Шекспир был не прав. На самом деле главными действующими лицами «Гамлета» был вовсе не рефлексирующий принц Датский и даже не тень его отца, а неприметные на первый взгляд придворные Розенкранц и Гильденстерн. В конце 80-х эта хулиганская версия «Гамлета» драматурга Тома Стоппарда вызвала грандиозный скандал.
1.3 - выправлено форматирование, by дум-дум
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Розенкранц.
Гильденстерн.
1-й актер.
Альфред.
Актеры (4 человека).
Гамлет.
Офелия.
Клавдий.
Гертруда.
Полоний.
Воин.
Горацио.
Фортинбрас.
Придворные, послы, солдаты и слуги.
Два человека, в костюмах елизаветинской эпохи, проводят время в местности, лишенной каких бы то ни было характерных признаков. Оба хорошо одеты – шляпы, плащи, трости и все остальное. У каждого – по большому кожаному кошельку. Кошелек Гильденстерна почти пуст. Кошелек Розенкранца почти полон. Дело в том, что они играют в орлянку. Происходит это следующим образом: Гильденстерн достает монету из кошелька, подбрасывает ее и дает ей упасть. Розенкранц разглядывает ее, определяет, что выпало, произносит «орел» – ибо так оно и есть – и опускает ее в свой кошелек. Потом процесс повторяется.
Судя по всему, они занимаются этим уже довольно долго. Постоянное выпадание «орла» – вещь невероятная, но Розенкранц ничем не выдает своего удивления, да он его и не чувствует. Впрочем, он достаточно милый человек, чтобы быть несколько смущенным тем обстоятельством, что ему перепадает так много денег его друга. Это его как-то характеризует. Гильденстерн весьма заинтересован необычностью происходящего. Его не волнуют деньги: он пытается понять смысл, подоплеку, что ли, происходящего. Отдавать себе отчет, но при этом не впадать в панику – его характерная черта. Гильденстерн сидит. Розенкранц стоит (все его движения связаны с монетами и тем, куда они падают).
Гильденстерн бросает, Розенкранц наклоняется и разглядывает.
– Орел.
Подбирает монету и опускает ее в кошелек. Сцена повторяется.
– Орел.
Сцена повторяется.
– Орел.
Сцена повторяется.
– Орел.
Сцена повторяется.
– Орел.
– Нервотрепка как вид искусства.
– Орел.
– Или просто везенье.
– Орел.
– Семьдесят шесть – ноль.
Гильденстерн встает, хотя идти некуда. Он бросает, не глядя, через плечо монету; его внимание привлекает окружающая обстановка – вернее, отсутствие таковой.
– Орел.
– Менее закаленного человека это могло бы подвигнуть на пересмотр всей его веры. По крайней мере в смысле теории вероятности. (Бросает монету через плечо и идет в глубь сцены.)
Гильденстерн, исследуя глубину сцены, бросает через плечо еще две монеты, одну за другой. Розенкранц объявляет каждую из них «орлом».
– Теория вероятности, как кто-то остроумно заметил, исходит из предположения, что если бы шесть обезьян (удивляясь самому себе)... если бы шесть обезьян...
– Играем?
– Были бы что?
– Так ты играешь?
– А, да. (Кидает монету.) Закон средних чисел, если я правильно понимаю, означает, что шесть обезьян, будучи подброшены вверх достаточно высоко, должны примерно так же часто шлепнуться на спину, как и...
– Орел. (Он подбирает монету.)
– Что даже на первый взгляд не является глубокой мыслью. Даже без обезьянок. То есть на это никто не поставит. То есть я-то, может, и поставлю, но кто другой... (Кидает монету.)
– Орел.
– ...Не так ли? (Бросает монету.)
– Орел.
Сцена повторяется.
– Орел. (Смотрит на Гильденстерна, смущенно смеется.) Скучновато малость, а?
– Нервотрепки?
Небольшая пауза.
– И только это? И это все?
– Слушай, я выиграл – да или нет?
– А если б ты проиграл? Если б все шло против тебя, восемьдесят пять раз подряд, одна за одной, как сейчас?
– Восемьдесят пять подряд? Решка?
– Ну-у... (Весело.) Я бы сначала хорошенько проверил твои монеты!
– А-а, гора с плеч. Можно по крайней мере рассчитывать на личную заинтересованность как на предварительный фактор... Это уже кое-что. Твоя беззаботность просто изумительна, если бы не... (Он внезапно оборачивается к нему и протягивает ладонь.) Дай руку.
Розенкранц пожимает ему руку. Гильденстерн тащит его к себе.
(Напряженно.) – Мы играем в орлянку уже... (Освобождает его так же резко.) Не в первый же раз мы бросаем монеты!
– Да, страха! Такая, знаешь, щелка, сквозь которую мозги заливает светом!
Гильденстерн садится подавленный, достает монету, бросает ее, она падает между ног; смотрит на нее, поднимает и кидает ее Розенкранцу; тот опускает ее в кошелек. Достает другую, подбрасывает, ловит, накрывает ладонью, переворачивает, открывает, смотрит и кидает ее Розенкранцу; тот опускает ее в кошелек. Достает третью монету, подбрасывает, ловит правой рукой, переворачивает ее на тыльную сторону запястья левой, взмахивает им (запястьем), ловит левой, поднимает левую ногу, швыряет под нее монету, ловит ее, переворачивает и кладет ее себе на макушку, где она и остается. Подходит Розенкранц, разглядывает монету и опускает ее в кошелек.
– Боюсь...
Небольшая пауза.
– Ты не понял: я спрашиваю, что ты вспоминаешь первым после всего, что забыл?
Гильденстерн вскакивает и шагает взад-вперед.
Розенкранц вздрагивает.
– Только без горячности.
– А вот есть еще один любопытный научный феномен – это что ногти растут после смерти, как и борода.
– Я же не сказал, что они начинают расти после смерти. (Пауза, спокойнее.) Ногти растут также и до рождения. В отличие от бороды.
– Бороды! Да что это с тобой? (Задумчиво.) А вот, с другой стороны, на ногах ногти совсем не растут.
– Не растут?
– А нет? Смешно – я всегда обрезаю ногти. Но всякий раз, как мне приходит в голову их обрезать, их пора обрезать и на самом деле. Например, сейчас. А вот на ногах, сколько я себя помню, никогда не приходило в голову стричь. Они уже должны были бы загнуться мне на пятки. Чего не произошло. Должно быть, я обрезаю их бессознательно. Когда думаю о чем-нибудь другом.
– Слушай, ты помнишь то, что первое сегодня случилось?
– За нами послали.
– Это было что-то срочное, а? Высочайшая воля – дескать, таков приказ, никаких расспросов – свет в конюшне – седло, ноги в руки – и копыта тоже – и проводники чуть не свернули себе шею – жуткая скачка – но мы исполняли наш долг. Ужасно, если мы опоздали.
Небольшая пауза.
– Точно! (Пауза.) Куда?
– А. (Нерешительно.) В какую сторону? (Он оборачивается.) С какой стороны мы пришли?
– Слушай... Слушай...
Гильденстерн встает.
– Наверно, почудилось.
– Может – гром. Как барабаны...
К концу нижеследующего монолога действительно становятся слышны звуки оркестра.
– Человек, прерывающий свое путешествие из одного места в другое в третьем месте, лишённом названия, отличительных признаков, населения и вообще значения, видит единорога, который пересекает его тропинку и исчезает в лесу. Это поразительно уже само по себе; но известны случаи еще более таинственных встреч – и – уж во всяком случае, есть масса способов объяснить это просто как фантазию. Но – «Господи, – восклицает вдруг человек, оказавшийся рядом, – я, кажется, сплю, потому что я видел единорога». Что сообщает происходящему уже довольно тревожный оттенок. Третий же свидетель уже не просто усиливает тревогу – он как бы расширяет реальность происходящего, растягивает ее, делает ее тоньше; а четвертый свидетель – еще тоньше, и чем больше свидетелей, тем скорей это становится столь же тонким, как реальность, или тем, что называется общественным мнением... «Смотрите! Смотрите! – восклицает толпа. – Лошадь со стрелой во лбу! Какой-то охотник принял ее за оленя».
– Я убежден, что это оркестр.
– А он убежден, что это оркестр.
– Идут!
– Жалко, что не единорог. Было бы лучше, если б единороги.
Появляются актеры в количестве шести человек, включая мальчика Альфреда; двое толкают и катят перед собой тележку, полную костюмов и других принадлежностей; с ними – барабанщик, трубач, флейтист. Глава группы – 1-й актер – без инструмента. Он первым замечает Розенкранца и Гильденстерна и поднимает руку.
Труппа поворачивается и останавливается.
(Радостно.) Публика!
Розенкранц и Гильденстерн приподнимаются.
– Не двигайтесь!
Они садятся. Он любовно их разглядывает.
– Превосходно. Чудно! Хорошо, что мы подвернулись.
Все актеры буквально расцветают и кланяются.
– Трагики, к вашим услугам.
Розенкранц и Гильденстерн встают.
Гильденстерн делает ему замечание.
(Без смущения.) Виноват, его имя Гильденстерн, а Розенкранц – это я.
– Ну, я не знаю.
Актеры выстраиваются в неровную линию.
– Ну-с, нравится вам кто-нибудь?
– А чего это они?
– Посмотреть что?
– Десять гульденов?!
Он многозначительно смотрит на Розенкранца, тот отвечает ему абсолютно пустым взглядом.
Актеры берутся за свои пожитки. Гильденстерн наконец шевелится.
Актеры останавливаются и оборачиваются.
– Домой, сэр.
Гильденстерн взбешенно глядит на актера.
Актер не возражает.
(Спокойней.) – Ты что-то говорил насчет участия в действии...
– Говорил, говорил, а как же! Вы сообразительней, чем ваш напарник... (Конфиденциально.) За пригоршню монет могу устроить частное и, так сказать, непочатое представление – Похищение сабинянок – точней, сабиняночки – точнее, Альфреда. (Через плечо.) Надень свое платье, Альфред...
Мальчик начинает переодеваться в женское платье.
– И за восемь гульденов вы сможете...
Гильденстерн отступает, актер следует за ним по пятам.
– ...сыграть любую роль...
Гильденстерн пятится.
– ...или обе роли за десять...
Гильденстерн пытается уйти, актер хватает его за рукав.
– ...с бисами!
Гильденстерн дает актеру пощечину. Актер отшатывается. Гильденстерн стоит, его всего трясет.
(Спокойно). Одевайся, Альфред.
Альфред натягивает на себя наполовину снятую одежду.
– Я ждал всего – всего – только не этой мерзости... птички, нагадившей на лицо... безъязыкой карлицы на обочине, указующей направление... всего! Но это... это? Ни тайны, ни достоинства, ни искусства, ни смысла... всего лишь паясничающий порнограф с выводком проституток...
– Жаль, что вы не застали нас в лучшие времена. Тогда мы были пуристами. (Выпрямляясь.) Шагом ма-арш!
– Э, будьте добры...
Актеры останавливаются.
– Аль-фред!
Альфред возобновляет свою возню с одеждой. Актер выходит вперед.
– Ну, я не тот человек, который – нет, постойте, не спешите так – присядьте и расскажите, чего обычно люди от вас требуют...
– Шагом а-арш!
Актеры останавливаются и смотрят на него без всякого выражения.
– Ладно, хорошо – я согласен посмотреть. (Смелея.) Что бы вы сделали за это? (Он бросает им под ноги одну монету.)
Актер со своего места плюет на нее. Актеры колеблются, пытаются поднять монету; он отпихивает их назад.
(Дает подзатыльник Альфреду, который снова завозился с одеждой.)
– А ты куда?
Актеры собираются уходить.
– Хотите сыграть?
Актеры оборачиваются, заинтересованно. Актер выступает вперед.
Гильденстерн идет к нему и, пройдя половину разделяющего их расстояния, наступает ногой на монету.
Гильденстерн поднимает ногу. Актер нагибается. Актеры толпятся вокруг. Облегченные вздохи и поздравления. Актер поднимает монету. Гильденстерн бросает ему вторую.
