Когда Штефан, сын Богданов, вступил в малое и неприметное Молдавское княжество воевать отчий стол, шел год 1457 от рождества Христова.

Никто не ведал имени княжича. После гибели отца пришлось ему скитаться по дворам иноземных правителей. Теперь он возвращался с валашским войском, молдавскими сторонниками и наемной челядью. Не раз поступали так в начале века искатели престола. Одних поддерживали венгры, других — поляки. Над их недолговечной властью тяготело божье проклятие. Там, у Дуная, на рубежах Европы и Скифии, был новый, только что обжитый край. Враждебные стихии сталкивались на его просторах. И вот опять клубилась пыль над ним, и новый меч, пытая счастье своего господина, тянулся к стольной Сучаве[3].

Сила, которую люди того времени именовали божьим промыслом, готовила руке, державшей этот меч, необычайную судьбу.

В ту пору Молдавское господарство простиралось к югу от Покутья[4] вдоль Карпатских гор до Дуная, Черного моря и Днестра. Окружность его равнялась 222 милям или 274 часам пешего хода. Когда прекратилось нашествие варварских племен[5]³, и лишь отдельные набеги еще тревожили страну, осели тут со своими дружинами загорные князья и бояре, ушедшие в вольные просторы от самовластья венгерских королей. Найдя здесь тучные земли и древние леса, они спустились по течению рек в равнины. Это свободное племя вело свой род от древних обитателей Дакии[6], язык его свидетельствовал о владычестве римлян[7] и смешении с ними. По всему северу Семиградия[8], на землях от Западных гор до Марамуреша[9], сохранились доныне поселения тех древних племен, — предков основателей Молдавии.

В начале XV века княжил в Сучаве Александр по прозванию Добрый[10] из рода Мушатов. И заложил он новую власть по византийскому образцу, жалуя чины, назначая воевод над войсками, пыркэлабов[11] и шолтузов[12]. над городами и крепостями. Старым и новым вотчинникам пожаловал он грамоты, установил подати и пошлины, подтвердил армянским, немецким и генуэзским торговым людям установленные ранее привилегии. Прокняжил Александр в мире и спокойствии тридцать с лишком лет. У горных перевалов, ведущих во владения венгерского короля, застал он немецких рыцарей-папистов[13], однако не докучал им, живя с ними в добром соседстве. Да и у него у самого княгини были веры латинской. При всем том Александр был первым крупным учредителем православия в Молдавии.

Так за одно столетие жители гор заселили окрестные равнины. Умножились их селения до самого Прута и Днестра. Водные угодия свои они измеряли полетом стрел, пасеки на полянах — брошенным балтагом[14], вотчины — на глаз, окидывая взором земли с самого высокого холма и ставя межевые знаки с изображением зубра[15]. Ходили со стадами от Кымпулунга и Тротуша до Килии[16] и Днестровского лимана. Со стен днестровских крепостей княжеская стража обозревала татарскую пустыню.

Богатый край сей, подверженный набегам, нуждался в крепкой власти. А власть сулила князю великую казну. Ибо сложившиеся в Европе отношения, засилие Венецианской купеческой республики на Средиземном море, побудили генуэзцев, сокрушенных в своем торговом господстве купцами святого Марка, искать сухопутных путей на Восток. Вступив в сделку с немцами и поляками, генуэзские купцы повели через армянских и греческих агентов торговый промысел по татарскому шляху, лежавшему теперь под охраной нового князя — вдоль Молдавии на Белгород Днестровский[17]. Другая наезженная дорога вела через княжеские соляные копи у Тротуша или через семиградский Брашов к Килийской крепости. Отсюда генуэзские корабли плыли в Кафу[18]. Привилегии и порядки, установленные в княжение Александра Старого, тщательность перечисления товаров и пошлинных сборов на них, свидетельствуют о значении этой денежной статьи для господаревой казны. Девственные земли Молдавии приносили свои естественные дары. На обширных отгонных полях множились стада овец и крупного рогатого скота. Часть вывозилась морским путем, часть направлялась в Данциг. Торговые компании Генуи и их отделения во Львове оставляли казне изрядный куш золота. Подобное сплетение различных интересов побуждало венгерских и польских королей добиваться власти иль влияния над этой малой, но богатой и прибыльной землей.

Александр-Воевода Мушат прокняжил в мире и дружбе 32 года в самом начале столетия. Первая его княгиня была из Семиградия. Потом сосватали ему краковянку, сестру самого короля Владислава[19]. И ссудил он его величеству королю, воевавшему с крестоносцами, значительную сумму злотых, получив в залог ляшские земли и города. Послал он — по обычаю средних веков — вассальные грамоты обоим королям и почил в вере отцов своих, свободный и независимый, повелев захоронить себя в Бистрицком монастыре, где мирно спит и ныне.

Неровен климат края. Перемены его зачастую нелепы, внезапны, словно прыжки тигра: смешиваются времена года, за ливнем следует метель, за мертвым штилем — буря, за мутными потоками — сухмень. Такая же пошла безрядица и во власти господарской по смерти Александра Старого. Четверть века продолжалась смута под опекой сюзеренов-королей: насилия, распри и убийства терзали род Мушатов.

Грешная природа людей вообще, — а молдаван и подавно, — толкает к излишеству, когда плоть пребывает в довольстве, лишь беды научают человека мудрости.

Мягкий, добронравный господарь Александр заботливо пекся о своих княгинях. Но, покуда разъезжал он по стране, обильной стадами, явствами и питьем, творя народу правый суд, нашел и на него любовный хмель в этом брачном слиянии людей с девственной землей; и посеял он во многих местах незаконных наследников. Когда же законные принялись рубить и увечить друг друга, ища подмоги у соседних королей, поднялся кое-кто из незаконных: мы, дескать, тоже от древней отрасли почившего князя, и права у нас одни перед господом богом.

Старший сын Александра Старого, Илие, взял в жены Марию, сестру королевы польской. От этого брака родились двое: Роман и Александр. Второго же сына старого князя звали Штефаном. Королевский свояк Илие княжил в Сучаве один, покуда брат не принудил его угрозами да ковами уступить ему Нижнюю Молдавию. Соправление длилось до 1444 года, когда в великой битве с турками при Варне был убит король Владислав Ягеллон. Как только не стало покровителя Илие, Штефан выступил против брата и, захватив его в Сучаве, ослепил. Сын ослепленного, Роман, бежал с матерью и младшим братом Алексэндрелом в Польшу, под защиту дядей и прочих ляшских родичей.

Лиходей-Штефан делил власть с третьим, меньшим братом, Петру. Затем в Сучаву воротился с ляшскими поляками Роман и, изловив своего дядю, отсек ему голову. Петру спасся бегством в Семиградие, потом заручившись поддержкой Яноша Корвина Семиградского[20], изгнал племяника. Вскоре после этого Роман-Скиталец умер в Польше. Вельможная пани Мария натравила тотчас на Молдавию второго сына, Алексэндрела. С помощью ляшских сторонников он завладел сучавским престолом, и тут же, помирившись с дядей Петру Ароном, — поделил с ним власть в Молдавском господарстве.

Тогда, «коль уж на то пошло», как любят выражаться молдаване, объявился один из незаконных отпрысков старого князя Александра именем Богдан[21]. То был родитель нашего Штефана-Воеводы. Повел он рать на соправителей и прогнал обоих. По заведенному обычаю князья нашли прибежище в польской земле. И вскоре Петру, более расторопный, пересек со своими конными отрядами рубеж в осенний мясоед и захватил Богдана ночью на свадебном пиру в селе Роусены. Изловив князя арканом, кинул его к ногам наемников и повелел срубить ему голову.

Был тут при том злодеянии и княжеский отрок Штефан Богданович, пировавший с отцом. Прорвавшись в сутолоке, сбежал он с малым числом товарищей да верных бояр, нашел прибежище у валахов. Там жила и мать княжича Олтя, родом валашка.

Конец междоусобной брани, как и затишье после бури, подобен вещей тайне цветка. Лишь после стольких казней да сумятиц, после долгих лет безвластья и произвола, сложил народ с боярами известную пословицу про смену господарей[22] и осознал ее мудрый смысл. Все ждали истинного господаря. Но мыслимо, ли было признать его в юном княжиче, явившемся неведомо откуда? Ростом был он невелик, обличием — ни змей, ни богатырь… И лишь в глазах его, подобных горным водам, таились ум и сила. Явись на его место завтра новый — никто б не удивился. Но пониманию людей, подчас и тонкому, не все было доступно. Им не было дано постигнуть семижды скрытый смысл божьих начертаний.

За бурями и непогодицей приходит красный день. Так и державное течение Молдавии должно было улечься в берега. И не затем, что были здесь особые порядки, что племя, населявшее страну, блистало храбростью, искусством в рукомеслах, мудростью высокой; не затем, что были у него особые права.

Древние дако-римские племена, отброшенные тысячелетием нашествий к истокам первобытной жизни, но сохранившие при этом достоинство и смутную память о былом величье, искали за горами просторы для свободного развития. Высшая мудрость вечного начала должна была вдохнуть в них силу жизни для предстоящих долгих испытаний.

У каждого народа свое духовное строение, своя судьба. Одним дано было скитаться по морям и дальним землям, торговлей промышлять и строить города. Другие повели из азиатского муравейника стада и кочевья свои, чиня войну, покоряя народы и добывая мечом блага жизни. А все же сильнее оказались первые, благодаря уму и хитрости своей.

Но есть, наконец, народы, врастающие в почву, как травы и леса. Они выпрямляются после бурь и ливней, и стоят упорно, дожидаясь своего часа.

Подобные племена не роют другим могил, не льют потоков крови и не возводят гор из тел убитых. Не копят в скрынях золото мира. Им не дано ни пышное богатство, ни слава громкая. Жизнь пахаря и оседлого пастуха определена восходами и закатами, временами года, семейным очагом и могилами предков. Достаток его невелик; а потому он создает себе духовные блага. Вера и легенды, песни и обычаи для него дороже золота.

Случилось так, что к этому низшему разряду принадлежали древние жители Дакии. Их конечное развитие по восходящей спирали человечества небом давно предрешено. За новыми ростками должен был последовать наплыв силы, достаточной на целых три столетия. Лишь в наши дни ей предстояло вспыхнуть снова, когда вся нация, слившись воедино, готовится обрести свое национальное самосознание и оправдать свое назначение на земле.

Такова одна из сокровенных причин воцарения Штефана-Воеводы на молдавский престол.

Но были, однако, и другие.

В один из вечеров той давней, казалось бы, навеки угасшей поры, от которой все же дошли до нас — яркими отдельными обрывками — воспоминания, ехали верхом к лиману Монкастру[23] Богдан Мушат и сын его Штефан, оба — скитальцы, лишенные молдавской вотчины.

Ехали по вечерней прохладе, шагом, без слуг, — толковали меж собой. Справа лениво колыхалась морская гладь, пронзенная золотистыми иглами созвездий. Над азиатским Трапезундом[24] вставала в румяном сиянии луна. Легкий степной ветерок приносил с севера запахи горелых трав.

Над морем ветры властвуют, — говорил Мушат, — а на той стороне, где теперь луна восходит — царствует богдыхан[25], татарский царь.

— А там, откуда гарью веет? — спросил Штефан.

— До самого Крыма и Золотой Орды живут под тем же богдыханом ногайцы. В народе говорят, что голова у него песья и один глаз во лбу; а на самом деле он — такой же, как и мы, только гораздо сильнее: все страны до самого края земли подвластны ему.

— И нет на свете никого сильнее?

— Есть и посильнее, — отвечал Мушат, улыбаясь сыну. — Каждую ночь может явиться у входа в царские иль княжеские хоромы ангел смерти. Постучит он трижды посохом и напомнит, что краток век человеческий.

— А что толку в том? — возразил Штефан, оборотясь в седле. — Умер старый хан — и на его место садится новый.

— Садится, верно. Но настает пора, и подает всевышний знак. Смиряются тогда грабительские орды. Сказано в псалтыри: «Господь развеивает царства, как мякину». И там же о жребии человека: «Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его».

Княжич задумался.

— Коль все на свете суета, — спросил он немного погодя, — не лучше ли нам, батюшка, затвориться в Нямецкой обители[26]?

— Не лучше, нет, — улыбнулся вновь Мушат: — молдавская вотчина, — что сад без хозяина. Кто знает, может, именно тебя-то и определил господь садовником. Нелегок путь наш и полон опасностей; слезами упиваемся, горем заедаем; живем с опаской, и сон наш тревожат грозные видения. Но я, как старший сын в бозе почившего Александру-Воеводы, являюсь законным наследником вотчины, и право мое — твое. Уповаю — господь вернет нас в отнину и дедину нашу. Денно и нощно взываю к его милосердию. Сегодня мы тоже сделаем привал у знакомой глиняной церковки: там и приятеля найдем. Иль путь тебе кажется долгим, дорога трудной?

— Понимаю, государь: ты спрашиваешь не о дороге в Белгород Днестровский, а о походе на Сучаву. Нет, путь мне не покажется долгим, если поведешь опять, как дошел Чингис-хан от бедного кочевья с семью кибитками до власти великой над Китай-царством и всеми языками.

— Поведую, — обещал Мушат, — пускай сие будет твоей заветной тайной.

В тот вечер шла речь о кровавом пути властелина татаро-монгольских орд, появившегося два с лишним века тому назад среди сибирских дрябей у подножия Алтайских гор. Багровое — как зарево пожара — сияние луны, волнение морской равнины, в которую гляделся Млечный путь[27] — напоминали о великих ордах. Через этот край меж морем и Дунаем, прошли, как по горной теснине, нашествия всех времен; с упорством северных метелей они налетали сперва на земляные укрепления древних римских рубежей, затем на карпатские твердыни. А когда укладывалась пыль, выходили спешно на просторы — как рой пчелиный по весне — исконные жители этих земель. Молдавия стояла у ворот пустыни. Пройдя в эти ворота, монголы находили тучные травы для отощавших коней. В Серетской и Дунайской долинах находились ячменные, пшеничные и просяные ямы местных пахарей. За горами — золотые прииски. А дальше в сторону Византии и Рима мерещились стройные очертания дворцов и клады драгоценностей.

Итак, два с лишним века тому назад поднялся Чингис-хан, привел в порядок полчища свои, накапливал силу. Став во главе трехсот тысяч хорошо оснащенной конной рати, ведя за собой запасные полки и вереницы кибиток, он покорил, искусно пользуясь лазутчиками и соглядатаями, Китай, расширил свою власть над пустыней Гоби и великими горами до персидских и туркменских рубежей. Славнейший темник его Субедэй-багатур[28] прорвался к Каспийскому морю, оттуда к Волге и к воротам степей. Он вступил в Дунайскую равнину, преодолев Карпаты, проник в Венгрию и, через Польшу, достиг восточного порубежья Европы. Яртаулы[29] его дошли до владений Венеции. Грозная слава хмурых всадников, закованных в черные турьи панцыри, подкреплялась скоростью их продвижения, искусством владения луком и копьем, страшными пороховыми ракетами, — китайским открытием, неведомым средневековой Европе; и, наконец, при первом сопротивлении — поголовной резней и страшными пожарами. У Белгорода Днестровского Субедэй, поставив бунчук[30] и скрестив копья перед шатром, на семь дней отдал Молдавию во власть своих грабительских отрядов.

Захоронив Чингис-хана с его рабами, женами, сокровищами и оружием под каменную башню, в один из степных курганов, господь помедлил с новой карой: быть может, люди поняли смысл происшедшего. Но люди, кроме страха, ничего не изведали. И вскоре, спустя всего каких-нибудь два века, ополчился на людей со своими татарами Тимур[31]. Он был увечным — саблю держал в левой руке, левая нога его была еще в молодости изуродована ударом копья, а потому прозвали его «ленг», — что значит хромец. Этот знак на ноге показывал, что Тимуру тоже было суждено остановиться на полпути. А саблю он не мог держать в руке, творящей правосудие.

Объявив себя на курилтае[32] Сахиб-и-кирани — владыкой мира, — он двинул орды в поход, опустошил Индостан, Персию, Сирию и Вавилон. Наступая одним берегом моря, он ударил на турок, а мурзы его, следуя другим берегом, появились у тех же ворот, где некогда сделал привал Субедэй-багатур. И снова появились бунчуки и скрещенные копья у шатров, и снова была предана огню и мечу земля оседлых людей. От того нашествия остались татарские кочевья и поселения в Крыму и за Волгой до самого Каспийского моря.

Будучи в летах своего сына, Богдан Мушат застал еще при дворе Александра-Воеводы седых воинов, помнивших времена Тамерлана и рассказывавших о его нашествиях. Как и Чингис, прошел он огнем и мечом пол-Европы и Азию. Назначено ему было, как и Чингису, стать наказанием миру. Подобно своему предшественнику Тимур не стремился установить новый общественный порядок или возжечь светильник новой веры. Он был лишь смерчем разрушения.

Жители осажденной крепости Сивас в Индии выслали ему навстречу молить о пощаде тысячу детей в белом. Тимур велел растоптать их копытами коней. В Грузии по горным кручам текли кровавые потоки из семисот деревень. В Вавилоне побоище длилось два дня, пока не был сражен последний житель. Тогда в степи возвели 120 курганов из голов убитых. В Себзаваре в Индии после подобной же резни Тимур распорядился захоронить живьем в башнях 5 тысяч пленников. В Дели он предал мечу сто тысяч рабов, ибо не знал, что с ними делать. Большеголовый, конопатый, длиннобородый, он хмуро глядел на божий мир. Ушам его неугодны были шутки и сказки. Одних мудрецов да книжников любил он, но казнил их так же охотно, как и простых смертных. Никто не разобрал, какому богу он молился. И вскоре ветры запели над его могилой-усыпальницей в Самарканде.

Воюя с турками, Тимур разгромил у Анкары войска султана Баязета[33]. Пленив падишаха, он заточил его в железную клеть и возил с собою в походах. А орды его на востоке достигли владений немецкого кесаря, посадив до этого на кол вдоль всего днестровского торгового пути седобородых старцев и женщин с грудными младенцами на руках. Мужей и юношей, захваченных в полон, погнали, колотя плетьми, в Крым и за Волгу. Немногие воротились, держась того самого Млечного пути, что отражался на морщинистой глади вод в тот вечер, когда Мушат поведал эту историю сыну.

Зачем пронеслась над миром татарская гроза? Старые люди сказывали, будто Чингис и Тимур — изменчивые обличия все того же демона, что угрожает христианству. Христов закон-де — словно светоч любви над миром, а они — воины тьмы.

Мощнейшее оружие против них и им подобных — Истина, которую проповедовал в земной юдоли сын. И на хоругвях войска, поднявшегося на неверных, должно изобразить Георгия Победоносца, поражающего копьем дракона. Этому многострадальному саду у лукоморья, на краю пустыни, хозяин надобен, дабы укрепил он рубежи, построил истинному богу каменные обители, собрал дружины ратные для охранения и укрепления сей крепости добра против черного демона.

Ибо показался новый погубитель христианства. Идут османы.

Позже, став сиротой и одиноким скитальцем, а затем уже будучи властителем Молдавии, вспоминал не раз в часы печали Штефан все, что было сказано той летней ночью на морском берегу. Спешившись тогда у нищей глиняной церковки, где правил службу чернец в лохмотьях, он преклонил колена рядом с отцом и, поникнув головою, обрек себя Христу во имя истины его. Над турскою ордою в ту пору властвовал Мурад-султан[34]. Затем место его заступил Магомет[35], и сразу вышла ему слава и прозвище «покорителя», а по-турецки Эль-Фаттых.

Воители Меккского лжепророка[36] показались в Анатолии и под Царьградом всего сто лет тому назад. Отторгнув часть за частью владения греческого царства, они перешагнули Геллеспонт[37] и Мраморное море, стремясь достичь сперва Дуная. Султанат свой установили в Адрианополе. И стали воевать христианских князей и земли византийского царя. Прежде чем сокрушить столицу мира — Царьград, — они обступили его со всех сторон, дробя христианскую оборону. На суше зорили старую Грецию, Сербию и Болгарию; в море нападали на торговые суда веницейцев. Пробив двойные ворота и стены Константиновграда, они собирались идти на другую столицу христианского мира, на Рим. За четыре года до конца XIV века, была кровавая сеча под Никопольской крепостью, где по призыву папы и ловких посланцев Венеции собралось в новый крестовый поход христианское воинство. Несметная рать недоверков окружила его и порубила немецких и французских рыцарей, венгерских магнатов, трансильванских и валашских бояр, албанские и итальянские наемные отряды. В год 1444 поднялось опять великое христианское войско, под началом Яноша Корвина, известного витязя тех времен. У Варны оттоманцы одолели христиан, и среди гор порубленных оказался сам Владислав, польский король. Так подтвердилась верность слов премудрого Солунского[38] раввина Акибы, указавшего, что год сей неблагоприятен: при сложении чисел его получается зловещая цифра.

А в год 1453, число которого опять — 13, двадцатитрехлетний Магомет II прорвался с севера, как то предсказывал Акиба, в царьградскую твердыню и, захватив ее, отдал на разграбление воинам общественные сокровища. В резне погиб последний византийский царь Константин Дракосес.

