Это уже третья детективная повесть, с одним и тем же главным героем, следователем Борисом Пахомовым, весёлым, предприимчивым, неординарным. Все три повести трагикомичны, в них много смешного и грустного, неожиданного и эксцентричного.

После первой книги «Кровавая Мэри» было много писем от читателей с просьбой продлить приключения полюбившегося следователя. Я откликнулся на этот призыв, выпустив новую книгу «Проклятия по контракту». Снова стали приходить письма с просьбами «не останавливаться на достигнутом». И в результате — эта новая повесть «Елена прекрасная».

Я хочу надеяться, что и она будет тепло встречена читателями и мне придётся опять писать продолжение.

Весна, наконец, добралась и до Санкт-Петербурга. В один из первых солнечных дней по улице шла Елена, девушка лет четырнадцати — возраст, когда гадкий утёнок начинает превращаться в прекрасного лебедя: толстая коса почти до пояса, точёный носик и радостные глаза, отражающие синеву весеннего неба — два синих озерца, на берегах которых выросли длинные загнутые ресницы. Она не могла не обращать на себя внимания, поэтому трое хулиганистых парней при виде её сразу притормозили.

— Гляньте, пацаны, какая краля движется! — воскликнул один из них, обритый наголо, как телохранитель из детективного сериала.

— Лёлик, это та мочалка, которая тебя на прошлой неделе отшила, — уточнил второй, в отличие от приятеля, заросший волосами до позвоночника.

Лёлик, старший из них и, очевидно, предводитель, тряхнул покрашенным в зелёный цвет чубом и, оправдываясь, объяснил:

— Необкатанная кобылка. Ничего, я её всё равно оприходую! — Он преградил Елене дорогу. — Привет, красавица! — Девушка сделала попытку его обойти, но он не дал. — Чего убегаешь? Я же не кусаюсь! Наоборот, дело предлагаю: пойдём сегодня вечером в бар, попьём, потанцуем, то да сё…

Он ухватил её за руку. Елена попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Оставьте меня в покое! Я сейчас закричу!

— Кричать будешь вечером, — недвусмысленно заявил бритоголовый, и все трое расхохотались.

Елена продолжала попытки вырваться.

— Отпустите меня! Немедленно!

Но Лёлик не выпускал её руку.

— Отпущу, если поцелуешь. — Попытался её обнять. Она свободной рукой резко оттолкнула его. — Стесняешься на улице? Тогда зайдём сюда.

С помощью дружков стал тащить её под арку, ведущую во двор ближайшего дома. Проходивший мимо мальчишка лет десяти, с испуганно распахнутыми глазами несколько секунд наблюдал эту сцену, затем развернулся и побежал, приговаривая: «Ну, хулиганы, погодите! Сейчас Нельсон вам задаст!»

А в это время Нельсон, собираясь уходить, проверял содержимое своей сумки. Ему восемнадцать лет, спортивная майка обтягивает мускулы, на лице чёрная повязка, прикрывающая левый глаз. Вскинув сумку на плечо, он заглянул в гостиную.

— Мама, я ухожу.

Гостиная — просторная, с лепкой на потолке и с красивой росписью, обставлена стариной мебелью, в центре, над столом, антикварная люстра, на стенах портреты предков, на инкрустированном бронзой комоде несколько бронзовых статуэток и дуэльный пистолет на резной подставке. Такие квартиры сохранились, наверное, только в Санкт-Петербурге, как и такие женщины, как Аделаида, хозяйка квартиры, мама Нельсона. В свои шестьдесят пять лет она ещё стройна и элегантна. В каждом её жесте и в манере говорить просвечиваются порода и аристократичность, накопленные предыдущими поколениями.

— Мам, я ушёл, — повторил Нельсон.

— У тебя сегодня бокс или карате?

— Бокс.

— Желаю послать всех в нокауты.

— Постараюсь!

Он чмокнул её в щеку и выбежал, хлопнув дверью.

Знакомый нам мальчишка, добежав до трёхэтажного старинного дома, устремился к подъезду, из которого выходил Нельсон, и, запыхавшись, сообщил:

— Нельсон! А я к тебе. Там к твоей родичке хулиганы пристают!

— К Ленке?

— Да. Они её во двор потащили.

— Где эти отморозки?

— Недалеко, за книжным магазином.

— Бежим!

И Нельсон помчался вслед за мальчишкой.

А во дворе хулиганы уже затащили Елену за дом, в безлюдный закуток. Она пытается вырваться, но её крепко держат, пытается кричать, но Лёлик ладонью закрывает ей рот.

— Чего выёживаешься? Пока не поцелуемся, не отпущу!.. Ты меня поцелуешь, потом я тебя — и разбежимся.

В этот момент во двор ворвался Нельсон.

— А меня поцеловать не хочешь?

Лёлик удивлённо повернул голову.

— А это что за чудо-юдо?..

Его дружки рассмеялись.

— Пират одноглазый!

Увидев двоюродного брата, Елена встрепенулась и крикнула:

— Нельсон! Вызови полицию!

— Зачем полиция? — спокойно произнёс Нельсон. — Мы сами всё решим, правда, атаман?

Лёлик с интересом рассматривал его.

— Так ты — Нельсон?.. Слышал я о тебе, слышал. — Вынул нож, раскрыл его. — Ну, подходи, познакомимся.

— Сейчас, сейчас!

Нельсон улыбнулся и приветливо помахал ему рукой. Затем передал свою спортивную сумку мальчишке, с упоением наблюдавшему за событиями, и направился к Лёлику. Снял с левой руки часы и протянул их ему:

— Подержи.

Лёлик удивлённо спросил:

— Зачем?

Нельсон, продолжая улыбаться, повторил свою просьбу:

— Тебе что, трудно? Подержи. Не бойся, это не больно.

Лёлик растерянно глянул на свих дружков, потом на Нельсона.

— Чего это я боюсь? Я не боюсь.

Взял часы. Нельсон мгновенно ударил его, почти одновременно правой и левой рукой, снизу вверх по челюсти. Тот рухнул на землю. Нельсон нагнулся и забрал свои часы и нож.

— Ты хорошо держал, молодец! — Затем повернулся к напарникам Лёлика. — Кто ещё хочет подержать мои часы?

Те испуганно попятились:

— Нет, Нельсон, нет…

— Мы что? Мы ничего…

— Вот и молодцы. — Нельсон кивнул в сторону всё ещё лежащего Лёлика. — А когда атаман очухается, предупредите: ещё раз подойдёт к моей кузине, будет лежать дольше. А нож я забираю: дуракам нельзя иметь острые предметы — могут порезаться. — Пойдём.

Он взял Елену за руку и повёл её к мальчишке, наблюдавшему всю эту сцену. Тот был в восторге от увиденного.

— Ну, Нельсон! Ну, даёшь! Как ты его!.. Я теперь тоже часы носить буду.

Нельсон забрал свою сумку и пожал ему руку.

— Спасибо за информацию, я твой должник, если кто обидит, сообщи!

Он вывел Елену на улицу и спросил:

— Ты к нам шла?

— Нет, в книжный: предки просили путеводитель по Москве купить — они в столицу нацелились.

— Погулять?

— Насовсем.

— Вот это новость!.. — Он явно ошарашен. — Чего вдруг?

— Отец какой-то бизнес задумал. Там его ждут. И мама хочет.

— А ты?

— Конечно, нет. Здесь друзья, подруги… — И кокетливо добавила. — И ты, мой защитник… Ты этого подонка хорошо проучил.

Нельсон отмахнулся.

— Да, ладно! Просто нужно было перед тренировкой размяться.

— Он не первый раз пристаёт.

— Больше не будет… И когда вы отчаливаете?

— Скоро. Предки уже мебель продают.

Несколько минут шли молча. У книжного магазина остановились.

— Грустно, — произнёс Нельсон.

— И мне, — вздохнула Елена, — Попрощаться придёшь?

— Конечно… Ну, пока.

И ушёл огорчённый.

В уже знакомую нам гостиную, Аделаида катит из кухни сервировочный столик, на котором сахарница, конфеты, кофейник и три прибора. Она подкатила его к диванчику с резными подлокотниками — на нём сидят гости: её племянник Валентин и его жена Анюта. Валентин большой, мощный, похожий на Илью Муромца, после того, как тот поднялся с печи, на которой просидел тридцать три года, готовясь к подвигам. А Анюта — маленькая и хрупкая, как Дюймовочка. Эта колоритная пара — родители Елены, с которой мы только что познакомились.

Разлив кофе по чашечкам, Аделаида уселась в кресло напротив и, отхлебнув, спросила:

— Так о чём вы хотели поговорить?

Валентин сделал глубокий вдох, решая с чего начать, видно, что разговор предстоял нелёгкий.

— Позвольте, начну издалека. Я где-то прочитал: «Умные мысли приходят тогда, когда все глупости уже сделаны». Это про нас с Анюткой. Мне уже под пятьдесят, я преподаю в школе историю, Анюте — сорок, преподаёт математику. У нас растёт Ленка, её надо одевать, обувать, оплачивать учёбу… Мы ещё тоже не старики — хочется пожить. Но на наши зарплаты не проживёшь, всё время гоняемся за подработками, всегда куда-то бежим. К ночи прибегаем домой и сразу валимся в кровать, но отдохнуть не удаётся: нам снится, что мы бежим. Встаём совершенно разбитыми и бежим дальше, и…

— Потому что ненасытны, — прервала его Аделаида. — «Ещё заработать, ещё купить!»… Откажитесь от излишеств, и будете спать спокойно!..

— Для того, чтоб отказаться от излишеств, сперва надо эти излишества поиметь… Я уверен, что вы нас поймёте. Вы тонкая, умная, мудрая, с большим жизненным опытом…

— Ты говоришь обо мне так хорошо, будто я уже умерла!

В этот момент во входную дверь позвонили. Валентин вскочил, опережая хозяйку.

— Сидите, я открою.

Вернувшись из передней, сообщил:

— К вам гости.

Вошли двое явных пенсионеров: сдобная старушка в цветастом платочке на голове и мрачный худой старик в старом выцветшем кителе защитного цвета. Старушка закивала каждому.

— Здравствуйте, здравствуй вам. Мы насчёт Лёлика.

— Простите, с кем имею честь? — удивлённо спросила Аделаида.

— Мы его бабушка с дедушкой, — пояснила старушка, — родители на севере промышляют, вот мы за ним смотрим… Через улицу от вас живём.

— А кто такой Лёлик?

— Тот, кого ваш одноглазый бандит избил! — выкрикнул дед.

— А, теперь понятно. — Аделаида повернулась к старушке. — Нельсон так просто не ударит. Наверное, ваш внук слабых обижал, или к девочкам приставал, или…

Дед прервал её:

— Мы ещё разберёмся, кто к кому приставал!

Старушка добавила:

— Ваш сын нашему внуку два зуба выбил.

— Да?.. Маловато, — спокойно отреагировала Аделаида. — Я бы ему за хулиганство все зубы повыбивала.

— Аристократка драная! Да я тебе сейчас всю харю намылю! — Дед угрожающе рванулся к ней.

Валентин вскочил, чтобы вмешаться, но она жестом остановила его, спокойно поднялась, сняла с подставки дуэльный пистолет, навела его на агрессивного гостя и предупредила:

— Он заряжен, ещё шаг — и я влеплю пулю в ваш толоконный лоб!

Дед в испуге остановился, старушка засуетилась и потянула его к выходу.

— Федя, идём! Она и вправду стрельнет.

Тот пятясь выкрикивал:

— Мы на тебя, стерва старая, управу найдём! Напишем, куда следует!

— Я вам даже подскажу куда, судя по вашему кителю, вы легко вспомните, — Аделаида, как учительница на уроке, старательно диктовала. — Сначала участковому, затем в местком, в партком, в МВД и в КГБ, простите, в ФСБ… Ступайте, Шариков, ступайте! Не теряйте время!

Не выпуская из рук пистолет, она величественно указала им на дверь.

Продолжая пятиться, дед выкрикнул:

— Ненормальная психопатка!

Незваные гости поспешно покинули квартиру. Хлопнула входная дверь. Аделаида поставила пистолет на место и повернулась к племяннику.

— Если бы пистолет был действительно заряжен, я бы в этого хама непременно пальнула, не так за «стерва», как за «старая».

Валентин заговорил осторожно, стараясь её не обидеть:

— По-моему, тётя, Нельсона надо приструнить: он уже не первый раз распускает руки.

— А я его поведение приветствую: защитить слабых — долг истинного мужчины. Мужчина должен уметь драться. Да, да! Именно драться, лицом к лицу с противником. — Аделаида взмахнула сжатым кулаком, как бы держа невидимый меч. — В старину русские рыцари шли на врагов с палицами, пиками, саблями — они не боялись смотреть в лицо врага. А что сейчас за воины? Сидят за тысячу километров от противника и забрасывают его ракетами!..

— Тётечка Адя, — вмешалась Анюта, — а почему вы ему не закажете искусственный глаз? Мальчик выглядит, как пират. Сейчас их делают ювелирно, не отличишь от настоящего.

— Зачем? Он выглядит не как пират, а как воин. Я с детства ращу его воином. Не случайно, в тот раз, ещё будучи пятиклассником, он бросился на взрослых хулиганов, которые обижали первоклашек…

— И потерял глаз.

— Но приобрёл уважение. И репутацию! Раны, полученные в бою, всегда украшали мужчин. Разве Кутузов стыдился своей чёрной повязки?.. Или Моше Даян?.. Наоборот: я настаиваю, чтобы мой сын носил повязку!.. И хватит об этом. Вы же пришли не только затем, чтобы давать мне советы? Переходите к сути дела.

— Перехожу. — Валентин сделал глубокий вдох и продолжил. — Значит так: в Москве у меня есть друг-адвокат, вместе в десантниках служили. Он давно звал меня в столицу, но я не решался. А вот сейчас меня серьёзно пригласили в корпорацию, занимающуюся продажей недвижимости. Мой одноклассник всего лет пять назад туда переехал, начал работать в морге и уже дошёл до чиновника Мэрии.

— Шагал по трупам?

— Зачем вы так? Просто в Москве — больше перспектив для предприимчивого человека.

— У нас предприимчивость стала нормой безнравственности. Россия не готова к капитализму. Так же, как не была готова к социализму. Всё преждевременно, начиная с отмены крепостного права. Вспомни, ты же историк, ты этому детей учил!

Не вступая в дискуссию, Валентин продолжил:

— В Москве меня поддержат, помогут открыть свою риэлторскую фирму… Знаете, что это такое?

— Знаю. Недавно читала о них статью: «Преступления на рынке недвижимости». Значит, будешь жилплощадью спекулировать?

— Почему спекулировать? — обиделся Валентин. — Я буду покупать полуразрушенные квартиры, перестраивать их, достраивать, реставрировать и только потом продавать.

— О, да ты — перспективный спекулянт. — Аделаида помолчала и спросила. — И зачем ты мне это всё рассказываешь?

— Прошу помощи: мне нужны сто тысяч долларов, для раскрутки.

— Ты меня перепутал с Рокфеллером — у меня нет таких денег.

— Но у вас есть фамильные бриллианты нашей семьи… Я знаю, как вы ими дорожите, поэтому не прошу их продавать — только заложить, хотя бы один камень. Я встану на ноги и верну, клянусь вам!..

— Эти бриллианты — реликвия семьи Горчаковых, они перешли от деда к отцу, от отца ко мне, и я всю жизнь сберегала их от советской власти и от толпы завистников и доносчиков. — Она решительно добавила: — Я не стану их ни продавать, ни закладывать. И скажу больше: даже если б у меня был миллион долларов, я бы не дала тебе ни цента!

— Но почему?.. Почему?

— Потому что ты хочешь опозорить фамилию Горчаковых: в нашем роду не было торгашей и спекулянтов. Я так гордилась тобой, когда ты служил в десантных войсках!

— Вы бы хотели, чтоб я всю жизнь прыгал с парашютом?

— Я бы хотела, чтоб ты всю жизнь помнил, что в тебе течёт дворянская кровь. Маклер — не профессия для дворянина! Наши предки служили отечеству, а не обманывали одиноких пенсионеров, ведь слова маклер и мошенник — сегодня синонимы.

— В любой профессии можно оставаться честным человеком. Я ведь тоже Горчаков!

— Ты сохранил только фамилию, которую собираешься опозорить.

Валентин уже с трудом сдерживал себя.

— Тётя, вы помешаны на своём дворянстве!

— Это лучше, чем быть помешанным на спекуляции.

— Но почему обязательно спекуляции?!.. Это… Это…

— Он встал во весь свой огромный рост. — Это уже явная паранойя! Или, извините, старческое слабоумие!

Не поднимая головы, Аделаида негромко скомандовала:

— Пошёл вон! И забудь, что у тебя была тётя — этого плебейского хамства я тебе до конца жизни не прощу!

Анюта попыталась погасить конфликт.

— Но, тётя Адя, Валя не хотел вас обидеть, он просто…

Аделаида не дала её договорить.

— И ты ступай за ним, ведь перед тобой открывается огромная перспектива: будешь сидеть в кассе и считать чеки!

Из квартиры Валентина и Анюты уже всё было вывезено. Осталась только тахта, на которой до последней ночи спали хозяева. Грузчики выносят и её.

В кухне Анюта собирала оставшуюся посуду, которую Валентин паковал в картонную коробку.

— Я думаю японский сервиз можно не брать, — предложил он, — из двенадцати тарелок ты разбила шесть.

— Ну, так что? Будет сервиз не на двенадцать персон, а на шесть. Я его очень люблю.

Став на цыпочки, она потянулась за очередной тарелкой, но уронила её. Тарелка разбилась. Анюта расстроилась, но попыталась своё огорчение скрыть.

— Это ведь к счастью, правда?

— Правда. — ответил Валентин. — Судя по количеству разбитой тобой посуды, мы самая счастливая семья в мире! — Увидев, что она огорчена, подошёл, обнял её и успокоил:

— Лично я люблю сервизы на пять персон!

Прошло около пяти лет.

В фойе Московского университета, у стендов, на которых висят списки поступивших, толпились абитуриенты. Среди них Елена, повзрослевшая, еще более похорошевшая — утёнок превратился в лебедя. Рядом с ней кто-то от радости подпрыгивал, кто-то плакал. Елена счастливо улыбалась: она нашла себя в списке.

К ней подошли два парня, два близких друга — Григорий и Амиран, один светловолосый, другой — жгучий брюнет. Непринуждённо поздоровались.

Елена удивлена:

— Мы знакомы?

— Конечно! — подтвердил Григорий.

— В Италии есть такой обычай, — объяснил Амиран, — если люди дважды встретились на улице, они уже считаются знакомыми.

— Но я вас вижу в первый раз.

Амиран просительно прижал руки к груди:

— Пожалуйста, не принуждайте нас лететь в Италию и пытаться изменить этот обычай!

— Тем более, — подхватил Григорий, — что мы его сами только что придумали.

Елена рассмеялась.

— Вы тоже поступаете?

— Оканчиваем, — ответил Амиран, — экономический. В будущем году защита дипломов.

— Пришли поболеть за нашего приятеля, — добавил Григорий, — он подавал на юрфак.

— Поступил?

— С треском провалился. А вы?

Не скрывая гордости, Елена ответила:

— С треском поступила.

— Куда?

— На ИнЯз.

— Что же мы стоим? — удивился Амиран. — Такое событие надо немедленно отметить!

Елена улыбнулась.

— Это тоже итальянский обычай?

— Как пойдёт: если рюмочками — итальянский, если фужерами — наш, российский! Но прежде, давайте познакомимся. Я — Амиран.

— Я — Григорий.

— А я — Елена.

Московская квартира Валентина и Анюты была просторна и со вкусом обставлена. В одной из комнат, в своём кабинете, на диване сидел Валентин. Перед ним, на журнальном столике стояли фужер и начатая бутылка коньяка. Над диваном висела большая свадебная фотография в красивой рамке, на ней — весёлые и счастливые молодожёны, Анюта и Валентин.

Вошёл друг семьи, адвокат Яков Петрович Дубинский, ровесник Валентина, седоватый, но ещё стройный, подтянутый и энергичный. Хозяин обрадовался ему.

— Здорово, Яшенька!

— Здоров, здоров! — гость сел рядом. — А чего ты сегодня не был в офисе?

— Потому что не здоров. Анютка не пустила — ночью кашлял. Вот, лечусь. — Он кивнул на бутылку коньяка и поставил на столик ещё один фужер. — Полечишься со мной?

Дубинский развёл руками.

— Я за рулём.

— Ладно. А я выпью. — Валентин наполнил свой фужер. — За тебя!

— Чего это вдруг?

Валентин, сделав несколько глотков, поставил фужер.

— Я сегодня подводил итоги своего пребывания в Москве и понял: все мои успехи, благодаря тебе, Яша. Ты выложил за меня деньги, ты безвозмездно вёл все мои дела, ты…

Дубинский перебил его:

— К старости ты становишься болтливым. Пей и слушай: покупку я уже оформил, деньги хозяину перечислил…

— Ты очень торопишься: я хотел прежде отдать тебе остаток долга.

— Успеешь, — отмахнулся Дубинский. — Такую дачу нельзя упускать: старинный дом, сад, пруд… Так что уже завтра въезжайте и получайте кайф. Вот ключи…

Зазвонил настольный телефон. Валентин снял трубку.

— Я слушаю… Ну, поздравляю, родная! Поздравляю! Мы с мамой и не сомневались! Мы гордимся тобой! Ждём, чтобы обнять! — Положив трубку, пояснил гостю. — Сегодня в Университете вывесили списки: кто прошёл, кто нет. Леночка прошла!

— Поздравляю, старик! Это большая радость. Как же в такой день вы не пошли с ней вместе?

— Запретила. Категорически! Хочет быть самостоятельной. Она отказалась от платного образования, прошла как бюджетница.

— Ну, по такому случаю!.. — Яков Петрович плеснул в свой фужер немного коньяка, чокнулся, глотнул. — Жаль, что у тебя не сохранился «Калашников».

— Зачем он мне? — удивился Валентин.

— Лена превратилась в красавицу — тебе надо отпугивать назойливых поклонников.

— Ты забыл, что мы — бывшие спецназовцы, справлюсь и без автомата.

— Есть ещё силушка богатырская?

— А ты проверь!

Валентин упёрся локтем в стол и раскрыл ладонь, приглашая друга на состязание. Тот принял его вызов, и они начали меряться силой. Прошло несколько секунд, и Валентин рывком прижал руку противника к столу.

— Ну, что? Уже не сомневаешься?

— Чего хвастаешься — ты всегда был силён, как слон.

Из кухни на секунду заглянула Анюта.

— Мальчики, через пять минут к столу — я уже накрываю.

Дубинский глянул на часы:

— Вообще-то мне надо…

Валентин прервал его:

— Оставайся, Яша, будет вкусно. И красиво: у нас есть японский сервиз на пять персон…

Из гостиной донёсся звон разбитой тарелки. Валентин исправил себя:

— На четыре.