Одни актеры – «за», другие – «против». Условия те же. Актер кивает и бросает монету.
– Орел.
Выигрывает и подбирает монету.
– Еще.
Гильденстерн бросает.
Выигрывает, у него опять две монеты. Бросает одну.
Выигрывает, подбирает и тут же бросает.
– Решка.
Но выпадает орел. Гильденстерн поднимает монету. Актер бросает свою последнюю, согласно условиям, и отворачивается. Гильденстерн не поднимает ее, но наступает ногою на.
Пауза. Актеры возражают, они недовольны.
(Поясняющим тоном.)
– Им не нравятся условия.
– Точно – орел.
(Подбрасывает монету и, когда она падает, прижимает ладонью к полу.)
– Если орел – я выиграл.
– Я прав. (Процесс повторяется.) Если орел – я выиграл.
– И опять я прав. (Повторяет процесс.) Орел – я выиграл.
Он отворачивается. Актеры тоже. Гильденстерн встает и подходит к ним поближе.
Актеры выходят вперед, они начеку.
Молчание. Потом – ужасный шум, когда актеры соображают, что всякое число, умноженное на два, дает четное. Ужасный шум – они протестуют. Потом – ужасная тишина.
Гильденстерн оборачивается к ним.
Актер молча вытаскивает вперед за руку Альфреда, Гильденстерн с грустью смотрит на него.
– И это все?
– Тогда времена и впрямь дрянные.
Актер пытается что-то сказать, возразить, но Гильденстерн в ярости оборачивается к нему.
– Самый воздух воняет!
Актер отступает. Гильденстерн подходит к рампе и оборачивается.
– Альфред, поди-ка сюда.
Альфред подходит к нему и останавливается, испуганный и маленький.
(Мягко.)
– Ты часто проигрываешь, Альфред?
Пауза. Гильденстерн смотрит на него.
Гильденстерн смотрит вокруг, потом – в публику.
И Альфред, у которого глаза уже давно на мокром месте, начинает хныкать.
– Ну-ну, Альфред, таким образом не заполнишь театры Европы.
Актер пытается увещевать Альфреда. Гильденстерн снова его обрывает.
(Яростно.)
– Знаете вы хоть одну пристойную пьесу?
– Представление...
– О да, да, конечно; мы актеры, именно, да. Но, знаете, когда спрос так невелик...
Небольшая пауза. Он отворачивается.
– Ну, ступай, мы дадим тебе знать.
Актер отходит в глубь сцены, Альфред – за ним.
– Тридцать восьмой!
– Номер сцены?
– Выходы там и там. (Указывает на обе кулисы.)
В течение последних четырех реплик сам он не двигается с места. Гильденстерн ждет.
Пауза.
Он все еще не двигается, и неподвижность эта наконец становится заметной и несколько странной. Пауза. Розенкранц подходит к нему и останавливается, нос к носу.
Пауза. Актер поднимает ногу, под ней – монета Гильденстерна. Розенкранц наступает на нее. Смеется.
– Благодарю.
Актер поворачивается и уходит. Розенкранц наклоняется над монетой.
– Пошли.
– В чем дело?
Бросает монету Гильденстерну, который ее ловит. В это время происходит перемена освещения, в результате которой в действие как бы включается внешний мир, но не особенно сильно. И на сцену вбегает в некоторой тревоге Офелия, поддерживающая руками юбки; её преследует Гамлет. Офелия, очевидно, шила; в руках у нее какое-то рукоделие. В этой сцене они оба молчат. Гамлет – без шляпы, камзол его распахнут, чулки без подвязок спадают на щиколотки, он бледен как полотно, колени его дрожат. С печальным выражением лица он берет Офелию за плечо и крепко его сжимает, потом отстраняет ее от себя на расстояние вытянутой руки и, прижимая другую руку к своему лбу, вперяется взглядом в ее лицо, как бы желая запомнить его навсегда. Затем, махнув рукой и трижды кивнув головой – самому себе, – он поднимает взор, исполненный такой печали и глубины, как будто все его существо потрясено и сейчас он умрет. После чего он наконец выпускает ее и движется к выходу, не спуская с нее глаз... Офелия убегает в противоположную сторону.
Розенкранц и Гильденстерн стоят, окаменев. Первым приходит в себя Гильденстерн – он бросается к Розенкранцу.
Но – фанфары: входят Клавдий и Гертруда в сопровождении придворных.
Поднятой ладонью он приветствует Розенкранца, пока Гильденстерн кланяется ему; Розенкранц, не успев еще выпрямиться, сгибается снова. Опустив голову, он бросает быстрый взгляд на Гильденстерна, который готов выпрямиться.
Розенкранц и Гильденстерн поспешно поправляют на себе одежду.
Розенкранц и Гильденстерн кланяются.
– Спасибо, Розенкранц (обращаясь на этот раз к Розенкранцу, который не был готов к этому, потому что Гильденстерн уже склонил голову) и Гильденстерн (обращаясь к Гильденстерну, который согнулся пополам).
– Спасибо, Гильденстерн (обращаясь к Розенкранцу; тот кланяется, подмигивая Гильденстерну, который остается все время согнувшимся; оба кланяются, исподтишка поглядывая друг на друга)... и Розенкранц (обращается к Гильденстерну в тот момент, когда они оба выпрямляются; Гильденстерн снова кланяется).
Двое придворных выходят вперед, давая знак Розенкранцу и Гильденстерну следовать за ними.
Розенкранц и Гильденстерн направляются к выходу, но навстречу появляется Полоний. Они оба останавливаются и кланяются ему. Он кивает им и спешит на просцениум, к Клавдию. Они оборачиваются и смотрят на него.
Уходит; на сцене остаются Розенкранц и Гильденстерн.
– Хва-атит!.. У меня ум за разум заходит, слышишь! В башке что-то застопорилось – точно намертво – какая-то мертвая точка – понял? И все это пахнет мертвечиной...
– Ну, ну... скоро будем не все дома... гм... ждать погрома... ну же... (Быстро.) Слушай, бывало с тобой когда-нибудь – внезапно – без всякого повода – идиотское ощущение, что не знаешь, как пишется «жена» – или «дом», – хотя сто раз писал эти слова – но ощущение такое, будто никогда не видел букв, стоящих в таком порядке?
– Ничего не забыл – я всегда прекрасно помнил свое имя и твое тоже. О чем бы ни спрашивали – ответы были. Проблем не было – каждый знал, кто я такой. А не знал, так спрашивал, и я отвечал.
– Что хочется понять, так ту причину.
– О, даждь нам днесь приличную личину.
– Домой, я хочу домой. (Делает несколько шагов.) С какой стороны мы пришли? Я потерял ориентацию.
Они подходят друг к другу.
– Нас же вводили в курс. Метаморфоза с Гамлетом. Ну, вспомнил?
Пауза.
Расходятся в разные стороны.
– Смешно. (Оборачивается.) Чувствую себя точно зритель – скверное дело. Это выносимо, только ежели свято веришь, что сию минуту явится кто-нибудь, кто тебя заинтересует...
– Как твое имя?
– Как тебя зовут?
– КЕМ ТЫ СЕБЯ ВООБРАЖАЕШЬ?!
– Значит, для тебя ничего не значит, какое это имеет значение?
– Что все это означает?!
Пауза.
– ...Что это за игра?
Из кулисы в глубине сцены появляется Гамлет, он бредет через сцену, читая книгу; Гильденстерн замечает его в последнюю минуту, когда он уже исчезает.
(Быстро.)
– Розенкранц!
– Что?
Гамлет выходит. Гильденстерн и Розенкранц обмениваются довольными улыбками.
Они пожимают друг другу руки.
Они расходятся. Пауза.
(Обращаясь к Гильденстерну.)
– Готов?
– Идиот!
Пауза.
– Гильденстерн!
– Бессмысленно. Ты ни на что не годен. Чего ж ты хочешь?..
– Хочу быть дома и лежать в постели...
– О, даждь нам днесь семь дней в неделю...
Слышны шаги.
Слышны шаги.
– Выяснить, что его давит...
– Тогда кто я?
– Ты – это ты.
– А ты – это он?
– Почти.
– Ты что, свихнулся?
– Это идея. Готов?
– Постой чуть-чуть.
– Я свихнулся.
– Я вижу.
– Выясняй, каким образом.
– Ясно.
– Вопрос и ответ.
– Как я должен начать?
– Обратись ко мне.
– Мой милый Гильденстерн!
– Ты что – все забыл?
– Похоже, ты не все понял как следует. Попытайся представить, что я отвечаю за него, а ты задаешь мне вопросы. Не мне, а ему.
– А-а... Готов?
– Ты понял, что нужно?
– Что?
– Ты что – совсем дурак?
– Пардон?
– Ты что, оглох?
– Как ты сказал?
– Не сейчас...
– Не вопрос. Очко!
– Не сейчас! (Пауза.) Если у меня и были какие сомнения, верней, надежды, то теперь – кончено. Что вообще может быть у нас общего, кроме этой ситуации? (Они расходятся и садятся.) Может, он выйдет оттуда?
– Нужно сматываться?
– Почему?
Пауза.
– О! Ты имел в виду, ты будешь им, а я должен задавать вопросы!
– Превосходно.
– Ты сбил меня с панталыку.
– Похоже на то.
– Как мне начать?
– Обратись ко мне.
Они становятся лицом друг к другу.
– Мой досточтимый лорд!
– Мой милый Розенкранц!
Пауза.
– А я в таком случае должен стать тобой?
– Конечно нет. Впрочем, если хочешь. Продолжай.
– Вопрос – ответ.
– Да.
– Ага. Мой досточтимый лорд!
– Да, мой друг!
– Как поживаете?
– Помешался.
– Действительно? Каким образом?
– Я изменился.
– Внутри или снаружи?
– И – и.
– Понятно. (Пауза.) Не так уж ново.
– Переходи к деталям. Копни. Разнюхай подоплеку.
– Итак – итак, ваш дядюшка – король Дании.
– А до него – отец.
– Его отец до него?
– Нет, мой отец.
– То есть как же это?..
– Невольно задаешься вопросом...
Шаги.
– Его тело было еще теплым.
– Слушай! Кажется, музыка,
– Что?
Пауза, звуки умолкают.
– Гильденстерн...
– Что?
– А?
Пауза.
– Там.
Розенкранц направляется в глубь сцены, к кулисе; смотрит, потом возвращается и докладывает.
Розенкранц повторяет всю процедуру.
Розенкранц снова собирается пойти, но Гильденстерн его удерживает.
– Он что, один?
Входит, пятясь спиной к зрителям, Гамлет, сопровождаемый Полонием. Разговаривая, они приближаются к авансцене. Розенкранц и Гильденстерн занимают два противоположных угла на просцениуме.
– Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность. Не хотите ли уйти с этого воздуха, принц?
Гамлет идет в глубину сцены; Полоний в это время что-то бормочет, потом громко произносит:
– Высокочтимый принц, я вас смиреннейше покину.
– Желаю здравствовать, мой принц. (К Розенкранцу.) Вам надо принца Гамлета? Он здесь.
Полоний уходит.
– Мой досточтимый принц!
Гамлет останавливается в глубине сцены, оборачивается к ним.
Они смеются добродушно над ошибкой; все встречаются в середине сцены и, повернувшись спиной к залу, уходят в глубину; Гамлет в середине, он обнимает их за плечи.
– Ребята, как вы живы оба?
Затемнение.
После поднятия занавеса Гамлет, Розенкранц и Гильденстерн продолжают беседовать, как в предыдущей сцене. Разговор, который они ведут, поначалу невнятен; первая реплика, которую можно разобрать, – конец короткого монолога Гамлета: см. Шекспир. «Гамлет», акт II, сцена 2.
Трубы актеров.
Входит Полоний; Гильденстерн в этот момент отворачивается.
– Слушайте, Гильденстерн, и ты (к Гильденстерну), Розенкранц, – на каждое ухо по слушателю. Старый младенец, которого вы здесь видите, еще не избавился от пеленок... (Берет Розенкранца под руку и увлекает его, разговаривая, в глубь сцены.)