Утвердившись на престоле византийских царей, Эль-Фаттых поворотил свои отряды янычар на запад, где каждые 28 дней вырезывается на небе серп полумесяца. Их назначение было идти в закатные государства до тех пор, покуда не окажутся они под самым полумесяцем и не воздвигнут там для Аллаха и его пророка пышнейшую мечеть. И тогда небесное светило засверкает на ее вершине…

Дворцы и базилики Византии были разграблены, золотые статуи пошли на слитки, гипподром и августеонский форум были забиты телегами кочевников; в царских хоромах поместил свой двор седьмой султан, которому силой сего рокового числа[39] было определено находиться там; девяносто девять дней подряд возили караваны в Сераль награбленные богатства восточного мира, громоздя их в хранилищах. Котельщики отчеканили великому падишаху, тени Аллаха на земле, первый золотой трон для отправления нужды, дабы и в часы скромнейшего уединения он отличался бы от подлой черни…

Грозные, несметные войска снарядила Порта. Греция и Сербия были преданы огню и мечу в лето 1459. Трапезундское царство, владение последних Палеологов[40] и Комнинов[41], было развеяно в лето 1461. Один за другим пали средиземноморские острова, принадлежавшие доселе Венеции. Босния и Албания, где все те же благородные купцы святого Марка, познали разорение и горькую неволю и склонились перед силой. На обширных пространствах от заморских земель Персии, Грузии и Черкесии до ляшских и венгерских рубежей и вплоть до самой Далмации утверждались в крепостях бунчуки с конскими хвостами, гяуры складывали у ног бейлербеев[42] Магомета положенную дань.

Эль-Фаттых был не только храбрым и удачливым султаном — он был мудрым правителем. Вступив на отчий стол, он тут же повелел немым служителям Сераля и янычарам задавить шелковыми шнурами и обезглавить братьев и дядей, и все потомство их, дабы пресечь возможные распри и вражду. Первого визиря почитал он за последнего раба: участь его зависела от легкого мановения султанского пальца. Верные защитники крепостей, храбрые дружины князей, сдержавшие по глупому обычаю рыцарства клятву верности сюзерену, предавались немедленной смерти. Венценосных владык Трапезунда, Боснии, Лесбоса, Афин волокли в пыли, привязав к конским хвостам. Но черный люд, простиравшийся ниц перед победителем, добивался тотчас милости. Магомету было нетрудно разобраться — через греческих своих лазутчиков — в корыстных побуждениях некоторых европейских князей, и в постоянных торговых устремлениях веницейцев, слезно призывавших к священной войне и подкреплявших тайком свои прочувствованные речи золотом. Он истреблял храбрых, вел переговоры с корыстолюбцами и, ласково улыбаясь веницейцам, отнимал у них колонии, громил торговые дома.

О правосудии султана поведал европейцам живописец Джентиле Беллини[43], посланный веницейцами увековечить для художественных галерей Венеции благородный лик великого падишаха. После долгих битв, принесших гибель воинам многих наций, властители республики лагун рассудили за благо помириться с турками, заключить договор на торговых началах. В таких условиях миссия художника Беллини была всего лишь дружеской и бескорыстной данью уважения.

Конечно, живописцу нужны были модели. Живую натуру, включая самого падишаха, он нашел среди ковров, витражей и золотых украшений. Видя, однако, что Беллини затрудняется по части мертвых тел, особенно, отрубленных голов, турецкий властелин повелел немедленно ичоглану[44] стать на колени. Другой, по знаку падишаха, выступил вперед и снес первому голову. Не часто удавалось западным живописцам пользоваться подобными моделями.

Как-то постарались бостанджии[45] подать к столу преславного султана первинку — раннюю канталупку. Один из отроков — служителей трапезной — пожадничав, присвоил плод и тайно съел его. Грозно нахмурил брови повелитель, не найдя на блюде лакомства, обещанного дворецким. Призвав пред светлое свое лицо отроков, служивших в тот день — их было восемьдесят, — он приказал виновнику открыться. Никто однако, не назвался. Его султанское величество придумал тут же лучшее средство опознания виновного. Призвали палача, и стал он рассекать подряд животы отроков. В чреве двадцать восьмого падишах обнаружил еще не переваренный плод.

На другой день живописец, преклонив колена, слезно вымолил у царственной своей модели позволения отбыть немедленно в Венецию.

Эль-Фаттых был мудрецом; искусно пользовался он фанатизмом османов, постоянно выказывая свое усердие в вере магометовой; в своих же покоях он усердствовал гораздо меньше; и в отношениях с православным патриархом он был безупречен, ничем не умаляя истины, которой тот служил.

Об этом черном ангеле, звере, предреченном Иоанном Богословом[46], думал с трепетом душевным княжич, стоя на коленях в глиняной церковке рядом с отцом. А инок читал по складам вещие слова Апокалипсиса:

— Горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! Ибо в один час пришел суд твой. И купцы земные восплачут и возрыдают о нем!

И в самом деле! Наступили времена, о которых давно вещали священные книги.

«Кто подобен зверю сему? — говорит Откровение Богослова, — и кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно; и дана ему власть действовать 42 месяца. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть надо всяким коленом, и народом, и языком, и племенем».

«Кто имеет ум, тот сочти число зверя; ибо число сие человеческое, число его 666».

Мойше, молдавский философ, рассчитал и обнаружил, что во всех именах царей, преемников лжепророка, имеется указанное число, ибо оно означает: не ведающий отдыха, молитвы и духа, власть праха и плоти, пир сатаны среди людей.

Человеку все идет впрок на стезе к мудрости. И поныне глядит на сияние вечной истины Штефан с иконы в Путненском монастыре, где он изображен с потупленной головой и скрещенными на груди руками. Рыцарем этой истины видел он себя. А скорбящие о вере купцы-веницейцы, наводнявшие моря своими судами и собиравшие все золото мира, следили за успехами великого султана совсем из иных побуждений.

Магомет был для них силой, которую надлежало сокрушить любой ценой: не то — конец их власти над Европой.

Республика лагун[47], основанная около тысячи лет тому назад, постепенно крепла и поначалу завладела торговлей на Адриатическом море. Выйдя затем в Средиземноморье, Венеция захватила гавани и торговые дела до самого Леванта и Египта, где ранее хозяйничали греки и древние финикийцы. Во время крестовых походов, трезво рассчитав барыши, веницейцы воспылали тут же великой верой и предложили крестоносцам свой флот. Прибыв на место, они, разумеется, сперва истребовали плату за провоз, затем набили корабли пряностями, чтобы дома извлечь новую прибыль. В сражениях с неверными воители Христа завоевали земли и гавани, — купцы сейчас же основали там торговые дома. Позже воины ушли; купцы остались, сговорились с другими купцами: для тех и для других святая денежка была единственным законом.

Сражаясь и отбивая прибыль у братьев во Христе — прежде всего, генуэзцев, — они со временем покорили далекие края, побережья, острова, — и наводнили Византию и Александрию меняльными конторами. И тут увидели внезапно османского зверя, ползшего на них из дебрей Азии. Ученые мужи Венеции немедля указали, какую он представляет угрозу для святой веры. В действительности, опасность грозила прежде всего торговым кораблям.

Султаны в самом деле уменьшили владения веницейцев, укоротили торговые пути. Захватив Царьград, Магомет II прежде всего изгнал веницейцев. За войною с Баязетом и Мурад-султаном началась война с Магометом. Наемные войска Республики в приморских крепостях, на островах, рубились храбро — на то хорошо платили. По призыву искуснейших дипломатов, которых знал мир, властители Европы согласились принести в жертву войска свои у Никополя, Варны, в Сербии и Венгрии. В Албании поднялся Георг Кастриот[48], сказочный витязь из тысячи и одной ночи; всю жизнь сражался он в родных горах, сдерживая рвавшиеся в Далмацию орды янычар. Он встретил смерть с оружием в руках, оставив детей на попечение банкиров. Тогда дипломаты Венеции обратились к венгерскому и польскому королям, к семиградскому воеводе. Дошли они и до персидского шаха, а позже приметили и молдавского воеводу по имени Штефан.

Зорко следя за ходом событий, всячески оберегая оружием и хитростью свои торговые владения, принуждая жителей материка покупать товары и воевать за Республику, веницейские патриции были уверены, что защищая свои богатства, они спасают тем самым цивилизацию — второе название Республики. Рядом с ними жители средневековой Европы выглядели сущими варварами. Где еще кроме как в граде святого Марка можно было увидеть такие дворцы, соперничавшие в пышности с византийскими, такие роскошные празднества, таких дорогостоящих куртизанок! Порок — непременный спутник золота. Прекрасно сознавая это, люди той поры предоставляли грядущим поколениям подвиг искупления.

Его святейшество римский папа, короли Венгрии и Польши, кесарь[49] и принцы, — несшие на своих плечах ответственность за судьбы своего века, медлили, упускали драгоценное время. У каждого были свои интересы, свои осложнения. Опасность представлялась им лишь в той степени, в какой она угрожала непосредственно их интересам; они не видели ее трагических последствий, как видел их просветленным взором юный князь в приморском скиту.

Вознесенный провидением на трон Молдавии, Штефан Богданович Мушат был до глубины души и сокровенных тайников ума проникнут сознанием опасности, нависшей над божьей церковью, и миссией своей, как господаря и верного рыцаря Истины…

В том же Откровении есть такие слова:

«Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится…

Се, гряду скоро, и возмездие мое со мною, чтобы воздать каждому по делам его».

Непосредственную угрозу можно было отвести — как он впоследствии и сделал — заключив вассальный договор[50], который обеспечивал ему блага быстротекущей жизни. Но душе князя, объятой пламенем веры, иное нужно было. Речь шла не о мытных доходах, не о крепостях приморских и рубежах Молдавии, не о княжеской власти, а об Истине и Справедливости, в которые пресуществился сам Христос. В этой исступленной вере князь черпал силы для своей борьбы; всю жизнь он воздвигал по всей Молдавии каменные обители богу и, жертвуя собою непрестанно, шел к заветной цели.

Историк наших дней, судящий о минувшем, может смело утверждать, что один лишь этот воин, подобно Иоанну Богослову, увидевшему свой страшный сон на острове Патмосе, постиг свой век и путь в грядущее. Современники, кроме разве книжников да некоторых просвещенных умов, его не поняли.

Если бы молдавский тур не останавливал так часто в своей лесной и горной твердыне великого охотника, Эль-Фаттых дошел бы туда, куда лишь смерть помешала ему впоследствии дойти. Поесть бы сивому коню султана ячменя с римского престола. Но господь не попустил такого поругания; и дабы не свершилась угроза самого надменного и сильного из повелителей племен, наделил он мудростью и силой ум и десницу скромнейшего из князьков на рубеже христианского мира.

Немецкой землей правил в ту пору кесарь Фридрих III из австрийского дома. В Польше королевствовал Казимир IV[51]. После падения Константиновграда взошел на венгерский престол Матвей[52], сын Яноша Корвина, славного семиградского воеводы.

И был еще один грозный властитель — его святейшество римский папа. Прочие короли и принцы Запада, погрязшие в междоусобицах, были слишком далеки от восточного бедствия.

Владетели средневековых замков, города, искавшие в боях свою независимость, захудалый сельский люд, познавший ярмо господ; голод, чума и мрак, оскудение души, жалкие воспоминания о былой империи — вот, что представлял собою западный мир той поры.

Рушились основы старой империи, пришедшей в упадок после зыбкого владычества варварских вождей с бородатыми лицами и тяжелыми мечами. Сын сенатора-галла, рубившегося в войсках Аэция[53]с гуннами, довольствовался чином сотника в визиготском либо лонгобардском войске; а внук уж успел позабыть о ванне и не мог разобрать надписей, высеченных на могилах предков. Мир начинал свой путь сначала на пожарищах и обломках.

Одна Италия еще сохранила былую славу. Папы, князья и монастыри были охранителями благородства, и в означенную пору жители полуострова, особливо генуэзцы, веницейцы, флорентийцы и миланцы, считали себя вправе презирать закованных в латы рыцарей французского короля или рейтаров[54] немецкого кесаря, отдававших пивным и чесночным перегаром.

Духовные светильники, возжженные христианским Римом и питаемые драгоценным маслом античности, теплились и в монастырях материка — священных приютах эпохи варварства. Казалось, готические храмы империи Карла Великого вздымаются, словно огромные цветы или языки пламени, к самому небесному творцу. Но вне этих островков, где над свитками склонялись бледноликие книжники, владыки мира признавали только оскалившегося, узколобого бога Силы, и многие бароны почитали для себя зазорным искусство чтения и письма.

Воителя того времени, мывшегося каждодневно, сочли бы неженкой. Рубаха была ему ненадобна. Узнать его можно было издали по собственному рыцарскому духу. Сражаясь на востоке, крестоносец мечтал игриво, но без особого волнения, о даме сердца, дожидавшейся его в каменной башне и огражденной от соблазнов крепким поясом с замком. Герцогини при королевских дворах справляли малую нужду вокруг парадного крыльца.

Эти маркизы, грабившие на дорогах честных купцов, сюзерены, бравшие взаймы у вассалов три тысячи злотых, для оплаты наемной рати, эти владыки Священной империи, спокойно взиравшие на то, как рубят, зорят и жгут друг друга подвластные им князья, епископы и бароны, как утверждали некоторые, все же были охвачены великой верой. В ней они должны были обрести свое спасение.

Однако вот что сказывали молдаване о благочестивом схимнике Иоанне Ветхопещернике, покинувшем уединенную Афонскую обитель.

Спустившись к Царьграду, увидел он великое бесчестье и упадок греческого царства и услышал бранные словопрения ученых теологов; и поспешил уйти, надеясь где-нибудь встретить истинных братьев во Христе. Ходил он пешком, изнемогая от усталости и пыли. И пришел в большой город Священной империи, со многими церквами. Но прежде чем вступить во храм, увидел он людей, висевших на деревьях. А в котле, принадлежащем магистрату, варился фальшивомонетчик. И глашатаи перечисляли во всеуслышание провинности казненных. Был воскресный день, и схимник Иоанн, войдя на литургию, увидел коленопреклоненных мирян, из которых иные плакали; а поп с амвона кричал им грозные слова о светопреставлении. Взглянув на попа, благочестивый Иоанн увидел его в истинном обличии, узнал козлиный лик, о коем сказано в писании. И поспешил он к выходу и снова стал скитаться, уповая на лучшие дни. На краю дубравы накинулись на него станичники, избили и нищую суму отняли. И встал он, смыл кровь у родника и побрел к другому городу. Там в храме с великой пышностью служил молебен сам епископ, и обличье его было волчье, а у коленопреклоненных мирян — овечье. Так, бродя от места к месту, познал он всю глубину падения человеческого сердца. Изведав все, что можно было изведать, увидев все, что можно было увидеть, взял он свой посох и пересек великие горы. Спустившись в цветущие долины, дошел до Рима. Девять дней и девять ночей простоял он на коленях у входа в обитель святого Петра, покуда сжалившиеся слуги не повели его к его святейшеству.

Вступив в богатые покои, уставленные драгоценностями, афонский схимник земно поклонился и заплакал.

— Кто ты и откуда путь держишь? — спросил святой отец.

— Святейший владыка, я бедный инок. Хотел спознать мирскую веру и возрадоваться. Просил у христиан твоих приюта — и не приняли они меня; пищи алкал я — и они не дали мне есть; жаждал — и не напоили; в доме господа моего нашел я меняльные лавки, торговлю оружием и женками. Я незлобиво укорил их в жестокости — они избили меня. Когда я усомнился, христиане ли они — они вздернули меня на крючья. Козлы и волки володеют паствой. А здесь во граде отца моего господа бога вижу льва рыкающего, алчущего мирской добычи.

Кровь застыла в жилах святого отца: небесное сияние венчало голову монаха. Смиренно поклонившись, папа повернулся и, хлопнув в ладоши, позвал слуг и поручил им позаботиться о госте.

— Узнаю тебя, владыко, — проговорил он сладко. — И я пронзен твоим страданием. Ты прав. Не пристало очам твоим видеть убожество мира.

И повелел служителям отвести схимника в самую отдаленную келью темницы святого Петра. С тех пор никто его уж не увидел.

Сочинители всех этих племен поочередно учили нас преклоняться перед их правителями — величайшими князьями и царями мира. Возможно, они просто заблуждались; возможно старались хлеба насущного ради, а то просто из трусости. Свободных людей очень мало.

Кто знает, быть может, известная в античном мире фермопильская битва всего лишь слово звучное, а троянская война — одни лишь рифмованные строки да поэтические тропы. Сила эллинов заключалась в проявлениях духа и творениях искусства. А европейских королей и кесарей, славили за каждый жест и каждую улыбку, за все их слабости, за выигранные и проигранные битвы, выставляя напоказ, словно на подмостках театра. Между тем, владения Чингис-хана были в двадцать раз обширней империи Карла Великого. Правда, татары пронеслись и исчезли, как пыльный смерч, но Карл тоже не был рыцарем бессмертного духа и ума. Ни он, ни прочие властители — потомки варваров, — процарствовавшие в средние века. Поколения учеников заучивали имена их под страхом розги и отмечали их годовщины, словно это были некие небесные светила; а Венеция, ставшая с помощью дипломатии и золота истинной владычицей средневековия, держава, оказавшаяся сильнее Фредерика, и Матвея Корвина, и Казимира польского, всеобщий кредитор, вечный интриган — Венеция удостоилась немногих слов в трудах историков.

Не худо — что немногих; худо, что о других чересчур много сказано.

В сравнении со сфинксом, обозревающим на краю ливийской пустыни неведомые дали, властители эти — всего лишь пыль, взметаемая ветром. Сокровищница человечества состоит из невесомых ценностей. Ни ливни не страшны им, ни снега, и бури не в силах их развеять. Семена их зачастую дают неожиданные и странные на первый взгляд ростки. Таким образом в цветах сегодняшней Молдавии я угадываю сокровенную сущность давней жертвы.

Итак, величие императора, кумира простолюдинов, было в сущности пустым звуком. Немецкие княжества и города не составляли единой силы. Граф-паладин[55] был в ссоре с архиепископом Майенцы. Король Богемии и герцог Бургундский воевали из-за Люцельбургской земли. С тем же богемским королем враждовали и саксонские герцоги. Швейцарцы оставались упорными противниками австрийских герцогов.

У королей Венгрии и Польши — соседей раздираемой усобицей империи — были тоже свои великие и малые заботы. Как только на венгерский престол вступил Матвей Корвин, он первым делом стал готовиться к войне с соседями.

У Казимира польского тоже были свои особые дела: продолжалась война с тевтонским орденом на рубежах королевства, другую — еще того опаснее — он вел внутри страны с духовенством за право назначения епископов, третью — со шляхетством, которое на сеймах выступало против его величества.

В 1459 году Пий II вернулся в Рим с Мантуанского собора удрученный земными и политическими неурядицами. Послав на виселицу некоего возмутителя толпы по имени Тибурцио, он несколько пришел в себя и милостиво принял посланцев персидского шаха Узуна, царя Трапезунда и армян, пришедших просить помощи могучего властителя земли против Магомета.

Случайно оказались тут же послы Венеции. Такой поднялся стон по поводу падения Византии и кровавого антихристова мира, что святой владыка прослезился и именем Христа обещал помочь.

Послы святого престола поспешно обратились к кесарю, к английскому и французскому королям, добиваясь, как в 1346 и 1444 годах, ратной помощи против врага всего христианства. Но их величества повели окольные речи, что срок-де неподходящий, казна пуста, людей одолевают иные заботы, и что Европе грозит опасность пострашнее в лице так называемых ученых, твердивших, что земля кругла, как шар. Тогда его святейшество лично приступил к делу. В послании султану Магомету он убеждал его оставить западному миру Царьград и Средиземноморье и ограничиться Востоком. Тут же он давал понять султану, что запах крови и весть о страшных злодеяниях дошли до самого господа.

Магомет-султан был вправе усмехнуться при чтении сего литературного творения, ибо греки-осведомители, к которым он охотно прибегал, поведали ему немало занятного о милосердии христианском. Последователи Христа отлично владели искусством разнообразнейших казней и смертей: дробления костей на колесах, четвертования, сажанья на кол и сжигания на кострах. Его янычары, попавшие в полон, не удостаивались христианского милосердия. Янош Корвин Семиградский, знаменитый полководец, не раз повергавший в прах османский полумесяц, доказал самому султану Магомету в 1456 году под Белградом, что у победителей много выдумки и мало выдержки при казнях побежденных. Валашский воевода Влад, прозванный Цепешем[56], мог бы служить султану наставником по части азиатского искусства пыток и убийств. Около Тырговиште он посадил на кол Гамзу-пашу со всеми его ратниками, дабы вороны заживо выклевали у них глаза. Одноруким, одноногим, отрубал он беспричинно — равновесия ради — вторую руку или ногу. Священная инквизиция и святая Вера ведали утонченнейшими средствами убийства, ибо человек именно на этом поприще проявлял наибольшее рвение и, словно дикий зверь, всегда предпочитал кроволитие мирным занятиям. И если тому причиной были неестественные наклонности и жестокий дух, то обязанность карать строптивых и дух соперничества призывали к кроволитию. Борьба эпохи за торжество кротких законов непорочного Агнца выглядела по меньшей мере странно.

Не следует, однако, судить о предрассудках и ошибках той поры по заблуждениям наших дней, а о различиях между народами тогдашней Европы по нынешним. Азиатской жестокости Эль-Фаттыха и болезненной тоске Влада-Воеводы можно противопоставить лишь деяния всех европейских королей и принцев в тот жестокий век страдания.