В воскресенье, в Санкт-Петербурге, в своей просторной гостиной, посреди старинной мебели и портретов предков, за красиво сервированным столом, Нельсон и Аделаида заканчивали обед. Ей уже было под семьдесят, но она по-прежнему следила за собой: в элегантном платье, подтянута, подкрашена, красиво причёсана. В центре стола в хрустальной ладье плавал цветок белой лилии. Рядом, в серебряном подсвечнике, горела свеча… Как раскалённая лава, сквозь открытое окно в комнату вползала июльская жара. Нельсон снял пиджак и повесил его на спинку стула. В это время Аделаида, оторванная от еды телефонным звонком, кому-то втолковывала в трубку:

— … А-де-ла-и-да — французский вариант древнегерманского имени Адельгейда, где корень адель означает: благородный и знатный… Нет, нет, не надо извиняться — вы делаете очень нужное дело. — Положив трубку, пояснила. — Составляют очередной каталог сохранившихся дворянских семейств. Увы, с каждым годом у них всё меньше работы… Кстати, почему ты на обеде без пиджака?

— Жарко.

— Это не повод, чтобы превращаться в простолюдина. Пожалуйста, надень.

— Дай хоть десять минут посидеть так — потом надену.

— Хорошо. Но помни: я этого не люблю… Пожалуйста, не съедай всю икру, оставь чуточку для Кэт.

Кэт — это кошечка, пушистая, голубоглазая и распутная. Она любыми способами выскальзывала из дома и немедленно вступала в преступную связь с первым же встречным котом. Была перманентно беременна, быстренько рожала, оставляла котят на попечение хозяйке и мчалась навстречу новым приключениям. Если её не выпускали, она выпрыгивала из окон. Однажды сломала лапу, а в другой раз повисла на дереве и, в попытках освободиться, оторвала хвост. Но это её не останавливало, наоборот: неприкрытая хвостом попа вызывала повышенный интерес мяукающих донжуанов и ускоряла развитие романов. Её кастрировали, но это не помогло: она всё равно убегала из дома и, уже по инерции, флиртовала с ухажёрами.

Аделаида обожала эту четвероногую Месаллину, терпела её загульный образ жизни, выхаживала её котят и раздавала их соседям. Кошка дожила до глубокой кошачьей старости, уже не могла ходить, лежала в своём домике, куда Аделаида носила ей еду и воду.

— Говорят, её надо усыпить. Но я откладываю. Усыплять кошку или не усыплять? Вот так, наверное, и Господь решает, дать мне ещё немного жизни или нет.

— Мама, пожалуйста, прекрати себя оплакивать!

— Я не оплакиваю, я изрекаю истину: в этой ситуации, я — Бог для кошки! Я решаю: быть ей или не быть? Усыпить или подождать? И я решила: буду добрым Богом, дам ей ещё немножко пожить.

Нельсон решил воспользоваться моментом.

— Мама, я знаю, что ты добрая, поэтому я опять решил тебя попросить: избавь меня от клятвы — я хочу позвонить Ленке, помириться, узнать про их жизнь.

Аделаида стукнула ладонью по столу.

— Ни в коем случае!

— Мама, ну прости их: прошло уже столько времени!

— Да, много. А они так и не извинились!

— Но…

— Никаких но!.. Ты поклялся моим здоровьем!

— Своей шлюхе-кошке ты всё прощала.

— Она меня никогда не оскорбляла… Впрочем, решай сам, что тебе важнее!.. — И как бы между прочим, сообщила: — Кстати, мне назначили облучение.

— Когда? Кто?.. — испуганно спросил Нельсон. — Почему ты молчала?!

— Этим не хвастаются.

Наступила пауза. Потом Аделаида вдруг попросила:

— Пожалуйста, не осуждай Кет: она повторяла мою жизнь, она, как и я, стремилась к любви, она, как и я, искала своего единственного. Поэтому я и родила тебя только в сорок шесть лет. В сорок шесть — первого ребёнка! Врачи боялись, что не смогу родить — сделали Кесарево сечение.

— А почему так поздно?

— Меняла мужей — искала для тебя достойного отца, искала потомка Рюриковичей.

— И нашла француза.

— Да, он служил военным атташе во французском посольстве, но, я тебе не раз уже повторяла: он из русских эмигрантов, которые бежали от революции. Его дед был прославленным офицером!.. Любимец царя, кавалер ордена Святого Георгия!.. Они сохранили традиции и язык — он по-русски говорил лучше, чем твоя учительница литературы.

— И по-русски послал свою жену вместе с сыном и смылся во Францию.

Аделаида возмутилась.

— Это не он, это я его послала!

— Почему?

— Он пропитался Парижскими нравами: не пропускал ни одной юбки. Я боялась, что он станет для тебя плохим примером, поэтому прогнала его, вырастила тебя сама и неплохо воспитала… Кстати, пора надеть пиджак.

— Хорошо, мама.

Он снял пиджак со спинки стула и покорно натянул на себя.

На подмосковной даче Валентина и Анюты, на веранде, в шезлонгах, сидели и беседовали Анюта и упитанная блондинка лет под пятьдесят, соседка по даче. Во дворе, под развесистым деревом — стол, на котором тарелки, бутылки, бокалы — этакое «послеобедье». У стола Валентин и Яков Петрович, один в шезлонге, другой — в гамаке, покуривая, продолжали разговор.

— А чего Леночка не приехала?

— Она сегодня на дне рождения у одного из своих ухажёров.

— Ты его знаешь?

— Конечно. Они у нас часто бывают.

Дубинский удивлён:

— Что значит — они?

— А их двое, — объяснил Валентин, — два друга, оба в Ленку влюблены по уши.

— А тебе какой из них больше нравится?

— Оба славные — пусть сама разбирается.

Яков Петрович улыбнулся.

— Уверен, у неё ещё их будет и будет.

— Ты знаешь: нет! Эти двое за неё крепко взялись — уже с полгода она только с ними. Давай выпьем за Леночку, за её счастье!..

Он потянулся к бутылке, но Дубинский её отставил.

— Мы уже за неё пили.

— Давай ещё!

Снова потянулся к бутылке, но Дубинский снова её решительно отставил.

— Валя, послушай: самое трудное испытание — это испытание благополучием. Ты его не выдерживаешь.

— В чём ты меня обвиняешь?

— Ты стал много пить. Я буду уносить из твоего дома спиртное.

Валентин рассмеялся:

— Не поможет, Яшенька! Русский человек, если захочет выпить, сквозь стенку пройдёт. У меня был институтский товарищ, вот тот, действительно, много пил. Они тогда жили в коммуналке. Отец, уходя на работу, запирал его в комнате и уносил ключ. Он звонил мне: выручай, надо опохмелиться! Я приезжал, наливал водку в блюдечко и подсовывал ему под дверь… — Видя, что Яков Петрович даже не улыбнулся, попытался его отвлечь. — Чем читать мне нотации, лучше скажи, когда мы на твоей свадьбе погуляем?

— Ищешь лишний повод напиться?

— Хочу, чтобы ты, наконец, женился.

— Чего ты меня подгоняешь?

— Боюсь, что ты засидишься до критического возраста.

— Что это значит?

— Это значит, что когда тебя обвинят в изнасиловании, ты уже не сможешь предъявить орудие преступления.

Дубинский, наконец, рассмеялся.

— Я это учту. И ускорю поиски.

Обрадовавшись, что ему удалось «перевести стрелку» на друга, Валентин продолжил натиск.

— Я тебя уже со столькими классными бабами знакомил, но ты же переборчив, как царевна Несмеяна. Например, вот, наша соседка по даче, — он кивнул в сторону веранды, где беседуют женщины, — чем не вариант: вдова, симпатичная, обеспеченная, хороший коттедж, большой участок, любит копаться в огороде, у неё много земли, и у коттеджа, и на участке…

— … И плюс ещё чернозём под ногтями, — завершил его фразу Дубинский. И продолжил. — Кончай быть свахой. Помни, что сказано в Библии: не пожелай жену ближнему своему!

— Мальчики, — кликнула с веранды Анюта, — пора ехать, скоро стемнеет: не люблю ездить в темноте.

— Мы готовы, — откликнулся Валентин.

— Валя, как ты после выпивки сядешь за руль? — встревожено спросил Яков Петрович. — Давай я отвезу вас, а ты завтра вернёшься за своей машиной.

— Яшенька, не боись! Мой «Мерседес», если поставить на него пушку, может работать танком — в нём я чувствую себя защищённым.

Мужчины поднялись и вместе с Анютой направились к калитке. Соседка провожает их.

— Почаще приезжайте, а то мне тут одной тоскливо, — призывно смотрит на Дубинского. — Вместе капусточку будем квасить.

Дубинский поёживается и вполголоса говорит Валентину:

— Тогда я здесь вообще больше не появлюсь — не терплю квашеную капусту.

Садясь в машину, Валентин командует другу:

— Езжай за нами, я знаю кратчайший путь — через полчаса будем дома!

Если бы это была аудиокнига, то через несколько минут мы бы услышали грохот от столкновения двух тяжёлых машин, сирены полиции и скорой помощи. Но поскольку моя повесть ещё не озвучена, придётся об этом рассказать.

Вечером в кабинете Валентина, над диваном, висела та же большая фотография, запечатлевшая свадьбу Анюты и Валентина, только в углу рамки был прикреплён большой чёрный бант.

Сидя напротив Елены Дубинский рассказывал ей.

— … Я немного отстал, самого столкновения не видел, только услышал грохот. Они столкнулись с самосвалом, тот был нагружен бетонными плитами и превратил «Мерседес» в гармошку. Его разрезали, чтобы их вынуть. Смерть была мгновенной. Отец успел прикрыть маму своим телом, но это не помогло. «Мерседес» стал для них катафалком.

Елена оглушённая этим несчастьем, была подавлена и растеряна.

— Как мне теперь жить. Лучше бы я была с ними в машине!

Дубинский замахал руками.

— Не говори глупости! Ты должна жить и радоваться жизни, чтобы не огорчать папу и маму, ведь они сверху, оттуда, — он пальцем указал на небо, — наблюдают за тобой. Ты должна продолжать папино дело: он завещал тебе всё своё состояние, всё имущество, движимое и недвижимое, и весь бизнес.

— Господи, я же в этом ничего не смыслю!

— Не волнуйся, я возьму на себя контроль за бизнесом и буду тебя постепенно вводить в курс дела. И ещё: чтоб ты не оставалась одна, я успел поговорить с одинокой пожилой украинкой, которая мыкалась по съёмным квартирам, зарабатывая на пропитание уборками в богатых виллах. Я предложил ей переехать к тебе, стать домоправительницей и вести хозяйство. Она радостно согласилась. Зовут её Таисия Богдановна, она чистоплотна, аккуратна, очень вкусно готовит — я недели две пользовался её услугами. Когда она придёт, покажи ей всё ваше хозяйство — и к ужину у тебя уже будет очень вкусная еда. — Он глянул на часы. — Мне пора, я должен проконтролировать подготовку к похоронам.

Встал. Она поднялась следом. Он погладил её по голове, потом положил обе ладони ей на плечи.

— Моя девочка, это — огромная потеря. Но ты не сирота: пока я жив, у тебя есть отец!

Прижал её к себе, секунду постоял так, резко развернулся и пошёл к выходу.

В актовом зале периодически звучали аплодисменты — там выпускникам экономического факультета вручали дипломы. Обладатели их, счастливые и радостные, выскочив из зала, присоединялись к группе выпускников, образовавшей круг, внутри которого, размахивая дипломами, победно танцевали свежеиспеченные специалисты. Окружающие аккомпанировали им, ритмично хлопая в ладоши.

Из зала, с дипломами в руках, вышли Григорий и Амиран.

— Ну, дожили!

Обнялись.

Услышав хлопки и увидев танцующих, Григорий схватил друга за руку.

— Пошли! Исполним обет!

— Какой обет? — удивлённо спросил Амиран.

— Забыл? Эх, ты! Девичья память! Мы же на первом курсе все поклялись, получив диплом, станцевать победный танец.

Амиран хлопнул себя по лбу.

— И вправду, забыл — ранний Альцгеймер!.. Пошли, спляшем.

Они протолкнулись в круг. Внутри круга старательно вытанцовывал кудлатый парень. Окружающие так же старательно ему аккомпанировали хлопками.

— Что за танец? — поинтересовался Амиран.

Кудлатый, завершив танец, сообщил:

— Наш народный белорусский: лявониха!

Амиран прыгнул в круг и объявил:

— Наш народный грузинский: лезгинка!

Лихо выдал несколько па под аккомпанирующие хлопки и тонизирующие крики «Асса!». За ним в круг ворвался Григорий. Объявил:

— Наш народный русский: трепак!

Заплясал с выкрутасами, переходящими в лихую присядку.

Аделаида сидела в кресле, смотрела какую-то передачу по телевизору. Несмотря на болезнь, она по-прежнему была элегантна, причёсана, подкрашена.

Вошёл Нельсон, доложил:

— Газеты купил, телеграмму с соболезнованием я Лене отправил. Правда с опозданием, но…

Аделаида перебила:

— Когда узнали, тогда и послали. Мы свой долг выполнили. Смерть реабилитирует — я бы даже Эрдогану послала соболезнование.

Зная, что это взрывоопасная тема, Нельсон очень осторожно произнёс:

— Но Лена же тебя не оскорбляла, и она…

Аделаида не дала ему завершить фразу:

— Она уже взрослая, несёт ответственность за семью, могла бы сама за них извиниться… Впрочем, я уже говорила: ты можешь поступать, как хочешь, тебе решать.

— Мама, ты же знаешь: я не стану нарушать клятву, рисковать твоим здоровьем!.. Когда повторное облучение?

Аделаида пожала плечами.

— Врачи решают. Когда назначат, скажу. А пока — закрыли тему.

Зазвонил телефон. Аделаида сняла трубку, поднесла её к уху, несколько секунд слушала, потом ответила, решительно и категорично:

— Нет! Никогда и ни за что!.. Я же вам уже говорила: нет!.. Да, я потомственная дворянка и именно поэтому я не войду в ваш дворянский клуб!

Резко положила трубку.

— Почему бы тебе к ним не присоединиться? — спросил Нельсон. — Тебе было бы веселей.

— С ними? С этими парвеню?!.. Однажды они меня туда затащили — я еле удрала. Ты бы посмотрел на этот бомонд!.. Там было несколько отставных полковников, которые всё время отдавали друг другу честь, несколько партийных деятелей, которые говорили лозунгами, и потомок какого-то бывшего князя, ныне бизнесмен. Он эмигрант, живёт в Берлине. В Москве у него две большие прачечные.

— Ты же сказала, что он — эмигрант? Зачем ему прачечные в Москве?

— Это его доход: он живёт в Берлине, а стирает в Москве… Вокруг него гнездились новоиспеченные аристократки, которых одесская мадам Соня выгнала бы из своего заведения за плохие манеры.

— Мама, ты, как всегда, экстремальна!

— Но это правда: они не умеют себя вести, эти самопровозглашённые дворянки! Запомни, сын: порода сразу видна, и в собаках, и в людях. А из этих прёт совок! Одеты вычурно, причёсаны безвкусно! Отсутствует грация, элегантность! Они садятся на старинную французскую козетку, как в гинекологическое кресло!..

Нельсон не выдержал и рассмеялся.

— Мама, ты невыносима, но я тебя обожаю!

— Не подлизывайся!..

— На когда назначили облучение?.. — Видно было, что его это очень волнует. — Кто назначил?.. И где?..

— Я тебе всё скажу. Но не сейчас — потом… Какие газеты ты купил?

— Всё, что ты просила. — Вынул из «дипломата» пачку газет и журналов, положил на стол рядом с Аделаидой. — Зачем тебе столько?

— Я должна владеть информацией. — Листает верхнюю газету. — Вот, о новой премьере МХАТа: «Волнительные минуты общения с корифеями…» — отбрасывает газету. — Ненавижу их «волнительно»!.. В русском языке есть нормальные прилагательные: волнующие, взволнованные… Откуда пришло это «волнительно»? Какое-то гомосексуальное слово в лакированных туфлях, его обожают актёры…

Берёт журнал, просматривает. Не отрываясь от страниц, как бы мимоходом, бросает сыну:

— Ты заметил, что я ни разу не спросила о наших бриллиантах?

— Я оценил твою выдержку. И в благодарность сообщаю: я вышел на вора и, надеюсь, скоро смогу вернуть тебе твои любимые камни.

— Да поможет тебе Господь. Ты ведь знаешь, что они для меня значат.

— Знаю, мама, знаю.

— Так уж постарайся. Если их не найдут — это сигнал, что я тоже должна уходить из жизни.

— Я их найду, мама! Я тебе обещаю… Почему они откладывают облучение?

— Им виднее… А сейчас я иду спать. Включи, пожалуйста, обогрев.

— Зачем? На улице жарко.

— Ты же видел: в моей комнате на всех стенах фотографии моих мужей и любовников. Поэтому я сплю голой и мне прохладно.

— Не понимаю, почему ты спишь голой?

— «Женщина создана для того, чтоб её любили, а не для того, чтоб её понимали». Оскар Уайльд.

— И всё-таки: если тебе холодно, почему ты спишь голой?

— Чтобы пробудить воспоминания о приятных моментах прошлого.

— Мама, вспомни, сколько тебе лет!

— Моя любимая Коко Шанель изрекла: «Старость не защищает от любви, но любовь защищает от старости!»

— Господи, когда ты повзрослеешь?!

— Стареть я буду, но взрослеть — никогда!

Она сделала книксен и выпорхнула из гостиной.

Они приехали к ней под вечер, оба внутренне напряжённые, внешне — весёлые и даже чуть развязные.

— Хозяйка, поставь по сто грамм, мы тебе за это мусор вынесем.

После смерти отца, который за руль сел пьяным, Елена гостям-автомобилистам спиртного не подавала и приносить запрещала. Отказала и на этот раз.

— Но сегодня очень важный разговор. Надо выпить.

— Любой важный разговор можно вести под кофе.

Она поставила на стол закипевший кофейник, три прибора и вазу с печеньем.

— Ладно, — грустно произнёс Амиран. — Кофе так кофе. Но грузины не могут сидеть за столом без тостов. Хотя бы один я должен произнести. — И предупредив возможное возражение Елены, успокоил. — Антиалкогольный!

Встал и произнёс свой тост:

— «Однажды к мудрецу пришла женщина и стала просить, чтоб он помог вылечить мужа от пристрастия к выпивке.

— Я не врач, — сказал мудрец, — но совет дать могу. Есть у твоего мужа какая-нибудь большая мечта?

— Есть, — подумав, ответила женщина.

— Замечательно! Пообещай ему: если бросит пить, то эту мечту ты исполнишь.

— Хорошо, попробую, — сказала женщина и, поклонившись, ушла. А когда пришла домой, то заявила мужу: „Если бросишь пить — каждый день буду ставить тебе пол-литра.“»

После этих слов Амиран выпрямился, поднял чашечку кофе и, держа её, как бокал, произнёс, пародируя заправского тамаду:

— Так выпьем же, дорогие гости, за мудрых женщин…

— … Каторые панымают мужчын! — с грузинским акцентом подхватил Григорий, и они чокнулись своими чашечками.

Не выдержав, Елена рассмеялась.

— Два вымогателя!

— Мы тебя всё равно добьём!

Григорий, как заправский фокусник, выкрикнул «Опля!», и они оба, одновременно, выхватили из-под пиджаков свои дипломы и раскрыли их, чтоб она могла прочитать внутренние страницы.

Елена искренне обрадовалась.

— Уже получили?!. Ну, молодцы!.. Ладно, Бог с вами! — вынула из серванта бутылку коньяка. — Пейте! Заслужили. Но на машине не поедете — ночевать будете здесь, в гостиной.

— О! Ты приблизила нас к теме разговора. — Амиран для решимости глотнул коньяка и произнёс: — Мы окончили университет.

Григорий подхватил:

— Как видишь, получили дипломы.

— И приглашения на работу, — продолжил Амиран. Каждый говорил по одной фразе, видно было, что они заранее отрепетировали.

— Начинаем новую жизнь.

— Мы тебя оба любим, и каждый хочет начать эту жизнь вместе с тобой.

— Больше уже жить святой троицей мы не можем.

— Поэтому с помощью Александра Сергеевича делаем тебе предложение.

Оба одновременно рухнули перед ней на колени и в два голоса, «хором» прочитали известные строчки из сказки Пушкина о мёртвой царевне и о семи богатырях, чуть изменив их:

Взять тебя мы оба рады,Но нельзя так, Бога ради,Помири нас как-нибудь —Одному женою будь!

Поднялись с колен и Амиран завершил:

— Сейчас ничего не отвечай, сейчас мы уедем…

— Не волнуйся: мы оставим машину и уедем на такси, — успокоил Григорий.

— … но завтра, — продолжил Амиран, — ты сама позвонишь каждому и дашь ответ, который для одного станет праздником, для другого — приговором.

— И это будет приговор без обжалования! — заключил Григорий.

Не дав ей ничего произнести, они с двух сторон чмокнули её в обе щеки и поспешно выскочили за дверь. А она, растерянная и взволнованная, забравшись в кресло, не спала всю ночь.

Под утро, так и не раздевшись, она задремала в кресле. Заглянувшая в гостиную Таисия Богдановна была удивлена и встревожена. Елена рассказала ей о полученном «ультиматуме». Таисия, живя у Елены, хорошо узнала этих парней, и они ей очень нравились.

— Я понимаю, тяжко выбрать. Но кто-то из них вам более по душе? — участливо спросила она.

— В том-то и дело, что они оба для меня, как любимые братья, оба — честные, смелые, умные, весёлые. Оба преданные друзья.

— Да, такими хлопцами в наши дни не разбрасываются. — Секунду подумав, Таисия произнесла: — Но вот что я вам, деточка моя, скажу: замуж выходят и за друзей, и живут счастливо. Страсть, она на первые годы дадена, а потом главное — дружба и взаимопонимание.

Елена замотала головой:

— Ну, не могу, не могу я решить, кому из них сказать да, а кому нет!

— Тогда пусть Господь вырешит! — Таисия Богдановна нырнула в свою комнату и вернулась с колодой карт. — Давайте подведём итог: дальше ходить парочкой они не хотят, так? — И сама себе ответила. — Так. Значит, кого-то из них вы должны выбрать? Должны. Не выберете — обоих потеряете. Самой решить тяжко — доверьтесь картам, они подскажут. — Почувствовав, что Елена уже сдаётся, она протянула ей колоду. — Нате, потасуйте!.. Ещё три раза!.. Так. Теперь отдайте её мне, левой рукой, левой… Умница! — Она стала раскладывать карты, приговаривая. — Итак: вы у нас бубновая дама, — нашла названную карту и положила её на стол лицевой стороной вверх. — Амиран, брюнет, значит, король треф… Кладу его справа от вас. Гриша, светло-русый — король бубён, будет слева. А теперь сами вынимайте из колоды по одной карте и кладите их лицом до низу, по четыре под каждого короля… Ну, давайте, смелей!.. Одну сюда, другую туда… Сюда-туда, сюда-туда. Молодец!.. А теперь смотрите и слушайте, что карты говорят!

