<p>Ключ к Эренбургу</p>Эренбург прожил удивительную жизнь.
Или так: удивительно прожил.
Или — грубей, но не менее верно: удивительно, что прожил. По законам времен, в которые он пришел, — то есть по нормам тогдашней нашей страны — он, конечно, был должен погибнуть. Неоднократно.
У него было два лица. Одно знаем мы так привычно, что только оно и возникает, когда произносят: «Эренбург». Официозный борец за мир в 50-е годы, в 60-е тоже; «Люди, годы, жизнь» — эпохальные мемуары; и записки о Европе, и трубка, и «Хулио Хуренито».
Другое лицо — его стихи.
Это лицо мы тоже как будто знаем. Как будто.
В юности, до революции, он отправился за рубеж. И жил там. Встречался с Лениным в эмиграции. Пил чай у него дома. Прозвище даже семейное получил: «Лохматый Илья».
В 30-е годы за это он крепко мог быть наказан.
Он мог быть расстрелян, как Михаил Кольцов, — за то, что он тоже писал об испанской войне, был там и видел правду.
И позже он много был за границей, и потрясающе был: в оккупированном немцами Париже.
Да за одни лишь свои ранние стихи — с религиозной атрибутикой, «декадентские» («Дико воют багровые фраки…») он мог быть зачислен в ряд ненавистных большевикам всех этих акмеистов-футуристов-будетлян-имажинистов — со всем, что следовало затем.
Что он писал в декабре 17-го?
Может, в эти дни надо только молиться,Только плакать тихо…А в 19-м, в Киеве он сочиняет трагедию «Ветер» — совершенно антиреволюционную. Не «контр-»; именно «анти-». Глубже.
Как уцелел?…
Занявшись романами и статьями, он оставлял в стихах непонятные критикам перерывы.
С течением лет он набрал литературный вес, перейдя ту черту, за которой деление на весовые категории уже прекращается.
Был ли он живым классиком? Кто-то считал — да. Иные возражали. (Хотя, казалось бы, тут не бывает двух мнений). В любом случае, был он одним из китов в советской литературе, заслуженным, увенчанным и маститым, — я пишу это, адресуясь к читателям помоложе, и потому подчеркну: «в». Он находился в советской литературе, он не был ею — ментально, вопросами души к миру, своим интимным «я» очень разнясь с соседями по шеренге — К. Симоновым, Н. Тихоновым, А. Твардовским, даже с В. Кавериным.
Эту разницу видела власть — и догадалась не уничтожить ее, а повернуть себе во благо. Для лицемерного государства И. Эренбург оказался подарком. Он стал обращенной на Запад витриной советской писательской жизни.
В витрине всегда все лучше, чем на прилавке, и выставляется то, чего не хватает в продаже. Так был выставлен он — умный, естественно интеллигентный, знающий по-французски и, годами живший в Европе, не по-советски в ней органичный; а главное — лично знакомый и дружный с теми, кого идеологи СССР, если б могли, стерли бы в порошок, но с кем было нужно считаться, чтоб слыть культурной страной. Будучи нашим, Илья Эренбург был одновременно частью Европы, и хотя б одного ещё такого у нас — не имелось.
Быть витриной, однако, — тем более, СССР — привилегия сложная, амбивалентная; и эта сложность дала собратьям по цеху повод хлестко его упрекнуть: «Мы верили и писали — а Вы не верили, но писали». В этой фразе были обида, сведение счетов и справедливая (или нет?) злость за то, что не мог Эренбург о себе сказать так, как сказал о себе Сельвинский:
…Всё на свете, дорогие, есть— Нет только на мне живого места.Давно утихли те бури, и знаменитый упрек — неактуален, забыт, и четвертый десяток лет пошел после смерти Ильи Эренбурга; и возникает сейчас — Другое лицо.
Может быть, мог он так о себе сказать? Кто, собственно, знает? Кто заглянул в пещеры души поэта?
Ибо сам он себя считал — поэтом. Это не домысел; было известно. Не публицист, романист, мемуарист эпохи — нет; не это лицо для него было его лицом.
Ах, как заманчиво было б найти, разгадать в его строчках годов 10-х или 20-х — одну — или две — ключ ко всем остальным, что он написал, кратную всем, источник для всех!.. Строку — его звук. Доминанту его души. Мелодию «я», что дается нам от рожденья, облекаясь затем оркестровкой пережитого.
Есть у него эта строка. У каждого Поэта она есть. И у Художника есть — звук его краски. И у Актера — звук взгляда.
Найдем — и тогда нам поймется многое. В нем.
Этот истинный его звук — принужден был слышаться реже, чем он хотел. Годами он не включал свою мелодию и, бывало, публично отказывался от прозвучавшей. Она с чем-то не совпадала — с чем-то сильным, что было вне.
Но он знал, что она-то и есть самое главное. И что она у него — в стихах.
И, как обычно, время начинает изменять и подтверждать.
Илья Эренбург. Поэт. 1891–1967.
М.Коломенский<p>СТИХОТВОРЕНИЯ</p><p>1. «Так устали согнутые руки…»</p>Так устали согнутые рукиОт глубоко вставленных гвоздей,Столько страшной, непосильной скукиУмирать зачем-то за людей.Им так скучно без огня и жараКровь мою по полю разносить,Чтобы с всплеском нового удараРуки кверху снова заносить.Сколько скуки было у Пилата,Сколько высшей скуки пред собой,В миг, когда над урной розоватойРуки умывал перед толпой.А теперь несбыточного чудаТак напрасно ждут ученики.Самый умный сгорбленный ИудаПредал, и скорее, чем враги.Царство человеческого сына —В голом поле обветшалый крест.Может быть, поплачет Магдалина,Да и ей не верить надоест.А кругом — кругом всё то же поле,Больше некуда и не на что взглянуть.Только стражники без радости и болиДобивают сморщенную грудь.Между маем и июлем 1910
<p>2. ПАРИЖ</p>Тяжелый сумрак дрогнул и, растаяв,Чуть оголил фигуры труб и крыш.Под четкий стук разбуженных трамваевВстречает утро заспанный Париж.И утомленных подымает властноГрядущий день, всесилен и несыт.Какой-то свет тупой и безучастныйНад пробужденным городом разлит.И в этом полусвете-полумракеКидает день свой неизменный зов.Как странно всем, что пьяные гулякиЕще бредут из сонных кабаков.Под крик гудков бессмысленно и глухоПроходит новый день — еще один!И завтра будет нищая старухаЕго искать средь мусорных корзин.А днем в Париже знойно иль туманно,Фабричный дым, торговок голоса, —Когда глядишь, то далеко и странно,Что где-то солнце есть и небеса.В садах, толкаясь в отупевшей груде,Кричат младенцы сотней голосов,И женщины высовывают груди,Отвисшие от боли и родов.Стучат машины в такт неторопливо,В конторах пишут тысячи людей,И час за часом вяло и ленивоПоказывают башни площадей.По вечерам, сбираясь в рестораны,Мужчины ждут, чтоб опустилась тьма,И при луне, насыщены и пьяны,Идут толпой в публичные дома.А в маленьких кафе и на собраньяхРабочие бунтуют и поют,Чтоб завтра утром в ненавистных зданьяхНайти тяжелый и позорный труд.Блуждает ночь по улицам тоскливым,Я с ней иду, измученный, туда,Где траурно-янтарным переливомК себе зовет пустынная вода.И до утра над Сеною недужнойЯ думаю о счастье и о том,Как жизнь прошла бесследно и ненужноВ Париже непонятном и чужом.Апрель или май 1911
<p>3. ВОЗВРАТ</p>Будут времена, когда, мертвы и слепы,Люди позабудут солнце и лесаИ до небосвода вырастут их склепы,Едким дымом покрывая небеса.Будут времена: не ведая желанийИ включивши страсть в обычные дела.Люди станут прятать в траурные тканиРуки и лицо, как некогда тела.Но тогда, я знаю, совершится чудо,Люди обессилят в душных городах.Овладеет ими новая причуда —Жить, как прадеды, в болотах и в лесах.Увлекут их травы, листья и деревья,Нивы, пастбища, покрытые травой.Побредут они на древние кочевья,Стариков и женщин увлекут с собой.Перейдя границы города-заставы,Издали завидев первые поля,Люди будут с криком припадать на травы,Плакать в исступленье и кричать: «Земля!»В парах падая на травяное ложе,Люди испугают дремлющих зверей.Женщины впервые без стыдливой дрожиСтанут прижимать ликующих мужей.Задыхаясь от нахлынувшего смеха,Каждый будет весел, исступлен и наг.И ответит на людские крики эхоБыстро одичавших кошек и собак.Далеко, почти сливаясь с небосводом,На поля бросая мутно-желтый свет,Будет еле виден по тяжелым сводамГорода истлевший и сухой скелет.Апрель или май 1911
<p>4. НА ВОКЗАЛЕ</p>Помнишь ты на вокзалеГрохот, крик, суету,Затаенной печалиТолько вздох на лету?Было странно средь давки,Беспокойно дрожа,Говорить об отправкеТвоего багажа.Разрыдаться б, как дети…Но с улыбкой тупойО каком-то билетеМы болтали с тобой.И лишь в миг расставаньяЯ увидел, о чемМы в минуты свиданьяТосковали вдвоем.(1912)
<p>5. «Я скажу вам о детстве ушедшем, о маме…»</p>Я скажу вам о детстве ушедшем, о мамеИ о мамином черном платке,О столовой с буфетом, с большими часамиИ о белом щенке.В летний полдень скажу вам о вкусе черники,О червивых, изъеденных пняхИ о только что смолкнувшем крикеПеред вами в кустах.Если осень придет, я скажу, что уснулаОпьяневшая муха на пыльном окне,Что зима на последние астры дохнулаИ что жалко их мне.Я скажу вам о каждой минуте, о каждой!И о каждом из прожитых дней.Я люблю эту жизнь, с ненасытною жаждойПрикасаюсь я к ней!Март или апрель 1912
<p>6. «Мне двадцать первый год. Как много!..»</p>Мне двадцать первый год. Как много!Апрель ушел, и предо мнойСухая, пыльная дорога,И духота, и летний зной.Еще есть мама, сестры где-то,И кто-то «мальчиком» зовет.Но вот пройдут зима и лето,Какой-нибудь случайный год,И, отданный суровым думам,Осыпется весны цветок,И станет жестким и угрюмымНеясный очерк пухлых щек.Март или апрель 1912
<p>7. «Мне никто не скажет за уроком „слушай“…»</p>Мне никто не скажет за уроком «слушай»,
Мне никто не скажет за обедом «кушай»,
И никто не назовет меня Илюшей,
И никто не сможет приласкать,
Как ласкала маленького мать.
Март или апрель 1912
<p>8. «Как скучно в „одиночке“, вечер длинный…»</p>Как скучно в «одиночке», вечер длинный,А книги нет.Но я мужчина,И мне семнадцать лет.Я, «Марсельезу» напевая,Ложусь лицом к стене,Но отдаленный гул трамваяНапоминает мне,Что есть Остоженка, и в переулкеНаш дом,И кофе с молоком, и булки,И мама за столом.Темно в передней и в гостиной,Дуняша подает обед…Как плакать хочется! Но я мужчина,И мне семнадцать лет…Март или апрель 1912
<p>9. «Когда встают туманы злые…»</p>Когда встают туманы злыеИ ветер гасит мой камин,В бреду мне чудится, Россия,Безлюдие твоих равнин.В моей мансарде полутемной,Под шум парижской мостовой,Ты кажешься мне столь огромной,Столь беспримерно неживой, Таишь такое безразличье,Такое нехотенье жить,Что я страшусь твое величьеСвоею жалобой смутить.Март или апрель 1912
<p>10. «Я помню серый, молчаливый…»</p>Я помню серый, молчаливый,Согбенный, как старушка, дом,И двор, поросший весь крапивой,И низкие кусты кругом.Прохладные пустые сени,Крыльцо и бабу на ступени,В саду мальчишек голосаИ спящего на солнце пса.В уютной низенькой столовойПыхтящий круглый самовар,Над чаем прихотливый парИ на столе пирог фруктовый,Старушку в кружевном чепцеС улыбкой важной на лице.Март или апрель 1912
<p>11. «Когда в Париже осень злая…»</p>Когда в Париже осень злаяМеня по улицам несетИ злобный дождь, не умолкая,Лицо ослепшее сечет, —Как я грущу по русским зимам,Каким навек недостижимымМне кажется и первый снег,И санок окрыленный бег,И над уснувшими домамиЧуть видный голубой дымок,И в окнах робкий огонек,Зажженный милыми руками,Калитки скрип, собачий лайИ у огня горячий чай.Март или апрель 1912
<p>12. «Я знаю: ты глядишь часами…»</p>Я знаю: ты глядишь часамиНа чисто выметенный двор,На окна с пыльными цветами,На облупившийся забор,На крышу, где за корку хлебаДерутся с криком воробьи,И на клочок пустого неба,Едва сереющий вдали.……………………………О, сбрось тупое безразличьеИ, не мечтая об ином,Пойми убогое величьеПроисходящего кругом.Март или апрель 1912
<p>13. «Как радостна весна родная…»</p>Как радостна весна родная:И в небе мутном облака,И эта взбухшая, большая,Оковы рвущая река.И я гляжу, как птичья стаяСлетает на верхи березИ как ее пугает, лая,Веселый и продрогший пес.Март или апрель 1912
<p>14. «Когда ты с грустью терпеливой…»</p>Когда ты с грустью терпеливойПоложишь у креста венок,И небо полночью слезливойРазмоет глину и песок,И колокол, тупой и медный,Мне годовщину пропоет,И всё, что было мной, бесследноИсчезнет, сгинет и пройдет, —Тогда туман, густой и синий,Пойдет от тающей земли,И кашки расцветут в долине,И пропоет рожок вдали.Кадите вы, поля, кадитеСвои волшебные хвалы,Нагую землю взбороздитеВы, терпеливые волы!И вся земля живи и смейся,Лучи серебряные пей,И где-то в глубине развейсяОстаток горечи моей!Март или апрель 1912
<p>15. «Если ты к земле приложишь ухо…»</p>Если ты к земле приложишь ухо,То услышишь: крыльями звеня,В тонкой паутине бьется муха,А в корнях изъеденного пняПрорастают новые побеги,Прячась в хвое и в сухих листах.На дороге вязнут и скрипят телеги,Утопая в рыхлых колеях.Ты услышишь: пробегает белка,Листьями пугливыми шурша,И над речкой пересохшей, мелкойСелезень кряхтит средь камыша.И поет бадья у нашего колодца,И девчонки с ягодой прошли.Ты услышишь, как дрожит и бьетсяСердце неумолчное земли.Март или апрель 1912
<p>16. ГОД</p>Что лучше зимнего рассвета,И дыма синего у труб,И еле слышного привета,Слетающего с милых губ?Часам к пяти, пока не поздно,Приятно выйти погулять,Кричать средь тишины морознойИ снег, притаптывая, мять.А вечером с тобою сноваУ вспыхивающих углейМы дремлем в маленькой столовой,И ты становишься нежней.И к чаю сливное варенье,И ложек серебристый стук,Сверчка задумчивое пенье,Метели голоса, и вдругУсталое прикосновеньеТвоих неуловимых рук.Что радостней весною дымаНедавно вспаханных полейИ тонкой, еле уловимой,Прозрачной зелени ветвей?Забывши о недавнем снеге,Уж анемоны расцвели,И рвут корявые побегиПласты тяжелые земли.Средь стада бубенец смеется,Вдали гудят колокола,И взносится и раздаетсяНеповторимая хвала.И юноша, покинув келью,В леса пушистые идетИ тихо плачущей свирельюПодругу робкую зовет.И пахнут солнцем, пахнут прельюБугры изрытые болот.Что слаще и острее лета:Его сомнений и тревог,До боли жалящего светаИ пыльных солнечных дорог?Соседней рощицы опушкаУж начинает опадать,И голосистая кукушкаПерестает в ней куковать.И в полдень уж длиннее тени,И в поле уж желтее рожь,И ты наивной и весеннейПередо мною не пройдешь.Гроза. Под крышей на соломе,Раскинув руки, я лежуИ в наплывающей истомеНа небо тусклое гляжу,И в этом блеске, в этом громеСвою тревогу нахожу.Сильней всего люблю я осень,Покойно и легко я пьюЕе задумчивую просиньИ ветра ровную струю.Последняя полоска сжата,И овдовели тополя,И пахнут горечью и мятойНеобозримые поля.Затихла песня трудовая,Готово новое вино,И падает струя хмельнаяС веселым говором на дно.И всё ушло, и всё далёко —И нежно-серебристый май,И леса шум, и гул потока,И крикнуть хочется «прощай!»Какой-то птице одинокой,Отставшей от пролетных стай.Март или апрель 1912
<p>17. ОСЕНЬЮ</p>О чем-то скучно и ленивоДосказывает мокрый лес.Обрывки туч дрожат пугливоИ жмутся на краю небес.Кой-где дубки, орешник мелкий,А за кустами тишь и глушь,Лишь слышен шорох юркой белкиДа ноги хлюпают меж луж.Что я скажу тебе сегодня,Когда еще желтей листва,Когда темней и безысходнейМои ненужные слова?А там уж кружит птичья стая.Куда она летит опять?И высь такая голубая,Что не измерить, не понять.И, слыша крик, душа, как птицаС дробинкой маленькой в крыле,Еще наверх взлететь стремитсяИ грузно падает к земле.(1913)
<p>18. ВЕЧЕРОМ</p>Ветер разогнал серебряные тучи,Ослабел и в низеньких кустах залег.Я иду вдоль зелени колючей,Мокрая трава дрожит у ног.Сжатые поля — как шашечные доски.Падает снопами золотой овес.И, цепляясь за кустарник хлесткий,По дороге вязнет полный воз.И под лай собаки розовое стадоТянется с поросших вереском холмов.Может, сердцу ничего не надо,Кроме песни дальней бубенцов,Кроме голосов мальчишек, там, в селенье,Где над крышами ползет и тает дым,Кроме позднего недоуменьяПеред миром детским и простым.(1913)
<p>19. РОССИИ</p>Ты прости меня, Россия, на чужбинеБольше я не в силах жить твоей святыней.Слишком рано отнят от твоей груди,Я не помню, что осталось позади.Если я когда-нибудь увижу сноваИ носильщиков, и надпись «Вержболово»,Мутный, ласковый весенний день,Талый снег и горечь деревень,На дворе церковном бурые дорожкиИ березки хилой тонкие сережки, —Я пойму, как пред тобой я нищ и мал,Как я много в эти годы растерял.И тогда, быть может, соберу я сноваВсё, что сохранилось детского, родного,И отдам тебе остатки прежних сил,Что случайно я сберег и утаил.Февраль или март 1913
<p>20. «Я бы мог прожить совсем иначе…»</p>………………….Я бы мог прожить совсем иначе,И душа когда-то создана былаДля какой-нибудь московской дачи,Где со стенок капает смола,Где идешь, зарею пробужденный,К берегу отлогому реки,Чтоб увидеть, как по влаге соннойБегают смешные паучки.Милая, далекая, поведай,Отчего ты стала мне чужда,Отчего к тебе я не приеду,Не смогу приехать никогда?..Февраль или март 1913
<p>21. СУМЕРКИ</p>Злобный ветер, злобный холод,Мутный вечер настает,И колючий острый голодДико гложет мой живот.Ветер взносит хлопья пылиС едкой, грязной мостовой,И жужжат автомобили,Как густой осиный рой,И, блудливо строя глазки,Старичок идет, свистя,И у женщины в коляскеЖалобно мычит дитя.И тоска, и пыль, и холод,Мутный вечер настает,И колючий острый голодДико гложет мой живот.Февраль или март 1913
<p>22. ВЕРЛЕН В СТАРОСТИ</p>Лысый, грязный, как бездомная собака,Ночью он бродил забытый и ничей.Каждый кабачок и каждая клоакаЗнали хорошо его среди гостей.За своим абсентом молча, каждой ночьюОн досиживал до «утренней звезды»,И торчали в беспорядке клочьяПерепутанной и неопрятной бороды.Но, бывало, Муза, старика жалея,Приходила и шептала о былом,И тогда он брал у сонного лакеяБелый лист, залитый кофе и вином.По его лицу ребенка и сатираПробегал какой-то сладостный намек,И, далек от злобы и далек от мира,Он писал, писал и не писать не мог…Февраль или март 1913
<p>23. О МОСКВЕ</p>Есть город с пыльными заставами,С большими золотыми главами,С особняками деревянными,С мастеровыми вечно пьяными,И столько близкого и милогоВ словах: Арбат, Дорогомилово…Февраль или март 1913
<p>24. О МАМЕ</p>Если ночью не уснешь, бывало,Босыми ногами,Через темную большую залу,Прибегаешь к маме.Над кроватью мамина аптечка —Капли и пилюли,Догорающая свечкаИ белье на стуле.Посидишь — и станет почему-тоЛегче и печальней.Помню запах мыла и уютаВ полутемной спальне…Февраль или март 1913
<p>25. «Может, можно отойти, вернуться…»</p>Может, можно отойти, вернутьсяВ маленький и пыльный городок,Где какой-нибудь Барбос иль КуцыйС громким лаем носится у ног.Может, можно?Февраль или март 1913
<p>26–27. ВЗДОХИ ИЗ ЧУЖБИНЫ</p><p>1 ПЛЮЩИХА</p>Значит, снова мечты о России —Лишь напрасно приснившийся сон;Значит, снова дороги чужие,И по ним я идти обречен!И бродить у Вандомской колонныИли в плоских садах Тюльери,Где над лужами вечер влюбленныйРассыпает, дрожа, фонари,Где, как будто веселые птицы,Выбегают в двенадцать часовИз раскрытых домов мастерицы,И у каждой букетик цветов.О, бродить и вздыхать о Плющихе,Где, разбуженный лаем собак,Одинокий, печальный и тихийИз сирени глядит особняк,Где, кочуя по хилым березкам,Воробьи затевают балыИ где пахнут натертые воскомИ нагретые солнцем полы…<p>2 ДЕВИЧЬЕ ПОЛЕ</p>Уж слеза за слезоюПробирается с крыш,И неловкой ногоюПо дорожке скользишь.И милей и коварнейПооттаявший лед,И фабричные парниЗадевают народ.И пойдешь от гуляний —Вдалеке монастырь,И извощичьи саниУлетают в пустырь.Скоро снег этот слабыйИ отсюда уйдетИ веселые бабыНалетят в огород.И от бабьего гама,И от крика грачей,И от греющих прямоПодобревших лучейСтанет нежно-зеленымЭтот снежный пустырь,И откликнется звоном,Загудит монастырь.Март 1913
<p>28. КАК УМРУ</p>Комната в том же отеле, — обвить: углы паутиной.
Я лежу на высокой постели, придавленный тяжкой периной. Обои с цветами. Книг нелепая груда. Зеркало в пышной раме. И табак, и табак повсюду…
Сосед по лестнице всходит, ключом гремит неуклюже…
Мне сегодня ни лучше, ни хуже, и нет никаких откровений, о которых вы столько писали, только больше обычной лени и немного меньше печали.
Май 1913
<p>29. ФРАНСИСУ ЖАММУ</p>Часто, блуждая вечером по Парижу, я ваш скромный домик снова вижу.
Зимнее солнце сквозь окна светит, на полу играют ваши дети. У камина старая собака, греясь, спит и громко дышит, в камине трещат еловые шишки. Вы говорите, а я слушаю и думаю, откуда в вас столько покоя, думаю о том, что меня ждет дорога угрюмая, вокзал и пропахший дымом поезд.
Если моя душа в Париже не погибла, спасибо вам за это, Жамм! Спасибо! Еще кружат надо мной метели темными стаями, еще душа не смеет назвать Того, к Кому обращается. Но вы, нашедший для своей молитвы восторг непересохшего ручья, молясь за всех, немного помолитесь за то, чтоб мог молиться я!
Ноябрь 1913
<p>30. «Боже, милый, ласковый…»</p>Боже, милый, ласковый, как ты мне близок минутами, как ты тешишь сердце сказками, сказками, прибаутками. Разве не дети мы, разве ты не балуешь нас грозами, дождями летними, сухими морозами?
Когда я большую собаку глажу и чую на руке ее язык горячий и влажный, за собакой, что меня робко лижет, я тебя, Господи, вижу.
Ноябрь 1913
<p>31. «Если бы ты была козой…»</p>Если бы ты была козой, я бы выгонял тебя в поле, ходил бы за тобой и давал бы тебе соли.
Но ты не коза, а девушка, с гребенками, с платьями, с юбками, с пальцами слишком тонкими, с мечтами слишком хрупкими. И я боюсь с тобой говорить, боюсь заглянуть в твою душу, как дети боятся разбить дорогую игрушку.
Ноябрь 1913
<p>32. «Звезд у Бога много…»</p>Звезд у Бога много — целый светлый рай, а ты у меня одна на свете, обожди, не умирай! А когда умрешь всё же и станешь звездой в раю, ты так скажи господу:
«Боже, исполни просьбу мою!»
Он исполнит, и ты вернешься ко мне назад в своей ночной рубашке, длинной, длинной до пят.
Я буду в твоей комнате тогда и, глядя на небо, скажу:
«Упала звезда!..»
Ноябрь 1913
<p>33. «Полдевятого, пора в школу…»</p>Полдевятого, пора в школу. Ранец от книг тяжелый…
Допиваю кофе крупными глотками, темно еще, лампа горит. Хочется, перед тем как идти, забежать к маме.
«Ты не знаешь, мама спит?»
В темной спальне большой мраморный умывальник…
И теперь, после стольких лет разлуки, после стольких тяжелых лет, помню я, как утром мамины руки пахли мылом «Vera Violette».
Ноябрь 1913
<p>34. «От лампы ровный круг…»</p>От лампы ровный круг, тихо вокруг. Только кто-то поднимается по лестнице громко, может быть, подойдет сейчас к двери и спросит:
«Эренбург, вы дома?»
Нет, никто не пришел. Я гляжу на заваленный книгами стол. Сколько за эти пять лет прожито, из нового ничего не вышло, а старое… старое ушло, и странно думать, что сейчас где-то в Москве на Остоженке мама сидит и пишет:
«Я послала тебе русский чай, смотри не простудись и не скучай…»
Ноябрь 1913
<p>35. «Когда вы уйдете навек…»</p>Когда вы уйдете навек, я буду верить, как будто вы вышли из комнаты, не прикрыв плотно двери.
Когда вы уснете навек, я скажу вам:
«Спокойной ночи».
И сестрам скажу:
«Тише, папа спать хочет…»
Я скажу:
«Мама задремала в кресле. С ней нельзя говорить, но скоро мы будем вместе. Мы будем снова ждать папу к обеду в нашей столовой. Папа выйдет, взглянет своими добрыми близорукими глазами, от радости как-то выпрямится весь и спросит у мамы:
„А дети все здесь?..“»
Ноябрь 1913
<p>36. «Иногда вспоминаю костры на снегу…»</p>Иногда вспоминаю костры на снегу, иногда даже их вспоминать не могу.
Утренний ветер марта особенно дик и свеж, но не двинется с места барка моих последних надежд. Погоди! Кто-то тащит весь непосильный груз…
Боже! Имя твое всё чаще срывается с этих уст…
(1914)
<p>37. «В нежном свете гаснущего газа…»</p>В нежном свете гаснущего газа мелькают женщины, как летучие мыши. На улице пустой и влажной шелест тонкого шелка слышен.
Я сяду в маленьком баре, ко мне прилетит летучая мышь и скажет: «Ты снова печален, ты снова один сидишь».
Как тонко сделаны губы, средь позднего золота мак, и целую ночь я буду глядеть на их тайный знак
Будет тихо и пусто меж нами; жадно прильнув к стеклу, выпьет она сухими губами белую мутную мглу. Не станет абсента в стакане, не станет больше огней, и меня, и меня не станет со всей тяготой моей. И ярче на шляпе алого банта, и ярче на шее коралловых бус — раскроется дивная рана богом рассеченных уст.
Но утром опять, тяжела и бела, сквозь окна вольется мутная мгла. И будет утру чуждым и лишним последний взмах крыла летучей мыши.
(1914)
<p>38. «Вечера, тенистые, как пальмы…»</p>Вечера, тенистые, как пальмы, вы всего понятней и родней.
Я опять слежу на площади зеркальной легкий бег испуганных огней. Как они убегают быстро, и за ними гонятся тени, похожие на огромных птиц; иногда расцветают на тонких стеблях нарциссы девичьих лиц.
Я стою, прислонившись к стеке, хорошо и покойно мне. Ласковый холод стены, дождик и запах весны, запах смутный, ненужный каждой маленькой лужи. Я половодья, и гула, и ветра не помню; у мокрой стены хорошо мне…
Только сны о золоте Рима я от теплых дождей берегу: круглые, они горят, как апельсины, на каком-то темном берегу.
(1914)
<p>39. «Мы плясали с тобой долго…»</p>Мы плясали с тобой долго, как два дрессированных волка. Тоска-укротитель держала свой хлыст наготове, и это мы звали любовью.
Синяя стелется мгла. Зимний вечер ласков и чист.
Ты ушла… Я целую поломанный хлыст…
В книге оставляют закладку, чтобы опять опьяняться теми же страницами. Если б вернуться обратно к далекому, почти позабытому.
В эти ночи весенние на каком-то прочитанном скучном романе я пишу: «Флоренция, Флоренция», и буквы ранят.
Всё, что было хорошего в жизни, прошло среди низких холмов, где ветер гонит из Пизы стада небесных волов, где вечером у Арно тепло и сыро и дрожат огоньками лавочки ювелиров, где англичане бродят толпами, где закатами тихими и долгими, как свеча, горит кампанило за всю земную любовь, где вместе с нею мы были и где не будем вновь.
Так много — три года!.. И не вернуться обратно к далекому, почти позабытому…
Одна закладка меж двумя страницами…
(1914)
<p>40. «Ты знаешь, Он не Добрый Пастырь!..»</p>Ты знаешь, Он не Добрый Пастырь! Я дик и, может быть, лукав, я ночью чую слишком часто дурман неукротимых трав. Я тонкую кору подрезал, чтоб выпить сок горячий и телесный, я тронул черное железо опавшего пустого леса. Падал я, глядя на желтые тучи, как им завидовал я! Веру в Него я мучил, как мальчик воробья.
