы испанских солдат и их индейских союзников, но зато сохранил часть своего золота.

Потери испанцев действительно были ужасающими. За какие-то несколько часов погибло в бою, утонуло или было взято в плен свыше 800 конкистадоров. Испанцы лишились всей артиллерии, пороха и большей части лошадей. Индейцев из вспомогательных союзных войск Кортеса ацтеки вырезали почти целиком. Так, с особой яростью они истребляли своих собратьев, вставших на сторону их заклятого врага. Пленных же ацтеки немедленно принесли в жертву богу Уицилопочтли. Таков был финал «Ночи печали».

Казалось, участь уцелевших конкистадоров уже решена, и все они должны были погибнуть еще до подхода к спасительному для них Веракрусу. Но события развивались по иному сценарию. Тлашкала вновь подтвердила свою верность союзу с чужеземцами, дала им приют, пищу, снаряжение и новые легионы опытных в бою воинов. Используя политику кнута и пряника, Кортес сумел собрать под свои знамена почти всех индейцев Центральной Мексики. Его армия насчитывала теперь несколько сотен тысяч человек. Прибывшие в Веракрус с Кубы, Гаити и Испании корабли привезли оружие, пушки, порох и лошадей. Началось медленное, но неотвратимое наступление на Теночтитлан.

Со своей стороны ацтеки тоже всемерно готовились к решающим сражениям. Их юный вождь Куаутемок собрал в один кулак все имеющиеся у него силы и в течение трех месяцев (с середины мая до 13 августа 1521 г.) упорно отстаивал рубежи своего главного города. Лишь ценой больших потерь, пользуясь своим преимуществом в вооружении и численности, конкистадоры сумели, наконец, захватить полуразрушенный, заваленный трупами, горящий Теночтитлан. Куаутемок попал в плен и впоследствии был повешен по личному распоряжению Кортеса.

«Даже неумолимое время — этот великий разрушитель человеческих творений — оказывается бессильным перед истинными произведениями искусства. Только благодаря им смертный видит в какой-то, степени осуществленным наименее реальное из всех своих горячих и постоянных желаний — бессмертие. Очень часто только благодаря им сохраняется наиболее ценное сокровище — душа народа.

Что знаем мы о тех громадных восточных империях, о которых до нас через века донеслись лишь отзвуки их падения? Но как только современная наука начинает смело разбирать развалины и руины, покрытые пылью столетий, из-под обломков обелисков и массивных колонн, из мрака подземелья встает дух античности, оживает настенная живопись, просветляется загадочное лицо сфинкса, пробуждается от своего летаргического сна пантеон чудовищных богов. Одним словом — искусство раскрывает нам загадку древнейших цивилизаций».

Эта цитата, взятая из работы выдающегося кубинского философа, историка и писателя Энрике Хосе Бароны, как нельзя лучше подходит к положению дел с изучением прошлого еще одного интересного региона Нового Света — к Центральной Америке. Жившие здесь до прихода испанцев индейские племена не создали своих систем письменности, а археологические экспедиции весьма редко баловали до сих пор своим вниманием этот «медвежий угол» американского континента. Центральная Америка — сравнительно небольшой кусок суши, соединяющий в одно целое североамериканский и южноамериканский континенты. Географически в Центральноамериканский регион входят территории, лежащие между Мексикой на севере и долинами рек Атрато и Сан-Хуан в Колумбии — на юге. Но в историко-культурном плане ученые-американисты давно уже выделяют в пределах Мексики и Центральной Америки особую культурно-географическую область «Мезоамерику», которая представляла собой с рубежа нашей эры и вплоть до испанского завоевания северную ветвь зоны высоких доколумбовых цивилизаций Нового Света. В классический период мезоамериканской истории (I тысячелетие н. э.) южная граница региона целиком совпадала с южными пределами цивилизации майя: от побережья Гондурасского залива Карибского моря близ устья реки Улуа, далее по реке Чамелекон на юго-западе до древнего города Копана, затем через территории Сальвадора (Чалатенанго), по центральным его районам, к реке Лемпа и вниз по ее течению до Тихого океана. Все, что лежало к востоку и югу от этой воображаемой линии, относилось уже к мезоамериканской периферии или же к так называемой «Нижней Центральной Америке». Последняя включает в себя территорию большей части Гондураса и Сальвадора, всю Никарагуа, Коста-Рику и Панаму.

Все эти страны археологически изучены очень плохо и поэтому прошлое региона представляет для нас сплошную загадку. И тем не менее для археолога-американиста Центральная Америка интересна во многих отношениях. Древние ее культуры, хотя и уступают в целом по уровню своего развития Мезоамерике и Перу, интересны для специалиста уже тем, что находились на прямых путях расселения первобытного человека из Северной Америки в Южную в эпоху верхнего палеолита, а в более позднее время — на путях миграций и интенсивных культурных влияний как с севера, так и с юга. Фактически это была промежуточная и связующая зона между двумя центрами цивилизаций доколумбовой Америки: Андской областью (Боливия-Перу) на юге и Мезоамерикой на севере.

Изучение археологии Центральной Америки открывает путь к исследованию ряда важных исторических и теоретических проблем американистики: причин неравномерности культурного развития в разных регионах Нового Света в древности (например, цивилизованная Мезоамерика и ее южная «варварская» периферия), понимания характерных черт различных ступеней развития первобытно-общинного строя (особенно ступени «вождества»), торговых и культурных контактов в доколумбову эпоху, степени их воздействия на развитие местных индейцев и др.

«Научное значение Центральноамериканского перешейка, — пишет известный немецкий ученый Франц Термер, — состоит в том, что он занимает ключевое положение для решения многочисленных вопросов истории древних индейских культур обоих американских континентов. Благодаря своему местонахождению Центральная Америка всегда должна была играть роль зоны контактов и взаимопроникновений этнических групп, цивилизаций и языков, поскольку никогда не существовало каких-либо четких естественных границ, отделяющих Центральную Америку от Северной и Южной. Поэтому некоторые этнические группы и культуры, как с севера, так и с юга, на протяжении многих веков проникали на этот перешеек…».

Но это еще не все. Центральная Америка не только воспринимала и передавала влияния своих более «знатных» соседей, а и сама оказывала на них заметное культурное воздействие. Здесь издавна возникали и развивались самобытные и яркие культуры местных индейцев. История культуры Центральной Америки в доколумбовую эпоху известна пока еще крайне недостаточно. За исключением более или менее исследованных северо-востока Коста-Рики и некоторых областей Гондураса, практически не велось сколько-нибудь значительных археологических работ в горных областях Никарагуа и Коста-Рики, а также на равнинах влажного побережья Карибского моря. Лишь узкая полоска Тихоокеанского побережья составляет здесь приятное исключение, поскольку она более или менее постоянно привлекала к себе внимание археологов.

Тем не менее совершенно очевидно, что к югу от Мезоамерики до прихода европейцев не существовало крупных ритуально-административных центров или городов. Там не было ни государств, ни «империй», сопоставимых с ацтеками на севере и инками на юге. Местные индейские племена находились на разных этапах первобытнообщинного строя, хотя процесс разложения родовых порядков у некоторых из них зашел уже достаточно далеко, в результате чего появились на свет сложные социально-политические системы в виде «вождеств» в ряде областей Коста-Рики и Панамы.

Не имея возможности сколько-нибудь подробно рассказать здесь о доколумбовой истории всех пяти стран Центральной Америки (Сальвадор, Гондурас, Никарагуа, Коста-Рика и Панама), я предлагаю ниже вниманию читателей очерк о прошлом лишь одной из них — Никарагуа. Это самая крупная из названных выше стран (ее площадь равна 130 тыс. кв. км); она занимает центральное (срединное) положение в регионе и археологически наименее изучена из всех.

