…месяца…числа

Двадцать Пятый сегун бакуфу Муромати, Асикага Еситори, будет убит.

Перед толпою женщин в украшенных лилиями и пионами одеяниях Сегун величественно возлежит, попыхивая трубочкой с опиумом, позвякивая лениво колокольчиками разноцветного заморского стекла. Он не подозревает, что перед ним его убийца. Скорее наоборот — не Сегун ли этот человек, размышляет он… Кровь из застывшей, насупленной брови убитого распишет своей киноварью бахрому роскошных одежд.

Убийце известно Нечто.

Сказано: лишь убивая, способен убийца достигать совершенства. Этот Сегун — не потомок убийц.

…месяца…числа

Убивать — мое движение себя. Убивать — мое открытие себя. Мостик к давно забытому рождению. Как во сне — сколь прекрасен убийца в своем совершенстве посреди великого Хаоса… Убийца — изнанка Создателя. Эта великая Общность, когда Восторг и Уныние сливаются воедино…

Убить даму Рэйко на Севере. Красота того мира, когда, ахнув, она отпрянет, заворожила меня. Ибо нет на свете стыда сильнее, чем смерть.

Она скорее похожа на человека, радующегося тому, что его убивают; какое-то странное задумчивое спокойствие появилось в ее глазах.

На острие моего клинка чувствовалась одна тяжесть умиротворения тяжесть обрушивающихся лавиной золота, серебра и парчи. И клинок убийцы, как это ни странно, будто удерживал изо всех сил эту уходившую душу. Непревзойденная красота, и — жестокая красота в этом стремлении удержать…

…Теперь маленький белый, будто фарфоровый, подбородок всплывает из тьмы ликом призрака ночи…

…месяца…числа

Заход солнца для убийцы мучительно болезнен — именно для его духа подходит более всего сияющий закат. Утопия заката — очарование от сжатой до предела страсти.

Убийство ста двадцати шести нищих-попрошаек. Плебейская грязь, смакуя, пожирает смерть. В этом случае стремление убийцы — наивысшее здоровье. Убийство в том месте, где собралось нечто настолько грязное, выглядит как стремление к новой красоте, — или, иначе говоря, как свидетельство уэе заложенной в этом красоты. Что же тогда означают слова о здоровье?

Зловонный ветер проносится по венам города убийства. Люди не обращают на это внимания… Стремления к смерти не хватает этому городу городу с легкой тенью паруса.

…месяца…числа

Прощается с жизнью юноша-актер Кадзяку. Эти губы, очаровательно зардевшись, подрагивают, словно цветы на покачивающейся ранней сакуре. Театральный костюм с узором из огненных колокольчиков тяжело и холодно обвивает бледное, словно сердцевина желтого шиповника, умирающее мягкое тело. Хлынувшая яркая кровь рисует многоцветную радугу.

Хранивший верность всему унаследованному прежде молодой человек сейчас на какое-то мгновение вступает в тайный сговор с убийцей, который должен принять теряемое, принять то, что тот заставляет отдать.

Убийца, сжигающий себя стремлением к опасному месту, убийца, бросающийся в поток, — и есть то единственное, что непрерывно в этом потоке. Он живет, убивая и двигая этим к смерти себя самого.

…месяца…числа

Одним прекрасным весенним днем убийца — на приятной прогулке, его поклоны встречным спокойны и исполнены достоинства. Весенний лес, приветствуя его, шумит, как сам круговорот человеческой жизни.

Птичка поет — и я спою.

Пой, птичка, — и я спою…

Однако сейчас — пора исцеления. Исцеления от ожидания, избавления от противления, спасения и от всех обещаний; но его сердце — сердце убийцы, и это время его не тревожит. Ему все кажется бесполезным. Он не сможет бросить свое тело в этом месте, потому что презирает страсть к избавлению. Он убивает не для того, чтобы цветок снова принял форму цветка.

Эти мысли, подобные порханию мокрой от утренней росы бабочки, едва заметно нарушают чинность его походки.

Проплывает облако.

Лес на щедром ветру размахивает белыми изнанками листьев.

От всего этого убийце больно. И лес, и источник, и бабочки — птички; — всюду, куда ни кинешь взор, — печальный пейзаж с цветами и птицами.

Тропа и солнце. Все это раскрашивает образы времени.

Наверное, то, что вызывает в нем боль, — все-таки не раскаяние. То, что наполняет глаза его, его, настигающего жизнь, — не раскаяние. Может, оно и есть его здоровье. Клинок его — не всемогущ, его собственный клинок не способен убить даже это здоровье.