Но Он в минуту заката мне дал вино тоски и тьмы, такое крепкое, что, выпив, я заплакал и вспомнил серые глаза Фомы.
Между январем и мартом 1914
<p>41. ДО КОНЦА</p>Есть жизни, точно тонкие тропинки,Они скрываются средь зелени густой,Отравленные синей дымкойИ ускользающей мечтой.Но жизнь моя — просторная дорога,Она от пыли белая, она — навек.Ты долго шел? Но дней у бога много!И где привал? И где ночлег?Еще давно, еще вначале,Когда кусты мою дорогу прикрывали,Когда казалось, что идти недалеко,А если далеко, то так легко, —Мне встретилась простая женщина.Такая светлая и незаметная, как все,Но птицы вдалеке звенели — легкие бубенчики,И было всё в росе.Она мне отдала свое большое сердце,Тяжелое, как все сердца.Отдав его, закуталась в туман, померкла.Но этот груз мне сладок до конца.Она мне отдала свое большое сердце,Тяжелое, как все сердца.Март 1914
<p>42. «Я сегодня вспомнил о смерти…»</p>Я сегодня вспомнил о смерти,Вспомнил так, читая, невзначай.И запрыгало сердце,Как маленький попугай.Прыгая, хлопает крыльями на шесте,Клюет какие-то горькие зернаИ кричит: «Не могу! Не могу!Если это должно быть так скоро —Я не могу!»О, я лгал тебе прежде, —Даже самое синее небоМне никогда не заменитБольного февральского снега.Гонец, ты с недобрым послан!Заблудись, подожди, не спеши!Божье слово слишком тяжелая роскошь,И оно не для всякой души.Май 1914
<p>43. «На холму унынье и вереск…»</p>На холму унынье и вереск,И пастух на холму задремал.Я знаю, ты не поверишь,До чего я идти устал.Рога окунули коровыВ красное море и спят.Куда идти мне снова,Когда потухает закат?Где-то бубенчик звякнул,Такой убитый.Залаяла собака,И снова всё тихо…И если ты белый месяц увидишь —Его не увидит пастух на холму.И если споешь ты о прежней обиде —Я песни твоей не пойму.Июнь 1914
<p>44. О СОБОРЕ РЕЙМСА</p>Доходил смердящий ветерИ по улицам носил дитя потерянное.И стучали тихие калекиДеревом.Господень ларь, уныл и дымчат,Стоял расщепленный, как дуб,Лишь обратив на запад стылый и пустынныйПоследний суд.И семь птенцов, голодные, взлетали,В ночи не видя ясного лица,На грозный и сулящий палецОкаменелого творца.Пришла ко мне ты, тяжкая, нагая,Спросить, готов ли я. Готов!Но погоди! Ты слышишь — это плачет КаинНад пеплом жертвенных даров.Декабрь 1914
<p>45. «Если б сегодня пророк пришел…»</p>Если б сегодня пророк пришел,Я забыл бы о трудной свободе, —Как некий сказочный волк,Я лизал бы его благодатные ноги.Но никто не хочет меня победить.Еще вспоминая, я плачу,Но молитвы — из книг,Слезы — негорячие.Утро пришло, не тушу свечу,Гляжу на нее и молчу.Сейчас запоет будильник,Заведенный к чему-то вчера.Пора! Пора! Пора!Готов, но еще усилье…Ты, глядящая в море испытующим взглядом,Смотри — недвижен средь вод,Горит омраченный корабль,И матрос на мачте поет.Декабрь 1914
<p>46. «Атаки отбиты… победа…»</p>«Атаки отбиты… победа…»Маленькие, ровные слова.Над бедным усталым ковчегомВсё тех же ночей синева.Последние высиПокрыла вода.И дальше астральных чиселНикому не понять никогда.Но дикий ангел бросит сетиВ глухие воды и уснет.Он, засыпая, не приметитКакой-то праздный огонек.И будет волн разбег сердитый,Небесной степи синева.…Он может тихо спать, и ныне не затмитсяТупая святость божества.Декабрь 1914
<p>47. ГОГОЛЬ</p>Неуклюжий иностранец,Он сидел в кофейне «Греко».Были ранние сумеркиРимского лета,Ласточки реяли над серыми церквами.Завлекла его у ног мадонныАнгельская тягота и меч,А потом на Пьяцца Спанья запах розы…(Медные тритоныНе устанут извиваться и звенеть.)Вспомнил он поля и ночи,Колокольцев причитаньеИ туман Невы.Странный иностранец,Он просил кого-то(Вечер к тонкому стеклу приник):«От летучих, от ползучих и от прочихОхрани!»Сумрак, крылья распуская,Ласточек вспугнул.В маленькой кофейне двоеОпечалились далекой синевой.…И тогда припал к его губам сладчайший,Самый хитрый, самый свой.Январь 1915
<p>48. МОИ СЛОВА</p>В час, когда далекая заря,Усмехаясь, тихо пенитБелые, безликие моря, —Маленький рождается младенец,А смеется, как старик.Посмеявшись, умирает, — это лучше!День за днем, и я привыкК этим глазкам, к их пугающей водеИ к тому, что руки, нет, не руки — ручкиОтбиваются от близких бед.(Милый трупик,Забелит тебя рассветный снег!)Тоненький огарок знает,Как заря их крестит, крестит-отпевает.Встали и очнулись.Утро наконец.Одного еще качаю в люльке —Тоже не жилец…Январь 1915
<p>49. «Когда еще не совсем стемнело…»</p>Н. А. Милюковой
Когда еще не совсем стемнело,Зажигают на площади газовый рожок.Расплывается пламя белоеСреди небесных песков.Если б знать, зачем он, никем не замеченный,Смотрит в сизую дальВ час, когда влага весеннего вечераЕще не тронула теплый асфальт.О, не надо, не надо бессмертья!Слишком трудно думать о нем.Только порадуйте бедное сердцеОдним ответным огнем!Январь 1915
<p>50. «Люблю немецкий старый городок…»</p>Люблю немецкий старый городок —На площади липу,Маленькие окна с геранями,Над лавкой серебряный рог,И во всем этот легкий привкусМилой романтики.Летний дождик каплет.Люб мне бледно-красный цвет морковиНа сером камне.За цветными стеклами клетчатая скатерть,И птица плачет о воле,О нежной, о давней.А в церкви никто не улыбнется, —Кому молиться? Зачем?И благочестивые уродцыГлядят со стен.Сторож тихо передвигает стулья.Каплет дождик.Уродцы уснули.Январь 1915
<p>51–61. ИЗ ЦИКЛА «РУЧНЫЕ ТЕНИ»</p><p>1. «Каторжница, и в минуты злобы…»</p>Е. Ш.
Каторжница, и в минуты злобыГубы темные на всё способны.От какой Сибири ты взяла эти скулы,Эту волю к разгрому, к распаду, к разгулу?Жизни твоей половодья, порогиИ пожары далеких усобиц…Сколько раз этих щек провалыСинели от слез и от жалоб,А бровей исступленные крыльяРаспускались, сбирались и бились!Но господь обрел в этом пеплеЖивой огонь и глаза затеплил,Разъятые жалостью, дымом, гарью —Огромные, темные, карие.Февраль 1915
<p>2. «В маленькой клетке щебечет и мечется…»</p>М. Н.
В маленькой клетке щебечет и мечется,Что-то повторяет бесконечное.Войдешь — расспросы за расспросами,Хлопоты знакомые.Только как странно смотрят глаза раскосые,Зеленые глаза, обреченные.Боится, что наскучила,На минуту отходит в угол,Но если вы даже сделаете из птицы чучело,Как глаза ее будут глядеть испуганно…Февраль 1915
<p>3. «Твои манеры милой тетки…»</p>Н. А. Милюковой
Твои манеры милой теткиИз бледно-розовой гостиной,И голос медленный и кроткий,И на груди аквамарины.Но взор твой, ускользая праздноВ тупой и безразличной лени,Таит все прихоти соблазна,Все смены прежних наслаждений.Как странно встретить у ребенка,В минуту тихого мечтанья,Какой-то след усмешки тонкойНепоправимого познанья!..Январь 1912
<p>4. «Были слоны из кипарисового дерева…»</p>Веры Инбер
Были слоны из кипарисового дерева,Из бронзы, из кости, еще из чего-то.Не помогли амулеты — маленькие слоны,Не помогли даже рифмы «Ленотра и смотра».Вижу вас — вечно новая шляпкаИ волосы ветра полны.Голос капризный, лукавый:«Где вы? Скажете еще! Неправда…»Не помогли амулеты.Испить вам даноЖизни думы и годы —Не хмельную печаль, не чужое вино,Только холодную воду.Февраль 1915
<p>5. «Ты смеешься весьма миловидно и просто…»</p>Маревны
Ты смеешься весьма миловидно и просто,И волосы у тебя соломенные.Ах, как больно глазам от известкиЗаплясавших, задрыгавших домиков!Жарко три дня подряд.Что ж, купайся, пей лимонад!Нет, я лучше у горячих стенПотанцую под «Кармен»,Потанцую, подурачусь, покричу —В домике оставил я трескучую свечу!..Но болезное святое дитяткоНе потерпит никакой беды,Чтоб залить огонь, у бога выпроситМаленькую капельку воды.Май 1915
<p>6. «Пляши вкруг жара его волос!»</p>Бальмонта
Пляши вкруг жара его волос!Не пытай, как он несПостамиЭтот легкий звенящий пламень.Но иди домой и отдай подругеОдин утаенный и стынущий уголь.Когда же средь бед и горяОн станет уныл и черен,Скажи, но только негромко:«Прости, я сегодня видел Бальмонта…»Апрель 1915
<p>7. «Елей как бы придуманного имени…»</p>Максимилиана Волошина
Елей как бы придуманного имениИ вежливость глаз очень ласковых.Но за свитками волос густымиПорой мелькнет порыв опасныйОсеннего и умирающего фавна.Не выжата гроздь, тронутая холодом…Но под тканью чуется темное правоПлоти его тяжелой.Пишет он книгу,Вдруг обернется — книги не станет…Он особенно любит прыгать,Но ему немного неловко, что он пугает прыжками.Голова его огромная,Столько имен и цитат в ней зачем-то хранится,А косматое сердце ребенка,И вместо ног — копыта.Февраль 1915
<p>8. «Ты сидел на низенькой лестнице…»</p>Модильяни
Ты сидел на низенькой лестнице,Модильяни.Крики твои — буревестника,Улыбки — обезьяньи.А масляный свет приспущенной лампы,А жарких волос синева!..И вдруг я услышал страшного Данта —Загудели, расплескались темные слова.Ты бросил книгу,Ты падал и прыгал,Ты прыгал по зале,И летящие свечи тебя пеленали.О, безумец без имени!Ты кричал: «Я могу! Я могу!»И четкие черные пинииВырастали в горящем мозгу.Великая тварь —Ты вышел, заплакал и лег под фонарь.Апрель 1915
<p>9. «Собирает кинжалы, богов китайских…»</p>В. Н.
Собирает кинжалы, богов китайских,Пишет стихи и стихи читает,Но в душе запустенье и дрема,Темный чад непроветренных комнат.Одиноко пьет алкоголь и, бессильный,Что-то бубнит о коврах королевы Матильды,О случайно прочитанной книжке —О Бергсоне, Рабле или о «Трупе в нише».Хочется бить, ломать, бедокурить, —Ах, ковры не застлали купеческой дури!..На лице очки и пухлые щеки,А глаз не видно, глаз не найдете.Ставни закрыты, никто не знает,Как безобразит тихий хозяин,Как плачет, и слезы ползут неловкоПо пыльным, по сделанным щекам…Февраль 1915
<p>10. «Люблю твое лицо — оно непристойно и дико…»</p>Ж. Цадкина
Люблю твое лицо — оно непристойно и дико,Люблю я твой чин первобытный,Восточные губы, челку, красную кожуИ всё, что любить почти невозможно.Как сросся ты со своей неуклюжей собакой,Из угла вдруг залаешь громко внезапноИ смущенно глядишь: «Я дикий,Некомнатный, вы извините?..»Но страшно в твоей мастерской: собака,Прожженные трубки, ненужные книги и девичьих статуйОт какого-то ветра загнутые руки,Прибитые головы, надломленные шеи, —Это побеги лесов дремучих,Где кончала плясать Саломея…Ты стоишь среди них удивлен и пристыжен —Жалкий садовник! Темный провидец!Февраль 1915
<p>11. «Горбится, мелкими шажками бежит…»</p>Своя
Горбится, мелкими шажками бежитТуда и обратно.Тонкие пальцы от всех обидСкручены как-то.Раздумчивый глазИ усмешка:Кое-что знаю про вас,Все мы здешние, все мы грешные!Жизнь нелегка,И очиститься нечем.Убьешь паука —Отойдешь и повесишься.Поглядит и бежит куда-то —Туда иль обратно.И, отвисшие, к ночи засохшие(От молитвы иль только от страсти скрытой?),Жадно ловят комнатный воздухГубы семита.Июнь 1915
<p>62. КАНУН</p>На площади пел горбун,Уходили, дивились прохожие:«Тебе поклоняюсь, буйный канунЧерного года!Монахи раскрывали горящие рясы,Казали волосатую грудь.Но земля изнывала от засухи,И тупился серебряный плуг.Речи говорили они дерзкие,Поминали Его имена.Лежит и стонет, рот отверст,Суха, темна.Приблизился вечер.Кличет сыч.Ее вы хотели кровью человеческойНапоить!Тяжелы виноградные гроздья.Собран хлеб.Мальчик слепого за руку водит.Все города обошли.От горсти земли он ослеп.Посыпал ее на горячие очи,Затмились они.Видите — стали белыми ночиИ чернью покрылись дни.Раздайте вашу великую веру,Чтоб пусто стало в сердцах!И, темной ночи отверстые,Целуйте следы слепца.Ничего не таите — ибо времяПричаститься иной благодати!»И пел горбунок о наставшем успенииЕго преподобной матери.Февраль 1915
<p>63. НАД КНИГОЙ ВИЙОНА</p>Бедный мэтр Франсуа!В таверне «Золотой осел» сегодня весело.Пришел, усмехнулся даме(Все мы грешные!),Кинул на стол золотое экю.На твоем ЗавещанииТри повешенных.И горек твой дарМоей печалиВ этот желтый и мокрый март,Когда даже камень истаял.Пошел — монастырский двор,И двери раскрыты к вечерне.Маленький чертШилом колет соперника.Всё равно!Пил тяжелое туренское вино.Ночи лик клонился ниже.Пели девы: «Вот Он! Вот Он!»Петухи кричали. ТриждыОт Него отрекся Петр.Февраль 1915
<p>64. ДВАДЦАТЬ ПЯТОГО МАРТА</p>Под золотом марта снега в оврагах вскипали.На высокой паперти стоял слепой мальчик.Простер он руку свою, прося подаянья,Не к толпе прихожан и не к пашне, синевшей в тумане,Но к желтому небуЭто день исцелений! Гроза средь снега!Бесплодные вдовы и девы в церкви. Он слушал,Как о нежном сыночке голосила кликуша.Он тянулся к небу, и в полденьКто-то золотом руку его наполнил.Девять лун отойдут, и звезда загорится в Сочельник.Погорюет жена над пустой колыбелью.Но, боже, как будет он плакать, маленький мальчик,Когда последние капли уйдут сквозь сжатые крепко пальцы!Март 1915
<p>65. «Майское утро, и плачет шарманка…»</p>Майское утро, и плачет шарманка,Но сегодня я больше не встану.Вы, в своем милосердииПриносящая крест,Расскажите о чьей-нибудь смерти,Чтоб я не боялся чудес.Нет, перестаньте,Прогоните лучше его!..Я знаю, что этот же самый шарманщикСтоял над калекой Рембо.Как совладать с весенними днями,Они сочатся сквозь шторы, сквозь ставни.Пароход, уплывающий в Харрару, —Это не пьяный корабль!Скоро ль, устав наконец,Курчавому доброму негруЯ отдам золотой бубенецИ за это возьму его веру?Но негр не приходит, не уходит шарманка.Я сегодня больше не встану…… Вот казнь, и нет ни плахи, ни меча,И даже кровь, и даже кровь не горяча!Март 1915
<p>66. В ДЕТСКОЙ</p>Рано утром мальчик просыпался,Слушал, как вода в умывальнике капала.Встала — упала, упала — и жалко…Ах, как скулила старая собака,Одна, с подшибленной лапой.Над подушкой картинку повесили,Повесили лихого солдата,Повесили, чтобы мальчику было весело,Чтоб рано утром мальчик не плакал,Когда вода в умывальнике капает.Казак улыбается лихо,На казаке папаха.Казак наскочил своей пикойНа другого, чужого солдата,И красная краска капает на пол.Март 1915
<p>67. СВАДЬБА НА ПЛОЩАДИ</p>Уж звезды глядели подслеповато —Хитрые глазки бабки,Что, пристойно вздыхая и ноя,Чистит и моет покойника.Господин с «проспектом»Жадно ловил человека:«Кайтесь, покайтесь!Ныне только это средство покупайте!»Простер он руку к вывеске, зревшейВ сизых далях,Где сорок приученных бесовВдоль огромных букв кувыркались.На столб взобрался кутилаВ грязном цилиндре, и, правя стеком,Темную площадь кропил онЖиденьким светом.Кутила
Господа, соблюдайте уважение к божьему месту.Сейчас должны прийти жених и невеста.В церкви темно. Вы же беситесь.Так не полагается.Черный жрец с пылающей лестницей,Вас приглашаю я.Фонарщик
Плетется собака,Ложится у фонаря.Черная собака,Что ты ходишь зря?Обведу вкруг огня я круг.Забьются искры.От белого беса кругИ от мглистого.Мгла ты, мгла,Что ты наплела?Бродишь, ходишь около.Ты не балуй, мгла,Я фонарщик расторопный,Обхожу четыре черные угла,Одиннадцать овец гоню на заклание.Зажигаю одиннадцать светильников в храме:Первый для тени, что рядом тащится,Второй для улыбчивой дамы,Третий для пришедшего с моря тумана,Четвертый для слепца,Пятый для рекламы,Шестой для хмельного гонца,Седьмой для всякой собаки,Восьмой для Адама,Девятый для юной плясуньи, для грешной причастницы,Десятый для отца,А одиннадцатый так себе…Лошадь
Я — лошадь!Я покорно тащила черную ношуДел ваших.Собирала зерноИ снова его увозила на пашню.На бойню влекла гимны певших баранов.И в кружевном доминоРазвозила усопших и пьяныхДомой.Вы глаза мои окутали тьмой.Но сегодня брызнул в них день.Скинула вашу ношу.О, какой огневой слепеньЖалил старую лошадь?Я несла туда, за дома, за заставы,Я несла, несла и упала.Облепили меня люди, люди — лошадь,Точно липкие бескрылые мошки.Не слетали, не пугались,Снова волокли по яркому асфальту…Напрасно губы мои сосут железо,Взывая о воде ключевой.Видишь ты, человечья невеста,Двое нас, двое…Гимназисты
Мы учили теорию словесности…Ах, какие крылышки небесные!Мы у мух вырывали лапочки милые,Мушиные лапочки, ангельские крылышки…Продавец
Купите, господа, открыточки невинные!Дама с очень пышными формами!Голенькая дамочка, и при ней мандолина…Купите — недорого!Кутила
Не слушайте его, дети!Сейчас перед вами предстанет добродетель.Жених — манекен от лучшего портного.Какой покрой! Какое нежное сердце, и ни слова.Невеста голенькая, но в чулках и в шляпе.Она может очень стыдливо улыбаться.Тише, господа, тише!Бабка
Ах ты, бедненький, что ж у тебя рукава болтаются.Безрукий ты, неприкаянный!Безногий ты, безголовый, с палочкой,Что ж ты по людям балуешься?Сними с себя труху эту хитрую,В рогожку простую завернись ты!Вместо головы возьми ты тыквуДа иди помаленьку, причитывая,Чтоб не оступиться, не разбиться,К милостивому Пантелею.Поклонись ему, скажи: «Меня жалеючи,Ты приставь, прилепи эту голову,Без головы житье мое невеселое!От беса все, и где ж это видано,Чтоб нагишом, да при всех, бесстыдница!..»Невеста
Ах, он не умеет беседовать!Но, боже, какая негаЛаскать весенним вечеромЭту грудь, эти плечи клетчатые.О, какой торс,И ног его нежный ворс!Я люблю тебя, прах веселенький,Отрок маленький!Как сладко, как страстно колютсяВоротнички крахмальные!Кутила
Женишок мой, хорошенький выкидыш,Согласен ли ты после ночи рассыпаться?Согласен ли ты в поту и в мылеСнова стать прахом и пылью,Безголовый, безрукий, безногий,Висеть в гардеробеВовеки?Но ты ведь не можешь ответить…Невеста, согласна ли ты родить чудище,Не из плоти — из желтой кости,Кормить его сохлой грудью,Чтоб он издыхал и рождался каждую осеньИ, достигнув девятого года,Пришел бы на эту площадь дикую:Руки длинные до пят, голова как у носорогаИ на животе кружок искупительный?Господин
О, я его обязательно куплю для моей коллекцииБожков Центральной Африки.Невеста
Мне так стыдно, что хочется раздеться —Снять эту шляпу!Кутила
Он придет! В беспамятстве скинув парик,Лысая старуха за ним понесется.Скажет: «Я тоже, сметая стыд,Кусала свое тело — дряблую грушу без сока.В блуде кричала, падала, снова кричала, вставши,Возьми меня, княжич павших!..»Всех подберет, всех потащитНа свою веселую дачу!И меня, кутилу — твоего пленника, —Возьми с собой на задки!О, тобой мы давно беременныИ плачем, и лижем сухие пески!..* * *Кутила упал со столба, он лежал среди площади.Ругались и пели, его объезжая, слепые извозчики.Только при входе в ресторан «Олимпия»,Вертя зеркальные двери, кружа их, под шелка шум,Плакал и шагал в безумном лабиринтеЧерный грум.Март 1915
<p>68. НАТЮРМОРТ</p>От этой законченной осениДуша наконец ослабла.На ярком подносеСпелые, красные яблоки.Тяготейте вы над душой ослабшей,Круглые боги, веские духи,Чую средь ровного лакаВашу унылую сущность.Всё равно, обрастая плотью,Душа моя вам не изменит.Зреет она на тяжелом подносеВ эти тихие дни завершений.Март 1918
<p>69. В ВАГОНЕ</p>В купе господин качался, дремал, качаясьНаправо, налево, еще немножко.Качался один, неприкаянный,От жизни качался от прожитой.Милый, и ты в пути,Куда же нам завтра идти?Но верю: ватные лица,Темнота, чемоданы, тюки,И рассвет, что тихо дымитсяСреди обгорелых изб,Под белым небом, в бесцельном беге,Отряхая и снова вбираяСон, полусон, —Всё томится, никнет и бредитОдним концом.Апрель 1915
<p>70. «Слышишь, как воет волчиха…»</p>Марии Моравской
Слышишь, как воет волчиха,Собирая отсталых волчат?В поле просторно и тихо.Куда ты ушел наугад?Ясный паненок,Маленький пан,Отчего твой зеленыйАлеет жупан?..Май 1915
<p>71. НАПУТСТВИЕ</p>О летящая мимо,Ты падешь на скаты голые,На ржавую глину,Разогретую солнцем.Станешь снова таять и париться,Ноги свои удивленно тронешь,Малой тварьюЗатрусишь полегоньку.Помяни и того, кто был созданИз той же глины хрупкой,Кто остался слишком поздноСидеть на приступочке,Распевая: «Барышни хорошие,Благолепные барышники,Подайте один только грошикСпившемуся,Развалившемуся!..»Май 1915
<p>72. НА ВОЙНУ</p>Уходили маленькие дети —Ванечки и Петеньки,Уходили на войну.Ну! Ну!Пейте! Бейте!Бейтесь! Смейтесь!На вокзальной скамейке!Какой пухлый профиль,И заботливо прицеплена фляжка.Он сегодня утром еще пил кофеС мамашей.Пили и забыли.Уходили.Не глядели, не скорбели.Пили, пели.Чад ли? Жар ли?Солнце в лужи тычется.Скоро снег последней марлиСкроет личико.Вечер светится.Отдыхают усталые люди.А нового ПетенькиБольше не будет.Май 1915
<p>73. «Ни к богатым, ни к косматым…»</p>Ни к богатым, ни к косматым,Ни к мохнатым медвежатам,Ни к арапам косолапым,Ни к собакам, ни к чертякам, —Шла смерть в мою клетушку,За мой стол, до моих детушек.Я просил: «Не тронь детенышей!»А она взяла и тронула.«Ты не гладь» — она погладила,Всем дала по виноградине,Увела и след приметила,Замела хвостами песьими,А к себе пришла, проклятая,Завизжала и заплакала,Плача, пеленала трупики,Пестовала и баюкала:«Я-га-га! У-лю-лю!На-по-ю! На-кор-млю!»Май 1915
<p>74. ПОСЛЕ СМЕРТИ ШАРЛЯ ПЕГИ</p>В дни Марны на горячей пашнеЛежал ты, семени подобен,Следя светил, спокойно протекавших,Далекие дороги.А жирные пласты землиСвои упрашивали, угощали снедью жаркой,Свои упрашивали и враги.В дни сентября мы все прочли:На МарнеУбит Пеги.О господи, все виноградники Шампани,Все отягченные сердцаНалились темным соком браниИ гнут бойца.А там, при медленном разливе Рейна,Ты, лоза злобы, зацвела.Вы, собутыльники, скорее пейтеУ одного стола!Над этой бедной бездыханной плотью,О, чокнитесь!Май 1915
<p>75. НА ЗАКАТЕ</p>На закатеБыло особенно душно.Приходили оловянные солдатикиИ стреляли из маленьких пушек.Старший цедил какую-то шутку.Дымила трубка.Дрогнули тела, повалились рядами,Сокрушенные зорким огнем.И видел и плакал КаменщикНад гиблым трудом.К ночи пришли влюбленные девы,Грудью прильнули к вспаханному полю,К полю, сытому от цельного хлебаИ от соли.(О, как нежные губы жжетСмертный пот!)А в деревне выла собака,Вспоминая жилье,Выла, что что-то былоИ что иссяклоВсё.Май 1915
<p>76. В АВГУСТЕ 1914 ГОДА</p>Издыхая и ноя,Пролетал за поездом поезд,И вдоль рельс на сбегающих склонахПодвывали закланные жены.А в вагоне каждый зуавПел высокие гимны.(И нимфыСтенали среди дубрав.)«Ах, люблю я Мариетту, МариеттуЭту.Всё за ней хожу.Где мы? Где мы? Где мы?Я на штык мой десять немцевНасажу!»Дамы на штыки наделиЧужеземные цветы — хризантемы.А рельсы всё пели и пели:«Где же мы? Где мы?»И кто-то, тая печаль свою,Им ответил: «В раю».Май 1915
<p>77. P. S.<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a></p>Я знал, что утро накличетЭтот томительный вечер;Что малая птичкаБудет клевать мою печень;Что, на четыре части переломанный,Я буду делать то, что надоИ чего не надо:Прыгать на короткой веревочкеМелким шагом,Говорить голоском заученнымПро свою тоску,Перечитывать житье какого-нибудь мученикаИли кричать: а-а! ку-ку!Глуп-глуп! мал-мал!Я это знал,И всё же, когда любовь пришла, я не понял —Где это? что это? то или это?Заплакал и отдал картонной мадоннеКлючи погибающей крепости…Май 1915