Поэтому Никарагуа с полным правом можно назвать вслед за исследователем из США С. Лотропом «пасынком американской археологии». Даже на фоне своих соседей по региону страна выглядит по археологической изученности далеко не лучшим образом. Если не считать узкой полоски Тихоокеанского побережья в районе полуострова Ривас и островов Ометепе и Сапатеро на озере Никарагуа, почти вся никарагуанская территория до сих пор остается на археологической карте Нового Света сплошным белым пятном.

И тем не менее за последние десятилетия в изучении доколумбовой истории Никарагуа наблюдаются явные позитивные перемены, что и позволяет мне предложить вниманию читателей краткий очерк о далеком прошлом этой страны. Заметным подспорьем к данным археологии послужат здесь и сведения первых испанских путешественников, конкистадоров, миссионеров и королевских чиновников о той ситуации, которую они наблюдали в Никарагуа в конце XV–XVI веков.

В культурно-географическом отношении территорию Никарагуа традиционно разделяют на три больших области, или зоны: западную, равнинную (Тихоокеанское побережье), центральную горную (альтиплано) и восточную равнинную (Атлантическое побережье).

Центральную часть занимают горные цепи Кордильер, некогда составлявших «становой хребет» этой части перешейка, но позднее рассеченных рекой Сан-Хуан и другими реками, озерами и ручьями. Горы окружают ряд плоскогорий и долин, входящих сейчас большей частью в состав департаментов Чонталес, Матагальпа и Сеговия. К востоку от них лежат гряды холмов, постепенно переходящих в широкую заболоченную равнину Атлантического побережья, известную под названием «Москития». На запад от альтиплано находится узкая и довольно засушливая полоса Тихоокеанского побережья, как бы зажатая между гигантскими голубыми резервуарами двух «великих озер» — Манагуа и Никарагуа — и водами океана.

В целом Никарагуа — страна многочисленных водных источников, вулканов, высоких гор, равнинных тропических лесов и саванн. Периодически^ извержения в единственной цепи вулканов, протянувшейся от Залива Фонсека до южного конца озера Никарагуа, подарили Тихоокеанскому поясу — одному из трех географических подразделений страны — самые плодородные почвы. Эта узкая и сравнительно сухая прибрежная полоса сама располагает к крупномасштабному земледелию, что было известно еще в древности, когда она, как и в наши дни, имела самое большое население. Интересно, что и сегодня здесь проживает вдвое больше людей, чем в любой другой области страны.

Именно в этом районе обосновались в конце I — середине II тысячелетий н. э. пришедшие из Мексики племена чоротега-манге, марибио и никарао, вытеснив большую часть аборигенного населения в менее плодородные и пригодные для жизни места центральной горной зоны и на влажное и лесистое Карибское побережье.

Накануне прихода европейцев на Тихоокеанском побережье имелись плантации фруктовых деревьев, обширные поля хлопка и магея, гуавы, саподильи, какао, анноны, папайи, тыквенного дерева и маиса.

Население центральной горной области, главным образом индейское, живет отдельными, рассеянными группами. Например, у индейцев матагальпа преобладают небольшие деревушки с домами из дерева и листьев. Территориально они входят в департаменты Эстели, Матагальпа, Боака и часть Хинотега. Здесь выращиваются хлопок, тростник, табак и маис.

Третье географическое подразделение страны — Карибская (Атлантическая) низменность. Густые и влажные тропические леса и открытые саванны с рощами сосен и пальм, а также болота идут вдоль прибрежной полосы от гондурасской границы до реки Сан-Хуан. Это — самая влажная часть Центральной Америки. Для нее характерны довольно скудные, малоплодородные почвы. Но зато здесь много лесов с твердой древесиной типа махагониевого дерева и испанского кедра. В настоящее время шоссейные дороги и самолеты помогают людям шаг за шагом осваивать эту почти недоступную ранее землю.

Большую часть местного населения составляют индейцы мискито, около 35 000 которых живет вдоль реки Сеговия по гондурасско-никарагуанской границе и в районах к югу от нее, вплоть до Жемчужной Лагуны. Хотя все индейские племена Карибской равнины уже испытали на себе влияние современной цивилизации, наиболее «окультуренными» среди них, видимо, являются мискито. Многие их мужчины покидают свои общины на довольно долгое время, чтобы идти на заработки на лесозаготовки или наниматься моряками на корабли. Важную роль играет в этой области река Сан-Хуан, которая обеспечивает удобную дорогу к Карибскому морю от озера Никарагуа — на восток и к Тихому океану через перешеек Ривас — на запад.

30 июля 1502 года знаменитый адмирал «моря-океана» — Христофор Колумб, в четвертый раз отправившись искать счастья за голубыми просторами Атлантики, открыл на западе еще один клочок суши. Это был остров Гуанаха, расположенный близ северного побережья Гондураса¹¹. За ним, далеко на юге, сквозь туманную дымку виднелись вершины высоких гор. «Там скорее всего материк», — подумал Колумб. И на этот раз не ошибся. Открытие восточного побережья Центральной Америки стало очевидной реальностью. Но в то историческое утро жизнь вновь открытого обширного континента, на первый взгляд, не претерпела никаких изменений. Нигде, за исключением одного крохотного островка, в тот день не ощущалось никаких волнений. И тем не менее появление четырех каравелл с изодранными в клочья парусами у берегов Гуанахи означало, что жизнь этих равнин, гор, озер и лесов была всего лишь чем-то иллюзорным, лишь ярким зрелищем, которому суждено было вскоре поблекнуть. До завоевания и колонизации этих областей испанцами оставались считанные десятилетия.

Узнав у местных индейцев, что золота и жемчуга на острове нет, но зато и то и другое можно в изобилии найти несколько южнее, на континенте, Колумб решительно повернул свои корабли на юг. И здесь местная природа показала ему свой свирепый нрав. Казалось, она сделала все, чтобы преградить великому мореплавателю путь к новым открытиям. «В течение 28 дней, — пишет Колумб в своем дневнике, — не прекращалась ужасная буря такой силы, что от взора были скрыты и солнце и звезды. Корабли дали течь, паруса изодрались, такелаж и якори растеряны, погибли лодки, канаты и много снаряжения. Люди поражены были недугами и удручены, многие обратились к религии. Им нередко приходилось видеть бури, но не столь затяжные и жестокие… Никому еще не приходилось никогда видеть такое море — бурное, грозное, вздымающееся, покрытое пеной. Ветер не позволял ни идти вперед, ни пристать к какому-нибудь выступу суши… Никогда я еще не видел столь грозного неба. День и ночь пылало оно, как горн… Молнии сверкали так ярко и были столь ужасны, что все думали — вот-вот корабли пойдут ко дну. И все это время небеса источали воду, и казалось, что это не дождь, а истинный потоп. И так истомлены были люди, что грезили о смерти, желая избавиться от подобных мучений».

Об испытаниях, выпавших на долю экспедиции, можно судить лишь по одному факту: за сорок дней суда Колумба продвинулись вдоль центральноамериканского побережья от мыса Гондурас на юго-восток всего лишь на 350 км.

Только 14 сентября положение изменилось в лучшую сторону: за одним из мысов берег круто поворачивал на юг, течение стало попутным, а ветер задул в корму. И сильно потрепанные каравеллы вновь резво понеслись по голубым волнам Карибского моря прямо в манящую неизвестностью даль. Адмирал назвал мыс, оказавшийся для него столь счастливым, Грасьяс-а-Дьос («Слава Богу»). С этим именем он и остался навсегда на географической карте.