Книжники той поры описывают, с присущим этой братии наивным удивлением, поход 1479 года, предпринятый по повелению Магомета Исак-беем, Али-беем и Скендер-беем в Семиградие, где они предали огню, разграбили и разорили Сибиускую область, а затем румынские села на реке Муреш в сторону Алба-Юлии и Орэштии. Вместе с язычниками трудилась тут и валашская рать Цепелуша-Воеводы Басараба. Князь Баторий сразился с ними на Хлебном поле, и в том сражении участвовали все племена, населявшие страну. Победа досталась семиградцам, благодаря внезапному вмешательству Павла Кинезу, воеводы банатского, ударившего по врагам с тыла. Сам воевода Павел шел во главе дружин; держа по сабле в каждой руке, он рубил ими, испуская ужасные вопли; за ним с таким же воем поспешали ратники его. Порубив и развеяв турецкие отряды, победители — румыны, секлеры[57] и венгры — запировали на кровавом поле среди гор убитых; музыканты заиграли на лютнях, и воевода Павел, осушив огромный кубок, пустился в пляс, держа в зубах мертвого турка.

Отец наш Димитрий Кантемир поведал в труде, составленном два с лишним века тому назад[58], какой была когда-то Молдавская земля. Много сведений о старине нашей почерпнул я у него — и глубоко признателен ему за это. Многое постиг я просто оглядываясь вокруг, за что земно кланяюсь сохранившимся водам и кодрам[59], и жителям, с тех пор мало изменившимся.

Не знаю, есть ли на свете другой уголок, где бы климат так резко менялся. Нрав жителей уподобился погоде. Одежда приспособилась к душному зною и лютым морозам; леса давали молдаванам приют и жилище; тучные пажити обеспечивали легкую жизнь; но из-за местоположения не суждено было земцам ведать — по словам старинного заклятия — «ни сна, ни отдыха, как ветру да волнам морским».

В сем единственном по своему изобилию дакийском краю обитали с самой древней поры оседлые жители; а те, кто со временем тут поселился, тоже покорились его природным условиям. Цивилизация, одежда, обычаи десятитысячелетней давности живы и поныне. Римская городская культура, бытовавшая тут недолго, оставила свой след в речи и складе ума, однако, не задела сколько-нибудь заметно самобытной основы жизни.

Есть древнее предание об основании Молдавии воеводой Драгошем. Таким его запомнили наши деды: будто вышел на охоту воевода Драгош Марамурешский с дружиной и, погнавшись за туром, настиг его на берегах реки Молдовы. Княжеская гончая Молда, которую «зело любил воевода», потонула в реке, названной впоследствии ее именем. Тогда-то и были заложены основы Молдавского княжества, и гербом его стала турья голова.

Историки, верящие только свиткам, скрепленным печатью, сочли себя вправе откинуть прочь старинное предание, ничем, однако, его не заменив. Я не историк, а потому позволю себе вернуть дедовскому сказанию его законное место. Не одни каменные строения да печати на бумагах представляют истинную жизнь; миф сохраняет в веках цвет души поколений. Все то, чему верили отцы и будут верить, отдаваясь мечтам, потомки наши, — истина, и ее не откинуть излишне серьезным людям. Нет ничего убедительнее прекрасного. А посему я свято берегу свою связь со спящими в родной земле и крепко помню то, что нам поведал Кантемир.

Оставив горную твердыню, свободные жители нашли в Молдавии плодоносные равнины, обильно орошаемые водами, крепости и города, обезлюдившие в годы нашествий; закрепившись на новых рубежах, они присвоили стране ее нынешнее название. Ляхи же и русские[60], соседи давние, именовали по старинке жителей Молдавии — волохами, стало быть, итальянцами. А турки прозывали их ак-валахами, что значит — белые валахи.

Среди неоглядных дремучих лесов на просторах от Кымпулунга до Вранчи паслись на плоскогорьях и склонах стада. Осенью пастухи гнали их на зимовье к заводям и лиманам. По горным рекам скользили к Серету и дунайским пристаням плоты. В стороне великой реки и моря земля становится ровней; там — Нижняя Молдавия. С Днестровского лимана в ясные осенние закаты виднеется среди окаменевших горных кряжей гора Чахлэу; там — Верхняя Молдавия.

В степи воздух теплее, говорит Кантемир, но ветры уж не так пользительны здоровью. При всем том, в Молдавии болезней меньше, нежели в прочих жарких странах.

Изредка свирепствовала моровая язва да злые горячки, именуемые тифом. Исследование показало, что поветрие сие не местного происхождения: его заносят то из Польши, а то на левантийских кораблях, разгружаемых в портах. Злые же горячки, именуемые тифом, были местной хворью и по свирепости губительней, чем в других Европейских землях: молдаване могли поистине гордиться ее молниеносной скоростью. Да и косила она не меньше чумы. Занемогшие ею умирали большей частью на третий день. Лишь тот, кто выдерживал неделю, мог надеяться выжить.

Немногие достигали глубокой старости: редко можно было встретить семидесятилетнего, а восьмидесятилетнего и подавно; не то времена были такие, не то порядки жизни, не то естественная немощь жителей была тому виною; а вероятнее всего, причиной была постоянная необходимость оберегать мечом свое достояние от опасности, шедшей из Дикого поля; ибо людям то и дело угрожало рабство и погибель. Потому и жилища были скудные — чаще всего землянки, или шалаши; легко разрушаясь в пору нашествий, они вырастали тут же после них. Только в горах воздвигали большие и прочные строения. И еще одно: хлебопашцы жили дольше знатных, ибо, кроме вышеописанных бед, последним угрожали и другие.

Кантемир приводит слова польского писателя Орьховия об исконных жителях страны:

«Свойством своим, нравами и наречием они в малом от италийской породы отличаются. Молдавцы — дикие, но очень храбрые люди. И нет народа, который бы, невзирая на малость земли своей, превосходным в силе соседним неприятелям отпор делал, и при нападении на него войной так победоносно защищался. Храбрость их такова, что они в одно и то же время со всеми неприятелями и со всех сторон войну вели и одержали верх».

Я не склонен думать, что деды наши были отважнее прочих народов: горя у них было больше, да и местоположение опаснее. И владели они благодатнейшими угодиями в этой части света. Возможно, легче было бы уйти из этих мест. Однако они оставались тут, и не только по глупому упорству и дурному нраву своему: нигде после бедствий не плодоносила так обильно земля, как в Молдавии, возмещая сразу семь неурожайных лет; нигде за вьюжной непогодью не следует прекраснее весны. Так что к другим дурным наклонностям молдаван прибавился и грех постоянства. Создатель наделил их мягким и отходчивым сердцем, и только нужда ожесточила его.

Димитрий Кантемир хвалит воды Молдавии, пригодные во всяком деле. Среди них ему особенно по вкусу прутская вода — она-де, хоть и мутная, легче прочих и здоровию полезнее. Если дать ей отстояться в стеклянном сосуде, то песок осядет на дне, а вода окажется самой чистой и прозрачной. На собственном опыте Кантемир убедился, что 100 драхм[61] прутской воды на 30 драхм легче прочих.

Не только прутская вода, но и другие воды Молдавии были с древних пор, да и поныне считаются полезными прежде всего потому, что их оставили в том состоянии, в каком им небом быть определено. По этой причине они почитались вредными лишь тогда, когда разливались потоками, либо затопляли поля, что случалось довольно часто. По свойственному легкомыслию, молдаване не позаботились оградить их. Если реки прорывались в одну сторону, жители переносили пашни и стада на другую, по-братски делясь с потоками и признавая за ними, как и за всеми прочими стихиями, их исконные права и первенство.

Посеял в тех водах господь семена разных рыб, одна изряднее другой. Еще в старое время особо ценились лососи, форели и хариусы; господарские ловцы отвозили их живьем на княжеские кухни, скача верхом из угорья в Сучаву или Яссы.

Буркуты[62] и прочие целительные воды не были в почете у молдаван, ибо, как было указано выше, прутская вода слыла пригодным зельем против всех хвороб. Возможно, впрочем, что это всего лишь вымысел, пустое слово; за ним скрывалось еще одно дурное свойство жителей Молдавии, каковое откроется ниже.

Верхняя Молдавия насчитывала семь волостей с городами, Нижняя — пятнадцать.

В Верхней Молдавии выделялась среди прочих Ясская волость с городом Яссы, куда впоследствии перенесен был стол княженья. Там стояли красные господарские палаты, обнесенные высокою стеной; воеводы и бояре воздвигли в городе дивные церкви и монастыри, стоящие поныне, а дома горожан построены были из дерева, и особенно нарядно выглядели при пожарах, которые случались в городе нередко.

К Ясской волости примыкает земля Кырлигэтура с городом Тыргу-Фрумос, именуемым еще Тыргу-Доамней[63].

Далее простирается Романская земля с одноименным городом и крепостью, воздвигнутой еще во времена батыевых татар. А затем — Васлуйская, Тутовская с городом Бырлад, Текучская, Фэлчиуская с городом Хушь, Путненская с городом Фокшаны, Ковурлуйская с городом и портом Галац; Лэпушненская с крепостью Тигина, Оргеевская, Сорокская, Буджакская, Килийская и Белгородская.

В Васлуе были господарские хоромы. В Путненской земле стояла на валашском рубеже молдавская крепость Крэчуна. На Днестре у Сорок тоже была крепость, связанная с Тигиной и Белгородской твердыней на Лимане.

Мимо этих крепостей лежал вдоль Днестра торговый шлях из Львова в Белгород Днестровский. Другой вел вдоль Серета в Килийскую крепость.

А между Оргеевым и Фэлчиу тянулись заповедные Тигечские леса, куда спасались от татарских набегов обитатели равнины. И прочие холмы были покрыты лесом. Но Тигечские кодры подобны были крепости, в них можно было воевать. Укрыв в лесных оврагах семьи и скотину и вооружась балтагами, сулицами[64] и луками, земцы выходили охотиться на поганых.

И есть еще в земле Фэлчиуской высокий курган — именуемый курганом Рабии. Некоторые татары сказывали, что там был наголову разбит молдаванами хан со всем его войском, и в честь сего насыпан памятный могильник; другие же утверждали, что-де погребена в том месте скифская царица, именем Рабия, сраженная тут с войском своим местными жителями. По тем местам часто проходила рать господаря Штефана, и стояли тут сторожевые, зажигавшие маячные огни на холмах и трубившие в бучумы[65] в пору нашествий.

Севернее Сорок в княжение Штефана начиналась глушь, «пустыня».

Верхняя Молдавия насчитывала семь волостей: Хотинская, простиралась через «пустыню» и леса до гор на севере и до большой Хотинской крепости на польском рубеже. Мощно укрепленная твердыня с высокими стенами была окружена глубоким рвом; а в сторону Днестра зиял крутой обрыв. Далее шли Дорохойская волость, Черновицкая, Нямецкая с крепостью на возвышении у Озаны-реки, Хырлэуская и Сучавская.

При воеводе Штефане Молдавском Сучава была стольным городом и знаменитой крепостью. Сорок храмов, один роскошнее другого — украшали столицу, блистая главами. 16 тысяч домов было в ней помимо знатного господарского двора.

В княжение Штефана были воздвигнуты кирпичные палаты в Хырлэу по соседству с обширными Котнарскими виноградниками. Сюда и привез господарь известного саксонского виноградаря Фелтина и отдал на его попечение погреба и виноградники. До наших дней дошло искусство изготовления сладкого, изрядно крепкого вина, именуемого котнарским. Вино сие, указывает Кантемир, неизвестно за пределами Молдавии, затем что теряет в сосудах силу свою, когда везут его без бережения водным или сухим путем. Но отстоявшись в глубоком сводчатом погребе, как было принято в Молдавии, оно превосходило все прочие европейские вина, включая токайское. На четвертый год вино приобретало такую крепость, что обжигало точно водка. И самый крепкий бражник не смог бы выпить более трех чарок, без того, чтобы не охмелеть. Но голова от него не болела. Цветом котнарское тоже отличалось от других вин: было оно зеленым, и чем дольше выдерживали его, тем более оно зеленело.

Хорошие виноградники росли и в других частях Молдавии. Возможно, оттого-то молдаване не очень потребляли воду и лучшую — прутскую — почитали только лекарством. Хвалили ее усердно, а пили неохотно. Да и понятно: хотя бы малая радость полагалась в то лихое время земцам-горемыкам. И подарил им ее господь: питейный обряд почитали они делом приличным, а бражничество — достохвальным подвигом.

Мастера корабельного дела отдавали предпочтение молдавскому дубу, считая его лучшим деревом для кораблей, крепчайшим против древоедов. Для мачт же находили они ели высокие и ровные, точно свечи; горцы спускали их к пристаням по Бистрице и Серету. Свечные мастера промышляли приятно пахнувшим воском, сластены находили вдоволь меду. Нигде на земле не сыскать было рая благодатнее для пчел, чем поляны древних кодров. Плодов и хлеба было много, и во всех соседних землях знали, что «просо в Нижней Молдавии и яблоки в Верхней — шелухи не имеют». На тучных пажитях паслись бесчисленные стада. Немецкие купцы ценили их за добрые качества, и за малую цену. О молдавских скакунах ходила среди народов Востока такая поговорка: «Всего на свете краше — персидский юноша на молдавском коне».

Генуэзские, армянские, немецкие и польские купцы промышляли тут и другие плоды земли, и разных зверей, диких и домашних.

В Молдавии были тогда три рода овец: горные, сорокские и дикие. Первых — не сосчитать, особенно в Кымпулунге и Вранче. Турки называли их «кивирдик». Один лишь раз отведал Магомет-султан их нежного мяса и не пожелал более есть другого. Потому-то и послал он янычар воевать Молдавию и покорить ее. Степные овцы покрупнее кивирдикских. Сорокские и вовсе отличаются от прочих. У них ребро лишнее, которого не лишаются до самой смерти; если же перевозили их в другие земли, то на третий год они ягнились обыкновенными ягнятами. Равным образом, завезенные в Сорокскую землю обыкновенные овцы приносили ягнят с лишним ребром. Совсем разнятся от всех прочих дикие; таких не видели нигде более. Верхняя губа у них свисает на два пальца, а потому они пасутся, медленно пятясь. Шея — без суставов, отчего они не могут поворачивать голову ни вправо, ни влево. Ноги короткие, но столь проворные, что никакая ловчая за ними не угонится. И сверх того, у них такое обоняние, что охотника или зверя, идущего по ветру, за целую немецкую милю учуют.

Водился в Молдавии и другой зверь — зубр или тур; ростом был он с быка, но голову имел поменьше, брюхо более поджарое. Стройный в ногах и ловкий, с торчащими кверху рогами, он, словно козочка, легко взбирался на самые крутые утесы. Потому затравить его было почти невозможно.

Турья голова изображена на знамени Молдавии. В этом был заложен смысл превыше обыкновенного.

Волками, рысями, кабанами и козулями кишели кодры. Охотники сказывали, что среди оленей был один с алмазом во лбу[66]. В каменных пропастях обретались медведи, и горцы охотились на них особым способом: смело подходили к зверю, и когда он поднимался на задние лапы, протягивали ему левой рукой овчину, и покуда он мял ее, правой вспарывали ему живот.

В Оргеевской земле между реками Икилом и Рэутом находились свиньи с цельными, как у коней, копытами. Были и другие удивительные вещи в этой стране; крымские и золотоордынские татары, проведав о косяках диких коней, ловили их тайком в Лиманских топях. Дикие скакуны эти были мелкорослы с твердыми и круглыми копытами, шириной в пядень; и неверные клялись, что такого вкусного мяса нет нигде — хоть весь свет обыщи; и хан татарский, если не получал раз в неделю подобного блюда к столу, заболевал от тоски.

Немецкие купцы, которым дела не было до лесных чащоб, довольствовались фэлчиускими быками: покупали их на ярмарках по талеру за пару, а перепродавали в Данциге за сорок. Не брезгали они и куньими и лисьими шкурами. Любили и молдавские бывальщины, но за них талеров не давали; по вкусу было им вино, которым запивали россказни; дабы не обидеть жителей и обрести нужный товар, они изъявляли готовность верить всему, как верят дети; затем, оплатив господарское мыто, отправлялись восвояси.

И в самом деле, помимо диковинных зверей, упомянутых выше, в Молдавии водились и другие редкостные вещи, которых не было в других землях. Все, о чем говорится в сказках и ересях, в заговорах и заклинаниях, — русалки, лешие и черти, — все было тут, скрывалось в мрачных уединениях.

Любой молдаванин видел своими глазами хотя бы раз в жизни бедного влюбленного, увозимого колдовскою силою на метле, под самыми облаками. О чудесах волшбы и заклинаний говорилось повсюду, Кантемир сам был свидетелем или слышал от очевидца про случай с конем, уязвленным змеей. Опухший конь лежал на земле; тогда вельможа, которому он принадлежал, послал за ведуньей. Она пришла и попросила вельможу принести собственноручно сосуд непочатой воды. Заговорив воду, она заставила его выпить. По мере того, как он, отпивая, раздувался от яда, конь оживал. Баба опять поколдовала, и вельможа, извергнув воду, перестал ощущать боль; конь же поднялся, встряхнулся и заржал, как ни в чем не бывало.

На свадьбах и погребениях, на Васильев-день и в прочие праздники были у молдаван обряды и обычаи, каких не видано нигде.

Все эти чудеса Молдавии, как и богатое на выдумки воображение ее жителей — свидетельствовали об особой милости божьей.

У этих удивительных предков, общавшихся с таинственным потусторонним миром, имелось и немало недостатков, дабы уравновесить добродетели. Высокомерие и гордость были их второй природой. Владевший дорогим конем и отменным оружием почитал себя превыше всех. Известные смельчаки и забияки, они, однако, быстро успокаивались и сменяли гнев на милость. Свирепые во гневе — они, вместе с тем, выказывали склонность к шутке и веселью. Войну всегда начинали храбро, но затем часто падали духом. Владели они особым ратным искусством: на бегу обращались лицом к преследующему врагу и крепко налетали на него. К рабам — по изменчивому нраву своему — относились то ласково, то жестоко. В благополучии надменные, они в несчастье скоро унывали; охотно берясь за дело, еще охотнее оставляли его. Презирая науки и философию, они считали, что грамота потребна одним попам.

А потому величайшим из всех чудес были они сами, сумевшие в пору грозного нашествия оттоманов уберечь себя, свою землю, веру и ереси.

Но наряду со многими изъянами, было у молдаван и немало хорошего. Пригожими женами своими они могли воистину гордиться. До любви охочие, женщины на людях держали себя скромно и прилично. Достойно похвалы радушье, с которым принимали путников. И не только зажиточные, но и самые бедные выказывали подобное же гостеприимство, давая путникам и их коням ночлег и бесплатный стол три дня сряду. Скитальцев встречали радостно, как братьев. Иные мешкали с обедом до часу дня и, дабы не сесть за стол одним, отправляли слуг искать на перекрестках путников.

Но в этом славном деле недоброхоты видели плохое: не от любви, мол, к ближнему сие, а от любви к гульбе.

Перечисляя недостатки, уместно напомнить еще один: бездорожье в пору дождей. Впрочем, нельзя не заметить в этом деле и хорошей стороны: при поломке оси телеги на ухабах молдаване умели выходить из положения с помощью топора, двух кольев и трех магических формул. Немцы — и те не ведали такого.

И, наконец, помимо всех упомянутых пороков, молдаванам были присущи и все остальные. А по сему поляки, люди изящного вкуса и совершенные во всем, доносили миру, что в злобе своей молдаване готовы огреть топором и самого небесного владыку![67] Лишь Штефану-Воеводе удалось положить ему конец.

Год 1457, начавшийся по тогдашнему летоисчислению 1 сентября, принес обильные осенние дары: так повелось испокон веков. Но молдаван другое радовало: затишье, случавшееся редко в Молдавском господарстве. На подворьях вдоль больших дорог, где стояли проезжие купцы, на ярмарках, где толпились плугари, на мельницах и виноградниках, где тоже собирались люди, — всюду обсуждались вести из Валахии, Семиградия и других земель; и, немало дивясь этим слухам, молдаване, известные выдумщики, украшали их на каждом сходе новыми подробностями.

С самого Успения шла молва о кончине Яноша Гуниади Семиградского; теперь уж не было в Европе полководца, который бы смог остановить нашествие врагов христианства.

Небу угодно было избрать своего защитника среди черного люда. Сказывали ученые нямецкие иноки, посещавшие сходы в Нижней Молдавии, что матерью Яноша была-де простая валашка; только редкой красоты, равной себе не знала. И увидел ее однажды в селе некий князь Жигмонд, охотившийся в горах и, уязвленный девичьей красой, полюбил ее. Когда же вскоре настала пора воротиться князю в стольный град, подарил он деве перстень и сказал:

— Вот тебе мой княжий перстенек. Когда понадобится тебе моя помощь, или захочешь увидеться со мной, приходи в стольный город и поищи меня. Остановят — покажи перстенек: все двери пред тобой откроются.

Родив младенца, красавица повязала голову платком[68] и пошла в город Жигмондов поведать князю о рождении сына. Сказывают, князь Жигмонд немало тому обрадовался и пожаловал матери своего сына земли и Гунедоарский замок. Однажды сидела она с младенцем на завалинке и пела песню, какую поют все матери Семиградия и Молдавии; дитя же тешилось отцовским перстенечком. Прилетел тут ворон, покружил над ними, опускаясь все ниже, и вдруг грянул с высоты и схватил княжеский подарок. Заплакал младенец, закричал птице, парившей в вышине, чтобы отдала отцово достояние. И ворон послушался, спустился, воротил украденное. То было первое небесное знамение: быть Яношу Гунедоарскому володетелем и великим полководцем. И стал он в свое время витязем известным, и полнился мир его делами; не будь его — топтать бы туркам Вену и Буду копытами коней.