<p>78. В ПИВНОЙ</p>Приходили четыре безногих солдата.Пили горькое пиво.О лихих, о далеких атакахГоворили лениво.Говорили, смотрелиНа женские прелести.«Пушка ты, пушечка,Как тебя не назвать?Душечка!Семьдесят пять!Рушь ты немчиков,Розовых младенчиков!Всё разрушишь —Тихо будет к вечеру.Дай, моя пушечка,Я поцелую твое плечико!..»Девки целовали солдат,Какая кого, наугад.«Пригожие мои, видные,Румяные.Ножки у вас не какие-нибудь —Деревянные!»Целуйте, какая кого! Не спорьте!Горько! Горько!Солдат вынул образок,Лег на скамью, как в гроб.Плакал Никола-чудотворец,Застилал одинокую душу.А золотое, прошлое гореВсё еще пенилось в кружках.Июнь 1915
<p>79. ARS<a l:href="#n_2" type="note">[2]</a></p>Я бродил, я любил здесь когда-то,А теперь, разлюбив, позабыв,Я касаюсь мрамора статуйСреди тощих низких олив.Я дрожу, — ни тоска, ни трепетЭту белую плоть не пронзит.Только изредка летний ветерПо глянцу листвы скользит.Не хочу! Не хочу вашей правды!Вы всего мудрей и ясней,Но даже малая травкаНе взойдет из этих камней.Облаками большими, тяжелымиСкрыты синие очи Отца.Но в душе не осталось золота,Чтоб отлить иного тельца.Июнь 1915
<p>80. ЛЕТНИМ ВЕЧЕРОМ</p>Я приду к родимой, кинусь в ноги,Заору:«Бабы плачут в огородеНе к добру.Ты мне волосы обрезала,В соли омывала,Нежная! Любезная!Ты меня поймала!Пред тобой, перед барыней,Я дорожки мету.Как комарик яВсё звеню на лету —Я влюблен! Влюблен!Тлею! Млею!Повздыхаю! Полетаю!Околею!»Июль 1915
<p>81. ПРОГУЛКА</p>В колбасной дремали головы свиньи,Бледные, как дамы.Из недвижных глаз сочилось уныниеНа плачущий мрамор.Если хотите, я подарю вам фаршированного бороваИли бонбоньерку с видами Реймского собора.«Ох вы родные, хорошие!Подсобите мне!..Очень уж тошноБез Митеньки!»И на мокрых доскахКолыхался мертвый солдат,Торчала горькая соскаВ ярко-лиловых губах.Нет, я поднесу вам паштеты,А эти тушиМы прикажем убрать астрами, только фиолетовыми,И вечером скушаем.«Мальчик мой перебитый!..Всё переменится…»Только ветер один причитывал:«И презревши все прегрешения…»Сентябрь 1915
<p>82. ОТХОДНОЕ</p>Ночью тихие грехи,Один… и ни слова…Нельзя же вечно: «Апчхи!»— «Будьте здоровы!»— «Вы какие? Турецкие?»— «А я Кри-Кри, а я Фру-Фру…»Знаешь, это звучит по-детски,Но теперь я скоро умру!Это знает мой сосед,И лекарь грек,И барышни в «Ротонде»,И колокольчик конки.Это знает тот плюгавый,Что в моем ведре плавает,Кричит: «Не сливай, а то залаю!»Это все знают, только ты не знаешь.Но ты знаешь, как я жил раньше,И «Я живу», и «Одуванчики»,И то, как я лаял малость,И то, как лай мой ты слушать устала,И сказки, и ласки, и ночи, и очи,И прочее, прочее, прочее…«Знаете, этот поэт-то помер!..»— «Да что вы? Ну, комик!»— «Все умрем». — «Попробуй — умри!»— «Умру».— «Кри-Кри!»— «Фру-Фру!»Где же ты? Уж кричит петух.Пот сотри! Облегчи тоску!Дай мне разрешенье!«Послушайте, одно из двух:Или кричите кукареку,Или пойте хорошенько,Вот как я пою:„И раба твоего Илию…“Послушайте, вы снова?..»— «Будьте здоровы!»Ноябрь 1915
<p>83-88</p><p>1. ПРОСТИ МЕНЯ — БЛУДЛИВОГО</p>Утром не было письма.Тело было бело — белей бельма.Качал стул.До обеда три раза зевнул.Сколько? Четыре? Четверть пятого —Как рано!(И мухи, и патока.)Я глазами прощупал сквозь блузку — ага! что-то новое…Со скуки разве попробовать?На диван присели.…Как мухи засидели Боттичелли!..Ку-ку, Венера,Нашла кавалера?Знаешь, милый, нет дня —Поцелуй меня!Знаешь, так лучше, не надо огня —Поцелуй меня!Я люблю его! Господи, неужели как всех?Господи, грех?Знаешь, это дудки!Не затем диван.Грудки твои, грудки,Точно марципан.Цепляемся за руки, за волосы, за плечи! О владыко!Выплыть хочется! Выплыть!Не надо! Слышишь! Не надо!И падаем!..Так птица с дробинкой в груди падает в землю, упершись крылами,Так падает в воду камень,Так падает старый бродяга, прикончив четверть, в последний разТак падает час!От тел горячих этот запах терпкий.Господи! Трупы простертые, смотрим мы в око смертиИ, как плиты, чужие плечи.А сказать друг другу нечего!«Милый, где мы?»— «У меня». — «Отвернись, я оденусь!»Не глядел ей в глаза. Страшно!Я знаю всё, и какая на ней рубашка.Выпил три кружки пива.Господи, прости меня — блудливого!За то, что я спал в детской кровати(С сеткой). Касался плоти матери.За то, что в тринадцать лет я плакал.Не в силах понять твоего знака.За то, что я ночью бегал — лицо мокрое —И щипал свою грудь, щипал до крови,За то, что делать — просто делать нечего,И с четырех так долго еще до вечера,За то, что я пил пиво,За то, что я блудливый,Прости, прости меня, Господи!<p>2. ПРОСТИ МЕНЯ — БОГОХУЛЬНИКА</p>Тик-так.Вот так так.Сосед где-то прыснул, фыркнул, харкнул.И сладкий запах лекарства.Глупости! ПростоСосчитаю до ста.Двадцать, двадцать пять…Страшно помирать.Двадцать шесть…А если что-нибудь есть?..Помирает сыночек.(Ночью, всё ночью!)Тридцать девять и восемь.Доктор, просим! Просим.Господи, вот его повозка,Шапка матросская.«Адмирал».Он в «Адмирале» только «А» знал.Ну-ну!Видно, сегодня не усну.Помрешь — будет скверный дух,Вырастет из тебя лопух.А в гробу жить хочется,Волосы растут и ноготочки.Уж кричит петух.Хорошо бы угостить конфетами дюжину старух,Показать им, на прощанье,Как приятно баловаться в бане.Я не плачу —Я визжу по-поросячьи,Так визжал Петр: «И! и! и!Твои и мои и твои!»Так визжит мать в ногах у профессора. «Лучше?»— «Сударыня, надейтесь, бывают случаи…»Так визжит кошка: «Ой-я, ой-я!На помойке, на помойке!»Кончено.Лучше хлебнуть коньячку, а потом лимончиком…Эта икона какого письма? Какого века?Экземпляр! И триста — недорого это…Какая наивность!Простите, перебил вас, — вы коньячку или пива?Озирис. Будда. Христос.Позвольте, один вопрос —Будет или не будетХотя бы сковородка?Господи, за что ты?И сил больше нет…Что сегодня на обед?Хе! Еще поживем на этом свете.Скажу вам — паштетик!В раю и на стуле.Господи, прости меня-богохульника.За то, что я, похоронив в саду Жучку,Оглянулся, сказал: «Ничего нет и скучно».За то, что ты любишь загадкиИ с нами играешь в прятки.За то, что я кричал «ау! ау!»,За то, что я еще живу,Не оставив записки: «Засим довольно,Погуляли, никого не нашли и уходим по доброй воле!»За то, что ночью уговаривает маятник:Так всё начинается, так всё и кончается.За то, что я, как в раю, на стуле,За то, что я богохульник,Прости, прости меня, Господи!<p>3. ПРОСТИ МЕНЯ — ПОЭТА</p>Заберусь в уголок,Напишу стишок.Размечтаюсь, покаюсь,Затоскую.Но «Христа» и «креста»Обязательно срифмую.Дай мне тот платок вязаный!Знаешь, это покойной… Сегодня что-то вспомнилось разное.Посиди со мной! Так здесь невесело…Помню, у нас дома была под лестницей…Обожди — платок! платочек!Очень хорошо! очень!Тише! тише!Два четверостишия.Тебе лучше не жить,А то, а то я теряю нить.Я его хлестал, по щекам хлестал,И он закрыл свои щеки руками:«Довольно!»Но я писал.Она умрет.Посвящу мою книгу великой печали,Отшедшей музе и так далее.Я мерзость чиню пристойно.Так делили твои ризы воины,Так за рубль продают серебряный крестик,Так воют шакалы, на мокром местеТак плакальщицы идут за покойникомИ стыдливо смотрят вниз.Эй, дай мне клок его риз!Вечерние тернии,И гвозди, и грозди!..Вам нравится это?Господи, прости меня — поэтаЗа то, что я прежде не знал, с чем рифмуется «бог»,И глумиться еще не мог.За то, что я первый стишок написал почти плача,Тайком, от любви неудачной.За то, что я признан «избранными», потом буду признан всеми,За то, что у меня к себе только отвращенье!За то, что теперь я строчу эффектный куплет,За то, что я «милостью божьей» — поэт,Прости, прости меня, Господи!<p>4. ПРОСТИ МЕНЯ — НЕРАДИВОГО</p>ВдалекеКто-то прыгает.А я в гамакеИ не двигаюсь.Дай мне спичкуИ чаю, только с клубничным.«Жив-здоров, пришли еще деньжат».Пальцы дрожат.И как носила, и как рожала,И как простилась, и как не стало…Ни любви! Ни ненависти!Но вполне беспристрастно!Вы любите хризантемы?А я астры.Впрочем, и хризантемы прекрасны!Она ждет ребенка —Женка! Женка! Женка!Отрицаю бога!Мне мила свобода!Я поеду поразвлечьсяИ за ширмамиПоглядеть на бабьи плечиОчень жирные.Как поле в год засухи,Как чрево монахини,Как в бюро — «Вы за пособьем?Вот месячные, а вот еще три на гробик».Запомните это —Гробик с глазетом!Как молитва поэта! Как в блудилище семя.Так велико мое нераденье.«Папа, хочу тебя скушать!»Нет, я дам тебе горбушкуВ моем веденииНедоеденную.Я безгрешен,Никого не вешаю!Застрелил бы я утку —Не заряжено ружье.Я растлил бы Анютку —Да в тюрьме какое житье!Лучше чистенькимЗаниматься мистикой!Помянуть тебя всуе —И то пригодится.Вы хотите крови? Не торгую,Вот в графине чистая водица.Лежу в гамаке под ивой.Господи, прости меня — нерадивого!За то, что я плакал, прыгал и бегал,За то, что в первый раз, не доев ломтя хлеба,Я удивился — не понял!За то, что пусто в твоем доме!За то, что, как камень, ложится на сердце каждая книга,За то, что никто не прощает обиды,Прости за то, что меня не прощали,За то, что я нынче зубы скалюЗа чашкой чая, под ивой,За то, что я нерадивый,Прости, прости меня, Господи!<p>5. ПРОСТИ МЕНЯ — ЗЛОБНОГО</p>На подоконнике приятен мушиный лазарет.У этой крылышка, у этой ножки нет.С платком на окошке.Ножки вы, ножки!Снег скучный, снег белый.Ты меня рассмешила!Хорошо бы, если б на снегу задымилась…«Что ты делаешь?..»— «Ах, родимая,Кровь задымилась бы.Не твоя — а мушиная».— «Милый, отчего ты заходишь так редко?»— «Занят».— «Страшно мне вспомнить про это!..»— «А ты сходи в баню».И я не кричу.Я молчу.Так молчат дрессированные грешники.Так молчат на пожаре головешки.Так молчат коты, облизываясь.Так молчат, развернув бонбоньерку «с сюрпризом».Так молчат после травли усталые гончие.Так молчат, когда всё, когда всё уже кончено!Я сегодня выгляжу немного лучше.Ночью было малость —Щипал деткины ручки.Утешался.Знаете, это от бога…Господи, прости меня — злобного!За то, что я грудь мамки зубами кусал,Но не знал!За то, что, увидев впервые битую бабу,Я спросил тебя: «И это надо?»За то, что без крови и мухе скучно,А с кровью, а с кровью не лучше.За то, что сладко пахнут моченые розги,За то, что ты, а не он меня создал,За то, что всё ведь от бога,За то, что я злобный,Прости, прости меня, Господи!<p>6. ПРОСТИ!</p>Ты простил змее ее страшный яд!Ты простил земле ее чад и смрад!Ты простил того, кто тебя бичевал!И того, кто тебя целовал,Ты простил!За всё, что я совершил,И за всё, что свершить каждый миг я готов,За ветром взрытое пламя,За скуку греховИ за тайный восторг покаяньяПрости меня, господи!Труден полдень, и страшен вечер.Длится бой.За страх мой, за страх человечий,За страх пред тобойПрости меня, Господи!Я лязг мечей различаю.Длится бой. Я кричу: «Победи!»Я кричу, но кому — не знаю.За то, что смерть еще впереди, —Прости, прости меня, Господи!Ноябрь 1915
<p>89. ПУГАЧЬЯ КРОВЬ</p>На Болоте стоит Москва, терпит:Приобщиться хочет лютой смерти.Надо, как в чистый четверг, выстоять.Уж кричат петухи голосистые.Желтый снег от мочи лошадиной.Вкруг костров тяжело и дымно.От церквей идет темный гуд.Бабы всё ждут и ждут.Крестился палач, пил водку,Управился, кончил работу,Да за волосы как схватит Пугача.Но Пугачья кровь горяча.Задымился снег под тяжелой кровью,Начал парень чихать, сквернословить:«Уж пойдем, пойдем, твою мать!..По Пугачьей крови плясать!»Посадили голову на кол высокий,Тело раскидали, и лежит оно на Болоте,И стоит, стоит Москва.Над Москвой Пугачья голова.Разделась баба, кинулась голаяЧерез площадь к высокому колу:«Ты, Пугач, на колу не плачь!Хочешь, так побалуйся со мной, Пугач!..Прорастут, прорастут твои рваные рученьки,И покроется земля злаками горючими,И начнет народ трясти и слабить,И потонут детушки в темной хляби,И пойдут парни семечки грызть, тешиться,И станет тесно, как в лесу, от повешенных,И кого за шею, а кого за ноги,И разверзнется Москва смрадными ямами,И начнут лечить народ скверной мазью,И будут бабушки на колокольни лазить,И мужья пойдут в церковь брюхатыеИ родят, и помрут от пакости,И от мира божьего останется икра рачьяДа на высоком колу голова Пугачья!»И стоит, и стоит Москва.Над Москвой Пугачья голова.Желтый снег от мочи лошадиной.Вкруг костров тяжело и дымно.1916
<p>91. У ОКНА</p>Темно.Стреляют.Мы? Они? Не всё ли равно!Это день или месяц? Не знаю!Может, снится? Отчего ж так долго?Пуля пролетела. Отчего же мимо?А снег лежит сухой, тяжелый —Его не сдвинуть.Пьяный солдат поет:«Вставай! Подымайся!..»Кричит вороньё,Да в сторожке баба завывает:«На кого ты меня оставил?.. Боренька! Родненький!И пойду я по миру…»Если б злоба — стрелять в этих хмурых солдат!..Если б слезы были — заплакать…«Товарищи! Час настал!..»Бегут куда-то…Снег на них, на земле, на сердце,Не сойдет… И зачем весна?«Ура!» Это кто-то бредит пред смертью,А может, и так, спьяна…Что же! Прыгай да пой по-новому,И шуми, и грозись, и стреляй!..Лихая ты! Непутевая!Родная моя! Прощай!«Всем! Всем! Воззвание.Спасайте! Стреляйте! Вперед!»Закроют глаза пятаками,И ветер один пропоет:«Вечная память!»Придут другие, чужие,Над твоей посмеются судьбой.Нет, не могу! Россия!Умереть бы только с тобой!..Декабрь 1917
Москва
<p>91. В ПЕРЕУЛКЕ</p>Переулок. Снег скрипит. Идут обнявшись.Стреляют. А им всё равно.Целуются, и два облачка у губ дрожащихСливаются в одно.Смерть ходит разгневанная,Вот она! За углом! Близко! Рядом!А бедный человек обнимает любимую девушкуИ говорит ей такие старые слова:«Милая! Ненаглядная!»Стреляют. Прижимаются друг к другу еще теснее.Что для Смерти наши преграды?Но даже она не сумеетРазнять эти руки слабые!Боже! Зимой цветов не найти,Малой былинки не встретить —А вот люди могут так любитьНа глазах у Смерти!Может, через минуту они закачаются,Будто поскользнувшись на льду,Но, так же друг друга нежно обнимая,Они к тебе придут.Может, в эти дни надо только молиться,Только плакать тихо…Но, Господи, что не проститсяЛюбившим?Декабрь 1917
Москва
<p>92. «Утром в Иванов день…»</p>Утром в Иванов деньК озеру приехал граф Арнальдос.Он увидел большой корабль.На нем были паруса из шелка,На нем были мачты из серебра,На нем были мачты из золота.На палубе стоял моряк,И пел он чудесную песню.И, слыша, как поет моряк,Затихали бурные волны,И, слыша, как поет моряк,Опускались птицы на мачты,И, слыша, как поет моряк,Выскакивали из озера рыбы.Граф Арнальдос спросил моряка:«О чем твоя чудная песня?»И ответил моряк ему,И слышал ответ граф Арнальдос:«Я скажу это только тому,Кто со мною вместе отчалит».(1918)
<p>93. «Нет, я не поэт, я или пророк…»</p>Нет, я не поэт, я или пророк,Или только жалкий юродивый,Что, задрав рубашку, на брюхе ползетИ орет: «Это будет! Это будет сегодня!»Это будет! И сердце полно предчувствий.Что будет? Вечный живот? Или смерть?Не знаю, но знаю, что будет, и вьюсь я,Как раздавленный червь.Не поэт я! Вы слушаете:Вот раздадутся звуки плавные,И наши истомленные душиЗаночуют в тихой гавани.А мои стихи выползают — голые птенчики,Розовые, пискливые, еще не обсохшие.И вы кричите: «Оденьте их!Мы не можем! Стыдно, тошно нам!»Во что одену их? У поэтов пышные облачения,А я не поэт — я нищий.У меня нет даже дерева,Чтоб сорвать хоть один фиговый листик.Я могу визжать про свою муку,Прыгать с перешибленной лапой,Как старый развратник, сюсюкатьИ по-ребячески плакать.Вы кричите: «Уберите его!Довольно он здесь кривлялся!»А я мог бы так любить вас,Такая у меня ко всем жалость…Но вот встаю, кричу — опомнитесь!Я не могу — вы легли! Вы уснули!Он придет, а вы заперлись в ваших комнатах,Вы не успеете выбежать на улицу!Прочтете стихи, мой скулящий голос послушаете,На миг раздражитесь и уйдете безответные,Чтоб упасть, как на мягкие подушки,На стройные строфы — не мои — поэтовы.И забудете того, кому тоже было стыдно и горько,Кто, как вы, хотел любви, радости тихой,Но не мог, ибо прыгал и корчился,Слыша то, что вы не расслышали.Лишь когда запоет труба архангелаИ ослиные копыта прозвенят на площади каменной —Вы скажете: «Ведь и тот кривлякаКричал: „Осанна! Осанна!“»Январь 1918
<p>94. ПРОСЛАВЛЕНИЕ ЗЕМНОЙ ЛЮБВИ</p>Ночью такие звезды!Любимые, покинутые, счастливые, разлюбившиеНа синей площади руками ловят воздух,Шарят в комнате, на подушке теплой ищут.Кого? Его ль? Себя? Или только второго человека?Так ищут! Так плачут! Так просят!И от стоустого жаркого ветраКолышутся звездные рощи.Звезды опустились, под рукой зашелестелиИ вновь цветут — не здесь, а там!.. Прости! Не мучай!Только всё еще от смятых постелейПодымаются молящие руки.Верная жена отрывает руки от шитья.Щеки застилает сухая белизна.Стали глаза, не сойдут, стоят.Шепчет она:«Что же, радуйся моей верной верности!Я ль согрешу? А сердце горит,Бедное, неумное сердце.Ну, бери! Бери! Бери!»Двое на тесной кровати.Взбухли жилы. Смертный пот.И таких усилий тяжкий вздох.С кем вы тягаетесь, страшные ратники?Нет, это не осаждают крепость,Не барку тянут, не дробят гранит —Это два бедных человекаВсё хотят еще стать одним.Гм! Гм!Всё весьма прекрасно в мире:Раздеваться, целоваться, спать,Вставать, одеваться, раздеться опять.2x2=4.5x5=25.Господи, спасибо! Есть любовь ясная!И куцая гимназистка шестого класса,Вот и она подойдет, пригубит,И бьются под узким передником девичьи груди.«Я хотела вас просить об одном…Только не смейтесь… это так глупо… нет, не выходит.Я скажу, не теперь… потом…Боже, что со мной сегодня?..Не зовите меня… просто Марусей…Ну и сказала… всё равно… пусть!..»Легче гору поднять — так трудно!Что это? Его глаза или море?И жадно пьют пухлые губыНашу сладкую горечь.Пей! Никогда не забыть эту боль, испугИ щемящую грусть этих розовых губ…Там, в моем Париже, на террасе ресторана,Как звезда на заре, доцветает дама,И от гаснущего газа, и от утреннего светаЕще злее губы фиолетовые.И, облизывая ложечку — каштановый крем, — Ей хочется вытянуться, ногой достать спинку кровати,И горько шепчет она: «Je t'aime! Je t'aime!»[3]Ему? Или ложечке? Или заре, над городом плачущей?И где-то в эту же ночьПапуас под себя подбирает папуаску.Господи, спасибо! Ведь есть любовь,Любовь такая ясная!Мы полем шли. Остановились оба сразу.Глядеть — не глядели. Ждать — не ждали.Горько пахла земля сухая.Разве мы знали,Чьих слез она чает?Мы стояли. Мы не знали. Ничего не знали.Мы друг друга искали.Будто не стоим мы рядом, будто меж намиВесь мир с морями, с холмами, с полями.Губы дышали зноем земли.«Ты здесь? Ты здесь?» —Пальцы спрашивалиИ нашли.Господи, спасибо! Ведь естьЛюбовь такая тяжкая!Наши слезы смешались — где мои? Где твои?Горько пахла земля, но земля ли? И где мы?Боже, разве мало такой любви,Чтоб напоить всю жаждущую землю?«Ты видишь?» — «Да, землю и тебя».Ты засмеялась, слезы всё бежали, легкие слезы.А после спросил я:«Ты видишь?» — «Да, тебя и звезды».Январь 1918
<p>95. «Враги, нет, не враги, просто многие…»</p>Враги, нет, не враги, просто многие,Наткнувшись на мое святое бесстыдство,Негодуя, дочек своих уводят,А если дочек нет — хихикают.Друзья меня слушают благосклонно:«Прочтите стихи», — будто мои воплиМогут украсить их комнаты,Как стильные пепельницы или отборное общество.Выслушав, хвалят в меру,Говорят о ярких образах, о длиннотах, об ассонансахИ дружески указывают на некоторые странностиБезусловно талантливого сердца.Я не могу сказать им: тише!Ведь вы слышали, как головой об стену бьется человек…Ах, нет, ведь это только четверостишия, А когда меня представляют дамам, говорят: «поэт».Зачем пишу? Знаю — не надо,Просто бы выть, как собака… Боже!Велика моя человеческая слабость.А вы судите, коль можете…Так и буду публично плакать, молиться,О своих молитвах читать рецензии…Боже, эту чашу я выпью,Но пошли мне одно утешение:Пусть мои книги прочтетКакая-нибудь обыкновенная девушка,Которая не знает ни газэл, ни рондо,Ни того, как всё это делается.Прочтет, скажет: «Как просто! Отчего его все не поняли?Мне кажется, что это я написала.Он был одну минуту в светлой комнате,А потом впотьмах остался.Дверь заперта. Он бьется, воет.Неужели здесь остаться навек?Как же он может быть спокойным,Если он видел такой свет?Боже, когда час его прийдет,Пошли ему легкую смерть,Пусть светлый ветер раскроет тихоДверь».Февраль 1918
<p>96. «Наши внуки будут удивляться…»</p>Наши внуки будут удивляться,Перелистывая страницы учебника:«Четырнадцатый… семнадцатый… девятнадцатый…Как они жили?.. Бедные!.. Бедные!..»Дети нового века прочтут про битвы,Заучат имена вождей и ораторов,Цифры убитыхИ даты.Они не узнают, как сладко пахли на поле брани розы,Как меж голосами пушек стрекотали звонко стрижи,Как была прекрасна в те годыЖизнь.Никогда, никогда солнце так радостно не смеялось,Как над городом разгромленным,Когда люди, выползая из подвалов,Дивились: есть еще солнце!..Гремели речи мятежные,Умирали ярые рати,Но солдаты узнали, как могут пахнуть подснежникиЗа час до атаки.Вели поутру, расстреливали,Но только они узнали, что значит апрельское утро.В косых лучах купола горели,А ветер молил: обожди! минуту! еще минуту!..Целуя, не могли оторваться от грустных губ,Не разжимали крепко сцепленных рук,Любили — умру! умру!Любили — гори, огонек, на ветру!Любили — о, где же ты? где?Любили — как могут любить только здесь, на мятежной и нежной звезде.В те годы не было садов с золотыми плодами,Но только мгновенный цвет, один обреченный май!В те годы не было «до свиданья»,Но только звонкое, короткое «прощай».Читайте о нас — дивитесь!Вы не жили с нами — грустите!Гости земли, мы пришли на один только вечер.Мы любили, крушили, мы жили в наш смертный час,Но над нами стояли звезды вечные,И под ними зачали мы вас.В ваших очах горит еще наша тоска.В ваших речах звенят еще наши мятежи.Мы далеко расплескали в ночь и в века, в векаНашу угасшую жизнь.Март 1919
<p>97. «Я не знаю грядущего мира…»</p>Я не знаю грядущего мира,На моих очах пелена.Цветок, я на поле брани вырос,Под железной стопой отзвенела моя весна.Смерть земли? Или трудные роды?Я летел, и горел, и сгорел.Но я счастлив, что жил в эти годы, —Какой высокий удел!Другие слагали книги пророчеств,Пламена небес стерегли.Мы же горим, затопив полярные ночиКостром невозможной любви.Небожители! Духи! Святые!Вот я, слепой человек,На полях мятежной РоссииПрославляю восставший век!Мы ничего не создали,Захлебнулись в тоске, растворились в любви,Но звездное небо нами разодрано,Зори в нашей крови.Гнев и смерть в наших сердцах,На лицах отсвет кровавый —Это мы из груди окаменевшего ТворцаМечом высекали новую правду.Март 1919