– Милорд, у меня для вас есть новости. Когда Росций был актером в Риме...
Розенкранц выходит на авансцену и приближается к Гильденстерну.
– Милорд, актеры уже прибыли.
Гамлет и Полоний уходят.
Розенкранц и Гильденстерн размышляют. Никто не хочет заговорить первым.
Пауза.
– Он нас уделал.
– Двадцать семь – три, и ты считаешь, с небольшим перевесом?! Он нас уделал. Начисто.
Пауза.
– Непохоже. Почему ты так думаешь?
– Утром солнце бывает на востоке. Это, я думаю, можно принять.
– Знаешь, лучше ты лизни.
Пауза.
– Что, черт возьми, с тобой творится?
– Ладно; должен же кто-нибудь прийти. Только на это остается рассчитывать. В конце концов.
Большая пауза.
Длинная пауза. Розенкранц вскакивает с места и пристально вглядывается в глубину партера.
– Где?!
Розенкранц подходит к нему с улыбкой, зажав большим и указательным пальцами монету; он накрывает монету ладонью, потом убирает обе руки за спину; потом протягивает Гильденстерну оба кулака, Гильденстерн изучает их, потом хлопает по левому. Розенкранц разжимает ладонь: она пуста.
Процесс повторяется. Гильденстерн снова указывает на левую, Розенкранц разжимает: она пуста!
– Ха-ха, два-ноль!
Процесс повторяется. Но тут Гильденстерн, снова не угадав, заставляет Розенкранца разжать и вторую ладонь. Розенкранц неохотно разжимает: она тоже пуста. Розенкранц хихикает, а Гильденстерн уходит в глубь сцены.
Внезапно Розенкранц прекращает смеяться, начинает вертеть головой, хлопает себя по карманам, нагибается, шарит под ногами, на лице его – недоумение. Поиски прерывает появление Полония, входящего из глубины сцены в сопровождении актеров и Гамлета.
– Конечно, милорд.
Актер идет в глубь сцены, замечает Розенкранца и Гильденстерна. Останавливается. Гамлет, также пересекая сцену, обращается к ним без паузы.
– Друзья мои, покидаю вас до вечера; рад вас видеть в Эльсиноре.
Гамлет выходит.
– Нет еще, сэр.
– Нет еще! (Горько.) Это вы нас бросили.
– Нам стыдно теперь смотреть друг на друга! (Овладевая собой.) Вы не понимаете этого унижения – быть лишенным единственной вещи, которая делает эту жизнь выносимой, – сознания, что кто-то смотрит... Мы уже вошли во вкус, уже лежало два трупа, и тут мы обнаружили, что – никого, что раздеваемся донага в пустоте, что мы – нигде.
– И вот, как несмышленые дети, приплясывая, в одежде, которую никто не носит, твердя слова, которых никто не говорит, в дурацких париках, клянясь в любви, распевая куплеты, убивая друг друга деревянными мечами, впустую вопя о потерянной вере после пустых клятв отмщенья – и каждый жест, каждая поза растворялись в прозрачном, необитаемом воздухе, – мы разбазаривали свой талант и распинались под пустым небом, и только неразумные птицы внимали нам. (Оборачивается к ним.) Ну что, понятно? Мы – актеры, мы нечто обратное людям! (Он вздрагивает, голос его успокаивается.) Вспомните сейчас о спрятанной в самой глубине души, о самой... тайной... самой интимной вещи... или мысли... которая у вас есть... или была... и которая уже потому в безопасности, что вы о ней забыли. (Он смотрит на них, затем – в публику; Розенкранц поднимает ничего не выражающий взгляд.) Вспомнили? (Отчеканивая каждое слово.) Так вот, я видел, что вы вспомнили.
Розенкранц возбужденно вскакивает.
Тишина. Потом Гильденстерн начинает аплодировать в одиночку с плохо скрываемой иронией.
Лицо актера не выражает ничего. Он снова пытается уйти, но Гильденстерн его удерживает.
– Говоря откровенно, мы дорожим вашим обществом за неимением другого. Слишком долго были предоставлены самим себе... В итоге неуверенность, связанная с чужим обществом, оказывается даже привлекательной.
Он снова пытается уйти; Гильденстерн удерживает его.
– Гамлет переменился, внешне и внутренне. Мы должны выяснить, что повлияло.
– Он не слишком идет навстречу.
– А кто идет – в наши-то времена?
– Он... э-э-э... мрачен.
– Мрачен?
– Безумен.
– В каком смысле?
– Ох. (К Гильденстерну.) В каком смысле?
– Ну, не то чтобы безумен – подавлен.
– Подавлен.
– Мрачно настроен.
– Зависит от настроений.
– Мрачных?
– Безумен. И вообще.
– Именно.
– В частности.
– Разговаривает сам с собой. Что есть несомненный признак безумия.
– Если не говорит разумные вещи. Что он делает.
– Что означает обратное.
– Чему?
Короткая пауза.
– Думаю, я понял. Человек, разговаривающий сам с собой, но со смыслом, не более безумен, чем человек, разговаривающий с другими, но несущий околесицу.
– Или одинаково безумен.
– Или одинаково.
– А он делает то и то.
– То-то и есть.
– Клинически нормален.
Пауза.
– Почему?
– А? (К Розенкранцу.) Почему?
– Именно.
– Именно – что?
– Именно почему.
– Что именно почему?
– Что?
– Почему?
– Что почему, собственно?
– Почему он безумен?
– Понятия не имею.
Шаги.
– Старик считает, что он влюбился в дочку.
– О боже, это свыше моего разумения!
– Нет, нет – у него нет дочки – старик считает, что он влюбился в его дочку.
– Старик?
Актер порывается уйти.
– Никто не выйдет из этой комнаты. (Пауза, мягче.) Без достаточных оснований.
Актер уходит в боковую кулису. Розенкранц складывает ладони рупором и кричит в противоположную сторону.
Никого.
Сидят лицом к залу.
– Голоден?
– Нет. Помнишь ту монету?
Пауза.
– У тебя это само получается.
– Да, это мой трюк.
– Попробуй еще раз.
Небольшая пауза.
– Мы не можем себе это позволить.
– Правильно. Человек должен думать о будущем.
– Следовало бы.
– Иметь будущее. В конце концов, человек его всегда имеет... сейчас... и сейчас... и сейчас...
– Без конца. Впрочем, нет, вряд ли. (Пауза.) Ты представляешь себя когда-нибудь мертвым, по-настоящему... в ящике и с крышкой сверху?
– Нет.
– Я, конечно, тоже... Глупо нервничать по этому поводу. Потому что думаешь о себе в ящике как о живом, не учитывая, что ты уже мертвый... а это ведь не то же самое, правда? То есть ты уже не знаешь, в ящике ты или нет. Это ведь как если просто спать в ящике. Не то чтоб мне нравилось спать в ящике, особенно без воздуха. Потому что если проснешься, то ты уже мертвый, это во-первых; и что тогда делать? Тем более – в ящике. Вот это-то мне и не нравится. Потому я и не думаю об этом...
(Гильденстерн беспокойно ерзает и кутается в плащ.)
...Потому что тогда ты уже беспомощен, верно? Запихнутый в ящик, и ты уже там навсегда. Даже если учесть, что ты мертв, все равно неприятная мысль. Особенно если ты по-настоящему мертв. Вот представь – представь, что я запихиваю тебя сейчас в ящик, – что ты предпочтешь: быть живым или мертвым? Конечно, живым. Потому что жизнь в ящике лучше, чем не жизнь вообще. По-моему. По крайней мере есть шанс. Лежишь себе и думаешь – ладно, по крайней мере я жив. Кто-нибудь все-таки придет и постучит и скажет: выходи. (Стучит кулаком по полу.) Эй ты, как тебя там! Вылезай!
– Перестань! Ты способен свести с ума!
Пауза.
– На твоем месте я бы не обращал внимания. Ты просто подавлен. (Пауза.) Вечность – ужасная вещь. То есть где она все-таки кончается? (Пауза, потом весело.) Два ранних христианина случайно встретились на небесах. «Неужто я вижу Савла из Тарса? – воскликнул один. – Ты-то что тут делаешь?» – «Тарса-Шмарса, – буркнул другой. – Ты видишь уже Павла». (Он встает и хлопает в ладоши.) Им все равно. Рассчитывать не на что. Можно позеленеть, пока они явятся.
Тотчас же после его слов в глубине сцены возникает большая процессия, возглавляемая Клавдием; за ним – Гертруда, Полоний, Офелия. Клавдий, поравнявшись с Розенкранцем, берет его под руку и сразу же начинает беседу: текст см. «Гамлет», акт III, сцена 1. Гильденстерн все еще стоит лицом к публике, пока Клавдий, Розенкранц и остальные проходят в глубь сцены и поворачивают назад.
– Смерть, сопровождаемая вечностью... худшее, что есть в обоих мирах. Это и вправду ужасная мысль.
Он оборачивается и направляется в глубь сцены, чтобы принять участие в разговоре. Гертруда и Розенкранц выходят на передний план.
Клавдий и Гертруда выходят.
– Ни минуты покоя! И туда, и сюда – так и прут со всех сторон.
– Ты вечно недоволен.
– Все время ставят палки в колеса... Неужто не можем обойтись без них?
– Не все ли равно?
– Я пошел.
Розенкранц заворачивается в плащ. Гильденстерн не обращает на него внимания. Розенкранц неуверенно идет в глубь сцены. Всматривается во что-то и быстро возвращается.
– Что поделывает?
– Ничего.
– Что-нибудь он должен делать.
– Идет.
– На руках?
– Нет.
– Нагишом?
– Застегнут на все пуговицы.
– Мелет что-нибудь?
– По-моему, нет.
– Ты, наверно, ошибся.
– Вряд ли.
Пауза.
– Честное слово, не представляю, как его втянуть в разговор.
В глубине сцены показывается Гамлет, который жестикулирует, как бы взвешивая «за» и «против» во время своего – нами не слышимого – монолога. Розенкранц и Гильденстерн наблюдают за ним.
– Ну, можем сказать, что воспользовались случаем... повидать его... Это и вправду вышло случайно... по-моему... По-моему, надо напрямик, без церемоний... как мужчина с мужчиной... По старой дружбе... Например: слушай, старина, что все это значит?.. В этом духе... по-моему. Прямой, непринужденный подход. Да, именно так... по-приятельски... Этот случай надо хватать, я считаю... если мое мнение, конечно, учитывается... Дареному коню можно и в глаза заглянуть... И так далее. (Делает шаг в сторону Гамлета, но нервы его сдают, и он возвращается.) Благоговение, вот что нам мешает. Перед голубой кровью. Как доходит до дела, всегда пасуем...
Входит Офелия, представляющая в единственном числе нечто вроде религиозной процессии.
Услышав его голос, Офелия останавливается; он берет ее за руку и притягивает к себе.
Переговариваясь, они исчезают за кулисами.
– Вроде как в городском парке.
– Да, выразительно. Ну, так как насчет твоего непринужденного подхода? Могло произвести сильное впечатление. Если я еще имею право на личное мнение – сядь и заткнись. Хватит твоих фантазий.
– Это невыносимо!
Появляется женская фигура в королевском одеянии. Розенкранц подкрадывается к ней сзади, закрывает глаза ладонями и – с отчаянной фамильярностью:
– Угадай, кто?!
– Альфред!
Розенкранц опускает руки и быстро оборачивается. Оказывается, он обнимал Альфреда, одетого в женское платье и в парике блондинки. Актер все еще стоит в углу сцены. Розенкранц подходит к нему. Они стоят нос к носу.
– Виноват.
Актер автоматически поднимает правую ногу. Розенкранц наклоняется и кладет руку на пол в этом месте. Актер опускает ногу. Розенкранц вскрикивает и отскакивает.
– Прошу прощения.
– Что он сделал?
– Топнул ногой.
– Моя рука была на полу.
– Ты сунул свою руку под его ногу?
– Я ...
– Зачем?
– Я думал ... (Вцепляется в Гильденстерна.) Не оставляй меня!