— Не стало боле рыцаря христианства, — жалобно тянули нямецкие чернецы, — осиротел божий мир. Одолеет Махмет-султан сербов, и семиградцев, и валахов, и нас беда постигнет.

— Горе, горе нам, братья во Христе, — восклицали монахи, — лихое время настает. Не в радость будут нам плоды Молдавии, вино прогоркнет, слезами хлеб омоется.

Страх нападал на людей при этаких речах. Иные же доказывали, что лишнего бог сатане не попустит. Не стало рыцаря — объявится другой. «Ныне мы живем в великом убожестве, — прибавляли они. — Вконец оскудела Молдавия после Александра Старого. Но сказано-де в древней записи: из всех сынов и внуков старого князя один не обременен заклятием. И когда полягут остальные от яда и меча, объявится он; и быть тогда Молдавии под крепкою защитой».

— Господарь наш Петру, благодарение богу, жалует иноков и святые обители, — препирались чернецы.

— Возможно, — стояли на своем рэзеши[69] из Нижней Молдавии, известные спесивцы и забияки. — А нам, святые отцы, иное доподлинно известно: летось в ту же пору отрядил господарь Петру Арон в турское царство вел-логофэта[70] Миху, дабы отдал он господарство под власть поганого Махмета и посулил ему дани две тысячи веницейских дукатов в год. Оно, может, золото — и добрая защита, да только нам сподручней сабли. Преподнес бы лучше князь из тех дукатов монисто чудотворной иконе Богородицы в вашей святой обители. А нехристей достойней сталью угощать.

— Одумайтесь, люди добрые, — жалобно тянули черноризцы. — Мир дороже войны, золото лучше стали. Витязей именитых, как и архангелов своих, господь редко на землю посылает. Удоволимся смирным князем.

— А нам бы князя позадиристей, — кипятились рэзеши.

— Читали бы Эзопию[71] — не говорили б так, — ответствовал мудрейший из монахов. — Не будем богохульничать, прося для Молдавии иного блага, кроме мира. Вон Валахия удостоилась воеводы, какого вам надобно[72], так и младенцы в пеленках от страха вопят.

— А по-нашему, тот князь лучше, — ворчали рэзеши, — он злых искореняет. Наш-то господарь Арон только и обнажил меч, что на погибель брата. Ну, да что, и на него управа найдется! Остался еще муж достойный от древней отрасли Александра Старого.

— Какой такой муж? Где он? — допытывались святые отцы.

— Узнаете. Всякому делу своя пора, — спесивились рэзеши. — Дошла до нас молва — ждать новой власти по весне в Молдавском господарстве.

Много было разговору на тех осенних сходах про Влада Валашского, сына Дьявола-Воеводы. Больше всех пришлась по нраву задиристым рэзешам притча про убогих да нищих. Созвал их Влад на праздничный пир да и сжег, заперев в хоромах. Другая нравилась рэзешам еще пуще, да про то шептались разве что на свадебных пирах, когда взыграют винные пары. Сказывали, будто Влад-Воевода зовет к себе на жалование рэзешей из Нижней Молдавии. А зачем ему молдаване, когда полон свет албанцами, сербами да уграми — то тайна, и всякому надлежит про себя ее держать А уж станется нужда — так шепни ее только другу.

Что же до той древней записи, то с зимы еще люди ведали про кого она писана. О ком же, как не об единственном отпрыске рода Мушатов могла быть речь? Господарь Петру Арон не в счет, ему держать ответ пред божьим судом. А скиталец тот, именем Штефан, есть сын убиенного в Реусенах Богдана Воеводы и живет он в Дымбовицкой крепости у Влада Валашского.

Еще сказывают, что-де в нищем скиту на берегах Днестровского лимана хранится синодик и свиток. И в ту поминальную книгу внесены имена воевод Богдана и Штефана. А в грамоте сказано, что Богдан-Воевода посвятил сына господу богу, дабы стал он рыцарем Христа супротив злого духа. И вот, настает пора исполнения клятвы и сказанного в свитке: ибо цареградская твердыня пала, а Яноша-Воеводы Семиградского не стало; поскольку же место его никто из старых князей не заступил, то быть такому среди молодых. И непременно в Молдавии.

Такие сказки ходили в народе; и сладко было молдаванам слушать их. Для одних они были забавными небылицами — пищей подстать легкомысленному нраву; прочие, поверив слухам, шептали их с опаскою другим. Одно горе порождало их, одно страдание. Ибо воевода Богдан оставил по себе добрую память, а теперь расцвела она и повсюду семена посеяла. И многие сторонники княжича Штефана, помня о Богдане и скорбя о горестях Молдавии, поддерживали эти слухи и распускали их по свету.

Горестью, упорством и гневом полнились сердца при мысли о турецкой угрозе; нрав молдаван еще более тому содействовал. О мщении ужасном и битвах мечтали они. А посему ожидали со дня на день своего Мессию-искупителя.

А в это время венценосцы и рыцари других христианских государств скорее помышляли о мирских утехах и грехах. Сразу же по смерти Яноша Корвина сын его Владислав пошел ратью на графа Цилли, противника Гуниадов и, обойдя его лукавством, предал казни. Он же напал на сербского деспота, хоть тот за собой вины не знал. И много натворил бесчинств, противных богу и законам. К исходу зимы повелел венгерский король привести Владислава в Буду; и, предав суду, казнил его.

Оставался младший сын Яноша Гуниада Матвей, опекаемый по малолетству дядей, знатным вельможей Михаилом Силади. Часть магнатов примкнула к ним, желая возвести Матвея на венгерский престол. Была еще и третья партия, ратовавшая за немецкого кесаря Фредерика.

Молдавия была под рукой Казимира-короля; по обычаю времени Петру Арон-Воевода клялся ему в вассальной верности. То был союз короля с ленником-князем. Сюзерен пользовался правом auxilium et consilium[73], вассал же довольствовался поддержкой господина, весьма ценной по тому шаткому времени. Оскудение Молдавии в последние два десятилетия превратило ее князей в захудалых просителей, то и дело спасавшихся бегством в Польскую землю. Казимир был недостаточно властен, чтобы водворить в Молдавии порядок, как того требовали торговые интересы республики; молдаване же — народ слишком бойкий и неспокойный, чтобы внимать одним словам; а посему не очень почитали они польского короля. Разумные люди радовались бы монаршьему покровительству — им же была любезней независимость да свой молдавский князь. И еще того чудней, они считали, что католик, хоть он и христианин — все равно остается католиком; а веры христианской лучше и праведней молдавской на свете не сыскать. Пускай православные жители Червонной Руси, подались под руку польского круля — молдаване за веру отцов стояли крепко. Оттого и пошла про них худая слава средь соседних народов. Нелепей всего было то, что сии молдаване, готовые лечь костьми за веру христову, слушали с ухмылкой монашьи да поповские укоры в маловерии, чревобесии в посты, в небрежении к божьим храмам. И слово-то какое богохульное придумали: рати, мол, — воевода, бабьему войску — поп!

В то лето 1457-е на святой зацвели сады и кодры надели зеленое убранство. К этому времени хуторяне чинят сараи, правят заборы, обновляют запруды, приводят в исправность мельницы, выхаживают ягнят, пересчитывают и отбирают овец; готовят плуги и бороны. Весна сгоняет дымную мглу, затянувшую долины, дабы просветлели дали и всевышний обозрел свою землю. По всей стране от гор и до Лимана жители, все до единого радостно и усердно откликаются на зов весеннего солнышка. Так повелось от древних поколений.

В такую-то пору, когда молдаване съезжаются домой на праздники из самых отдаленных мест, разнесся слух, что Штефан-Воевода, сын Богдана-Воеводы Мушата, перешел у Аджуда рубеж с валашской ратью.

Время похода было искусно рассчитано. Рэзеши, которым настал черед заступить на господареву службу, сомневались: верить молве, аль не верить? Покуда же кони их паслись на выгонах. Льготчики[74] и жители господарских сел, отбывавших воинскую повинность, не торопились. Прочие тревожились еще того меньше: с появлением Штефана пуще прежнего пошли в народе толки о законных правах внука Александра Старого. Повсюду скакали бирючи, призывая людей сидеть смирно и спокойно по домам, ибо князь не с Молдавией воюет, а с Ароном-Воеводой, слугой Махмет-султана, погубителем господаря Богдана. И скоро всевышний оправит правого и казнит лиходея. И взойдет над страной солнце обновления. Кому люб новый, достойный воевода, тот пусть сядет на коня и приедет в субботу ночью бить челом господарю Штефану в Сучаве.

Многие молодые рэзеши Яланской и Бырладской долин, услыша такие слова, опоясались саблей и сели на коней. И вышли они к войску на серетский шлях и били челом новому государю. Старые медлили: воля господня.

Благоприятные приметы сопутствовали Штефану. На небе ни облачка. Ветер тек с юга. Добрыми вестниками в белом расцвели за одну теплую ночь черемуха и черешня.

В Борзештах князь спешился у малой церковки и преклонил колена пред ликом божьей матери. Вошедшие за ним бояре своими глазами увидели: когда Штефан склонил голову, солнце озарило лик святого младенца. Когда же он поднялся, живая серебряная шпора протяжно зазвенела. Отдав последний поклон Богородице и младенцу Иисусу, господарь вышел, тихий и задумчивый, из святой обители. Затем поднялся в стременах на белом скакуне своем и, насупясь, огляделся. Полки его стояли на взгорье и вдоль шляха. Завидев сверкающий шлем господаря, они зашевелились. Но Штефан не двигался с места, и ратники застыли, обнажив головы. Тогда он протянул левую руку в перчатке к Сучаве. Сжал кулак, словно держал уже в нем стольный город, потом упер его в бок, защищенный кольчугой.

Это было во вторник на страстной неделе, в полдень.

Вышло повеление полкам пробираться незаметно опушками дубрав по высохлым склонам. А господарь следовал шляхом, не отходя от Серета-реки. На той стороне скакали по виду безоружные верховые, осторожно прощупывая дали. В 4 часах ходьбы перед войском находились быстрые конные лазутчики с добрыми проводниками. Получая беспрестанно вести о том, что делается севернее его, Штефан на каждой стоянке раздавал новые повеления.

В среду к заходу солнца войско стало станом под Романом. Гонцы и лазутчики донесли, что полки Петру Арона ждут на Серетской излучине у Жолдешт. Штефан отрядил часть конных полков под началом нямецкого боярина Чопея на левый берег в сторону Молдовы-реки, дабы глушью в нужный час выйти к Жолдештам с другой стороны. 12 апреля в великий четверток Штефан поспешно двинул свою рать: не успела высохнуть роса в Серетской пойме, а бой уже закипел.

К полднику нагрянул с запада на жолдештский стан пыркэлаб Чопей. На диво скорая победа увенчала первую схватку. Ароновы ратники, пришпорив коней, ускакали, вздымая пыльные тучи. Иные остались и повинились. Быстрые конники Штефана, неотрывно следя за пыльными столбами, погнались за бегущими; запомнив место, где улеглась пыль, они воротились с ответом к господарю. К вечеру в виду Аронова войска показались на окрестных холмах клиновидные дружины копейщиков Штефана. Только стемнело — полки Арона снялись с места и в поисках рубежа поудобней ушли за Молдову-реку. Но в пятницу, на рассвете, Штефан настиг их в Орбике. Кто не покорился, того настигла сабля и тут же уложила. В горы прорвались немногие.

Предоставив дяде, боярину Влайку заботу об ароновом стане и полоне, господарь, не мешкая, проследовал в Сучаву; в субботу конники и бирючи его показались под стенами города.

Заволновались села и города. Гудели колокола, возвещая новое правление. Уж не было тайной ни для кого: князь Петру Арон показал тыл и с малым числом служилых поскакал к Хотину, стало быть, в Польшу. Верные люди, бежавшие из-под Орбика, так и не догнали его. Пришлось явиться с повинной к новой власти и молить о пощаде, дабы встретить с миром светлое Христово Воскресение.

В великую пятницу вечером Штефан отстоял в Бае службу погребения плащаницы. По христианскому обычаю постился он весь день, — лишь к заходу солнца отведал глоток воды.

Преклонив колени под крестом над входом в храм, князь, окруженный верными слугами, смиренно поблагодарил за дарованную победу. Священнослужители благословили его с поклоном, — что было для народа новым знамением. Той же ночью полетели по селам Верхней Молдавии проворные гонцы, оповещая людей и зовя их именем предсказанного обновления под руку нового господаря.

В субботу поутру конные полки, предводительствуемые гетманом[75], заняли Сучаву. Горожане, во главе с митрополитом Феоктистом и иными старыми боярами, встретили князя крестным ходом на Поле Справедливости, в месте древних судилищ; народу собралось — не протолкаться. Стоял погожий весенний день, давно сужденный божьим промыслом. Сучавские колокола благовестили о нем в отдалении. Княжеский поезд примчался в сверкании ратного убранства и стал пред многолюдием. Все спешились. Один лишь князь остался сидеть на коне. Пронзительно, сурово глядел он на людей; сразу стало тихо.

— Пусть народ скажет, — твердо проговорил он, — волит ли меня господарем. Я пришел в отнину и дедину Богдана и Александра-Воеводы.

Высокопреосвященный владыка Феоктист, облаченный в ризах, и клир, сопровождавший его, низко поклонились князю.

Народ, тут же признав господаря, радостно зашумел, как было исстари заведено при воцарении новой власти.

По знаку Штефана телохранители сели на коней и оттеснили толпу, а господарь спешился и подошел к владыке Феоктисту. Митрополит помазал его мирром и возложил на него венец.

Бояре, столпившиеся около, закричали:

— Здравствуй, преславный господарь, на многая лета!

— Я пришел водворить порядок в Молдавском господарстве, — отвечал Воевода.

И пошли гулять, что волна в половодье, слова князя из уст в уста.

Подъехали возы для клира. Князь сел на коня и позвал народ на службу светлого Христова Воскресения в полночь, когда он собирался клятвенно обещать прощение беглецам и правый суд всем жителям господарства. Ибо со второго дня начиналось обновление Молдавской земли.

Так и случилось. Господарь явился пред народом в пышном уборе, окруженный только что составленным двором. Сановные бояре были на своих местах, воины стояли стеной у святого храма митрополии, соблюдая величайший порядок. Вместе с князем стоял службу старый Маноил, бывший пыркэлаб, Добру-логофэт, Козма Шандру и Оанэ Джуля, Петре Поня и Костя Орэш, Илие Модруз и Мику Краю, Крецу, Оцел и другие большие и малые бояре, затеплившие свечи свои от свечи господаря, когда свершилось полночное таинство воскресения.

— Христос воскресе, братья, — обратился к дворянам своим Штефан-Воевода.

Многие поверили в него и не ошиблись. Один владыка Феоктист, умудренный старец, за 25 лет помазавший мирром столько голов и отпустивший грехи бренным останкам стольких князей, был вправе усомниться в завтрашнем дне. И все же сердцу порою больше доступно нежели мудрости; и истину прежде всего постигает тот, кто верит в нее.

В сомнении пребывал не только владыка Феоктист; недоброе замышляли не одни бояре, подавшиеся с Ароном за рубеж — Миху-логофэт, отвезший дань в Белград султану Магомету, паны Станчул, Дума Брэеску, Костя Дан и им же подобные. Готовы к смуте были не одни рэзеши, любители свар да ратной потехи. Во всей земле молдавской царило мятежное безначалие, словно только что вышла она из потоков той лучезарной весны. Несколько часов всего потребовалось Штефану, чтобы одолеть убийцу отца. А с молдаванами война тянулась месяцы и годы, пока не кончил он с державным нестроением.

Поначалу князь осмотрелся, взвесил каждого по его достоинствам. Затем выказал разумное мягкосердие, простив бояр-беглецов, пожелавших вернуться на родину. Разумно было теперь, при новых порядках, забыть о том, кому кто ранее служил: всем надлежало порадеть отечеству.

— Ибо время теперь лихое, — говорил князь. — Хотинская и Килийская крепости, оставленные нам Александром Старым, достались чужеземцам: одна — ляхам, другая — уграм. В пределы Молдавии вольно вступать кому не лень: на больших торговых путях шалят грабители; родня меж собою рубится — вотчины делит, — и некому рассудить ее; двуногие волки из-за Днестра терзают стада наши; пруды заболачиваются, мельницы ветшают; служители святых обителей вконец оборвались — в рубищах служат.

— Все должно перемениться, — порешил господарь. — Рука наша защитит достойных. Она же сразит мечом лиходеев.

Господаревы конники обшарили польский рубеж на Черемуше, доискиваясь следов Петру Арона. Сведав, что беглец скрывается тут же в Каменецкой крепости, крикнули страже за рекой — пусть-де знает его величество король, что гость у него опасный. Штефан же, выехав из Сучавы для устроения державных дел, остановился прежде всего под крепостью Хотином и долго глядел на нее. И повелел он зарыть в том месте, где стоял, стрелу — в знак того, что он сюда еще вернется. Затем побывал в Сороках и Белгороде Днестровском и поставил крепкую стражу вдоль всего гужевого тракта львовских купцов. Через сих честных и достойных львовчан передал господарь всемилостивейшему королю Казимиру послание дружбы, как было исстари заведено меж Польшей и Молдавией. При этом испросил он у короля свидетельства ответной дружбы. А таким свидетельством могло быть лишь изгнание братоубийцы Петру Арона, погубителя молдавского господаря и друга короля.

Затем обследовал он мытные заставы на Семиградском рубеже до реки Тротуш; посетил господарские вотчинные города; в Яссах, Васлуе и Бырладе чинил суд. Повсюду показывался в окружении бояр с верной ратью. Весь двор был на добрых конях, в крепких доспехах.

Повсюду учреждал он высшие чиновные должности и ополчение, жаловал землей, льготами и денежным окладом. Не в пышном одеянии узнала его страна, а в трудах неустанных. Челобитчики преклоняли по заре колени у господарева крыльца, знали — ждать придется недолго. Ответчики скоро поняли, как надо себя вести, чтобы спасти свои головы. Разбойников на кол не сажали, шкуру с них не сдирали, — на то потребовалось бы много времени. Кого не вздергивали ратники на краю дубрав, тех гнали под рэзешской стражей на соляные копи.

Так он без устали трудился, пока не назначил повсюду своих войсковых капитанов и пыркэлабов над крепостями, пока не учредил почтовую гоньбу и нарочных по всем дорогам. Он останавливался по святым обителям, наделяя их угодиями; поклонившись гробам усопших князей Мушатского рода, назначил им поминальные службы. Пожелал увидеть повсюду на пути следования крепкие запруды и мельницы в ходу. Познакомился с ремеслами в городах. Послал дружеские грамоты торговым людям и кузнецким мастерам Брашова, отписывая, какое сукно угодно ему для служилых людей, какого веса быть мечам и копьям, потребным господарю.

И пожаловал он боярина Добрул великим логофэтом и древним — от Александра-Воеводы Старого — знаком достоинства отметил его: ожерельником на золотой цепи; отдал ему в кормление Белгородскую крепость и город Черновицы.

Ворниками укрепил дядю своего Влайку и боярина Гояна, и знаком достоинства дал позолоченный посох.

Сучавскому гетману и портару[76] Томе Кынде вверил полки. Постельничьему Краснишу отдал под власть дворцовую челядь и порубежные конные дружины. Спатарами-меченосцами, носителями знаков княжеской власти, пожаловал бояр Албу и Сакыза. Первым чашником был боярин Тоадер; однако трудиться поначалу пришлось ему немного. Так расписал он бояр в дворовые чины — чему свидетельствуют древние жалованные грамоты. Помимо чиновных бояр в господаревой раде сидели именитые вельможи того времени — Маноил, Ходко Штибор, Мику Краю и другие, — владевшие обширными вотчинами, многими селами и поставлявшие Штефану немало ратников.

С тем же тщанием отобрал князь и малых — второй и третьей статьи — бояр и дворовых челядинцев.

В Сучаве держал он десять капитанов над сейманами[77], оберегавшими поочередно стены крепости. У каждого было под началом по сто воинов на добром жалованьи.

Четыре капитана-немца имели под рукой по 1000 наемных панцирщиков — тяжелое войско господаря.

И было у него еще четыре тысячи легкой казацкой конницы с четырьмя есаулами.

В волостях держал он на жалованьи 21 предводителя конных полков. Там же князь назначил 22 капитана пешего войска и сотников, предводительствовавших в ратное время отрядами хуторян. Надо всеми рэзешами Штефан поставил начальников, повелев им служить на заставах, торговых путях и у бродов, промышлять и казнить злодеев. Среди рэзешей и подобрал себе князь наилучших ратников для тех 36 войн, которые вел он.

На дорогах ко всем крепостям и заставам учредил он быстрых гонцов, дабы вести от чиновных людей доходили до него в любой час дня и ночи. Для большей скорости основал почтовые ямы, где дожидались нарочных оседланные кони.

И учредил он маяки на путях набегов, и передачу вестей трубачами на холмах, дабы ведали капитаны и служивые бояре о случившемся и о повелениях, идущих из стольной Сучавы. Одних служителей научил палить луга и отравлять колодцы на пути врагов в Нижней Молдавии. Других — ломать мосты и заваливать горные проходы перед войском ляхов или угров.