<p>98. СЛАВА ТРУДУ</p>Я шел, я упал, я снова иду.Слава труду!Мы строим великие города.Их рушит ветер, смерть, года.Но мы снова строим, камень кладем на камень,Шаг за шагом всходим к небесам,И гудят над дальними полямиКрасные кирпичные леса.Мы зажигаем огни — их гасит ветер.Мы песни слагаем — их забывают дети.Ржавеет железо. Рассыпается камень.В сердце нет воспоминаний.Но если солнце отгорит навсегда,Если помертвеет наша звезда,Последний младенец на жаре сердца расплавит золотоИ будет ковать на краткий векНикому не нужное солнце.Ибо не может живой человекОпустить свой неистовый молот.Города и слова умрут,Истлеют в ночи века.Слава тебе, нетленный труд,Занесенная к небу рука!Творец, исступленный работник,Шесть дней клонился над глыбой света,Высек горы, долы, рощиИ улыбчивого человека.Кузнецы, раздувайте печи рдяные!Пахарь, звездное семя бросай!Мы из ночи высечем новых Адамов,В сердцах насадим зеленый рай.Розы печей расцветают, сталь безумная льется.Работай! Работай!Еще кровь земли не остылаВ черных чугунных жилах.Стучат машины, дышат шахты разверстые —Еще трепещет земное сердце,Трудись, рабочий!Пусть видят звезды холодные,Как плещут в надмирные ночиПожары твоих заводов.Селянин, идет весна.Ждет тебя на ложе сонная жена.Да размягчит ее суровую плотьТвой труд и твоя любовь!Припади к ней, лобзая, истоми ее острым плугом.Глубже кинь в нее семя чудное.Понесет она. На солнце грея дивное чрево,Родит зеленые цветущие посевы.Собери хлеба. Пусть гуляет твой серп.Пусть она лежит нагая и немая, как смерть.Вновь придет весна,Разметавшись, тебя призовет она.Иди же поступью мощной, не ведая страха,Вечный пахарь!Пусть вражьи рати, саранча великая,Недозревшие нивы вытопчут, —Трудись, ибо одна жена и одна мать,Ибо земля не устанет рожать,Ибо ты, разрывая сухую землю,Засевая нивы бесплодные,Постигаешь тайники вселенной,Мира темную утробу.Ты, поэт, трудись и пой!Твои думы — огненные пчелы,Из мирской души, немой и слепой,Они высасывают звонкое золото.Надо столько мук и тоски,Столько страдной работы,Чтобы вырвать из сердец людскихЭти песни легкие и беззаботные.Работай, камень дроби,Броди среди будней унылых,Пока не отыщешь в глубиСлов златоносные жилы.Каждый стих — это светлый гонецВ века, в миры, от сердца к сердцу, —Смертное сердце горит на быстром огне,Но в песне оно бессмертно.Звонкий голос — как ветер в поле,Тяжкий пот — как роса в небесном саду,И как розы — жесткие мозоли.Слава, слава труду!Ныне правит миром смерть. Конец! Конец!Но мы не уйдем, не уступим,Жарче раздуем мехами пламя сердец,Над землей распластаем окровавленные руки.Будем строить, сеять и петь, —Человек не может умереть!Всколосись, любовь, на пожарищах злобы!Умирая, работаем мы.Мы в работе Творцу подобны,Отделившему свет от тьмы.Никогда не сможет остановитьсяНаша сумасшедшая земля…За работу! Мы впишем новую страницуВ древнюю книгу Бытия.Март 1919
<p>99. «Не уйти нам от теплой плоти…»</p>Не уйти нам от теплой плоти,От нашей тяжкой земли.Кто уйдет — всё равно вернется,Только ноги будут в пыли.Кружись вкруг себя, холодеющий шар,Мастери игрушку, новый Икар,Слепцы, пролагайте по небу пути, —Всё равно никуда не уйти.Огнь Прометея, Марсия песни,Всё, чем дерзкое сердце живет, —Только круженье на месте,Темный водоворот.Ошибиться и то нельзя —У земли ведь своя стезя,И в чужие миры, что за этим путем,Не прольется она золотым дождем.Сердце, и что твой бунт?Выполни молча оброк —Господь закружил среди звезд и лунЕще один малый волчок.Будь же гордым, умей не заметить,Не убегай от любви,Эти святые цепиТрижды благослови.Кружись и пой за годом год,Как мудрый каторжник поет,Припав к печальному окну,Свою острожную весну.Сентябрь 1919
<p>100. «Ветер летит и стенает…»</p>Ветер летит и стенает.Только ветер. Слышишь — пора.Отрекаюсь, трижды отрекаюсьОт всего, чем я жил вчера.От того, кто мнился в земной пустыне,В легких сквозил облаках,От того, чье одно только имяВрачевало сны и века.Это не трепет воскрылий архангела,Не господь Саваоф гремит—Это плачет земля многопамятнаяНад своими лихими детьми.Сон отснился. Взыграло жестокое утро,Души пустыри оголя.О, как небо чуждо и пусто,Как черна родная земля!Вот мы сами паства и пастырь,Только земля нам осталась —На ней ведь любить, рожать, умирать,Трудным плугом, а после могильным заступомЕе черную грудь взрезать.Золотые взломаны двери,С тайны снята печать,Принимаю твой крест, безверье,Чтобы снова и снова алкать.Припадаю, лобзаю черную землю.О, как кратки часы бытия!Мать моя, светлая, бренная,Ты моя, ты моя, ты моя!Январь 1920
<p>101. «Из желтой глины, из праха, из пыли…»</p>Из желтой глины, из праха, из пылиЯ его вылепил.Я создал его по своему подобию,Плоть и кровь ему дал.Я сделал ему короткие ноги,Чтоб, земной, он крепко на земле стоял.Я вручил ему меч возмездия и славы,Чтобы он разил меня,И сам его тем мечом окровавил,Чтобы он походил на меня.Я дал ему имя бренное,Заставил его резвиться средь наших жасминов и роз,И, чтоб мне презирать мою землю,Я его на небо вознес.И, чтоб был он как слепой и безумный,Чтоб огонь вовек не погас в аду —Я припал к нему и в мокрую глину вдунулМой бушующий смутный дух.А потом, взыграв, будто зверь веселый,Молод, темен и слеп,Высоко я занес мой торжественный молотИ землю отдал земле.……………………………….Господа нет, а звери рычат,Леса шумят.В гробике розовомЗемле предают младенца,И сыплются мертвые звезды,Светлые, тленные.Есть ветер,И листьев трепет,И шорох, и шелест,И всхлип метели,И моря рокот, ропот, волн топот,И громы.И легкий прерывистый шепотВлюбленных.Есть только круженье, смятенье, вращенье,В дикой и темной алчбеЕсть только времяИ бег.Между январем и мартом 1920
<p>102. «Боролись с ветром, ослабли…»</p>Боролись с ветром, ослабли,Пали, над нами поет непогода.Ныне выходит наш страшный корабльВ незнакомые черные воды.Руль брось, рулевой! Старых карт не пытай,Сигнальных огней не ищи вдали,Но отвернись и морю отдайЛаданку с горстью былой земли.Не время роптать и молиться,Диких светил никто не поймет,Мудрец не ответит, и тихий святительНе осветит этих вод.Кого оплакивают гаснущие звезды?Кого встречает волн рассветный хор?Какое солнце будет сыпать смерть и розыНа новый человеческий шатер?Благословите, братья, ночь незнанья,Нерадостную и суровую весну,Настанет час — мы смертным потом и слезамиСмягчим земли жестокой целину.И правнуки, резвясь в тени дубравы,Припомнят ночь, корабль и нас впереди,Скрестивших руки на груди,Глядящих на восток кровавый.Между январем и мартом 1920
<p>103. «Мои стихи не исповедь певца…»</p>Мои стихи не исповедь певца,Не повесть о любви высокого поэта —Так звучат тяжелые сердца,Тронутые ветром.Я не резвился с музами в апреля навечерия,Не срывал Геликона доцветающих роз —Лиру разбил о камень севера,Косматым руном оброс.На развалинах мира молчи,Пушкина полдневная цевница!Варвар смеется, забытый младенец кричит,Бьет крылами вспугнутая птица.Не о себе говорю — о многих и многих,Ибо нем человек и громка гроза.Одни приходят — другие уходят,Потупляют, встретившись, глаза.Все одной непогодой покрыты,И протяжная поет труба,Медная, оплакивает павшего владыкуИ приветствует раба.Имя мое забудут, стихи прочитав, усмехнутся:Умирающая мать, грустя,Грусть свою тая, в последний раз баюкалаНовое безлюбое дитя.Март 1920
<p>104. «Блузник, на лбу твоем пот…»</p>Блузник, на лбу твоем пот,Руки черны от работы,Пожалей же нежалевшего, ибо горек плод,Не окропленный потом.Тяжелее рубищ — багряница,И владыке тесен дольний мир.Страшно иерею в вековой темницеСторожить скудеющий потир.Золото ласкают легкими перстами —Горше нет такой любви,Не живут, но только оживляют каменьТеплотой скудеющей крови.Одному был дан, чтоб править, скипетр,А другому — молот, чтоб державу раздробить.Не кляни, но мертвых и забытых,Путь свой завершивших, погреби.Полюби не лепоту, но времяИ, дары земли легко даря,Претвори властителя былое бремяВ утреннюю песню косаря.Март 1920
<p>105. ОТРЫВОК ИЗ НЕНАПЕЧАТАННОЙ «ОДЫ»</p>Секите сердца златорудые!Кровь весела, и темный легок оброк.Други, трубите в трубы,Славьте новый Восток!Умри, певец, на груди зари рыжекудрой,Душу вдунув в огненный рог!Запевай! Отвечай! Выходи на вспененный борт!Огни зажигай на мачте высокой!Это не дальний архангельский хор —Человеческий рык и топот.Всё, чем мы были иль быть не смогли,Смыли черные волны.Смейся громче, дитя земли,В руне твоем новое солнце!Пролетают года, и пред ними паду льИль корабль проведу в золотые века?Глядите — впервые легла на трепещущий рульЖилистая, черная рука.Запевала-ветер, начинай!«Свобода!.. Свобода!..»1920
<p>106. «Кому предам прозренья этой книги?…»</p>Кому предам прозренья этой книги?Мой век среди растущих водЗемли уж близкой не увидит,Масличной ветви не поймет.Ревнивое встает над миром утро.И эти годы не разноязычий сечь,Но только труд кровавой повитухи,Пришедшей, чтоб дитя от матери отсечь.Да будет так! От этих дней безлюбыхКидаю я в века певучий мост.Концом другим он обопрется о винты и кубыОчеловеченных машин и звезд.Как полдень золотого века будет светел!Как небо воссинеет после злой грозы!И претворятся соки варварской лозыВ прозрачное вино тысячелетий.И некий человек в тени книгохранилищПрочтет мои стихи, как их читали встарь,Услышит едкий запах седины и пыли,Заглянет, может быть, в словарь.Средь мишуры былой и слов убогих,Средь летописи давних смутУвидит человека, умирающего на пороге,С лицом, повернутым к нему.Январь или февраль 1921
Москва
<p>107. «Скрипки, сливки, книжки, дни, недели…»</p>Скрипки, сливки, книжки, дни, недели.Напишу еще стишок — зачем?Что это — тяжелое похмельеИли непроветренный Эдем?У Вердена лимонад в киосках.Выше — тщательная синева.Остается, прохладившись просто,Говорить хорошие слова.Время креповую сажу счистит —Ведь ему к тому не привыкать.Пусть займется остальным статистик,А поэту должно воспевать.Да, моя страна не знала меры,Скарб столетий на костер снесла.И обугленные нововерыНе дают уюта иль тепла.Да, конечно, радиатор лучше!Что же, Эренбург, попав в Париж,Это щедрое благополучьеВ холеные оды претвори.Но язык России дик и скорбен,И не русский станет славить днесьПобедителя, что мчится в «форде»Привкус смерти трюфелем заесть.Впрочем, всё это различье вкусов,И невежливо его просить,Выпив чай, к тому ж еще вприкуску,На костре себя слегка спалить.Июль 1921
<p>108. «Я не трубач — труба. Дуй, Время!..»</p>Я не трубач — труба. Дуй, Время!Дано им верить, мне звенеть.Услышат все, но кто оценит,Что плакать может даже медь?Он в серый день припал и дунул,И я безудержно завыл,Простой закат назвал кануномИ скуку мукой подменил.Старались все себя превысить —О ком звенела медь? О чем?Так припадали губы тысяч,Но Время было трубачом.Не я, рукой сухой и твердойПеревернув тяжелый лист,На смотр веков построил ордыСлепых тесальщиков земли.Я не сказал, но лишь ответил,Затем что он уста рассек,Затем что я не властный ветер,Но только бедный человек.И кто поймет, что в сплаве медномТрепещет вкрапленная плоть,Что прославляю я победыМеня сумевших побороть?Июль 1921
<p>109. «Разграбив житницы небес…»</p>Разграбив житницы небес,Дитя вселенской суматохи,Как я могу, засевши в бест,Сбирать любви златые крохи?О, парадизов преснотаИ буколические встречи!Припомнив дикие лета,Чем осолю свой ранний вечер?Еще, пожалуй, десять лет(Мне тридцать минуло) готовься —Придется этот скудный хлебСолить слезою стариковства.Конечно, одуванчик милИ Беатриче цель поэта,Но я сивуху долго пилИ нечувствителен к букету.Я очень, очень виноват,Что пережил свое безумье, —Неразорвавшийся снарядЕще валяется на клумбе.Август 1921
<p>110. «Будет день — и станет наше горе…»</p>Будет день — и станет наше гореДатами на цоколе историй,И в обжитом доме не припомнятО рабах былой каменоломни.Но останется от жизни давнейСлед нестертый на остывшем камне,Не заглохшие без эха рифмы,Не забытые чужие мифы,Не скрижали дикого Синая —Слабая рука, а в ней другая,Чтобы знали дети легкой негиО неупомянутой победеПросто человеческого сердцаНе над человеком, но над смертью.Так напрасно все ветра пыталисьРазлучить хладеющие пальцы.Быстрый выстрел или всхлипы двери,Но в потере не было потери.Мы детьми играли на могиле.Умирая, мы еще любили.Стала смерть задумчивой улыбкойНа лице блаженной Суламиты.Август 1921
<p>111. «Тяжелы несжатые поля…»</p>Тяжелы несжатые поля,Золотого века полнокровье.Чем бы стала ты, моя земля,Без опустошающей любови?Да, любовь, и до такой тоски,Что в зените леденеет сердце,Вместо глаз кровавые белкиСмотрят в хаотические сферы.Закипает глухо желчь земли,Веси заливает бунта лава,И горит Нерукотворный Лик,Падает порфировая слава.О, я тоже пил твое вино!Ты глаза потупила, весталка,Проливая в каменную ночьПервые разрозненные залпы.Январь 1922
<p>112. «Тело нежное строгает стругом…»</p>Тело нежное строгает стругом,И летит отхваченная бровь,Стружки снега, матерная ругань,Голубиная густая кровь.За чужую радость эти кубки.Разве о своей поведать мог,На плече, как на голландской трубке,Выгрызая черное клеймо?И на Красной площади готовятЭтот теплый корабельный лес, —Дикий шкипер заболел любовьюК душной полноте ее телес.С топором такою страстью вспыхнет,Так прекрасен пурпур серебра,Что выносят замертво стрельчиху,Повстречавшую глаза Петра.Сколько раз в годину новой рубкиОбжигала нас его тоскаИ тянулась к трепетной голубкеЖадная, горячая рука.Бьется в ярусах чужое имя.Красный бархат ложи, и темно.Голову любимую он кинетНа обледенелое бревно.Январь 1922
<p>113. «Громкорыкого хищника…»</p>Громкорыкого хищникаПел великий Давид.Что скажу я о нищенствеБеспризорной любви?От груди еле отнятый,Грош вдовицы зацвелНад хлебами субботнимиРоем огненных пчел.Бьются души обвыклые,И порой — не язык —Чрево древнее выплеснетСвой таинственный крик.И по-новому чуждуюЯ припомнить боюсьЭтих губ неостуженныхПредрассветную грусть.Но заря понедельника,Закаляя тоску,Ухо рабье, как велено,Пригвоздит к косяку.Клювом вырвет заложникаИз расхлябанных чресл.Это сердце порожнееИ полуденный блеск!Крики черного коршуна!Азраила труба!Из горчайших о горшая,Золотая судьба!Январь 1922
<p>114. «Уж сердце снизилось, и как!..»</p>Уж сердце снизилось, и как!Как легок лёт земного вечера!Я тоже глиной был в рукахНеутомимого Горшечника.И каждый оттиск губ и рук,И каждый тиск ночного хаосаВыдавливали новый круг,Пока любовь не показалася.И набежавший жар обжегЕще не выгнутые выгибы,И то, что было вздох и бог,То стало каменною книгою.И кто-то год за годом льетВ уже готовые обличияЛюбовных пут тягучий медИ желчь благого еретичества.О, костенеющие дни, —Я их не выплесну, и вот они!Любви обжиг дает гранит,И ветер к вечеру немотствует.Живи, пока не хлынет смерть,Размоет эту твердь упрямую,И снова станет перстью персть,Любовь — неповторимым замыслом.Январь 1922
<p>115. «Стали сны единой достоверностью…»</p>Стали сны единой достоверностью.Два и три — таких годов орда.На четвертый (кажется, что Лермонтов) —Это злое имя «Кабарда».Были же веснушчатые истины:Мандарином веяла рука.Каменные базилики лиственниц.Обитаемые облака.И какой-то мост в огромном городе —Звезды просто в водах, даже в нас.Всё могло бы завершиться легким шорохом —Зацепилась о быки волна.Но осталась горечь губ прикушенныхИ любовь до духоты, до слез.Разве знали мы, что ночь с удушьями —Тоже брошенный дугою мост?От весны с черешневыми хлопьями,От любви к плетенке Фьезоле —К этому холодному, чужому шлепаньюПо крутой занозливой земле.Но дающим девство нет погибели!Рои войн смогла ты побороть,Распахнувши утром новой БиблииМилую коричневую плоть.Средь гнезда чернявого станичниковСероглазую легко найду.Крепко я пророс корнями бычьимиВ каменную злую Кабарду.Пусть любил любовью неутешенной.Только раз, как древний иудей,Я переплеснул земное бешенствоНенасытной нежности моей.Так обмоют бабки, вытрут досуха.Но в посмертную глухую ночьСможет заглянуть простоволосая,Теплая, заплаканная дочь.Январь 1922
<p>116. «Ночь была. И на Пинегу падал длинный снег…»</p>Ночь была. И на Пинегу падал длинный снег,И Вестминстерское сердце скрипнуло сердито.В синем жире стрелки холеных «Омег»Подступали к тихому зениту.Прыгало тустепом юркое «люблю».Стал пушинкой Арарата камень.Радуга кривая ввоза и валютВстала над замлевшими материками.Репарации петит и выпот будних дней.И никто визиток сановитых не заденет.И никто не перережет приводных ремнейНормированных совокуплений.Но Любовь — сосед и миф —Первые глухие перебои,Столкновенье диких цифрИ угрюмое цветенье зверобоя.Половина первого. Вокзальные пары.На Пинеге снег. Среди трапеций доллар.Взрыв.Душу настежь. Золото и холод.Только ты, мечта, не суесловь —Это ведь всегда бывает больно.И крылатым зимородком древняя любовьБьется в чадной лапе Равашоля.Это не гудит пикардская земляГудом императорского марша.И не плещет нота голубятника Кремля —Чудака, обмотанного шарфом.Это только тишина и жар,Хроника участков, крохотная ранка.Но, ее узнав, по винограднику, чумея и визжа,Оглушенный царь метался за смуглянкой.Это только холодеющий зрачокИ такое замедление земного чина,Что становится музейным милое плечо,Пережившее свою Мессину.Январь 1922
<p>117. «Что седина? Я знаю полдень смерти…»</p>Что седина? Я знаю полдень смерти —Звонарь блаженный звоном изойдет,Не раскачнув земли глухого сердца,И виночерпий чаши не дольет.Молю, — о ненависть, пребудь на страже!Среди камней и рубенсовских телПошли и мне неслыханную тяжесть,Чтоб я второй земли не захотел.Январь 1922
<p>118. «Когда замолкнет суесловье…»</p>Когда замолкнет суесловье,В босые тихие часы,Ты подыми у изголовьяСвои библейские весы.Запомни только: сын Давидов,Филистимлян я не прощу.Скорей свои цимбалы выдам,Но не разящую пращу.Ты стой и мерь глухие смеси,Учи неистовству, покаНе обозначит равновесьяТвоя державная рука.Но неизбывна жизни тяжесть:Слепое сердце дрогнет вновь,И перышком на чашу ляжетПолузабытая любовь.Январь 1922
<p>119. «Не осуди — разумный виноградарь…»</p>Не осуди — разумный виноградарьСтрижет лозу, заготовляет жердь.Кружиться — ветру, человеку — падать,Пока не уведет заплаканная смерть.Ты, пролистав моих любовей повесть,Подумай: яблока короткий стук —Стяжатель истины приподнял бровиИ опознал земную тяготу.Ведь как бы мы любви ни угождали,В июльский день — одно жужжанье мух,Горчее губы розовых миндалин,А глиняное сердце — никому.О чем же спор пока снует и бьется?Одной кривой подняться не дано.Ведра не вытянут из емкого колодца,И не согреет сердца полотно.Июль или август 1922
<p>120. «Заезжий двор. Ты сердца не щади…»</p>Заезжий двор. Ты сердца не щадиИ не суди его — оно большое.И кто проставит на моей груди:«Свободен от постоя»?И кто составит имя на снегуИз букв раскиданных, из рук и прозвищ?Но есть ладони — много губИм заменяло гвозди.Столь невеселая веселость глаз,Сутулость вся — тяжелая нагрузка, —Приметы выгорят дотла,И уж конечно трубка.Одна зазубрина, ущербный след,И глубже всех изданий сотых —На зацелованной землеВчерашние заботы.Я даже умираю впопыхах,И пахнет нежностью примятый вереск —Парная розоватая тропаПодшибленного зверя.Июль или август 1922
<p>121. «Где солнце как желток, белы потемки…»</p>Где солнце как желток, белы потемки,Изюм и трехсвятительская мгла,Где женщины, как розовые семгиСредь бакалеи, кажут мертвый глаз,Где важен чад великих чаепитий,Отрыгнутый архимандритом лукИ славы доморощенный ревнительВоротит скулы православных слуг,Где приторна малиновая пасха,Славянских дев, как сукровица, кровь, —Чернея, хлынула горячая закваска —Всей баснословной Африки любовь.Ему пришлось воспеть удельных хамов,Ранжир любви и местничество вер,Средь сплетен, евнухов — смущенный мамонтЗакончил дни, и был он «камергер».Он пел снега, но голос крови гулок,И, услыхав повозки скрип простой,Он выплеснул ночное «Мариула»И захлебнулся этой долготой.Я чую теплый бакен, слышу выстрел,Во мне растет такой же смутный гул,И плещут в небе дикие мониста —Щемящие глаза падучих Мариул.Июль или август 1922
<p>122. «Остановка. Несколько примет…»</p>Остановка. Несколько примет.Расписанье некоторых линий.Так одно из этих легких летБудет слишком легким на помине.Где же сказано — в какой графе,На каком из верстовых зарубка,Что такой-то сиживал в кафеИ дымил недодымившей трубкой?Ты ж не станешь клевера сушить,Чиркать ногтем по полям романа.Это — две минуты, и в глушиНикому не нужный полустанок.Даже грохот катастроф забудь:Это — задыханья, и бураны,И открытый стрелочником путьСлишком поздно или слишком рано.Вот мое звериное тепло,Я почти что от него свободен.Ты мне руку положи на лоб,Чтоб услышать, как оно уходит.Есть в тебе льняная чистота,И тому, кому не нужно хлеба, —Три аршина грубого холстаНа его последнюю потребу.Июль или август 1922
<p>123. «Я любил ветер верхних палуб…»</p>Я любил ветер верхних палуб,Ремесло пушкаря,Уличные скандалыИ двадцать пятое октября.Я любил в кофейнях гулящих,Дым, спирт, зной.Меня положат в продолговатый ящикДышать прохладной сосной.Чопорно лягу в жесткой манишке,Свидетель стольких измен,Подобно Самуилу, Саулу, мертвым и лишним,Судить двенадцать колен.За то, что лоцман, вспомнив пристань,Рано повернул свое колесоИ все сердца ушедших на приступОстыли, как за ночь песок.Тебя и вас, любимых и любивших,За то, что вы, полюбив уют,Осудили вот здесь, под этой манишкой,Нежность и ревность мою.Тогда, преисполнены страха,В глубь земли и в глубины летВы меня опустите, как тяжелый якорь,Чтоб самим устоять на земле.Июль или август 1922
<p>124. «Так умирать, чтоб бил озноб огни…»</p>Так умирать, чтоб бил озноб огни,Чтоб дымом пахли щеки, чтоб курьерский:«Ну, ты, угомонись, уймись, нишкни», —Прошамкал мамкой ветровому сердцу,Чтоб — без тебя, чтоб вместо рук сжиматьРемень окна, чтоб не было «останься»,Чтоб, умирая, о тебе гадатьПо сыпи звезд, по лихорадке станций, —Так умирать, понять, что гам и чай,Буфетчик, вечный розан на котлете,Что это — смерть, что на твое «прощай!»Уж мне никак не суждено ответить.1923
<p>125. «Не нежен, беженцем на тормоз…»</p>Не нежен, беженцем на тормоз,И на рожон, забыв зады,Вытряхивая ворох формулО связи глаза и звезды,О связи губ, тех, что голубят,Что воркот льют, когда ты люб, —Тарарабумбий на раструбеВзбесившихся под утро труб.Любовь — чтоб это было мясо,Чтоб легче в гроб, чтоб глох, покаНе станут вздохи астмой, басомМатросского грузовика.Врозь ноги. Пули тороваты.На улице любой лови —Он снова тянется, кильватерОгульной крови и любви!От жарких наволок, от славыВот в эту рань, где красный дом,Средь форток, штор и мертвых лавок,Орет, пробитый сквозняком.Молочниц пар. Мороз. Но гарус,Но роза — за угол, и вотОна уж бомба, гомон, яростьИ хор у городских ворот.На смену, ненависть! До пушек!Крути фитиль, вой матом, пой!Как та, врываясь в глушь подушек,Тяжелой, теплой и слепой.1923(?)
<p>126. «Не сухостой — живое тело резать…»</p>Не сухостой — живое тело резать,Чтоб изошел слезой горячий сруб, —Так мне ломать проклятое железоОтлитых для молчальничества губ.И по ночам отчаянье какое!Скорей средь корректур и табакаХлебнуть горячечных паров левкоя,Запасть в подушечные облака!Средь скуки штукатура, к стенке серой,Когда любовь в любом окне горит,Знать только капли крана, сердца меруИ смерть на самых подступах зари.Остановись! Не то я вырву вожжи.Я на земле еще недолюбил.Из ночи в ночь короткий теплый дождикМои ладони бережно крестил.Чтоб на спину, считая стаи галок,Чтоб стала бытом даже эта мгла,Чтоб фиолетовое веко палоНа дикий, рыбий, вылинявший глаз.1923(?)