Выглядело ли величественным презрение на его лице? А может, малодушием было его уваженье к страданиям? Душа его рыдает без причины, и когда для обладания самым изящным, что только есть на свете, начинает не хватать себя самого — он снова кладет руку на свой клинок.

…месяца…числа

…месяца…числа

Чтобы убить ее, надо сперва убить этот пошлый костюм. До нее самой — в сердцевине костюма, до самого сокровенного, спрятанного в его глубине, я не могу добраться: там внутри она уже мертва. Каждую минуту она умирает навеки. Сотни тысяч, миллиарды смертей умирает она… Смерть для нее — ничто кроме танца. С тех пор, как танец вселился в нее, — мир снова стал пляской…

Луна — снег — цветы, горение пламени, неподвижность, стремление потока вырваться из плотины — все это танец; ароматами дышит он, овевая тело допевающей свою песнь Мурасаки. Ничто не тяготит ее в этом аромате Смерти, похожем на красную тушь; она вся раскована. И чем больше она избавляется от преград, тем глубже проникает в нее мой клинок, ближе к смерти ее. В этот миг у него — иной смысл: он не входит внутрь, но — выходит внутрь. Раскованность Мурасаки ранит меня, — нет, на меня обрушивается непосредственность. С падения начинается мое брошенное тело, подобно тому, как начинается утро с краешка лепестка розы. Убийце, наверное, известны самые разнообразные вещи. В самом деле, слова «убивать» — «узнавать» очень схожи друг с другом. О том, что есть молитва падению, что именно человек, отбросивший свое тело, должен стать вещью, неповторимой в своей красоте, — все это мы, словно роза, познавшая рассвет, знаем теперь хорошо.

…месяца…числа

Убийца ходил в гавань сегодня.

Обращенное к свету пиратское судно готовилось к выходу в море. Блики утреннего солнца играли на корявом стволе у прибрежной сосны.

Там повстречал он одного из своих друзей-пиратов — Вожака. Тот провел его в одну из кают стоявшего на якоре судна. Якорь, увешанный гроздьями тяжелых кораллов, спускался в ярко-синюю воду. Управлял же всем этим незнакомый нам полдень.

— Ты идешь в неизвестность? — с завистью вопрошает убийца.

— В неизвестность? Вы это так зовете? А по-нашему это — царство потерянное. Пират летит. У него нет границ, нет длительности… Для нас не иметь невозможного — значит не иметь и возможного.

— Вы это открыли…

— Мы это просто видим.

Переплывая море, пират всегда возвращается именно туда, куда и плывет. Когда мы обходим острова, где расцветают цветы, мы ищем жар золота. Сокрытого в этих островах. Мы вездесущи. Говорят, мы бороздим море и занимаемся грабежом, но ведь богатство и без того всегда было нашим. Уже с рождения все сущее — наше. И я знаю, что сто восемьдесят прекрасных рабынь, захваченных недавно, — неважно, видели они нас когда-нибудь или нет, — всегда принадлежали нам.

И создание, и открытие — нечто «бывшее всегда», и значит — бесконечное.

Незнакомое — это потерянное. Потому что мы вездесущи.

Убийца! Не души совершенства, что подобно цветку. Именно море — и только море — делает пирата вездесущим. Переступи на наш борт через этот ничтожный порог, что сейчас перед тобою. Сильное — это хорошее. Слабые не могут вернуться. Сильные могут терять. Слабых терять заставляют. На другой мир они смотрят сквозь пальцы…

Стань же морем, Убийца! Когда утренний бриз трогает верхушки сосен, в груди у пиратов словно бы раскрывается колышущийся ветер. И мы снова, зажимая в ладонях священные нуса, возденем руки в молитвах своих Хатиману. Молитвы наши — за существование, за предрешенность. Молитвы вездесущих всегда таковы.

Стань же морем, Убийца! Море — берегами очерченная безбрежность. Когда космос бросает тень на чистейшую голубую воду, — это тень, которая существовала всегда.

Появившиеся вдруг из-за красных холмов проповедники, завидев убийцу, в страхе попадали на колени. В темной пучине пролива прошла мертвенно-бледным оттенком стая акул, всколыхнув жемчужные раковины. Сколько раз в тени знамени Хатимана поселялась Смерть — но каждый раз, налетая с южных своих островов, ветер пьянящий сметал ее вмиг.