Она стала поочерёдно вынимать из-под каждого короля по одной карте, раскрывала их и приговаривала:

— Григорий… Дни и ночи думает о вас… Амиран: вы ему снитесь… Снова Григорий: успех в учёбе и работе, обеспеченное будущее… Амиран: любит друзей, застолье, веселье… Григорий: мечтает о свадьбе… Амиран: хочет только вас… — Она повернулась к Елене и подвела итог. — Пока на равных: любят, хотят, мечтают… Осталось по последней карте — они-то и вырешат вашу судьбу: что ждёт вас с каждым из этих королей. — Вытащила карту из-под левого короля. — С Григорием — крепкая, надёжная дружба. — Вытащила и открыла последнюю карту. — С Амираном — счастливая семейная жизнь! — Торжествующе взглянула на Елену. — Ну, вот, нэнька моя, карты всё порешили, соглашайтесь!.. Не упустите своё счастье!

— Хорошо. Я согласна, — тихо произнесла Елена.

— Позвоните каждому и сообщите своё решение — по телефону вам будет легче.

Собрав карты, Таисия Богдановна, с чувством выполненного долга, вышла из комнаты.

В то же утро Елена позвонила Амирану и сказала лишь одно слово: «Приезжай». Григорию позвонить долго не решалась. Наконец, как бы с размаху, набрала его номер, произнесла: «Останемся друзьями» и быстро положила трубку. Очень боялась, что он сразу перезвонит, лихорадочно подбирала слова, что ему говорить, как объясняться, но телефон молчал.

Через час с огромным букетом белых роз ворвался Амиран.

— Я так счастлив! Я оглушён радостью!.. Я буду тебя всю жизнь любить!.. Я на всё готов ради тебя. Я даже выпивать перестану… — испугавшись, что она воспримет это всерьёз, добавил: —… почти!.. Господи! Я всё ещё не верю своему счастью!

Он привлёк её к себе и начал страстно целовать. Она выскользнула из его рук.

— Не спеши. Вы же с Гришей дали клятву не добиваться близости со мной за спиной друг у друга.

— Но ты ведь уже выбрала меня.

— Да. Но подожди ещё совсем немного. До свадьбы.

— Это не современно, но ладно, подожду… Кстати, я уже заказал ресторан на это воскресенье.

— Воскресенье? Это же через шесть дней?!

— Да. А чего тянуть. Во-первых, я могу не выдержать и нарушу клятву, а во-вторых, если всё уже свершится, Грише будет легче.

— Как он?

— Просил дать ему несколько дней, чтоб прийти в себя. Наверное, пьёт с горя. Знаешь, как бы я напился, если бы ты выбрала не меня!.. Я к нему завтра заеду, приглашу на свадьбу.

— Но это мало — всего шесть дней… Положено ведь месяц ждать.

— Срок ожидания зависит от суммы денег, которые сунешь директрисе Загса. А там такая сексуальная дама, с томными коровьими глазами, два вымени, затянутые в лифчик. Когда она спрятала туда деньги, то с благодарностью замычала.

— А свадебное платье? Я же не успею ни сшить, ни купить!

— Уже.

— Что уже?

— После твоего звонка семья была поднята по тревоге. Мама отыскала какой-то супер-магазин, где торгуют свадебными платьями из Парижа. Она дала аванс и отложила три платья, на выбор. Если тебе понравятся, купим все три, будешь и дома ходить невестой! Ты у меня будешь вечной невестой!

Он снова привлёк её к себе. Она опять вывернулась из его объятий.

— Мы же договорились.

Вздохнув, он произнёс:

— Хорошо. Я подожду первой брачной ночи. Но тогда медовый месяц проведём в Якутии.

— Чего это вдруг?

— Я увёзу тебя в тундру, чтоб наша первая брачная ночь была полярной и продолжалась шесть месяцев.

И он запел, подражая исполнителям этой песни:

Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам!Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам.Мы поедем, мы помчимся на оленях утром раннимИ отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю…

Он пел, а она смеялась и постепенно оттаивала.

Назавтра пришёл Григорий. Не здороваясь, протянул Елене маленькую самодельную куклу, сшитую из разных лоскутков. Глаза и рот её были нарисованы, пришитый сверху кучек меха заменял волосы. Кукла была одета в выцветшее самодельное платье.

— Это бабушкина, — пояснил он. — Война забрала у неё детство, ни кукол, ни игрушек не было. Прабабушка сшила ей эту куклу, набила ватой, одела в платье. Когда после войны уже появились игрушки, бабушка с этой куклой всё равно не расставалась — она считала её талисманом нашей семьи, подарила её моей маме, а мама мне. В нашей семье считалось, что эта кукла приносит счастье, поэтому я дарю её тебе. — Елена что-то хотела ответить, но он жестом остановил её. — Я пришёл, чтоб ты не подумала, что я затаил обиду. Не надо ничего объяснять. Говорить буду я, а ты слушай.

Мой папа — стоматолог. После развода с мамой, у него было несколько жён, в основном, беззубых. То есть, они приходили к нему без зубов, он им ремонтировал челюсти, они становились зубастыми и покидали его. Появлялись следующие беззубые, у которых не было денег на врача. Обретя новые челюсти, они тоже исчезали. Так повторялось неоднократно. Но папа не унывал. У него есть любимая поговорка: «Пусть будет плохо, лишь бы хуже не было»… — помолчал и добавил: — А вот мне уже хуже быть не может.

— Пожалуйста, не исчезай из моей жизни, я не хочу тебя терять, — тихо попросила Елена.

Он грустно улыбнулся и процитировал:

— «Твоя умная голова всегда должна быть рядом со мной» сказал султан, когда ему подали на блюде голову любимого визиря»… — и после паузы произнёс: — Куда я денусь? Я всегда буду рядом, — снова помолчал и добавил: — В любом качестве.

Поднялся и пошёл к выходу. Она проводила его до входных дверей.

— Езжай осторожно: бюро прогнозов предупредило об урагане, он уже должен был дойти до нас. Чего-то опаздывает.

— Наверное, застрял в пробках, — предположил Григорий и вышел за дверь.

Семья Амирана была очень колоритна. Папа-бизнесмен, Георгий Живидзе, в годы перестройки вместе со всей семьёй переехал из Тбилиси в Москву, открыл фирму по переработке фруктов и овощей: соки, маринады, варения, компоты… Сырьё поставлялось из Грузии, дела шли хорошо, папа расширял производство, уже не только в Москве, но и в Санкт-Петербурге, в Калуге, Брянске…

Шумный, горячий, вспыльчивый, он состоял из сплошных эмоций: увлекался, рисковал, совершал ошибки, исправлял их и снова шёл на рискованные авантюры. Мама, Натела, учительница географии, наоборот, была сдержана, осторожна, прагматична и всё время поучала папу: не то, не туда, не так… Папа обожал маму, поэтому терпел её замечания. Но когда она доводила его до точки кипения, он вскакивал и с глазами убийцы угрожающе кричал:

— Мне надоело! Сколько можно терпеть! Я убью тебя! Убью!.. — И нежно завершал. — Солнышко.

Потом долго извинялся и признавал, что она, конечно, права, но вокруг него сплошные мудаки, и он не может за всеми ими уследить.

— Исключи из своей жизни всех мудаков, — требовала мама.

— Тогда я останусь в одиночестве, — объяснял папа. — Вот Амиран завершит учёбу, будет мне помогать, мы с ним такие дела закрутим!..

На Амирана папа Живидзе возлагал большие надежды. Амиран был поздним ребёнком в семье, до него родились три дочки. Живидзе предупредил жену, что она будет рожать до тех пор, пока не выдаст на гора мальчика.

— Мне нужен продолжатель рода, помощник и наследник, кому передать своё дело!

Амираном новорожденного назвали в честь дяди, известного художника-карикатуриста.

Когда Елена была у них в гостях, папа Георгий протянул ей толстый альбом брата.

— Здесь его карикатуры. Он — такой талант! А как трудолюбив! У него даже в спальне стоит мольберт, рядом с кроватью: немного поспит, потом немного порисует. Жену немного полюбит, потом вскочит и опять порисует… Чтобы впечатления были свежими. — Потом добавил. — Правда, он не очень красивый — вся красота нашей семьи ушла к Амирану!

Папа имел основание это утверждать: Амиран был пронзительно красив: тёмные вьющиеся волосы, точёный нос, огромные серо-голубые глаза, которые радостно смотрели на мир и как бы взывали: любите меня, люди! И его любили.

… Елена, просмотрев альбом дядиных карикатур, вернула его папе.

— Ну, как? Понравились? — поинтересовался тот.

— Очень. Все понравились. Но самая лучшая карикатура на обложке.

— Это не карикатура, — уточнил папа, — это его фотография.

Свадебный банкет заказали в грузинском ресторане. Готовясь к нему, Георгий Живидзе замучил хозяина своими требованиями:

— Посуда должна быть протёрта до блеска; бокалы, рюмки, фужеры — хрустальные; баранину покупать рано утром на рынке, чтоб была свежая. Будет много гостей из Грузии, а грузины в баранине разбираются!

Хозяин ресторана пытался его успокоить:

— Мы мясо всегда покупаем на рынке, и овощи, и зелень, и…

Живидзе прервал его:

— Зелень не надо! В Москве — это не зелень! Все травы привезут родичи из Тбилиси, настоящие, грузинские травы: и черемшу, и цицмати, и экала, и тархун, и кондари!..

Воскресным утром, когда Елена завтракала вместе с соседкой по даче, сквозь дыру в заборе протиснулась маленькая собачонка в красном ошейнике. Увидев её, соседка испугалась:

— Леночка! Посмотрите! Она может быть бешеной!

Елена рассмеялась.

— Что вы! Она очаровательна! Мы с ней знакомы. Она уже неделю навещает меня, каждый день пролазит сквозь эту дыру, просит кушать, наестся, отоспится и убегает.

Собачка подбежала к столу и стала вертеть хвостом в ожидании угощения. Проглотив несколько ломтиков ветчины, выбрала тенистое место, легла и сразу заснула.

Соседка всё ещё с опаской произнесла.

— Наверное, бродячая?

— Не думаю: посмотрите, какой у неё красивый ошейник. Я сейчас пошлю записку её хозяевам.

Она вырвала листок из лежащего на столе блокнота и написала: «Ваша собака каждый день прибегает к нам, чтобы поспать. Что это значит?» Сложила листок, разбудила собачку, прикрепила листок к ошейнику и, угостив собачку ещё куском ветчины, через ту же дырку в заборе вытолкала её на улицу.

— Будем ждать ответа.

Соседка не успокоилась.

— Леночка, вы очень рискуете: берёте её на руки — она может вас укусить — она же дикая.

— Что вы, Анна Петровна! Она очень симпатичная. — Елена улыбнулась. — Гораздо симпатичнее председательницы нашего дачного кооператива, а мы же её впускаем!.. Давайте подождём ответа.

Ждать пришлось не долго. Минут через двадцать, пока соседка выражала свои опасения, а Елена её успокаивала, собачка снова появилась. В её ошейник была втиснута ответная записка. Елена вытащила её и прочла вслух: «У нас в доме четверо детей, от новорожденных до двухлетних. Можно, я тоже приду к Вам поспать?».

Елена рассмеялась:

— Ценю юмор автора!

Вырвала из блокнота ещё один листок и стала что-то писать. На удивлённый взгляд соседки, пояснила:

— Пишу приглашение!

— Не опасно? А вдруг это какой-то бандит?

— С таким чувством юмора?.. Вряд ли!

И прицепила своё приглашение к ошейнику собачонки.

В полдень, когда соседка уже возилась в своём огороде, в калитку постучали, там стоял Борис Пахомов, рядом — собачонка, которая и привела его сюда. С улыбкой поздоровался.

— Добрый день.

Елена в ответ тоже улыбнулась.

— Здравствуйте!

— Это наша собака, её зовут Долли.

— Мы с ней уже знакомы.

— Да, конечно… А я — автор записки, меня зовут Борис Пахомов, я — следователь прокуратуры, но к вам пришёл без ордера на арест.

Елена снова улыбнулась.

— Тогда будьте гостем, проходите к столу, ваша собачка уже там.

— Спасибо… Я сейчас всё объясню.

Они прошли в сад, он сел на стул и продолжил:

— Моя жена Тина родила дочку Дашеньку. А у жены Тины есть сестра Ольга, её дача на соседней улице. У сестры тоже дочка, годовалая, и двое пацанов-близнецов, им по два годика. Сестра пригласила нас на дачу, оздоравливать Дашеньку. Тина обрадовалась, мол, ребёнку необходим свежий воздух. — Он виновато развёл руками. — Я всё понимаю, но… Домик небольшой, стены тонкие, постоянный плач девочек, который тут же дуэтом подхватывают близнецы. Я убегаю в сарай, но и там слышно. Ни я, ни Долли, спать не можем. Поэтому она и удрала к вам, а я уже к ней примазался…

— А почему ваша Долли всё время голодная?

— В нашем доме сейчас все заняты только детьми, она ест только то, что отнимает у хозяек. Кстати, я тоже.

Елена рассмеялась.

— Вот теперь всё ясно, садитесь за стол. — Она поставила ему прибор, затем раздвинула зелёный шатёр из гибких ветвей раскидистой ивы и указала на стоящую там раскладушку. — Покушаете — ложитесь. Это любимое место вашей собаки.

— Спасибо!.. Вы очень гостеприимны. Тогда уж позвольте, вечером, когда дочурка заснёт, я вас с женой познакомлю, чтоб она знала, где мы с Долли проводим время?

— Конечно, я буду очень рада.

Вечером дачу покидали уже трое: Пахомов, собачка Долли и жена Тина. Елена проводила их до калитки. Прощаясь, Тина сказала:

— Ваша дача, Леночка, стала для Долли — рестораном, а для Бориса — домом отдыха.

Елена искренне пригласила:

— И вы приходите, вместе с дочуркой. Мы её укачаем, а сами чай попьём, с наливкой. Моя соседка её сама делает, из ягод.

Когда они отошли от дачи Борис удивлённо произнёс:

— Сказать честно, я знакомил тебя с Леной с большой опаской: зная тебя, я ожидал взрыва ревности, а ты впервые не ревнуешь! Даже обидно за неё: она ведь красивая!

— Очень! Но, повидав её, я успокоилась: к таким женщинам опытные мужчины не подходят, понимая, что это пустой номер, потому что глаза такой женщины говорят: «Стоп! Я уже занята, не трать время даром». А ты у меня чересчур опытный, уверена, ты это сразу понял. — Немного помолчала, потом грустно добавила: — Наверное, поэтому и ко мне уже давно не подходят, не пристают, не цепляются. Цени это, цени, но помни: вакуум уличного внимания надо заполнять дома!

В ответ Борис решительно заявил:

— Сегодня же!

— Что сегодня? — не поняла Тина.

— Остаюсь на ночь и буду заполнять вакуум!

Тина расхохоталась.

— Дурак ты, и хулиган! — обняла его и расцеловала. — Наверное, за это я тебя так люблю!

В квартире у Георгия Живидзе, за накрытым столом, сидели первые гости, прилетевшие на свадьбу: брат хозяина, карикатурист, именем которого назвали Амирана, его жена Циала и самые почётные гости — глава семьи, семидесятилетний Зураби, и его жена Софико — дедушка и бабушка Амирана.

Хозяйка дома, Натела, каждые несколько минут вносила из кухни и ставила на стол всё новые и новые блюда.

Хозяин наполнил всем бокалы.

— Папа, спасибо за «Цинандали» — оно настоящее, у нас такое не купишь.

— Сейчас все вина из Грузии на экспорт идут из одной бочки, — пояснил Зураби и гордо добавил. — А это «Цинандали» — прямо с винзавода. Взял два ящика, чтобы украсить стол — племянники завтра привезут.

— А почему не все вместе прилетели — номера в гостинице со вчерашнего дня на всех заказаны.

— Билетов не достали, — объяснил дядя-карикатурист, — поздно спохватились, не думали, что такой ажиотаж будет.

Бабушка Софико с гордостью добавила:

— Половина Тбилиси к тебе летит!

Довольный услышанным, Георгий перехватил жену с очередным блюдом.

— Посиди с нами, солнышко, выпьем за дорогих гостей!

— Подожди, сын. Сперва позволь мне. У меня есть тост. — Под одобрительные возгласы присутствующих старый Зураби поднялся и произнёс:

— В океане потерпел крушение корабль. Только один человек смог спастись — он ухватился за плавающую доску. Через полчаса, неизвестно откуда, вынырнул второй потерпевший и ухватился за другой конец этой доски. Первый начал плакать. Второй спросил: «Ты почему плачешь?» Первый ответил: «Вах! Такой гость, а угостить нечем!» Так выпьем за хозяев этого дома, которые всегда находят, чем угостить гостей!

Компания шумно отреагировала.

— Спасибо, отец, за добрые слова! Можно к тебе алаверды?

— Говори, сынок, говори!

Получив отцовское согласие, Георгий встал:

— Папа, я хочу выпить за твой гроб, сделанный из дерева столетнего дуба, который я только завтра посажу у нас на даче.

Тост понравился патриарху.

— Красиво сказано! Молодец!

Все чокнулись и выпили.

Не скрывая нетерпения, бабушка Софико спросила:

— Где же молодые? Я хочу видеть невесту!

Георгий с улыбкой успокоил:

— У них производственное совещание перед свадьбой. Волнуются. Всё ещё решают: что, где, когда… С минуты на минуту явятся!

В это время Циала, жена дяди-карикатуриста, увидев, что он что-то рисует на салфетке, тихонько спросила:

— Что ты делаешь?

— Набросок брата. Завтра подарю ему его портрет.

— Не надо его огорчать в день свадьбы сына.

— Я сделаю красивый портрет.

— У тебя всё равно получится карикатура. Прекрати!

Видно, дядя привык прислушиваться к мнению жены — он послушно спрятал салфетку. В это время в передней зазвучал звонок.

— Вот и они! — обрадовался Георгий.

Все гости повернули головы к дверям.

Вошла Елена. Не здороваясь, прошла в комнату, села на диван.

— Здравствуй, невестушка! — так же радостно приветствовал её Георгий. — Это наши первые гости, сейчас я тебя с ними познакомлю. А где Амиран?

Не поднимая голову и не повышая голоса, монотонно, как под гипнозом, Елена произнесла:

— Мне позвонил следователь Пахомов и сообщил: час назад Амирана убили… убили… убили… убили…

Вести расследование было поручено майору Пахомову, и Борис сразу помчался на место преступления. Там уже были два эксперта и капитан Рябой, помощник Пахомова, с большим рыжим чубом, рыжими бровями и ресницами, весь в веснушках — наверное, это после встречи с ним появилась песенка «Рыжий, рыжий, конопатый». Он доложил, что ни малейших следов преступления они не нашли, только на столе лежал разводной гаечный ключ, очевидно, орудие убийства.

Первый эксперт сообщил:

— Замок не взломан. Окно закрыто изнутри. Очевидно, что покойный сам впустил убийцу.

— Убит ударом по голове, — добавил второй эксперт. — Преступник опытный: ни следов, ни отпечатков пальцев нигде не обнаружено…

— А на разводном ключе?

— Тоже ничего.

— Когда совершено убийство?

— В районе пяти часов. Более точно скажу вечером.

— Кто обнаружил? — спросил Борис у капитана Рябого.

— Пацан лет восьми. Бежал вниз по ступенькам, дверь в квартиру была приоткрыта, ну, он и загляул. потом вопить стал, соседей позвал, они и позвонили.

— Может, кто-нибудь из них видел незнакомцев, которые в это время входили в дом?

— Две пенсионерки говорят, что видели.

— Где они?

— Внизу, во дворе.

Пахомов пришёл на похороны Амирана. У могилы сына, вмиг постаревший Георгий Живидзе, обнимая жену, повторял:

— Прости меня, солнышко, что я его не уберёг! Прости!..

Подождав, когда все стали рассаживаться по машинам, чтобы ехать на поминки, Борис подошёл к Живидзе, представился:

— Я — следователь прокуратуры, майор Пахомов. Расследую убийство вашего сына. У меня вопрос: вы кого-нибудь подозреваете? Простите, что задаю его здесь, в такие минуты, но для меня это очень важно.

Георгий повернул к нему перекошенное от горя лицо.

— У него не было врагов. Он ни с кем не ссорился, никого не обижал.

— А в Тбилиси?

— Там его обожали! И соседи, и учителя, и одноклассники! Его все любили, все!.. Приходите его помянуть, сами в этом убедитесь!

— Приду. А куда?

— В ресторан «Казбек», там, где должны были свадьбу праздновать.

Живидзе отвернулся от Бориса и снова обнял жену.

— Прости меня, солнышко, прости!

В квартиру Валентина и Анюты, теперь уже в квартиру Елены, позвонили — пришёл Дубинский, обнял её.

— Что за срочность? Ты меня сорвала с совещания.

Они прошли в гостиную, уселись. Елена рассказала:

— Мне звонил следователь Пахомов, он подозревает Григория. Но это чушь, я в это не верю! Яков Петрович, что мне делать?

— Григорий мог его приревновать?.. Может, ты сначала дала ему надежду, а потом отвернулась?.. Скажи честно: у тебя было то-то интимное с этим, с Григорием?

— Нет, честное слово! Ни с тем, ни с другим… Но я знаю Григория очень хорошо, они закадычные друзья — он не мог убить Амирана.

— Ревность толкает мужчин на страшные поступки. Твоя любовь к Амирану…

— Не было никакой любви, — перебила его Елена.

Дубинский удивлённо вскинул брови.

— Но ты же шла за него замуж?!

— Разве замуж выходят только по любви?

Дубинский был явно обескуражен.

— Если бы ты была бедной Золушкой, а Амиран принцем-олигархом, я бы ещё понял: брак по расчету. Но, слава Богу и твоим родителям, ты в полном порядке, а он ещё только окончил университет… Впрочем, я уже вторгаюсь не в своё дело.

— Яков Петрович, дорогой, они были спаяны настоящей мужской дружбой! Они занимались альпинизмом и были связаны одной верёвкой в походах! Я уверена, Амиран сейчас оттуда… — Она указала пальцем в небо, как когда-то туда указывал Дубинский. И продолжила, — … наблюдает за мной, надеется, что я не брошу Гришу…

Дубинский улыбнулся.

— Ты так похожа на свою маму: преданная и верная. Великое счастье для мужчины иметь такую жену.

— А почему вы до сих пор не женаты?

— Понимаешь, Леночка, женщины думают сердцем, мужчины… Как бы тебе это сказать… — он на секунду задумался и нашёл формулировку. — Мужчины думают нижней частью туловища. А я, к сожалению, уже думаю головой. В молодости я искал женщину близкую по темпераменту и по интеллекту… А сейчас уже ищу близкую по лекарствам: общие врачи, схожие диеты… Одинаково любимые сериалы… Нет, ты же знаешь, я не сдаюсь: хожу в спортзал, катаюсь на лыжах, прыгаю с парашютом. В этом году собираюсь, поплавать на яхте в океане.

— Океан? Это же опасно!