Сам же князь основался на второе лето княжения в нямецком монастыре, построенном прадедом Петру-Воеводой; оттуда часто наезжал он в крепость над Озаной-рекой[78], следил, как она отстраивается. Там возводились хоромы и домовая церковь. Бойницы и вторая стена были укреплены, мост и зубчатая решетка подвешены на тяжелых цепях. По окончании работ передал князь крепостцу на попечение нямецких охотников и их капитана. Поставил новым пыркэлабом Исаию. И накрепко установил такой порядок, дабы в ратное время там было прибежище княгиням и княжеским детям. А тем охотникам, что жили в селе за Озаной, велено было снабжать господареву кухню дичью и рыбой.

Тем же летом встречал воевода меж нямецкой крепостцей и монастырем, в месте, именуемом Браниште, родительницу свою княгиню Олтю, ныне монахиню Марию, явившуюся на праздник святых апостолов поклониться гробу убиенного мужа Богдана-Воеводы. Благочестивая инокиня привезла с собою светлокудрого внученка Алексэндрела, сына Штефана. Спешившись и облобызав руку матери, господарь обнял сына и устремил сквозь слезы взор в далекую полуденную сторону, где некогда похоронил он первую свою любовь.

Затем вернулся к державным делам, и вновь предстал перед страной в трудах неустанных, пока не свершил всего, что надлежало свершить. В лето 1459, как только отшумели вешние потоки, вышло повеление казацким есаулам закрыть дороги в Ляхию. Конные отряды переправились через Черемуш. Часть из них повернула к Каменцу, где скрывался беглец Петру Арон. Польские порубежные капитаны успели только подивиться такому враждебному поступку. Нашлись, однако, люди острые на язык, и разъяснили тут же, что молдавский господарь два года дожидается первого свидетельства дружбы от своих соседей, а его все не видать. Петру Арон, братоубивец и погубитель господаря, получает прибежище и кормление у светлейшего короля, и прибежище это находится под самым молдавским рубежом в Каменце. Пусть скажут честные львовские и генуэзские торговые люди, была ли им за последние годы поруха в молдавской земле; докучал ли им служивый, отбирал ли боярин товары силком; поступали ли заставы и мытники не по чести, слышали ли купцы бранного слова против светлейшего короля Казимира? Полагалось бы и соседям устанавливать такие добрые порядки. Когда же польский король занят делами на других рубежах и войной с крестоносцами в Пруссии, то за Черемушем наведет порядок меч господаря Штефана. Простому люду тревожиться нечего. Опасность грозит лишь князю-беглецу, да тем боярам, какие заодно с ним. Так оно и случилось. Молдавские конники прорвались разными путями к Каменцу; Петру Арону пришлось бежать ночной порой с малой свитой вглубь страны к крепости Шмотрич. Больше всего пострадало Покутье, многие православные хлеборобы поднялись и перешли со всем скарбом под руку нового господаря, ибо в Молдавии объявлены были великие льготы.

— Штефан-Воевода, — говорили военачальники, — наказал нам воротиться сюда к Иванову дню, когда поспевают хлеба, если не одумаются до той поры вельможные паны.

Порубежные магнаты зашевелились, поддержали Штефана. Дошли до вельмож республики и купеческие голоса. Так что, вскоре после этого, в начале апреля, прибыли в Оверкелэуцы послы с докончальными грамотами.

Как водится в посольских делах — разговоров было немало. И Штефан стал дожидаться исполнения главной своей просьбы. Когда же солнце поднялось к солнцевороту следующего года и, вступив в зодию Рака, отметило, что обещания нарушены, есаулы повели опять казаков через Черемуш.

Сам же господарь пошел с другими полками на Хотин и стал на той высоте, где была зарыта стрела. Господарский посланец погнал коня к воротам крепости и, постучав в них булавой, передал его слова:

— Его светлость господарь Штефан повелевает вам покориться, ибо крепость сия — исконное Молдавское владение.

Больше всего понравились эти слова тем самым рэзешам из Нижней Молдавии, что плели осенью на сходах небылицы. И усмехнулись они в подстриженные усы.

Тут же вышло повеление запереть выходы из крепости и стрелять в любого горожанина либо воина, который выйдет за припасами, дровами, либо на реку за рыбой. Кто не повинится до утра следующего понедельника, тот изведает гнев господаря, ибо полки его готовы карать и копьем и мечом.

И вскоре взвилось на большой башне Хотинской крепости знамя с изображением турьей головы; а пыркэлабами были поставлены их милости бояре Влайку и Гоян.

В этот час Молдавия поняла, что у державного кормила стоит крепкая сила, и вместе с нею правит мудрость.

В лето 58-е торговые люди принесли с севера удивительную весть о кончине угрского короля Владислава, сраженного смертью на собственной свадьбе. С простолюдинами такое не случается. Для Венгрии то был небесный знак, указывавший, что чаша весов державной власти склонилась в пользу пятнадцатилетнего сына Яноша Корвина. Свадебный пир превратился тут же в пир кровавый, ибо многие магнаты не приняли Матвея; светлейший кесарь Фридрих, соскучившись в немецком царстве, возжаждал тоже угрского престола. Лишь по прошествии трех лет, после многих усобиц и мятежей, удалось Матвею крепко сесть на престол — силой одних магнатов и мудростью других. Он был горячим и надменным юношей. При всех высоких помыслах, он все же не забывал подсчитывать своих противников, дабы в свое время оплатить им за все надлежащим металлом. Среди них числил он семиградских саксов, сторонников немецкого кесаря, и Штефана, заметившего как-то, что власть державная — не лакомство для малолетних, не игрушка, чтоб они ее ломали.

Под нажимом молдавской рати, тревожившей польские рубежи, мудрый король Казимир послал в 1462 году своих панов для мирного докончания и возобновления вассальной клятвы, учрежденной Александром Добрым. За письменным обязательством должен был последовать сам обряд присяги, только попозже, когда король сочтет возможным оставить непрочные северные и западные рубежи, а Штефану позволят отлучиться невзгоды той поры. Ибо снова надвигались с юга рати султана Магомета. Поставив свои подписи и вислые печати на пергаменте, первосвятитель Феоктист с боярами и королевские послы и паны облобызались и поздравили друг друга с замирением двух христианских народов. При всем том, молдавские дворяне улыбнувшись, грешным делом, заметили промеж себя, что милостивому пану Музило де Бучачи и Станиславу, галицкому воеводе, и прочим шляхтичам пришлось пожаловать для докончания[79] в стольную Сучаву, да и то лишь тогда, когда Петру Арона не стало в Польше.

Почти все сбежавшие бояре, повинившись господарю, вернулись на родину. А Петру Арон, одинокий, еще более ожесточившийся, стал искать другого пристанища, тоже близ рубежей Молдавии. Он испросил поддержки у семиградских бояр и воеводы Севастиана де Рогзон.

Сведав, что братоубивец нашел приют в секлерской земле, Штефан-Воевода отрядил тотчас своих людей к тамошним боярам упредить насчет беглеца; других гонцов направил он к приятелям своим брашовским купцам, прося их вразумить секлеров; ибо место, где находится Арон, проклято от бога, и тем, кто пригревает беглеца, грозит беда. Когда гонцы вернулись с Тротуша с известием, что Арон стоит на прежнем месте, Штефан повелел капитанам конницы, воевавшей Лехию, ополчиться. Наемное войско и часть рэзешей-добытчиков[80] перешли горы по тропинкам и напали на секлерские земли, сея великое смятение.

— Такова оборотная сторона господаревой грамоты, — кричали бирючи. — Пусть знает всяк человек, будь то секлер, венгр или цыган: не быть меж нами дружбы, покуда в сих краях обитает Арон, убивец родителя Штефана-Воеводы.

Узнав об этой смуте, юный Матвей Корвин не очень закручинился об участи жителей Семиградия: среди них насчитывал он немало недругов, и мятежи против короны еще не утихли. Но, перелистывая памятную книжицу, он обнаружил среди должников Штефана и велел канцлеру отписать воеводе Севастиану де Рогзон следующее:

«Дошло до нас, что князь Петру Молдавский находится в твоей земле. И мы по важным причинам желаем видеть его при нашем дворе. Просим и повелеваем послать к нам оного Петру, из чего воспоследует для твоей милости выгода, а для него — немалая польза».

В те годы, когда султан Магомет, неудержимо следуя велению своей судьбы, готовил новый поход на запад, в третьем княжестве даков — Валахии — правил грозный Влад, сын Воеводы-Дьявола. Князь сей, прозванный Цепешем, был, несомненно, отважнейшим полководцем своего времени. Но демон беспокойства мутил его и снились ему кровавые сны. Затрудняемся сказать, в какой мере превосходил этот посланец гнева воителей той поры. Ибо дьявол то и дело стучал когтем в его висок, и глаза князя горели ненавистью к людям.

Король Матвей и его советники крепко надеялись на ратную доблесть Влада-Цепеша в войне, которую неверный со всей очевидностью готовил против европейцев. Дабы привлечь князя, Матвей надумал породниться с ним, отдав ему после победы в жены свою сестру. Подобные христианнейшие мысли, весьма угодные венецианцам и римскому папе, подкреплялись и прямым расчетом: нужно было удержать Килию, восточный амбар Венгрии, охраняемый угрскими пушками и добрыми ратниками под начальством королевских капитанов.

В Валахии, как и в Молдавии, было немало искателей престола. Влад-Воевода правил с 1456 года. Только успел он основаться в Дымбовицкой крепости[81], как в Бырсе[82] объявился другой скиталец, Владислав Дан, нашедший приют и кормление у жителей Брашова; третий, Влад-Монах, жил среди саксов[83] Сибиуской земли. В канун лихого 1462 года Влад-Цепеш, преследуя то одного, то другого соперника, счел себя вправе воевать земли, давшие им прибежище. Возглавив конные отряды, он приказал им сперва растоптать засеянные поля Бырсы, а затем спалить их; стада не гнали в Валахию через перевалы, а посекли на месте; словно собрались тут волки со всего света и, зарезав овец, оставили их гнить без надобности. Горящие села на холмах освещали ночные кутежи в долинах. Простершиеся ниц рабы были вознесены гораздо выше, чем сидят обычно люди, — на то в обозе были заготовлены колья с паленым острием. Правда, для детей имелись колья покороче. Для брашовских купцов и их служителей были уготованы более жестокие и долгие пытки. Люди того времени привыкли вообще к подобному искусству. И все же слава Влада Сажателя на кол дошла до персидского хана Узуна и Людовика XI, французского короля. Особенно король Людовик, носивший шляпку с ликами святых, мечтал, блаженно улыбаясь, о том полезном искусстве разрушения, которого достиг далекий дунайский князь. Ибо купцы короля, которых ему приходилось защищать от нападений собственных баронов, поведали, что на большом валашском шляхе, ведшем в Бузэу и Килийскую крепость, для мошны путника нет вернее места, чем порог подворья или просто пыль дороги. Злодеи-воры гнили на кольях, вниз головой, пронзенные насквозь до самой макушки. Оставшиеся в живых бегут от мошны, как крысы от крысоловок.

Валашский воевода обрел княжение по милости султана Магомета, приславшего полки неверных из самого Стамбула и придунайских крепостей. Но, воцарившись на престол, он сразу обратился к христианскому венгерскому королю и возобновил старинную вассальную зависимость. После смерти Владислава он нашел поддержку у Матвея. Война с язычником назревала: первый удар угрожал Венгрии, а Валахия и вовсе была на самом пороге нашествия. А посему между Будой, Тырговиште[84] и Дымбовицкой крепостью то и дело скакали гонцы с грамотами, содержащими призывы, советы и посулы. Несмотря на жалобы саксов, разбой, чинимый Цепешом в Семиградие, оставался незамеченным. Крепкая рука, опустошившая загорье, должна была служить противу общего врага.

В лето 1461 валашский князь прекратил выплату дани туркам золотом и детьми[85]. Магомет улыбнулся, зная, что еще до него о том проведал веницейский посол синьор Балби, получивший специальным курьером весть от посла в Буде, синьора Томасси.

— Отписать видинскому паше, — распорядился падишах, поводя острым носом в сторону тайных служителей и греческих дьяков. — Пусть отправляется к гяуру да сведает, в чем дело. Коль он на самом деле занемог, пусть привезут его сюда, мы исцелим его. И пусть слуга наш Юнис-бей Катаболинос отвезет немедля сию грамоту да шепнет на ушко Кара-Ифлак-бею[86], что нет иного мудрого решения, как быть под нашею рукой. Ибо милость наша — что вешнее дыханье ветерка, а гнев — смерчу подобен. Пускай не слушает он венгров, папистов да купцов, тогда заживет припеваючи.

Отуреченный грек Юнис-бей поскакал в окружении султанских служителей к Видинской крепости. Представ перед Хамзой-пашой, он с почтительным поклоном протянул ему на ладонях высочайшую грамоту. Хамза-паша послал сейчас же весть спагийскому[87] аге: точить сабли и седлать коней.

Катаболинос поспешил дальше за Дунай и, застав Влада-Воеводу в стольном городе, шепнул ему на ушко разумнейший совет султана. Тем самым он доказывал князю, что, хотя волею судеб вынужден носить тюрбан, он — верный брат ему. Влад-Воевода оглядел его большими печальными глазами и, горестно вздохнув, улыбнулся.

— Не соблаговолит ли господарь встретиться с Хамзой-пашой? Обменяться бы словами дружбы и договориться бы о сроках выплаты дани…

Конечно, господарь готов встретиться с Хамзой-пашой. За добрыми советами следует добрая дружба. Если тем самым возможно унять гнев наипреславнейшего падишаха, тени Аллаха на земле, то Влад-Воевода пойдет на эту встречу, не опасаясь хитрости или засады.

Юнис-бей Катаболинос, ухмыляясь в бороду, сопровождал его. Хамзу-пашу он тайно известил не обнаруживать всей ратной силы, ибо злодей не ведает заботы. Но на пути к городу Джурджу, в час, назначенный для встречи, налетели, словно коршуны, ратники Цепеша. Сперва они схватили султановых посланцев, затем окружили и полонили видинских спагиев. Пленных повели к Тырговиште. В просторном поле цепешские мастера потрудились над ними, проткнув всех до последнего кольями сквозь шаровары и подняв затем высоко над землей.

— Добротная работа, — кивнул князь, тоскливо разглядывая казненных, — только его светлость Хамзу надобно снять и поднять на более высокий кол, как подобает старшему по чину.

Не сразу дошли до Стамбула валашские вести: для плохих вестников немые служители Сераля держали наготове шелковые шнурки. И лишь когда зима воздвигла ледяные мосты через Дунай, заторопились к Стамбулу фракийские гонцы, словно нес их на крыльях ужаса полночный ветер.

Оказывается, Кара Ифлак-бей перешел Дунай со своими подмастерьями по кровавому ремеслу и захватил один за другим правобережные города от Чатала до Никополя. Прорвавшись в крепости, он вспарывал животы агам и сердарам[88]; затем прошел огнем и мечом все села подряд. Командиры вели счет сожженным домам и отрубленным головам. Так что вскоре Цепеш смог отправить королю Матвею подробный счет за подписью и печатями: 23 809 голов были сложены в кучу и сосчитаны при нем. Что до других 884 подданных проклятого Махмета, князь клятвенно уверял, что они сгорели в домах. В итоге получается 24 693 убитых.

Синьор Томасси, спеша порадовать сенаторов Республики, отослал в Венецию копию описи. И приписал, что Влад просит срочной помощи у венгерского короля, ибо в ответ на подобный вызов весной неминуемо последует турецкое нашествие. Он же против несметной лавины османов может выставить не более двадцати тысяч настоящих воинов. Конечно, насколько возможно, король поможет валашскому господарю, однако у него у самого немало трудностей и осложнений. Впрочем, главнейший пункт его стратегии теперь осуществлен: Магомет обрушится на Валахию, а не на Венгрию. Пусть же сами мудрые сенаторы и благородный дож решают, как им быть при данных обстоятельствах: послать ли денежную помощь, либо ограничиться дипломатическими акциями. Во всяком случае воевода полон решимости сражаться со всей силой отчаяния, — иного выхода у него нет.

По ратному обычаю Блистательной Порты[89], войска покинули свои стоянки на третий день после Егорья вешнего в лето 1462 года. День спустя в Стамбуле янычарские отряды доели свой последний бараний плов; аги подняли бунчуки, и трубачи возвестили, что падишах вышел из Сераля на горе западному миру, на страх его властителям.

Военные корабли и суда с припасами пересекли Черное море и, войдя в устье Дуная, поднялись до впадения реки Моравы. Сухопутные войска следовали от стана к стану; всепресветлейший падишах ехал в окружении янычарских отрядов; впереди шла легкая конница — спагии; войска других родов, каждое со своим оружием — сулицами, луками, саблями иль пищалями — шли разными путями, а за ними тянулись тысячи подвод с припасами и харчем — и толпы грузчиков и дорожных рабочих; повсюду скакали на низкорослых и быстрых конях следившие за порядком чауши с боздыханами[90] наготове. Ливийские гонцы спешили разносить султанские грамоты, исписанные кудрявым почерком ичогланов. Сто тысяч ратников вел Магомет в Кара-Ифлакию: покарав Цепеша-Воеводу за небывалую дерзость, он собирался двинуть войско дальше. А при шатре своем держал он нового властителя валашской райи[91], юного и красивого друга своего Раду Басараба, брата господаря Влада.

К концу первой недели июня войска перешли Дунай на челнах и плавучих мостах. Спагии повторили путь через Делиорман[92]. Гонцы, прибывавшие в стан падишаха, доносили, что вся Дунайская долина опустела, жители по стародавнему обычаю отступили в леса и горы со всем своим скарбом.

Первой целью похода была крепость на Дымбовице, а затем город Тырговиште. Нужно было поставить в стране нового князя, а жителей призвать к послушанию: пусть только отдадут в руки слуг всемилостивейшего падишаха бея — Сажателя на кол и его подмастерьев. Однако стоянки следовали одна за другой, а о Цепеше и его рати не было ни слуху, никаких вестей. Путь был труден, белесое засушливое небо дышало нещадным зноем; кони вскоре ослабели, начался падеж, лишь с сумерками наступало оживление, когда все делали привал и, отгородившись возами, отправляли по призыву ходжей вечерний намаз. Тогда звезды роняли росу. Люди жадно поглощали ужин и тут же засыпали под стражей. Лишь беспокойные верблюды ревели на луну.

Однажды в такую ночь в пустыне, окружавшей янычарский стан, показались цепешевы мастера. Шатер султана стоял среди янычар. Внезапно глубь земли и устрашающая тьма разразились диким воинственным воем. Волки в человеческом обличье пробрались с саблями в зубах, через ряды скрепленных возов, сквозь тын скрещенных сулиц и, ударив в двадцати местах одновременно, вызвали тот самый животный ужас, который называют паникой. Подмастерья воеводы трудились крепко, спеша пробиться к середине круга, где должен был стоять высокий шелковый шатер султана; турецкие же ратники, обезумев от ужаса, резали друг друга.

Султанская стража забила тревогу. Магомет повелел выстроить воинов четырехугольником и опустить сулицы. Трубачи трубили, добиваясь тишины. Воинов усмиряли саблями и железными палицами. Валашские волки ловко секли турок, покуда тревога в таборе не улеглась. Но вихрь безумья перекинулся дальше: верблюды и кони, разломав коновязи, стали топтать смешавшихся воинов. Когда на востоке, над далеким Царьградом, забрезжил рассвет, вышло повеление рабочим собрать убитых и увечных и зарезать для кухонь поврежденный скот.

Конные отряды вышли в поле на поиски ночных гостей. Вокруг простирались все те же горелые луга и поля; леса молчали, в сторону гор лежала пустыня. То была жестокая война древних скифов, которую пришлось изведать еще в древнюю пору другим покорителям народов[93].

И снова двинулись войска в неведомые дали, спеша добраться до указанных городов. Кое-где беи рубили местных плугарей, добивая их, словно зверей, из лесных берлог. Дни были томительны, солнце палило сильнее, чем на счастливых берегах Пропонтиды[94]. А ночи становились все тревожнее из-за таившихся призраков и людей.

Оправдались расчеты мудрых советников Матвея-короля. Бессилен гнев великого султана, тщетна отвага оттоманских войск, в ту пору — лучших в мире. Это была не война между обычными войсками, а поединок с тенью.

Раду Басараб-Воевода получил в шатре всепресветлейшего султана фирман[95] на княжение. Тех подлых валахов, которых удалось переловить, повергли в прах к ногам султана: пусть лицезреют в страхе грозное чело его; но для прорыва через Семиградские перевалы уже не доставало сил. Воинственный пыл турецких армий был заметно охлажден. В начале июля Эль-Фаттых уже спешивался в Адрианополе. По заведенному обычаю, повсюду трубили о победном завершении похода; а остатки войск стекали вместе с горными водами к Дунаю. Только морские суда продолжали обстреливать из бомбард Килийскую крепость, где стоял в осаде королевский гарнизон. Это была действительно важная крепость, взятие ее возместило бы все убытки.

Все это время, покуда велась изнурительная июньская кампания 1462 года, Штефан стоял со своим войском на рубеже. Пытать изменчивое счастье он не мог: и сам недолго княжил, и войско было слишком молодое. Приходилось дожидаться часа, когда порядки, учрежденные им, дадут свои плоды. Ратная доблесть Цепеша и валашских войск обеспечили Молдавии эту передышку, отдалив от ее рубежей лавину, которая в будущем неминуемо докатится и до нее. В каждом деле есть свой глубокий смысл: события 1462 года показали, что Владу-Воеводе пришлось уповать лишь на самого себя. Он, Штефан, тоже не может положиться на скороспелую дружбу короля Казимира.