— О чем задумался ты, убийца? Тебе нужно бы стать пиратом… Нет же — ты был пиратом. И сейчас ты к этому возвращаешься. Или ты скажешь, что уже не сможешь вернуться?

Но убийца молчал. Только слезы его текли, не переставая. Провал между ним и другими — для него неизбежен. Существует он изначально, поскольку с провала он начинается. Это и в миру вещь загадочная. Благоухание сливы разливается в кромешной тьме. Благоуханье — провал. Зреющие тихим полднем плоды — провал.

Что за жестокая милость — быть юным… Не говоря уже о том, что существуют, наверное, космические муки жизни, когда веришь, что можешь с собой что-то сделать.

Ветер приказывает блестеть зарослям на другой стороне; стоит ему лишь приблизиться к телу — и наползают на заросли тучи. Так ветер подымается постепенно, выше — над каждым из наших сердец. Сияние мира заключено в этом миге.

Что есть цветенье цветов?

С каждым днем увядающая все больше под лучами слабеющего осеннего солнца хризантема — почему сохраняет свои очертания? Почему их так трудно сдвинуть? Почему они так наполнены вероятностью своего распада, и тогда почему это может быть Вечностью?

Что до пиратов, то в отсутствие берегов нет Вечности, пусть даже он и сказал так — что дальше? Потому и не в силах убийца удержать этих слез.

Цветение одной только розы — большее утешение в круговерти человеческой жизни. Лишь потому убийца выдерживает: он не полетит к неизвестному. Что-то внутри у него всегда будет препятствием для прыжка, будет удерживать его от прыжка. Мягко — и безжалостно. Уподобляясь той чашечке цветка, что и в разгаре лета не теряет своей изумрудности. Она — удерживается. Потому что цветам не взлететь.

Пират! Слышал ли ты Повесть о горе Хибари? Повесть о кормилице принцессы, что притворилась безумной и бродила по Горе Поющих Жаворонков, продавая цветы? Давай торговать цветами, Пират? Давай притворимся для этого помешанными…

…месяца…числа

Эти ребра, похожие на крабьи конечности, этот мозг, зеленый, как водоросли; эти хрящевидные уши, подобные внутренностям грецких орехов, — их я уже давно ненавидел. Но сейчас все это только смешит меня. Какая умора… Какое свободное чувство!..

Это его: «Твоя взяла!..»

Их житейская мудрость эпохи мрака.

И в этом человек первобытный — несомненно, самый цивилизованный. Полдень — копия ночи.

(Потомок «полночной аристократии» понимал изящество Смерти. Для них быть убитым было даже почетно.)

Жизнь таким способом, подобно отливу уползающей по прибрежным дюнам волны, прежде казалась ярче. Ныне — перламутр облупился. Неужто не было хотя бы одного, кто тогда увидал бы средь ночи глубокой, что в неведомую эпоху зажжется свет, совсем не похожий на день?

Чтобы познать красоту бездействия, необходимо великодушие властителя.

Умиравшие сегуны Муромати сражались с ночью, подобной рисункам на лаке; и засыпали — в бездействии, схожем все с теми же лаковыми миниатюрами.

Но поток — всегда в напряжении, а это и есть бездействие. Смочь заметить постоянно сокрытые в природе свет и тень…

Здесь — и желание бросить, оставить тело свое, уподобившись перелетным птицам: желание — великодушно, но не различимо без нашей тоски.

Не было ли человека, сказавшего так когда-то?

Когда весенняя пташка, на балкон опустившись, поет меж веток цветущей сакуры; когда движение облаков становится чуть беспокойнее, чем всегда…

Приходит лето, и облака догорают спокойно; а немного спустя — и осень, вовремя попридержавшая свое изобилие…

Надевая доспехи, сберегают себя от ран; но — лишь благодаря доспехам. Не было ли хоть одного, пробормотавшего это когда-то для самого себя?

Что ж: убийца, пожалуй, споет.

Вы — трусы. Вы — трусы. Вы — трусы. Вас — зовут храбрецами…месяца…числа И я мог бы научить, что когда убийцу не понимают, он умирает. Но даже в самых пучинах той чащи непонимания поют птицы и расцветают цветы. Озабоченность целью — это уже одно из слабых мест. Сознание — это уже одно из слабых мест. Чтобы сделать мою грацию совершенной, чтоб избавить меня от мельчайшей из ненавидимых в себе слабостей, — этим слабостям и несовершенству неразборчивую молитву повелит прокричать Убийце его новое Утро, которое он обретет.