Как известно, сейчас мыс Грасьяс-а-Дьос является самой северо-восточной точкой современной латиноамериканской страны Никарагуа. По странному стечению обстоятельств единственная длительная стоянка судов Колумба на этом побережье в устье р. Сан-Хуан точно совпадает с крайней юго-восточной точкой никарагуанской территории. Однако здешние земли и их сравнительно бедные обитатели не привлекли внимания великого мореплавателя, и он не оставил о них в своем дневнике каких-либо особых упоминаний. Обуреваемый давней своей мечтой об открытии богатых азиатских царств «Индии» и «Катая» (Китая), адмирал поспешил к берегам Панамы, где, по слухам, у индейцев имелось множество золотых безделушек. Дух стяжательства, ненасытная жажда обогащения были отнюдь не чужды и самым выдающимся умам европейского Средневековья.

Но первый шаг был уже сделан. И по следам великого первооткрывателя двинулись в Новый Свет отряды испанских конкистадоров — искателей наживы.

Первые испанские колонии были основаны на Панамском перешейке. А уже оттуда по суше и вдоль Тихоокеанского побережья по морю конкистадоры начали свои грабительские походы на север — на территорию Коста-Рики и Никарагуа. Местные индейские племена не смогли долго сопротивляться натиску вооруженных до зубов пришельцев, закованных в стальные латы, обладавших огнестрельным оружием и восседавших на странных четырехногих животных — лошадях.

В 1522 году конкистадор Хиль Гонсалес Давила организовал экспедицию из западной Панамы на север, в Никарагуа, с целью разведать, ограбить, а при случае и захватить имевшиеся там индейские земли. Сам Давила шел с сотней пехотинцев и четырьмя всадниками по суше, а вдоль тихоокеанских берегов двигалась небольшая флотилия наспех построенных судов во главе с Андресом Ниньо. Сухопутный отряд с трудом добрался до полуострова Никойя — густо заселенной области на границе Коста-Рики и Никарагуа. Морская группа добралась до обширного залива, названного испанцами заливом Фонсека, в честь могущественного королевского чиновника, обосновавшегося в Панаме.

На полуострове Никойя Давила силой принудил местного вождя (касика) по имени Никойя безвозмездно отдать испанцам все свои золотые вещи и разрешить крещение нескольких тысяч индейцев. Участник этой экспедиции Андрее де Серседа приводит в своих воспоминаниях даже точный список всего награбленного, с указанием имен касиков (вождей), количества золота и пройденных расстояний:

«Касик Никойя живет в 5 лигах (25 км) в глубину суши; здесь было крещено 6063 души и собрано 13 442 песо золота…» Перепуганный индейский вождь поспешил избавиться от опасных пришельцев, сказав им, что далее к северу лежит еще более могущественное и богатое «царство» во главе с касиком Никерагуа¹². Главный центр этого «царства» или «княжества» находился на перешейке Ривас. И на пути к нему Давила открыл два величайших пресноводных озера Центральной Америки: Никарагуа (площадь 8480 кв. км) и Манагуа (площадь 1500 кв. км). Касик Никерагуа (или Никарао) без боя «уступил» испанцам свои богатства на сумму 18 506 песо золотом и поспешно крестился сам вместе с 917-ю подданными. Казалось, успех был налицо. Весь перешеек и берега озер, включая их многочисленные острова, были густо заселены оседлыми земледельческими племенами, принадлежавшими к языковым группам науа (родственной ацтекам) и чоротега-манге (родственной южномексиканским группам населения). Грабеж этих в общем-то мирных и покладистых людей протекал без особых помех. Общий перечень накопленных сокровищ рос день ото дня: «касик Гурутина (Оротинья), в 5 лигах позади, 713 душ крещеных и 6053 песо золота… Касик Качхен, в 3 лигах позади, 1119 душ крещеных и 3257 песо золота… Касик Коребиси (Коробиси) живет в 4 лигах от Сабанди: 210 душ крещеных и 840 песо золота…» и т. д. и т. п. Так длилось до весны 1523 года.

Внезапно с севера пришло многотысячное войско индейцев и, изрядно потрепав конкистадоров в нескольких стычках, заставило их поспешно отступить на юг, к заливу Никойя.

И здесь Хилю Гонсалесу Давиле крупно повезло. Не успел он разбить свой лагерь, как в голубые воды залива вошла флотилия Андреса Ниньо. Таким образом, вместо изнурительного и долгого сухопутного марша назад в Панаму объединенный отряд последовал к своей опорной базе сравнительно легким морским путем.

В июне 1523 года корабли благополучно прибыли в гавань Панамы. Здесь, в присутствии известного испанского летописца Фернандо де Овьедо, всю добычу рассортировали и большую часть полученных золотых вещей сплавили в слитки, «причем чистого металла оказалось очень мало».

За последующие десятилетия XVI века грозный вал конкисты докатился до самых северных границ Никарагуа. Одно за другим склоняли свои головы перед могуществом испанского короля местные индейские «княжества». Только Москития, «Москитовый берег» — низкая и болотистая равнина вдоль Карибского побережья — не привлекала внимания завоевателей и почти не подвергалась заметным влияниям извне.

Индейские племена Центральной Америки не смогли оказать длительного и успешного сопротивления испанцам. Причем весь парадокс состоит в том, что наиболее сильный отпор конкистадоры получили от наименее развитых племен, живших в горах и лесах центральных и восточных районов Никарагуа. Жестокие колониальные порядки, преследования, насильственная эксплуатация на плантациях и рудниках, голод и неизвестные до тех пор болезни привели в быстрому вымиранию местных индейцев. Подсчитано, что с 1519 по 1650 год было уничтожено до 2/3 всего индейского населения. Сведения о точных его размерах к моменту конкисты крайне противоречивы: испанский летописец Хуан де Торкемада приводит для «провинции Никарагуа» в начале XVI века цифру в 500 тысяч жителей. Современные исследователи склоняются к более умеренным показателям: от 150 до 200 тысяч человек. Тем не менее ясно одно: ужасы и насилия испанского завоевания и последующей колонизации, плюс эпидемия новых болезней за считанные десятилетия поставили местных индейцев на грань почти полного физического уничтожения.

Но вместе с тем именно конкистадоры, католические миссионеры и священники, чиновники колониальной администрации в своих отчетах, письмах, воспоминаниях оставили для нас обширную и ценную информацию об индейских племенах, с которыми они столкнулись в XVI веке, а затем жили бок о бок в течение ряда лет. Начиная с середины XVI века появляются также и пространные труды официальных испанских летописцев и историков, собравших все доступные им сведения о природе Нового Света и его краснокожих обитателях (Овьедо, Эррера, Лас Касас, Гомара, Торкемада и др.).

В XIX веке в изучение Центральной Америки внесли свою лепту многие европейские путешественники и исследователи — ботаники, зоологи, географы, геологи, этнографы и лингвисты. Работы последних были особенно важны: они изучали как ранние словари и грамматики индейцев, составленные католическими миссионерами XVI–XVII веков, так и собственные материалы, собранные среди уцелевших еще окраинных индейских групп. В результате появилась возможность осуществить классификацию индейских языков по группам и по семьям и определить их географические границы. Очень важную роль сыграли здесь и свидетельства ранних испанских авторов — конкистадоров и монахов.