Для Штефана, с его трезвым умом, поступки Влада имели преходящее значение. В сущности — это было безумием. Войско, подобное турецкому, можно одолеть лишь с помощью такого же войска, — значит, нужно долго и тщательно готовиться. Ратная доблесть ополчения могла принести лишь непрочную победу; а ход событий показывал, что нужно год за годом побеждать врага; такое под силу только строевому войску, как явствует из самого турецкого примера.

Итак, когда затихнет буря и войско Эль-Фаттыха поворотит к Дунаю, не следует ни радоваться, ни печалиться, а упорно довершать задуманное дело. Прежде всего нужно добиться, чтобы валашский господарь послушен был ему, а не другим, дабы тем самым отодвинуть опасное соседство нечестивца как можно дальше. По всему видать, однако, что не Влад является тем другом и братом, который ему нужен в соседнем господарстве. Болезненная суетливость и опрометчивость томят его, словно хворь в крови.

Храбрый он воитель — но сумасброден и опасен. Правда, Цепеш помог ему отвоевать отчий престол. Господь рассудит, мог ли он из-за приязни давней забыть о благе христиан и Молдавии. Долг его, защитника веры, велит совсем другое: укреплять как можно больше христову рать.

Вот почему не допустил он Влада-Воеводу к себе, не подал ратной помощи, а направил к семиградским рубежам. Сам же не медля осадил Килийскую крепость и повелел королевскому начальнику оставить ее, ибо Килия — исконное владение Молдавии и ее князя.

Турецкие пушки продолжали обстрел с Дуная.

Венгерский комендант ответил как храбрец, с той дерзостью, которая — он знал — была по вкусу королю Матвею: он забросал каменными ядрами и турецкие галеры на Дунае, и молдавские полки.

Сучавский воевода мог покуда только заявить о своих правах на Килию. Взять крепость не хватало сил; оставалось зарыть стрелу, как под Хотином, и воротиться сюда позднее. 22 июня, стоя близ крепостной стены во время осады, Штефан был ранен в ногу. Всю жизнь, не заживая, ныла эта рана: возможно, то был знак, что кривда искупается в страданиях; а может быть, напоминание о том, что удаются лишь искусно подготовленные предприятия.

Изгнанник Влад нашел убежище у венгров. С востока, терзая гордое сердце князя, долетала слава о его подвигах. И вдруг, то ли подчинившись внезапному порыву или печалясь о своей судьбе, а то и просто из чувства презрения к друзьям и недругам, направил он султану Магомету письмо такого содержания:

«О, пресветлейший владыка оттоманов. Я — Ион Влад, Кара-Ифлакский бей, раб твоего величества, молю коленопреклонно простить мне злодеяния мои против тебя и царства твоего. Окажи великую милость и дозволь направить к тебе послов моих. Семиградие и Венгерское королевство ведомы мне, как мои пять пальцев. А будет твоему величеству угодно, так я бы мог — вымаливая грехи мои — отдать тебе под руку Семиградие; после чего ты легко одолеешь всю Угрскую землю. Послы мои сказали бы тебе поболе, а я всю жизнь буду тебе верным слугой и рабом и молю господа о продлении жизни твоего величества на многие лета».

Гонца, везущего грамоты к султану и к визирю, перехватили и обыскали, по наущению мудрых королевских советников, служители Матвея Корвина. Вероломство Влада-Цепеша казалось всем очевидным, Матвей распорядился заключить вассала в темницу. Горько усмехнулся Цепеш и спросил своих судей, за что сия немилость: за ратные дела на пользу короля и угрской державы, либо за пустые слова, отписанные им султану.

— Ты слукавил против его величества, — отвечали судьи.

Влад-Воевода окинул их проницательным взором. Он знал: со временем, покуда он будет томиться в Вышеградском заточении, венгры поймут, что место его не в темнице, а на валашском престоле; что и подтвердилось полностью впоследствии.

Бейлербеи Фракии поставили на княжение Раду Басараба Красивого и для охранения новой власти усилили гарнизоны в Видине и Джурджу; затем исполнили и главное повеление своего господина: осадили Килийскую крепость и принудили венгерский гарнизон сложить оружие и сдаться.

По заведенному порядку, дунайские гонцы примчались тут же с этой вестью в Сучаву. Господарь вскрыл грамоту наместника Нижней Молдавии, приказал пану Добру-логофэту прочесть ее и выслушал спокойно, не обнаруживая гнева.

— Уповаю, бояре, что божьим промыслом я не умру, ни завтра и ни через год, — проговорил Штефан. — Успеем порешить, как быть нам в этом деле. Покуда же прошу вас отобедать за моим столом в день тезоименитства моего, под покровительством святого архипастыря Штефана, заступника нашего. Но, вкушая яства и питья, не забывайте славить господа и помните, что собрались мы вершить державные дела. Только черный люд бездумно насыщается. Нам же думать надлежит о государственном строении и справедливости. Покуда нечестивый падишах и король повели свои рати к другим рубежам — один в Вавилонию, другой в Богемию — должны мы привести себе княгиню, коею изволили избрать вы Молдове и господарю ее и того ради пусть отправляется сразу после Крещения посольство в Киев и, явившись пред князя Симеона, принимает его сестру Евдокию с ее подружками и русскими боярами. Свадьбе же быть по древнему обычаю в зимний мясоед. До венчального обряда о невесте позаботятся отец Феоктист и матушка наша княгиня Мария. А вотчина пусть веселится вволю. В свое время поступим мы с Килийской крепостью как подобает.

Но это время настало лишь по прошествии трех лет, Молдавские лазутчики то и дело обшаривали секлерские земли, где некогда жил беглец Петру Арон; те же лазутчики отвозили грамоты в Брашов, призывая честного шолтуза и честных пыргарей[96] замолвить слово перед королем Матвеем, уговорить его отринуть от себя злодея. Настало время учинить мир между Молдавией и его светлостью королем; негоже быть раздору меж братьями во Христе, когда турецкая лавина вот-вот готова хлынуть снова.

Но в памятной книжице должников Матвея было занесено имя Штефана. Поэтому он только загадочно усмехался, слушая увещевания купцов, и продолжал держать при себе Петру Арона.

Его величество король Матвей еще только собирался отрядить по весне искуснейших немецких пушкарей с лучшими пушками, дабы осадить и вернуть короне крепость в устье Дуная, а Штефан-Воевода уже скакал в Нижнюю Молдавию. Была глубокая зима. Дунай покрылся льдом. В семи равнинных волостях Молдавии поднималась рать. По накатанным дорогам под ясным, изумрудным куполом неба возили пушки на санях. В ночь на 24 января зажглись внезапно факелы в молдавском войске, обложившем крепость, и бирюч огласил повеление молдавского князя.

В это же время из Сучавы выезжали послы с печальной вестью об усыплении княгини Евдокии. Конники пришли в стан господаря 25 пополудни. Крепость уже сдалась. Штефан распоряжался полоном и готовился к торжественному входу в Килию. У ног его, на льду, лежал большой ключ от ворот. Сам князь сидел на льдине, покрытой шелковой подушкой, той самой, на которой седовласый старшина цеха каменщиков подал ему ключ от крепости. Ныла раненая нога. По повелению господаря дьяк, согнувшись тут же, писал на собственных коленях грамоту о назначении наместниками в Килийской крепости пыркэлабов Буфти и Исаии Нямецкого.

Когда гонцы, скорбно повернув оружье к земле и обнажив головы, с поклоном протянули господарю грамоту первосвятителя Феоктиста, Штефан остановился на мгновение и взглянул на них. Не распечатав ее, он снова обратился к дьяку. Затем распорядился о вступлении в Килию и потребовал коня. На башне развевалось знамя с турьей головой.

Стыло зимнее безмолвие. Воины, обнажив головы, стояли молча у подножия стен. Одни следили за опечаленным лицом господаря, другие — из речистых рэзешей Нижней Молдавии — не смогли удержаться, чтобы грешным делом не шепнуть друг дружке кое-какие неподходящие слова. Они были правы: при всей печали этого часа, взятие Килии было для Штефана немалой радостью. А стихи, которые, ликуя, шептали про себя эти рэзеши, были волею судеб созвучны совершившимся делам. И сразу их узнали люди и стали передавать повсюду из уст в уста. Услышал их от отроков-служителей и Штефан, когда весной сидел один во внутреннем покое Сучавского замка. Услышал и изволил улыбнуться:

В лето 1467 молодой двадцатипятилетний король слыл красивейшим и отважнейшим мужем своего времени. В парче и шелках, тело его после плясок пышного двора дышало благовонием. Когда же король изволил отправляться на ратный подвиг, доспехи придавали ему вид грозный и величественный. Подпись его изумляла писцов. Кто бы осмелился открыть в нем недостатки? Ложь его — прием дипломатический. Спесь — неотъемлемый придаток сана; острое словцо его повторяется тут же повсюду; пускай король и не изрек его — историки спешат увековечить августейшее остроумие. В стрельбе из лука, на соколиной охоте он не знает равных. За трапезой все жадно следят, как он двумя пальцами берет с золотого блюда жаркое, как осушает большой кубок токайского, — и подражают ему. Изящество, с которым он моется водой изо рта или пригоршней, в меру обливая при этом сановников, почитается добродетелью, приличествующей христианину.

Кто смеет облыжно говорить, что подобный человек ведет свой род от валашских горцев? Во-первых, матушка его — знатнейшей крови, а во-вторых, отец — княжий отпрыск. Чем нужней была эта легенда, тем она казалась правдивей. Да и сама стать и повадки венценосца свидетельствовали о высоком его происхождении. И прежде всего великодушие, доступное лишь одному сословию, и гордая спесь, которую только оно могло так изящно проявлять.

Любимец его святейшества, сердечный друг Венеции, победитель тестя, вероотступника Подебрада[97], короля богемского, он сулил миру такие же победы над измаильтянами, какие некогда одерживал Янош-Воевода.

Он был самым пылким и многообещающим венценосцем. Однако по верному старинному изречению, никто в своей земле пророком не бывает: именно родная земля, Семиградие, не признала Матвея королем. Противясь войску, возмущаясь тяжкой податью, оно устами князей и вельмож своих добивалось прежней вольности. Бенедикт Рот от имени саксонских купцов и графы Санкт-Георг и Зипс именем дворян Семиградия, покорившихся кесарю, отослали назад и грамоты Матвея, и его сановников. Скудные и беззаступные людишки, обремененные нуждой, сжигали замки короля и повергали в грязь гербы и штандарты короны.

Но Матвей-король умел смирять и карать непокорных. Летом того же года он вступил в Семиградие с конными латниками и пешими кольчужниками. И был с ним свирепейший кондотьер[98] Жискра, предводительствовавший легкими отрядами для грабежа, разора и поджогов. Король пресек мятеж, потопил в крови восставших. Хлеборобы пали ниц в дорожную пыль, купцы отсчитали требуемое золото, вельможи покорились, признав в каравшей их руке воистину монаршую десницу.

Августейший король достал свою памятную книжицу и сделал в ней необходимые пометки. Тут-то и заметил он нового должника, да повиновнее других. Сперва король нахмурился, затем, усмехнувшись, распорядился привести к нему изгнанника Петру Арона, давно ожидавшего зова. Наступил черед оказать ему милость и восстановить попранную справедливость. Теперь Штефан заплатит за все: за разорение секлерских земель, за мятежи на рубежах королевства, за присвоение Килии.

19 и 20 ноября королевское войско, усиленное новыми полками, пробилось через Ойтузский перевал, разметав заслоны на пути и отогнав Штефановы заставы. Впереди шли отряды храброго Жискры, позади — бомбарды и обозы. С горных вершин понеслись тревожные звуки бучумов. Жискра натравил разбойные свои дружины на села и города. Вечерами от пожаров багровело небо; на каждой новой стоянке король видел как уходило все дальше на север кровавое зарево.

В первых числах декабря он стоял уже в Романе, обдумывая со своими военачальниками захват Сучавы. О Штефане покуда не слышно было ничего. Кучки всадников, появлявшиеся тут и там на холмах, либо в Серетской пойме, а то и за Молдовой-рекой на горной тропе, улетучивались при первом угрожающем движении королевских полков. Поход покуда казался легким. Но у короля были мудрые полководцы, они с великим бережением обследовали дороги, на ночь прочно укрепляли стан. А Жискра, разбойничая в глубине вражеской земли, освещал сторожевым заставам дали.

Следуя государевым шляхом по левому берегу Молдовы, король Матвей сделал второй большой привал в Бае. От Романа до этого древнего города расстояние небольшое. Но зима посуровела, начались метели. Нужно было сыскать еще коней да быков для тяжелых бомбард и обозных телег. В поисках тяглового скота Жискровы воины обшаривали безлюдные деревни. Пришлось воротиться к Тротушу, к чангэям[99]. Покорившись королю, сии католики не получили сколько-нибудь заметной выгоды, а потому чангэев тоже не оказалось на месте. Попутно приходилось отбиваться от стремительных налетов рэзэшей в овчинных тулупах и больших шапках; налетев, они тут же кидались врассыпную. Там, где при проходе войск не все еще было сожжено, теперь лежала пустыня, остатки припасов были вывезены невесть куда. Преодолев заносы и буран, Жискровы люди вернулись ни с чем в стан Матвея-короля; одни безрадостные вести принесли они. К тому времени воротились и другие ратники, побывавшие за Серетом. Полоненные жители смело поведали королевским начальникам, что у господаря войска вдоволь, — об этом, дескать, тужить не приходится, а вот, когда покажется он со своими полками, никому знать не положено.

Когда же стали их хлестать по щекам и колоть тесаками, пленные хлеборобы признали, что господарь покажется вскорости. Только утихнет ветер, князь-батюшка грянет со всею своею силою.

Преодолевая напор бури, налетавшей с полночной стороны, королевская рать дошла в полном порядке до назначенной ей стоянки. Притомившиеся воины укрыли скот в хлевах и зимних загонах. Горожан выгнали в амбары, сами устроились в тепле. Выставили сторожевые дозоры в сторону гор и молдавских бродов. И спешно обнесли Баю возами, крепко связав их.

Вечер засинел в окнах.

Учтиво кланяясь, Жискра пригласил короля за стол.

— Ваше королевское величество, Сучава отстоит от Баи всего в 20 милях. Буран утихает. Завтра мои разведчики увидят стольный град.

Сладкой истомой сковало тело короля после ужина. Но он бодрился, отдавал приказания; дьяки со слов его писали грамоты, в которых он извещал о возвращении Петру Арона в Молдавию. В полночь буря снова разыгралась. Тут же пробудился и загудел весь лагерь. Словно всколебалась вся земля. Насупясь, король пожелал узнать немедля, что случилось.

Ответ последовал незамедлительно. Город был в осаде. Неприятель прорвал укрепления, поджег телеги. Сторожевые повсюду сняты одним ударом. По улицам скачут конники с копьями и факелами, поджигают дома и сеют смятение.

— Трубить в трубы, — распорядился король, — успокоить людей! К оружию! Изловить, сокрушить конников!

Но конных копейщиков уже и след простыл. Королевские полки, сгрудившиеся со своими начальниками на стоянках, оказались в кольце войск, отрезавших все пути и выходы.

Храбрейшие кинулись к королевскому дому защитить своего господина от смертельной опасности, впервые нависшей так близко над ним. Тогда-то Жискра и выказал свою беспримерную отвагу, а старые военачальники сумели вывести монарха сквозь сечу под прикрытием черной гвардии, славившейся своим мужеством и преданностью.

Королевское войско было рассеяно и посечено. До десяти тысяч наемников полегло в самой Бае и в горных теснинах от крестьянских топоров, стрел и сабель господаревой конницы. На второй и третий день продолжались стычки отдельных отрядов. Остатки войск, спеша к Ойтузскому перевалу, побросали бомбарды у слияния Молдовы с Серетом. Но у перевала дожидались крепкие заставы, дороги были завалены.

Король едва пробился нехоженными тропами; и вел его, под защитой отважных венгерских и марамурешских рыцарей, соплеменник, местный молдавский боярин. Этого самого боярина достал затем меч господарев и укоротил за скудный умишко, — как выразился при этом воевода Штефан. Сказывали молдаване, что Матвей Корвин был уязвлен тремя стрелами, и верным слугам пришлось-де нести его на еловой подстилке. Неуместно, однако, разглашать такое о венценосцах. Впрочем, августейший монарх, достигнув Семиградия, доказал, что раны телесные исцеляются легко зельем и волшбой, а вот другие исцеляются труднее. А посему всех виноватых — заводил и мятежников, а то и просто заподозренных в мятеже — спешно вздернули на виселицы и возвели на плаху. Монарший гнев постиг и самого изгнанника Арона. Попав в немилость, он был оставлен среди секлерских вельмож в комитате[100] Трей Скауне.

Весть о молдавских событиях дошла той же зимой до мудрого короля Казимира. Штефановы послы представили грамоты, возобновлявшие клятву верности сюзерену, и положили к ногам короля полоненные Матвеевы знамена.

Обрадовался король Казимир, да только не слишком; впрочем Сучавский воевода догадывался об этом еще в тот час, когда в господарской канцелярии польские дьяки писали с его слов почтительные, уклончивые речи сюзерену.

Господарские послы пан Станчу, Белгородский пыркэлаб, и дядя воеводы Влайку, Хотинский пыркэлаб, и дьяк Тоадер ответили как нельзя лучше на все вопросы короля и его советников. Показали они, что воеводу Штефана гребта одолевает и от врагов ему докука, а потому не может он предстать пред светлым королем так скоро, как того ему б хотелось; а кончится в стране шатанье, наступит — даст бог мирная пора — и князь сочтет за честь великую исполнить долг свой.

— Как протекала битва с венгерским королем? — любопытствовали пышно убранные сановники, окружавшие Казимира.

— Да как же? Как все битвы, — отвечали по наущению Штефана послы.

— Слышно, Матвей уязвлен стрелами?

— Слышно. Но ран у него только три. Теперь же, благодарение богу, венгерский государь оправился и творит суд в Семиградии. Так пусть сиятельный король Казимир изволит отрядить в этом же году, либо осенью послов для крестоцелования как было установлено Александром Старым.

— Сказывают, в Бае полегло немало тысяч Матвеевых ратников?

— Полегло вдосталь; но их затем похоронили; а панихиду отслужил в большом городском костеле сам владыка Августин.

— А бомбарды они побросали или зарыли?

— Что же оставалось делать с ними? Пришлось их потерять, — простодушно уверяли молдавские бояре. — Дороги в Молдавии непроездные, притом зима случилась студеная.

Король Казимир задумчиво слушал, постукивая пальцами по краю эбенового столика. Затем, любезно поблагодарив послов за дары, он величественно поднялся и оставил совет. Пыркэлабу Влайку почудилось, будто монарх вздохнул. Нелегки, — поди, — у короля заботы…

Как только весна пришла в горы и отшумели бурные потоки, повелел воевода Штефан казначею Иону выдать нужные средства на построение Путненской обители. Ибо в ответ на многожды оказанную милость всевышнего полагалось воздвигнуть в господарстве жертвенник во славу его.

Уже больше четверти столетия творили молдавские князья одни убийства. Ветшали древние храмы, воздвигнутые дедами. А потому, вернув себе родную вотчину, господарь учинил совет с владыкой Феоктистом и прочими духовными чинами и стал затем осматривать с придворными роскошные поляны предгорья, ища подходящего места для храма. Выбор пал на Путну. Определив окружность стен, господарь — по стародавнему обычаю — собственноручно пустил стрелу из того места, где надлежало быть наворотной звоннице. Там, где она вонзилась, определили место алтарю. Затем он попросил генуэзских купцов в Белгороде нанять в Италии искусного зодчего и начал строение. После байского сражения Штефан отправился весной смотреть монастырь и — к радости своей — нашел его почти готовым. Наступил черед мастерам кровельного дела; взобравшись на маковки храма, они привесили там лик божьей матери, белый плат и пучок ивовых веток.

По левую руку от господаря ехал на буланом коньке его любезный сын Александру. Окруженные придворной челядью они объехали монастырские стены. В стороне, опершись на копья, стояли немецкие сотни со своим капитаном. Земля дышала теплом, вешние голоса неслись отовсюду.

— Нравится тебе это место, дитя? — спросил господарь. Вопрос удивил княжича. Конечно, нравится! Особенно оттого, что вырвался он из каменного мешка Сучавы и ускакал верхом подальше от наставников. Никому не понять его детских невзгод! Теперь в Сучаве осталась с мамками одна Елена, дочь усопшей княгини Евдокии. А он забавляется с отцом и господаревыми воинами.

— Нравится?

— Нравится.

— Рад я, Александру, ибо это — место вечного нашего успокоения.

Обняв сына за плечи, государь поцеловал его в висок. Княжич поправил шапку с собольей опушкой, дивясь кротости родительского голоса. Он был еще мал и тщедушен, — только минуло ему десять лет. Пока они ехали лесной опушкой, отец поглядывал молча на него. Отрок сей нуждался в крепкой опоре; во имя его грядущего благополучия следовало часом раньше совершить задуманное. Закрыв глаза для мысленной молитвы и вознесясь душой к небесному владыке, князь еще сильней возжаждал увидеть в своих руках изгнанника Петру Арона.

Рана эта, сочившаяся с первого дня княжения, затянулась только год спустя на исходе лета. Тогда-то, получив благоприятные вести, Штефан-Воевода повелел нескольким конным отрядам последовать за ним в Васлуй.