Он порывается к выходу; оттуда появляется актер в одежде короля. Розенкранц бросается в другую сторону; оттуда выходят два актера в плащах. Розенкранц совершает еще одну попытку, но навстречу появляется еще один актер, и Розенкранц замирает посреди сцены, 1-й актер устало хлопает в ладоши.
– За дело! Времени маловато.
– Что происходит?
– Генеральная репетиция. А теперь, если вы не возражаете, отойдите чуть-чуть в сторонку... так... хорошо. (К актерам.) Все готовы? (К Розенкранцу и Гильденстерну.) Мы все время работаем в одних и тех же костюмах, и они, знаете, часто забывают, кого именно надо играть... Альфред! Перестань ковырять в носу. Королевы совершают это... умственным путем... Это у них наследственное. Отлично. Тишина. Поехали!
– Нет, нет, нет! Начинай с пантомимы, понял? Ваше трепаное величество! (К Розенкранцу и Гильденстерну.) Они немножко не в форме, но когда они начнут умирать, то будут бесподобны. Смерть вызывает у них вдохновение.
– Очень мило с их стороны.
– Ничего нет более неубедительного, чем неубедительная смерть.
– Бесспорно.
Актер хлопает в ладоши.
– Акт первый – пошли!
Пантомима. Тихая мелодия флейты. Актер-король и актер-королева обнимаются. Она становится на колени и о чем-то молит его. Он поднимает ее с колен и кладет свою голову ей на плечо. Засыпает. Она, видя, что он уснул, оставляет его.
– Что это означает?
– Видите ли, это такой прием. Это – схема; с ее помощью мы делаем происходящее более или менее понятным. Язык наших пьес настолько плох, что компенсирует недостатки стиля разве что своей неясностью.
Пантомима продолжается – входит другой актер. Он снимает со спящего корону, целует ее. Потом достает флакончик с ядом и вливает его в ухо спящего, потом выходит. Спящий, героически содрогаясь, умирает.
– А это кто был?
– Брат короля и дядя принца.
– Не очень-то по-братски.
– И вообще не по-родственному. Особенно дальше.
Королева возвращается; найдя короля мертвым, проводит сцену горя. Снова входит отравитель, сопровождаемый двумя актерами в плащах. Тело уносят. Отравитель как бы утешает королеву дарами. Поначалу она сопротивляется, но вскоре уступает ему и отвечает на ласки. В этот момент слышится душераздирающий женский вопль, и появляется Офелия, преследуемая Гамлетом. Гамлет – в истерике, он кричит на нее, хватает за рукав и т. д.; все это – в центре сцены.
– Нет, с меня довольно, это свело меня с ума.
Она опускается, плача, на колени.
– Я говорю: у нас не будет больше браков. (Снижает голос, обращаясь к застывшим в своих позах актерам.) – Те, которые уже в браке (исподтишка кланяется королеве и отравителю; более доверительным тоном), – все, кроме одного, останутся жить. (Невесело усмехается им, собираясь отойти; тон снова меняется, последние слова он произносит с нарастанием.) – Прочим оставаться как они есть. (Уже уходя, он наклоняется к трясущейся Офелии и произносит ей прямо в ухо, отрывисто.)
– В монастырь, в монастырь...
Он выходит. Офелия посреди сцены падает на колени, ее всхлипывания еле слышны. Небольшая пауза.
Входят Клавдий с Полонием; они приближаются к Офелии и поднимают ее. Актеры, опустив головы, быстро отступают в глубь сцены.
С этими словами они – Клавдий, Полоний, Офелия – исчезают из виду. Актер, выходя вперед, хлопает в ладоши, привлекая к себе внимание.
– Так не пойдет, джентльмены. (Актеры смотрят на него.) С этим нельзя выходить на сцену. (К Гильденстерну.) Какое у вас впечатление?
– А какое должно быть впечатление?
– Вы не даете самой сути!
Розенкранц делает несколько шагов вслед за Офелией, потом возвращается.
– Любовью это мне не кажется.
– Возвращаясь к нашим баранам...
– Это было ни к черту.
– Похоже, вечером будет хаос.
– Не суйся – мы только зрители.
– Акт второй! По местам!
– Разве это еще не конец?
– Вы называете это концом? Когда еще нет трупов? Ну нет; что называется, только через... ваш труп.
– Как я должен это принять?
– Лежа. (Короткий смешок – но в ту же секунду это лицо человека, который никогда не смеялся.) У произведения искусства всегда есть замысел, вы же знаете. События развиваются сами по себе, пока не наступает эстетический, нравственный и логический финал.
– А какой финал на этот раз?
– Обычный. Вариантов, не бывает: мы приближаемся к месту, когда все, кому назначено умереть, умирают.
– Назначено?
– Ну, между «кушать подано» и «трагической иронией» достаточно места для проявления наших индивидуальных способностей. Вообще говоря, все можно считать законченным только тогда, когда дела так плохи, что хуже быть просто не могут. (Включает улыбку.)
– Кто это решает?
– Решает? Это написано. (Он отворачивается, но Гильденстерн хватает его и резко поворачивает к себе; безмятежно.) – А сейчас, если вы будете столь любезны, разойдемся как в море корабли. Выражаясь популярно.
Гильденстерн отпускает его.
– Мы актеры, понимаете? Мы не выбираем: мы подчиняемся указаниям. Плохой конец прискорбен, хороший – безрадостен. В этом смысл трагедии. (Громко.) По местам!
Актеры занимают свои места для продолжения пантомимы; на этот раз представляется любовная сцена – страстная, эротическая – между королевой и отравителем-королем. Любовники начинают. Актер вполголоса быстро комментирует происходящее Розенкранцу и Гильденстерну.
– Убив брата и соблазнив вдову, отравитель захватывает трон. В этой сцене они отпускают поводья своей разнузданной страсти. Она не догадывается, что мужчина, которого она сжимает в объятиях.... !
– О, конечно – да – понимаю! Но это невозможно.
– Да? Почему?
– Да как же – я полагаю, люди пришли отдохнуть, развлечься – а не за грязным и бессмысленным развратом.
– Ошибаетесь – именно за этим. Убийство, обольщение и инцест, – а вам чего нужно – хохмочек?
– Я хочу хорошую историю – с началом, серединой и концом.
– А вам?
– Я предпочел бы искусство как зеркало жизни. Если тебе не все равно.
– Мне, сэр, все равно. (К обнимающимся любовникам.) Отлично, но не увлекайтесь. (Они встают; к Гильденстерну.) Мой выход через минуту. Луциан, племянник короля! (Поворачивается к актерам.) Следующий!
Актеры готовятся к следующему фрагменту пантомимы, который состоит в том, что сам актер представляет – хореография и стилизация – мучимого тоской, что есть вступление к страстной сцене с королевой («Гамлет», акт III, сцена 4). Затем следует очень стилизованная сцена убийства Полония, закалываемого сквозь занавес (убитый король играет Полония); в течение этой сцены актер продолжает скороговоркой комментировать Розенкранцу и Гильденстерну происходящее:
– Луциан, племянник короля... отставленный дядей от трона и потрясенный... его кровосмесительным браком с его матерью... теряет разум... производя при дворе переполох и замешательство... своими метаниями... меж горчайшей меланхолией и диким безумием... попытками самоубийства (поза) и убийством (закалывает Полония)... наконец он предстает перед своей матерью и в довольно двусмысленной сцене (объятие – с элементами эдипова комплекса) умоляет ее признать вину и раскаяться... (Вскакивает, продолжая говорить.) Король (он выталкивает вперед отравителя-короля), мучимый виной, мучимый страхом, решает отослать своего племянника в Англию... и доверяет эту миссию двум улыбчивым подчиненным... придворным... двум шпионам... (отворачивается, чтобы соединить в одну группу отправителя-короля и двух актеров в плащах; эти двое кланяются, принимая от короля пакет)... вручив им письмо для передачи английскому двору!.. И вот они отбывают – на борту корабля... Два актера, шпионы, встают по бокам актера, а все трое начинают раскачиваться в унисон: движение корабля; потом актер отделяется от них. ...и они прибывают... Один из шпионов прикрывает глаза ладонью, разглядывая горизонт... ...причаливают... и предстают перед английским королем. (Поворачивается на 180 градусов.) Английский король...
Перемена головного убора превращает актера, игравшего только что убитого короля, в английского короля.
– ...Но где же принц? Куда он пропал? Сюжет усложнился – волею судьбы и интриги в руках у них оказывается письмо, обрекающее их на гибель! Шпионы вручают английскому королю письмо; английский король прочитывает его и приказывает их казнить. Актер срывает с них плащи, готовя их к экзекуции. Предатели, погоревшие на своей же хитрости, или жертвы богов – мы никогда этого не узнаем!
До сих пор пантомима шла плавно и безупречно, но тут Розенкранц делает шаг вперед, и все останавливается. Обстоятельством, заставившим Розенкранца вмешаться, оказывается тот факт, что под плащами оба шпиона одеты в костюмы, абсолютно аналогичные костюмам самих Розенкранца и Гильденстерна. Несколько неуверенно Розенкранц приближается к «своему» шпиону. Он в недоумении, почему именно костюм кажется ему знакомым. Останавливается и задумчиво ощупывает ткань...
– Хм, если это не ...! Стоп, погоди, не отвечай – это было уже столько лет тому – но где именно? Мы знакомы, не так ли? Я никогда не забываю лиц (всматривается в лицо шпиона)... то есть твоего-то я прежде не видел. На минуту мне показалось, что – нет, мы прежде не встречались, верно? Да, боюсь, ты ошибаешься. Боюсь, ты принял меня за кого-то другого.
Гильденстерн тем временем приближается к другому шпиону, напряженно наморщив лоб.
– Вы знакомы с этой пьесой, сэр?
– Нет.
– Бойня – целых восемь трупов. Это у нас получается лучше всего.
– Ты! Что ты знаешь о смерти?
– Что актерам это удается лучше всего. Они должны выдать все, на что их талант способен, и их талант – умирание. Они умирают героически, комически, иронически, медленно, быстро, отвратительно, очаровательно и, наконец, на котурнах. Лично мое амплуа несколько более общее. Я извлекаю из мелодрамы суть, которой там часто и нет; но иногда, несмотря на это, проскальзывает тонкий луч света, который, если под определенным углом, может, так сказать, пронзить покров смертности.
– И это все, на что они способны, – умирать?
– Нет, нет – они еще красиво убивают. Некоторые убивают даже красивей, чем умирают. Остальные лучше умирают, чем убивают. Это труппа.
– Который из них который?
– Почти никакой разницы.
– Актеры! Механики дешевых мелодрам! Это не смерть! (Спокойней.) Вы кричите, давитесь, ползаете на четвереньках – но ни у кого это не рождает ощущения смерти – никого не застает врасплох, чтоб в мозгу у них что-то прошептало: «Однажды и ты будешь умирать». (Упрощая.) Вы умираете столько раз; как же вы рассчитываете, что они поверят в смерть подлинную?
– Как раз наоборот, это единственный вид смерти, в который они верят. Они у меня вышколены. У меня однажды был актер, которого приговорили к виселице за кражу овцы – или барана, – не помню точно. Так я испросил разрешения повесить его по ходу пьесы – пришлось малость изменить фабулу, но я посчитал, что так будет эффектней. Вы, может быть, не поверите, но это не выглядело убедительно. Поколебать их недоверие невозможно, – и когда публика начала глумиться и швырять помидоры – все кончилось катастрофой! – он ничего другого не делал, только плакал – совсем не по роли – просто стоял там и плакал... Нет, больше никогда...
В прекрасном настроении он снова возвращается к пантомиме: два шпиона ожидают казни от его руки, актер вытаскивает из-за пояса свой кинжал.
– Публика знает, чего она хочет, и только этому она согласна верить. (Шпионам.) Показывайте!
Шпионы умирают, не спеша, но убедительно. Свет начинает меркнуть, и, пока они умирают, Гильденстерн говорит.