<p>127. «Я так любил тебя — до грубых шуток…»</p>Я так любил тебя — до грубых шутокИ до таких пронзительных немот,Что даже дождь, стекло и ветки путал,Не мог найти каких-то нужных нот.Так только варвар, бросивший на форумКосматый запах крови и седла,Богинь оледенивший волчьим взоромЗанеженные зябкие тела,Так только варвар, конь чей, дико пенясь,Ветрами заальпийскими гоним,Копытом высекал из сердца пленницИсточники чистительные нимф,И после, приминая мех медвежий,Гортанным храпом плача и шутя,Так только варвар пестовал и нежилДиковинное южное дитя.Так я тебя, без музыки, без лавра,Грошовую игрушку смастерил,Нет, не на радость, как усталый варвар,Ныряя в ночь, большую, без зари.1924
<p>128. «Нет, не забыть тебя, Мадрид…»</p>Нет, не забыть тебя, Мадрид,Твоей крови, твоих обид.Холодный ветер кружит пыль.Зачем у девочки костыль?Зачем на свете фонари?И кто дотянет до зари?Зачем живет Карабанчель?Зачем пустая колыбель?И сколько будет эта матьНе понимать и обнимать?Раскрыта прямо в небо дверь,И, если хочешь, в небо верь,А на земле клочок белья,И кровью смочена земля.И пушки говорят всю ночь,Что не уйти и не помочь,Что зря придумана заря,Что не придут сюда моря,Ни корабли, ни поезда,Ни эта праздная звезда.1938
<p>129. «ГОВОРИТ МОСКВА»</p>Трибун на цоколе безумца не напоит.Не крикнут ласточки средь каменной листвы.И вдруг доносится, как смутный гул прибоя,Дыхание далекой и живой Москвы.Всем пасынкам земли знаком и вчуже дорог(Любуются на улиц легкие стежки) —Он для меня был нежным детством, этот город,Его Садовые и первые снежки.Дома кочуют. Выйдешь утром, а ТверскаяСвернула за угол. Мостов к прыжку разбег.На реку корабли высокие спускают,И, как покойника, сжигают ночью снег.Иду по улицам, и прошлого не жалко,Ни сверстников, ни площади не узнаю.Вот только слушаю всё ту же речь с развалкойИ улыбаюсь старожилу-воробью.Сердец кипенье: город взрезан, взорван, вскопан,А судьбы сыплются меж пальцев, как песок.И, слыша этот шум, покорно ночь ЕвропыИз рук роняет шерсти золотой моток.1938
<p>130. «Парча румяных жадных богородиц…»</p>Парча румяных жадных богородиц,Эскуриала грузные гроба.Века по каменной пустыне бродитСуровая испанская судьба.На голове кувшин. Не догадаться,Как ноша тяжела. Не скажет цепО горе и о гордости батрацкой,Дитя не всхлипнет, и не выдаст хлеб.И если смерть теперь за облаками,Безносая, она земле не вновь,Она своя, и знает каждый каменьОсколки глины, человека кровь.Ослы кричат. Поет труба пастушья.В разгаре боя, в середине дня,Вдруг смутная улыбка равнодушья,Присущая оливам и камням.1938
<p>131. «Сердце, это ли твой разгон?…»</p>Сердце, это ли твой разгон?Рыжий, выжженный Арагон.Нет ни дерева, ни куста,Только камень и духота.Всё отдать за один глоток!Пуля — крохотный мотылек.Надо выползти, добежать.Как звала тебя в детстве мать?Красный камень. Дым голубой.Орудийный короткий бой.Пулеметы. Потом тишина.Здесь я встретил тебя, война.Одурь полдня. Глубокий сон.Край отчаянья, Арагон.1938
<p>132. «Тогда восстала горная порода…»</p>Тогда восстала горная порода,Камней нагроможденье и сердец,Медь Рио-Тинто бредила свободой,И смертью стал Линареса свинец.Рычали горы, щерились долины,Моря оскалили свои клыки,Прогнали горлиц гневные маслины,Седой листвой прикрыв броневики,Кусались травы, ветер жег и резал,На приступ шли лопаты и скирды,Узнали губы девушек железо,В колодцах мертвых не было воды,И вся земля пошла на чужеземца:Коренья, камни, статуи, пески,Тянулись к танкам нежные младенцы,С гранатами дружили старики,Покрылся кровью булочника фартук,Огонь пропал, и вскинулось огнемВсё, что зовут Испанией на картах,Что мы стыдливо воздухом зовем.1938
<p>133. БОЙ БЫКОВ</p>Зевак восторженные крикиВстречали грузного быка.В его глазах, больших и диких,Была глубокая тоска.Дрожали дротики обиды.Он долго поджидал врага,Бежал на яркие хламидыИ в пустоту вонзал рога.Не понимал — кто окровавилПустынь горячие пески,Не знал игры высоких правилИ для чего растут быки.Но ни налево, ни направо, —Его дорога коротка.Зеваки повторяли «браво»И ждали нового быка.Я не забуду поступь бычью,Бег напрямик томит меня,Свирепость, солнце и величьеСухого, каменного дня.1938
<p>134. «Крепче железа и мудрости глубже…»</p>Крепче железа и мудрости глубжеЗрелого сердца тяжелая дружба.В море встречаясь и бури изведав,Мачты заводят простые беседы.Иволга с иволгой сходятся в небе,Дивен и дик их загадочный щебет.Медь не уйдет от дыханья горниста,Мертвый, живых поведет он на приступ.Не говори о тяжелой потере:Если весло упирается в берег,Лодка отчалит и, чуждая грусти,Будет качаться, как люлька, — до устья.1938
<p>135. «Нет, не зеницу ока и не камень…»</p>Нет, не зеницу ока и не камень,Одно я берегу: простую память.Так дерево — оно ветров упорней —Пускает в ночь извилистые корни.Пред чудом человеческой свободыНичтожны версты и минута — годы;И сердце зрелое — тот мир просторныйГде звезды падают и всходят зерна.1938
<p>136. «Батарею скрывали оливы…»</p>Батарею скрывали оливы.День был серый, ползли облака.Мы глядели в окно на разрывы,Говорили, что нет табака.Говорили орудья сердито,И про горе был этот рассказ.В доме прыгали чашки и сита,Штукатурка валилась на нас.Что здесь делают шкаф и скамейка,Эти кресла в чехлах и комод?Даже клетка, а в ней канарейка,И, проклятая, громко поет.Не смолкают дурацкие трели,Стоит пушкам притихнуть — поет.Отряхнувшись, мы снова глядели:Перелет, недолет, перелет.Но не скрою — волненье пичугиДо меня на минуту дошло,И тогда я припомнил в испугеБредовое мое ремесло:Эта спазма, что схватит за горло,Не отпустит она до утра, —Сколько чувств доконала, затерлаСлов и звуков пустая игра!Канарейке ответила ругань,Полоумный буфет завизжал,Показался мне голосом другаБатареи запальчивый залп.1938 или 1939
<p>137. «„Разведка боем“ — два коротких слова…»</p>«Разведка боем» — два коротких слова.Роптали орудийные басы,И командир поглядывал суровоНа крохотные дамские часы.Сквозь заградительный огонь прорвались,Кричали и кололи на лету.А в полдень подчеркнул штабного палецЗахваченную утром высоту.Штыком вскрывали пресные консервы.Убитых хоронили как во сне.Молчали. Командир очнулся первый:В холодной предрассветной тишине,Когда дышали мертвые покоем,Очистить высоту пришел приказ.И, повторив слова: «Разведка боем»,Угрюмый командир не поднял глаз.А час спустя заря позолотилаЧужой горы чернильные края.Дай оглянуться — там мои могилы,Разведка боем, молодость моя!1938 или 1939
<p>138. В БАРСЕЛОНЕ</p>На Рамбле возле птичьих лавокГлухой солдат — он ранен был —С дроздов, малиновок и славокГлаз восхищенных не сводил.В ушах его навек заселиНочные голоса гранат.А птиц с ума сводили трели,И был щеглу щегленок рад.Солдат, увидев в клюве звуки,Припомнил звонкие поля,Он протянул к пичуге руки,Губами смутно шевеля.Чем не торгуют на базаре?Какой не мучают тоской?Но вот, забыв о певчей твари,Солдат в сердцах махнул рукой.Не изменить своей отчизне,Не вспомнить, как цветут цветы,И не отдать за щебет жизниБлагословенной глухоты.1938 или 1939
<p>139. У БРУНЕТЕ</p>В полдень было — шли солдат ряды.В ржавой фляжке ни глотка воды.На припеке, — а уйти нельзя, —Обгорали мертвые друзья.Я запомнил несколько примет:У победы крыльев нет как нет,У нее тяжелая ступня,Пот и кровь от грубого ремня,И она бредет, едва дыша,У нее тяжелая душа,Человека топчет, как хлеба,У нее тяжелая судьба.Но крылатой краше этот пот,Чтоб под землю заползти, как крот,Чтобы руки, чтобы ружья, чтобы теньНаломать, как первую сирень,Чтобы в яму, к черту, под откос,Только б целовать ее взасос!1938 или 1939
<p>140. РУССКИЙ В АНДАЛУЗИИ</p>Гроб несли по розовому щебню,И труба унылая трубила.Выбегали на шоссе деревни,Подымали грабли или вилы.Музыкой встревоженные птицы,Те свою высвистывали зорю.А бойцы, не смея торопиться,Задыхались от жары и горя.Прикурить он больше не попросит,Не вздохнет о той, что обманула.Опускали голову колосья,И на привязи кричали мулы.А потом оливы задрожали,Заступ землю жесткую ударил.Имени погибшего не знали,Говорили коротко «товарищ».Под оливами могилу вырыв,Положили на могиле камень.На какой земле товарищ вырос?Под какими плакал облаками?И бойцы сутулились тоскливо,Отвернувшись, сглатывали слезы.Может быть, ему милей оливыПростодушная печаль березы?В темноте все листья пахнут летом,Все могилы сиротливы ночью.Что придумаешь просторней света,Человеческой судьбы короче?1938 или 1939
<p>141. У ЭБРО</p>На ночь глядя выслали дозоры.Горя повидали понтонеры.До утра стучали пулеметы,Над рекой сновали самолеты,С гор, раздроблены, сползали глыбы,Засыпали, проплывая, рыбы,Умирая, подымались люди,Не оставили они орудий,И зенитки, заливаясь лаем,Били по тому, что было раем.Другом никогда не станет недруг,Будь ты, ненависть, густой и щедрой,Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба,Чтобы не было над ними неба,Чтоб не ластились к ним дома звери,Чтоб не знать, не говорить, не верить,Чтобы мудрость нас не обманула,Чтобы дулу отвечало дуло,Чтоб прорваться с боем через рекуК утреннему, розовому веку.1938 или 1939
<p>142. «Горят померанцы, и горы горят…»</p>Горят померанцы, и горы горят.Под ярким закатом забытый солдат.Раскрыты глаза, и глаза широки,Садятся на эти глаза мотыльки.Натертые ноги в горячей пыли,Они еще помнят, куда они шли.В кармане письмо — он его не послал.Остались патроны, не все расстрелял.Он в городе строил большие дома,Один не достроил. Настала зима.Кого он лелеял, кого он берег,Когда петухи закричали не в срок,Когда закричала ночная бедаИ в темные горы ушли города?Дымились оливы. Он шел под огонь.Горела на солнце сухая ладонь.На Сьерра-Морена горела гроза.Победа ему застилала глаза.Раскрыты глаза, и глаза широки,Садятся на эти глаза мотыльки.1938 или 1939
<p>143. ГОНЧАР В ХАЭНЕ</p>Где люди ужинали — мусор, щебень,Кастрюли, битое стекло, постель,Горшок с сиренью, а высоко в небеКачается пустая колыбель.Железо, кирпичи, квадраты, диски,Разрозненные, смутные куски.Идешь — и под ногой кричат огрызкиЧужого счастья и чужой тоски.Каким мы прежде обольщались вздором!Что делала, что холила рука?Так жизнь, ободранная живодером,Вдвойне необычайна и дика.Портрет семейный, — думали про сходство,Загадывали, чем обить диван.Всей оболочки грубое уродствоНавязчиво, как муха, как дурман.А за углом уж суета дневная,От мусора очищен тротуар.И в глубине прохладного сараяНад глиной трудится старик гончар.Я много жил, я ничего не понялИ в изумлении гляжу один,Как, повинуясь старческой ладони,Из темноты рождается кувшин.1938 или 1939
<p>144. «В кастильском нищенском селенье…»</p>В кастильском нищенском селенье,Где только камень и война,Была та ночь до одуреньяКриклива и раскалена.Артиллерийской подготовкиГроза гремела вдалеке.Глаза хватались за винтовки,И пулемет стучал в виске.А в церкви — экая морока! —Показывали нам кино.Среди святителей бароккоДрожало яркое пятно.Как камень, сумрачны и стойки,Молчали смутные бойцы.Вдруг я услышал: русской тройкиЗвенели лихо бубенцы,И, памятью меня измаяв,Расталкивая всех святых,На стенке бушевал Чапаев,Сзывал живых и неживых.Как много силы у потери!Как в годы переходит день!И мечется по рыжей сьерреЧапаева большая тень.Земля моя, земли ты шире,Страна, ты вышла из страны,Ты стала воздухом, и в миреИм дышат мужества сыны.Но для меня ты с колыбели —Моя земля, родимый край,И знаю я, как пахнут ели,С которыми дружил Чапай.1938 или 1939
<p>145. «Додумать не дай, оборви, молю, этот голос…»</p>Додумать не дай, оборви, молю, этот голос,Чтоб память распалась, чтоб та тоска раскололась,Чтоб люди шутили, чтоб больше шуток и шума,Чтоб вспомнив, вскочить, себя оборвать, не додумать,Чтоб жить без просыпу, как пьяный, залпом и на пол,Чтоб тикали ночью часы, чтоб кран этот капал,Чтоб капля за каплей, чтоб цифры, рифмы, чтоб что-то,Какая-то видимость точной, срочной работы,Чтоб биться с врагом, чтоб штыком — под бомбы, под пули,Чтоб выстоять смерть, чтоб глаза в глаза заглянули.Не дай доглядеть, окажи, молю, эту милость,Не видеть, не вспомнить, что с нами в жизни случилось.1938 или 1939
Барселона
<p>146. «Молча — короткий привал…»</p>Молча — короткий привал —Ночью ее целовал,И не на ласку был скупЖар запечатанных губ.Молча и до дурнотыУтром глядел на цветы,Молча курил он табак,Молча он гладил собак,И суетился у ногТеплый мохнатый щенок.С ним говорила трава.Где потерял он слова?Вот истребитель идет,Скажет свое пулемет,Летчик глядит и молчит:Нет языка у обид.Громкая ночь жестока.Нет у нее языка.1938 или 1939
<p>147. «Сочится зной сквозь крохотные ставни…»</p>Сочится зной сквозь крохотные ставни.В беленой комнате темно и душно.В ослушников кидали прежде камни,Теперь и камни стали равнодушны.Теперь и камни ничего не помнят,Как их ломали, били и тесали,Как на заброшенной каменоломнеПроклятый полдень жаден и печален.Страшнее смерти это равнодушье.Умрет один — идут, назад не взглянут.Их одиночество глушит и душит,И каждый той же суетой обманут.Быть может, ты, ожесточась, отчаясь,Вдруг остановишься, чтоб осмотреться,И на минуту ягода леснаяТебя обрадует. Так встанет детство:Обломки мира, облаков обрывки,Кукушка с глупыми ее годами,И мокрый мох, и земляники привкус,Знакомый, но нечаянный, как память.1938 или 1939
<p>148. «Как восковые, отекли камельи…»</p>Как восковые, отекли камельи.Расина декламируют дрозды.А ночью невеселое весельеИ ядовитый изумруд звезды.В туманной суете угрюмых улицЕще у стоек поят голытьбу,А мудрые старухи уж разулись,Чтоб легче спать в игрушечном гробу.Вот рыболов с улыбкою беззлобнойПодводит жизни прожитой итог,И кажется мне лилией надгробнойВ летейских водах праздный поплавок.Домов не тронут поздние укоры,Не дрогнут до рассвета фонари.Смотри — Парижа путевые сборы.Опереди его, уйди, умри!1938 или 1939
<p>149. МОНРУЖ</p>Был нищий пригород, и день был сер,Весна нас выгнала в убогий сквер,Где небо призрачно, а воздух густ,Где чудом кажется сирени куст,Где не расскажет про тупую боль,Вся в саже, бредовая лакфиоль,Где малышей сажают на песокИ где тоска вгрызается в висок.Перекликались слава и беда,Росли и рассыпались города,И умирал обманутый солдатСредь лихорадки пафоса и дат.Я знаю, век, не изменить тебе,Твоей суровой и большой судьбе,Но на одну минуту мне позвольУвидеть не тебя, а лакфиоль,Увидеть не в бреду, а наявуБольную, золотушную траву.1938 или 1939
<p>150. «Не торопясь, внимательный биолог…»</p>Не торопясь, внимательный биологЗаконы изучает естества.То был снаряда крохотный осколок,И кажется, не дрогнула листва.Прочтут когда-нибудь, что век был грозен,Страницу трудную перевернутИ не поймут, как умирала озимь,Как больно было каждому зерну.Забыть чужого века созерцанье,Искусства равнодушную игру,Но только чье-то слабое дыханьеСобой прикрыть, как спичку на ветру.1938 или 1939
<p>151. «На ладони — карта, с малолетства…»</p>На ладони — карта, с малолетстваКаждая проставлена река,Сколько звезд ты получил в наследство,Где ты пас ночные облака.Был вначале ветер смертоносен,Жизнь казалась горше и милей,Принимал ты тишину за осеньИ пугался тени тополей.Отзвенели светлые притоки,Стала глубже и темней вода.Камень ты дробил на солнцепеке,Завоевывал пустые города.Заросли тропинки, где ты бегал,Ночь сиреневая подошла.Видишь — овцы, будто хлопья снега,А доска сосновая тепла.1938 или 1939
<p>152. «Сбегают с гор, грозят и плачут…»</p>Сбегают с гор, грозят и плачут,Стреляют, падают, ползут.Рассохся парусник рыбачий,И винодел срубил лозу.Закутанные в одеяла,Посты застыли начеку.Война сердца освежевалаИ выпустила в ночь тоску.Рука пощады не попросит.Слова врага не обелят.Зовут на выручку колосья,Родные жадные поля.Суров и грозен боя воздух,И пулемета голос лют.А упадешь — земля и звезды,И путь один — как кораблю.1938 или 1939
<p>153. «Не здесь, на обломках, в походе, в окопе…»</p>Не здесь, на обломках, в походе, в окопе,Не мертвых опрос и не доблести опись.Как дерево, рубят товарища, друга.Позволь, чтоб не сердце, чтоб камень, чтоб угольРаботать средь выстрелов, виселиц, пытокИ ночи крестить именами убитых.Победа погибших, и тысяч, и тысяч —Отлить из железа, из верности высечь, —Обрублены руки, и, настежь отверсто,Не бьется, врагами расклевано, сердце.Февраль 1939
<p>154. «Жилье в горах — как всякое жилье…»</p>Жилье в горах — как всякое жилье:До ночи пересуды, суп и скука,А на веревке сушится белье,И чешется, повизгивая, сука.Но подымись — и сразу мир другой,От тысячи подробностей очищен,Дорога кажется большой рекойИ кораблем — убогое жилище.О, если б этот день перерастиИ с высоты, средь тишины и снега,Взглянуть на розовую пыль пути,На синий дым последнего ночлега!1939
Савойя
<p>155. «По тихим плитам крепостного плаца…»</p>По тихим плитам крепостного плацаРазводят незнакомых часовых.Сказать о возрасте? Уж сны не снятсяА книжка — с адресами неживых.Стоят, не шелохнутся часовые.Друзья редеют, и молчит беда.Из слов остались самые простые:Забота, воздух, дерево, вода.На мир гляжу еще благоговейней —Уж нет меня. Покоя тоже нет —Чужое горе липнет, как репейник,И я не в силах дать ему ответ.Хожу, твержу, ищу такое слово,Чтоб выразить всю тишину, всю больЧужого мне, родного часовогоС младенчества затверженный пароль.1939
<p>156. «Есть перед боем час — всё выжидает…»</p>Есть перед боем час — всё выжидает:Винтовки, кочки, мокрая трава.И человек невольно вспоминаетРазрозненные, темные слова.Хозяин жизни, он обводит взоромСвой трижды восхитительный надел,Всё, что вчера еще казалось вздором,Что второпях он будто проглядел.Как жизнь недожита! Добро какое!Пора идти. А может, не пора?..Еще цветут горячие левкои.Они цвели… Вчера… Позавчера…1939
<p>157. «Всё простота: стекольные осколки…»</p>Всё простота: стекольные осколки,Жар августа и духота карболки,Как очищают от врага дорогу,Как отнимают руку или ногу.Умом мы жили и пустой усмешкой,Не знали, что закончим перебежкой,Что хрупки руки и гора поката,Что договаривает всё граната.Редеет жизнь, и утром на постоеПрипоминаешь самое простое:Не ревность, не заносчивую славу —Песочницу, младенчества забаву.Распались формы, а песок горячийНи горести не знает, ни удачи.Осталась жизни только сердцевина:Тепло руки и синий дым овина,Луга туманные и зелень бука,Высокая военная порука —Не выдать друга, не отдать без бояНи детства, ни последнего покоя.1939
<p>158. «О той надежде, что зову я вещей…»</p>О той надежде, что зову я вещей,О вспугнутой, заплаканной весне,О том, как зайчик солнечный трепещетНа исцарапанной ногтем стене.(В Испании я видел, средь развалинРожала женщина, в тоске крича,И только бабочки ночные знали,Зачем горит оплывшая свеча.)О горе и о молодости мира,О том, как просто вытекает кровь,Как новый город в Заполярье выросИ в нем стихи писали про любовь,О трудном мужестве, о грубой стуже,Как отбивает четверти беда,Как сердцу отвечают крики ружейИ как молчат пустые города,Как оживают мертвые маслины,Как мечутся и гибнут облакаИ как сжимает ком покорной глиныНеопытная детская рука.1939
<p>159. НА МИТИНГЕ</p>Судеб раздельных немота и сирость,Скопление разрозненных обид, —Не человек, но отрочество мираРуками и сердцами говорит.Надежду видел я, и, розы тоньше,Как мягкий воск, послушная руке,Она рождалась в кулаке поденщицИ сгустком крови билась на древке.1939
Париж
<p>160. «Ты тронул ветку, ветка зашумела…»</p>Ты тронул ветку, ветка зашумела.Зеленый сон, как молодость, наивен.Утешить человека может мелочь:Шум листьев или летом светлый ливень,Когда, омыт, оплакан и закапан,Мир ясен — весь в одной повисшей капле,Когда доносится горячий запахЦветов, что прежде никогда не пахли.… Я знаю всё — годов проломы, бреши,Крутых дорог бесчисленные петли.Нет, человека нелегко утешить!И всё же я скажу про дождь, про ветви.Мы победим. За нас вся свежесть мира,Все жилы, все побеги, все подростки,Всё это небо синее — на вырост,Как мальчика веселая матроска,За нас все звуки, все цвета, все формы,И дети, что, смеясь, кидают мячик,И птицы изумительное горло,И слезы простодушные рыбачек.1939
<p>161. «Бомбы осколок. Расщеплены двери…»</p>Бомбы осколок. Расщеплены двери.Всё перепуталось — боги и звери.Груди рассечены, крылья отбиты.Праздно зияют глазные орбиты.Ломкий, истерзанный, раненый каменьНевыносим и назойлив, как память.(Что в нас от смутного детства осталось,Если не эта бесцельная жалость?)В полуразрушенном брошенном залеБеженцы с севера заночевали.Средь молчаливых торжественных статуйСтонут старухи и плачут ребята.Нимф и кентавров забытая драма —Только холодный поверженный мрамор.Но не отвяжется и не покинетБелая рана убитой богини.Грудь обнажив в простоте совершенства,Женщина бережно кормит младенца.Что ей ваятели? Созданы еюХрупкие руки и нежная шея.Чмокают губы, и звук этот детскийНов и невнятен в высокой мертвецкой.1939
<p>162. ДЫХАНИЕ</p>Мальчика игрушечный корабликУплывает в розовую ночь,Если паруса его ослабли,Может им дыхание помочь,То, что домогается и клянчит,На морозе обретает цвет,Одолеть не может одуванчикИ в минуту облетает свет,То, что крепче мрамора победы,Хрупкое, не хочет уступать,О котором бредит напоследокЗеркала нетронутая гладь.1939
<p>163. «Самоубийцею в ущелье…»</p>Самоубийцею в ущельеС горы кидается поток,Ломает вековые елиИ сносит камни, как песок.Скорей бы вниз! И дни и ночи,Не зная мира языка,Грозит, упорствует, грохочет.Так начинается река,Чтоб после плавно и ленивоКачать рыбацкие челныИ отражать то трепет ивы,То башен вековые сны.Закончится и наше времяСреди лазоревых земель,Где садовод лелеет семяИ мать качает колыбель,Где летний день глубок и долог,Где сердце тишиной полноИ где с руки усталый голубьКлюет пшеничное зерно.1939
<p>164. У ПРИЕМНИКА</p>Был скверный день, ни отдыха, ни мира,Угроз томительная хрипота,Всё бешенство огромного эфира,Не тот обет, и жалоба не та.А во дворе, средь кошек и пеленок,Приемника перебивая вой,Кричал уродливый, больной ребенок,О стену бился рыжей головой,Потом ребенка женщина чесала,И, материнской гордостью полна,Она его красавцем называла,И вправду любовалась им она.Не зря я слепоту зову находкой.Тоску зажать, как мертвого птенца,Пройти своей привычною походкойОт детских клятв до точки — до свинца.1939
<p>165. «Я должен вспомнить — это было…»</p>Я должен вспомнить — это было:Играли в прятки облака,Лениво теплая кобылаВыхаживала сосунка,Кричали вечером мальчишки,Дожди поили резеду,И мы влюблялись понаслышкеВ чужую трудную беду.Как годы обернулись в даты?И почему в горячий деньПошли небритые солдатыИз ошалевших деревень?Живи хоть час на полустанке,Хоть от свистка и до свистка.Оливой прикрывали танкиВ Испании. Опять тоска.Опять несносная тревогаКричит над городом ночным.Друзья, перед такой дорогойПрисядем малость, помолчим,Припомним всё, как домочадцы, —Ту резеду и те дожди,Чтоб не понять, не догадаться,Какое горе впереди.1939
<p>166. ВЕРНОСТЬ</p>Верность — прямо дорога без петель,Верность — зрелой души добродетель,Верность — августа слава и дым,Зной, его не понять молодым,Верность — вместе под пули ходили,Вместе верных друзей хоронили.Грусть и мужество — не расскажу.Верность хлебу и верность ножу,Верность смерти и верность обидам,Бреда сердца не вспомню, не выдам.В сердце целься! Пройдут по тебеВерность сердцу и верность судьбе.1939
<p>167. В ЯНВАРЕ 1939</p>В сырую ночь ветра точили скалы.Испания, доспехи волоча,На север шла. И до утра кричалаТруба помешанного трубача.Бойцы из боя выводили пушки.Крестьяне гнали одуревший скот.А детвора несла свои игрушки,И был у куклы перекошен рот.Рожали в поле, пеленали мукойИ дальше шли, чтоб стоя умереть.Костры еще горели — пред разлукой,Трубы еще не замирала медь.Что может быть печальней и чудесней —Рука еще сжимала горсть земли.В ту ночь от слов освобождались песниИ шли деревни, будто корабли.1939
<p>168. ПОСЛЕ…</p>Проснусь, и сразу: не увижу яЕе, горячую и рыжую,Ее, сухую, молчаливую,Одну под низкою оливою,Не улыбнется мне приветливоДорога розовыми петлями,Я не увижу горю почести,Заботливость и одиночество,Куэнку с красными обваламиИ белую до рези Малагу,Ее тоску великодушную,Июль с игрушечными пушками,Мадрид, что прикрывал ладонямиДетей последнюю бессонницу.1939
<p>169. «Бои забудутся, и вечер щедрый…»</p>Бои забудутся, и вечер щедрыйЗемные обласкает борозды,И будет человек справлять у ЭброОбыкновенные свои труды.Всё зарастет — развалины и память,Зола олив не скажет об огне,И не обмолвится могильный каменьО розовом потерянном зерне.Совьют себе другие гнезда птицы,Другой словарь придумает весна.Но вдруг в разгул полуденной столицыВмешается такая тишина,Что почтальон, дрожа, уронит письма,Шоферы отвернутся от руля,И над губами высоко повиснетВина оледеневшая струя,Певцы гитару от груди отнимут,Замрет среди пустыни паровоз,И молча женщина протянет сынуПатронов соты и надежды воск.1939
<p>170. «Чем расставанье горше и труднее…»</p>Чем расставанье горше и труднее,Тем проще каждодневные слова:Больного сердца праздные затеи.А простодушная рука мертва,Она сжимает трубку или руку.Глаза еще рассеянно юлят,И вдруг ныряет в смутную разлукуКак бы пустой, остекленелый взгляд.О, если бы словами, но не теми, —Быть может, взглядом, шорохом, рукойОстановить, обезоружить времяИ отобрать заслуженный покой!В той немоте, в той неуклюжей грусти —Начальная густая тишина,Внезапное и чудное предчувствиеГлубокого полуденного сна.1939 или 1940
<p>171. «Пред зрелищем небес, пред мира ширью…»</p>Пред зрелищем небес, пред мира ширью,Пред прелестью любого лепесткаМне жизнь подсказывает перемирье,И тщится горю изменить рука.Как ласточки летают в поднебесье!Как тих и дивен голубой покров!Цветов и форм простое равновесьеПриостанавливает ход часов.Тогда, чтоб у любви не засидеться,Я вспоминаю средь ночи огонь,Короткие гроба в чужой мертвецкойИ детскую холодную ладонь.Глаза к огромной ночи приневолить,Чтоб сердце не разнежилось, грустя,Чтоб ненависть собой кормить и холить,Как самое любимое дитя.1939 или 1940
<p>172. «Когда подымается солнце и птицы стрекочут…»</p>Когда подымается солнце и птицы стрекочут,Шахтеры уходят в глубокие вотчины ночи.Упрямо вгрызаясь в утробу земли рудоносной,Рука отбивает у смерти цветочные вёсны.От сварки страстей, от металла, что смутен и труден, —Топор дровосека и ропот тяжелых орудий.Леса уплывают, деревьев зеленых и рослыхЛегки корабельные мачты и призрачны весла.На веслах дойдешь ты до луга. Средь мяты горячейОсколок снаряда, и старая женщина плачет.Горячие зерна опять возвращаются в землю,Притихли осины, и жадные ласточки дремлют.1939 или 1940