— Ну так что?.. Ты же знаешь, мы с твоим отцом служили в морском спецназе — я дружу с морем.

Его ладонь лежала на поручне кресла. Елена положила на неё свою ладошку.

— Яков Петрович! В память о папе и маме защитите Григория, помогите найти истинного убийцу!..

— Девочка моя! Я — адвокат, я могу защищать его только в суде, но лучше до суда не доводить… А во время расследования… — Он развёл руками, задумался. — Я знаю Пахомова, он сильный следователь… Впрочем, можно обратиться ещё и к частному сыщику. Мне недавно рекомендовали одного, из Санкт-Петербурга, он только-только открыл своё сыскное агентство, но уже отлично себя проявил…

— Почему надо обращаться к кому-то из Санкт-Петербурга? Что, в Москве уже нет хороших сыщиков?

— Конечно, есть. Просто этого, Нельсона, очень хвалят.

— Что за странное имя?

— Это прозвище. У него с детства нет глаза — ходит в чёрной повязке и…

— Стоп!.. — перебила Елена. — А как фамилия этого гения?

— Довольно звучная, как и у тебя — Горчаков. Говорят, что он тоже потомок тех самых графов, но все его называют Нельсон… Ему удалось раскрыть пару шумных преступлений, и в него поверили.

Поняв, о ком идёт речь, Елена улыбнулась.

— Надеюсь пробиться вне очереди.

— Ты его знаешь? — удивлённо спросил Дубинский.

— Мы учились в одной школе. Он не просто однофамилец — он мой родственник. Позвоню вечером, когда он вернётся с работы. Только бы его мама не взяла трубку — у нашей семьи с ней сложные отношения.

Вечером она набрала его номер, готовая отключить телефон, если трубку снимет тётя Аделаида. Но трубку снял Нельсон.

— Слушаю.

Секунду помолчав, Елена ответила:

— Это я.

Несмотря на столько прошедших лет, он узнал её.

— Лена?! Ты? Как я рад!

— Мне нужна твоя помощь: ты можешь приехать, хотя бы на пару дней?

— А что случилось?

— Убили моего жениха.

— О, Господи!

— Да, убили. Следователь подозревает его друга, но это неправда. Я хочу, чтобы ты приехал и помог разобраться.

— Хорошо, я приеду. Вот только завершу одно очень важное дело: украли мамины брильянты, те самые, фамильные! Мама вышла всего на полчаса в магазин — унесли вместе с сейфом. Если не найду — мама не переживёт. Но я уже вышел на след, знаю, кто преступник, так что на днях приеду. — Помолчал и спросил. — Почему ни разу не позвонила?

— Была обижена. Ждала, когда ты позвонишь. А почему ты не звонил?

— Знал, что ты обижена!

— Дай слово, что приедешь.

— Клянусь!

Когда вместе со своей собачкой в конце дня на дачу явился Борис Пахомов, Елена сразу усадила его за стол и радостно сообщила:

— Скоро у вас появится помощник: приедет следователь из Питера, у него там своё детективное агентство.

Но Борис не разделил её радость.

— Леночка, я не имею права привлекать к расследованию посторонних.

— Это не посторонний, это мой родственник, друг моего детства.

— Друг вашего детства, но не друг нашей прокуратуры. Лена, поймите, это запрещено.

Она начала злиться.

— В конце концов, я имею право нанять частного сыщика?

— Имеете. Но он должен работать сам, не мешая моему расследованию.

— О! Это уже вариант: он будет работать сам, параллельно, но иногда пересекаться с вами… — Она заговорчески подмигнула, — конечно, случайно, но с большой пользой для расследования, — и добавила твёрдо: — Боря, я на этом настаиваю!

Понимая, что её не переубедить, Борис вздохнул и мрачно произнёс:

— Хорошо. Но большая вероятность, что меня выгонят с работы, и тогда вам придется кормить не только меня и Долли, но и мою жену и моего ребёнка!

Утром, в кабинете Пахомова, капитан Рябой доложил:

— Чаще всего покойный встречался с Еленой и с Григорием. И ещё с Горобцом, старым учителем — это бывший классный руководитель его и Григория — ныне пенсионер. Он одинок, болен, ходить трудно, вот бывшие ученики ему периодически продукты подкидывают. Григорий чаще, потому что живёт от него не далеко. Кстати, Григорий последние дни переговаривался только с Амираном, своим отцом и пару раз звонил Горобцу, узнавал, как тот себя чувствует.

Пахомов взглянул на адрес Горобца.

— Перед встречей с Григорием, заеду к этому учителю, расспрошу — он действительно, живёт за квартал от Григория.

В Санкт-Петербурге, в квартире Августа Юльевича Гуралика, Нельсон убеждал хозяина квартиры:

— … Всё равно, эти бриллианты вы продать не сможете: они в каталоге Российских ценностей, вас сразу засекут. Поэтому вы отдадите их мне, я верну их маме, для неё — это реликвия, символ великого прошлого нашей семьи. Я ей верну девять камней, а десятый, «Глаз индейца», оставлю, скажу исчез. А о том, что украли вы, никто не узнает — это моё, частное, расследование. Я никому не сообщу.

Гуралик удивлённо взметнул брови — они у него густые, как у Брежнева, висят над глазами, как два мохнатых навесика, пришитых седыми нитками.

— Если я правильно понял ход ваших мыслей, вы хотите оставить один бриллиант себе?

— Вам.

Гуралик снова взмахнул бровями.

— Гражданин следователь! Не надо испытывать моё больное сердце на изумление. Или это такая беспощадная шутка.

— Это не шутка. Этот камень останется у вас, как залог тех денег, которые вы получите, работая на меня. Помимо зарплаты у вас будут и текущие расходы: командировки, билеты, гостиницы — всё это я тоже буду оплачивать. Пройдёт немного времени, я продам этот камень, не тайком — официально на торгах, мне можно, камни принадлежат нашей семье. Продам и щедро рассчитаюсь с вами.

Гуралик обескуражен.

— Зачем всё это вам?

— Я недавно начал свою практику. Мне нужен помощник, опытный и верный. Ему надо много платить, а у меня пока нет таких денег…

— Но почему вы предлагаете это именно мне?

— Потому что вы — вор и мошенник.

— Простите, вы, конечно, почти Шерлок Холмс, но тут вы непростительно ошиблись и за это вас долго будет мучить совесть: я — не вор. Я самолично никогда ничего не воровал.

— А мамины брильянты?

— Повторяю: я не вор, я — мозговой центр: я только разрабатываю стратегию для своих коллег.

— Да, вы здорово обдумали этот грабёж: знали, что у нас стальные двери и квартира на сигнализации, поэтому к нам лезть не рискнули, и вырезали сейф из нашей стены, действуя из квартиры соседей.

— Они уехали в отпуск, квартира пустовала, грех было не воспользоваться.

— Но как вы вслепую определили точное место сейфа в маминой спальне?

— Гражданин следователь, вы своим удивлением намеренно мне льстите?

— Нет! Я только начинаю свою деятельность — мне, действительно, интересно!

— Тогда я вам напомню о таком приборе, как металлоискатель. Он помог точно определить место сейфа с той стороны стены. А дальше всё было делом техники. Ваша глубоко уважаемая матушка вышла всего на полчаса, но нам хватило пятнадцати минут. Я только волновался за её здоровье, потому что из-за дыры в стене в спальне мог быть сквозняк.

— Вы — хитроумный преступник, вот поэтому вы мне и нужны!.. Вы хорошо знаете психологию своих, так называемых, коллег, у вас есть связи в этом мире. Словом, применяю к вам политику кнута и пряника: либо кнут — большой срок, либо пряник — большие деньги. Или вы возвращаете украденные бриллианты и принимаете мои условия, или я передаю дело полиции. Доказательства вашего участия бесспорны, как вы убедились… — Он указал на лежащую перед ним на столе раскрытую папку. — Оба грабителя письменно подтвердили, что бриллианты переданы вам и где-то вами спрятаны.

Гуралик, как отличник-первоклассник, старательно поднял руку.

— Если вас не затруднит, я хотел бы на один маленький вопрос получить один маленький ответ: как вы так быстро на них вышли?

— До удивления, просто. Я поздно возвращаюсь, мама весь день одна — вот я и установил над нашей дверью и напротив неё по видеокамере — вся площадка, как на киноэкране. А по этим кадрам их найти было уже не сложно: они оба в картотеке. Я пообещал, что не стану передавать их полиции, если они вернут мне бриллианты, ну, и они тут же вас заложили.

Гуралик в сердцах стукнул по столу.

— Узколобые неучи!.. Как они могли не увидеть камер! Я же им приказал проверить!

— Не ругайте их: камеры замаскированы в счётчиках… Короче: вам светят много лет: организация кражи в особо крупных размерах, хищение государственных ценностей. А поскольку вы рецидивист, то…

— Хорошо, хорошо, я согласен посотрудничать с таким умницей-следователем, — Гуралик обаятельно улыбнулся. — Это же курсы повышения квалификации!

— Вот и молодец! А на комплимент отвечу тоже комплиментом: у вас очень уютно в квартире, чувствуется присутствие женщины с прекрасным вкусом.

— Вот тут, бесконечно уважаемый господин детектив, вы глубочайше ошиблись: первая жена меня бросила после моей первой отсидки, вторая — после второй. С тех пор я уже давно не завожу романы, не флиртую, не ухаживаю, а когда-то, о!.. У меня был итальяно-чеченский темперамент! Если говорить образно, когда я входил в воду, река закипала, рыба сваривалась, и я плавал в ухе… Да, да! Я умел доводить женщин до высшей стадии нижнего блаженства, а теперь, увы… Финита ля комедия!

— И с тех пор вы ни разу не влюблялись?

— Влюбляться — не значит любить. Дамы здесь бывают только, так сказать, одноактовки, на дольше связываться не рискую. — Он грустно развёл руками. — Помните, у Антона Павловича Чехова: «Если в первом акте висит ружьё, в последнем акте оно должно выстрелить»? Так вот, я стреляю сразу в первом акте и тут же прерываю спектакль.

Нельсон, оценив его образность, невольно улыбнулся, но сразу погасил улыбку.

— Простите, что я задел больную для вас тему — вернёмся к нашим брильянтам. Где вы их прячете? В банковской ячейке? В камере хранения на вокзале? В погребе?

— Здесь, дома.

Гуралик взмахом бровей указал на книжный шкаф, затем подошёл к нему, вытащил с верхней полки какую-то толстую книгу, на что-то нажал, открылась обложка — книга оказалась шкатулкой.

Нельсон пересчитал бриллианты.

— Все десять. А не рискованно так хранить?

— Самоё надёжное место: «История КПСС» — кто польстится!

Григорий подтвердил пьянку у своего бывшего учителя («За пьянку у Горобца мне стыдно: надо было выплеснуть обиду — вот и переборщил с эмоциями!»). Узнав, что он в числе подозреваемых, рассмеялся. («Воспринимаю, как шутку!»). На вопрос, где находился в час убийства, сообщил, что сегодня, в восемь вечера, была назначена встреча с Амираном и Еленой, чтоб ещё раз оговорить его участие. («Они оба просили, чтоб именно я был шафером на свадьбе — пришлось согласиться, даже специально новый костюм купил»)…

Он ткнул пальцем в сторону шкафа, на дверце которого висел белый костюм в целлофановом мешке.

— … А в пять вечера, то есть, именно в час убийства, находился дома («Это может подтвердить Яна, подруга невесты, которая в это время зашла ко мне»).

Естественно, узнав её адрес, Пахомов помчался к Яне.

Позвонил он ей уже из машины.

Яна, румяная и круглощёкая, напоминала пышку, в которую замесили двойную дозу дрожжей. Звонок Пахомова застал её в кухне, где она поглощала полуметровый бутерброд.

В квартире было видно, что она пытается бороться с полнотой: все стены были увешаны плакатами и советами, как на до худеть. Самый главный висел в гостиной высоко под потолком и гласил: «Для того, чтобы сохранить хорошую фигуру и хорошие отношения, нужно вовремя закрыть рот!» Она достигла только половины результатов: отношения с окружающими у неё были хорошими, а вот рот закрыть не удавалось. На завтраки она заваривала специальный чай для похудения, но пила его с бутербродами с маслом, с сыром и с колбасой. Обожала блинчики и пирожки, любые: с мясом, с капустой, с картошкой, с грибами — это на обед. А на ужин — тот же чай для похудения, которым теперь запивала шоколадные тортики или заварные пирожные. Она поглощала их, стыдливо отвернувшись от плаката, пришпиленного ею же на стене, над кухонным столиком. На плакате была нарисована стая пингвинов, толстых и неуклюжих, а под ними надпись: «Это ласточки, которые ели после семи часов вечера».

Она ругала себя за слабоволие, злилась, расстраивалась, от этого опять разыгрывался аппетит, и она снова бросалась к холодильнику.

Как уже было сказано, звонок Бориса застал её в кухне во время завтрака, и она стала поспешно дожёвывать очередной бутерброд и убирать остатки утреннего пиршества.

Когда он позвонил, она открыла дверь, пригласила его в комнату и стала отвечать на его вопросы.

— Были ли вы в субботу, в районе пяти часов в гостях у Григория?

— Нет.

— Вы точно помните?

— Конечно. В это время я была на соревнованиях.

— А каким спортом вы занимаетесь?

— Я — велосипедистка.

— Уточните, пожалуйста, где проходили соревнования?

— На Осташковском шоссе.

— Спасибо, вы нам очень помогли.

Он поднялся, стал рассматривать пришпиленные «антиобжорные» плакаты.

— Вы знаете, лично у меня они, наоборот, вызывают аппетит.

Яна вдруг решилась:

— Хотите пирожок?.. С мясом? Или с картошкой? — И видя, что он колеблется с ответом, предложила: — Я вам принесу оба.

Выходя из подъезда, он дожевал второй пирожок. И оценил:

— Вкусно! Её можно понять.

Опровергнув показания Григория, Яна укрепила подозрения Бориса — он помчался к своему шефу, полковнику Лукоперецу, чтобы получить ордер на обыск в квартире Григория и на его задержание, как подозреваемого в убийстве Амирана.

Полковник сидел, чуть наклонившись вперёд, и любовался фотографиями своих внучек-близняшек. Фотографий было несколько, от самой маленькой, форматом в игральную карту, до самой большой, величиной в четверть стола: как будто, с ростом внучек росли и фотографии.

Лукоперец любовался близняшками и слушал сидящего напротив него Пахомова. Когда тот завершил доклад, полковник похвалил его:

— Молодец! Ордер вы получите. — И выдал один из своих фирменных афоризмов: — Я всегда говорил: кто умеет, тот сумеет!

После рождения у Бориса ребёнка полковник стал намного лучше относиться к своему непредсказуемому подчинённому. А когда узнал, что у того есть ещё и племянники-близнецы, зауважал его настолько, что даже стал подумывать о подаче документов на досрочное присвоение ему следующего звания.

Он пододвинул к себе фотографии любимых внучек и произнёс, рассчитывая на поддержку собеседника:

— Ведь правда, ничто так не создаёт радости и покоя в доме, как пара двухлетних близнецов?

— Да, я в этом убедился, — согласился Пахомов и добавил. — А если в доме ещё пара годовалых однолеток — это уже вечный покой!

Полковник был настроен благожелательно, поэтому пропустил мимо ушей иронию Бориса, только укоризненно произнёс:

— Ваши вечные шуточки, майор!

Пахомов виновато развёл руками.

— У меня неконтролируемое чувство юмора.

Зазвонил телефон. Полковник снял трубку.

Пока он разговаривал по телефону, Борис раскрыл лежащий на столе журнал, стал его перелистывать и вдруг громко расхохотался.

Лукоперец, который уже положил трубку, удивлённо посмотрел на него.

— Шутка из Интернета, — пояснил Борис и процитировал: — «О Христе стали говорить так же много, как о Сталине. Добром для Христа это не кончится».

— По-моему, глупо, — поморщился полковник, — и даже крамольно. А вы считаете это смешным?

— Конечно. Генерал Леонид Шебаршин был очень остроумным человеком.

— А при чём здесь генерал? — удивился Лукоперец.

— Так это он так сказал.

— Генерал?!

— Да. Генерал Шебаршин.

— Генерал?.. Тогда это, действительно, смешно, — Лукоперец вымученно засмеялся, затем оборвал смех. — Ордер вы получите — доводите дело до конца. Но капитана Рябого я на несколько дней у вас заберу: надо разобрать гору всяких доносов и анонимок, и у нас, и в соседних отделах. Давно такого потока кляуз не было. Причём, угрожают: не примете меры — напишем Президенту!

— Их поощряют, вот они и строчат. Скоро нам спустят план по доносительству, очернительству, по верноподданности и…

Шеф прервал его:

— Ладно, ладно, вам только дай повод позубоскалить! — И повторил: — Капитана Рябого я заберу. Три-четыре дня поработаете один?

Бориса вдруг осенило, что у него появился шанс «узаконить» Нельсона, и он жалобно произнёс:

— Конечно, одному не легко. Но, если позволите, мне поможет мой однокашник, следователь из Питера, приехал повидаться. Он поездит со мной, будет на подхвате: за рулём посидит, понятых организует…

Лукоперец поспешно предупредил:

— Учтите, у меня нет фондов на временных работников!

— Это же мой давний друг, — соврал Борис, — уверен, он согласится бесплатно, по дружбе!

Услышав слово «бесплатно», полковник смягчился, утвердительно кивнул и выдал свой очередной афоризм:

— С друзьями — хорошо, без друзей плохо. — Задумался и печально произнёс: — А их всё меньше и меньше. — Помолчал и добавил: — Жизнь бежит, бежит и всё от нас.

После этой фразы Борис вышел из кабинета расстроенным, проговорил вслух:

— Он стал мудреть — это приговор: его уволят!

На Ленинградском вокзале, как всегда, было шумно и многолюдно. Сойдя с поезда, Нельсон отыскал тихий уголок, вынул айфон и по скайпу вызвал Елену. Экран загорелся, и они увидели друг друга.

— Здравствуй, Леночка! Я уже здесь.

— С приездом!.. Нашёл бриллианты?

— Нашёл. Мама счастлива.

Оба не скрывают своей радости — столько лет не виделись!

— Ты стала ещё красивей!.

— А ты знаменитым. Я всегда верила в тебя. Помоги мне, помоги снять обвинения с Григория — это лучший друг моего покойного жениха, а следователь его подозревает.

Он искренне пообещал:

— Я буду очень стараться.

— Я на тебя надеюсь. Запиши телефон следователя, его зовут Борис, фамилия Пахомов, с ним договорено, но ты будешь сотрудничать не официально.

— Ладно, поработаю Штирлицем.

— Записывай телефон. — Продиктовала номер. Улыбнулась. — Надеюсь, твой приезд означает, что мама уже освободила тебя от клятвы не встречаться с нашей семьёй?

— Увы, ещё нет.

— Значит, ты — клятвопреступник?

— Ни в коем случае: я же не встречаюсь — я общаюсь по скайпу.

— Да здравствует электроника! — воскликнула Елена, и они оба радостно рассмеялись.

Когда Нельсон заглянул в кабинет Пахомова, там сидели пожилой бородач и его жена. Оба наперебой благодарили Бориса.

— Спасибо! Огромное вам спасибо!!

— Мы так любим нашего Попочку.

— Мы так рады…

— Так благодарны…

Чтобы прервать поток благодарностей, Борис поднялся и проводил их до дверей.

— Я тоже рад, что мы смогли вам помочь. — Потом повернулся к Нельсону. — И рад познакомиться с вами.

Он усадил гостя за стол, поставил печенье, налил кофе.

В кабинет снова заглянул бородач и его жена.

— И помните: мы ваши должники!..

— На всю оставшуюся жизнь!

Когда Борису, наконец, удалось с ними окончательно попрощаться, Нельсон удивлённо спросил:

— Кто они, эта колоритная пара?

— Профессор философии, а его жена — довольно известный театральный критик.

— За что же они так благодарили? Вы спасли им жизнь?

Борис рассмеялся.

— Я сделал больше. — И рассказал: — Ко мне вот в это окно влетел попугай, большой, красивый — дорогая птица, из говорящих, причём, живущий где-то рядом — такие далеко не улетают. Напротив нас несколько домов, видите? У того серого я велел повесить объявление — вот хозяева и примчались.

— Как вы догадались повесить именно у того дома, ведь рядом ещё куча зданий?

— Тот дом Академии Наук, там, в основном, живёт интеллигенция. А по тому, как попугай ругался матом, я понял, что он из интеллигентной семьи.

Нельсон рассмеялся: хозяин кабинета ему явно понравился.

— Для начала, ознакомьтесь, — Борис пододвинул ему папку, лежащую на столе, — здесь документы по делу убийства Амирана Живидзе, прочтёте быстро — папка, ещё очень тонкая. К сожалению!

Нельсон перелистал документы.

— Основной повод для задержания Григория — показания Яны?

— Да. Подозреваемый, естественно, протестует, опровергает их, требует очной ставки.

— Думаю, в первую очередь, надо её показания проверить, — предложил Нельсон.

— Согласен. Я уже договорился о встрече с её тренером. — Пахомов поднялся и предложил: — Сейчас и поедем.

Приехав на велотрек, Пахомов попросил вызвать тренера Ивана Гришина, и предупредил Нельсона:

— Я представился журналистом, чтобы избавить Яну от возможных расспросов, почему ею интересуются следователи.

Через минут пять Гришин подкатил к ним на велосипеде. У него была зеркальная лысина, зато его руки, ноги и грудь были густо покрыты волосами, как бы компенсируя отсутствие шевелюры. Он был в шортах и футболке, на ногах кроссовки, на левой руке часы с секундомером, на шее мобильник на шнурке — худое волосатое туловище на массивных накаченных ногах, протиснутых сквозь шорты.

Соскочив с велосипеда, приветливо улыбнулся.

— Опять интервью? Я готов. Из какой вы газеты?

— Мы к вам насчёт Яны Борейко.

Улыбка слетела с лица тренера.

— И не просите! Её друзья насчёт неё уже звонили, но я категорически предупредил: пока не скинет, минимум, десяток килограмм — к соревнованиям не подпущу. Под ней же скоро велосипед начнёт гнуться!

— Но в эту субботу она же участвовала в соревнованиях?

— Кто?! Яна?! Я же вам чётко объяснил: пока не похудеет, к соревнованиям я её не допускаю. Она в прошлых не участвовала, в этих не была и к будущим не подпущу, и вообще… — Он прервал сам себя и обиженно спросил: — Простите, о ком эта статья, о ней или обо мне?.. У вас есть ещё какие — то вопросы?

— Спасибо! Большое спасибо! — Борис восторженно пожал ему руку. — Нам важно было понять, насколько вы требовательны, и мы поняли: именно так растят чемпионов!

Улыбка снова появилась на лице Гришина, и он с максимальной скромностью произнёс:

— Да, это я умею.

Когда они позвонили в дверь, Яна перевешивала зеркало из кухни обратно в переднюю. Дело в том, что вчера ей на глаза попался совет Фаины Раневской: «Если хотите похудеть, ешьте голой и перед зеркалом.» Сегодня утром она попробовала внять этому совету, перенесла зеркало в кухню, разделась и села завтракать, но при виде себя «нетто», поперхнулась первым же бутербродом, очень расстроилась и поспешила избавиться от этого беспощадного обвинителя.