– Нет, нет, нет... все совсем не так... этого не сыграешь. Факт смерти не имеет ничего общего с тем... как мы это видим... как это происходит. Это не кровь и не вопли и падение тел – смерть состоит не в этом. Просто дело в том, что человек больше не появляется, и все, – сейчас вы его видите, сейчас – нет, и правда только в том, что в эту минуту он здесь, а в следующую уже нет, и он больше не вернется – просто уход, скромный и необъявляемый, – отсутствие, становящееся весомым по мере того, как оно длится и длится, – пока, наконец, совсем не придавит.
Два шпиона лежат на сцене, еле видимые. Актер выходит вперед и накрывает их тела плащами. Розенкранц медленно аплодирует.
Затемнение.
Секунда тишины, потом сильный шум, крики: «Король встает!», «Прекратить представление!» – и возгласы: «Свет! Свет! Свет!» Когда несколькими секундами позже начинает светлеть, становится ясно, что это – восход солнца. Сцена пуста, если не считать двух персонажей, лежащих примерно в тех же позах, что и казненные шпионы. Когда становится совсем светло, выясняется, что это спокойно спящие Розенкранц и Гильденстерн; Розенкранц приподнимается на локтях и, щурясь, смотрит в зал. Затем – произносит:
– Это, должно быть, восток, там. Теперь наверняка.
– Ничего не наверняка.
– Нет, это точно. Там солнце. Восток.
– Где?
– Я видел, оно вставало.
– Нет... все время было светло, только ты открывал глаза очень медленно. Лежи ты лицом в другую сторону, там тоже был бы восток.
– Ты само недоверие.
– Ну, я не раз попадался.
– Похоже на правду.
– Их интересует, что мы предпримем.
– Добрый, старый восток.
– И стоит нам пошевелиться, как они обрушатся со всех сторон со своими путаными инструкциями, сводя с ума идиотскими замечаниями и перевирая наши имена.
Розенкранц собирается что-то возразить, но прежде чем он раскрывает рот:
– Эй, Гильденстерн!
Гильденстерн еще лежит. Небольшая пауза.
Розенкранц и Гильденстерн не шевелятся.
– Н-ну...
– Вот именно...
– Ну-ну.
– Именно, именно. (Кивает с фальшивой убежденностью.) Найдите его. (Пауза.) И так далее.
– Вот именно.
– Ну. (Небольшая пауза.) Н-да, это уже шаг вперед.
– Он тебе не понравился?
– Кто?
– Боже правый, надеюсь, по нам будет пролито больше слез.
– Но все же это шаг вперед, правда? Уже нечто конкретное – разыщите его. (Озирается, не двигаясь.) С чего бы начать? (Делает один шаг в сторону кулисы и останавливается.)
– Да, это шаг вперед.
– Ты думаешь? Он же может быть где угодно.
– Отлично – ты идешь в эту сторону, я – в ту.
– Ладно.
Идут к разным кулисам. Розенкранц останавливается.
– Нет.
Гильденстерн останавливается.
– Ты иди в ту, а я – в эту.
– Отлично.
Идут навстречу друг другу. Расходятся. Розенкранц останавливается.
– Погоди минутку.
Гильденстерн останавливается.
– Я думаю, надо держаться вместе. Может, он небезопасен.
– Разумно. Я пойду с тобой.
Гильденстерн идет к Розенкранцу, минует его. Розенкранц останавливается.
– Нет, я пойду с тобой.
– Ладно.
Они поворачивают, идут через сцену к другой кулисе.
Розенкранц останавливается. Гильденстерн тоже.
– Я пойду с тобой, но в мою сторону.
– Отлично.
Опять поворачивают и идут через сцену. Розенкранц останавливается. Гильденстерн тоже.
– Слушай, мне пришло в голову. Если мы оба уйдем, он может прийти сюда. Глупо получится, а?
– Прекрасно – я остаюсь, ты – идешь.
– Правильно.
Гильденстерн идет в центр сцены.
– Минутку.
Гильденстерн поворачивается и идет, пятясь, к Розенкранцу, который двигается к авансцене; расходятся. Розенкранц останавливается.
– Послушай.
Гильденстерн останавливается.
– Надо держаться вместе. Он может быть небезопасен.
– Разумно.
Гильденстерн подходит к Розенкранцу. Замирают ненадолго в своих первоначальных положениях.
– Так, наконец-то мы куда-то идем.
Пауза.
– Конечно, он может не прийти...
– О, он придет.
– Пришлось бы кое-что объяснять.
– Придет. (Легким шагом идет в глубь сцены.) Не волнуйся – можешь верить мне на слово. (Вглядывается за кулису, пораженно.) Идет.
– Как?
– Просто идет.
– Один?
– Нет.
– А кто с ним?
– С ним старик.
– Тоже идет?
– Нет.
– Не идет?
– Нет.
– О, удачно, лучше не могло быть. (И внезапно воодушевляется – он готов действовать.) Загоним его в капкан.
– Какой капкан?
– Стань здесь. Нельзя дать ему уйти.
Ставит Розенкранца лицом туда, откуда должен появиться Гамлет. Становится рядом с ним, несколькими шагами ближе к авансцене; таким образом они перекрывают одну сторону сцены, стоя лицом к противоположной. Гильденстерн расстегивает ремень, Розенкранц – тоже. Они связывают свои ремни и берутся за концы. Штаны Розенкранца начинают сползать вниз. Из противоположной кулисы появляется Гамлет, медленно волоча тело Полония. Он идет в глубину сцены, поворачивает к выходу в ту же кулису, из которой появился, несколькими метрами левее (правее). Розенкранц и Гильденстерн, держащие свои ремни натянутыми как струна, смотрят на него в некотором замешательстве. Гамлет удаляется, волоча тело. Они ослабляют ремни.
– Ну, обошлось.
– Что могут сделать два человека?
Они надевают ремни, Розенкранц подтягивает штаны.
– Он был мертв.
– Конечно, мертв.
– По-настоящему.
– Да, мертвецки.
Пауза.
– Позови его.
– По-моему, мы уже это пробовали.
– Гамлет!
– Не будь кретином!
– Лорд Гамлет!
Входит Гамлет. Розенкранц немного изумлен.
– Вы этому не верьте.
– Чему не верить?
– Что вашу тайну я хранить умею, а свою нет. К тому же на вопросы губки какой ответ может дать королевский сын?
– Вы принимаете меня за губку, мой принц?
– Да, сударь; которая впитывает благоволение короля, его щедроты, его пожалования. Но такие царедворцы служат королю лучше всего напоследок; он держит их, как обезьяна, за щекой: раньше всех берет в рот, чтобы позже всех проглотить; когда ему понадобится то, что вы скопили, ему стоит только нажать вас – и, губка, вы снова сухи.
– Я вас не понимаю, мой принц.
– Я этому рад; хитрая речь спит в глупом ухе.
– Мой принц, вы должны сказать нам, где тело, и пойти с нами к королю.
– Тело у короля, но король не у тела. Король суть вещь...
– «Вещь», мой принц?
– Невещественная. Ведите меня к нему.
Гамлет идет решительным шагом в сторону одной из кулис. Они, как пастухи, следуют за ним. Уже перед самым выходом Гамлет случайно замечает Клавдия, появляющегося в глубине сцены, и склоняется в глубоком поклоне. Розенкранц и Гильденстерн, следуя его примеру, тоже низко кланяются – глубокий церемонный поклон царедворцев, со взмахом плаща и т. п. Гамлет между тем продолжает движение и, повернув в противоположную сторону, покидает сцену; Розенкранц и Гильденстерн, стоя с опущенными головами, не замечают этого. Никто не входит. Розенкранц и Гильденстерн выпрямляются и обнаруживают, что кланяются пустоте. Позади них на сцене появляется Клавдий. При первых его словах они быстро поворачиваются и снова склоняются в глубоком поклоне.
Для Розенкранца это – как кулаком между глаз, но только глаза это показывают. Снова сильное замешательство. После чего он с внушительным видом поворачивается к Гильденстерну.
Розенкранц доволен своей находчивостью. Гильденстерн пойман и предан. Он открывает рот и тут же его закрывает. Но положение спасено: Гамлет и сопровождающая его стража входят и пересекают сцену, следуя за Клавдием.
Освещение меняется на наружное.
(Собираясь идти.)
– Ну, теперь все в порядке, а?
– По-видимому, это еще не все. Не такая это ситуация. Но почему именно мы? – ведь кто б угодно сгодился. И мы ничем не помогли.
– Это было, так сказать, испытание. Но теперь с нами все.
– Все? Что все?
– Не желаю углубляться. Меня, тьфу-тьфу, это не интересует. (Направляется в глубину сцены к выходу.) Что до меня, так я рад, что видел его в последний раз. (И он смотрит за кулисы и тут же оборачивается; выражение его лица выдает, что там Гамлет.)
– Я знал, что еще не конец.
– Что еще??!
– Мы же везем его в Англию. Что он там делает?
– Разговаривает.
– Сам с собой?
Розенкранц делает шаг, Гильденстерн его удерживает.
– Он один?
– Нет, с военным.
– Значит, не сам с собой.
– Не совсем... Пошли?
– Куда?
– Куда угодно.
– Зачем?
Розенкранц поднимает голову, прислушиваясь.
– Опять то же самое. (С тоской.) Чего бы я желал, так быть не здесь...
– Бред наш насущный даждь нам днесь.
Появляется Гамлет, разговаривающий с воином в доспехах. Розенкранц и Гильденстерн не оглядываются.
– Будем тут торчать из-за них, пока не сдохнем. Как минимум. И погода переменится. (Смотрит наверх.) Не вечно же будет весна.
– Скажите мне, мой друг, чье это войско?
– Норвежца, сударь.
– Нельзя ль узнать, куда оно идет?
– Куда-то против Польши.
– А кто командует над ним?
– Племянник старого Норвежца, Фортинбрас.
– Мы замерзнем. Лето тоже не будет вечно.
– Вид довольно осенний.
– Никаких листьев.
– Осенний – при чем тут листья? Что при чем, так это некоторая коричневатость – в конце дня... Она подкрадывается к нам, уж поверь мне... Яблочные и мандариновые тени, как старое золото, окрашивают самые краешки наших чувств, сияющая глубокая охра, жженая умбра и пергамент засохшей земли, мерцающие изнутри и снаружи... фильтруют свет. В такое время, конечно, листья могут и падать, как говорят, но по чистой случайности... Вчера все было сине, точно дым.
– Опять эти.
Отраженные звуки оркестра актеров.
– Благодарю вас, сэр.
– Храни вас Бог, милорд. (Выходит.)
Розенкранц срывается с места и идет к Гамлету.
– Идемте, принц?
– Я догоню вас. Вы пока идите.
Гамлет поворачивается спиной к залу. Розенкранц возвращается назад.
Гильденстерн смотрит в зал, не двигаясь.
– Он там.
– Да.
– Что делает?
– Разговаривает.
– Сам с собой?
– Да.
Пауза. Розенкранц собирается уходить.
– Он сказал, что можем идти. Вот те крест.
– Я предпочитаю знать, где я. Если я даже не знаю, где я, я предпочитаю знать это. Если уйдем, ничего уже знать не будем.
– Что – знать?
– Вернемся ли назад.
– Но мы не хотим возвращаться.
– Это, может, и так, но хотим ли мы идти?
– Мы будем свободны.
– Не знаю. Небо везде одно.
– И мы уже немало отмахали.
Он двигается к выходу. Гильденстерн следует за ним.
– И вообще – всякое еще может случиться.
Уходят.
Затемнение.
Полная темнота.
Слабый шум моря.
После нескольких секунд молчания – голос из темноты.
– Ты здесь?
– Где?
– Недурное начало.
Пауза.
– Это ты?
– Да.
– Ты в этом уверен?
– О-Господи-Боже-Правый!
– С нами, значит, еще не покончено, а?
– Мы же здесь, не так ли?
– Да? Я ни черта не вижу.
– Но думать-то ты ведь еще можешь, не так ли?
– Думаю, да.
– И говорить.
– Что я должен сказать?
– Не важно. И можешь еще чувствовать, верно?
– Ага. Еще, значит, поживем.
– И что ты чувствуешь?
– Ногу. Чувствую, что чувствую ногу.