<p>173. «Ты вспомнил всё. Остыла пыль дороги…»</p>Ты вспомнил всё. Остыла пыль дороги.А у ноги хлопочут муравьи,И это — тоже мир, один из многих,Его не тронут горести твои.Как разгадать, о чем бормочет воздух?Зачем закат заночевал в листве?И если вечером взглянуть на звезды,Как разыскать себя в густой траве?1939 или 1940
<p>174. ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА</p>Что было городом — дремучий лес,И человек, услышав крик зловещий,Зарылся в ночь от ярости небес,Как червь слепой, томится и трепещет.Ему теперь и звезды невдомек,Глаза закрыты, и забиты ставни.Но вдруг какой-то беглый огонек —Напоминание о жизни давней.Кто тот прохожий? И куда спешит?В кого влюблен? Скажи ты мне на милость!Ведь огонька столь необычен вид,Что кажется — вся жизнь переменилась.Откинуть мишуру минувших лет,Принять всю грусть, всю наготу природы,Но только пронести короткий светСквозь черные, томительные годы!1939 или 1940
<p>175. «Рядила нас в путь обида…»</p>Рядила нас в путь обидаОт Пресни и до Мадрида.Не май мы нашли — маевку.Сжимали во сне винтовку.Хотели любить берлогу —Пришлось полюбить дорогу,И смолоду знали рукиПро холод большой разлуки.Ревнива и зла победаДо крика, до сна, до бреда,До ливней косых, как счастье,До дивной росы безучастья.(1940)
<p>176. «Мы жили в те воинственные годы…»</p>Мы жили в те воинственные годы,Когда, как джунглей буйные слоны,Леса ломали юные народыИ прорывались в сон, истомлены.Такой разгон, такое непоседство,Что в ночь одну разгладились межи,Растаял полюс, будто иней детства,И замерли, пристыжены, стрижи.Хребту приказано, чтоб расступиться,Русло свое оставила река,На север двинулись полки пшеницы,И розы зацвели среди песка.Так подчинил себе высокий разумЛёт облака и смутный ход корней,И стала ночь, обглоданная глазом,Еще непостижимей и черней.Стихи писали про любви уловки,В подсумок зарывали дневники,А женщины рожали на зимовке,И уходили в море моряки.(1940)
<p>177. «Я знаю: будет золотой и долгий…»</p>Я знаю: будет золотой и долгий,Как мед густой, непроходимый полдень,И будут с гирями часы на кухне,В саду гудеть пчела и сливы пухнуть.Накроют к ужину, и будет вечер,Такой же хрупкий и такой же вечный,И женский плач у гроба не нарушитНи чина жизни, ни ее бездушья.(1940)
<p>178. «В городе брошенных душ и обид…»</p>В городе брошенных душ и обидГоре не спросит и ночь промолчит.Ночь молчалива, и город уснул.Смутный доходит до города гул:Это под темной больной синевойМертвому городу снится живой,Это проходит по голой землеСон о веселом большом корабле, —Ветер попутен, и гавань тесна,В дальнее плаванье вышла весна.Люди считают на мачтах огни;Где он причалит, гадают они.В городе горе, и ночь напролетЛюди гадают, когда он придет.Ветер вздувает в ночи паруса.Мертвые слышат живых голоса.1940
<p>179. «Кончен бой. Над горем и над славой…»</p>Кончен бой. Над горем и над славойВ знойный полдень голубеет явор.Мертвого солдата тихо нежитЛистьев изумительная свежесть.О деревья, мира часовые,Сизо-синие и голубые!Под тобой пастух играл на дудке,Отдыхал, тобой обласкан, путник.И к тебе шутя пришли солдаты.Явор счастья, убаюкай брата!1940
<p>180. «Как эти сосны и строенья…»</p>Как эти сосны и строеньяПрекрасны в зеркале пруда,И сколько скрытого волненьяВ тебе, стоячая вода!Кипят на дне глухие чувства,Недвижен темных вод покров,И кажется, само искусствоОсвобождается от слов.1940
<p>181. «Где играли тихие дельфины…»</p>Где играли тихие дельфины,Далеко от зелени земли,Нарываясь по ночам на мины,Молча умирают корабли.Суматошливый, большой и хрупкий,Человек не предает мечты, —Погибая, он спускает шлюпки,Сбрасывает сонные плоты.Синевой охваченный, он верит,Что земля любимая близка,Что ударится о светлый берегЛегкая, как жалоба, доска.Видя моря яростную смуту,Средь ночи, измученный волной,Он еще в последнюю минутуБредит берегом и тишиной.1940
<p>182. «Рта и надбровья смутное строенье…»</p>Рта и надбровья смутное строенье,Все тени, что с младенчества легли, —Есть в человеке мастера волненьеИ тишина глубокая земли.Когда земля в опасности, бесстрашнейК ней человек на выручку идет.Не отличить бойца от жадной пашни,И зерна гнева мечет пулемет.Где скошенные падали на землюИ мертвые еще живых вели,Под светлым деревом победа дремлет,Как слепок с темной и большой земли.1940
<p>183. «Города горят. У тех обид…»</p>Города горят. У тех обидТонны бомб, чтоб истолочь гранит.По дорогам, по мостам, в крови,Проползают ночью муравьи,И летит, летит, летит щепа —Липы, ружья, руки, черепа.От полей исходит трупный дух.Псы не лают, и молчит петух,Только говорит про мертвый кровРев больных, недоеных коров.Умирает голубая ельИ олива розовых земель,И родства не помнящий лишайНаучился говорить «прощай»,И на ста языках человек,Умирая, проклинает век.… Будет день, и прорастет она —Из костей, как всходят семена, —От сетей, где севера треска,До Сахары праздного песка,Всколосятся руки и штыки,Зашагают мертвые полки,Зашагают ноги без сапог,Зашагают сапоги без ног,Зашагают горя города,Выплывут утопшие суда,И на вахту встанет без часовТень товарища и облаков.Вспомнит старое крапивы злость,Соком ярости нальется гроздь,Кровь проступит сквозь земли тоску,Кинется к разбитому древку,И труба поведает, крича,Сны затравленного трубача.1940
Москва
<p>184. ВОЗЛЕ ФОНТЕНБЛО</p>Обрывки проводов. Не позвонит никто.Как человек, подмигивает мне пальто.Хозяева ушли. Еще стоит еда.Еще в саду раздавленная резеда.Мы едем час, другой. Ни жизни, ни жилья.Убитый будто спит. Смеется клок белья.Размолот камень, и расщеплен грустный бук.Леса без птиц, и нимфа дикая без рук.А в мастерской, средь красок, кружев и колец,Гранатой замахнулся на луну мертвец,И синевой припудрено его лицо.Как трудно вырастить простое деревцо!Опять развалины — до одури, до сна.Невыносимая чужая тишина.Скажи, неужто был обыкновенный день,Когда над детворой еще цвела сирень?1940
<p>185. «В лесу деревьев корни сплетены…»</p>В лесу деревьев корни сплетены,Им снятся те же медленные сны,Они поют в одном согласном хоре,Зеленый сон, земли живое море.Но и в лесу забыть я не могу:Чужой реки на мутном берегу,Один как перст, непримирим и страстен,С ветрами говорит высокий ясень.На небе четок каждый редкий лист.Как, одиночество, твой голос чист!1940
<p>186. «Был бомбой дом как бы шутя расколот…»</p>Был бомбой дом как бы шутя расколот.Убитых выносили до зари.И ветер подымал убогий полог,Случайно уцелевший на двери.К начальным снам вернулись мебель, утварь.Неузнаваемый, рождая страх,При свете дня торжественно и смутноГлядел на нас весь этот праздный прах.Был мертвый человек, стекла осколки,Зола, обломки бронзы, чугуна.Вдруг мы увидели на узкой полкеСтакан и в нем еще глоток вина…Не говори о крепости порфира.Что уцелеет, если не трава,Когда идут столетия на вырубИ падают, как ласточки, слова?1940
<p>187. У ПРИЕМНИКА</p>Над крышами Парижа весна не зашумит,И жемчуг не нанижет кудрявая Мими.Средь темной ночи слышишь (а ночь давно мертва),Как умирают мыши и как растет трава.И равнодушно диктор, не рад и не сердит,На десяти языках о смерти говорит:Как тонут тонны боли, как выполот народ,И трупы — это только торговый оборот.Но вдруг, как моря склянки, для мира и для насКремлевские куранты вызванивают час.Ты, может, из театра сейчас идешь домой…И как мне непонятно, что этот город — мой,Что над часами звезды, что я еще живой,Что даже черный воздух становится Москвой!Часы всё ближе, ближе, они томят меня.Над крышами Парижа ни звуков, ни огня.1940
<p>188–195. ПАРИЖ, 1940</p><p>1. «Умереть и то казалось легче…»</p>Умереть и то казалось легче.Был здесь каждый камень мил и дорог.Вывозили пушки. Жгли запасы нефти.Падал черный дождь на черный город.Женщина сказала пехотинцу(Слезы черные из глаз катились):«Погоди, любимый, мы простимся», —И глаза его остановились.Я увидел этот взгляд унылый.Было в городе черно и пусто.Вместе с пехотинцем уходилоТемное, как человек, искусство.<p>2. «Не для того писал Бальзак…»</p>Не для того писал Бальзак.Чужих солдат чугунный шаг.Ночь навалилась, горяча.Бензин и конская моча.Не для того — камням молюсь —Упал на камни Делеклюз.Не для того тот город рос,Не для того те годы гроз,Цветов и звуков естество, —Не для того, не для того!Лежит расстрелянный без пуль.На голой улице патруль.Так люди предали слова,Траву так предала трава, —Предать себя, предать других.А город пуст, и город тих,И тяжелее чугунаУгодливая тишина.По городу они идут,И в городе они живут,Они про город говорят,Они над городом летят,Чтоб ночью город не уснул,Моторов точен грозный гул.На них глядят исподтишка,И задыхается тоска.Глаза закрой и промолчи, —Идут чужие трубачи,Чужая медь, чужая спесь.Не для того я вырос здесь!<p>3. «Глаза погасли, и холод губ…»</p>Глаза погасли, и холод губ,Огромный город, не город — труп,Где люди жили, растет трава,Она приснилась и не жива.Был этот город густым, как лес,Простым, как горе, и он исчез.Дома остались. Но никого.Не дрогнут ставни. Забудь его!Ты не забудешь, но ты забудь,Как руки улиц легли на грудь,Как стала Сена, пожрав мосты,Рекой забвенья и немоты.<p>4. «Упали окон вековые веки…»</p>Упали окон вековые веки.От суеты земной отрешены,Гуляли церемонные калеки,И на луну глядели горбуны.Старухи, вытянув паучьи спицы,Прохладный саван бережно плели.Коты кричали. Умирали птицы.И памятники по дорогам шли.Уснув в ту ночь, мы утром не проснулись.Был сер и нежен города скелет.Мы узнавали все суставы улиц,Все перекрестки юношеских лет.Часы не били. Стали звезды ближе.Пустынен, дик, уму непостижим,В забытом всеми, брошенном ПарижеУж цепенел необозримый Рим.<p>5. «Номера домов, имена улиц…»</p>Номера домов, имена улиц,Город мертвых пчел, брошенный улей.Старухи молчат, в мусоре роясь.Не придут сюда ни сон, ни поезд,Не придут сюда от живых письма,Не всхлипнет дитя, не грянет выстрел.Люди не придут. Умереть поздно.В городе живут мрамор и бронза.Нимфа слез и рек — тишина, сжалься! —Ломает в тоске мертвые пальцы.Маршалы, кляня века победу,На мертвых конях едут и едут.Мертвый голубок — что ему снится? —Как зерно, клюет глаза провидца.А город погиб. Он жил когда-то,Он бьется в груди забытых статуй.<p>6. «Уходят улицы, узлы, базары…»</p>Уходят улицы, узлы, базары,Танцоры, костыли и сталевары,Уходят канарейки и матрацы,Дома кричат: «Мы не хотим остаться»,А на соборе корчатся уродцы, —Уходит жизнь, она не обернется.Они идут под бомбы и под пули,Лунатики, они давно уснули,Они идут, они еще живые,Но перед ними те же часовые,И тот же сон, и та же несвобода,И в беге нет ни цели, ни исхода:Уйти нельзя, нельзя мечтать о чуде,И всё ж они идут, не камни — люди.<p>7. «Над Парижем грусть. Вечер долгий…»</p>Над Парижем грусть. Вечер долгий.Улицу зовут «Ищу полдень».Кругом никого. Свет не светит.Полдень далеко, теперь вечер.На гербе корабль. Черна гавань.Его трюм — гроба, парус — саван.Не сказать «прости», не заплакать.Капитан свистит. Поднят якорь.Девушка идет, она ищет,Где ее любовь, где кладбище.Не кричат дрозды. Молчит память.Идут, как слепцы, ищут камень.Каменщик молчит, не ответит,Он один в ночи ищет ветер.Иди, не говори, путь тот долгий, —Это весь Париж ищет полдень.<p>8. «Как дерево в большие холода…»</p>Как дерево в большие холода,Ольха иль вяз, когда реки вода,Оцепенев, молчит, и ходит вьюга,Как дерево обманутого юга,Что, к майскому готовясь торжеству,Придумывает сквозь снега листву,Зовет малиновок и в смертной мукеИззябшие заламывает руки, —Ты в эту зиму с ночью говоришь,Расщепленный, как старый вяз, Париж.1940
<p>196. «Есть в хаосе самом высокий строй…»</p>Есть в хаосе самом высокий строй,Тот замысел, что кажется игрой,И, может быть, начертит астрономОрбиту сердца, тронутого сном.Велик и дивен океана плач.У инея учился первый ткач.Сродни приливам и корням близкаОбыкновенной женщины тоска.И есть закон для смертоносных бурьИ для горшечника, кладущего глазурь, —То ход страстей, и зря зовут судьбойОтлеты птиц иль орудийный бой.Художнику свобода не дана,Он слышит, что бормочет тишина,И, как лунатик, выйдя в темноту,Он осязает эту темноту.Не переставить звуки и цвета,Не изменить кленового листа,И дружбы горяча тяжелая смола,И вечен след от легкого весла.(1941)
<p>197. «Всё за беспамятство отдать готов…»</p>Всё за беспамятство отдать готов,Но не забыть ни звуков, ни цветов,Ни сверстников, ни смутного ребячества(Его другие перепишут начисто).Вкруг сердцевины кольца наросли.Друзей всё меньше: вымерли, прошли.Сгребают сено детушки веселые,И запах сена веселит, как молодость.Всё те же лица, клятвы и слова:Так пахнет только мертвая трава.(1941)
<p>198. «Та заморская чужая сырость…»</p>Та заморская чужая сырость,Желтизна туманов заводских.Он по щучьему веленью выросИ с рожденья походил на стих.До чего прекрасен он и страшен!Двух столетий слава и порфир,И чахоточных чиновниц кашель,Что, как песня, обошел весь мир.Пробирались по земле промерзлой,Не видали в темноте ни зги,И стучали азбукою МорзеПервые путиловцев шаги.Город, вытканный из длинных линий.Кони вздыблены, им не помочь.Их до времени состарил иней,И поводья подхватила ночь.Январь 1941
<p>199. «Замерзшее окно как глаз слепца…»</p>Замерзшее окно как глаз слепца.Я не забуду твоего лица.А на окне — зеленый стебелек,Всё, что от времени я уберег:В краю, где вьется легкая лоза,Зеленые туманные глаза.Январь 1941
<p>200. «Крылья выдумав, ушел под землю…»</p>Крылья выдумав, ушел под землю,Предал сон и погасил глаза.И подбитая как будто дремлетСизо-голубая стрекоза.Света не увидеть Персефоне,Голоса сирены не унять,К солнцу ломкие, как лед, ладониВ золотое утро не поднять.За какой хлопочешь ты решеткой,Что еще придумала спеша,Бедная больная сумасбродка,Хлопотунья вечная душа?Январь 1941
<p>201. «Бродят Рахили, Хаимы, Лии…»</p>Бродят Рахили, Хаимы, Лии,Как прокаженные, полуживые,Камни их травят, слепы и глухи,Бродят, разувшись пред смертью, старухи,Бродят младенцы, разбужены ночью,Гонит их сон, земля их не хочет.Горе, открылась старая рана,Мать мою звали по имени — Хана.Январь 1941
<p>202. «Белесая, как марля, мгла…»</p>Белесая, как марля, мглаСкрывает мира очертанье,И не растрогает стеклаМое убогое дыханье.Изобразил на нем мороз,Чтоб сердцу биться не хотелось,Корзины вымышленных розИ пальм былых окаменелость,Язык безжизненной зимыИ тайны памяти лоскутной.Так перед смертью видим мыЗнакомый мир, большой и смутный.Январь 1941
<p>203. «Не раз в те грозные, больные годы…»</p>Не раз в те грозные, больные годы,Под шум войны, средь нищенства природы,Я перечитывал стихи Ронсара,И волшебство полуденного дара,Игра любви, печали легкой тайна,Слова, рожденные как бы случайно,Законы строгие спокойной речиПугали мир ущерба и увечий.Как это просто всё! Как недоступно!Любимая, дышать и то преступно…Январь 1941
<p>204. ЛОНДОН</p>Не туманами, что ткали Парки,И не парами в зеленом парке,Не длиной, — а он длиннее сплина, —Не трезубцем моря властелина, —Город тот мне горьким горем дорог,По ночам я вижу черный город,Горе там сосчитано на тонны,В нежной сырости сирены стонут,Падают дома, и день печаленСредь чужих уродливых развалин.Но живые из щелей выходят,Говорят, встречаясь, о погоде,Убирают с тротуаров мусор,Покупают зеркальце и бусы.Ткут и ткут свои туманы Парки.Зелены загадочные парки.И еще длинней печали версты,И людей еще темней упорство.Январь 1941
Москва
<p>205. 1941</p>Мяли танки теплые хлеба,И горела, как свеча, изба.Шли деревни. Не забыть вовекВизга умирающих телег,Как лежала девочка без ног,Как не стало на земле дорог.Но тогда на жадного врагаОполчились нивы и луга,Разъярился даже горицвет,Дерево и то стреляло вслед,Ночью партизанили кустыИ взлетали, как щепа, мосты,Шли с погоста деды и отцы,Пули подавали мертвецы,И, косматые, как облака,Врукопашную пошли века.Шли солдаты бить и перебить,Как ходили прежде молотить,Смерть предстала им не в высоте,А в крестьянской древней простоте,Та, что пригорюнилась, как мать,Та, которой нам не миновать.Затвердело сердце у земли,А солдаты шли, и шли, и шли,Шла Урала темная руда,Шли, гремя, железные стада,Шел Смоленщины дремучий бор,Шел глухой, зазубренный топор,Шли пустые, тусклые поля,Шла большая русская земля.1941 или 1942
<p>206. «Привели и застрелили у Днепра…»</p>Привели и застрелили у Днепра.Брат был далеко. Не слышала сестра.А в Сибири, где уж выпал первый снег,На заре проснулся бледный человекИ сказал: «Железо у меня в груди.Киев, Киев, если можешь, погляди!..»«Киев, Киев! — повторяли провода. —Вызывает горе, говорит беда».«Киев, Киев!» — надрывались журавли.И на запад эшелоны молча шли.И от лютой человеческой тоскиЗадыхались крепкие сибиряки…1941 или 1942
<p>207. УБЕЙ!</p>Как кровь в виске твоем стучит,Как год в крови, как счет обид,Как горем пьян и без вина,И как большая тишина,Что после пуль и после мин,И в сто пудов, на миг один,Как эта жизнь — не ешь, не пейИ не дыши — одно: убей!За сжатый рот твоей жены,За то, что годы сожжены,За то, что нет ни сна, ни стен,За плач детей, за крик сирен,За то, что даже образаСвои проплакали глаза,За горе оскорбленных пчел,За то, что он к тебе пришел,За то, что ты — не ешь, не пей,Как кровь в виске — одно: убей!1942
<p>208. «Наступали. А мороз был крепкий…»</p>Наступали. А мороз был крепкий.Пахло гарью. Дым стоял тяжелый.И вдали горели, будто щепки,Старые насиженные села.Догорай, что было сердцу любо!Хмурились и шли еще поспешней.А от прошлого остались трубыДа на голом дереве скворешня.Над золою женщина сидела, —Здесь был дом ее, родной и милый,Здесь она любила и жалелаИ на фронт отсюда проводила.Теплый пепел. Средь пустого снегаЧто она еще припоминала?И какое счастье напоследокРуки смутные отогревало?И хотелось бить и сквернословить,Перебить — от жалости и злобы.А вдали как будто теплой кровьюОбливались мертвые сугробы.1942
<p>209. НЕНАВИСТЬ</p>Ненависть — в тусклый январский полденьЛед и сгусток замерзшего солнца.Лед. Под ним клокочет река.Рот забит, говорит рука.Нет теперь ни крыльца, ни дыма,Ни тепла от плеча любимой,Ни калитки, ни лая собак,Ни тоски. Только лед и враг.Ненависть — сердца последний холод.Всё отошло, ушло, раскололось.Пуля от сердца сердце найдет,Чуть задымится розовый лед.1942
<p>210. «Знакомые дома не те…»</p>Знакомые дома не те.Пустыня затемненных улиц.Не говори о темноте:Мы не уснули, мы проснулись.Избыток света в поздний часИ холод нового познанья,Как будто третий, вещий глазГлядит на рухнувшие зданья.Нет, ненависть не слепота —Мы видим мир, и сердцу вновеЗемли родимой красотаСредь горя, мусора и крови.1942
<p>211. «Они накинулись, неистовы…»</p>Они накинулись, неистовы,Могильным холодом грозя,Но есть такое слово «выстоять»,Когда и выстоять нельзя,И есть душа — она всё вытерпит,И есть земля — она одна,Большая, добрая, сердитая,Как кровь, тепла и солона.1942
<p>212. «Настанет день, скажи — неумолимо…»</p>Настанет день, скажи — неумолимо,Когда, закончив ратные труды,По улицам сраженного БерлинаПройдут бойцов суровые ряды.От злобы побежденных или лестиСвоим значением ограждены,Они ни шуткой, ни любимой песнейНе разрядят нависшей тишины.Взглянув на эти улицы чужие,На мишуру фасадов и оград,Один припомнит омраченный Киев,Другой — неукротимый Ленинград.Нет, не забыть того, что было раньше.И сердце скажет каждому: молчи!Опустит руки строгий барабанщик,И меди не коснутся трубачи.Как тихо будет в их разбойном мире!И только, прошлой кровью тяжелы,Не перестанут каменных валькирийКогтить кривые прусские орлы.1942
<p>213. МОРЯКИ ТУЛОНА</p>Скажи мне, приятель, мы склянки прослушали?Мы вахту проспали? Приятель, проснись!А рыбы глядят, как всегда равнодушные,И рыбы не знают, что значит «проснись».Я помню в Тулоне высокое зарево,Как нас захлестнула большая волна.Скажи мне скорее: где наши товарищи?Я слезы глотаю, а соль солона.Куда мы ушли? И хватило ли топлива?Чужие солдаты на борт не взошли.Любимая Франция, нами потопленыБольшие, живые твои корабли.В Бретани — старушка. Что с матерью станется?Глаза дорогие проплачет она.Скажи мне, где наша любимая Франция?Какая ее захлестнула волна?Но вот средь густого тумана, как в саване,Со дна подымаются все корабли.Идем мы, приятель, в последнее плаванье,Идем за щепоткой французской земли.Вот пена взлетает веселыми хлопьями,Огонь орудийный врезается в ночь,И, голос услышав эскадры потопленной,Чужие солдаты кидаются прочь.А девушки нам улыбаются с берега,И сколько цветов, не смогу я сказать.Ты знаешь, приятель, мне как-то не верится,Что я расцелую родимую мать.Скажу ей: три года я плавал на «Страсбурге»,Там много осталось хороших ребят.А рыбы вздыхают кровавыми жабрами.И рыбы на нас равнодушно глядят.1942
<p>214. «Большая черная звезда…»</p>Большая черная звезда.Остановились поезда.Остановились корабли.Травой дороги поросли.Молчат бульвары и сады.Молчат унылые дрозды.Молчит Марго, бела, как мел,Молчит Гюго, он онемел.Не бьют часы. Застыл фонтан.Стоит, не двинется туман.Но вот опять вошла зимаВ пустые темные дома.Париж измучен, ночь не спит,В бреду он на восток глядит:Что значат беглые огни?Куда опять идут они?Ты можешь жить? Я не живу.Молчи, они идут в Москву,Они идут за годом год,Они берут за дотом дот,Ты не подымешь головы —Они уж близко от Москвы.Прощай, Париж, прощай навек!Далекий дым и белый снег.Его ты белым не зови:Он весь в огне, он весь в крови.Гляди — они бегут назад,Гляди — они в снегу лежат.Пылает море серых крыш,И на заре горит Париж,Как будто холод тех могилЕго согрел и оживил.Я вижу свет и снег в крови.Я буду жить. И ты живи.1942
<p>215. «Так ждать, чтоб даже память вымерла…»</p>Так ждать, чтоб даже память вымерла,Чтоб стал непроходимым день,Чтоб умирать при милом имениИ догонять чужую тень,Чтоб не довериться и зеркалу,Чтоб от подушки утаить,Чтоб свет своей любви и верностиЗарыть, запрятать, затемнить,Чтоб пальцы невзначай не хрустнули,Чтоб вздох и тот зажать в руке.Так ждать, чтоб, мертвый, он почувствовалГорячий ветер на щеке.1942
<p>216. «Он пригорюнится, притулится…»</p>Он пригорюнится, притулится,Свернет, закурит и вздохнет,Что есть одна такая улица,А улицы не назовет.Врага он встретит у обочины.А вдруг откажет пулемет,Он скажет: «Жить кому не хочется»И сам с гранатой поползет.1942
<p>217. «Когда закончен бой, присев на камень…»</p>Когда закончен бой, присев на камень,В грязи, в поту, измученный солдатГлядит еще незрячими глазамиИ другу отвечает невпопад.Он, может быть, и закурить попросит,Но не закурит, а махнет рукой.Какие жал он трудные колосья,И где ему почудился покой?Он с недоверьем оглядит избушкиДавно ему знакомого села,И, невзначай рукой щеки коснувшись,Он вздрогнет от внезапного тепла.1942
<p>218. «На небо зенитки смотрят зорко…»</p>На небо зенитки смотрят зорко,А весна — весной, грачи — грачами.Девушка в линялой гимнастеркеС яркими зелеными зрачками.Покричала, поворчала пушкаИ замолкла. Тишина какая!Только долгий счет ведет кукушкаИ, сбиваясь, снова начинает.Девушка про счастье загадала,Сколько жить ей — много или мало.И зенитки на небо смотрели.А кукушка просто куковала,И деревья просто зеленели.1942
<p>219. «С ручной гранатой иль у пушки…»</p>С ручной гранатой иль у пушки,Иль в диком конников строюОн слышит, как услышал Пушкин:«Есть упоение в бою».Он знает всё. Спокойно целясь,Он к смерти запросто готов.Но для него всё та же прелестьВ звучании далеких слов,И, смутным гулом русской речиКак бы наполнен до краев,Он смерти кинется навстречуИ не почувствует ее.1942
<p>220. «Когда враждебным небо стало…»</p>Когда враждебным небо стало,Нарисовали мы дома,Прикрыли зеленью каналыИ даже смерть свели с ума.Кто вырастил густые рощи,Кто город весь перевернул,Кто превратил пустую площадьВ какой-то сказочный аул?Не так ли ночью перед боемПолуразбуженный солдатПреображает всё былоеВ один необозримый сад,Чтоб не было того, что было,Чтоб за минуту до концаЗеленая листва прикрылаЧерты любимого лица.1942
<p>221. «Зайдешь к танкистам, и в чужой землянке…»</p>Зайдешь к танкистам, и в чужой землянкеСосед про то про се поговорит,А после вспомнит о подбитом танкеИ на тебя украдкой поглядит.В его глазах тогда не отразятсяОгни повисших вдалеке ракет,Но ты увидишь боевого братстваРассеянный и вдохновенный свет.Ты всё поймешь — тот взгляд слова заменит,И, вглядываясь в голубую тьму,Ты улыбнешься незнакомой тени,Как ты не улыбался никому.1942
<p>222. «Был лютый мороз. Молодые солдаты…»</p>Был лютый мороз. Молодые солдатыЛюбимого друга по полю несли.Молчали. И долго стучали лопатыВ упрямое сердце промерзшей земли.Скажи мне, товарищ… Словами не скажешь,А были слова — потерял на войне.Ружейный салют был печален и важенВ холодной, в суровой, в пустой тишине.Могилу прикрыли. А ночью — в атаку.Боялись они оглянуться назад.Но кто там шагает? Друзьями оплакан,Своих земляков догоняет солдат.Он вместе с другими бросает гранаты,А если залягут, он крикнет «ура»,И место ему оставляют солдаты,Усевшись вокруг золотого костра.Его не увидеть. Повестку о смертиДавно получили в далеком краю.Но разве уступит солдатское сердцеИ дружба, рожденная в трудном бою?1942
<p>223. «Бывала в доме, где лежал усопший…»</p>Бывала в доме, где лежал усопший,Такая тишина, что выли псы,Испуганная, в мыле билась лошадьИ слышно было, как идут часы.Там на кровати, чересчур громоздкой,Торжественно покойник почивал,И горе молча отмечалось воскомДа слепотой завешенных зеркал.В пригожий день, среди кустов душистых,Когда бы человеку жить и жить,Я увидал убитого связиста, —Он всё еще сжимал стальную нить,В глазах была привычная забота,Как будто, мертвый, опоздать боясь,Он торопливо спрашивал кого-то,Налажена ли прерванная связь.Не знали мы, откуда друг наш смелый,Кто ждет его в далеком городке,Но жизнь его дышала и гудела,Как провод в холодеющей руке.Быть может, здесь, в самозабвенье сердца,В солдатской незагаданной судьбе,Таится то высокое бессмертье,Которое мерещилось тебе?1942