Пахомов сразу перешёл к делу.

— Только что мы говорили с вашим тренером: вы не участвовали в соревнованиях. Григорий продолжает настаивать, что вы были у него. Он требует очной ставки. Зачем вы соврали? Ведь от вашей лжи подозрения в убийстве падает на него.

Яна растерянно забормотала:

— Я нет… Я да… — Взяла себя в руки. — Я скажу правду. Честное слово! Только не надо очной ставки: я не смогу смотреть ему в глаза. Пожалуйста, не надо!

— Повторяю свой вопрос: почему вы соврали?

— Я вам сейчас всё расскажу, всё!

И она призналась, что давно и тайно любит Григория, поэтому и пошла заниматься спортом, надеясь похудеть и ему понравиться. Всячески скрывала своё чувство и от него, и от Елены, дико ревновала, видя, как он её обожает. Надеялась только на то, что она выберет Амирана. Молила Бога об этом, ставила свечки в церкви, и вот так и произошло. Она была счастлива. В тот злополучный день решилась открыться Григорию, сделала причёску, пришла нарядная с цветочками и призналась, как давно его любит, как ревновала, как не спала ночами, ждала этой минуты, чтобы всё рассказать.

Её искренность произвела на него впечатление, после небольшой паузы он произнёс:

— Спасибо тебе за откровенность, за такое чувство… Мне очень жаль, но пойми. Мы не сможем быть вместе.

— Почему?

— Я люблю Елену.

— Но она просто крутила тебе голову, предала тебя… А у меня настоящее чувство, настоящее!

— Повторяю, мне очень жаль, но… Я не смогу тебя полюбить. Никогда. Я люблю и буду любить Елену! В моём сердце нет места для тебя.

Это прозвучало, как пощёчина.

— Ах, так? Ты ещё пожалеешь!

Она была оскорблена, зла, готова была его убить… («А тут вы с вашими вопросами, появился повод отомстить. Вот поэтому и наговорила»). Потом отошла, очень раскаивалась.

— Если б вы не приехали ко мне, я бы сама к вам пришла.

— Вы не помните: он куда-то собирался?

— Да. Елена говорила, что у них вечером встреча: она, Амиран и Григорий.

— А при вас ещё ни с кем ни о чём не договаривался, ему никто не звонил?

— Нет, но он кого-то ждал, посматривал в окно и на часы.

— Не знаете, кого ждал?

— Сдаётся, сантехника… Точно, сантехника — у него в ванной что-то стряслось, пришлось воду отключить, не мог душ принять… А для него это целая трагедия: он такой чистюля!.. От него всегда «Боссом» пахнет…

На глазах Яны стали набухать слезинки, она всхлипнула, но Нельсон прервал назревающий плач.

— Погодите. Вы не в курсе: до этого он общался с сантехником?

— Он — нет, а Амиран общался, вернее, это с ним общался сантехник, по телефону.

— По какому телефону?

— Вот по этому.

Она вынула из сумочки мобильник.

Оба следователя удивлены.

— Так он что, вам звонил?

— Не мне — Амирану. Это его телефон, — объяснила. — Я в это утро к Ленке забегала, там Амиран был. Я ей пожаловалась, что у меня мобильник украли, так он мне свой подарил. Он добрый!.. Был добрый…

Она снова собралась заплакать, но Нельсон опять помешал:

— Пожалуйста, продолжайте!

— Здесь сообщение осталось… — Поискала в мобильнике. — Вот! — включила громкость, прозвучал мужской голос: «Буду в субботу в пять вечера, посмотрю, назначу цену — в воскресенье всю сантехнику привезу и установлю».

— И всё?

— Всё.

— Вы не знаете, зачем ему сантехник?

— Наверное ванну поменять хотел, на какую-нибудь роскошную, чтобы новобрачную купать… Они же на ней помешаны, на этой Ленке! И он, и Гриша!..

— Мы у вас возьмём мобильник, на время следствия.

— Только обязательно верните — это же память об Амиране.

Когда Нельсон и Пахомов ушли, она, никем не прерываемая, наконец, смогла выплакаться и заесть свою печаль бутербродом.

Они возвращаются в прокуратуру, переваривая полученную информацию.

— Осторожен! — отметил Нельсон. — Всего одна фраза, чтоб не засекли!.. Борис, вам не кажется, что появился ещё один подозреваемый?

— Вы правы, — согласился Пахомов. — Вряд ли Григорий сам пошёл бы на убийство друга — он мог его заказать.

И Нельсон заключил:

— Сантехник!.. Именно, сантехник! У нас в Питере этот Сантехник нашумел: серия убийств, а поймать не могут.

— Вы уверены, что это он?

— Почерк похожий.

Этот разговор они продолжили в кабинете Пахомова.

— Дело ведёт мой бывший сокурсник, он сейчас следователь уголовного розыска.

Пахомов снял трубку телефона и протянул её Нельсону.

— Звоните ему. Прямо сейчас!

— Хорошо, — Нельсон взял трубку. — А вы вышлите фоторобот, вот по этому номеру, — написал номер на листе бумаги и протянул его Борису. Тот тут же распорядился это сделать.

Нельсон позвонил в Санкт-Петербург, несколько минут вызываемый номер был занят. Наконец, трубка откликнулась:

— Лейтенант Измайлов слушает.

Нельсон включил громкую связь, чтобы Борис мог слышать их разговор.

— Олежек, это Горчаков. Я из Москвы. Тут объявился Сантехник. Мы тебе высылали фоторобот. Глянь, пожалуйста.

Голос из трубки сообщил:

— Уже получен, смотрю. В общем, возможно. Но у него много образов, он был и рыжим, и седоголовым, и бритым наголо…

— Предполагаемый возраст?

— Где-то в районе шестидесяти.

— Как заказчики выходили с ним на связь?

— Через газету: пожилой, старомодный — Интернет не признаёт, работает по старинке: в газете сообщает номер своего телефона, заказчик ему звонит, попадает на автоответчик, оставляет свой номер, и тогда он перезванивает и договаривается о встрече — там ему вручают фото и адрес клиента, дают аванс и так далее…

— Хоть какой-то след нашли?

— Чёрта с два! Хитёр, подлец! И в то же время наглый: после каждого убийства, оставлял, как визитку, разводной ключ, которым трубы свинчивают. Он им и убивал.

— Как и у нас, — вмешался Борис. — Это он!

— Газету определили? — спросил Нельсон у Питерского коллеги.

— Да, — ответил тот, — с большим трудом, сотню газет перелопатили, пока нашли. «Из рук в руки», рекламная газета, отдел «Контакты по интересам».

— Как его фамилия?..

Трубка вздохнула:

— Если б мы знали!.. Известны только старые клички: Мозг, Лиса и нынешняя, последняя — Сантехник.

— Почему Сантехник?

— Удобно: сантехник, электрик, газовщик — больше доверия, люди открывают двери… Когда мы его уже почти обложили — вдруг месяц назад исчез, как в воду канул. По сей день город прочёсываем, розыск объявлен, но… Такого хрен поймаешь — уже укатил куда-то…

— Спасибо, Олег!

— Рады стараться! Поймаете — сообщите, вместе отпразднуем.

Нельсон положил трубку на рычаг.

— Похоже на нашего сантехника.

Пахомов кивнул.

— Очень похоже. Но почему он не рванул за рубеж?

Нельсон на минуту задумался, потом произнёс:

— Думаю, есть две причины, даже три: во-первых, возраст уже не для эмиграции; во-вторых, он оканчивал советскую школу, поэтому, уверен, иностранного языка напрочь не знает, может, именно поэтому боится Интернета; в-третьих, понимает, что он в розыске, что в аэропортах и на вокзалах пассажиров просеивают. Зачем рисковать?! Он знает, что его ищут, поэтому где-то пересиживает.

— А где лучше всего раствориться?.. — Подхватил Пахомов. — У нас в Москве!

— Конечно! Попробуйте отыскать человека в этом кипящем котле, в вашей столичной многонациональной неразберихе!.. Месяц жил не тужил, а потом всё же принял заказ — профессионал не может долго сидеть без работы.

В камере предварительного заключения они провели допрос Григория.

— В день убийства вы кого-то ждали?

— Ждал. Сантехника. Он должен был прийти в два. Я, как дурак с немытой шеей, прождал до шести, но он так и не явился!.. А потом позвонила Елена, сообщила об убийстве — я помчался к ней.

— Как вы с ним познакомились?

— С кем?

— С сантехником.

— Да, никак не знакомился. Позвонил в домоуправление, обещали прислать, но наш сервис не навязчив!..

Григорий, действительно, заказывал сантехника: в ЖКХ дежурный, проверив по журналу, подтвердил:

— Был вызов, был. В субботу, на Курганскую. Заявку передали сантехнику.

— Фамилия сантехника? — спросил Борис.

Дежурный опять заглянул в журнал.

— Кусько, Иван Ильич, принят на работу месяц назад. Хороший мастер, но пьёт, пьёт как… как сантехник! С вечера пятницы по вечер воскресенья мы его отпускаем…

— Куда отпускаете?

— В запой. Но в понедельник — он уже свеженький, как огурчик…

Машина неслась по адресу, полученному в ЖКХ, к дому, в котором Кусько снимал комнату. Борис рассуждал вслух.

— Значит, в субботу и воскресенье он свободен. Два дня в неделю — можно перестрелять пол-Москвы.

— И убийство Амирана произошло именно в субботу, — уточнил Нельсон. — Домоуправление — хорошее прикрытие.

— Надо его брать, и поскорей, пока не скрылся!

Они прибыли по адресу, позвонили. Дверь открыла хозяйка.

— Здравствуйте, — поздоровался Пахомов. — Нам нужен ваш квартирант.

— Его дома нет. И не ночевал. А вы кто?

— Мы из районной администрации, проверяем всех иногородних.

— Давно он у вас живёт? — спросил Нельсон.

— Уже больше месяца. Снял на год. Аванс дал, за квартал вперёд.

— Откуда он?

— Сказал, с Украины. Вы не подумайте чего — я ему сдала официально, по договору… Вот. — Она поспешно вынула из шкафчика документ и протянула его Пахомову. — Кусько, Иван Андреевич… Мужик не вредный, но пьющий! Когда выпьет, шумит, скандалит — я у себя в комнате запираюсь…

— Зачем же вы такого терпите?

— Я же вам говорила: за три месяца вперёд заплатил. Если выгнать, надо часть денег вернуть, а я их уже потратила.

— Жена у него есть?

Хозяйка всплеснула руками.

— Да кто с таким жить сможет?!. Удрала она от него, и детей увезла, в Рязань, к родителям, у них там домик свой, яблони растут.

— Откуда у вас такие подробности? — поинтересовался Нельсон.

— Он рассказал. Когда трезвый, скучает по ним, грозится в выходные поехать и забрать, а придёт суббота — он уже в драбадане…

— С кем связан, кто собутыльники?

— Родич в Мытищах, такой же алкаш. И однофамилец. Но помоложе.

— Откуда вы это знаете?

— А он однажды по пьянке куртку с ним перепутал, пришёл, бросил, а из неё паспорт родича выпал, так я переписала, на всякий случай… И фамилию, и год рождения, и место жительства.

— Запишите и нам его адрес, — попросил Пахомов. И поблагодарил: — Спасибо за бдительность!

— А нынче иначе нельзя — обдурят.

В квартире Амирана проводился повторный обыск. Нельсон, перебирая стопку газет, обрадованно сообщил.

— Есть! Нашёл! Вот! Газета «Из рук в руки», отдел «Контакты по интересам», выделенное объявление: «Опытный сантехник превратит старую ванну — в новую джакузи.» И есть номер телефона!

— Молодец! — похвалил его Пахомов. — В прошлый раз мы на это не обратили внимания.

— Есть заключение по мобильнику?

— Ребята проверили: прозвучала только одна, уже слышанная нами фраза: «Буду в субботу в пять вечера, посмотрю, назначу цену — в воскресенье всю сантехнику привезу и установлю». Как мы и предполагали, определить местонахождение не удалось: мобильник включился на очень короткое время.

— Он мог поменять номер и продолжить свою деятельность. Надо проверить объявления.

— По логике, ему надо на время затаиться.

— По логике — да, но помните: «Жадность фрайера сгубила»? Может, и нам повезёт. Пойду куплю свежий номер газеты.

— Я пошлю кого-нибудь из ребят.

— Я сам. Сам! Не терпится! — воскликнул Нельсон и выскочил из кабинета.

Когда они приехали на дачу, Тина убаюкивала Дашеньку. Та не хотела спать, плакала.

— Может, нездорова? — заволновался Борис. — Почему она капризничает?

— Потому что скучает по отцу, — с упрёком ответила Тина. — Я тоже скоро начну плакать. — Она повернулась к Нельсону. — Чувствую себя матерью-одиночкой. Ему даже некогда спеть дочке колыбельную песенку.

— Для этого я нашёл бы время. Но мне жалко ребёнка.

— Это что-то новое. Может, объяснишь.

— И мне интересно, — поддержал Тину Нельсон.

— Хорошо, объясню. Слушая, как наши дети засыпают под вокальное сопровождение Тины и её сестры, я понял, почему мы, русские, никого не боимся: ведь в детстве мы проходим испытание колыбельными песнями. К примеру, мы сейчас слышали такие убаюкивающие строчки: «Придёт серенький волчок и ухватит за бочок». Меня, взрослого, ужасало бы ожидание волка, который во время моего сна откусит кусок моего туловища, а наши дети привыкли и спокойно засыпают. Я понимаю: мальчишек надо растить бесстрашными. Но девочек жалко!

Нельсон рассмеялся.

— Я об этом как-то не думал. Но вы правы: наши песни бывают очень агрессивны. Он пропел: — «Как пойду я в лес погуляти, белую берёзу поламати»… Почему её надо ломать, стройную и красивую?.

— Силушку девать некуда!

Дашенька, наконец, уснула. Тина уложила её в кроватку, подошла к Борису, обняла его, поцеловала и объяснила Нельсону.

— За это я его и люблю: весёлый и находчивый — видите, какое оправдание придумал! Но я тоже умная: поменяю колыбельную, и он уже не отвертится.

— Я согласен, но только без страшных зверей. Если предложишь: «Ночь пришла на мягких лапах, тихо, как медведь» — опять откажусь.

Пахомов незаметно осмотрел зал ожидания, затем вышел, пересёк привокзальную площадь, направляясь к своей машине. Там его поджидал Нельсон.

— Ну, как? — спросил он.

— Камеры стоят через каждые десять метров, просматривается весь зал, со всех сторон.

— Как с прослушкой?

— Сидят лучшие специалисты.

— Специалисты! — проворчал Нельсон. — Кепку купили на два размера больше, она мне на нос сползает, хорошо, что я не курносый, а то бы сползла до подбородка!

Несмотря на напряжённость, Пахомов рассмеялся.

— Потерпите полчаса, потом мы её моему шефу, полковнику Лукоперецу подарим — у него голова величиной в тыкву… — Снова став серьёзным, глянул на часы. — Осталось пятнадцать минут. Группа захвата готова, снаружи блокирует выходы. Пора и нам — вдруг клиент явится раньше. Идите, а я следом, минут через пять. Удачи нам!

— Удачи!

Елена тяжело переживала смерть Амирана, замкнулась, стала мрачной и необщительной, никуда не выходила и никого не приглашала к себе. Единственным, кому она разрешала приходить, был Григорий, который объединившись с Таисией Богдановной, пытался её растормошить, развеселить, вытянуть из дому, но пока это было безуспешно.

Наконец, им «повезло»: как-то вечером у Елены разболелся зуб, надо было срочно показаться стоматологу, и Григорий повёз её к своему отцу.

Отец Григория, Михаил Семёнович-Мишуня, как называли его друзья, толстенький, кругленький колобок, в отличие от одноимённого сказочного персонажа, не пытался удирать ни от бабушки с дедушкой, ни от зайца, волка и медведя, а наоборот, всех звал к себе, хлебосольно принимал, поэтому у него всегда был полон дом гостей.

Когда Григорий с Еленой приехали, за столом уже сидела весёлая компания. Михаил Семёнович радостно вскочил, поцеловал Елене руку, крикнул гостям «Знакомиться потом, потом!», увлёк её в свой кабинет, осмотрел рот и грустно произнёс:

— Леночка, я очень расстроен!

— Что-то серьёзное? — испуганно спросила Елена.

— Увы, да! — И разъяснил. — При ваших великолепных зубках вы ещё долго-долго не будете моей постоянной пациенткой… — Елена с облегчением улыбнулась. — … но будете моей постоянной гостьей!.. — продолжил он. — Согласны?

Продолжая улыбаться, Елена ответила:

— Согласна.

Колобок ей очень понравился.

Он быстро где-то смазал, где-то уколол, и боль исчезла.

— А теперь за стол, за стол!

Увлёк её в гостиную, усадил рядом с Григорием и стал знакомить с гостями. От сына он знал о состоянии Елены и о стремлении Григория её развлечь, поэтому рассказывал о каждом госте, да и о себе, самые смешные истории, не щадя никого.

Первым он представил Елене дядю Григория, своего старшего брата Антона, драматического артиста, коронной ролью которого всю жизнь был Владимир Ильич Ленин. Роль небольшая, вождь произносил одну единственную фразу: сообщал массовке, состоявшей из моряков и красноармейцев, что «Революция, о которой говорили большевики, свершилась!». Но дядя гордился ролью, много лет работал над этой фразой, оттачивая её. В праздники особенно нервничал, усиленно артикулировал. Однажды перестарался: его вставная челюсть выпала, и он случайно на неё наступил. И он, и зрители окаменели. Наступила мёртвая тишина. Положение спасла массовка: матросы и красноармейцы с криками «Ура!» подхватили вождя и унесли за кулисы. К счастью, дома у дяди Антона хранилась старая челюсть, запасная, с пожелтевшими зубами — это было спасение. За время антракта успели её привезти, вставили ему в рот, и второе действие начали с той же фразы. На сей раз дядя произносил её очень осторожно, разбив на отдельные слова и придерживая челюсть языком: «Революция… о которой… говорили… большевики… свершилась»…

И тут его с трудом сдерживаемое волнение прорвалось: неожиданно для самого себя он вдруг выкрикнул популярный в то время призыв Леонида Брежнева, нового Ильича: «Экономика должна быть экономной!» И моряки, и красноармейцы были ошарашены таким неожиданным финалом выступления вождя, но понимая, что его уже можно уносить, радостно зааплодировали. Услышав знакомый призыв, зааплодировали и зрители. Присутствующий на спектакле один из секретарей обкома партии тоже похлопал в ладоши, потом похвалил театр за «актуальное осовременивание классики». Обрадованная дирекция поздравила исполнителя и премировала его. Дядя был счастлив и горд. Но в последние годы количество спектаклей с участием Ленина резко сократилось. Поэтому дядя Антон сбрил Ленинскую бородку, которую берёг и холил всю жизнь, и отрастил остатки волос на голове, надеясь сыграть Владимира Путина. Но поскольку на эту роль было много претендентов, в театре начались интриги. Борьба шла не на жизнь, а на смерть. Дядю подвело то, что он ещё по инерции заигрывал с молодыми актрисами. Одну из них уговорили обвинить его в сексуальных домогательствах. Дело дошло до прокуратуры, но тут же закрылось, когда дядя предъявил какой-то интимный документ из урологического отделения больницы.

Он был седовлас, респектабелен, этакий барин с рубиновым перстнем на безымянном пальце.

— Я больше не влюбляюсь, у меня на сердце ставни, — сообщил он Елене, — но видя вас, я готов их распахнуть настежь! — по-гусарски подкрутил невидимый ус и опорожнил бокал за её красоту. Потом повернулся к брату.

— Раз ты решился выставить меня в не очень приглядном свете, то я…

— Антоша, поверь: только для того, чтобы повеселить нашу гостью, — стал оправдываться Колобок.

— … то я, — продолжил брат-артист, — с той же целью расскажу ей одну из фирменных историй нашей семьи, о тебе, Мишуня, о тебе.

И он, по-актёрски изображая, поведал, как его братец, будучи студентом-первокурсником, во время каникул, поехал подрабатывать на лесозаготовки, перед отъездом накупив всевозможные средства от комаров. Попал он в бригаду уже опытных «заробитчан». По традиции новичка стали разыгрывать: сначала его убедили, что за один килограмм комаров дают сто долларов. Доверчивый Колобок весь день не убивал кровососов, а ловил их и собирал в литровую банку. А когда он, весь искусанный, пожаловался, что ни одно средство не помогает, ему объяснили, что он неправильно ими пользуется, мол, надо не намазываться, а накапать пятьдесят капель в стакан с водой и выпить на ночь. После этого, он двое суток провёл в кустах, не застёгивая брюки. Через неделю бригадир отправил его домой, заявив: мне нужна рабочая сила, а не рабочая слабость.

Все гости, хотя давно знали эти истории, всё равно весело смеялись, и Елена тоже. Ей очень понравился и папа Григория, и его дядя-артист и их друзья, о которых ей тоже рассказали много забавных историй.

Там же она познакомилась с женой Колобка, которую звали Маруся. Это была одна из его беззубых пациенток, которая, в отличие от предыдущих, починив челюсти, не удрала, а уже два года вела его хозяйство.

До пенсии Маруся активно занималась общественной деятельностью, была членом профкома, собирала взносы, организовывала экскурсии… Выйдя на пенсию, стала членом домового комитета, председательствовала на собраниях, немедленно мчалась на призыв каждого жильца… Никогда не была замужем, всю жизнь решала проблемы своей фабрики, своих друзей, соседей, сослуживцев… Истинно советский человек, она с детства была приучена к тому, что личная жизнь должна быть на последнем месте, главное — это партия, государство и народ. Она вышла из коммуналки, но коммуналка не вышла из неё. Бездетная, одинокая, привыкшая яростно защищать свою конфорку на общей кухне, всегда готовая к самообороне, говорила громко, на грани крика…

И вдруг, незаметно для самой себя, грубиянка Маруся полюбила Колобка, ревновала его к молодым пациенткам, понимала, что её крикливость ему неприятна, но переделать себя никак не могла, поэтому даже ласковые слова, типа «Ты такой хороший!», произносила резко и агрессивно, будто не хвалила его, а обзывала. Не каждый мог бы долго выдерживать такое общение, но добрый Колобок понимал её и был терпелив.

— Это её одиночество кричит, — объяснял он своим близким, — поживёт в семье — пройдёт.

К Григорию Маруся относилась хорошо, по-матерински заботилась, сразу сажала за стол и закармливала пирожками, крича на него: «Ежь, ежь, худоба несчастная!». Зная, как Колобок мечтает, чтобы Григорий женился, она доброжелательно встретила Елену, внимательно рассмотрела её и сразу потащила в кухню показать, как лепить пирожки, попутно нахамив: «Ты ведь этого не умеешь, красавица писанная — обписанная!»