Там были господаревы хоромы. Два дня находился Штефан с придворными в Васлуе, разбирая судные дела, затем вышел к войскам, стоявшим станом в Серетской долине. В день Преображения господня он оказался неожиданно с двумя тысячами конников в Кашине. А на Успение божьей матери Штефан уже обозревал с горного возвышения Семиградие и копейщики его обшаривали секлерские земли. Не грозного врага доискивался Штефан, а подлого червя тревоги, точившего душу день и ночь.

Сколько раз честные брашовские купцы упреждали бояр и сановных вельмож комитата Трей-Скауне не держать при себе опасного изгнанника! А все впустую! Ведь новый князь молдавский был уже не новым, — правил он двенадцатый год. Меч его оказался таким же вострым, как и ум. Бояре сами уверились в этом не далее как в минувшие крещенские праздники, слушая жалобные стенания вдовиц. Зачем же укрывают беглеца? Ей-ей, налетят ястребы на комитат Трей-Скауне!

И налетели бурей. И разили клювами и когтями в дыму пожарищ. Моканы[101] подались со стадами в теснины, но проворные всадники, перехватив их по пути, повели горными тропами на эту сторону, в долину Тротуша. Чиновные люди поспешили в Бырсу. Кое-кто из вельмож попытался было воссесть на коня, собрать служилых; одни и не успели этого сделать, другие полетели в овраги, сметенные железным крылом.

Никто не понимал, в чем дело. Вести еще катились мутной волной, когда в Гелемиш, на другой край секлерских земель, где находился Петру Арон, примчались два гонца с местными проводниками. Постояв смиренно у ворот и поклонившись служителям Арона, они поведали, что явились из Молдавии с грамотой от многих бояр к его светлости Петру-Воеводе. А что за грамота — пусть сам князь посмотрит.

Скиталец принял их и, теребя жидкую бороденку, окинул зорким взглядом. Глаза у него были выцветшие, лицо сухощавое, веснушчатое. Ходил он, сгорбившись, беседуя, смотрел по сторонам.

— Что вы за люди?

— Мы мелкие вотчинники, государь, и велено нам господами нашими положить сию грамоту к ногам твоей светлости.

— Слыхать, на рубеже опять смута?

— Налетели молдавские конники на секлеров. Бояре, сочинившие грамоту, ждали сего часа, дабы нам способней было до тебя дойти. Мы тоже помним, государь, как ты с миром княжил в Молдавской земле. А теперь привело нас сюда горе-горькое; молим тебя воротиться: совсем захудала Молдавия при Штефане-тиране.

— Гм, я так и думал: хлопчик сей достоин участи отца. Поглядим грамотку. Вижу — тут, помимо прежних, и новые имена. Добре потрудились мои люди.

Говоря так, Петру Арон разглядывал знакомые подписи и печати: приморского пыркэлаба Станчу, логофэта Томы, Гояна и Исаии, пыркэлабов Сбиери и Бухти, Юги — казначея, постельничьих Луки и Паску, Томы Гиндэ, Нягу — ясельничьего, Негрилэ — кравчего и других.

Они искали встречи с ним и совета. Отдавали себя под его высокую милость. Пускай он приходит, куда сочтет нужным, а они обещаются отдать ему в руки тирана и положить к ногам Молдавию, дабы пресечь гоненье на бояр и слезы вдов и сирых.

Читая, Арон-Воевода то и дело посматривал на гонцов, благодушных седых рэзешей, братьев Мойка и Костя из-под Штюбейской Криницы. Лица у них были морщинистые, шеи жилистые, словно из жгутов сплетенные. Выглядели изможденными, пыль настолько покрыла их, что глаз не видать было из-под кудлатых бровей.

Долго пытал их князь, и они выложили все, что знали, даже слезу пролили. Арон и крест заставил их целовать. Они поцеловали.

Тогда Арон хлопнул в ладони и повелел седлать ему коня, а служителям готовиться в путь. Сегодня же пополудни нужно выехать по делу, не терпящему отлагательств. Без свиты, и в большой спешке. Оказывается, то, чего не в силах промыслить короли и войско, может сделать божья воля.

Они спешили на восток. Рэзеши скакали рядом, под присмотром княжеских служителей. Беглец то и дело отрывался от своих раздумий.

— В вашей грамоте видел я новые имена, — проговорил он некоторое время спустя, — Влайку, например.

— Так он же брат Штефановой матушки, государь, — отвечал Мойка.

— Как же это возможно?

— А он-то и неистовствует пуще всех; сказано же в старой присказке: чужой один глаз выколет, родной брат — оба. Разве тебе такое в новинку, свет-государь?

— Нет. А ты, я вижу, из ученых мудрецов.

— Верно, князь-батюшка, ученый я: горе надоумило. Да ты и своими глазами увидишь пыркэлаба Влайку на роздыхе. Не знаю, как там остальные, а боярин Влайку непременно будет.

— Зело приятное для меня уверение, — хмыкнул про себя Арон-Воевода.

На заходе солнца сделали короткий привал. Напоили коней. Дворецкий собрал было князю скудный ужин, но Петру Арон-Воевода не позволил развязать дорожных сум.

— Вперед, — сказал он. — Доброе дело откладки не терпит.

— Твоя правда, государь, — подтвердил второй рэзеш.

Перемахнув через горы, заночевали у секлерского боярина, аронова приятеля. Ехали и весь второй день. Достигнув возвышенности следующей гряды, поднялись пустынной отлогой дорогой.

На поляне, названной гонцами, показались бояре. Пешие и безоружные, они стояли с непокрытой головой. Далеко позади виднелись служители, державшие коней под уздцы. Под сенью ельника сгущались сумерки.

Петру Арон кивнул служителям: одним захватить слуг, другим — окружить для пущей верности конями спешенных бояр. Но тут показались со всех сторон сучавские воины и захлопнули западню. Вмиг все было кончено. Коварные рэзеши, остервенясь внезапно, крикнули ароновым слугам сложить оружие, коли им дорога жизнь. Затем, набросившись на беглеца, сжали его стременами с двух сторон. Протяжно запели трубы, зовя господаря судить раба. Той же ночью при свете факелов, как некогда в Реусенах, скинули Петру-Воеводу арканом на землю, и палач высоко поднял отрубленную голову, дабы сын Богдана Мушата увидел и признал ее и прикоснулся к ней ногою в стремени.

На второй же день конные отряды затерялись в Карпатах и вышли горными тропами к молдавским заставам. А секлерам бирюч поведал следующее:

— Добрые люди, братья во Христе. Я, Штефан-Воевода, сим извещаю вас, что больше нет причин для розни меж нами. Известите его величество Матвея-короля, что бью-де ему челом, чтобы быть нам с ним в любви и дружбе, ибо смилостивился господь и отдал нам в руки погубителя нашего отца.

Освободившись от кромешной тьмы души своей, князь Штефан поспешил с легкой конной ратью в Сучаву. Жители деревень на большом господаревом шляху выходили — согласно обычаю — встречать воеводу средь пажитей и нив; но он не делал привалов; оставляя за собой на засушливых дорогах высокие тучи пыли, Штефан скакал в Сучаву. И лишь достигнув прохладных и прозрачных вод угорья, остановился. Радные бояре собрались на диван[102] вершить судные дела, писцы навострили орлиные перья. Но господарь прошел прямо с дороги в домовую церковь и повелел доставить туда детей; и больше никому не быть меж ними и господом, кроме матушки господаря Олти-Марии да тетки княгини Кяжны.

Явились дети и облобызали руку господаря. В своих малых одежонках они напоминали святых на иконостасе. Детей было четверо: Алексэндрел — старший, затем Петру, Богдан, Елена. А княгини-инокини, матушка и тетка, были в скорбном одеянии; в заплаканных глазах сквозила горесть пережитого и страх перед будущей бедой.

Дети невинно улыбались. А женщины украдкой поглядывали на Штефана, дожидаясь его слова, пытаясь угадать какую новую беду принес он. Но господарь молчал, склонив колени перед серебряной иконой божьей матери и прильнув лбом к ножкам святого младенца. В узкие ниши косо пробивался свет осеннего дня. Сквозь сырые стены донесся чуть слышный звон часов на башне. Наконец, князь выпрямился.

— Случилось что? — осведомилась шепотом княгиня-матушка.

— Всевышний избавил нас от ворога, — ответил сын. — Арон при мне сложил голову. Я повелел захоронить его в секлерской церквушке. Прояснилось державное правление Молдавии: иных побегов от древней отрасли Мушатов, кроме вот этих, нет уже боле.

Княгини со вздохом простерли руки над детьми, словно оберегая их от неведомой угрозы. Затем сама княгиня Олтя, земно кланяясь, воздала хвалу пречистой деве и положила про себя одарить ее икону жемчужной обнизью.

У входа в крестовую дожидались князя благочестивые иноки Зографского монастыря на святом Афоне. Сложив на груди руки, они поочередно склонили перед Штефаном черные клобуки и поцеловали ему руку. Их было трое — молодых, крепких телом и смуглых лицом, с черными окладистыми бородами. Везли они с собой грамоту игумена. И били челом светлому князю тремя бурдюками лучшего масла к рождественскому посту. Да будет ведомо славному воеводе-победоносцу, что молебны и поминания, предписанные им, правятся неукоснительно в святой обители. А пришли они за мерой золота, которую навечно утвердил за божьим храмом — в жалованной грамоте с печатью — благочестивый воевода Штефан.

— Все будет так, как мною велено, — отвечал господарь. — Сполна получите все то, что полагается святому храму. Сегодня же внесу я новый вклад, дабы справить вам благодарственный молебен по делу, кое позже разъясню. А у вас, божьи иноки, все ладно?

— Благодарение богу, все ладно, светлый князь; и да поможет тебе небесная сила поразить дракона.

Не снимая кольчуги, князь прошел, позванивая шпорой, в канцелярию. Были у него и другие иноземные гости: крымские послы с грамотами и вестями; генуэзские купцы из Кафы, пришедшие поведать князю о неслыханных злодеяниях султана Магомета, окаянного гонителя христиан. Старшина купцов, сеньор Федериго, хотел бы поближе сойтись с властителем Белгорода, дабы установить и в Кафе такие же порядки, как в молдавской крепости на Лимане. Его же стараниями крымский хан Менгли-Гирей[103] обновляет и укрепляет дружбу с Молдавией. В свое время дружба эта скажется в важных вестях. И живут в Мангопском замке на тех благословенных морских берегах потомки царственного рода Палеологов. Пусть же назначит славный князь Штефан сроки мудрого державного дела, о коем было написано ему не раз. Посланцы сеньора Федериго тоже сдали дары в каморы крепости.

Крымские ханы и мурзы, осевшие в каменных домах, усвоили от левантийцев да итальянцев новые порядки жизни. Благословенные места, морские виды, кроткое небо смягчили природную жестокость сыновей чингисовых. Но старый Хаджи-Гирей[104] и сын его Менгли выказали перед людьми и богом немалую мудрость, правя милосердно и мирно живя в садах Причерноморья. За Волгой же находилась коренная, самая дикая часть орды. Столетия мало ее изменили. То были прежние свирепые всадники времен Субедэя и Батыя. Иные жили неоседло; другие ютились под землей в норах, обмазанных глиной. Согнанные со всего мира рабы стерегли в степи стада под присмотром одиноких всадников, со всех сторон подпиравших копьями небосклон. От этих кочевых становищ хану полагалось свободно видеть самые отдаленные урочища. А потому леса в татарских владениях предавались огню. Ели они конину, по-прежнему носили черные кожаные панцири, копья, саадаки[105] и арканы; зимой надевали страховидные шапки и окровавленные тулупы. Это были прежние зорители, злодеи человечества, о которых некогда поведал Богдан-Воевода сыну; и Штефан в свою очередь рассказывал о них Алексэндрелу зимними вечерами в Сучавском замке.

Не было приятства меж крымскими и заволжскими ханами. Хан Мамак[106], недавно избранный на курилтае и прозвавший себя, по обычаю, повелителем мира, возмечтал пить кумыс из черепа хана Менгли. И тут же дал ему об этом знать, пускай — дескать — готовится, ибо истинные воины снова поднимаются, как встарь, готовясь растоптать землю копытами коней, и первыми погибнут крымские развратные бездельники.

Менгли-Гирей улыбался, слушая подобное бахвальство; что до него, то он предпочитал сражениям блаженство висячих садов. Но летом 1469 года лазутчики принесли из пустыни весть, что заволжские орды Мамак-хана зашевелились.

Тут же полетели скорые гонцы к подольским панам сказать, что Мамак-де только дожидается жатвенной поры, а там пожалует в ляшские земли собирать урожай да недостающих ему рабов. К Штефану тоже прискакали посланцы на быстрых конях с грамотой от Менгли-Гирея.

Князь принял ханских гонцов в Сучаве и, одарив оружием и сукнами, похвалил их. Когда же они поднялись с колен и отошли, воевода велел толмачам перевести грамоту.

«Мы, Менгли-Гирей, повелитель мира и Крыма, — гласила грамота, — могущественнейший и славнейший из всех князей Ордынских, истинный наследник Чингисова и Батыева престола, угоднейший Аллаху делами нашими и отца нашего Хаджи-Гирея, отписываем тебе, Воеводе Штефану Молдавскому, дабы ты сведал, что пес Мамак, сын шлюхи, распускает грабительские свои загоны на Ляшскую страну и на Молдавию; проведал я от купцов наших и из дел твоих с королем, что ты усерден и не дремлешь. Так зорко блюди рубежи и остерегайся».

Крымские вести вскоре подтвердились. Только дошли — с обычной медлительностью — грамоты Менгли-Гирея к его величеству королю Казимиру в Литву, где он находился с семьей и двором, как в русской степи поднялся сполох и пожарная гарь.

Войско Мамака перешло Днепр и, помедлив недолго у порога Европы, разделилось на три потока: два из них обрушились на Польшу, третий молниеносно грянул в Молдавию. Отряды, вступившие в пределы польской республики, стерли с лица земли села от Каменца до Житомира, Ружмира и Владимира, а в Подолии — Волынь. Погрузив возы хлебом, собрав бесчисленные стада, они угнали плетьми в неволю до десяти тысяч рабов.

Ужас — в образе взлохмаченного призрака с выкатившимися глазами — пронесся по Польше. Ветер гнал на запад чадную гарь пожарищ. Спасались немногие: с перекошенными лицами, увечные, бежали по дорогам, болтая култышками. Повсюду лежали убитые: дети, женщины, старики, непригодные к рабству. В городах внутренности торговцев ожерельями висели на рогатках и на тыне вдоль защитных рвов. Тем же порядком черные мамаковы всадники переправились через Днестр в нескольких местах и пустились зорить села до самого Прута. Иные, отыскав Днестровские броды, перевезли на этот берег легкие большеколесные кибитки для награбленного золота и серебра. Из Кэушанской долины мурзы налетели на Лэпушненскую землю. Другие направились к Ботошанам и Сучаве. Однако тут не было привольных равнин и пышных строений Подолии и Литвы. Леса, холмы, овражистые суходолы то и дело стесняли узкие проходы. Земцы истошно голосили по всем оврагам да рытвинам, зажигали маячные огни, затем, покалывая рогатинами быков и буйволов, стегая арапниками коней, скрывались в чащобы. Татары бросали в дома куски горящей пакли, сжигали села дотла. Любого жителя, схваченного вне дома, сажали на копья, дабы устрашить остальных и приостановить повальное бегство. Обнаружив на полянах таборы беглецов, степняки окружали их огненным кольцом и сжигали — пусть запах горелого жира повсюду несется предостерегающей вестью. Цепи конников скакали по гребням холмов, неся на копьях младенцев. Пошел слух, будто они жарят и едят их; на самом деле, этим они повелевали жителям покориться, отдать свое достояние и ради спасения жизни пойти добровольно в рабство.

Однако не успели стать яртаулы вечерним станом на берегу Прута, как сзади докатились тревожные вести. Хотя Мамак-хан стоял с отдохнувшим войском на Днестре за Могилевом, прикрывая свои грабительские отряды и допрашивая гонцов, прутские мурзы поняли, что в землях между ними и Мамаком творится неладное. Молдавия не была брошена на произвол судьбы. Правы были бывалые воины, сторонившиеся лесов: в них всегда таится угроза. Со стороны Сорок и Белгорода показались воители, не ведавшие страха. Они стояли стеной и рубились отчаянно или мгновенно исчезали в чащах и появлялись с другой стороны. Потом они начали охоту за кибитками с полоном, подсекая коней и разбивая колеса. Возвратные пути и суходолы были отрезаны.

Получив подобные вести, главные мурзы кинули лучших гонцов с приказом поворотить яртаулы к стану Мамака. На второй день степняки поспешили к Днестровским бродам, бережно отвозя добычу долиной Рэута. Отряды защищавшие ее, охватили с двух сторон пустынные холмы и долины вплоть до третьего холма. В середине шло основное войско. Тогда-то и настиг их Штефан-Воевода. Полки его, заранее расставленные в самых удобных местах, оттеснили татар к Липницким дубравам. Отрезав выходы к Днестру, войско Штефана охватило их словно широким неводом. Лишь немногим отважным батырам удалось спастись. Остальные, притомленные трудами и дорогой, полегли в собственной крови. Всю вторую половину дня 20 августа секли их молдаване.

Страшная то была весть для Мамака. Хан бесновался, охваченный гневом и горечью, грозя Молдавии саблей. Немногие воители, которым удалось спастись, поведали ему о гибели тех, кто не смог переправиться через трижды проклятую Днестровскую воду. Сперва были посечены вспомогательные отряды и отбиты вереницы телег с ясырем и рабами. Его светлость Сион-Сиди Ахмед, брат всемогущего хана, попал в полон. Хуже того: проклятый Сучавский гяур осмелился повергнуть к ногам своим самого Емина-Сиди Мамака, сына повелителя мира и царя царей.

— Пусть немедля воссядут на коней тайные мурзы мои и едут за сыном, — повелел хан, брызгая в бешенстве слюной. — Пусть едут сто грозных послов к тому нечестивцу и поведают ему, что мы разгневались; да убоится он тяжести нашей руки: камня на камне не останется в проклятой земле его, и быть его голове там, где теперь ноги. Передайте ему это наше повеление и привезите обратно сына. А когда вернет он нам наследника, тогда мы и решим, можем ли смилостивиться и простить гяуру дерзость.

На второй день мамаковы послы были в стане Штефана. Держали они себя надменно, как и подобает бесстрашным батырам. Штефан дозволил им стать в пяти шагах от белого своего скакуна. Он был в кольчуге и железном островерхом шлеме. Ратники его собирали кладь, хоронили убитых, отбирали пленников. Когда мамаково посольство остановилось перед князем, все побросали свои дела.

— Пусть послы скажут, кто они и что им надобно, — повелел воевода.

Татаре громогласно объявили, кто они и чего им надобно. Никто и ничто на свете не страшит монгольскую рать. Все князья должны склониться перед ее мощью.

— Стало быть, вельможи Мамаковы желают вызволить ханского брата?

— Верно, государь.

— И еще ханского сына?

— И его, государь.

— А за казни и разорение вотчины моей не желают получить положенной кары?

— Нет. Это их ратное право еще со времен Батыя.

— Стало быть, они вправе рубить моих людей, рассекать утробы женщин, жарить на копьях детей, запрягать в ярмо рабов и гнать их плетьми до самой Волги?

— Вправе. Гяуры должны покориться владыке мира.

— А меня тут, — отвечал с мимолетной улыбкой воевода, — встретили жены полоненных мужей и матери погубленных младенцев. И, преклонив колена, громко вопили и страшным проклятием грозились, когда не воздам разбойникам по справедливости. Так вот мой ответ Мамак-хану. Сиона-Сиди Ахмеда не казню, ибо он ему брат: придержу его при себе, когда-нибудь, может быть, пойдет он на самого Мамака и отнимет у него престол и жен, а может, и жизнь. Уж мне-то ведомо, на что способны братья. А Мамака-молодого велю казнить за погубленных младенцев Молдавии. И вы, послы, говорившие тут столь дерзостно, сложите сей же час головушки, дабы другим не повадно было. Одному старейшему оставляю жизнь. И глаза — дабы увидел все, и язык, дабы поведал о том своему господину. Отрезать ему только уши, в назидание другим: не все, что говорит Мамак, святая правда; и нос, дабы не слишком задирал его, являясь перед нами.

Мудро взвесив нрав молдаван и сынов чингисовых, князь поручил оргеевским и сорокским крестьянам свершить задуманную казнь. Привязав длинными канатами Еминек-Сиди Мамака за руки и за ноги к четырем коням, всадники поскакали в разные стороны и разорвали его на куски. А 99 послов проткнули 99 кленовыми кольями, срубленными тут же в дубраве. Княжеское войско стояло ровной стеной с обеих сторон. Пуще всех злорадствовали те самые женки, что грозились проклятием; столпившись в стороне и полуобернувшись, они следили украдкой за казнью.

А потом, пожаловав пыркэлабом своего боярина Гангура, господарь повелел ему заложить без промедления каменную крепость с земляными раскатами у Оргеева на Днестре, где кончаются кодры, дабы укрепить рубеж в сторону Дикого поля. И быть крепости готовой к осени, для чего выйти на ее строительство поочередно жителям трех волостей; а к Дмитриеву дню стать там господаревой страже. И еще прибавить ратников в Сорокской и Тигинской крепостях. И отпустить сотого посла Мамака с отрезанным носом и ушами, пускай свободно идет к хану своему.