<p>224. «Я помню — был Париж. Краснели розы…»</p>Я помню — был Париж. Краснели розыПод газом в затуманенном окне,Как рана. Нимфа мраморная мерзла.Я шел и смутно думал о войне.Мой век был шумным, люди быстро гасли.А выпадала тихая весна —Она пугала видимостью счастья,Как на войне пугает тишина.И снова бой. И снова пулеметчикЛежит у погоревшего жилья.Быть может, это всё еще хлопочетОграбленная молодость моя?Я верен темной и сухой обиде,Ее не позабыть мне никогда,Но я хочу, чтоб юноша увиделПростые и счастливые года.Победа — не гранит, не мрамор светлый,В грязи, в крови, озябшая сестра,Она придет и сядет незаметноУ бледного погасшего костра.1942
<p>225. «По рытвинам, средь мусора и пепла…»</p>По рытвинам, средь мусора и пепла,Корова тащит лес. Она ослепла.В ее глазах вся наша темнота.Переменились формы и цвета.Пойми, мне жаль не слов — слова заменят,Мне жаль былых высоких заблуждений.Бывает свет сухих и трезвых дней,С ним надо жить, он темноты темней.Лето 1943
<p>226. «Был дом обжит, надышан мной…»</p>Был дом обжит, надышан мной,Моей тоской и тишиной.Они пришли, и я умру.Они сожгли мою нору.Кричал косой, что он один,Что он умрет, что есть Берлин.Кому скажу, как я одна,Как я темна и холодна?Моя любовь, моя зола,Согрей меня! Я здесь жила.Между октябрем и декабрем 1943
<p>227. «В росчерк спички он, глумясь, вложил…»</p>В росчерк спички он, глумясь, вложилВсю тоску своих звериных сил.Темный, он хотел поджечь века.Жадная обуглена рука.Он сгорел в осенней тишинеНа холодном голубом огне.Между октябрем и декабрем 1943
<p>228. «Всё взорвали. Но гляди — средь щебня…»</p>Всё взорвали. Но гляди — средь щебня,Средь развалин, роз земли волшебней,Розовая, в серой преисподней,Роза стали зацвела сегодня.И опять идет в цехах работа.И опять тебя томит забота.Что ж, родная, будем жить сначала, —Сердцу, видно, и такого мало.Между октябрем и декабрем 1943
<p>229. В БЕЛОРУССИИ</p>Мы молчали. Путь на запад шелМимо мертвых догоравших сел,И лежала голая земля,Головнями тихо шевеля.Я запомню, как последний дар,Этот сердце леденящий жар,Эту ночь, похожую на день,И средь пепла брошенную тень.Запах гари едок, как беда,Не отвяжется он никогда,Он со мной, как пепел деревень,Как белесая, больная тень,Как огрызок вымершей луныСредь чужой и новой тишины.Между октябрем и декабрем 1943
<p>230. «Было в жизни мало резеды…»</p>Было в жизни мало резеды,Много крови, пепла и беды.Я не жалуюсь на свой удел,Я бы только увидать хотелДень один, обыкновенный день,Чтобы дерева густая теньНичего не значила, темна,Кроме лета, тишины и сна.Между октябрем и декабрем 1943
<p>231. «Был час один — душа ослабла…»</p>Был час один — душа ослабла.Я видел Глухова садыИ срубленных врагами яблоньЕще незрелые плоды.Дрожали листья. Было пусто.Мы постояли и ушли.Прости, великое искусство,Мы и тебя не сберегли.Между октябрем и декабрем 1943
<p>232. «Белеют мазанки. Хотели сжечь их…»</p>Белеют мазанки. Хотели сжечь их,Но не успели. Вечер. Дети. Смех.Был бой за хутор, и один разведчикОстался на снегу. Вдали от всехОн как бы спит. Не бьется больше сердце.Он долго шел — он к тем огням спешил.И если не дано уйти от смерти —Он, умирая, смерть опередил.Между октябрем и декабрем 1943
<p>233. «Запомни этот ров. Ты всё узнал…»</p>Запомни этот ров. Ты всё узнал:И города сожженного оскал,И черный рот убитого младенца,И ржавое от крови полотенце.Молчи — словами не смягчить беды.Ты хочешь пить, но не ищи воды.Тебе даны не воск, не мрамор. Помни —Ты в этом мире всех бродяг бездомней.Не обольстись цветком: и он в крови.Ты видел всё. Запомни и живи.Между октябрем и декабрем 1943
<p>234. «Было в слове „русский“ столько доброты…»</p>Было в слове «русский» столько доброты,Столько русой, грустной, чудной простоты.Снег слезами обливался. Помним мыВсе проталины отходчивой зимы.А теперь и у доверчивых берез,Если сердце есть, ты не отыщешь слез.Славы и беды холодная ладоньВ эту зиму обжигает, как огонь.Между октябрем и декабрем 1943
<p>235. «Скребет себя на пепле Иов…»</p>Скребет себя на пепле Иов,И дым глаза больные выел,А что здесь было — нет его.И никого, и ничего.Зола густая тихо стынет.Так вот она, его пустыня.Он отнял не одно жилье —Он сердце обобрал мое.Сквозь эту ночь мне не пробраться.Зачем я говорил про братство?Зачем в горах звенел рожок?Зачем я голос твой берег?Постой. Подумай. Мы не знали,В какое счастье мы играли.Нет ничего. Одна золаПо-человечески тепла.1943
<p>236. ЕВРОПА</p>Летучая звезда и моря ропот,Вся в пене, розовая, как заря,Горячая, как сгусток янтаря,Среди олив и дикого укропа,Вся в пепле, роза поздняя раскопок,Моя любовь, моя Европа!Я исходил петлистые дорогиС той пылью, что старее серебра,Я знаю теплые твои берлоги,Твои сиреневые вечераИ глину под ладонью гончара.Надышанная светлая обитель,Больших веков душистый сеновал,Горшечник твой, как некогда Пракситель,Брал горсть земли и жизнь в нее вдувал.Был в Лувре небольшой, невзрачный зал.Безрукая доверчиво, по-женскиНапоминала нам о красоте.И плакал перед нею Глеб Успенский,А Гейне знал, что все слова не те.В Париже, средь машин, по-деревенскиШли козы. И свирель впивалась в день.Был воздух зацелованной святыней,И мастерицы простодушной теньПо скверу проходила, как богиня.Твои черты я узнаю в пустыне,Горячий камень дивного гнезда,Средь серы, средь огня, в ночи потопа,Летучая зеленая звезда,Моя звезда, моя Европа!1943
<p>237. «Были липы, люди, купола…»</p>Были липы, люди, купола.Мусор. Битое стекло. Зола.Но смотри — среди разбитых плитУж младенец выполз и сидит,И сжимает слабая рукаГорсть сырого теплого песка.Что он вылепит? Какие сны?А года чернеют, сожжены…Вот и вечер. Нам идти пора.Грустная и страстная игра.1943
<p>238. «Гляжу на снег, а в голове одно…»</p>Гляжу на снег, а в голове одно:Ведь это — день, а до чего темно!И солнце зимнее, оно на час,Торопится — глядишь, и день погас.Под деревом солдат. Он шел с утра.Зачем он здесь? Ему идти пора.Он не уйдет. Прошли давно войска,И день прошел. Но не пройдет тоска.1943
<p>239. «Есть время камни собирать…»</p>Есть время камни собирать,И время есть, чтоб их кидать.Я изучил все времена,Я говорил: на то война,Я камни на себе таскал,Я их от сердца отрывал,И стали дни еще темнейОт всех раскиданных камней.Зачем же ты киваешь мнеНад той воронкой в стороне,Не резонер и не пророк,Простой дурашливый цветок?1943
<p>240. «Слов мы боимся, и всё же прощай…»</p>Слов мы боимся, и всё же прощай.Если судьба нас сведет невзначай,Может, не сразу узнаю я, ктоСерый прохожий в дорожном пальто,Сердце подскажет, что ты — это тот,Сорок второй и единственный год.Ржев догорал. Мы стояли с тобой,Смерть примеряли. И начался бой…Странно устроен любой человек:Страстно клянется, что любит навек,И забывает, когда и кому…Но не изменит и он одному:Слову скупому, горячей руке,Ржевскому лесу и ржевской тоске.1944
<p>241. «Ракеты салютов. Чем небо черней…»</p>Ракеты салютов. Чем небо черней,Тем больше в них страсти растерзанных дней.Летят и сгорают. А небо черно.И если себя пережить не дано,То ты на минуту чужие пути,Как эта ракета, собой освети.1944
<p>242. «Мир велик, а перед самой смертью…»</p>Мир велик, а перед самой смертьюОстается только эта горстка,Теплая и темная, как сердце,Хоть ее и называли черствой,Горсть земли, похожей на другую, —Сколько в ней любви и суеверья!О такой и на небе тоскуют,И в такую до могилы верят.За такую, что дороже рая,За лужайку, дерево, болотце,Ничего не видя, умираютВ час, когда и птица не проснется.1944
<p>243. БАБИЙ ЯР</p>К чему слова и что перо,Когда на сердце этот камень,Когда, как каторжник ядро,Я волочу чужую память?Я жил когда-то в городах,И были мне живые милы,Теперь на тусклых пустыряхЯ должен разрывать могилы,Теперь мне каждый яр знаком,И каждый яр теперь мне дом.Я этой женщины любимойКогда-то руки целовал,Хотя, когда я был с живыми,Я этой женщины не знал.Мое дитя! Мои румяна!Моя несметная родня!Я слышу, как из каждой ямыВы окликаете меня.Мы понатужимся и встанем,Костями застучим — туда,Где дышат хлебом и духамиЕще живые города.Задуйте свет. Спустите флаги.Мы к вам пришли. Не мы — овраги.1944
<p>244. «В это гетто люди не придут…»</p>В это гетто люди не придут.Люди были где-то. Ямы тут.Где-то и теперь несутся дни.Ты не жди ответа — мы одни,Потому что у тебя беда,Потому что на тебе звезда,Потому что твой отец другой,Потому что у других покой.1944
<p>245. «За то, что зной полуденный Эсфири…»</p>За то, что зной полуденный Эсфири,Как горечь померанца, как мечту,Мы сохранили и в холодном мире,Где птицы застывают на лету,За то, что нами говорит тревога,За то, что с нами водится луна,За то, что есть петлистая дорогаИ что слеза не в меру солона,Что наших девушек отличен волос,Не те глаза и выговор не тот, —Нас больше нет. Остался только холод.Трава кусается, и камень жжет.1944
<p>246. «В окопе или в маленькой землянке…»</p>В окопе или в маленькой землянке,Когда коптилка тихо догорит,Товарищ вспомнит о подбитом танкеИ на тебя украдкой поглядит.О, в тех глазах нет места укоризне,И нет в них даже отсвета побед, —Начало в них большой и новой жизни,Самозабвения горячий свет.И есть в войне такое утвержденье,Что, вглядываясь в голубую тьму,Ты улыбнешься одинокой тени,Как ты не улыбался никому.(1945)
<p>247. РОССИЯ</p>Когда в пургу ворвутся кони,Она благословит бойца,Ее горячие ладониКоснутся смутного лица.Она для сердца больше значит,Чем все обеты, все пути.И если дерево — на мачты,И если камень — улети,И если не пройти — тараном,И если смерть — переступиИ стой один седым курганомВ пустой заснеженной степи.Ты видишь, выйдя из окопа, —Она, оснащена тобой,Пересекает ночь Европы.И сквозь тяжелый, долгий бой,Сквозь зарева туман кровавыйТы видишь под большой лунойБроню тяжелую державыИ хлопья пены кружевной.(1945)
<p>248. «Россия — в слове том не только славы…»</p>Россия — в слове том не только славыХранители, великие года, —В нем строгая приподнятость державыИ теплота родимого гнезда.И что ты вспомнишь, повторив то слово:Адмиралтейство и гранит рекиИль накануне утра роковогоСтыдливый жар девической щеки?Но в каждом холмике и в каждой елкеЧерты того же милого лица,И в смехе простодушной комсомолки,И в тихом скрипе ветхого крыльца.(1945)
<p>249. «Прости — одна есть рифма к слову „смерть“…»</p>Прости — одна есть рифма к слову «смерть»:Осточертевшая, как будто в стужуМогилу роют, мерзлая земляУпорствует, и твердь не поддается.Ты рифмы не подыщешь к слову «жизнь»,Ни отклика, ни даже отголоска.А сколько слез, признаний, сколько просьб!Все говорят, никто не отвечает.(1945)
<p>250. «Я не завидую ни долголетью дуба…»</p>Я не завидую ни долголетью дуба,Ни журавлям, ни кораблям, ни человеку,Чьи ослепительные зубыСверкают на экранахБудущего века.В музеях плачут мраморные боги.А люди плакать разучились. ВсемНемного совестно и как-то странно.Завидую я только тем,Кто умер на порогеЗемли обетованной.(1945)
<p>251. «Светлое поле. Вечер был светел…»</p>Светлое поле. Вечер был светел.В поле лежали мертвые дети.Ветер метался, сердца бездомней.Ветер улегся, ветер не помнит.Камни забыли, как их дробили,Камни не знают, кто здесь в могиле.Нет, не бессмертье, не мрамор, не камень,Дай мне другое — горькую память,Чтоб, умирая, снова увидетьСветлое поле в черной обиде!1945
<p>252. СТАТУЯ АФРОДИТЫ</p>Он много знал, во имя богаОн суетных богов ломал,И всё же он душою дрогнул,Когда тот мрамор увидал.Не знаю, девкой деревенскойИль домыслом она былаИ чья догадка совершенствоИз глыбы камня родила,Но плакал, как дитя, апостол,Что слишком поздно увидал,Зачем он был на землю посланИ по какой земле ступал.Давно тот след на камне стерся,И падал снег, и таял снег.Но вижу я — к тому же торсуВ тоске подходит человек,И та же красота земнаяВдруг открывается ему,И смутно слезы он роняет,Не понимая почему.1945
<p>253. «Была трава, как раб, распластана…»</p>Была трава, как раб, распластана,Сияла кроткая роса,И кровлю променяла ласточкаНа ласковые небеса,И только ты, большое дерево,Осталось на своем посту —Солдат, которому доверилиПрикрыть собою высотуИ были ветки в муке скрещены,Когда огонь тебя подсек,И умирало ты торжественно,Как умирает человек.1945
<p>254. «Когда я был молод, была уж война…»</p>Когда я был молод, была уж война,Я жизнь свою прожил — и снова война.Я всё же запомнил из жизни той громкойНе музыку марша, не грозы, не бомбы,А где-то в рыбацком селенье глухомК скале прилепившийся маленький дом.В том доме матрос расставался с хозяйкой,И грустные руки метались, как чайки.И годы, и годы мерещатся мнеВсё те же две тени на белой стене.1945
<p>255. «Я смутно жил и неуверенно…»</p>Я смутно жил и неуверенно,И говорил я о другом,Но помню я большое дерево,Чернильное на голубом,И помню милую мне женщину,Не знаю, мало ль было сил,Но суеверно и застенчивоЯ руку взял и отпустил.И всё давным-давно потеряно,И даже нет следа обид,И только где-то то же деревоЕще по-прежнему стоит.1945
<p>256. «Ты говоришь, что я замолк…»</p>Ты говоришь, что я замолк,И с ревностью, и с укоризной.Париж не лес, и я не волк,Но жизнь не вычеркнешь из жизни.А жил я там, где, сер и сед,Подобен каменному бору,И голубой и в пепле лет,Стоит, шумит великий город.Там даже счастье нипочем,От слова там легко и больно,И там с шарманкой под окномИ плачет и смеется вольность.Прости, что жил я в том лесу,Что всё я пережил и выжил,Что до могилы донесуБольшие сумерки Парижа.1945
<p>257. «Чужое горе — оно как овод…»</p>Чужое горе — оно как овод:Ты отмахнешься, и сядет снова,Захочешь выйти, а выйти поздно,Оно — горячий и мокрый воздух,И, как ни дышишь, всё так же душно,Оно не слышит, оно — кликуша,Оно приходит и ночью ноет,А что с ним делать — оно чужое.1945
<p>258. «Мне было многое знакомо…»</p>Мне было многое знакомоИ стало сердцу дорогим,Но не было на свете дома,Который бы назвал своим.И только в час глухой и злобный,Когда горела вся земля,Я дверь одну ревниво обнял,Как будто эта дверь — моя.И дым глаза мне ночью выел,Но я не опустил руки,Чтоб дети, не мои — чужие,Играли утром у реки.1945
<p>259. «Будет солнце в тот день, или дождь, или снег…»</p>Будет солнце в тот день, или дождь, или снег, —Тишина удивит, к ней придет человек.Тишиной начинается всё, как во сне,Человек возвращается вновь к тишине.О, победы последний салют! Не слова,Нам расскажут о счастье вода и трава.Не орудья отметят сражений конец,А биение крохотных птичьих сердец.Мы услышим, как тихо летит мотылек,Если ветер улегся и вечер далек.1945
<p>260–261. В ФЕВРАЛЕ 1945</p><p>1. «День придет, и славок громкий хор…»</p>День придет, и славок громкий хорХорошо прославит птичий вздор,И, смеясь, наденет стрекозаВыходные яркие глаза.Будут снова небеса для птиц,А Медынь для звонких медуниц,Будут только те затемнены,У кого луна и без луны,Будут руки, чтобы обнимать,Будут губы, чтобы целовать,Даже ветер, почитав стихи,Заночует у своей ольхи.<p>2. «Мне снился мир, и я не мог понять…»</p>Мне снился мир, и я не мог понять, —Он и во сне казался мне ошибкой:Был серый день, и на ребенка матьГлядела с неуверенной улыбкой,А дождь не знал, идти ему иль нет,Выглядывало солнце на минуту,И ветки плакали — за много лет,И было в этом счастье столько смуты,Что всех пугал и скрип, и смех, и шаг,Застывшие не улетали птицы,Притихло всё. А сердце билось так,Что и во сне могло остановиться.1945
<p>262. «За что он погиб? Он тебе не ответит…»</p>За что он погиб? Он тебе не ответит.А если услышишь, подумаешь — ветер.За то, что здесь ярче густая трава,За то, что ты плачешь и, значит, жива,За то, что есть дерева грустного шелест,За то, что есть смутная русская прелесть,За то, что четыре угла у земли,И сколько ни шли бы, куда бы ни шли,Есть, может быть, звонче, нарядней, богаче,Но нет вот такой, над которой ты плачешь.1945
<p>263. ЛЕНИНГРАД</p>Есть в Ленинграде, кроме неба и Невы,Простора площадей, разросшейся листвы,И кроме статуй, и мостов, и снов державы,И кроме незакрывшейся, как рана, славы,Которая проходит ночью по проспектам,Почти незримая, из серебра и пепла, —Есть в Ленинграде жесткие глаза и та,Для пришлого загадочная, немота,Тот горько сжатый рот, те обручи на сердце,Что, может быть, одни спасли его от смерти.И если ты — гранит, учись у глаз горячих:Они сухи, сухи, когда и камни плачут.1945
<p>264. «Когда она пришла в наш город…»</p>Когда она пришла в наш город,Мы растерялись. Столько ждать,Ловить душою каждый шорохИ этих залпов не узнать.И было столько муки прежней,Ночей и дней такой клубок,Что даже крохотный подснежникВ то утро расцвести не смог.И только — видел я — ребенокВ ладоши хлопал и кричал,Как будто он, невинный, понял,Какую гостью увидал.1945
<p>265-267. 9 МАЯ 1946</p><p>1. «О них когда-то горевал поэт…»</p>О них когда-то горевал поэт:Они друг друга долго ожидали,А встретившись, друг друга не узналиНа небесах, где горя больше нет.Но не в раю, на том земном просторе,Где шаг ступи — и горе, горе, горе,Я ждал ее, как можно ждать любя,Я знал ее, как можно знать себя,Я звал ее в крови, в грязи, в печали.И час настал — закончилась война.Я шел домой. Навстречу шла она.И мы друг друга не узнали.<p>2. «Она была в линялой гимнастерке…»</p>Она была в линялой гимнастерке,И ноги были до крови натерты.Она пришла и постучалась в дом.Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.«Твой сын служил со мной в полку одном,И я пришла. Меня зовут Победа».Был черный хлеб белее белых дней,И слезы были соли солоней.Все сто столиц кричали вдалеке,В ладоши хлопали и танцевали.И только в тихом русском городкеДве женщины, как мертвые, молчали.<p>3. «Прошу не для себя, для тех…»</p>Прошу не для себя, для тех,Кто жил в крови, кто дольше всехНе слышал ни любви, ни скрипок,Ни роз не видел, ни зеркал,Под кем и пол в сенях не скрипнул,Кого и сон не окликал, —Прошу для тех — и цвет, и щебет,Чтоб было звонко и пестро,Чтоб, умирая, день, как лебедь,Ронял из горла серебро, —Прошу до слез, до безрассудства,Дойдя, войдя и перейдя,Немного смутного искусстваЗа легким пологом дождя.1945
<p>268. «Умру — вы вспомните газеты шорох…»</p>Умру — вы вспомните газеты шорох,Ужасный год, который всем нам дорог.А я хочу, чтоб голос мой замолкшийНапомнил вам не только гром у Волги,Но и деревьев еле слышный шелест,Зеленую таинственную прелесть.Я с ними жил, я слышал их рассказы,Каштаны милые, оливы, вязы —То не ландшафт, не фон и не убранство;Есть в дереве судьба и постоянство,Уйду — они останутся на страже,Я начал говорить — они доскажут.1945
<p>269. «В печальном парке, где дрожит зола…»</p>О, дайте вечность мне, — и вечность
я отдам
За равнодушие к обидам и годам.
И. АнненскийВ печальном парке, где дрожит зола,Она стоит, по-прежнему бела.Ее богиней мира называли,Она стоит на прежнем пьедестале.Ее обидели давным-давно.Она из мрамора, ей всё равно.Ее не тронет этот день распятый,А я стою, как он стоял когда-то.Нет вечности, и мира тоже нет,И не на что менять остаток скверных лет.Есть только мрамор и остывший пепел.Прикрой его, листва: он слишком светел.1945
<p>270. ФРАНЦУЗСКАЯ ПЕСНЯ</p>Свободу не подарят,Свободу надо взять.Свисти скорей, товарищ,Нам время воевать.Мы жить с тобой бы рады,Но наш удел таков,Что умереть нам надоДо первых петухов.Нас горю не состарить,Любви не отозвать.Свисти скорей, товарищ,Нам время воевать.Другие встретят солнцеИ будут петь и пить,И, может быть, не вспомнят,Как нам хотелось жить.1946
<p>271. «Во Францию два гренадера…»</p>«Во Францию два гренадера…»Я их, если встречу, верну.Зачем только черт меня дернулВлюбиться в чужую страну?Уж нет гренадеров в помине,И песни другие в ходу,И я не француз на чужбине, —От этой земли не уйду,Мне всё здесь знакомо до дрожи,Я к каждой тропинке привык,И всех языков мне дорожеС младенчества внятный язык.Но вдруг замолкают все споры,И я — это только в бреду, —Как два усача гренадера,На запад далекий бреду,И всё, что знавал я когда-то,Встает, будто было вчера,И красное солнце закатаНе хочет уйти до утра.1947
<p>272–273. ФРАНЦИЯ</p><p>1. «Дорога вьется, тянет, тянется…»</p>Дорога вьется, тянет, тянется.Заборы, люди, города.И вдруг одно: а где же Франция?Запряталась она куда?Бретань, и море в злобе щерится,И скалы рвет огромный вал.Разлука ли? Мне всё не верится,Что эти руки целовал.Не улыбнешься, не расплачешься,А вспомнишь — закричишь со сна.Парижа позднее ребячество,Его туманная весна —В цветах, в огнях, в соленой сырости…Я не спрошу, что стало с ним.Другие девушки там вырослиИ улыбаются другим.Так сделан человек: расстанется,Всё заметет тяжелый снег.И я как все. А где же Франция?Я выдумал ее во сне.Но ты не говори о верности,Я верен, только не себе —Тому, что бьется, вьется, вертится —Своей тоске, своей судьбе.<p>2. «Читаешь, пишешь, говоришь…»</p>Читаешь, пишешь, говоришь,И вдруг встает былой Париж,Огромный, огненный, живой,С горячей мокрой синевой.Как он сумел прийти сюда?Ходить — не ходят города,Им тяжело, у них дома.И кто из нас сошел с ума?Тот город, что, забыв про честь,Готов в любое сердце влезть,Готов смутить любой покойСвоей шарманочной тоской, —Сошел ли город тот с ума,Сошли ли с мест своих дома?Иль, может, я в бреду ночном,Когда смолкает всё кругом,Сквозь сон, сквозь чащу мутных лет,Сквозь ночь, которой гуще нет,Сквозь снег, сквозь смерть, сквозь эту тишьБреду туда — всё в тот Париж?1947
<p>274. «Мне всё мерещится одна…»</p>Мне всё мерещится однаБольшого полдня тишина,И те же блики от каштана,И тот же зной, как мед, густой,Кувшин, а рядом два стакана,Один с вином, другой пустой.Обычно отвечают: «Ба,Что тут попишешь, не судьба…»Уж больше ничего не будет,Теперь и вспоминать смешно,А всё мерещится одно:Так и ушел и не пригубил…1947
<p>275. «Тарханы — это не поэма…»</p>Тарханы — это не поэма,Большое крепкое село.Давно в музей безумный ДемонСдал на хранение крыло.И посетитель видит хрупкий,Игрушечный, погасший мир,Изгрызанную в муке трубкуИ опереточный мундир.И каждому немного лестно,Что это — Лермонтова кресло.На стенах множество цитатО происшедшей перемене.А под окном заглохший садИ «счастье», скрытое в сирени.Машины облегчили труд.В селе теперь десятилетка.Колхозники исправно чтутДела прославленного предка,И каждый год в тот день июля,Когда его сразила пуля,В Тарханах праздник. Там с утраВся приодета детвора.Уж кумачом зардели арки,Уж сдали государству рожь,И в старом лермонтовском паркеТанцует дружно молодежь.Здесь нет ни топота, ни свиста…Давно забыт далекий выстрел,И только в склепе, весь продрог,Стоит обшитый цинком гроб.Мотор заглох, шофер хлопочет.А девушка в избе бормочетВсё тот же сердцу милый стих,И страсть в ее глазах глухих,Приподняты углами брови,А ночь, как некогда, темна.Поют и пьют. Стихи читают. Сквернословят.А сердце в цинк стучит. Всё выпито до дна.«Люблю отчизну я, но странною любовью…»А что тут странного? Она одна.1947
<p>276-278. У РЖЕВА</p><p>1. «Трагедия закончена — так пишут…»</p>Трагедия закончена — так пишут,И это правда, — строят города,Влюбляются и по ночам не слышат,Как голосит железная беда.Но вот война — окопы, танк подбитый,Оборван провод и повисла нить,Как будто после той ужасной битвыЗдесь занавес забыли опустить.Торчит стена расщепленного дома,В глубоких ямах желтая вода.Как это всё мучительно знакомо,Мне кажется, что я здесь жил всегда.Обломаны, обрублены деревья,Черны они, в них битв минувших страсть,И, руки заломив в последнем гневе,Они ни жить не могут, ни упасть.<p>2. «Могила солдата, а имени нет…»</p>Могила солдата, а имени нет,Мы дату едва разобрали, —Здесь в сорок втором, не дождавшись побед,Погиб неизвестный товарищ.Тогда отступали, и он отступал.Потом был приказ закрепиться.В Москве не раздался торжественный залп —Погиб он в проигранной битве.Откуда шли танки? Хватило ль гранат?В газете никто не поведал,Как в сорок втором неизвестный солдатУвидел впервые победу.О том не узнали ни мать, ни жена,С похода друзья не вернулись.Он спит одиноко, и только соснаВ почетном стоит карауле.<p>3. «Прохожий, подойди. Лежим в могиле братской…»</p>Прохожий, подойди. Лежим в могиле братской.Нас было четверо, любили мы смеяться,Цвела тогда сирень, мы были влюблены,Ходили в школу мы за месяц до войны.Прохожий, пели мы. Потом запели пули.Ты знаешь жизнь, в нее мы только заглянули.Мы жить хотели, но была беда:Мы отступали и сдавали города.В то лето было много горя и развалин.Кукушки коротко в то лето куковали,Мы в поле залегли, касалась щек трава.Была пред нами смерть, а позади — Москва.Есть нечто, вечности оно дороже:Погибли мы, но ты живешь, прохожий,Ты смотришь, говоришь, и этот день живойСтоит, как облако, над розовой Москвой.1948(?)
<p>279. «Я в море вижу не свободу…»</p>Я в море вижу не свободу,А некий исполинский труд,Как будто яростные водыПовинность тяжкую несут.С ожесточеньем терпеливымПрилив сменяется отливом,Стихия пробует восстать,Закону темному покорна,Шумит, грозит. А после штормаВсё та же тишина и гладь.Скажи мне, сколько нужно странствий,Как отвергал, как был отвергнут,Чтоб говорило море сердцуО верности, о постоянстве,Чтоб стало всё, чем жил и жив,Как тот прилив, как тот отлив?1948(?)
<p>280. «У маленькой речушки на закате…»</p>У маленькой речушки на закате,Закинув удочку, сидел мечтательИ, отдыхая от своих тревог,Глядел на неподвижный поплавок.Он смутно думал: «Тонет луг в тумане,Возможно, завтра и меня не станет,Но будет снова тот же летний день,И та же рябь реки, и та же лень».О вечности он думал смутно, вяло,А рядом на песочке трепеталаИм пойманная рыбка. Где вода?Ее не будет больше никогда.Дышать она пыталась. Слишком поздно:Не для нее сухой и грозный воздух.Вздымались жабры. Белый жег песок.Мечтатель всё глядел на поплавок.1948(?)
<p>281. «К вечеру улегся ветер резкий…»</p>К вечеру улегся ветер резкий,Он залег в тенистом перелеске, —Уверяли галки очень колко,Что растет там молодая елка.Он играл с ее колючей хвоей,Говорил: «На свете есть другое,А не только эти елки-палки,А не только глупенькие галки».Говорил, что он бывал на Тибре,Танцевал с нарядными колибри,Обнимал высокую агаву,Но нашлась и на него управа.Отвечала молодая елка:«Я в таких речах не вижу толка,С вами я почти что незнакома,Нет у вас ни адреса, ни дома,Может, по миру гулять просторней,Но стыдитесь — у меня есть корни,Я стою здесь с самого начала,Как моя прабабушка стояла.Я не мельница. Зачем мне ветер?У меня, наверно, будут дети.На мои портреты ротозеиСмотрят в краеведческом музее».Вздрогнули деревья на рассвете —Это поднялся внезапно ветер,И завыла на цепи собакаОттого, что ветер выл и плакал,Оттого, что без цепи привольно,Оттого, что даже ветру больно.1948(?)