В настоящее время благодаря всем этим предшествовавшим исследованиям мы можем в самых общих чертах воссоздать этноисторическую картину Никарагуа в XVI веке, в период первых контактов местного населения с европейцами.

Ко времени испанского завоевания тихоокеанское побережье Никарагуа и полуостров Никойя в Коста-Рике населяли индейцы чоротега и никарао. Чоротегские языки, принадлежавшие к более крупной группе Отоманге (родственной сапотекам и миштекам на юге Мексики), были распространены в районе залива Фонсека, в департаментах Леон, Манагуа, Гранада, Масайя и т. д. Перешеек Ривас и острова озера Никарагуа были заняты науаязычными (родственными по языку ацтекам) никарао. Однако и чоротега, и никарао подчеркивали, что они — сравнительно недавние пришельцы в этих местах и прибыли сюда со своей родины в Южной Мексике примерно за 200–300 лет до конкисты. Обширный набор черт и навыков культуры, явно родственной блестящим культурам доколумбовой Мезоамерики, заставляет нас со всей серьезностью относиться к версии о сравнительно позднем появлении групп чоротега и никарао на тихоокеанском побережье Никарагуа. Правда, если быть сугубо точным, то за 200–300 лет до конкисты в эту область пришли именно никарао, а чоротега завершили свои странствия на несколько столетий раньше.

Во всяком случае, эти северные пришельцы вытеснили более древнее население с тихоокеанского побережья в центральные и восточные области, не столь благоприятные для жизни и земледелия. Ученые предполагают, что эти более древние обитатели Никарагуа принадлежат к языковой группе чибча, основной центр которой находился в Колумбии, на северо-западе Южной Америки. К их числу относятся индейские племена рама, ульва, мискито, матагальпа, коробиси, жившие в XVI веке в горах и на лесистом атлантическом побережье Никарагуа. В целом они заметно уступали по общему уровню социально-экономического и культурного развития своим соседям на западе — чоротега и никарао. Таким образом, запад и восток страны издавна резко отличались друг от друга не только по природно-климатическим условиям, но и по языку и культуре. Если на тихоокеанском побережье за много столетий до конкисты обосновались пришлые группы северного (преимущественно мексиканского) происхождения, то центр и Атлантическое побережье населяли племена, родственные южноамериканским чибча.

Индейцы никарао — одно из самых могущественных местных племен в момент конкисты — занимали перешеек Ривас — узкую полоску земли между озером Никарагуа и Тихим океаном и острова Ометепе и Сапатеро на озере Никарагуа. «Столицей» или, вернее, главным поселением никарао была Куахкаполька, вблизи современного никарагуанского городка Ривас. «Никарагуа, — сообщает летописец XVI века Фернандо Овьедо, — это большое царство, состоящее из многих и добрых провинций, в которых говорят на четырех или пяти различных языках… Главным языком считается тот, который называется Никарагуа, и он одинаков с тем, что имеется в Мексике или в Новой Испании. Другой используемый здесь язык — чоротега, а третий — чондаль. Что касается плодородия этой страны, ее здорового и мягкого климата, ее прекрасных вод и рыбных богатств, ее многочисленной дичи, то во всех Индиях (имеется в виду Америка. — В.Г.) не найдется ничего подобного, что могло бы превзойти ее…».

По описаниям очевидцев — испанских солдат, чиновников и монахов, — побывавших в Никарагуа в XVI веке, можно довольно полно представить себе хозяйство, быт, жилища, одежду, ритуалы и празднества, внешний вид, религиозные верования и весь жизненный цикл индейцев никарао и чоротега. «Мужчины носили туники без рукавов из тонкой хлопчатобумажной ткани с цветными узорами и тонкие пояса из белого хлопка, шириной в ладонь человека, которые они многократно обертывали вокруг туловища, от груди до бедер, оставляя конец пояса висеть между ног и прикрывать срамные места… Женщины были одеты в юбки из той же ткани, длина которых доходила лишь до коленей…» (Овьедо). И мужчины и женщины отпускали длинные волосы и сооружали из них с помощью гребней и различных клейких веществ причудливые высокие прически. Мочки ушей, перегородка носа и нижняя губа протыкались и в них вставляли украшения из камня, кости и золота. Лицо и туловище часто покрывались татуировкой или расписывались красками. Череп с детства искусственно деформировался.

Яркую картину того великолепия и роскоши, которые окружали наиболее могущественных вождей никарао, рисует нам тот же летописец Овьедо, при описании визита касика Дириайена в лагерь Хиля Гонсалеса Давилы в 1522 году: «Он привел с собой пятьсот мужчин, и каждый из них держал в руках по индейке; за ними были помещены десять малых флагов на шестах, все из белой ткани; а позади этих флагов находилось 17 женщин, почти сплошь покрытых бляхами из золота и 200 или более топориков из низкопробного золота; это золото стоило не менее 18 000 песо…»

По общему уровню развития никарао и чоротега так и не поднялись до порога государственности и цивилизации. По мнению ученых, у них существовала какая-то форма «вождества» — последняя ступень первобытнообщинного строя. «В этой провинции Награндо, где находится город Леон, — говорит Овьедо, — имеется множество людей, как и в других провинциях этого царства. И многие из них не управляются касиками (вождями — В.Г.) или единым владыкой, а управляются общинным способом определенным числом выбранных народом старейшин. А те избирают военачальника для руководства вопросами войны, и когда тот умирает или гибнет в сражении, выбирают нового. Иногда же этих военачальников убивают, если случится так, что они не подчинятся своей республике».

И далее тот же летописец сообщает: «И эти люди из Никарагуа имеют многие обряды, похожие на мексиканские, точно так же как и язык, на котором они говорят. Люди языка чоротега, которые являются врагами первых, имеют такие же храмы, но их язык, обряды, церемонии и обычаи другие, отличающиеся по форме…»

Чоротегская языковая семья имеет довольно широкое распространение. В целом можно выделить две большие группы: одна — в Северо-Западной Коста-Рике, Западном Никарагуа и Южном Гондурасе; и другая — в Южной Мексике (штаты Герреро, Оахака и Чьяпас). Имеются смутные сообщения испанских летописцев (Торкемада и др.) о вторжении в Никарагуа военных отрядов ацтеков в самом начале XVI века. Будучи разбитыми в первом сражении, ацтеки якобы все же сумели захватить страну с помощью той самой хитрости, какую ранее использовали никарао против прежних обитателей этой земли (они попросили дать им для более быстрого отступления как можно больше крепких мужчин в качестве носильщиков, и когда те прибыли в лагерь ацтеков без оружия, их безжалостно и вероломно перебили). По слухам, в качестве дани ко двору ацтекского «императора» Монтесумы II отсюда посылали золото, красивые перья тропических птиц и нефрит. Однако большинство специалистов сомневается в достоверности данной истории и отрицает столь дальнее проникновение ацтеков на юг.

Другими важными населенными пунктами были Текоатега, Тотоака, Теока, Мистега, Папагайо, Очомого и Ошморио. Имя их касика (вождя) Никерагуа послужило основой для современного названия страны — Никарагуа.