Когда Елена и Григорий уезжали, Колобок проводил их до дверей и заявил:

— Леночка, я, как ваш лечащий врач, требую, чтобы теперь вы каждый вечер являлись ко мне на консультацию: я буду вас сажать не в кресло, а за стол, и проверять, хорошо ли работают ваши зубки!

После визита к Колобку Елена стала охотно откликаться на его приглашения и даже сама предлагала Григорию: «Пойдём к папе». Их симпатия была взаимной: папа-Колобок мечтал, чтобы Григорий на ней женился. Он радостно принимал её и осыпал изысканными комплиментами.

— Почему ты сопишь? — как-то спросил его Григорий.

— Из-за нашей Леночки, — объяснил папа. — У неё такие длинные ресницы, когда она ими взмахивает, возникает порыв ветра, и я простужаюсь.

Они сидели в кафе, Пахомов и Георгий Живидзе, пили кофе и продолжали разговор.

— Простите, что настоял на этой встрече, — оправдывался Борис, — но мне очень надо с вами поговорить.

— Простите и вы, что не смог принять вас в офисе — ваш звонок застал меня уже в машине. Поэтому и назначил свидание здесь, на пути в аэропорт.

— Вы в Тбилиси отдохнуть или по делам?

— С женой повидаться, — ответил Живидзе, — я её отправил к родичам, чтоб пришла в себя. За одно и по делам — собираюсь расширять производство… — Помолчал и добавил: — Если переживу это горе.

— Вы обязаны пережить, ради ваших близких. Уверен, вы справитесь, вы сильный человек, в хорошей спортивной форме. Посещаете спортзал?..

— Нет. Некогда. Но я всю жизнь в движении: в молодости бегал за девушками, сейчас от них убегаю…

Рядом за столиком сидели три дамы среднего возраста. На столе лёгкая закуска и бутылка водки, наполовину опорожненная. Они уже «в подогретом» состоянии. Разговор о сыновьях, каждая расхваливала своего.

Первая:… Если мужчина нравится женщинам, значит, есть за что!

Вторая: Ты права: к моему бабы липнут — на мотоциклах приезжают.

Третья: А к моему — на машинах подкатывают.

Первая: А к моему на пузе приползают!

Борис подъехал к высокому зданию, у входа в которое, на стене было с десяток названий разных организаций. Среди них — металлическая пластина с вычеканенной надписью «ТБИЛИСО» — название фирмы Живидзе. Пахомов поднялся на второй этаж, увидел на дверях такую же пластину, позвонил, предъявил охраннику своё удостоверение, вошёл во внутрь, осмотрелся: ковровая дорожка в коридоре, красивые канделябры, картины на стенах — видно, что фирма в порядке.

Коридор упирался в приёмную, справа и слева по две двери в разные отделы. Одна из дверей приоткрылась, оттуда доносился женский плач и причитания. Борис невольно заглянул туда и увидел грузную брюнетку среднего возраста, залитую слезами. Сквозь плач проскакивали выкрики:

— Этот негодяй!.. Этот мучитель!. Этот изверг!.. — Двое сослуживцев пытались её утешить, но она не унималась. — Он издевается надо мной! Я этого не выдержу. Он меня убивает!..

И снова рыдания и потоки слёз. Сработал комплекс правоохранителя — Пахомов сделал шаг к дверям, но остановился, услышав:

— Он опять не съел манную кашу! Назло мне он её выплёвывает!..

Борис понял, что здесь его помощь не требуется, и вошёл в приёмную. Там сидела секретарша. При виде Пахомова она встала и потянулась, слегка качнувшись на своих длиннющих ногах. «Это — не ноги, это — две Эйфелевы башни!» невольно подумал Борис.

— Шеф звонил: разрешил пользоваться его кабинетом и оказать вам максимальное содействие. Прошу!

Жестом гостеприимной хозяйки она пригласила его войти в кабинет и усадила в кресло. Сама уселась в кресло напротив, откинулась на спинку, забросила ногу на ногу и с усмешкой сообщила:

— Я готова ответить на любые ваши вопросы, служебные, производственные и даже на интимные… Но, мне кажется, вас отвлекают мои ноги.

Борис сперва растерялся, но тут же взял себя в руки и перешёл на её развязный тон.

— Да. Красивые женские ноги — это моя слабость.

— А ваша сила?

— Они же. Было, было, не пропускал…

— Почему в прошедшем времени?

— Влюбился, женился, люблю жену.

— Из моего опыта, одно другому не мешает. Но не буду испытывать вашу верность жене.

Она опустила ногу и натянула юбку пониже, прикрыв оба колена. Борис заставил себя отвести взгляд в сторону. Спросил:

— Курить можно?

— Можно.

Он вытащил из кармана пачку сигарет, протянул ей.

— Хотите?

— Пока нет.

— Тогда первый вопрос: почему она так горько плачет?

Он кивнул на дверь, за которой всё ещё слышны были рыдания брюнетки.

— Чтобы привлечь внимание мужчин.

— У неё нет мужа?

— Муж есть, но нет любовников.

— А у вас? — неожиданно для самого себя, спросил он.

Она спокойно ответила.

— У меня нет мужа, но есть любовники.

Борис почувствовал себя неловко.

— Простите, что задаю такие вопросы.

— Ничего, это же ваша работа… Не стесняйтесь, задавайте, я на все отвечу.

— Ладно, воспользуюсь разрешением… Простите, я не спросил, как вас зовут?

— Тамара. Можно — Тома.

— Так вот, Томочка, не мог ли кто-нибудь из ваших кавалеров приревновать вас к молодому Живидзе и так свести с ним счёты?

— К кому ревновать?!. К Амирану? Да он же кроме своей Леночки — никого не замечал!.. Я ему и глазки строила, и заигрывала — нулевой результат.

— А с шефом у вас были какие-то отношения? Может, убили сына, чтоб отомстить отцу?

— Понимаю, о чём вы. Если честно, я бы не возражала, но он верен своей жене, поэтому наши отношения сугубо дружески-деловые. Повторяю: я бы не против, но, увы: и отец, и сын какие-то антигрузины!

— Вы же принимаете все звонки?.. Вспомните, может, кто-нибудь угрожал вашему шефу?

— Нет, никогда — он умеет дружить, к нему все хорошо относятся.

— Ещё один деликатный вопрос. Вы имеете право на него не отвечать, но если ответите, поможете следствию.

— Я же должна оказать вам максимальное содействие — задавайте ваш вопрос.

— Вы можете назвать, с кем сейчас встречаетесь?

— Всех?

— У вас их так много?

— Состав периодически обновляется.

— Но есть кто-то, если не постоянный, то хотя бы долговременный?

— Есть.

— И это Пшёнов?

Она удивлённо подняла брови.

— Чего это вы так решили?

— Во-первых, начальник, во-вторых, не женатый, в третьих, хорошо обеспеченный, наконец, в четвёртых, перспективный.

Она скривилась.

— Нет, это не мой тип мужчины. Вредный и скупой: мне все сотрудники в праздники цветы дарят, конфеты, а он — никогда. Отлучаться не разрешает, даже когда плохо себя чувствую. Хитрый и лицемерный: перед шефом лебезит, а за глаза — поносит последними словами.

— Тогда ещё один, самый главный вопрос: Пшёнов мог бы убить Амирана?

— Вряд ли: он большой трус. — Подумала и добавила: — А впрочем, ради карьеры… — Поднялась. — Думаю, всё? Допрос окончен?

Борис тоже встал и поблагодарил.

— Спасибо за «максимальное содействие»!

Невольно снова бросил взгляд на её безразмерные ноги и пробормотал:

— Эх, встретилась бы ты мне лет пять назад!

Она, услышав или просто прочитав его мысли, как бы про себя произнесла:

— Никогда ничего не поздно.

У Маруси был брат, детский поэт Захар Котенко, который для подъёма своей популярности печатался под псевдонимом Чебурашка. Котенко не входил в число ведущих поэтов (да и ведомых — тоже), поэтому подрабатывал в мэрии, в каком-то хозяйственном отделе: обходил вверенный ему участок в поисках непристойных надписей на заборах и в общественных туалетах и отвечал за их ликвидацию. Его называли — редактор по стенописи. Занимался он и общественной деятельностью, входил в какую-то патриотическую организацию под названием «Не допустим!»

Однажды, во время очередного ужина, он ворвался в квартиру Колобка, весёлый, энергичный, довольный собой.

— Простите за опоздание, но у меня уважительная причина, наша организация проводила очередную акцию: мы разбили Москву на квадраты и пикетировали у аптек, чтоб не покупали израильские презервативы.

— Почему? — удивлённо спросил Колобок. — Вы считаете их некачественными?

— Наоборот: они непробиваемы! Поэтому они и шлют нам свои презервативы — и знаете для чего? В газете «Послезавтра» чётко объяснили: чтобы русские не размножались!

— Вы мне открыли глаза, наконец, я понял, в чём причина падения рождаемости в нашей стране, — заявил Григорий.

Но Котенко, не уловив насмешки, подтвердил:

— Конечно!.. Но мы им наш рынок перекроем… Правда, пикетирование отнимает у меня много времени, но я его использую, сочиняя стихи. Одно плохо: стоишь один с плакатом, а когда рифма прёт, мне необходимо общение, чтобы её протолкнуть: она у меня в горле стоит.

— Заешьте сухой корочкой, — на полном серьёзе посоветовал Григорий.

— Наоборот! Я её должен, так сказать, выплюнуть на бумагу. Вот сегодня сочинил, пока только один куплет, детская песенка. Хотите прочту?

Вмешалась Маруся:

— Хватит! Потом! Когда ты всю песню выплюнешь!.

Но Котенко уже было не остановить.

— Нет, нет, я могу и по частям.

Он обвёл взглядом присутствующих, выбирая самого подходящего слушателя. В этот вечер в гостях была соседка Лида со своим пятилетним сыном Юриком. Муж Лиды периодически уходил в запой и пропивал всю зарплату. Маруся жалела и Лиду, и Юрика, часто приглашала их на ужин, закармливала пирогами и заворачивала «на посошок».

Увидев Юрика, Котенко обрадовался, подбежал к нему, сел напротив.

— Это песенка для детей, очень смешная. Вот послушай.

И стал с выражением декламировать:

Я, козёл, дрова пилю,Тру-лю-лю, тру-лю-лю!..

Сделал несколько движений рукой, вперёд-назад, будто тянул и толкал пилу, и завершил свой опус:

Мы готовимся к зиме.Ме-ме-ме!

Затем большим пальцем надавил мальчику на нос и гордо посмотрел на него, в ожидании восторга. Но тот продолжал сидеть молча. Потом негромко спросил:

— Дядя, ты — дурак?

— Юрик, как ты можешь! — встрепенулась Лида, но Котенко жестом остановил её:

— Ничего, ничего, он просто не понял. Я сейчас повторю. Он тут должен рассмеяться.

И снова задекламировал:

Я, козёл, дроеа пилю,Тру-лю-лю, тру-лю-лю!..Мы готовимся к зиме.Ме-ме-ме!

Мальчик перевёл взгляд на Лиду.

— Мама, он дурак?

Лида не успела отреагировать, Котенко опередил её:

— Нет, нет! Я ему докажу, что это смешно!

Он уже злился, поэтому каждую строчку теперь не читал, а выкрикивал:

Я! Козёл! Дрова! Пилю!..Тру-лю-лю! Тру-лю-лю!..Мы! Готовимся! К зиме!..Ме-ме-ме!

Мальчик продолжал внимательно смотреть на Котенко, но теперь в глазах у него появилась жалость и сочувствие. Он повернулся к Лиде и со вздохом заключил:

— Мама, он — дурак.

Елена, едва сдерживая смех, выбежала в кухню и там расхохоталась. Григорий поспешил за ней. Она, не в силах остановиться, захлёбываясь от хохота, приговаривала:

— А ты хотел… идти в театр… смотреть комедию… В каком театре… меня бы так рассмешили!

Григорий продолжал всё время заботиться о Елене, помогал ей, утешал, был терпелив и нежен. Благодаря ему, Елена постепенно приходила в себя.

— Не тяни, делай предложение! — подстёгивала его Таисия Богдановна.

— А она согласится? — с надеждой спрашивал он.

— Я уверена. Она очень к тебе привязана.

И Григорий решился.

Однажды, субботним вечером, после ужина, когда они сидели в гостиной, он взял её за руку и проговорил:

— Лена… Леночка… Ленуся… Я давно собираюсь… давно хочу тебе сказать…

Он запнулся. И тогда заговорила она.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, и я тебе отвечу: я очень ценю твою преданность, у меня сегодня нет человека ближе тебя, и я согласна стать твоей женой.

Задохнувшись от счастья, он только прижимал её руку к своим губам и целовал, целовал, целовал…

Потом они обсуждали дальнейшее. Поскольку после смерти Амирана прошло не так уж много времени, Григорий предложил в Москве свадьбу не устраивать, никому не объявлять о их решении, а через неделю улететь на Кипр: «Захочешь — там распишемся, не захочешь — просто проведём вместе медовый месяц, или медовую неделю, сколько захочешь. Вернёмся без огласки, поживём у меня в Гальяново: тихо, рядом лес, по утрам — пробежки. Пока мы будем на Кипре, в квартире сделают ремонт, Яна проследит, она согласится»…

Он говорил, а она, после каждой его фразы, молча кивала в знак согласия. А сбоку, в дверях гостиной, невидимая Елене, счастливая Таисия беззвучно аплодировала Григорию.

В кабинет Бориса заглянул моложавый блондин, с сумкой на плече.

— Разрешите? Я — Пшёнов, из фирмы «Тбилисо». Вы меня вызвали, вот, повестка.

— Заходите, присаживайтесь. Вы — правая рука господина Живидзе? Так?

— Да. Его заместитель и частично компаньон.

— Вот и хорошо, значит, вы в курсе всех дел?

— Конечно.

— И всё про всех знаете?

— Ещё бы! По долгу службы. Простите, у вас можно курить?

— Можно.

Пшёнов достал из футляра трубку и раскурил её. Улыбнулся Пахомову.

— С утра в напряжении, некогда расслабиться… Я вас внимательно слушаю.

— Значит, первый вопрос такой: Как вы относились к Амирану?..

— Внешне — дружески, а по честному, я его терпеть не мог. И их всех тоже.

— Кого это их?

— Пришельцев: киргизов, таджиков, узбеков… Ладно, эти, из Средней Азии, они, в основном, дворы убирают и кусты стригут… А вот кавказцы: грузины, армяне, чеченцы, — те сразу к пирогу лезут, отталкивают нас, коренных москвичей: у них фирмы, магазины, рынки… Они хозяева жизни, а мы, в лучшем случае, заместители!..

— Значит, вы не очень любили Амирана?

— А за что мне его любить? Ведь папочка ждал, чтобы, как только он закончит институт, взять его на моё место. Легче свои делишки можно будет проворачивать.

— Какие делишки?

— Не хочу быть сплетником.

— И всё-таки? Учитывая место, где вы находитесь, отвечайте конкретней.

— Хорошо. Но лучше меня ответят анонимки, которые поступают в прокуратуру. Не случайно, там уже завели дело на моего шефа, в отделе борьбы с экономическими преступлениями.

— Вы хорошо осведомлены.

— А меня вызывали для дачи показаний.

Борис, не скрывая иронии, спросил:

— И вы, конечно, немедленно предупредили своего шефа?

Пшёнов пожал плечами.

— Зачем? Сам натворил, сам пусть и отвечает. И потом, с меня взяли подписку о неразглашении.

Борис тоже закурил.

— Знаете, перед тем, как пригласить вас, я ознакомился с этим делом. Да, идёт проверка. Но знаете, на что я обратил внимание?

— Интересно. На что?

— В этих анонимках описаны такие подробности, такие тонкости!.. У меня возникло подозрение, что писал их кто-то из сотрудников. Не вы ли их автор?

Пшёнов рассмеялся.

— Может, и я. А может, кто-то другой. Любой честный человек должен реагировать на незаконные деяния.

— Анонимками?

— А почему нет? В советские времена они были сокрушительным оружием, да и сейчас тоже. Анонимка — она, как слабительное: коль приняли, результаты будут!.. В этой кавказской кодле давно пора покопаться, они же друг дружку тянут, бабка за дедку, дедка за репку-тут уже четыре родственничка работают, квартирки купили…

— А вы, конечно, бездомный? Вам приходится спать в собственном джипе?

— Не надо иронии! Да, у меня есть джип, и есть квартира, даже две. Но я — москвич. Коренной москвич!..

— А вот мне известно, что ваши родители переехали в Москву из Улан-Удэ и ваш отец — бурят.

Пшёнов смешался.

— Нет. То есть, да. Но мать у меня русская.

— Значит, вы — наполовину пришелец?

Пшёнов отбросил свою сдержанность и заговорил горячо и яростно, видно, что его это задело.

— Я имею право называться москвичом — отец здесь десять лет вкалывал! В девяностые годы заработал много денег. Стал крупным бизнесменом. Но связался с криминалом. За ним охотились. Он завтракал с пистолетом в руке. Но его всё равно подстрелили и всё забрали, кстати, те же кавказцы! С тех пор я дал слово: без криминала! Пусть медленнее, но безопасней: потихоньку скупаю акции нашей фирмы, думаю, вы и это знаете!.. Да, у меня уже восемнадцать процентов, и я…

— … и вы стреляете только анонимками. Да, вы — стратег: если сына убрать, а папу под суд, то вы сможете прибрать фирму к рукам. Так?

— Я бы тут навёл порядок. — Он уже успокоился. — Но пока это только мечты.

— Почему только мечты? Половина их уже свершилась — Амирана нет. Кстати, как вы к этому отнеслись?

— Честно? Я не очень переживаю. Больше того: я доволен, я мечтал, чтоб он исчез, попал под машину, или чтоб его в какой-нибудь драке пырнули ножом. Признаюсь, мне часто самому хотелось это сделать, но… Вам уже известен мой девиз: без криминала! И потом, знал, что подозрения сразу падут на меня. И вот подтверждение: вы же меня первого допрашиваете.

— Как вы отнеслись к предстоящей женитьбе Амирана?

— Молил Бога, чтобы свадьба сорвалась: не хотел, чтобы пришельцу досталась русская красавица. Да ещё богатенькая. Папин капитал плюс её наследство — они бы знаете как развернулись!.. Я счастлив, что Бог услышал мои молитвы.

— Почему вы со мной так откровенны?

— Я мог бы притворяться, но вы умны: если б я признавался в любви к нему, вы бы мне всё равно не поверили.

— Вы тоже умны. Точнее, хитры. Вы так яростно рассказываете о своей ненависти, чтобы я невольно подумал: убийца не станет признаваться, что хотел убить свою жертву. И сниму с вас любые подозрения… Молодец, хитро! Оценил! Но, всё-таки, я вас подозреваю! И прошу ответить: где вы были в субботу, в районе пяти часов?

— Дома.

— Что делали?

— Смотрел телевизор.

— Кто-нибудь к вам заходил, можете подтвердить?

— Нет. Дома я стараюсь побыть один — устаю от людей.

— Помните, что смотрели?

— Какой-то очередной детектив.

— Какой именно?

— Не помню, они сейчас все похожи друг на друга: убийца кого-то убивает, умный следователь расследует и находит преступника. Глупый — идёт по ложному следу, вот, как вы сейчас.

— Может, это и ложный след, но… Пока у вас, единственного, чётко выраженный мотив для убийства, вы сами признались, что ненавидели Амирана, и у вас нет алиби. Я вас задержу, как подозреваемого.

— Я и не сомневался. Помните у Ильфа и Петрова есть персонаж Кислярский, который в ожидании ареста держал при себе корзинку, с самым необходимым для тюрьмы. Вот и у меня с воскресенья приготовлены в сумке: пара белья, зубная щётка, паста, электробритва…

— У вас есть право на телефонный звонок: можете позвонить адвокату.

— Зачем? Вы и без адвоката меня завтра отпустите. А телефоном воспользуюсь. — Взял протянутую Борисом трубку, набрал номер. — Это я. Меня арестовали. Да. Да. Завтра. Как договаривались.

— Можно узнать, кому вы звонили?

— Любимой женщине… Я готов. — Протянул обе руки. — Где мои наручники?

На следующее утро в кабинет к Пахомову заглянул дежурный.

— Товарищ майор, к вам рвётся какая-то девица. Спросил фамилию, ответила: «Не надо фамилии, скажите, что пришла Тамара»

Пахомов кивнул.

— Пропустите.

Вошла Тамара, красиво причёсанная, нарядная, подкрашенная — видно, что она готовилась к этому визиту. Начала игриво:

— Здравствуйте, товарищ майор! Мои красивые ноги сами привели меня к вам.

Борис ответил подчёркнуто сухо, чтобы сбить её игривость.

— Я вас слушаю.

Она сразу сменила игривый тон на деловой:

— Хочу сделать официальное заявление: в субботу я была у Пшёнова дома. Мы вместе провели время, от пяти часов и далее.

— Почему вы вчера об этом не сказали?

— Во-первых, вы не спрашивали, а во-вторых, он не велел. Просил подтвердить только тогда, когда его арестуют.

Пахомов не мог скрыть своего удивления.

— Почему так?

— Не знаю, ему это для чего-то нужно. Спросите у него. И ещё он велел, чтоб во время нашей вчерашней встречи я говорила о нём побольше гадостей.

— Зачем?

— Он сказал, что тогда вы мне больше будете верить и его точно арестуете.

— Он хотел, чтоб его арестовали?

— Да.

— Но зачем?!

— Не знаю. Но на следующий день, то есть сегодня, велел прийти и подтвердить его алиби. Что я и делаю. — И она повторила: — В субботу я была с ним от пяти часов и до вечера.

— Он ваш любовник, а вы на него столько наговорили! Причём, искренне, я вам даже поверил!

— Я была искренной, потому что говорила правду: он большая сволочь. Но мужик потрясающий, и я это ценю: ведь мужчины сейчас все одноразовые, а он— бесперебойный, как электромолот. Я ценю в мужчинах мужчину! — И спросила с вызовом: — Что вы на это ответите?

— Отвечу: до свидания.

Он протянул ей подписанный пропуск.

Она взяла пропуск и, выходя из кабинета, послала ему воздушный поцелуй.

— Надеюсь!

В доме у Колобка Елена обратила внимание на старый телевизор, который служил подставкой для вазы с цветами Она спросила у Григория:

— Что это за памятник старины?

Григорий рассказал, что во времена всеобщего дефицита, папа достал его по большому блату. Когда его привезли и установили, счастливый Колобок уселся перед экраном, но телевизор его огорчил: каждый раз, когда показывали Брежнева (он тогда был Генеральным секретарём ЦК), экран тут же отключался, а так как генсека показывали довольно часто, то телевизор почти всё время не работал.

— А папа не пытался его починить?