– Ну и как она?
– Омертвела.
– Омертвела?
– Я не чувствую ничего!
– А ты ее ущипни.
– Ай! (Пауза.) Извини.
– Это уже лучше.
Длинная пауза. Шум понемногу нарастает, становится ясно: это – море. Судно скрипит, ветер свистит в снастях, издали слышны возгласы матросов, отдаются команды.
Лево на борт!
Так держать!
Убрать рифы, чтоб вас!
Это ты, боцман?
Хелло, это ты?
Легче, легче!
Держать к ветру!
Больше к ветру, ребята!
Шум моря – в промежутках.
Ставь кливера!
Топсель наверх, братцы!
И так далее, но глуше.
– Выходит, плывем. (Пауза.) Темновато, а?
– Но не как ночью.
– Да, не как ночью.
– Темно, как днем.
Пауза.
– Ага, для дня темновато.
– Должно быть, дело в курсе. Они держат на север.
– Не в курсе.
– Полярная ночь. Когда солнце за полночь.
– А-а...
Голоса команды.
В глубине сцены вспыхивает фонарь: там Гамлет.
Сцена освещена неравномерно.
Можно различить Розенкранца и Гильденстерна, сидящих на авансцене; позади них – контуры парусов, снастей и так далее.
– Кажется, светлеет,
– Для ночи – не слишком.
– Это же полярная ночь.
– Н-да. Если не сбились с курса.
– Н-да.
Светлеет – не то фонарь, не то луна... Совсем светло. Становится видно, что на палубе помимо прочих предметов стоят три большие, в человеческий рост, бочки с крышками; они стоят в линию, но на некотором расстоянии друг от друга. Сзади – и чуть выше – воткнутый в пол большой, диаметром примерно в два метра, полосатый зонт; что за ним – не видно. Глубина сцены все еще погружена в сумрак. Розенкранц и Гильденстерн все еще лицом к публике.
– А все же светлей, чем было. Стало быть, скоро ночь. Этот дальний север... (Грустно.) Я так полагаю, надо спать. (Зевает и потягивается.)
– Устал?
– Да нет... но мне, наверно, трудно будет привыкнуть к этому. Целую ночь спать, целый день ничего не видеть... Спокойная жизнь у этих эскимосов.
– У кого?
– Что?
– Мне показалось... (Прерывает себя.) Кажется, я верю уже всему. Я уже не способен даже на элементарный скептицизм.
Пауза.
– Не размять ли нам ноги?
– Нет, неохота мне их разминать.
– Хочешь, я их тебе разомну?
– Нет.
– Мы б могли размять их друг другу. И не нужно было бы никуда ходить.
– Да, сами бы пришли.
– Сюда?
– Сюда – откуда-нибудь.
– Куда-нибудь сюда. Оттуда.
– На палубу.
Розенкранц разглядывает палубу. Хлопает по ней ладонью.
– Хорошая клепка, а?
– Да, я тоже люблю корабли. Мне нравится, как тут все устроено. На корабле человек может не беспокоиться, в какую сторону ему пойти или не пойти вообще, – проблемы не возникает, потому что ты все равно на судне, а? Идеальное место для игры в пятнашки... Я думаю, я всю жизнь мог бы провести на судне.
– Очень здорово.
Розенкранц делает вдох – с удовольствием – и выдох – уже со скукой. Гильденстерн встает и смотрит в зал поверх голов публики.
– На корабле человек свободен. Временно. Относительно.
– Ну, а как оно?
– Бурное.
Розенкранц тоже встает и присоединяется к Гильденстерну.
Оба стоят и смотрят в публику поверх голов.
– Кажется, меня уже мутит.
Розенкранц идет в глубину сцены. Было бы хорошо, если бы с авансцены туда – как с нижней палубы на верхнюю – вело несколько ступенек. Зонт находится на верхней палубе. Розенкранц останавливается около зонта и заглядывает за него. Гильденстерн тем временем, глядя в зал, развивает свою тему.
– Свобода передвижения, слова, импровизации – и все же... И все же тюрьма. Ибо границы этой свободы определены неподвижной звездой, и все наше перемещение – лишь небольшое изменение угла по отношению к ней; мы, конечно, можем ловить момент, наслаждаться на все сто, шнырять туда-сюда, но, как бы мы ни вертелись, круг замыкается, и оказываешься лицом к лицу с тем неизменным обстоятельством, что мы, Розенкранц и Гильденстерн, снабженные письмом от одного короля к другому, просто-напросто доставляем Гамлета в Англию.
В это время Розенкранц с многозначительной миной, стиснув зубы, как если бы обладал большой тайной, на цыпочках приближается к Гильденстерну, украдкой озирается и – свистящим шепотом:
– Слушай, он – там.
– Что поделывает?
– Спит.
– Это ему полезно.
– Что?
– Что может спать.
– Да, полезно.
– Мы теперь с ним.
– Может спать спокойно.
– Все равно для него все кончено.
– Для гибнущих в пучине грозных вод...
– Насущный лозунг подыщи нам днесь.
Глухой стук: они садятся. Длинная пауза.
– Ну, что теперь?
– Ты о чем?
– Ну как – ничего же не происходит.
– Мы плывем.
– Знаю.
– Ну так чего тебе еще? (Печально.) Никакой информации. Одни огрызки... и мы еще должны анализировать эти приказания. Которые мы едва помним. Которые ничем не отличаются от инстинкта...
Розенкранц сует одну руку в кошелек; вытаскивает монету и заводит обе руки за спину, потом протягивает Гильденстерну два кулака. Гильденстерн хлопает по одному из них. Розенкранц разжимает ладонь, там – монета. Отдает ее Гильденстерну.
Процесс повторяется.
Процесс повторяется.
Процесс повторяется.
Гильденстерн начинает нервничать. Он уже хочет проиграть.
Процесс повторяется.
Гильденстерн разжимает один кулак Розенкранца; потом, сообразив, – второй. Выясняется, что в обеих ладонях было по монете. Розенкранц смущен.
– У тебя по монете в каждой?!
– Да.
– Каждый раз?!
– Угу.
– Какой же в этом смысл?
– Я хотел сделать тебе приятное.
Слышен глухой стук.
– Сколько он тебе дал?
– Кто?
– Король. Он же подкинул нам малость.
– А сколько тебе?
– Я первый спросил.
– Столько же, сколько тебе.
– Он не хотел оказывать предпочтения.
– Сколько он тебе дал?
– Столько же.
– Откуда ты знаешь?
– Ты сам только что сказал – откуда ты знал?
– Он не хотел оказывать предпочтения.
– Даже если бы мог.
– Чего, конечно, не мог.
– Он даже не был уверен, не путает ли нас.
– Не путая нас.
– Почему ты не можешь сказать ничего оригинального, своего?! Неудивительно, что топчемся на месте. От тебя никакого проку – только повторяешь на разные голоса.
– Мне ничего не приходит в голову оригинального. Но я хорошая поддержка.
– Устал я все время выкладываться.
– У тебя сильная индивидуальность. (Почти плача.) О, что с нами будет!
Гильденстерн утешает его; вся его жесткость улетучивается.
– Не плачь... все будет в порядке... ну же, ну... говорю тебе, все будет в порядке. Я постараюсь.
– Но мы же ничего не можем поделать, мы же брошены на произвол судьбы!
– Мы плывем в Англию, мы везем туда Гамлета.
– Зачем?
– Зачем? Где же ты был?
– Когда? (Пауза.) Мы же не знаем, что делать, когда высадимся.
– Отведем его к королю.
– И он там будет?
– Да нет же – к английскому королю.
– Он нас ждет?
– Нет.
– Он же не поймет, чего ради мы явились. Что мы ему скажем?
– Мы отдадим ему письмо. Ты помнишь про письмо?
– Я?
– В письме все объяснено. Надо полагать.
– И это все, да?
– Что?
– Мы доставляем Гамлета к английскому королю, вручаем ему письмо, и – что дальше?
– Может быть, в письме что-нибудь насчет нас; тогда есть будущее.
– А если нет?
– Трудно сказать – тогда все.
– То есть неопределенность?
– Да.
Пауза.
– Неужто есть надежда на неопределенность? (Пауза.) А кто теперь король Англии?
– Зависит от того, когда мы туда доберемся.
– А что, ты думаешь – в письме?
– Ну... заверения в лояльности. Просьба о благосклонности. Напоминание об обязательствах. Смутные обещания. Уравновешенные неясными угрозами... Дипломатия. Приветы членам фамилии.
– И о Гамлете?
– Да, конечно.
– И о нас – со всеми подробностями?
– Разумеется.
Пауза.
– Значит, мы имеем письмо, которое все объясняет.
– Да, оно у тебя.
Розенкранц понимает эти слова буквально. Он начинает шарить по карманам и т. д.
– В чем дело?
– Письмо.
– Оно у тебя?
– У меня? (Лихорадочно ищет.) Куда я его мог засунуть?
– Не мог же ты его потерять.
– Я должен его найти!
– Странно, я думал, он дал его мне.
Розенкранц смотрит на него с надеждой.
– Да, наверно.
– Но у тебя такой вид, будто ты уверен, что получил его ты.
– Я и уверен!
– Но если он дал его мне, то нет никаких оснований, чтобы оно оказалось у тебя; в связи с чем я не понимаю, из-за чего весь этот крик, что у тебя его нет?
– Похоже, я что-то напутал.
– Во всем этом все меньше и меньше порядка... Корабль, ночь, чувство изоляции и неуверенности... все это способствует потере сосредоточенности. Мы должны владеть ситуацией. Нужно собраться. Итак. Либо ты потерял письмо, либо его у тебя не было, чтоб потерять, вследствие того, что король никогда его тебе не давал, из чего следует, что он дал его мне, из чего следует, что я положил его в мой внутренний нагрудный карман, из чего следует (медленно извлекая письмо)... что оно находится... здесь. (Они улыбаются друг другу.) Мы не должны так распускаться.
Пауза. Розенкранц берет у него письмо.
– Теперь, раз уж мы его нашли, – почему мы его искали?
– Мы думали, что его потеряли.
– Больше ничего?
– Нет.
Пауза.
– Ну вот, напряжение спало.
– Какое напряжение?
– О чем последнем договорил, а потом мы отклонились?
– Это когда?
– Я не помню.
– Что за бессмыслица! Так мы ничего не достигнем.
– Даже Англии. И вообще я в это не верю.
– Во что?
– В Англию.
– Считаешь, что все это штучки картографов? Ты это имеешь в виду?
– Я имею в виду, что не верю. (Спокойней.) Я ее не представляю. Пытаюсь вообразить – наше прибытие – какой-нибудь там небольшой порт – дороги – жителей, объясняющих, как проехать, – лошадей на дороге... и мы скачем весь день и всю ночь, и потом дворец и английский король... так это было бы, если по-нормальному, – но ничего не выходит – в моем сознании пустота... Мы соскальзываем с карты.
– Да... да... (Собираясь с мыслями.) Но ты никогда ничему не веришь, пока оно не случается. А ведь уже столько случилось. Нет, что ли?
– Мы тонем во времени, хватаясь за соломинки. И что хорошего в кирпиче для утопающего?
– Ну-ну, не заводись, осталось уже недолго.
– Лучше б уж просто смерть... Может, по-твоему, смерть быть кораблем?
– Нет, нет, нет... Смерть – это... нет. Пойми. Смерть – это последнее отрицание. Небытие. Ты же не можешь не быть на корабле.
– Мне не часто случалось быть на корабле.
– Да нет, если что тебе часто и случалось, так это быть не на корабле.
– Лучше б я уже умер. (Прикидывает высоту.) Могу прыгнуть за борт. Суну им в колесо палку.
– Похоже, они рассчитывают на это.
– Тогда остаюсь. Что тоже палка. В ихнее колесо. (Мечется в бессильной ярости.) Отлично, отлично. Ни о чем не спрашиваем, ни в чем не сомневаемся. Исполняем, и все. Но где-то должен быть предел, и мне бы хотелось, чтоб в протоколе было отмечено, что я не верю в Англию. Благодарю вас. (Задумывается.) А если она даже и существует, все равно выйдет только еще одна бессмыслица.