Довольно смутные легенды о многолетних странствиях никарао из Южной Мексики (Соконуско) в Центральную Америку, которые дошли до нас в изложении испанского летописца Хуана де Торкемады, позволяют понять лишь одно: продвижение никарао на юг, вдоль тихоокеанского побережья было довольно медленным и осуществлялось при ожесточенном сопротивлении местных жителей. Текст старой хроники недвусмысленно говорит о том, что для окончательного расселения в западных районах Никарагуа пришельцам пришлось и коварством, и силой оружия терроризировать прежнее население страны и изгонять его дальше к востоку — в горы и леса, малопригодные для продуктивного земледелия и жизни человека: «Наконец, они (никарао. — В.Г.), — пишет Торкемада, — достигли „Никарагуа“, где местные жители приняли их весьма гостеприимно. Некоторое время спустя пришельцы попросили у них множество носильщиков, чтобы помочь переносить им вещи. Хозяева охотно согласились исполнить эту просьбу, поскольку они уже устали от постоя и содержания столь многочисленных чужеземцев. Однако науа (никарао. — В.Г.) перебили всех несчастных носильщиков, когда те спали, и в решающей битве разгромили своих прежних хозяев. И когда там поселились науа, прежние обитатели этих мест бежали в Никойю».

Основную массу населения западного Никарагуа составляли в начале XVI века индейцы языковой группы чоротега-манге. Согласно свидетельства испанских авторов, чоротега делились на несколько отдельных, живших в разных районах и говоривших на разных диалектах племен. Много споров и путаницы среди ученых вызывал до недавнего времени факт некоторого сходства в написании и звучании слов «чоротега» и «чолольтека» (т. е. житель города Чолулы в Центральной Мексике), который вроде бы лишний раз подтверждал пришлый, северный характер этих людей. Однако следует помнить, что происхождение почти всех названий этнических групп местных индейцев восходит ко временам первой испанской экспедиции во главе с Хилем Гонсалесом Давилой (1522–1523 гг.). В большинстве случаев имя встреченного вождя (касика) служило испанцам достаточным основанием для того, чтобы точно так же назвать и поселок, где жил вождь, и племя, которым он управлял.

Ближайшие родственные (по языку чоротега) группы живут далеко на севере, в мексиканских штатах Герреро, Оахака и Чьяпас. Среди важнейших селений чоротега-манге можно назвать Сальтеаба, Масайя, Момбачо, Манагуа, Типитаба, Дириомо, Дириамба Никиномо, Масатепе, Нандаимо, Субтиаба и т. д. Нетрудно заметить, что многие из этих названий (включая и столицу страны — город Манагуа) сохранились на географической карте до сих пор.

Индейцы тихоокеанского побережья Никарагуа в доиспанские времена были прежде всего земледельцы. Они выращивали маис (кукурузу), фасоль, тыкву, сладкую маниоку, перец, картофель-батат, какао, табак, хлопок и различные виды фруктов. Обработка земли производилась следующим образом. В лесу выбирался участок для расчистки и посева. Кустарники на нем вырубались каменными топорами, а большие деревья надрубали и обдирали с них кору, чтобы те быстрее высыхали. Незадолго до сева, перед началом сезона дождей, всю эту порядком засохшую растительность сжигали. Корнеплоды (маниока, батат) сажали в виде ростков в специальные миниатюрные холмики рыхлой, удобренной пеплом земли. Зерновые растения, типа маиса, сеяли иным способом. С помощью заостренной палки-копалки сеятель делал в почве небольшое отверстие и бросал в него несколько зерен, засыпал затем ямку землей. После двух-трех урожаев земля истощалась и возделываемый участок оставляли под паром как минимум на 5–6 лет.

За исключением некоторых племен Атлантического побережья (оумо, мискито, ульпа и др.), которые вели полукочевой образ жизни и были охотниками, рыболовами и собирателями, большинство доиспанского населения Никарагуа жило оседло в постоянных деревушках и селениях. Политическая организация у местных индейцев развилась не выше уровня небольших племенных союзов, когда под эгидой одного касика объединялось несколько сельских общин. Не было здесь и монументальной каменной архитектуры, сопоставимой с пирамидами и храмами ацтеков, майя, сапотеков и других цивилизованных народов Мезоамерики.

Испанцы встретили на территории Никарагуа лишь легкие постройки из дерева, листьев и тростника, стоящие на платформах из глины и земли. Наиболее крупными сооружениями этого типа были святилища богов и жилища вождей.

Одежду местные жители изготовляли из хлопка и растительных волокон. Очень распространен был обычай покрывать лицо и тело сложной татуировкой и краской. Широко использовались различные украшения — бусы, серьги, подвески, браслеты и т. д., сделанные из полудрагоценных камней (нефрит, серпентин, агат) и золота.

При изготовлении орудий труда и оружия индейцы употребляли дерево, кость, камень и раковины, тогда как металл (золото и «тумбага» — сплав золота и меди, близкий по качеству к бронзе) шел лишь для производства украшений и предметов культа. Большого искусства достигли в доиспанский период и местные гончары: керамика древних никарагуанцев была разнообразной по форме и украшалась вычурной многоцветной росписью. В крупных селениях имелись рынки, где торговали продуктами земледелия и ремесла, разными привозными вещами. В качестве эквивалента денег употреблялись бобы какао.

Пленников, захваченных на войне, обращали в рабов или же приносили в жертву богам. При этом имело место ритуальное людоедство. В никарагуанских храмах и святилищах стояли изваяния многочисленных божеств из дерева, камня и металла, которым регулярно приносились щедрые дары. Одной из самых высших форм поклонения богам считалось человеческое жертвоприношение с вырыванием сердца. Обряды и культы индейцев никарао напоминают в целом ацтекские, хотя они и не были столь пышными и кровавыми, как у воинственных обитателей Теночтитлана.

Археологическое изучение Никарагуа началось лишь во второй половине XIX века. И первым, кто приложил руку к поискам и описанию местных древностей, был дипломат из США Эфраим Джордж Сквайр.

Холодный пронизывающий ветер и высокие пенистые волны словно играли с жалкой парусной лодчонкой, носящей гордое имя «Гранада». Сидящие в ней люди уже давно вымокли и замерзли, а желанный остров Сапатеро был еще далеко. Не менее 20 километров широкого и бурного как море пресноводного озера Никарагуа отделяли его еще от путешественников. На носу лодки высокий бородатый и светловолосый человек пристально вглядывался в линию горизонта, пытаясь сквозь серую мглу ранних сумерек различить скалистые берега желанной суши. Североамериканский дипломат Эфраим Джордж Сквайр, явно рискуя жизнью, решил в эту ненастную пору проверить слухи о странных каменных идолах острова Сапатеро, которые упорно ходили среди местных жителей. Ему удалось найти и проводника — некоего Мануэля. Он сам неоднократно бывал на острове и видел там в зарослях леса статуи «монахов». Но путь через озеро-море долог и опасен — сейчас время сильных дождей и бурь, а в глубинах вод живут свирепые чудовища — «тибуронес», достигающие двух-трех метров длины (пресноводные акулы озера Никарагуа. — В.Г.). Однако любопытство пересилило все страхи, и экспедиция к «идолам Сапатеро» началась. Наконец впереди замаячил скалистый берег, и вскоре «Гранада» лихо причалила к жалкой полуразвалившейся пристани. «Мы пришли, — вспоминает Сквайр, — на широкий и ровный участок земли, сплошь покрытый огромными деревьями, кустарником и травой. В нескольких местах были видны большие, сложенные из камня холмы, которые, как я вскоре установил, оказались искусственными. Вокруг именно этих сооружений, по словам Мануэля, и находились скульптуры „монахов“. И, видимо, желая подтвердить свои слова делом, усиленно заработал мачете, расчищая густые заросли. Я последовал его примеру и, не пройдя и пяти шагов, наткнулся на первую статую, все еще стоящую во весь свой рост. Казалось, она улыбнулась мне, когда я раздвинул закрывавшие ее кусты, и почти готова была заговорить…».