— Конечно, пытался. Одним из его пациентов был пожилой телемастер, реабилитированный после отсидки в лагерях. Папа обратился к нему за помощью. Тот повынимал половину деталей, долго возился с ними, собрал их обратно и дал заключение: «Это кто-то на фабрике замудрил, но не вздумайте требовать замену: когда увидят в чём дело, вас обвинят в том, что это ваша работа и потащат в КГБ.» Напуганный папа внял его совету и оставил телевизор. Но тот Брежневым не ограничился: он стал так же реагировать на Андропова, на Черненко, на Горбачёва, затем на любого члена политбюро, на партийные съезды, на пленумы ЦК…

Елена рассмеялась:

— Какой-то явно антисоветский телевизор.

— Наверное. Он показывал только футбольные матчи и передачи «Из жизни животных». Потом вообще отключил экран и превратился в радио, но папа к нему привык и оставил в доме, как подставку для цветов.

— Слушай, он меня просто пугает, но и внушает уважение за свою принципиальность — я теперь с ним буду здороваться. — Елена с почтением помахала телевизору рукой и произнесла: — Привет, старичок!

— Привет, привет! — ответил телевизор. А вернее всего, ей это просто показалось.

Садясь в машину, Пахомов достал мобильник и позвонил:

— Юрий, вы?..Это Пахомов. Я выезжаю. Жду вас.

Через час он входил в офис «Тбилисо». Зашёл в приёмную. Тамара приветливо поздоровалась. И добавила:

— Рада вас видеть.

— Здравствуйте. Мне нужен Пшёнов. Я заглядывал к нему — его там нет.

— Он здесь, — она кивнула на дверь в кабинет Живидзе. — Когда шеф улетает, он осваивает его кабинет.

— Ясно.

Борис пересёк приёмную и открыл дверь в кабинет Живидзе.

— Разрешите?

И вошёл, не дожидаясь ответа.

Пшёнов поморщился.

— Опять вы? Решили убедиться, что меня выпустили? Я же вас предупреждал, что так будет.

Пахомов сел на стул напротив Пшёнова.

— Да, ваше алиби подтвердилось. Но я пришёл утолить своё любопытство и задать вам вопрос: зачем вы заставили свою любовницу промолчать о вашем свидании? Почему сразу не сказали, что у вас есть алиби? Почему так хотели быть задержанным?

— Не поняли? — Пшёнов самодовольно рассмеялся. — Чтобы вас подставить.

— Действительно, не понял, объясните.

Пшёнов стал разъяснять, как непонятливому ученику.

— Это же служебное нарушение: не проверить алиби, не иметь ни одного доказательства и арестовать только по подозрению!.. Я сразу понял, что вы будете под меня копать. Решил себя обезопасить: теперь, после вашего прокола, что бы вы на меня не вешали, вам уже не поверят…

— А вы не подумали, что сокрытие истины от следствия наказуемо?

— Знаю. Но у меня красивое оправдание: не хотел компрометировать женщину!..

— Так вы ещё и благородны? Ну, ну… А теперь, благородный рыцарь, слушайте внимательно. Вы правы: мне могут не поверить. А вот капитану Ростовцеву поверят.

— И кто же это такой? — насмешливо спросил Пшёнов.

— Он из того отдела, куда приходили анонимки на вашего шефа. Так вот, капитан Ростовцев разобрался во всех махинациях…

Пшёнов радостно перебил.

— Наконец!.. Я же говорил, что этот Живидзе…

— Нет, не Живидзе, — теперь перебил его Борис, — а вы, Пшёнов, вы! — Вынул мобильник, набрал номер. — Заходите.

Дверь открылась, вошёл капитан Ростовцев. Представился.

— Капитан Юрий Ростовцев, из отдела борьбы с экономическими преступлениями. Гражданин Павел Пшёнов, вы обвиняетесь в подделке документов и получении прибыли с помощью незаконных махинаций.

— Какая прибыль? Какие махинации? Ни под одним документом нет моей подписи.

— Правильно. Вы действовали очень хитро: подавали Живидзе договора и акты непременно на двух страницах. Он ставил подпись в конце документа, на второй странице, после чего вы заменяли первую страницу на другую, на которой уже фигурировали иные цифры, завышенные в разы. Договор внушал доверие: бланк фирмы, печать, подпись директора — вам грузили, вы получали всё и делили: указанное в договоре количество приходовали для фирмы, а разницу, исчисляемую десятками, а то и сотнями тонн, сбывали налево. Незаконную прибыль клали в карман, часть её делили между соучастниками.

— Это поклёп! — закричал Пшёнов, чуть не выпрыгнув из кресла. — Как вы докажете?!

— Утром в вашей квартире был произведен обыск, найдены замененные вами страницы: вы их не уничтожали — ведь их надо было вернуть в договора, для отчёта. Арестованы два ваших сообщника, которые тут же во всём сознались, очевидно, вы им мало отстёгивали. И в вашем компьютере найдена новая анонимка, которую вы, очевидно, не успели пропустить через принтер.

— Это подстава! Я буду писать жалобы!

— Пишите, у вас теперь будет для этого много времени, — вмешался Пахомов, — только теперь вам придётся их подписывать.

Он поднялся и подошёл к Пшёнову.

— Вы были правы: я, как очень глупый следователь, шёл по ложному пути, но вышел на очень хитроумного мерзавца. Вы пытались посадить своего шефа, который доверял вам, как другу. Рыли для него яму, а попали туда сами — это вам наказание не только за махинации, но и за подлость.

— У меня есть право на звонок адвокату!

— Позвоните из прокуратуры. — Пахомов повернулся к Ростовцеву. — Капитан, уведите его, а я проветрю помещение.

Ростовцев увёл Пшёнова. Вошла Тамара.

— Я всё слышала? Он получит срок?

— Да. И, думаю, немалый.

— Значит, у меня освободилась вакансия. Вы не хотели бы меня опять допросить, только уже с пристрастием, где-нибудь в гостинице или у меня дома?

— Спасибо за предложение, но допрос не нужен: с вами и так всё ясно.

— Вы мне обещали свидание.

— Оно у нас обязательно будет, в прокуратуре: вас вызовут, как свидетельницу.

В пятницу, в девять утра, в кабинет Лукопереца, предварительно постучавшись, заглянул Пахомов.

— Товарищ полковник, вызывали?

Лукоперец приветливо махнул рукой.

— Заходите, майор, садитесь.

«Что-то он непривычно ласков — быть разносу», — подумал Пахомов и, чтоб оттянуть время, спросил:

— В коридоре я столкнулся с бывшим уголовником, он вышел из вашего кабинета, если не ошибаюсь, он был медвежатником, его звали Жора Шпрот?

— Не ошибаетесь. Лет двадцать назад я, ещё будучи капитаном, посадил его на пять лет. И, представьте себе, с тех пор он завязал.

— И через пятнадцать лет пришёл сказать за это спасибо?

— Пришёл просить, чтоб я его опять посадил, хотя бы на полгода.

— Интересный мужик! Сам просится в тюрьму? Чего вдруг?

— У него одновременно забеременели жена и обе любовницы, и все решили рожать — он в панике, говорит, готов повеситься.

Борис рассмеялся.

— Ему можно посочувствовать! И вы ему помогли?

— Конечно.

— Как?

— Дал телефон хорошей акушерки, она моих близняшек принимала. — Он кивком головы указал на самую большую фотографию внучек, стоящую на его письменном столе. — Сегодня им исполнилось по три годика. — Достал из ящика два новых, не распакованных мобильных телефона. — Это для них. Подарки. Как вы думаете, в три годика ещё не рано?

— Думаю, уже поздно. Сегодня наши дети рождаются сразу с мобильниками в руках. Надо было купить каждой по барабану.

— Это ещё зачем?

— Ничто так не создаёт покоя в доме, как ребёнок с барабаном, а если их ещё двое!..

— Опять ваши шуточки, майор!.. Впрочем, сегодня я вам всё разрешаю. Больше того, я даю вам три дня отдыха: нынешняя пятница плюс суббота и воскресенье.

— Вот это сюрприз! С чего бы вдруг?

— Это не сюрприз, товарищ майор, это педагогический приём.

— Не понял?

— Это, чтобы вас совесть мучила, потому что вы эти отгулы не заслужили: дело нашего Сантехника тянется уже почти год и превращается в «висяк».

— Нет, нет, товарищ полковник, клянусь, я его найду! Из-под земли достану! А не верите — не давайте отгулы!

— Хочу верить, поэтому отгулы даю! Отдохните и с новыми силами ищите Сантехника. А когда поймаете его, обещаю сразу отпустить вас во внеочередной отпуск.

— Это всё в честь дня рождения ваших внучек?..

— Нет. Просто я вами доволен. Хотя Сантехника вы ещё не нашли, но вышли на злостного мошенника. Открываю секрет: отдел борьбы с экономическими преступлениями на следующей неделе выдаст вам премию, а мне благодарность.

— Это за Пшёнова?

— За него. Мерзкий тип.

— Мерзейший! Обманывал своего шефа, искал любую возможность навредить ему, искал, искал и перестарался: привлёк внимание к себе.

— Так и должно быть. Как в песне, помните: «Кто ищет, тот всегда найдёт». Так и у нас прокуратуре: Кто ищет, того всегда найдут!

Выйдя из кабинета, Пахомов пробормотал:

— Из него стали просто сыпаться афоризмы! Его уже можно выпускать в передаче «Дежурный по стране», вместо Жванецкого!

В кабинет Пахомова ворвалась крашеная блондинка лет под пятьдесят. В мольбе протянула к нему руки.

— Товарищ майор! Выслушайте меня!

Вслед за ней в дверях появился дежурный.

— Почему впустили? — сердито спросил Борис. — Я же предупредил вас, что уезжаю.

— Товарищ майор! Она меня оттолкнула и прорвалась к вам. Что, мне её насильно выставить?!

— Нет, нет! Пожалуйста! — снова взмолилась блондинка. — Выслушайте меня!

— Простите, но я должен уехать.

— Уделите мне хотя бы пять минут! Умоляю!

— Я же вам объяснил: у меня нет времени. Договоритесь с дежурным на завтра. И не ко мне: у меня Убойный отдел, а вам надо…

— Именно к вам! — перебила она его. — Это вопрос жизни и смерти! Пожалуйста! Хотя бы пять минут!

Пахомов сдался.

— Хорошо, говорите.

— Нет, нет! Это личное. Без него! — она указала на дежурного.

— Хорошо. — Пахомов кивнул дежурному. — Оставьте нас. — Дежурный вышел. Борис повернулся к посетительнице: — Садитесь и рассказывайте. Только чётко и покороче!

— Хорошо, я быстренько. — Она подтащила стул почти вплотную к столу, за которым сидел Пахомов, и плюхнулась на него. — Ой, с чего же начать? Значит так: я из Магнитогорска. Бухгалтер в одной солидной фирме. Наш главный офис — в Москве. Прилетела с отчётом, всё сдала, настроение хорошее, спустилась вечером в ресторан — меня в гостинице поместили. Значит, села я за столик, заказала шницель с картошечкой и бокал вина, по такому случаю. И тут ко мне подсел парень, красавец, брюнет, кудрявый, а глаза, как у Джека Николсона!.. Помните: «Из гнезда кукушки»?

— Помню, помню, продолжайте!

— Значит, разговорились, он виски заказал, мы выпили, я захмелела. Он проводил меня в номер, ну и…

— И остался до утра?

— Поймите, мне уже сорок восемь — за мной никогда никто так не ухаживал!.. Он заказал в номер Шампанское и конфеты. Говорил, что влюбился, что всегда мечтал о такой, как я…

— И вы не устояли?

— Да. Решила, что, наконец, встретила настоящую любовь…

Она расплакалась.

— Чего же вы плачете? Радуйтесь!

— Я радовалась. До утра. А утром он потребовал деньги: за виски, за шампанское и за любовь… Так и вписал: за ночь любви.

— Куда вписал?

— В счёт. Вот, посмотрите, — протянула ему какой-то листок бумаги. Пока он его рассматривал, она причитала: — Мне так стыдно! Я отдала ему все деньги, которые у меня были. Он сказал мало, требует ещё. А мне завтра улетать!..

— И много требует?

— Я отдала ему двести долларов — требует ещё восемьсот, у него такса такая: тысяча долларов за ночь с выпивкой. Велел до вечера найти деньги и отдать ему. Паспорт отнял, угрожал, что если не отдам, мужу письмо пошлёт, и снимки.

— Какие снимки?

— Он меня в постели фотографировал, говорил: на память. — Плач перешёл в рыдания. Она стала причитать: — У меня муж хороший, две дочки, одна замужем, ребёнка родила. Я ведь уже бабушка! Господи, как стыдно! Как Стыдно!

— Где вы должны с ним встретиться?

— Позвонить, он подъедет — телефон оставил, там, в конце счёта.

— Смелый парень: не побоялся!

— А он уверен, что я никому не расскажу: о таком ведь не рассказывают. Но у меня выхода нет, поэтому к вам пришла. Что делать не знаю! Я же не могу у мужа просить денег. На старости лет — такое отмочила!.. — она снова запричитала. — Стыдно! Так стыдно!.. Что мне делать?! Если семья узнает — я не переживу! Я сойду с ума! Я повешусь! Я газом отравлюсь!

— Успокойтесь. Мы его найдём, — Пахомов снял трубку внутреннего телефона. — Володя? Зайдите ко мне. А вы подождите в коридоре, — велел он посетительнице, — там есть стулья.

Та радостно заворковала:

— Если вы меня спасёте, я для вас буду на всё готова! Сделаю всё, что вы захотите!.. Я вам…

— Нет, нет! Ничего не надо! — остановил её Борис. — Я и так постараюсь.

Продолжая расточать клятвы и обещания, блондинка покинула кабинет. Вошёл капитан Рябой. Кратко объяснив ситуацию, Пахомов протянул ему счёт.

— Ознакомьтесь. Вариант, как с той бабушкой из Запорожья.

Рябой, рассматривая счёт, уточнил:

— Тот был более наглым, ещё драгоценности требовал.

— Да, этот поскромней, — согласился Борис. — Значит так: найдите этого жигало, и пригрозите: если напишет мужу или пришлёт ему её фото в неглиже — возбудим против него уголовное дело за шантаж и вымогательство. Запишите его данные, заберите её паспорт. И пусть вернёт двести долларов… — Усмехнулся. — Да, загуляла дамочка!.. Но, честно говоря, при её внешности он мало потребовал. Или она за эту ночь очень изменилась, или он был очень пьян.

Обыск в квартире Григория ничего не дал: никаких следов убийцы. Только опять на столе лежал разводной гаечный ключ.

Те же эксперты поочерёдно доложили:

— Как и в тот раз дверь была открыта изнутри, хозяин сам впустил убийцу.

— На гаечном ключе опять ни одного отпечатка.

— Убит одним ударом по голове.

— Тот же почерк.

— Соседей по площадке расспрашивали? — спросил Пахомов.

Капитан Рябой доложил:

— Рядом две квартиры. Звонили, стучали — не откликаются: будний день, молодые на работе, дети в школе, пенсионеры продукты покупают.

— Пойдёмте, порасспрашиваем во дворе, может, кто видел, как он входил.

Но у дома ещё никого не было. На детской площадке тихо, «пенсионерские» лавочки тоже пустовали. Только на свежевыбритом газоне возился дворник-таджик. Пахомов и Рябой направились к нему — и тут им повезло: дворник видел входящего в подъезд мужчину.

Обрадованные, они засыпали его вопросами.

— Помните, какой он? Расскажите.

— Немножко немолодой, но рыжий-рыжий, — он указал на Рябого, — как ваша товарищ, но он и причёска рыжий, и борода большой рыжий, и усы рыжий, и большой чёрный очки.

— В котором часу это было?

— Я всегда приходить в девять.

— Сколько времени вы работали у дома, в палисаднике, у других подъездов?

— Одна час, плюс половина час, плюс ещё половина. Я хорошо убирать, долго.

— А он из подъезда выходил? Который с рыжей бородой?

— Выходить три или четыре мужчина, но этот рыжий нет, этот рыжий я бы видеть.

Поблагодарив дворника, Пахомов отметил:

— Всё тот же приёмчик: привлёк внимание яркостью, а вышел сереньким, незаметным. Значит, так: вы, капитан, остаётесь и продолжаете расспрашивать всех и каждого, а я поехал к Яне.

В своём кабинете Пахомов беседовал с капитаном Рябым. Тот докладывал.

— Я дождался пенсионеров, возвращавшихся из магазинов, всех расспросил — никто нашего рыжего Карабаса-Барабаса не видел.

— Поезжайте туда ещё к вечеру, когда народ с работы возвращается. Может, когда шли на работу, с ним столкнулись. Может, кто видел его сидящим в машине, уверен, что он в таком клоунском виде приехал не на трамвае. Может, запомнили машину? Цвет? Номер?.. Фоторобот готов?

— Дворника к нам привезли — делают.

— Сразу разошлите. Уверен, что он после убийства, там же разгримировался, но… На всякий случай!

— Что будем дальше делать, товарищ майор?

— Думать и рассуждать. Начнём так: никто из соседей Яны этого объявления не получал. Значит, его подложили только ей. И подложили те, кто знали, что ремонт поручен ей и что Григорий улетает… Это первое!

— А второе?

— А второго пока нет. Думать будем думать, Володя, думать!

Нельсон сидел в больничной палате у постели матери. Она тяжело дышала. В носу у неё были вставлены трубочки для подачи кислорода. Рядом стояла капельница.

Вошла медсестра, поменяла флакон в капельнице.

Аделаида спросила:

— Настенька, вы выполнили мою просьбу?

— Аделаида Владимировна, я же вам объясняла, что не могу, этого нельзя делать.

— Вы, Настенька, обманщица!..

Сестра виновато развела руками и вышла.

— О чём ты её просила? — поинтересовался Нельсон.

— Добавить в капельницу хотя бы несколько капель коньяка, мне стало бы веселей, а то я тут скучаю и грущу… Ты не говоришь, но я чувствую, что Кет умерла и зовёт меня, зовёт. Скажи правду, не лги! Нельзя лгать старой маме!

— Мама, прошу тебя, перестань, встряхнись, ведь ты же всегда была в нашей семье самой сильной и самой мужественной! Какая старость? Ведь у тебя молодая душа!

— Вот! Вот это меня и губит!

— Не понял?

— Объясняю. Ты, наверное, часто слышал, как говорят: «Она уже на пенсии, но у неё ещё такая молодая душа!» Считают, что это хорошо. А это плохо, это очень плохо, потому что молодая душа всё время борется со стареющим телом, она не может и не хочет с ним сосуществовать, поэтому старается быстрей покинуть его. А когда душа стареет вместе с телом — это идеально, это гармония, они долго и благополучно сосуществуют… Да, у меня молодая душа, поэтому ей нетерпимо скучно в моём дряхлом теле и она стремится из него вырваться… Нет, я не боюсь смерти. Смерть — это лучшее изобретение жизни. В ожидании её прихода начинаешь задумываться, мудреть и даже сочинять стихи. Вот, вчера придумала и записала. — Она взяла лежащий на тумбочке какой-то рецепт, перевернула и прочитала написанное на обороте:

У жизни не найти причала —Журчит, как тонкий ручеёк,Она отмерила мне срок,И очень быстро прожурчала.

Не думай, мне не страшно умереть. Мне за тебя страшно — тебе ведь предстоит жить. А как? Как ты будешь жить?.. Когда-то жизнь посвящали служению отечеству. А сегодняшняя жизнь — это циничная игра для наживания добра, кстати, это я тоже вчера придумала… Твои предки были наивными, но честными. А теперь у кого вам подпитываться моралью? Где справедливые судьи? Неподкупные чиновники? Патриоты-политики?.. Господи! Я не могу больше здесь оставаться! Я сойду с ума!

— Мама, я же тебе принёс твоего любимого Мефистофеля. Слушай его.

— Я просила только в исполнении Шаляпина.

— Я не нашёл, мне обещали. Но это тоже хороший бас.

— У нас в России сегодня нет хороших басов — нынче мужчине петь басом опасно. Безопасней тенором. А ещё лучше колоратурой!

— Почему ты так недовольна Россией?

— Потому что я её люблю. Они хотели построить страну развитого социализма. Знаешь, что сказал Бисмарк: «Прежде, чем построить социализм, надо найти страну, которую не жалко». А мне её жалко, жалко… — Она вдруг стала хрипеть. — Дышать трудно, воздуха не хватает…

Нельсон вскочил на ноги, нажал кнопку вызова врача.

— Хочешь, мы тебя вынесем отсюда, на веранду?

— Меня трудно вынести: я — невыносима…

Это были её последние слова.

В кафе недалеко от своего дома Нельсон пригласил несколько самых близких, чтобы помянуть маму. Был уже вечер, народ расходился, прощались, ещё раз выражали соболезнование.

Проводив последнего гостя, Нельсон вернулся, сел за столик, остаток виски, из не до конца опорожненной бутылки, вылил в свой фужер и опорожнил его. Пожилая официантка, наблюдавшая это, подошла к нему.

— Вы же прежде никогда не пили.

— У меня прежде никогда не умирала мама. Налейте ещё.

— Может, хватит?

— Нет! Мне надо заглушить боль, вот здесь… — он ткнул пальцем в висок. — Будто гвозди забивают!.. И надо мозги замутить.

— Зачем?

— Чтобы не думать, не думать, не осознавать, как мало уделял ей внимания… Мало радовал, мало говорил ласковых слов…

— Не терзайте себя, все дети по-настоящему оценивают своих родителей только после их ухода.

— Но это же подло! Подло и непростительно! Всегда подтрунивать, иронизировать, огорчать дурацкими советами и поучениями! Огорчать самого родного человека! Не понимать, не ценить, не беречь!.. А она ведь была уникальной женщиной, из нашего великого прошлого, задержавшейся в нынешней обмельчавшей жизни, чтобы меня, дурака, родить и вырастить!.. Налейте ещё!

Официантка, понимая, что возражать бессмысленно, принесла ему наполненный фужер. Он выпил.

— Я вас до дома провожу, ладно?

— Не надо — я ведь живу напротив. Только зачем мне домой идти? Ведь её уже там нет… Там без неё пусто. Пусто без мамы и страшно. Страшно!

В монастыре, в келье Елены, настоятельница напутствовала её:

— Дочь моя! Ты просила меня сказать, когда Господь сможет простить тебя и разрешит вернуться к мирской жизни. Я все эти месяцы пристально наблюдала за тобой и, по моему разумению, этот час наступил: ты покаялась, отмолила свои грехи и я уверена, что Господь простил тебя. Иди с миром, возвращайся в город, привыкай опять к мирской жизни, создай семью, рожай детей и будь счастлива.

— Я в город ещё не хочу. Я ещё поживу возле вас, сниму домик, здесь, недалеко, на опушке — с хозяином уже договорилась. И он даст мне свой старый велосипед — ездить на станцию, за продуктами. Поживу так несколько месяцев, буду готовиться к экзаменам, навёрстывать упущенное.

— Господь в помощь! А я не перестану за тебя молиться.

И благословила её.

Утром, пока Нельсон ещё спал, Елена приготовила завтрак и затопила камин.

Он проснулся.

— Привет! — принюхался — Какой вкусный запах!

— Доброе утро! Это яичница с настоящим грузинским сулугуни — старушка на станции продаёт.

Он облизнулся.

— Обожаю!