– Не понимаю почему?
– Он же не поймет, о чем мы толкуем! Что мы ему скажем?
– Мы скажем: ваше величество, мы прибыли.
– Кто вы такие?
– Мы – Розенкранц и Гильденстерн.
– Впервые слышу ваши имена.
– Да, мы люди маленькие...
– Что привело вас?
– Полученные нами указанья...
– Впервые слышу...
– Не перебивай! (Покорно.) Мы прибыли из Дании.
– Что вам угодно?
– Ничего – мы доставляем Гамлета...
– Это кто?
– Вы слышали о нем...
– О, я слышал о нем достаточно и не желаю с этим связываться.
– Но...
– Заваливаетесь сюда, как в свой кабак, и ожидаете, что я приму любого сумасшедшего, от которого вы хотите избавиться из-за кучи непроверенных...
– У нас письмо...
Розенкранц вырывает у него письмо и вскрывает его.
– Так... понятно... понятно... Что ж, это, пожалуй, подтверждает вашу версию – распоряжение короля Дании – по разным соображениям – заботясь о благополучии Дании и Англии тоже – по прочтении данного письма, не откладывая – я должен отрубить Гамлету голову...
Гильденстерн вырывает у него письмо, Розенкранц вырывает у него письмо обратно. Гильденстерн отпускает только половину письма. Они читают его одновременно, потом расходятся.
Пауза.
Они оба стоят на просцениуме, лицом к залу.
Солнце садится. Скоро стемнеет.
– Ты так думаешь?
– Просто, чтоб что-нибудь сказать. (Пауза.) Мы же его друзья.
– С чего ты взял?
– Мы провели с ним молодые годы.
– Это они так говорят.
– Но мы от этого зависим.
– Конечно, да; но вообще нет. (С легкостью.) Рассмотрим все здраво. Примем, если тебе угодно, что они собираются его убить. Что же, он человек, он смертей, смерть приходит ко всем и т. д., и, следовательно, он в любом случае умрет, раньше или позже. Или – если взглянуть на это дело с социальной точки зрения – он просто человек среди людей, один из многих, и потеря будет в пределах разумного и естественного. И опять же – что такого ужасного в смерти? Как философски заметил Сократ: если мы ничего не знаем о смерти, нелогично ее бояться. Возможно, что это даже... славно. Во всяком случае, избавляешься от бремени жизни, а для праведника – это Небеса и награда. Или взглянуть с другой стороны – мы люди маленькие, всех обстоятельств не знаем, это колесики внутри колесиков, и так далее – и с нашей стороны было бы просто большим нахальством вмешиваться в замыслы судьбы или даже королей. В конце концов, лучшее, что можно нам посоветовать, это оставить все как было. Запечатаем письмо – вот так аккуратно – и все. Сломанная печать будет незаметна, если делать это умеючи.
– Но к чему это все?
– Логика тут ни при чем.
– Он же ничего нам не сделал.
– Справедливость тоже.
– Это ужасно.
– Могло быть хуже. Я уже было стал опасаться. (Облегченно смеется.)
На заднем плане из-за зонта появляется Гамлет. Освещение понемногу слабеет.
Гамлет направляется к фонарю.
– Ситуация, как я понимаю, следующая. Мы, Розенкранц и Гильденстерн, знакомые с ним от молодых ногтей, были разбужены человеком в седле, вызваны и прибыли, получили инструкцию выяснить, что с ним стряслось, и доставить кой-какие развлечения вроде пьески, которая была прервана в некотором беспорядке из-за каких-то там нюансов, которые нам непонятны, что произвело в конечном счете сильное – чтоб не сказать убийственное – впечатление на Гамлета, которого мы, в свою очередь, сопровождаем теперь в Англию. Для его же пользы. Так. Теперь все на своих местах.
В глубине сцены Гамлет гасит фонарь. Сцена погружается в темноту. Темнота озаряется лунным светом, в луче которого Гамлет приближается к спящим Розенкранцу и Гильденстерну. Он извлекает у них письмо и удаляется с ним за зонт. Скова вспыхивает фонарь, его свет проникает сквозь ткань зонта. Гамлет возвращается с письмом к спящим, кладет его на место; потом удаляется к себе и гасит фонарь. Наступает утро.
Розенкранц ожидает восхода, лицом к залу. За спиной у него – забавное зрелище: под раскрытым зонтом, удобно расположившись в кресле, покрытый пледом, читая книгу и, возможно, куря, сидит Гамлет. Розенкранц наблюдает, как наступает утро, превращающееся постепенно в яркий полдень.
– Предполагать я ничего не предполагаю. (Встает. Гильденстерн просыпается.) Но ситуация, как я понимаю, следующая. Там – запад, если только мы не сбились с курса, в каковом случае сейчас – ночь; король дал мне столько же, сколько тебе, король дал тебе столько же, сколько мне; король не давал письма мне, король дал письмо тебе; что в письме, мы не знаем; мы везем Гамлета к английскому королю, неизвестно которому, и узнаем это, только когда доберемся; передаем ему письмо, которое содержит или не содержит что-либо относительно нашего будущего, и если нет, то тогда – все, и перед нами полная неопределенность, если только там существует неопределенность. И еще – все могло бы быть и хуже. В общем, мы использовали все возможности... Притом – без всякой поддержки извне. (Ложится снова; оба лежат на животах.) Вот перестанем дышать, и нас не будет.
Слышен приглушенный звук флейты. Оба садятся; повышенный интерес.
– Так, начинается.
– Да, но что именно?
Они слушают музыку.
– Среди этой пустыни и – наконец – звук! Пока ты на судне (предположим) и пока ты в бездействии (предположим) – эту полную и абсолютную тишину нарушают только ленивые мокрые шлепки воды да скрип шпангоута. Что позволяет думать, верней, предположить, верней, надеяться, что хоть что-нибудь да произойдет. И вот – флейта. Какой-то морячок приложил свои губы к деревянной свистульке и перебирает пальцами эти – как их – клапаны, куда поступает воздух, и из его уст возникает, посредством флейты, так сказать, весьма красноречивая музыка. Подобная вещь способна изменить весь ход событий! (Пауза.) Ступай посмотри, в чем дело.
– Кто-то играет на флейте.
– Сходи и посмотри, в чем дело.
– И что потом?
– Не знаю – пусть сыграет что-нибудь.
– Зачем?
– Быстро! – пока не пропал импульс.
– Зачем! – что то происходит. Я этого почти не заметил.
Он прислушивается, делает шаг в сторону выхода. Замирает. Прислушивается более внимательно; меняет направление. Гильденстерн не обращает на него внимания. Розенкранц озирается, пытаясь понять, откуда доносится музыка. Наконец он направляется – почти невольно – к средней бочке. Останавливается. Оборачивается к Гильденстерну, но тот не реагирует. Во время всей этой сцены Розенкранц не произносит ни слова, но его лицо и руки выражают недоверие. Он стоит около средней бочки и смотрит на нее. Внутри нее продолжается музыка. Он пинает бочку ногой. Флейта умолкает. Он направляется к Гильденстерну. Флейта начинает снова. Он на цыпочках возвращается к бочке. Поднимает крышку. Музыка звучит громче. Опускает крышку. Музыка звучит тише. Он идет назад к Гильденстерну. Но в этот момент – приглушенно – начинает звучать барабан. Розенкранц замирает. Оборачивается. Изучает взглядом левую бочку. Барабан продолжает как бы аккомпанировать флейте. Он подходит к Гильденстерну. Открывает рот, чтобы заговорить. Не делает этого. Вступает лютня. Он оборачивается лицом к третьей бочке. Вступают другие инструменты. В конце концов становится очевидным, что в этих трех бочках разместились со своими инструментами играющие ту мелодию, которую они до этого в спектакле уже трижды исполняли, актеры.
Музыка продолжается.
Розенкранц садится рядом с Гильденстерном; оба смотрят в зал.
Мелодия подходит к концу.
Пауза.
– По-моему, это целый оркестр. (С тоской.) Ужасна смесь зерна с половой...
– О даждь нам днесь мотивчик новый.
Крышка средней бочки откидывается, из нее показывается голова 1-го актера.
– Ага! Все в одном корыте! (Вылезает, обходит все бочки, стуча по крышкам.) На выход! На выход!
Невероятно, но все актеры вылезают из бочек, со своими инструментами, только без тележки; несколько узлов. Не хватает только Альфреда, 1-й актер доволен.
Обращаясь к Розенкранцу:
– Где это мы?
– В плавании.
– То есть мы еще не приехали.
– Ну-с, готовы ли мы для Англии?
– Что до меня, то все в порядке. Вряд ли они там в Англии слишком требовательны. А-а-альфред!
Из бочки 1-го актера вылезает Альфред. Актеры все еще в костюмах пантомимы: король с королевой, Альфред – королева, отравитель и две фигуры в плащах.
– Что вы здесь делаете?
– Путешествуем. (К актерам.) Отлично – а теперь отойдите на задний план.
Актеры отходят немного в глубь сцены.
(К Гильденстерну.) – Рады нас видеть? (Пауза.) Пока что вы выбрались из этой истории отлично.
– А вы?
– Впали в немилость. Пьеса оскорбила короля.
– Да.
– Естественно, он сам второй муж. Конечно, бестактность.
– Пьеса, во всяком случае, была неплохая.
– А! Нам же не дали ничего сделать. Прервали, когда действительно становилось интересно. (Смотрит в сторону Гамлета.) Вот как нужно путешествовать.. .
– Что вы там делали?
– Прятались. (Указывает на костюмы.) Примчались сюда в чем были.
– Безбилетники.
– Естественно – нам не заплатили. По слегка не зависящим от нас обстоятельствам. Жизнь – игра азартная, с ничтожными шансами. Будь она пари, никто б не принял. Вы знали, что каждое число, помноженное на два, дает четное?
– Неужели?
– Век живи, век учись. На собственной шкуре. Но мы, актеры, мы учимся и учимся. Знаете, что происходит со старым актером?
– Нет. Что?
– Ничего. Продолжает паясничать. Странно, а?
– Что?
– Видеть нас.
– Я знал, что это не конец.
– Живых и здоровых. Что вы об этом всем теперь думаете?
– Мы не слишком в курсе.
– Потолкуйте с ним.
– Это можно.
– Но бесполезно.
– Хотя возможно.
– Но ничего не даст.
– Однако не запрещено.
– Конечно. Мы не в тюрьме. Никаких ограничений не установлено, никаких запретов. Мы – пока что – обеспечили – или обрекли себя – на известную независимость – пока что. Случайности, каприз – в порядке вещей. Другие колеса, конечно, крутятся, но нас это не касается. Мы можем дышать. Можем отдыхать. Можем делать и говорить что хотим и кому хотим, без ограничений.
– Конечно, в известных пределах.
– Именно в известных.
Гамлет подходит к рампе и смотрит в публику. Остальные молча за ним наблюдают. Гамлет громко отхаркивается и плюет в зал. Секундой позже он подносит руки к глазам и, протирая их, уходит в глубь сцены.
– Потребность в философской интроспекции – его, можно сказать, главная черта. Что не значит, что он безумен. И не значит, что нет. Чаще всего это вообще ничего не значит. Что может быть и не быть разновидностью безумия.
– На самом деле все дело в симптомах. Многозначительные реплики, мистические аллюзии, перепутанные имена, старания уверить нас, что его отец – это его мать, и тому подобное; отказ от телесных удовольствий, намеки на самоубийство, потеря веселости, боязнь замкнутого пространства, чтоб не сказать – тюрьмы, упоминание верблюдов, хамелеонов, каплунов, китов, ласок, ястребов и цапель – загадки, каламбуры, отговорки; потеря памяти, паранойя, близорукость; миражи, галлюцинации; наскакивание с ножом на стариков, оскорбление родителей, презрение к возлюбленной; появление на людях без шляпы, дрожащие колени, спущенные чулки, вздохи, как у мучимого любовной лихорадкой школьника, – что в его возрасте уже немного чересчур.
– И разговаривает сам с собой.