<p>282. «Был тихий день обычной осени…»</p>Был тихий день обычной осени.Я мог писать иль не писать:Никто уж в сердце не запросится,И тише тишь, и глаже гладь.Деревья голые и черные —На то глаза, на то окно, —Как не моих догадок формулы,А всё разгадано давно.И вдруг, порывом ветра вспугнуты,Взлетели мертвые листы,Давно истоптаны, поруганы,И всё же, как любовь, чисты,Большие, желтые и рыжиеИ даже с зеленью смешной,Они не дожили, но выжилиИ мечутся передо мной.Но можно ль быть такими чистыми?А что ни слово — невпопад.Они живут, но не написаны,Они взлетели, но молчат.1957
<p>283. «Ошибся — нужно повторить…»</p>Ошибся — нужно повторить:Ребенка учат говорить.К чему леса? К чему трава?Пред ним дремучие слова,И он в руке зажать готовДобычу дня — охапку слов.До смерти их не перечесть.А попугай — тот любит есть,А водолей — тот воду льет,И человек средь слов живет.Кто открывал, и кто крестил,И кто кого когда любил?Ведь он не нов, ведь он готов,Уютный мир заемных слов.Лишь через много-много лет,Когда пора давать ответ,Мы разгребаем груду слов —Ведь мир другой, он не таков.Слова швыряем мы в окноИ с ними славу заодно.Как ни хвали, как ни пугай,Молчит облезший попугай, —Слова ушли, как сор, как дым,Он хочет умереть немым.1957
<p>284. «Есть надоедливая вдоволь повесть…»</p>Есть надоедливая вдоволь повесть,Как плачет человеческая совесть.Она особенно скулит средь ночи,Когда никто с ней говорить не хочет,Когда подсчитаны давно балансыИ оттанцованы и сны и танцы,Когда глаза, в которых жизнь поблекла,Похожи на замызганные стеклаБольшого недостроенного дома,Где всё необжито и всё знакомо.Она скулит, что день напрасно прожитИ что никто не лезет вон из кожи,Что убивают лихо изуверыИ что вздыхают тихо маловеры.Она скулит, никто ее не слышит —Ни ангелы, ни близкие, ни мыши.Да что тут слушать? Плачет, и не жалко.Да что тут слушать? Есть своя смекалка.Да что тут слушать? Это ведь не дело.И это всем смертельно надоело.1957
Нагасаки
<p>285. «Ты помнишь, жаловался Тютчев…»</p>Ты помнишь, жаловался Тютчев:«Мысль изреченная есть ложь».Ты не пытался думать — лучшеЧужая мысль, чужая ложь.Да и к чему осьмушки мысли?От соски ты отвык едва,Как сразу над тобой навислиСемипудовые слова.И было в жизни много шума,Пальбы, проклятий, фарсов, фраз.Ты так и не успел подумать,Что набежит короткий час,Когда не закричишь дискантом,Не убежишь, не проведешь,Когда нельзя играть в молчанку,А мысли нет, есть только ложь.1957
<p>286. «В их мире замкнутом и спертом…»</p>В их мире замкнутом и спертомИ логика была простой,Она была того же сорта,Что окрик часового: «Стой!»«Стой!» — и построй себе жилище,«Стой!» — и свивай себе уют,«Стой!» — и работай ради пищи,Живи, как прочие живут.Да кто вы? Люди или птицы?Сыны богов или кроты?«Мы? Жители. Жильцы, жилицы,Квартиросъемщики. А ты,А ты, что вечно споришь с веком?»— «Я был собою до конца:Неполноценным человеком,Пытавшимся поджечь сердца».«Ну как, поджег? — И все смеются,Все полноценны и тихи: —Прошла эпоха революций.А сколько платят за стихи?»1957
<p>287. «Я смутно помню шумный перекресток…»</p>Я смутно помню шумный перекресток,Как змей клубок, петлистые пути.Я выбрал свой, и всё казалось просто:Коль цель видна, не сбиться и дойти.Одна судьба — не две — у человека,И как дорогу ту ни назови,Я верен тем, с которыми полвекаШагал я по грязи и по крови.Один косился на другого, мучилМолчанием, томила сердце тень,Что рядом шла, — не друг и не попутчик,А только тень. Ни зелень деревень,Ни птицы крик нам не несли отрады.Страшнее переходов был привал.Порой один, чуть покачнувшись, падал,Все дальше шли, он молча умирал.Но, кажется, и в час предсмертной стужи,Когда пойму — мне больше не идти,Нахлынут нежность, гордость, грусть и ужасПри памяти о пройденном пути.1957
<p>288. «Есть в севере чрезмерность, человеку…»</p>Есть в севере чрезмерность, человекуОна невыносима, но сродни —И торопливость летнего рассвета,И декабря огрызки, а не дни,И сада вид, когда приходит осень:Едва цветы успели расцвести,Их заморозки скручивают, косят,А ветер ухмыляется, свистит,И только в пестроте листвы кричащей,Календарю и кумушкам назло,Горит последнее большое счастье,Что сдуру, курам на смех, расцвело.1957
<p>289. ДОЖДЬ В НАГАСАКИ</p>Дождь в Нагасаки бродит, разбужен, рассержен.Куклу слепую девочка в ужасе держит.Дождь этот лишний, деревья ему не рады,Вишня в цвету, цветы уже начали падать.Дождь этот с пеплом, в нем тихой смерти заправка,Кукла ослепла, ослепнет девочка завтра,Будет отравой доска для детского гроба,Будет приправой тоска и долгая злоба,Злоба — как дождь, нельзя от нее укрыться,Рыбы сходят с ума, наземь падают птицы.Голуби скоро начнут, как вороны, каркать,Будут кусаться и выть молчальники карпы,Будут вгрызаться в людей цветы полевые,Воздух вопьется в грудь, сердце высосет, выест,Злобу не в силах терпеть, как дождь, Нагасаки,Мы не дадим умереть тебе, Нагасаки!Дети в далеких, в зеленых и тихих скверах, —Здесь не о вере, не с верой, не против веры,Здесь о другом — о простой человеческой жизни.Дождь перейдет, на вишни он больше не брызнет.1957
<p>290. ТОВАРИЩАМ</p>В любой трущобе, где и камню больно,В Калькутте душной, средь ветров Стокгольма,В японском домике, пустом до страха,Глухой в Нью-Йорке и на ощупь в шахте,У Миссисипи, где и снам не выжить,В заласканном, заплаканном Париже,И в брюхе птицы, прорезавшей небо, —Все сорок лет — когда бы, с кем бы, где бы —Я вижу их, я узнаю их сразу,Не по затверженным знакомым фразам, —По множеству примет, едва заметных,По хмурости и по усмешке светлой,По мужеству, по гордости, по горю,Которых не унять, не переспорить,И по тому, как промолчат о главном,Как через силу выговорят «ладно»,Как не расскажут про беду и смутуИ как доверчиво пожмут мне руку.Я с ними в сговоре — мы вместе жили,В одно мы верили, одно любили,И пуд мы съели — не по нашей воле —Такой соленой, что не скажешь, соли.Суровый, деловой и всё же нежныйОгромный заговор одной надежды.1957
<p>291. СПУТНИК</p>Есть нечто милое в самом том словеС далеких, незапамятных времен,Хоть многим кажется, что это — внове,Хоть ошарашен мир и окрылен.Не знаю, догадаются, поймут ли,Увидев искру в голубой дали,Какой невидимый и близкий спутникУж сорок лет кружит вокруг Земли.В глухую осень из российской пущи,Средь холода и грусти волостей,Он был в пустые небеса запущенНадеждой исстрадавшихся людей.Ему орбиты были незнакомы,Он оживал в часы сухой тоски,О нем не говорили астрономы,За ним следили только бедняки.Что испытал он, в спехе пролетая,Запущен рано, нестерпимо нов,Над горем стародавнего Китая,Над голодом бразильских пастухов?Его боялись на допросе выдать,Он был судим, и был он осужден.Я помню, пролетал он над Мадридом,И люди улыбались: это — он!Он осветил последние минутыЗаложников, он мчался вкруг Земли,Его видали тени Равенсбрука,Индийцы разговоры с ним вели.Он вспыхивал и пропадал надолго,Никто его путей не объявлял,Но в смертный час над потрясенной ВолгойОн будущее мира отстоял.Его не признавали: «Это — опыт»,В сердцах твердили: «Это — русских дурь»,Пока не увидали в телескопыЕго кружение средь звездных бурь.Не знаю, догадаются, поймут ли…Он сорок лет бушует надо мной,Моих надежд, моей тревоги спутник,Немыслимый, далекий и родной.1957
<p>292. ПАРИЖ — ТОКИО</p><p><emphasis>(Мысли в пути)</emphasis></p>Были когда-то небеса для влюбленных,Плыли облака от луны до солнца,Звезда с звездой встречались, прощались,И одна на землю падала в печали.Стали небеса проезжей дорогой,От взлета до посадки четыре бутерброда.Говорят о делах, деловито дремлют,Порой, зевая, смотрят на землю.Господа вселенной от взлета до посадкиХвастают успехами, клянут неполадки,Вспоминают расходы, расставляют цифры,Спорщики спорят, ревнуют ревнивцы.Облака под ними — грязная вата,Под ватой и они живали когда-то.Что им звезды? Незачем ломаться.Видели они немало декораций.Если радисту радист не ответит,Если сядет самолет на чужой планете,Слегка удивятся, спросят кого-то,Сколько им дивиться — от посадки до взлета,А потом займутся своими делами —Пуском машин или грустными глазамиТой, что осталась на другой планете,Что вчера провожала, а завтра не встретит.Вынуты блокноты — догадки, подсчеты.Споры продолжаются — от посадки до взлета.Четыре бутерброда… Летят на Землю.Падает звезда. Великое племя!1957
<p>293. «Был пятый час среди январских сумерек…»</p>Был пятый час среди январских сумерек.На улице большой и незнакомойОна бумажку вынула из сумочки, —Быть может, позабыла номер дома,А может быть, работой озабочена,Проверила все цифры на расписке,А может, просто улыбнулась почеркуИзмятой, зацелованной записки.Где друг ее, в какой далекой области?Иль, может быть, спешила на свиданье?Но губы дрогнули, и, будто облако,Взлетело к небу легкое дыханье.Когда мы говорим на громких сборищахПро ненависть, про бомбы и про стронций,Когда слова, в которых столько горечи,Горячим пеплом заслоняют солнце,Я вспоминаю улицу морознуюИ облако у каменного зданья,Огромный мир с бесчисленными звездамиИ крохотное, слабое дыханье.1958
<p>294. ВЕРНОСТЬ</p>Жизнь широка и пестра,Вера — очки и шоры.Вера двигает горы,Я — человек, не гора.Вера мне не сестра.Видел я камень серый,Стертый трепетом губ,Мертвого будит вера,Я — человек, не труп.Видел, как люди слепли,Видел, как жили в пекле,Видел — билась земля,Видел я небо в пепле, —Вере не верю я.Скверно? Скажи, что скверно.Верно? Скажи, что верно,Не похвальбе, не мольбе,Верю тебе лишь, Верность,Веку, людям, судьбе.Если терпеть, без сказки,Спросят — прямо ответь,Если к столбу, без повязки, —Верность умеет смотреть.1958
<p>295. САМЫЙ ВЕРНЫЙ</p>Я не знал, что дважды два — четыре,И учитель двойку мне поставил.А потом я оказался в миреВсевозможных непреложных правил.Правила менялись, только бойко,С той же снисходительной улыбкой,Неизменно ставили мне двойкуЗа допущенную вновь ошибку.Не был я учеником примернымИ не стал с годами безупречным,Из апостолов Фома НеверныйКажется мне самым человечным.Услыхав, он не поверил просто —Мало ли рассказывают басен?И, наверно, не один апостолГоворил, что он весьма опасен.Может, был Фома тяжелодумом,Но, подумав, он за дело брался,Говорил он только то, что думал,И от слов своих не отступался.Жизнь он мерил собственною меркой,Были у него свои скрижали.Уж не потому ль, что он «неверный»,Он молчал, когда его пытали?1958
<p>296. «Да разве могут дети юга…»</p>Да разве могут дети юга,Где розы плещут в декабре,Где не разыщешь слова «вьюга»Ни в памяти, ни в словаре,Да разве там, где небо синеИ не слиняет ни на час,Где испокон веков понынеВсе то же лето тешит глаз,Да разве им хоть так, хоть вкратце,Хоть на минуту, хоть во сне,Хоть ненароком догадаться,Что значит думать о весне,Что значит в мартовские стужи,Когда отчаянье берет,Все ждать и ждать, как неуклюжеЗашевелится грузный лед.А мы такие зимы знали,Вжились в такие холода,Что даже не было печали,Но только гордость и беда.И в крепкой, ледяной обиде,Сухой пургой ослеплены,Мы видели, уже не видя,Глаза зеленые весны.1958
<p>297. «Вчера казалась высохшей река…»</p>Вчера казалась высохшей река,В ней женщины лениво полоскалиБелье. Вода не двигалась. И облака,Как простыни распластаны, лежалиНа самой глади. Посреди рекиДремали одуревшие коровы.Баржа спала. Рыжели островки,Как поплавки лентяя рыболова.Вдруг началось. Сошла ль река с ума?Прошла ль гроза? Иль ей гроза приснилась?Но рвется прочь. Земля, поля, дома —Всё отдано теперь воде на милость.Бывает, жизнь мельчает. О судьбеНе говори — ты в выборе свободен.И если есть судьба, она в тебе —И эти отмели и полноводье.1958
<p>298. В ГРЕЦИИ</p>Не помню я про ход резца —Какой руки, какого века, —Мне не забыть того лица,Любви и муки человека.А кто он? Возмущенный раб?Иль неуступчивый философ,Которого травил сатрапЗа прямоту его вопросов?А может, он бесславно жил,Но мастер не глядел, не слушалИ в глыбу мрамора вложилСвою бушующую душу?Наверно, мастеру томуЗа мастерство, за святотатствоПришлось узнать тюрьму, сумуИ у царей в ногах валяться.Забыты тяжбы горожанИ войны громкие династий,И слов возвышенных туман,И дел палаческие страсти.Никто не свистнет, не вздохнет —Отыграна пустая драма, —И только всё еще живетОбломок жизни, светлый мрамор.1958
<p>299. В ЗООПАРКЕ ЛОНДОНА</p>До слез доверчива собака,Нетороплива черепаха,Близка к искусству обезьяна,Большие чувства у барана,Но говорят, что только люди —И дело здесь не в глупом чуде,А дело здесь в природе высшей,А дело здесь в особой мышце, —И ни скворец в своей скворешне,И никакой не пересмешник,Ни попугай и ни лисицаНе могут этого добиться.Но только люди — это с детства, —Едва успеют осмотреться,Им даже нечего стараться —Они умеют улыбаться.Я много жил и видел многих,Высокомерных и убогих,И тех, что открывают звезды,И тех, что разоряют гнезда.Есть у людей носы и ногиДля любопытства, для тревоги,Есть настороженные ушиДля тишины, для малодушья,Есть голова для всякой прыти,Кровопролитий и открытий,Чтоб расщепить, как щепку, атом,Чтоб за Луну был всяк просватан,Чтоб был Сатурн в минуту добыт,Чтоб рифмовал и плакал робот.Умеют люди зазнаваться,Но разучились улыбаться.И только в вечер очень жаркийВ большом и душном зоопарке,Где, не мечтая о победе,Лизали кандалы медведи,Где были всяческие люди —И дети королевских судей,И маклеры, а с ними жены,И малолетние Ньютоны,Где люди громко гоготали,А звери выли от печали,Где даже тигр пытался мямлить,Как будто он не тигр, а Гамлет, —Да, только там, у тесных клеток,Средь мудрецов и малолеток,Я видел, как один слоненок,Быть может, сдуру иль спросонок,Взглянув на дамские убранства,На грустное, пустое чванство,Наивен будучи и робок,Слегка приподнял тонкий хоботИ, словно он природы высшейИ словно одарен он мышцей,К слонихе быстро повернулся,Не выдержал и улыбнулся.1958
<p>300. «Про первую любовь писали много…»</p>Про первую любовь писали много, —Кому не лестно походить на бога,Создать свой мир, открыть в привычной глинеЧерты еще не найденной богини?Но цену глине знает только мастер —В вечерний час, в осеннее ненастье,Когда всё прожито и всё известно,Когда сверчку его знакомо место,Когда цветов повторное цветеньеРождает суеверное волненье,Когда уж дело не в стихе, не в слове,Когда всё позади, а счастье внове.1958
<p>301. СЕРДЦЕ СОЛДАТА</p>Бухгалтер он, — счетов охапка,Семерки, тройки и нули.И кажется, он спит, как папкаВ тяжелой голубой пыли.Но вот он с другом повстречался.Ни цифр, ни сплетен, ни котлет.Уж нет его, пропал бухгалтер,Он весь в огне прошедших лет.Как дробь, стучит солдата сердце:«До Петушков рукой подать!»Беги! Рукой подать до смерти,А жизнь в одном — перебежать.Ты скажешь — это от контузий,Пройдет, найдет он жизни нить,Но нити спутались, и узелУж не распутать — разрубить.Друзья и сверстники развалинИ строек сверстники, мои край,Мы сорок лет не разувались,И, если нам приснится рай,Мы не поверим. Стой, не мешкай,Не для того мы здесь, чтоб спать!Какой там рай? Есть перебежка —До Петушков рукой подать!1958
<p>302. СОСЕД</p>Он идет, седой и сутулый.Почему судьба не рубнула?Он остался живой, и вот он,Как другие, идет на работу,В перерыв глотает котлету,В сотый раз заполняет анкету,Как родился он в прошлом веке,Как мечтал о большом человеке,Как он ел паёчную воблуИ в какую он ездил область,Про ранения и про медали,Про сражения и про печали,Как узнал он народ и дружбу,Как ходил на войну и на службу,Как ходила судьба и рубала,Как друзей у него отымала.Про него говорят «старейший»,И ведь правда — морщины на шее,И ведь правда — волос не осталось.Засиделся он в жизни малость.Погодите, прошу, погодите!Поглядите, прошу, поглядите!Под поношенной, стертой кожейБьется сердце других моложе.Он такой же, как был, он прежний,Для него расцветает подснежник.Всё не просто, совсем не просто,Он идет, как влюбленный подросток,Он не спит голубыми ночами,И стихи он читает на память,И обходит он в вечер морозныйЗаснеженные сонные звезды,И сражается он без ракетыВ черном небе за толику света.1958
<p>303. «Мы говорим, когда нам плохо…»</p>Мы говорим, когда нам плохо,Что, видно, такова эпоха,Но говорим словами теми,Что нам продиктовало время.И мы привязаны навекиК его взыскательной опеке,К тому, что есть большие планы,К тому, что есть большие раны,Что изменяем мы природу,Что умираем в непогодуИ что привыкли наши ногиК воздушной и земной тревоге,Что мы считаем дни вприкидку,Что сшиты на живую нитку,Что никакая в мире нежитьТой тонкой нитки не разрежет.В удаче ль дело, в неудаче,Но мы не можем жить иначе,Не променяем — мы упрямы —Ни этих лет, ни этой драмы,Не променяем нашей доли,Не променяем нашей роли, —Играй ты молча иль речисто,Играй героя иль статиста,Но ты ответишь перед всемиНе только за себя — за Время.1958
<p>304. «Я слышу всё — и горестные шепоты…»</p>Я слышу всё — и горестные шепоты,И деловитый перечень обид.Но длится бой, и часовой, как вкопанный,До позднего рассвета простоит.Быть может, и его сомненья мучают,Хоть ночь длинна, обид не перечесть,Но знает он — ему хранить порученоИ жизнь товарищей, и собственную честь.Судьбы нет горше, чем судьба отступника,Как будто он и не жил никогда,Подобно коже прокаженных, струпьямиС него сползают лучшие года.Ему и зверь и птица не доверятся,Он будет жить, но будет неживой,Луна уйдет, и отвернется дерево,Что у двери стоит как часовой.1958
<p>305. НАД РУКОПИСЬЮ</p>Если слово в строке перечеркнуто,А поверх уж другое топорщится,Значит, эти слова — заменители,Невесомы они, приблизительны,Значит, каждое слово уж выспалось,Значит, это — слова, а не исповедь,Значит, всё раздобыто, не добыто,Продиктовано роботом роботу.1964
<p>306. КОРОВЫ В КАЛЬКУТТЕ</p>Как давно сказано,Не все коровы одним миром мазаны:Есть дельные и стельные,Есть комолые и бодливые,Веселые и ленивые,Печальные и серьезные,Индивидуальные и колхозные,Дойные и убойные,Одни в тепле, другие на стуже,Одним лучше, другим хуже.Но хуже всего калькуттским коровам:Они бродят по улицам,Мычат, сутулятся,Нет у них крова,Свободные и пленные,Голодные и почтенные,Никто не скажет им злого слова —Они священные.Есть такие писатели —Пишут старательно,Лаврами их украсили,Произвели в классики,Их не ругают, их не читают,Их почитают.Было в моей жизни много дурного,Частенько били — за перегибы,За недогибы, изгибы,Говорили, что меня нет — «выбыл»,Но никогда я не был священной коровой,И на том спасибо.1964
<p>307. В САМОЛЕТЕ</p>Носил учебники я в ранце,Зубрил латынь, над аргонавтамиЗевал и, прочитав «Каштанку»,Задумался об авторе.Передовые критикиПоругивали Чехова:Он холоден к политикеИ пишет вяло, нехотя.Он отстает от векаИ говорит, как маловер:Зауважают человека,Но после дождика в четверг;Он в «Чайке» вычурен, нелеп,Вздыхает над убитой птичкою,Крестьян, которым нужен хлеб,Лекарствами он пичкает.Я жизнь свою прожить успелИ, тридцать стран объехав,Вдруг в самолете погляделИ вижу — рядом Чехов.Его бородка и пенсне,И говорит приглушенно.Он обращается ко мне:«Вы из Москвы? Послушайте,Скажите, как вы там живете?Меня ведь долго не было.Я оказался в самолете,Хоть ничего не требовал.Подумать только — средь небесЗакусками нас потчуют!Недаром верил я в прогресс,Когда нырял в обочину…»Волнуясь, я сказал в ответПро множество успехов,Сказал о том, чего уж нет.И молча слушал Чехов.«Уж больше нет лабазников,Сиятельных проказников,Помещиков, заводчиковИ остряков находчивых,Уж нет его величества,Повсюду перемены,Метро и электричество,Над срубами антенны,Сидят у телевизора,А космонавты кружатся, —Земля оттуда мизерна,А океаны — лужица,И ваша медицинаНа выдумки богата —Глотают витамины,Есть пищеконцентраты.Живу я возле Вознесенска,Ваш дом — кругом слонялись куры —Сожгли при отступленье немцы.Построили Дворец культуры.Как мирно воевали прадеды!Теперь оружье стало ядерным…»Молчу. Нам до посадки полчаса.«Вы многое предугадали:Мы видели в алмазах небеса.Но дяди Вани отдыха не знали…»Сосед смеется, фыркает,Побрился, снял пенсне.«Что видели во сне?Сон прямо богатырский.Лечу я в Лондон — лес и лен,Я из торговой сети,Лес до небес и лен как клен, —Всё здорово на свете!»1964
<p>308. «Морили прежде в розницу…»</p>Морили прежде в розницу,Но развивались знания.Мы, может, очень поздние,А может, слишком ранние.Сидел писец в Освенциме,Считал не хуже робота —От матерей с младенцамиВолос на сколько добыто.Уж сожжены все родичи,Канаты все проверены,И вдруг пустая лодочкаОторвалась от берега,Без виз, да и без физики,Пренебрегая воздухом,Она к тому приблизилась,Что называла звездами.Когда была искомаяИ был искомый около,Когда еще весомаяЕму дарила локоны.Одна звезда мне нравится.Давно такое видано,Она и не красавица,Но очень безобидная.Там не снует история,Там мысль еще не роздана,И видят инфузорииТо, что зовем мы звездами.Лети, моя любимая!Так вот оно, бессмертие, —Не высчитать, не вымолвить,Само собою вертится.1964
<p>309. В РИМСКОМ МУЗЕЕ</p>В музеях Рима много статуй,Нерон, Тиберий, Клавдий, Тит,Любой разбойный императорКлассический имеет вид.Любой из них, твердя о правде,Был жаждой крови обуян,Выкуривал британцев Клавдий,Армению терзал Троян.Не помня давнего разгула,На мрамор римляне глядятИ только тощим КалигулойПугают маленьких ребят.Лихой кавалерист пред РимомИ перед миром виноват:Как он посмел конем любимымПополнить барственный сенат?Оклеветали Калигулу:Когда он свой декрет изрек,Лошадка даже не лягнулаСвоих испуганных коллег.Простят тому, кто мягко стелет,На розги розы класть готов,Но никогда не стерпит челядь,Чтоб высекли без громких слов.(1965)
<p>310. «Когда зима, берясь за дело…»</p>Когда зима, берясь за дело,Земли увечья, рвань и гнойВдруг прикрывает очень белойНепогрешимой пеленой,Мы радуемся, как обновке,Нам, простофилям, невдомек,Что это старые уловки,Что снег на боковую лег,Что спишут первые метелиНе только упраздненный лист,Но всё, чем жили мы в апреле,Чему восторженно клялись.Хитро придумано, признаться,Чтоб хорошо сучилась нить,Поспешной сменой декорацийГлаза от мыслей отучить.(1965)
<p>311. ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ</p>Календарей для сердца нет,Всё отдано судьбе на милость.Так с Тютчевым на склоне летТо необычное случилось,О чем писал он наугад,Когда был влюбчив, легкомыслен,Когда, исправный дипломат,Был к хаоса жрецам причислен.Он знал и молодым, что страстьНе треск, не звёзды фейерверка,А молчаливая напасть,Что жаждет сердце исковеркать.Но лишь поздней, устав искать,На хаос наглядевшись вдосталь,Узнал, что значит умиратьНе поэтически, а просто.Его последняя любовьБыла единственной, быть может.Уже скудела в жилах кровьИ день положенный был прожит.Впервые он узнал разор,И нежность оказалась внове…И самый важный разговорВдруг оборвался на полслове.(1965)
<p>312. В КОПЕНГАГЕНЕ</p>Кому хулить, а прочим наслаждаться —Удой возрос, любое поле тучно,Хоть каждый знает — в королевстве ДатскомПо-прежнему не всё благополучно.То приписать кому? Земле? Векам ли?Иль, может, в Дании порядки плохи?А королевство ни при чем, и ГамлетСтрадает от себя, не от эпохи.(1965)
<p>313. СОНЕТ</p>Давно то было. Смутно помню лето,Каналов высохших бродивший сокИ бархата спадающий кусок —Разодранное мясо, Тинторетто.С кого спадал? Не помню я сюжета.Багров и ржав, как сгусток всех тревогИ всех страстей, валялся он у ног.Я всё забыл, но не забуду это.Искусство тем и живо на века —Одно пятно, стихов одна строкаМеняют жизнь, настраивают душу.Они ничтожны — в этот век ракет —И непреложны — ими светел свет.Всё нарушал, искусства не нарушу.(1965)
<p>314–323. СТАРОСТЬ</p><p>1. «Всё призрачно, и свет ее неярок…»</p>Всё призрачно, и свет ее неярок.Идти мне некуда. Молчит беда,Чужих небес нечаянный подарок.Любовь моя, вечерняя звезда!Бесцельная и увести не может.Я знаю всё, я ничего не жду.Но долгий день был не напрасно прожитЯ разглядел вечернюю звезду.1964
<p>2. «Молодому кажется, что к старости…»</p>Молодому кажется, что к старостиРасступаются густые заросли,Всё измерено, давно погашено,Не пойти ни вброд, ни врукопашную,Любит поворчать, и тем не менееОн дошел до точки примирения.Все не так. В моем проклятом возрастеКарты розданы, но нет уж козыря,Страсть грызет и требует по-прежнему,Подгоняет сердце, будто не жил я,И хотя уже готовы вынести,Хватит на двоих непримиримости,Бьешься, и не только с истуканами —Сам с собой.Еще удар — под занавес.1964
<p>3. «…И уж не золотом по черни…»</p>…И уж не золотом по черни,А пальцем слабым на песке,Короче, суше, суевернейОн пишет о своей тоске.Душистый разворочен ворох,Теперь не годы, только дни,И каждый пуще прежних дорог:Перешагни, перегони,Перелети, хоть ты объедок,Лоскут, который съела моль, —Не жизнь прожить, а напоследокДодумать, доглядеть позволь.(1961)
<p>4. «Устала и рука. Я перешел то поле…»</p>Устала и рука. Я перешел то поле.Есть мука и мука, но я писал о соли.Соль истребляли все. Ракеты рвутся в небо.Идут по полосе и думают о хлебе.Вот он, клубок судеб. И тишина средь песен.Даст бог, родится хлеб. Но до чего он пресен!(1961)
<p>5. «Позабыть на одну минуту…»</p>Позабыть на одну минуту,Может быть, написать кому-то,Может, что-то убрать, передвинуть,Посмотреть на полет снежинок,Погадать — додержусь, дотяну ли,Почитать о лихом Калигуле.Были силы, но как-то не вышло,А теперь уже скоро крышка.Не додумать, быть очень твердым,Просидеть над дурацким кроссвордом, —Что от правды и что от кривды,Не помогут ни мысли, ни рифмы.Это дальше теперь или ближе?Нужно выбраться, вытянуть, выжить.Время мешкает, топчется глухо,Не взлетает, как поздняя муха.Есть черед, а хотелось бы через.Нужно жить, а уж нет суеверий,Если держит еще — не надежда,А густая и цепкая нежность,Что из сердца не уберется,Если сердце всё еще бьется.(1967)
<p>6. «Пора признать — хоть вой, хоть плачь я…»</p>Пора признать — хоть вой, хоть плачь я,Но прожил жизнь я по-собачьи,Не то что плохо, а иначе, —Не так, как люди или куклы,Иль Человек с заглавной буквы:Таскал не доски, только в доскуСвою дурацкую поноску,Не за награды — за побоиСтерег закрытые покои,Когда луна бывала злая,Я подвывал и даже лаялНе потому, что был я зверем,А потому, что был я верен —Не конуре, да и не палке,Не драчунам в горячей свалке,Не дракам, не красивым вракам,Не злым сторожевым собакам,А только плачу в темном домеИ теплой, как беда, соломе.(1967)
<p>7. «Из-за деревьев и леса не видно…»</p>Из-за деревьев и леса не видно.Осенью видишь, и вот что обидно:Как было многое видно, но мнимо,Сколько бродил я случайно и мимо,Видеть не видел того, что случилось,Не догадался, какая есть милость —В голый, пустой, развороченный вечерРадость простой человеческой встречи.1964
<p>8. «Не время года эта осень…»</p>Не время года эта осень,А время жизни. Голизна,Навязанный покой несносен:Примерка призрачного сна.Хоть присказки, заботы те же,Они порой не по плечу.Всё меньше слов, и встречи реже.И вдруг себе я бормочуПро осень, про тоску. О боже,Дойти бы, да не хватит сил.Я столько жил, а всё не дожил,Не доглядел, не долюбил.1964
<p>9. «Свет погас. Говорят, через час свет дадут…»</p>Свет погас.Говорят, через часСвет дадут или нет.Слишком много мне лет,Чтобы ждать и гадать —Будет шторм или гладь.Далеко далекаТа живая рука.А включат или нет,Будут врать или драть, —Больше нет тех монет,Чтоб в орлянку играть.(1967)
<p>10. «Мое уходит поколенье…»</p>Мое уходит поколенье,А те, кто выжил, — что тут ныть, —Уж не людьми, а просто временем,Лежалые, уценены.Исхода нет, есть только выходы.Одни, хоть им уйти пора,Куда придется понатыканы,Пришамкивают «чур-чура».Не к спеху им, а коль заведено,И старость чем не хороша,По дворику ступают медленноИ умирают не спеша.Хоть мне осточертели горестиИ хоть такими пруд пруди,Я с теми, кто дурацки борется,Прет на рожон, да впереди,Кто не забыл, как свищет молодость,Кто жизнь продрог, а не продрых,И хоть хлебал, да всё не солоно,Кто так не вышел из игры.(1967)
<p>324. «Пять лет описывал не пестрядь быта…»</p>Пять лет описывал не пестрядь быта,Не короля, что неизменно гол,Не слезы у разбитого корыта,Не ловкачей, что забивают гол.Нет, вспоминая прошлое, хотел постичь яХоды еще не конченной игры.Хоть Янус и двулик, в нем нет двуличья,Он видит в гору путь и путь с горы.Меня корили: я не знаю правил,Болтлив, труслив — про многое молчу…Костра я не разжег, а лишь поставилУ гроба лет грошовую свечу.На кладбище друзей, на свалке векаЯ понял: пусть принижен и поник,Он всё ж оправдывает человека,Истоптанный, но мыслящий тростник.(1967)
<p>325. НАД СТИХАМИ ВИЙОНА</p>«От жажды умираю над ручьем».Водоснабженцы чертыхались:«Поклеп! Тут воды ни при чем!Докажем — сделаем анализ».Вердикт геологов, врачей:«Вода есть окись водорода,И не опасен для народаСей оклеветанный ручей».А человек, пустивший слухи,Не умер вовсе над ручьем, —Для пресечения разрухиОн был в темницу заточен.Поэт, ты лучше спичкой чиркайИль бабу снежную лепи,Не то придет судья с пробиркой,И ты завоешь на цепи.Хотя — и это знает каждый —Не каждого и не всегдаОсвободит от вещей жаждыНаичистейшая вода.(1967)
<p>326. НАДЕЖДА</p>Любой сутяга или скаред,Что научился тарабарить,Попы, ораторы, шаманы,Пророки, доки, шарлатаны,Наимоднейшие поэты,Будь разодеты иль раздеты,Предатели и преподобья —Всучают тухлые снадобья.И надувают все лекарства,Оказывалось хлевом царство,(От неудачника, как шкура,)Бежит нежнейшая Лаура,И смертнику за час до смертиПриятель говорит «поверьте»,Когда он все помои вылил,Когда веревку он намылил.Но есть одна — она не кинет,Каким бы жалким ни был финиш,Она растерянных и наглых,Без посторонних, с глазу на глаз,Готова не судить, не вешать —Всему наперекор утешить.О чем печалилась Пандора?Не стало славы и позора,Убрались ангелы и черти,Никто не говорит «поверьте»,Но где-то в темном закоулке,На самом дне пустой шкатулки,Хоть всё доказано, хоть режь ты,Чуть трепыхает тень надежды.(1967)
<p>327. В КОСТЕЛЕ</p>Не говори о маловерах,Но те, что в сушь, в обрез, в огрызНе жили — прятались в пещерах,В грязи, в крови, средь склизких крыс,Задрипанные львы их драли,Лупили все, кому не лень,И на худом пайке печалиОни шептали всякий день,Пусты, обобраны, раздеты,Пытаясь провести конвой,Что к ним придет из НазаретаХоть и распятый, но живой.Пришли в рождественской сусали,Рубинами усыпан крест,Тут кардинал на кардинале,И разругались из-за мест.Кадили, мазали елеем,Трясли божественной мошной,А ликовавшим дуралеям —Тем всыпали не по одной.Так притча превратилась в басню:Коль петь не можешь, молча пей.Конечно, можно быть несчастней,Но не придумаешь глупей.(1967)
<p>328. В ТЕАТРЕ</p>Хоть славен автор, он перестарался:Сложна интрига, нитки теребя,Крушит героев. Зрителю не жалко —Пусть умирают. Жаль ему себя.Герой кричал, что правду он раскроет,Сразит злодея. Вот он сам — злодей.Другой кричит. У нового герояЕсть тоже меч. Нет одного — людей.Хоть бы скорей антракт! Пить чай в буфете.Забыть, как ловко валят хитреца.А там и вешалка. Беда в билете:Раз заплатил — досмотришь до конца.(1967)
<p>329. «Что за дурацкая игра?..»</p>Что за дурацкая игра?Всё только слышится и кажется.А стих пристанет — до утраНе замолчит и не отвяжется.Другие спят, а ты не спи,Как кот ученый на цепи.Всю жизнь прожить в каком-то поезде,Разгадывая стук колес,Откроется и сразу скроется,И ночью доведет до слез,Послышится и померещитсяТень на стене, разводы, трещина.Песчинки, сжатые в руке,Слова о доблести, о храбрости.А ты, как рыба на песке,Всё шевели сухими жабрами.<p>330. «Быть может…»</p>Быть может…Тогда мечта повелевала мной,и я про всё забыл; но поневолевдруг поражен был радостной весной,смеявшейся на всем широком поле.Темно-зеленые листыиз лопавшихся почек прорастали,а желтые и красные цветы полямживую радость придавали.Был дождь похож на сотни ярких стрел,в листве играло солнце так задорно,и тополь зачарованно смотрелна гладь реки, спокойной и просторной.Пройдя так много тропок и дорог,в весну я лишь теперь вглядеться мог.Я ей сказал: «Ты, к счастью, запоздала,и вот могу я на тебя взглянуть!»Потом, предавшись новой, небывалоймечте, добавил тихо: «Снова в путь!И юность нагоню когда-нибудь».<p>331. «Однажды черт меня сподобил…»</p>Однажды черт меня сподобил:Я жил в огромном небоскребе.Скребутся мыши, им не снится,Что есть луна над половицей.Метались этажи в ознобе.Я не был счастлив в небоскребе,Я не кивал пролетной птице,Я жил, как мышь под половицей.Боюсь я слов больших и громких,Куда тут «предки» и «потомки»,Когда любой шальной мышонок,Как сто веков, высок и громок.В ознобе бьются линотипы,Взлетают яростные скрипы.И где уж догадаться мыши,Что незачем скрестись на крыше?<p>332. «Умрет садовник, что сажает семя…»</p>Умрет садовник, что сажает семя,И не увидит первого плода.О, времени обманчивое бремя!Недвижен воздух, замерла вода,Роса, как слезы, связана с утратой,Напоминает мумию кокон,Под взглядом оживает камень статуй,И ящерицы непостижен сон.Фитиль уснет, когда иссякнет масло,Ветра сотрут ступни горячий след.Но нежная звезда давно погасла,И виден мне ее горячий свет.