Позвав на помощь еще несколько человек, дипломат продолжил расчистку участка. И новые находки не заставили себя долго ждать. «Первым монументом, который привлек наше внимание, — вспоминает Сквайр, — была искусно вырезанная из камня фигура скорчившегося человека, сидевшего на вершине высокого, пышно украшенного пьедестала. Его руки были перекрещены ниже колен, голова наклонена вперед, а глаза широко открыты, словно идол пристально разглядывал какой-то лежащий перед ним на земле предмет… Он был с большим мастерством высечен из глыбы базальта и почти не пострадал от времени».

Затем показался еще один идол, потом другой, третий. Ряды удивительных каменных статуй, вырванных из долгого лесного плена, стояли теперь во всем своем первоначальном великолепии. Людская молва оказалась на этот раз вполне достоверной: задолго до прихода европейцев неведомый индейский народ освоил побережье и острова огромного озера Никарагуа и установил здесь повсюду своих почитаемых каменных кумиров. Но что это был за народ? Откуда и когда пришел он в данные края? Каков был характер его культуры?

Но сам Эфраим Джордж Сквайр при всем своем желании не мог дать ответ на поставленные выше вопросы. Шел 1850 год, и Центральноамериканская археология делала лишь первые шаги на пути познания прошлого местных индейцев. В каждой стране Центральной Америки (Гондурас, Сальвадор, Никарагуа, Коста-Рика, Панама) научный интерес к доколумбовым древностям возникал в силу каких-то своих, специфических причин. Например, в Коста-Рике бурный рост археологических исследований древних могильников был связан с настоятельной необходимостью опередить грабителей могил, охотившихся только за золотыми вещами и безжалостно уничтожавших все прочие предметы, которые сопровождали умерших.

В Сальвадоре первый импульс дала находка явно доиспанского поселения, перекрытого сверху мощным слоем белого вулканического пепла — осязаемый след какой-то неведомой нам природной катастрофы, погубившей, видимо, немало людей.

В Никарагуа же возбудителями всеобщего интереса к доколумбовой истории страны стали, безусловно, загадочные статуи острова Сапатеро.

Э. Сквайру удалось вывезти несколько этих каменных изваяний на корабле в Нью-Йорк. Их необычный вид, отсутствие заметного сходства со скульптурами майя, ацтеков, тотонаков, сапотеков и других высокоразвитых народов древней Мезоамерики, простота и выразительность, а, главное, непроницаемая тайна, которая их окружала, — вызвали в научных кругах США подлинную сенсацию. Но логичного объяснения их происхождения, увы, пока не находилось.

Большинство статуй с острова Сапотеро покоилось на высоких каменных колоннах-пьедесталах. И на плечах главной человеческой фигуры помещалось обычно какое-либо животное (крокодил, ягуар, хищная птица и др.) — это «нагуаль» или «альтер-эго»: дух-охранитель изображенного персонажа.

Сам Сквайр считал все найденные им никарагуанские скульптуры сравнительно поздними по возрасту и возведенными буквально накануне прихода европейских завоевателей. В 80-е годы XIX века этими изваяниями занимался швед Карл Боваллиус, но и он не сумел разгадать тайну их происхождения. В 20-е годы прошлого века американский археолог Сэмюэль Лотроп обратил внимание на то, что никарагуанские скульптуры демонстрируют определенную эволюцию стиля и уже по одной этой причине не могут относиться к одному и тому же времени. Он был убежден в значительной древности идолов Сапатеро и связывал их появление с приходом в Никарагуа с севера племен индейцев-чоротега. Однако точно определить время данного события С. Лотроп не сумел.

И лишь много лет спустя решающее слово сказали здесь полевые археологи, терпеливо изучавшие неказистые на первый взгляд обломки лепной глиняной посуды и таких же статуэток. Именно их усилиями сейчас удалось воссоздать, хотя и в общих чертах, сложный путь развития древних культур индейцев Центральной Америки: от эпохи первоначального заселения региона и до испанского завоевания.

Хотя мы можем с уверенностью предполагать, что территория этой Центральноамериканской страны была заселена первобытным человеком еще 10–12 тысяч лет назад (об этом говорят, например, находки характерных наконечников дротиков из камня — типа Кловис и Фолсом — в соседней и более южной Коста-Рике), древнейшей известной здесь пока находкой являются отпечатки ног людей и животных в древних вулканических грязевых потоках из Эль-Саусы и Акахуалинка, близ Манагуа. Эти отпечатки, сделанные в полужидкой грязи, быстро затвердели и были перекрыты впоследствии сверху мощными отложениями более поздних эпох. Обнаруженные еще в конце прошлого века никарагуанские «следы» стали вскоре предметом горячих споров. Некоторые ученые приписывали им даже «До-Адамовский» возраст, ссылаясь на глубину залегания находки и наличие рядом с ней следов «ископаемого» бизона. Однако ни археологи, ни палеозоологи не имеют никаких определенных данных о времени бытования и вымирания этого животного на территории Никарагуа. Нет здесь, к сожалению, и каких-либо древних предметов, прямо связанных с «отпечатками». Поэтому точное хронологическое положение их остается до сих пор спорным. Некоторые исследователи, ссылаясь на свидетельства геологов, предполагают, что возраст «отпечатков» из Никарагуа составляет не менее 5000 лет (т. е. 3000 г. до н. э.).

Первым более или менее четко выделяемым на никарагуанской территории периодом доиспанской культуры, был «Зонный бихромный». Он назван так благодаря характерным приемам оформления керамики в те времена: роспись красной и черной красками в сочетании с резьбой по отдельным «зонам» или «участкам» на поверхности сосуда. Несколько радиоуглеродных дат и определенное сходство с керамическими изделиями более северных областей позволили отнести упомянутый период к 350 году до н. э. Судя по имеющимся сейчас скудным археологическим находкам, население жило тогда в небольших постоянных деревушках, в домах из жердей и прутьев и с лиственными крышами. Земледелие, и прежде всего выращивание кукурузы, стало основой хозяйства местных индейцев. Но охота, рыболовство и собирательство продолжали играть важную роль в пищевом рационе древних никарагуанцев.

Следующий период — «Раннеполихромный» — продолжался с 300 по 800 год н. э. и связан с появление глиняной посуды, украшенной простейшей полихромной росписью. Для него характерно широкое распространение сосудов на трех полых ножках-подставках (часто оформляемых в виде женской груди), сосудов со сложным профилем и использование для росписи черной, похожей на графит, краски. Обычно рисунок наносился на поверхность вазы красной и черной краской по кремовому или оранжевому фону. Все имеющиеся у нас сведения говорят о наличии небольших постоянных поселков, жители которых занимались земледелием, дополняемым рыболовством и охотой.

«Среднеполихромный» период (800–1200 гг. н. э.) — время наивысшего культурного расцвета на западе (Тихоокеанское побережье) Никарагуа. Одновременно происходит и значительный рост населения, что хорошо видно по количеству обнаруженных поселений этого времени и увеличению из размеров. Вместе с тем керамика «Среднеполихромного» периода демонстрирует резкий разрыв со всеми предшествующими традициями гончарного искусства. Во-первых, появляется новый характерный стиль полихромной росписи, получивший название «Никойя-полихром» (его часто называют «Папагайо-полихром»): краски оранжевого, красного, серого и черного цветов по бело-кремовому фону. Во-вторых, наблюдаются явные изменения в формах сосудов: преобладают грушевидные вазы на высоких- поддонах и пьедесталах, чаши на трех ножках с налепными головами животных и т. д. В мотивах росписей налицо некоторое влияние керамических стилей майя конца I тысячелетия н. э. и Центральной Мексики начала II тысячелетия н. э.