– И разговаривает сам с собой.
Розенкранц и Гильденстерн вместе отходят в сторону.
– Н-да, и чем все это кончится для нас?
– Этот актер...
– Его пьеса рассердила короля...
– ...рассердила короля...
– ...который приказал его арестовать...
– ...приказал арестовать...
– ...и он бежит в Англию...
– На корабле, где встречает...
– Гильденстерна и Розенкранца, везущих Гамлета...
– ...который тоже рассердил короля...
– ...и заколол Полония...
– ...рассердил короля разными выходками...
–.... в Англию. (Пауза.) Так это выглядит.
– Случайность! Все, что мы делаем, случайность! Боже мой, да неужто мы не имеем права на хоть сколько-нибудь логический ход вещей?!
В момент произнесения этих слов на корабль нападают пираты. Шум, беготня, вопли: «Пираты!»
Все мечутся в замешательстве. Гамлет выхватывает меч и бросается к рампе. Розенкранц, Гильденстерн и актер выхватывают мечи и бросаются в глубь сцены. На полпути сталкиваются. Гамлет снова кидается, на этот раз в глубь сцены; Розенкранц и Гильденстерн – к рампе. Опять сталкиваются. В это время – большая перепалка и крики справа в глубине сцены. Все четверо – Гамлет, Розенкранц, Гильденстерн, актер – устремляются в глубь сцены, восклицая:
Бей их!
К оружию!
Пираты!
Сюда!
На помощь!
Получай!
Бей их!
Все четверо взбегают наверх, видят нечто, что им не нравится; oстанавливаются в замешательстве; потом бросаются назад к авансцене, спасаясь. Впереди – Гамлет, он прыгает в бочку, что слева. Актер забирается в бочку, что справа, Розенкранц и Гильденстерн влезают в среднюю.
Все крышки опускаются.
Свет начинает меркнуть, пока слышится шум сражения.
Шум затихает.
Светлеет.
Средней бочки – с Розенкранцем и Гильденстерном – не видно.
Крышка правой бочки поднимается; высовываются головы Розенкранца и Гильденстерна.
Крышка другой бочки – Гамлета – поднимается; высовывается голова актера.
Все видят друг друга и тотчас опускают крышки.
Пауза.
Крышки медленно поднимаются.
– Ушли. (Начинает вылезать.) Чуть не задело. Никогда не соображал быстрее.
Все трое вылезают из бочек: Гильденстерн насторожен и нервничает; Розенкранц настроен легкомысленно, актер – флегматично. Замечают отсутствие одной из бочек.
(Озираясь.)
– А где?..
Актер как бы в знак скорби снимает шляпу.
– Опять одни – остается рассчитывать лишь на самих себя.
– Что ты имеешь в виду? Где он?
– Испарился.
– Куда?
– Можно сказать, убийственно повезло. Если это то слово.
– Убийственно?
– Повезло.
– Он что, убит?
– Кто знает?
– Он не вернется?
– Вряд ли.
– Значит, он мертв. Для нас, во всяком случае.
– Или мы для него. (Отходит и садится на пол сбоку.) Не так уж плохо, а?
– Но он не имел права... Мы должны... У нас письмо... Мы едем в Англию... Письмо для короля...
– Да, ну что ж, поздравляю вас с прояснившейся обстановкой.
– Но ты не понимаешь... оно содержит... у нас были инструкции... Без него все бессмысленно!
– Пираты могут напасть на каждого. Просто доставьте письмо. Они пошлют послов из Англии, и те объяснят...
– Да нет же, нет же... ты не понял... пираты... все пропало... все пошло прахом... теперь мы нигде... мы дали маху... это полный прах... то есть крах.... а-а-а-а!
– Ну, ну...
– Без него же ничто не может быть решено...
– Ну...
– Нас без него не отпустят!
– Ну, ну...
– Что же нам теперь делать?
– Это. (Поворачивается на бок и удобно растягивается.)
Розенкранц и Гильденстерн стоят неподвижно.
– Опять отсрочка.
– Отсрочка – чего?
Розенкранц вздыхает.
– Солнце садится. (Пауза.) Скоро ночь. (Пауза.) Если там запад. (Пауза.) Хотя, с другой стороны...
– Заткнись! Я с ума сойду от этого! Ты что, думаешь, болтовня сейчас поможет?
– Я – я ставлю все свои деньги, что год моего рождения, помноженный на два, дает нечетное число.
– Не-е-ет.
– Или твой год.
Гильденстерн сбивает его с ног.
– Мы заехали слишком далеко. Теперь только сила инерции управляет нами; и мы просто дрейфуем в сторону вечности, не рассчитывая ни на отсрочку, ни на объяснение.
– Будь доволен – стоит ли выживать, если не можешь быть просто довольным? (Поднимается.) Все будет в порядке. Просто продолжаем плыть, и все.
– Плыть – куда?
– В Англию.
– Англия! Это же тупик. И вообще я никогда в нее не верил.
– Мы должны только вручить письмо, и все. Точка.
– Я не верю – берег, гавань – как ты себе это представляешь? Что, сходим на берег, хватаем кого-то за рукав, спрашиваем: где король? А он говорит: сначала прямо, а потом налево? (Яростно.) Я не верю в это!
– М-да, звучит не слишком правдоподобно.
– И даже столкнись мы с ним нос к носу, что мы ему скажем?
– Мы скажем... Мы прибыли!
– Кто вы такие?
– Мы – Гильденстерн и Розенкранц.
– Который который?
– Гм, я это... Ты это....
– Что привело вас?
– А, мы сопровождали Гамлета – но тут шайка пиратов...
– Я никак не пойму. Кто эти люди и что им от меня нужно? Являетесь неизвестно откуда со своими идиотскими историями...
– У нас письмо...
– Письмо – да – это правда, это уже что-то... (Читает.) «Коль Англия желает предоставить свидетельство датчанам верной дружбы... чтобы любовь меж ними процветала как пальма... и так далее... мы просим, не медля даже сотой доли секунды по прочтении письма, подателей его вам – Розенкранца и Гильденстерна – тотчас обезглавить».
Сцена повторяется. Розенкранц вырывает у него письмо, Гильденстерн вырывает письмо у Розенкранца; они прочитывают и переглядываются.
– Они ушли. Вылезай!
Невероятно, но актеры, один за другим, вылезают из бочки и как бы случайно создают угрожающее кольцо вокруг Розенкранца и Гильденстерна, которые всё ещё испуганы и в замешательстве.
– Где была ошибка, так это когда мы сели на корабль. Конечно, здесь можно передвигаться, менять направление, крутиться на месте; но все это не влияет на ту главную силу, которая неотвратимо, как ветер или течение, несет нас...
– Они охотились за нами, а? С самого начала. Кто бы мог подумать, что мы такие важные птицы?
– Но почему? Неужто все только ради этого? Неужто весь этот балаган сводится только к двум нашим маленьким смертям? (С тоской.) Кто мы такие?
– Вы Розенкранц и Гильденстерн. Этого достаточно.
– Нет – этого недостаточно. Не иметь никакой информации – и такой конец – и даже сейчас не получить объяснения...
– Ну, наш опыт подсказывает, что большинство вещей кончается смертью.
– Ваш опыт – актеров!
Он выхватывает стилет из-за пояса актера и приставляет его концом к горлу актера; актер пятится, Гильденстерн наступает, говоря более спокойно.
– Я говорю о смерти – а этого опыта у вас нет – и этого не сыграешь. Вы умираете тысячью случайных смертей – но в них нет той вытесняющей жизнь силы – и ничья кровь не стынет. Потому что, даже умирая, вы знаете, что вернетесь, только переменив шляпу. Но никто не приходит после смерти – и никаких аплодисментов – только тишина и поношенные вещи – и это – смерть...
И он всаживает стилет по рукоятку в горло актеру. Актер стоит с выпученными от ужаса глазами, хватается за рану, после того как стилет оттуда вытащен; издает слабый стон, падает на колени, потом вытягивается. Пока это происходит, Гильденстерн – взвинченный, почти в истерике – круто оборачивается к остальным актерам.
– Если нам что на роду написано – то и ему тоже – и если именно это наша судьба, то она и его судьба – и если нет никакого объяснения для нас, то и для него его не будет...
Актеры наблюдают за тем, как 1-й актер умирает, – делают они это с некоторым интересом. Наконец, 1-й актер замирает, вытянувшись. Некоторое время – тишина. Потом актеры начинают аплодировать с большим восхищением, 1-й актер встает, отряхивается.
– О, довольно, господа, довольно – не льстите мне, – это было вполне заурядно...
Актеры продолжают его поздравлять. Он приближается к Гильденстерну, который стоит как вкопанный со стилетом в руке.
– А вы как думали? (Пауза.) Видите – вот то, во что они и верят, – и то, чего ждут.
Он подставляет руку под стилет Гильденстерна. Гильденстерн медленно нажимает концом лезвия на его ладонь, и... лезвие уходит в рукоятку; актер улыбается и прячет стилет.
– На минуту вам показалось, что я – смошенничал.
Розенкранц смеется нервным смехом, освобождаясь от напряжения.
– О, замечательно! Замечательно! Я полностью поверил, полностью – а ты? Ты тоже? (Аплодирует.) Браво! Браво! Бис! Бис!
– Смерть всех времен и видов! Через повешение, от ран, под пытками, от удушения и голода! Отчаянная резня, мечи и яды! Двойная смерть – на дуэли! Начали!
Альфред, все еще в костюме королевы, умирает от яда. 1-й актер закалывает рапирой короля и сражается с четырьмя коллегами. Двое других – шпионы – в той же одежде, что Розенкранц и Гильденстерн, умирают, как во втором действии.
– Свет понемногу меркнет, погружая убитых – в правом углу сцены – в темноту. Умирая среди других умирающих, трагично, романтично. И так все кончается – банальностью: свет светит, пока есть жизнь; но когда приходит зима твоих дней, темнеет рано.
– Нет, нет... это не для нас, это не так. Умирание не романтично, и смерть – это не игра, которая скоро кончится... Смерть – это не то что... Смерть – это не... Это отсутствие присутствия... ничего больше... бесконечное время, в течение которого... нельзя вернуться... это дверь в пустоту... которой не видишь... и когда там поднимается ветер, он не производит шума...
Глубина сцены окончательно погружается в темноту. Видны только Гильденстерн и Розенкранц, который нерешительно хлопает – в тишине.
Небольшая пауза.
– Значит, все, видимо. А?
Ответа не следует. Он оборачивается и смотрит в зал.
– Солнце опускается. Или земля поднимается. Как утверждает модная теория. (Небольшая пауза.) Что одно и то же. (Пауза.) К чему было все это? И когда началось?
Пауза. Ответа нет.
– Чего нам тут торчать, а? Я имею в виду, никто не придет и силком не потащит... Обождать придется... Мы еще молоды... в соку... у нас еще годы.
Пауза. Молчание.
(Кричит.)
– Мы же ничего дурного не сделали! Никому! Правда?
– Я не помню.
Розенкранц берет себя в руки.
– Ну что ж. Мне все равно. С меня хватит. Говоря откровенно, так даже легче.
И он исчезает из виду. Гильденстерн не замечает этого.
– Наши имена, выкрикнутые на каком-то рассвете... распоряжения... приказы... должно быть, был момент, тогда, в самом начале, когда мы могли сказать – нет. Но мы как-то его упустили. (Оглядывается и видит, что он один.) Розен... Гильден... (Овладевает собой.) Ладно, в следующий раз будем умнее. Вот вы меня видите, а вот вы – (И исчезает.)
Немедленно вслед за этим вся сцена озаряется светом; в глубине сцены видны тела актеров – примерно в тех же позах, в каких они были оставлены; все это – последняя сцена «Гамлета».
Тела: Король, Королева, Лаэрт, Гамлет. Горацио поддерживает Гамлета. Здесь же Фортинбрас и два посла из Англии.
При этих словах пьеса заканчивается, что сопровождается угасанием света и звуками музыки.
Сцены из «Гамлета» даны в переводе М. Лозинского с незначительными уточнениями. (Прим. переводчика.).