— Тогда одевайся!

— Не хочется. Мне снился такой чудный сон! Я хочу его продолжить.

Елена резко сменила тон.

— Сон кончился. Встань, позавтракай.

— Я так рано не ем.

— Тогда одевайся! И побыстрей! — Взяла мобильник. — Я решила.

Нельсон, одеваясь, спросил:

— Куда ты звонишь?

— В полицию.

— В полицию?! После того, что ты провела со мной ночь?!

Видно, что она подготовилась к этому разговору. Спокойно объяснила:

— У китайцев есть поговорка: «Спать на одной подушке — ещё не значит видеть одни и те же сны». Меня захлестнуло твоё чувство, я растворилась в нём, опьянела, но… Теперь, на трезвую голову, когда я всё знаю… Я никогда не смогу этого забыть. Не смогу жить с тобой. Ты убил нашу любовь, дважды убил. Я обязана сообщить полиции. А ты или сдайся правосудию или убегай и скрывайся. Я могу подождать, пока ты не отъедешь подальше.

Он молча надел пиджак. Стал завязывать галстук. Она спросила:

— Так что ты решил?

— Я не стану скрываться.

— Что ж…

Она взяла с полки диск…

— Вот.

— Что это?

— Твой диск.

Он удивлён.

— Но ты же его сожгла!

— К счастью, камин был давно погашен.

После небольшой паузы он произнёс:

— Не отдавай, сохрани для себя. На диске твой любимый блюз, ты его обожала. Помнишь, мы сидели с тобой вдвоём и слушали, ты держала меня за руку, мы мечтали о будущем.

Она не может поверить в его обман, поспешно поставила диск, зазвучала музыка, мужской голос запел.

Елена выключила магнитофон.

— Значит, ты не записал признание?

— Записал. Вот оно. — Вынул другой диск, положил его на стол. — Хотел проверить, простишь ли ты меня… Не простила… Грустно. Но спасибо за эту ночь, я буду помнить её до конца своих дней.

Возмущённая Елена подошла и дала ему пощёчину.

— Подлец!

— Ясно. Что ж, я исчезну, надолго… Прощальный поцелуй не получу?

— В камере предварительного заключения. Теперь тебе не уйти. Дом в лесу, я одна. В мобильнике у меня есть кнопка срочного вызова полиции. Вот, видишь, я держу на ней палец. Полиция недалеко, обычно они приезжают через три — четыре минуты. Приготовься.

— Я почти готов… Осталась мелочь… — Он заглянул в камин. — Хорошо горит! — Взял со стола второй диск и бросил его в огонь. — Вряд ли полиция поверит всей этой неправдоподобной истории обо мне, особенно, после ночи, проведенной вместе.

Неожиданно дверь распахнулась и вошёл Пахомов. Снаружи за дверью остались несколько оперативников. Пахомов обратился к Елене.

— Простите, Леночка, что без стука, но, во избежание неожиданностей замок мы сами открыли, под утро, тихонько, чтобы вас не разбудить. — Повернулся к Нельсону. — У меня ордер на твой арест. Доказательства твоих преступлений собраны. Я специально приехал за тобой. Уже час, как дом окружён.

Нельсон удивлённо спросил:

— Чего же ты меня сразу не арестовал?

— Дал возможность вам разобраться в ваших отношениях. А теперь пошли.

Он надел на Нельсона наручники и повёл его к машине. В дверях тот обернулся.

— Если я когда-нибудь постучусь к тебе, Лена, могу надеяться, что ты мне откроешь дверь?

— Никогда! Я тебя ненавижу!.. Тебе надо гнить в тюрьме! Всю жизнь! Понял!?. В камере!.. За решёткой!..

Машина Пахомова неслась по дороге. Он за рулём. Рядом Нельсон. За ними следовала машина с тремя оперативниками.

Первые несколько минут ехали молча. Потом Нельсон спросил:

— Обвинения серьёзные?

— Железобетонные, — ответил Борис.

— Ты вёл расследование?

— Я.

— Тогда верю. Так в чём же мой прокол?

— Могу объяснить. В школе это называлось «Разбор ошибок». У тебя их было несколько. Первая: «Из рук в руки», толстая газета, её не было в начале, я бы запомнил. Ты поэтому и настоял на повторном обыске, чтобы её подложить. После твоего отъезда, я стал всё перематывать назад, и меня насторожило, как ловко ты подсунул версию «сантехник», как она гладко раскручивалась и как мастерски была утоплена… Это по первому убийству. Теперь по второму: преступник должен был знать дату отлёта Григория и Елены, ведь они её не афишировали. После телефонного разговора твоей мамы с Еленой, ты это узнал. Узнал и про предстоящий ремонт. И адрес Яны ты знал — мы у неё были. Времени оставалось мало, надо было торопиться до отлёта и, главное, чтобы Яна не успела договориться с другим сантехником. Поэтому на следующий день объявление уже лежало в её почтовом ящике… Понятно, что его бросил туда твой подручный, но… Объявление отпечатано на компьютере и выпущено из цветного принтера. А мы знаем, что наш «сантехник» Интернетом не пользуется. Отправить кому-нибудь из знакомых, чтоб тот ему передал, и объявление, и Янин адрес, и указания к действию — означало расширить круг участников — это опасно. Послать по почте — потерять, минимум, три, а то и четыре дня. Поэтому ты отправил своё письмо с проводницей, просто и быстро: вечером дал — утром оно было получено.

— Ну, знаешь… Это сложно доказать.

— Оказалось проще, чем тебе кажется: мы опросили проводниц поездов Московского направления, предъявили твою фотографию — тебя сразу узнали.

— Да, с моей повязкой это не сложно. Не подумал о том, что станешь допрашивать проводниц. Недооценил тебя! — признался Нельсон.

А Борис продолжал:

— Одновременно и в Интернете появилось такое же объявление: «Опытный сантехник, специалист по джакузи»… и так далее. Ты подстраховался: вдруг Яна будет искать сантехника в Интернете. Объявление на всех сайтах, разослано из Санкт-Петербурга, интернет-кафе «Ласточка», где тебя тоже по фотографии узнали… А теперь объясни: почему сам не приехал, не передал своему сообщнику из рук в руки?

— Маме было плохо, она проходила химиотерапию, я боялся её оставить.

— Но чтобы убить Григория, ты решился её покинуть.

— Ей стало чуть лучше. Кстати, я в Москве был всего полдня.

— Знаю, мы и это проверили: утром прилетел, сделал своё дело и сразу смылся… У меня есть несколько вопросов. Ответишь?

— Конечно.

— Первый вопрос: как Амиран вышел на сантехника, точнее, как ты вышел на Амирана?

— Всё так же: рекламка в почтовом ящике и подстраховочные объявления в Интернете и в пяти центральных газетах.

— Но он мог не клюнуть на приманку.

— А это не важно — главное было навести следствие на сантехника, для этого мой подручный позвонил Амирану, я знал, что вы будете проверять его телефон.

— Ясно. Ещё вопрос: как Амиран и Григорий отреагировали на твою клоунскую внешность? Она должна была их насторожить.

— Конечно. Поэтому в подъезде я снимал парик, бороду, усы, бакенбарды и представал перед ними в нормальном виде, оставлял только тёмные очки, чтобы прикрыть свою одноглазость. Маскарад нужен был для свидетелей, которых вы потом, конечно, допрашивали.

— Понятно. Теперь последнее: эксперты спорили об орудии убийства. Возникли сомнения, сбивал с толку разводной ключ, который оба раза оставлял преступник. Кстати, зачем ты это делал? Чтобы сбить нас с толку?

— Чтобы соответствовать питерскому маньяку.

— Удар и в первом и втором случае был единственным, но смертельным, тот, кто бил, умел и знал куда! У меня возникло одно предположение, решил проверить. Помнишь, дней десять назад, в Питере, у твоего подъезда на тебя напали хулиганы?.. Это была проверка. Двое наших оперативников вызвались тебя спровоцировать — ты их обоих отключил, двумя ударами…

— Так это твои ребята?.. Жаль! Надеюсь, я их не очень покалечил?

— Мы предусмотрительно надели на них жилеты, на голове у каждого был шлем, прикрытый капюшоном. Как видишь, мы подстраховались. Но, не смотря на всё предосторожности, эти два камикадзе не сразу пришли в себя. Хорошо, что спасательная команда успела вмешаться.

— Постой, постой, это ты о тех псевдо-спортсменах?

— Почему «псевдо»? Все трое мастера спорта.

— Да ты просто Станиславский — такой спектакль поставил!

— Мне нужно было понять: способен ли ты убить человека? И я понял: да! И физически можешь, и самое главное, ты к этому и психологически готов.

— Дай мне закурить, — попросил Нельсон, — в наручниках это сложно, без привычки.

Пахомов достал сигарету, раскурил её и протянул Нельсону. Сделав пару затяжек, тот медленно произнёс:

— Я — не профессиональный убийца. Я — изуродованный человек, и это меня угнетало и угнетает. У меня воспалённое самолюбие, я очень раним, потому что, потеряв глаз, стал ущербен, стал объектом для жалости, насмешек, зубоскальства… Поэтому с детства готовился давать беспощадный отпор — занимался боксом, карате, участвовал в самых жестоких драках, не просто участвовал — я искал их, воспитывая в себе бойцовские качества. Но это не значит, что я могу убить из жестокости или просто так, из любви к убийству, да никогда, упаси Господи!.. Но если меня болезненно ранят или пытаются ранить, причём, не куда-нибудь, а в самое сердце, где я храню самое дорогое, тогда да, я могу убить, и ты прав: я готов к этому и физически и морально!

— А что ты хранишь в сердце?

— Маму и Лену, — сразу, не задумываясь, ответил Нельсон. — Но мамы уже нет, она переселилась в память, а Лена… Судя по предполагаемому сроку, который я получу, Лена тоже плавно перейдёт в воспоминания.

— Ладно, об этом хватит… Пойдём дальше. Мы спорили об орудии убийства, а, оказывается, ты их убивал просто кулаком или ребром ладони? Это карате? У тебя чёрный пояс?

— Нет, до десятого дана ещё не добрался — пока я ещё ханси, девятый дан. Но боевые приёмы отработал неплохо.

— Мы в этом убедились. А я, увы, только через шестой дан перевалил…

— Можно, теперь я задам тебе вопрос: как вы вышли на моего подручного?

— Случайно. Поймали вора, который решил какому-то иностранному коллекционеру продать уникальный бриллиант «Глаз индейца».

— Я этого опасался: не сдержался, мошенник! Расскажи подробней.

— Изволь.

И Борис стал подробно изображать сцену допроса, настолько выразительно, что Нельсон увидел её, как на экране: и Пахомова, и сидящего напротив него Гуралика. Автор хочет, чтоб эту сцену увидели и читатели, поэтому приводит её здесь полностью.

В кабинете Пахомова — он и Гуралик.

— Я о вас навёл справки и кое-что узнал, — сообщил Пахомов. — Например, что вас уже разыскивала Питерская полиция. Не скажете, за что?

— Конечно, скажу. Скрывать истину от такого симпатичного следователя — это просто преступление! Я буду искренен, как с отцом родным, кстати, вы на него очень похожи.

— Не отвлекайтесь, пожалуйста, я жду.

— Хорошо, слушайте… — Он вдруг рассмеялся. — Помните у Жванецкого: «Слушайте, дети, это интересно!»…

— Вы опять отвлеклись.

— Простите, просто с вами очень приятно беседовать… Всё, всё!.. Рассказываю: я грузил чёрную икру, из Астрахани в Питер.

— Это не преступление.

— Но я грузил подпольно. В гробах.

— В гробах?! Что это значит?

— Гробы, наполненные икрой. Я их отправлял, как покойников. Таможенники относились с сочувствием, пропускали без всяких проволочек… Здесь их встречали, якобы заплаканные родственники… Всё было налажено, но однажды один гроб вскрыли.

— Интересно!.. Ну, и?..

— Я пытался выкрутиться, объяснял, что в самолёте было жарко, покойник испортился. Таможенник спросил: а почему всё такое чёрное?.. Я ответил: покойник был негром… В общем, еле отмазался, сунул пять тысяч долларов… Но потом вскрыли ещё один гроб, и ещё… Я грузил партиями, это было оправдано: бушевала эпидемия гриппа…

— Зачем вам нужно было столько икры?

Гуралик приподнялся, наклонился через стол к Борису и, как бы раскрывая великую тайну, сообщил:

— Чем больше воруешь, тем меньше шансов сесть. И наоборот!.. Но я всегда знал, когда надо остановиться. А с этими брильянтами меня просто чёрт попутал: коллеги навели на них и уговорили, всё прошло хорошо, но этот одноглазый Шерлок Холмс меня поймал. Но сказал, что прикроет. Предложение было очень кстати, на мой след вот-вот могла выйти полиция. И он, действительно, прикрыл. Но потребовал ему помочь… Он мне расписал мою роль до последней фразы, сам дал объявление, за неделю до убийства, научил, как звонить, когда и что отвечать. Пообещал за это полмиллиона долларов, оставил в залог этот грёбанный «Глаз индейца»!..

Снова в машине Борис продолжал свой рассказ.

— … Он рассказал, как ты его вынудил исполнять твои поручения, как он звонил Амирану, как звонил Григорию… Клялся, что никого из них пальцем не тронул, даже в глаза не видел… После первого убийства понял, во что влип, в ужас пришёл, но молчал — ведь соучастник!.. После второго — решился на продажу брильянта, чтобы удрать в Канаду… Словом, расколол тебя полностью. Дело я завершил. Но, честно говоря, не возрадовался, а был очень огорчён. Очень! Ведь ты мне чертовски нравился!

— Ты мне тоже, — искренне признался Нельсон.

— Так объясни: зачем пошёл на преступления?!. Я понял, что из-за Елены. Но почему убивал, почему не признался, не добивался её?

— Каждый день видел себя в зеркале и понимал, что не имею права даже надеяться, тем более, когда рядом с ней два таких эталонных красавца.

— Ты несёшь чушь! Люди с твоим увечьем были и уважаемы, и популярны, и любимы!..

— Я не Кутузов, не Ганнибал, и не Нельсон, хотя меня так прозвали. Я не смел рассчитывать на её чувство. В лучшем случае, только на жалость. А жить с ней и чувствовать свою ущербность?!. Но и отдать её другим тоже не мог — я её очень люблю. Использовал любой повод, любую возможность, чтобы прикатить в Москву, незаметно подежурить у её дома, чтобы посмотреть на неё. Видел, как её провожали эти оба жениха, скрипел зубами от ревности, но не решался подойти и возвращался обратно… Как я не скрывал, мама это почувствовала и перед смертью заставила меня поклясться, что я признаюсь Елене, иначе я бы до сих пор не решился…

Снова ехали молча. Потом Пахомов заговорил, как бы размышляя вслух:

— Когда я полюбил Тину, я вдруг почувствовал, что люблю всех окружающих, что готов каждого спасти, помочь, поддержать… Да из всей истории Человечества мы знаем, что любовь всегда окрыляла и возвышала, из любви мужчины шли на подвиги, а не на подлость.

Нельсон резко повернулся к нему.

— Что мне было делать?.. Что?!. Если бы ей угрожала опасность, я бы прикрыл её своим телом; если бы ей было тяжело материально, я бы отдал ей всё до последней нитки; если бы мы жили в доброе старое время, я бы вызвал каждого из них на дуэль и убил бы в честном поединке, а так… У меня не было другого выхода, я не мог отдать её другому. — Помолчал, потом негромко произнёс: — Для меня совершить подлость — это подвиг. — И после новой паузы продолжил: — Но жить с этим было тяжко. Единственно, что держало на плаву — надежда, что Лена поймёт и простит. Но эта надежда рухнула и обнажила безумство и бесчестье моих действий. Как хорошо, что мама до этого часа не дожила. Она всегда с гордостью рассказывала, как русские офицеры-дворяне больше всего на свете берегли свою честь. Если малейшее подозрение в бесчестном поступке падало на офицера, он стрелялся… Прости, друг Борис, что я подпорчу твою карьеру, но… Не хочу, чтобы мама там, на небесах, стыдилась меня!

Резко нагнувшись, скованными руками он выхватил из-под правой брючины прикреплённый к ноге браунинг, ткнул дуло себе в подбородок и нажал на курок.

Прошло десять месяцев.

В квартире Елены, в гостиной, на накрытом столе стояли два прибора. Елена, сидя в кресле, укачивала сына. Когда он заснул, она осторожно, чтобы не разбудить, уложила его в голубую коляску, стоящую рядом и обратилась к Таисии Богдановне, которая расставляла закуски.

— Поставьте ещё прибор для Якова Петровича, он обещал прийти.

Укатила коляску из гостиной в спальню. Через несколько минут во входную дверь позвонили. Елена выбежала в прихожую, бросив Таисии Богдановне «Это он». Открыла. Вошёл мужчина лет тридцати, в пиджаке, галстуке, тщательно причёсанный. С букетом цветов.

Елена не смогла скрыть удивления:

— Вы?!. — Объяснила заглянувшей Таисии Богдановне. — Это Андрей Андреевич, доктор, который выхаживал меня, когда мне стало плохо после родов. Это он потом звонил вам, беспокоился о моём здоровье.

— Спасибо за заботу о моей Леночке!.. — Таисия Богдановна пожала доктору руку. — Ой, простите, у меня духовка включена. — И убежала.

— Вы уж извините, что без предупреждения, — гость явно нервничал, — но я помню, что сегодня ребёнку исполнился первый месяц… ну, в общем… решил поздравить. Вот. — Протянул ей букет. Несколько секунд смотрел на неё с нескрываемым восхищением. — Вы такая красивая!

Елена смутилась.

— Да, ладно вам!.. Проходите, пожалуйста, я вам рада.

— А как я рад!

Она провела его в гостиную.

— Таисия Богдановна, поставьте ещё прибор для нашего гостя. — В прихожей снова зазвенел звонок. — А вот и Яков Петрович.

Открыла дверь. Вошёл Дубинский, вкатил голубую детскую коляску. Поцеловал Елену.

— Поздравляю с первым юбилеем сына! — Указал на коляску. — Были розовые и голубые. Я взял голубую, розовые — это же для девочек, правильно?

— Конечно, правильно, — успокоила его Елена. — У меня одна такая уже есть — она будет для дома, на каждый день, а эта будет на выход. Спасибо, мой хороший! — Увлекла его в гостиную, представила. — Это доктор Андрей Андреевич…

— Не надо по отчеству! — попросил тот.

Елена продолжила, учтя поправку:

— … это доктор Андрей, который вытащил меня из реанимации.

— Вы преувеличиваете!

Дубинский, внимательно осмотрев гостя, остался доволен.

— Спасибо за Леночку, — пожал ему руку, — я её приёмный папа — она меня упапила. — Взглянул на накрытый стол. — Ленуся, кого ещё ждешь?

— Ждала только вас.

Снова звонок в прихожей…

— Кто это может быть?

Она открыла дверь. Вошли Георгий Живидзе и его жена Натела. Вкатили голубую коляску.

— Поздравляем с новорожденным!

— Мы долго спорили, что подарить, а потом решили: коляска всегда пригодится. Правильно?

— Конечно! Спасибо вам!

Снова звонок. Елена открыла дверь, вошёл Колобок.

— Вы?!. Как я рада!

Живидзе хлопнул Колобка по плечу.

— Мы вас не выдали, не испортили сюрприз!

Не запертая входная дверь снова открылась, жена Колобка Маруся, втолкнула голубую коляску, в которой стояла огромная кастрюля, завёрнутая в махровое полотенце.

— Я тут пирожки привезла, они ещё горячие.

Елена всплеснула руками.

— Ой! А я тоже напекла, по вашему рецепту.

— Проверим. Где у вас кухня? — Маруся вынула из коляски завёрнутую в полотенце кастрюлю и унесла её, а Колобок поставил свою коляску рядом с ещё двумя, стоящими в передней, и подытожил:

— Леночка, вам для этой автоколонны потребуется гараж.

Все рассмеялись. Елена вспомнила об обязанностях хозяйки.

— Прошу в гостиную. Пожалуйста, знакомьтесь друг с другом, кто не знакомы. А я на минутку вас покину. Яков Петрович, рассаживайте гостей! — Забежала в кухню, где Маруся распелёнывала кастрюлю с пирожками. — Таисия Богдановна, как здорово получилось, что все пришли в один и тот же день? Это такой неожиданный сюрприз, правда?

Таисия лукаво улыбнулась.

— Этот сюрприз от меня. Вчера всех обзвонила.

— Спасибо!.. То-то я гляжу, сколько вы всего наготовили!.. Ой, нужно же поставить ещё четыре прибора!

— Уже стоят.

Елена обняла её.

— Вы для меня самый большой подарок!

Вернулась в гостиную. Там все уже сидели за столом.

Дубинский руководил, разливая по бокалам шампанское. Поднялся Георгий Живидзе.

— Друзья мои! В жизни часто случаются очень тяжёлые моменты — надо иметь большой запас физических и нравственных сил, чтобы их преодолеть. Я пью за вас, Леночка, на вас свалилось так много бед, но вы сумели выстоять и не сломаться. И мы все, и я, и моя жена Натела, и доктор Мишуня, и его жена Маруся, гордимся вами. Вас любили наши сыновья, ваш сын мог быть моим внуком или внуком Мишуни, поэтому вы для нас навсегда останетесь родным человеком. И, мамой клянусь, я примчусь к вам по вашему первому зову или зову вашего сына!

Колобок добавил:

— А я обещаю быть пожизненным хранителем его зубов, начиная от молочных, кончая вставной челюстью.

Снова запел звонок. Елена открыла. Вошла жена Пахомова Тина, внесла спящую Дашеньку. Пояснила:

— Невесту привезли, познакомить с будущим женихом.

За ней Пахомов вкатил голубую коляску.

— А это подарок новорожденному!

Раздался смех. Андрей Андреевич вполголоса произнёс:

— Какое счастье, что я оставил свою коляску внизу у дежурного!

Но все услышали — зазвучал общий хохот.

Елена уложила спящую Дашеньку в подаренную коляску. Дала указание Пахомову:

— Везите её в спальню. — Проходя мимо кухни, скомандовала: — Таисия Богдановна, ещё два прибора родителям и соску для невесты!.. — Повернулась к Борису. — Ну, как? Сняли выговор?

— Лукоперец за меня дрался, как лев. И выговор отменили и должность вернули, так что у меня снова есть отдельный кабинет.

— Поздравляю!

Они возвратились в гостиную. Все гости были уже в «подогретом» состоянии. Дубинский поднял бокал.

— Теперь мы за тебя, Леночка, спокойны: если, не дай Бог, твоя фирма лопнет, ты сможешь открыть прокат детских колясок.

Все смеются, чокаются с хозяйкой, пьют за её здоровье.

Автор доволен: довёл свою историю до счастливого конца. Не хватает только финальной точки.

Из кухни возвращается Маруся. Перекрывая общий смех, изрекает:

— А пирожки печь ты, неумёха, так и не научилась!..

Вот! Теперь это уже точно финал. Итак, повесть окончена.

Но застолье продолжается.