Преобладающей формой хозяйства было маисовое (кукурузное) земледелие. Однако на поселении Санта-Исабель, перешеек Ривас, археологи США во главе с Г. Уилли и А. Горвебом нашли в начале 60-х годов огромное количество хорошо сохранившихся костей животных и раковин моллюсков. Эти материалы со всей очевидностью указывают на сохранение в жизни древних обитателей юго-западного Никарагуа того времени большой роли охоты, рыбной ловли и приморского собирательства. Значительная часть костей млекопитающих принадлежит оленю. Встречаются также множество черепашьих панцирей — доказательство того, что в древности эту рептилию в большом числе ловили в водах озера Никарагуа. С другой стороны, широкое распространение сбора моллюсков было, вероятно, связано не только со стремлением как-то увеличить пищевые ресурсы быстро растущего местного населения, но и имело явно торговый аспект. Археологи отмечают, что наиболее распространенной раковиной в прибрежных деревушках и селениях Никарагуа была раковина «мурекс», из которой в доиспанскую эпоху добывалась великолепная пурпурная краска, служившая важным предметом обмена по всей Мезоамерике и ее периферии.

Резные изделия из нефрита, агата, опала и других полудрагоценных камней, изящные поделки из золота, вычурная керамика — свидетельствуют о появлении групп искусных ремесленников. Намечаются и определенные различия в общественном положении разных социальных групп: высокие могильные холмы — места погребения вождей и родовой знати, часто сопровождаемых принесенными в жертву людьми.

Скульптурные каменные колонны и статуи, холмы-платформы из земли и щебня, тщательно выделанные ритуальные зернотерки из базальта получают широкое распространение по всему Тихоокеанскому побережью Никарагуа.

Особенно много каменных изваяний найдено на острове Сапатеро. Как выяснилось, все они относятся именно к «Среднеполихромному» периоду, т. е. к 800–1200 годам н. э. На квадратных или круглых колоннах-пьедесталах изображались обычно фигуры мужчин, сидящих или стоящих с каким-нибудь животным (или только с его головой) на своей спийе, плечах и голове, как бы нависающим сверху. В искусстве доколумбовой Мезоамерики подобный мотив называют «альтер-эго», т. е. изображение человека и его зооморфного духа-покровителя («нагуаля»). По крайней мере в двух случаях эти никарагуанские каменные изваяния облачены в маски в виде утиного клюва. Очень близкие по стилю скульптуры встречаются в южных областях Мезоамерики с довольно раннего времени (например, ольмекская статуэтка из Сан-Андрес-Тустла, Чьапас, Мексика — 162 г. н. э.).

На острове Сапатеро и перешейке Ривас есть также статуи, у которых голова человека заключена в раскрытую пасть зверя (крокодила, ягуара и др.) — тоже явно мезоамериканская черта. Изваяния на колоннах известны по крайней мере с I тысячелетия до н. э. в горной Гватемале и на Тихоокеанском побережье этой страны, в северо-западном Гондурасе (Копан, р. Улуа). Таким образом, не подлежат сомнению северные связи и, вероятно, северное мезоамериканское происхождение скульптурного стиля Сапатеро-Ривас. Как правило, все эти изваяния связаны с архитектурой ритуального назначения — облицованными необработанным камнем или булыжником земляными пирамидальными холмами. Последние служили основаниями-фундаментами для легких храмов и святилищ из дерева и глины и с крышами из пальмовых листьев.

Что касается металлообработки, то на территории Никарагуа не обнаружено до сих пор никаких следов местного производства изделий из металла. Очень небольшое число золотых вещей обнаружено в отдельных могилах этого периода. Но, по всей вероятности, эти золотые украшения попадали в Никарагуа с юга, как предметы экспорта из Коста-Рики и Панамы.

«Позднеполихромный» период (1200–1523 гг.) на территории западных и юго-западных областей страны связан с некоторым упадком местной культуры и заметным сокращением населения. Одновременно резко усиливаются связи с Центральной Мексикой, что находит прямое отражение в керамике и искусстве Никарагуа. Это и неудивительно, к 1200 году н. э. долина Мехико становится главным политическим и культурным центром всей Мезоамерики. Прекращение же влияния со стороны цивилизации майя, видимо, объясняется упадком и запустением в IX–X веках н. э. основных майяских центров в низменных лесных районах Северной Гватемалы. Керамика этого времени имеет ряд мотивов и черт, близких по стилю центральноамериканским. На некоторых расписных сосудах группы «Вальехо-Полихром» можно встретить изображения тольтекско-ацтекских богов Кецалькоатля («Пернатый Змей» — бог воздуха, покровитель знаний), Эхекатля (бог ветра), Тлатекутли (бог смерти).

Но, с другой стороны, в культуре тихоокеанского побережья Никарагуа чувствуется и какой-то местный, явно немезоамериканский компонент — это керамика «Луна-Полихром», у которой роспись наносилась красками темных тонов по белому или светло-кремовому фону в виде изящных геометрических рисунков. Однако в целом полихромные стили керамики переживают в это время явный упадок: то же самое отмечается в каменной архитектуре и скульптуре.

Из изложенных выше археологических данных неизбежно вытекает вывод о том, что начало «Среднего Полихромного» (800–1200 гг. н. э.) и «Позднего Полихромного» (1200–1534 гг.) периодов в истории Никарагуа были связаны с резкими изменениями в характере местной культуры. В ней заметно ощущаются инородные, главным образом мезоамериканские влияния. С другой стороны, в самой Мезоамерике 700–800 годов н. э. и 1100–1200 годов н. э. отмечены резким изменением всей политической обстановки — драматическим крахом старых влиятельных центров культуры и появлением новых, более могущественных: гибель Теотихуакана — столицы обширного государства предков науа в Центральной Мексике (конец VII в. н. э.) и распад империи тольтеков в конце XI века (их столица — Толлан находилась в штате Идальго, на северо-востоке от долины Мехико). Эти гигантские по масштабам социально-политические катастрофы потрясли до основания и Мезоамерику, и ее окраины. Нарушалась вся давно сложившаяся система связей и союзов. С севера в цветущую зону древних цивилизаций вторглись орды полукочевых варваров-чичимеков, сея вокруг смерть и опустошение. Ряд племен и народов был сдвинут потоком событий с насиженных мест и вынужден был искать лучшей доли где-то в иных землях. Древние легенды и хроники неоднократно сообщают о таких вынужденных странствиях многих мезоамериканских индейцев, особенно о странствиях с севера на юг.

А не связаны ли в таком случае между собой факты резкой перемены культуры в Никарагуа и перемещения целых групп мезоамериканцев на юг в VIII и XII веках н. э.?

По мнению большинства современных исследователей, такая связь несомненно имеется. По сообщению испанского автора Фернандо де Овьедо, предки индейцев никарао, которых конкистадоры встретили в 1523 г. на юго-западе страны, пришли туда, по их же собственным словам, совсем недавно, — «всего за 5–6 поколений» до конкисты. Если взять среднюю продолжительность человеческой жизни для того времени за 30–40 лет, то мы получим в качестве начальной даты вторжения никарао примерно XIII век н. э. Никарао говорили на языке науа и имели обычаи, культуру и верования, близкие ацтекским. Но именно на керамике «Позднеполихромного» периода в изобилии представлены образцы центральномексиканских (науа, ацтеки) божеств! Таким образом, приход никарао из Мексики в юго-западные районы Никарагуа весьма вероятен. А что же чоротега? Они скорее всего тоже были пришельцами с севера, хотя более ранними, чем никарао. Их прародина, судя по лингвистическим данным, находилась на юге Мексики, в районе Соконуско. Они родственны по языку хорошо известным древним народам Мезоамерики — например, сапотекам. Учитывая широкое распространение языка чоротега по тихоокеанскому побережью Никарагуа и тот факт, что в их культуре вообще и в полихромной керамике, в частности, представлены многочисленные следы влияний со стороны майя конца I тысячелетия н. э., можно довольно уверенно сопоставить приход этих индейцев с началом «Среднеполихромного» (800–1200 гг. н. э.) периода в Никарагуа.

Таким образом, последние семь столетий доиспанской истории страны, вернее лишь ее важной области — Тихоокеанского побережья, получили вполне надежную основу в виде исторических и археологических фактов. Здесь индейцы достигли своего наивысшего развития в доколумбовы времена. Их общество знало уже социальные ранги и деления: оно состояло из вождей, родовой знати, общинников и рабов-военнопленных. В крупных селениях — резиденциях вождей-касиков и местах отправления религиозных культов племени — в центре находились дворец, святилища и храмы, дома знати — все из легких материалов, но на глиняно-земляных фундаментах-пирамидах.

Здесь же на площадях устраивались рынки для продажи всякого рода товаров и продуктов питания. В качестве эквивалента денег выступали при этом бобы какао, куски хлопчатобумажной ткани и даже початки кукурузы. У жрецов и вождей имелись пиктографические «книги» из оленьей кожи.

Об археологических памятниках Атлантического побережья Никарагуа мы не знаем практически ничего. Испанцы встретили здесь в лесах и болотах редкие и отсталые племена индейцев мискито, сумо, ульва и рамо. Они не имели постоянных поселений и вели полукочевой образ жизни, занимаясь охотой, рыболовством, собирательством, а кое-где и примитивным земледелием.

На своих участках, расчищенных в лесу, местные индейцы выращивали сладкий маниок, батат и другие корнеплоды, ананасы, бобы, перец и маис, хотя последний не имел здесь того значения, как в Мезоамерике и на западе страны. Между отдельными группами индейцев часто происходили военные столкновения.

К моменту прихода испанских завоевателей в XVI веке индейские племена «Москитового Берега» говорили на языках и диалектах, родственных языковой семье чибча из северо-западной части Южной Америки. Это, а также преобладание маниока и корнеплодов над маисом и наличие таких черт культуры, как ткани из древесной коры, гамаки и др., свидетельствует, возможно, о том, что основная часть древнего населения Никарагуа была ближайшим родственником индейских племен из тропических лесов Южной Америки.

Таким образом, современное состояние источников не позволяет еще создать сколько-нибудь полную картину основных этапов развития местной культуры на атлантическом побережье Никарагуа в доиспанскую эпоху. Тем не менее даже скудные археологические материалы, которые получены в настоящее время из этого региона, демонстрируют в целом большое сходство с южноамериканскими культурными традициями вообще и с памятниками Северо-Восточного Гондураса и Восточной Коста-Рики, в частности. Это хорошо согласуется с лингвистическими данными: известно, что к моменту испанского завоевания атлантическую зону Никарагуа населяли племена рама, ульва, сумо и мискито, принадлежавшие к языковой группе чибча южноамериканского происхождения.

Археологически Никарагуа никогда не представляла собой какого-то единства. Зона атлантического побережья, до сих пор остающаяся почти неизученной, демонстрирует в доиспанский период тесную связь с древними культурами Северо-Восточного Гондураса на севере и Восточной Коста-Рики на юге. Центральная (горная) область страны археологически исследована также совершенно недостаточно. В местной культуре доколумбовой эпохи наблюдаются наряду с местными традициями, сильные влияния западных (тихоокеанских) районов Никарагуа и горных районов Коста-Рики. И лишь третья область — Тихоокеанское побережье — исследована довольно хорошо, включая и интенсивные раскопки последних десятилетий. Здесь, несмотря на явственные внешние влияния (мезоамериканские традиции культуры, передаваемые либо мигрирующими с севера на юг группами племен, либо через торгово-культурные контакты), особенно сильные в 800–1200 годах н. э., совершенно очевидно наличие мощного местного начала. И основные формы и стили его искусства имеют, бесспорно, чисто местные истоки.

¹ Радиоуглеродный метод датировки в археологии был изобретен в 1948 году американским физиком Уилардом Либби (в 1960 г. за это открытие ему присудили Нобелевскую премию по физике). Этот метод основан на том, что радиоактивный углерод С-14 (изотоп углерода с атомным весом 14), образующийся в атмосфере в результате действия космических лучей, затем окисляется и усваивается растениями, а через растения животными. Количество изотопа С-14 на каждый килограмм органического и живого вещества постоянно и неизменно в течение последних 50 тыс. лет. Однако содержание С-14 в мертвых тканях убывает, причем скорость распада закономерна, т. е. в определённый срок распадается определённое количество С-14. Продолжительность существования изотопа в мёртвых тканях достаточно велика: период полураспада равен 5360 годам (по другим данным — 5568 годам). Таким образом, по количеству С-14 в органических остатках можно определить время, протекшее с момента смерти растения или животного. Достигнутая сейчас точность датировки равняется 50–100 годам. Лучшим материалом для датировки является дерево, но можно использовать и другие органические остатки. Пределом возможных точных измерений считается сейчас время до 40 тыс. лет назад. Несмотря на своё несовершенство, этот метод имеет огромное значение для археологов при создании ими исторической хронологии далёких эпох и давно забытых древних культур.

² Все названия в Теотихуакане носят вторичный или условный характер. Они даны либо ацтеками, либо современными исследователями города.

³ Есть и еще одна оригинальная версия. Р. Миллон считает, что город сожгли и разрушили не северные варвары, а цивилизованные соперники Теотихуакана; скорее всего в роли таких разрушителей выступили Шочикалько и, возможно, Чолула.

⁴Мильпа (ацтекск., в переводе буквально «маисовое поле») — термин употребляется для обозначения особой системы тропического подсечно-огневого земледелия в Мексике и Центральной Америке. Суть его состоит в расчистке от зарослей участка джунглей, выжигании его и посадке семян маиса (кукурузы), фасоли и тыквы в удобренную золой почву в начале сезона дождей.

⁵ «Исторические ольмеки» жили в VIII–XII веках н. э. и не имели ничего общего с ольмеками, населявшими Ла-Венту.

⁶ Индейцы майя, хотя и принадлежали все к одной большой родственной языковой группе — макро-майя, или майя-киче, распадались на целый ряд племенных групп, имевших свои диалекты майяского языка: чоль, покомам, чорти, юкатеки и др. Среди них были и майя-чонталь (другое название майя-путун), обитавшие на северо-западе территории майя (современный мексиканский штат Кампече).

⁷ Сенот — искаженное испанцами майяское слово «цонот» — колодец, карстовая воронка с водой.

⁸ По подсчетам современных исследователей, этот исход племен из Астлана имел место около 1168 года н. э.

⁹ В IX–XII веках н. э. тольтеки создали сильное государство, в границы которого входила значительная часть современной Мексики.

¹⁰ Этих городов нет теперь на географической карте; первый из них находился в устье реки Дульсе, близ современного города Ливингстон в Гватемале, второй — на реке Нако, притоке реки Чамелекон в Гондурасе.

¹¹Гуанаха — самый восточный из цепи островов Ислас-де-ла-Баия в Гондурасском заливе.

¹² Отсюда происходит и современное название страны — Никарагуа.