Шестнадцать дней стояли гонцы Штефана у Днепра, после ухода мамаковых орд в пустыню, выжидая, не поворотят ли они обратно. К степному дурнопьяну стали приставать паутинки — то был знак, что в безлюдных просторах воцарился покой. В первую неделю нового 70 года, сентября месяца в третий день, распорядился Штефан освятить Путненский монастырь во славу Пречистой девы, матери господа нашего Иисуса Христа. Со всей молдавской земли сзывали людей в угорье на великий праздник поминовения усопших и возблагодарения всевышнего за дарованные победы. Три года строился храм. 4 июня 1466 года князь собственноручно ударил молотом по первой каменной плите. Знатный Фряжский зодчий Антонио, владевший тайной кладки сводов, приложил немало старания и искусства. В срок явились и афонские иконописцы. Церковную утварь и ризы изготовили хваленые Кафинские мастера. Ко дню освящения прислали они господарю вдобавок прямой меч с крестообразной рукоятью, усыпанной алмазами и рубинами.

Народ стекался отовсюду, заполняя окрестные склоны. Согласно протоколу, Штефан восседал на княжеском престоле в венце, а боярство стояло около. Когда же началось чтение священного евангелия, господарь обнажил голову и преклонил колена вместе с княжичем Алексэндрелом; и так стояли они до евхаристии[107]. В той же части храма у выхода из трапезы стояли княгини-инокини с прочими княжескими детьми. У жертвенника служили 64 духовных чина — архиепископы, священники и дьяконы. Нямецкий архимандрит и настоятель Иосиф был помазан настоятелем святой путненской обители. На его же место заступил отец Сильван. Владыка Феоктист, Сучавский митрополит, и владыка Тарасий, Романский преосвященный, торжественно отслужили поминальный молебен по усопшим предкам. При появлении господаря войско в доспехах и ратном убранстве сверкнуло оружием, затем застыло скалой. На холмах немецкие ратники грохнули из бомбард, а конники, горяча коней, подняли хоругви на высоких древках. По всей долине началось пиршество. Загудели новые колокола, отлитые львовскими мастерами, воспевая того, кто повергает ворогов во прах и сокрушает зубы в устах злодеев.

29 августа лета 71-го, в день усекновения главы Иоанна Предтечи, Штефан-Воевода обедал с боярами в малой палате Сучавского замка. И случилось в то время великое землетрясение. Наполнив серебряный кубок своему господину, Дажбог-кравчий только собирался отпить, проверки ради, из него, когда внезапно всколебались недра земные. Сотрапезники, изменившись в лице, переглянулись, затем поворотились к господарю. За первым ударом последовал второй; в крепости загромыхал обвал. Отроки-служители и дети боярские принесли весть, что обрушился угол большой колокольной башни Небуисы; сдвинувшись с места, колокол протяжно зазвонил.

Господарь вышел во двор. Солнце стояло о полдень. За Штефаном поспешали придворные. Творя молитвы, показался святейший владыка Феоктист.

И подлинно: угол башни над обрывом обрушился. В комнатах, где жили немецкие ратники и лучники-сейманы, творилось невообразимое. Стукаясь лбами, воины вылезали в окна. Господарь обронил несколько слов немецкому капитану и тот, высоко подняв шестопер, кинулся стремглав к воинам, передавая по комнатам слова повелителя. И вскоре отряды — в шлемах и с оружием в руках =— построились со своими начальниками.

— Отец святой, — обратился Штефан к владыке Феоктисту, — изволь укрыть младенцев и княгинь в церкви и сотворить молитву об отпущении грехов, в которых я повинен перед господом.

Митрополит отошел со старыми боярами.

Штефан остановился перед рядами воинов. Смотрел он пронзительно, но никого не укорил. И все же у некоторых венгерских и албанских воинов дрогнули седые усы, иные же из молдаван готовы были сквозь землю провалиться. К тому времени князю минуло сорок. Он был с открытой головой, в том виде, в каком оставил трапезу; заботы, горести и тяжкие думы посеребрили волосы Штефана. Брови его были нахмурены, усы чуть взъерошены. Но старые воины умели читать на белокуром лице господаря свойственное ему мягкосердие.

Как только владыка начал молебен, землетрясение прекратилось.

— Кто убоялся? — спросил с улыбкой князь. — А то под крепостью живет ворожея, она младенцев волчьим волосом окуривает — от страха лечит. Воины — что дети. Одно знают — резвятся; а истинного смысла небесного знамения постичь не в силах.

Обветшала башня Небуисы — вот господь и указал нам обновить ее. Державе нашей тоже надобны новые кирпичи и камни — обновить чины боярские, поставить в должности храбрецов, отличившихся в ратных походах. И еще одно: пора отбросить старые повадки, воздвигнуть единую башню верности, дабы впредь не повторялось Васлуйское дело, 16 января того же года, когда господарю пришлось казнить за измену Негрилэ-кравчего, Исаию-ворника и Алексу-стольника. А еще, быть может, падение башни означает гибель господарева недруга. А недруг тот не кто иной, как Раду Басараб, валашский воевода. Обновление башни предрекает также радостное обновление Сучавского двора: пройдет немного дней, и из крымской крепости Мангоп пожалует в Молдавию новая княгиня. И все от мала до велика возрадуются вместе со своим господином.

Затем князь воротился к прерванной трапезе. А капитаны, сотники и кое-кто из воинов, собравшись по своим комнатам, удивленно слушали еще раз речи князя в толковании капитана Питера Германа. Это был изрядной учености саксонец, искусный в шести языках, и даже расписываться мог. И дар имел — толковать иные тайные мысли воеводы. А когда он этим делом занимался, то имел обыкновение держать при себе кувшин старого котнарского и часто прикладывался к оному кладезю премудрости. Саблей же своей чертил при этом замысловатые линии на песке; другие — правда — разуметь их не могли, а он мог. И еще владел он искусством стрельбы из ломовых пищалей. Немцам своим он устроил самострелы и обучил их попадать в цель с большого расстояния. Был он высоким, русобородым человеком с рыжими вихрами.

Проезжая мимо, господарь хлопал его по плечу, и тогда его милость капитан Герман делался как бы меньше ростом и жмурился.

— Хорошо разуметь грамоте, — говорил сакс в тот день. — Через то и доказано было вероломство кравчего, ворника и стольника. Хорошо носить голову на плечах, ежели она умная. И еще хорошо быть гораздым в иноземных языках, дабы знать в каких местах сражаются теперь короли и кесари. А мы поживем покуда припеваючи при дворе Штефана-Воеводы. Ведомо стало, что в Мангопе живут отпрыски царственного рода и едет оттуда к князю супруга с византийским гербом.

Так оно и случилось. В 14 день сентября лета 1472-го остановился в сумерках у крепостного рва поезд княгини Марии Мангопской, с пыркэлабом Белгородским Лукой и боярами, встречавшими ее на пути. Господарь, в убранстве из веницейской парчи, вышел с великой пышностью из крепости: оба низко поклонились друг другу под звуки ратных труб; затем князь взял невесту за руку и повел в замок. Тем же вечером началась блистательная свадьба.

Но землетрясение и обвал таили в себе и другой смысл, недоступный смертным; ибо один господь вечен, а люди возвращаются во тление, откуда вышли; ибо пред очами его — тысячелетие — как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи. А жизнь людей подобна мимолетному сну или траве, которая утром вырастает, утром цветет, а вечером подсекается и засыхает.

«Так и мы исчезаем от гнева твоего, и от ярости твоей мы в смятении».

«Ты положил беззакония наши пред тобою и тайное наше пред светом лица твоего».

Облачаясь в венчальное платье, князь шептал про себя слова псалмопевца, исполняясь их терпкой горести и все же в них ища опору для грозных предстоящих испытаний.

Предсказанное землетрясением падение Раду Басараба произошло в ноябре месяце 1473 года. Причины к тому были разные — молдавский господарь в свое время внимательно взвесил их.

В те годы польская земля жила в мире. Лишь изредка налетали татары из Дикого поля. Да и тогда урон терпели простые хлеборобы, а вельможи тут же возвращались к прежней изобильной и беспечной жизни. От этой-то хорошей жизни и решили двое сыновей славнейшего и мудрого короля Казимира вмешаться при поддержке иных вздорных шляхтичей в дела Богемского и Венгерского королевства. Старый Казимир, отец ватаги сыновей и дочерей, поддерживал волей-неволей подобный королевский промысел — ведь надо было отпрысков пристроить! Кому недостает земель в Польше, пусть промышляет их в других краях среди других народов. А посему, когда умер богемский король Подебрад, Казимир оказал посильную помощь своему старшему сыну Владиславу против Матвея Корвина, посягавшего также на богемский престол. Часть богемских феодалов держала сторону венгерского короля, другие мыслили себе жизнь лишь под рукою Владислава.

И начались в Богемии резня и кроволитие. В Праге воцарился Владислав — первенец старого короля. Но счастье при подобных королевских утехах весьма недолговечно. В то время как Богемию терзали междоусобные распри, в Семиградии и Венгрии тоже начиналась смута. Снова поднимались семиградцы на Матвея, а венгерские магнаты вспомнили опять, что король Матвей чужой для них человек: одним он — как бельмо на глазу, другим — заноза в сердце. А если так, то в Венгрии бы мог устроиться другой польский королевич — Казимир молодой. Однако для такого дела Казимиру молодому требовались деньги и войска. Пан Суходольский, посланец старого Казимира, пожаловал к Штефану в Васлуйский стан, за ратной помощью для королевича. Не худо бы с тем войском пойти и княжичу Алексэндрелу и обрести имя, земли и чины в венгерской стороне.

— Сын наш еще млад и неразумен, — отвечал господарь, — да и войско нужно нам самим супротив Раду-Воеводы Валашского, ворога нашего; а справимся с ним, тогда посмотрим. И бьем челом нашему господину простить нас и оказать нам помощь в трудную годину, ибо мы охраняем тут рубежи преславного монарха от язычников.

Вскоре оказалось что вмешательство и поход молодого Казимира были пустой королевской забавой. И много убытку, позору и гибели христианскому люду принесли они. А зверь, о коем сказано в писании, в это время грозно наступал, захватывая земли и тесня народы.

На краткий срок турецкая угроза, нависшая над христианством, уменьшилась. В Азии поднялся могущественный и отважный шах персидский Узун-Хасан. Он взял в жены христианку, Екатерину, дочь усопшего властителя Трапезунда; Узун решил вернуть себе державное наследие супруги, захваченное Магометом. Заручившись поддержкой другого азиатского властелина, Караман-шаха, и Египетского и Сирийского султана, он начал кровопролитную войну. Из пустыни, помышляя о разбойстве и ясыре, шли на помощь татары.

Грузинский царь, двоюродный брат шахини Екатерины, тоже повел на турок своих кавказских всадников. А послы Узуна, поведав королю Матвею, Казимиру, сенату Венеции и римскому первосвященнику о ратных приготовлениях хана и выигранных им сражениях, призвали закатные страны с их кесарем и королями к войне; ибо настал благоприятный час пойти с востока и запада на поганого Магомета, разгромить орды его на островах и потопить их в море, изловить самого султана и заточить в железную клеть, как поступили некогда с Баязетом. Лишь тогда обретет земля покой.

В июле 1472 года в Азии произошло великое сражение. Три дня стоял в Молдавии посол Узуна Исак-бей; привез он Штефану-Воеводе грамоту от своего господина, а княгине Марии — послание от двоюродной сестры — шахини Екатерины.

— Настал урочный час, — пояснял Исак-бей. — Магомет истекает кровью в Азии и, зализывая раны, спешит усилить поредевшие войска свои. Он, Исак-бей, направляется к веницейцам и святому отцу Римской церкви. Если кесари и короли постигнут то, что он сказал, закатится звезда султана Магомета.

— Нет, не постигнут кесари и короли, — мудро и печально рассуждал господарь Штефан, — проклятие зависти довлеет над христианством. Никто не помышляет о вещах, превыше подлой плоти своей. А ведь в жизни каждому надлежит исполнить долг; наступит день, когда предстанем мы пред грозным судией. А их величества только и знают: спорят, рубят да колют друг друга. По временам, прельстившись веницейским золотом, сбираются в поход, но скоро остывают. Магометова рать, ослабев ненадолго, двинется скоро на штурм Европы через Боснию и Дунайские земли. Господу угодно, чтобы он, Штефан Молдавский, стоял один в грозе: велеречивые призывы и обещания послов сами по себе бессильны. Когда войско плохо снаряжено и на голодном корму, то и ополчение воюет плохо. В его же стан всегда спешат рэзешские конные отряды и толпы хлеборобов с косами и вилами. Будет на то господня воля, так войско его крепко постоит за себя в урочный час.

И все же, надобно принять все меры к тому, чтобы час этот был менее тяжким. Валахия должна стать под нашу державную руку. Тогда с трудом проникнет задунайский враг в ее пределы и, не найдя там своего ставленника, не сможет турок собрать ни ратных припасов, ни возов, ни грузчиков, не сделает спокойных и обильных привалов. В Валахии должен непременно княжить друг, опора нашим начинаниям. Пусть он не представляет прочной силы, — а все же между язычником и нами ляжет полоса, замедляющая его продвижение. Стратег не может пренебречь подобными расчетами.

Улучив время, когда Магомет был занят в Азии, Штефан повел васлуйскую рать на юг. Исполнилось пророчество: Раду Басараб узнал о походе молдавского князя, когда тот стоял на рубеже и, разделив войска, отдавал последние распоряжения.

Полки сошлись 18 ноября 1473 года на поле, названном Родники, в трех днях пути от стольного Бухареста. При всем упорстве Раду Басараба и храбрости валашской рати, Штефан одержал решительную победу. 21 ноября началась погоня за неприятелем. Казаки и хынсары показались под Бухарестом 23 ноября. На следующий день молдавский воевода вступил в город с главным войском. Раду Басарабу пришлось оставить бухарестский двор, казну и бежать в турецкую крепость Джурджу.

Молодой Сучавский портар Лука Арборе захватил прежде всего дворец Раду-Воеводы. Княжеские уборы были в скрынях, золото в сундуках. Тут же находилась княгиня Мария с двумя дочерьми. Уборы, золото и княгинь водворили на телеги и отправили в Молдавию. Войско стояло в городе три дня, получив от господаря дозволение отдохнуть и веселиться.

Штефан увидел княгинь лишь мимоходом. Супруга Раду, Мария, поклонилась господарю, слезно моля пощадить их, особенно дочек. Штефан с улыбкой пояснил ей, что для господ полон не то, что рабство черни. И уверил ее, что в Сучаве царственная его супруга Мария Мангопская окажет пленницам достойное гостеприимство. Удивленно взирала на грозное его чело дочь Басараба, четырнадцатилетняя Мария Войкица. Она не плакала, — только глядела большими черными глазами на нового отца и повелителя. Лицо ее было нежное, нос — изящный. Конечно, и эта неземная красота была ему предречена землетрясением, но Штефан понял это лишь много лет спустя, когда утихли грозы и память воскресила в нем видение этой мимолетной встречи.

Вместо сбежавшего Раду Басараба правителем княжеств был поставлен Басараб Лайота Старый. То был свой человек, княжий отпрыск, сын Дана-Воеводы, вызванный из семиградского изгнания и состоявший при войске Штефана. Двадцать лет тому назад в год падения Царьграда он правил недолго в Валахии. Теперь, милостью своего молдавского господина, он вновь сидел на престоле. Лайота был сухощав, шею имел длинную, взгляд неспокойный. Долгие годы томился он вместе с сыном, Басарабом Молодым, в Сигишоарском[108] изгнании, мечтая воротиться в Дымбовицкую крепость на отчий стол. Видавший виды лукавец, он упорно подстерегал свое запоздалое счастье. А Басараб Молодой, человек не столь сухощавый и морщинистый, был, однако, вылеплен из того же теста: расставшись с отцом, он тут же оказался его соперником и врагом.

По возвращении из валашского похода князь Штефан стал табором под Васлуем, дожидаясь дальнейших событий, смысл которых, по вышнему решению, определяющему каждому его судьбу, был доступен ему лишь одному. Нужно было, наконец, оправдать свое назначение. 15 лет без устали трудился он для устроения земли Молдавской, укрепляя рубежи, накапливая войско. Хрупка сила человека, и времени ему дано в обрез. Но провидение отмечает иные дела таинственным смыслом, а простым людям они кажутся чудесами.

Итак, на валашском престоле в Бухаресте сидел Басараб Старый, увенчанный знаками власти и величия, которого алкал двадцать лет. Когда же османские беи дунайских крепостей пошли на него войной, он выставил против них одни лишь хитросплетения, почитая их сильнее всякого оружия. Отослав беям дружеские грамоты, пообещав богатую казну, уверив их в совершеннейшей своей покорности славнейшему среди владык — султану Магомету, тощий валашский господарь незаметно покинул страну и вернулся в изгнание.

— Не суждено, видно, воеводе семиградскому освободиться от него, — заметил с горькой усмешкой Штефан. — Не позволил господь Лайоте провести хотя бы Крещенские праздники в отчине и дедине своей; все потому, что в пост, когда мы трудились ради него, он втихомолку ел скоромное, словно католик.

Покуда турки обновляли власть в Валахии, Штефан ожидал и других вестей; и вскоре получил их через Кафинских приятелей-купцов, и через Венгрию и Венецию. Вышло повеление Скопцу Солиману, бейлербею Греции, великому и грозному водителю турецких орд, двинуть всю рать на Молдавию и наказать Акифлак-бея за дерзость и вмешательство его. Сидеть бы ему спокойно да платить положенную дань! Так нет, гяуру не сидится! Пусть же Скопец воздаст ему по заслугам.

Хотя турки медливы в своих ратных сборах, Штефан-Воевода остался на зимних таборах. И призвал он к себе княгиню, княжича Алексэндрела и княжну Елену — встретить вместе Рождество в Васлуйских палатах. Тут и посетили его послы короля Казимира, их светлости паны Бишовский и Суходольский. В августейшей грамоте король снова обещал непременную помощь. Ибо теперь войны доподлинно не миновать.

— Верная мысль, — отвечал с улыбкой воевода послам. — Война в Молдавии грозит падением польскому Каменцу. А когда завоюет Магометова рать Каменец, Лехия будет открыта для набегов волжских татар. Бью челом славному господину моему королю за обещанную помощь и жду ее.

Медливы турки, а польские паны и того нерасторопней. До самого конца февраля получал господарь в Васлуе одни словесные уверения да грамоты. К весне распустил он рэзешей по домам. На святой, по обычаю, установленному 15 лет тому назад, созвал господарь своих военачальников в Сучаву на праздник Воскресения господня. До самого Егория он ждал, насторожась, не выйдет ли от Порты ратный фирман: сабли льготчиков и рэзешских конников были навострены, кони оседланы. Вскоре, однако, вышло повеление повесить сабли на матицы[109] и коней спустить в поляны.

Из всех новостей, стекавшихся тем летом в стольную Сучаву, самой удивительной была весть о кончине Раду Басараба. Причины его гибели так и не удалось выяснить: не то пал он в Джурджу, не то поехал пировать в Видин или Никополь. Дунайских беев известили о кончине господаря — и все. А к тому времени Басараб Старый Лайота перешел под милостивую руку великого падишаха. Теперь он шел на княжение с юга, и были с ним наврапы[110] и субаши[111]; при воцарении на престол гремела турецкая тубулхана[112].

— Господь карает меня за плохой выбор, — заметил своим советникам Штефан-Воевода.

Новое известие уже ничуть не удивило господаря: Хайдар-Гирей[113] вышел из Крыма за польским ясырем и ударил на Каменец.

— Выходит, крымчаки заодно с турками, — сказал воевода. — Значит, надо нам зорко охранять восточный рубеж. Да и чему тут дивиться? Одна у них вера — у Менгли, у Хайдара — с султаном Магометом. Удивления достоин Лайота, брат наш во Христе, клявшийся на евангелии и целовавший крест в нашей Сучавской церкви. А ведь и он пойдет на нас в поход, следуя в хвосте Солимановых войск.

На исходе лета пришло из черного царства ожидаемое посольство. Так первый опавший лист предсказывает зиму, хотя леса еще одеты зеленью. Грамота великого падишаха повелевала открыть Килийскую и Белгородскую крепости и выдать назначенным служителям положенную дань.

— Мы жаждем мира, — сказал им Штефан, — и сила его султанского величества нам ведома. Однако дать ответ угодный Порте мы не можем. Мы никому ничего не должны и крепко постоим за нашу правду.

Послы уехали. За этим с юга следовало ждать багрового смерча войны. Тяжко вздохнув, господарь вошел в домовую церковь и горячо помолился. О посольстве и ответе Штефана узнали тотчас же задиристые капитаны и рэзеши Нижней Молдавии. Поглаживая рукавом зипунишек ежовые колючки бороды, они честили поганца Магомета словечками покрепче да пометче господарских. Оно, конечно, князьям да королям пристало говорить иным языком. А им, рэзешам, все нипочем: что на уме, то у них и на языке.

Готовясь к суровой године, Штефан спешно снарядил послов к Казимиру-королю и в Семиградие; известил он и Матвея Корвина о турецкой угрозе. Его-то он особенно просил о помощи, как знаменитого и храброго христианского короля, клятвенно обещавшего защитить Христов закон. Пособляя молдавскому войску, король защищает Венгерское королевство. Подобные же искусные послания отвезли гонцы в Венецию и к его святейшеству. Верные бояре поспешили к его светлости Власие-Мадьяру — семиградскому воеводе, с просьбой поставить в Валахию, заместо криводушного Лайоты Басараба, молодого Цепелуша.

Лишь семиградские воеводы помогли делом, напав на Лайоту. К тому времени осенью 1475 года от Порты вышел ратный фирман. И Солиман-Скопец, облобызав печати, огласил его беям и войскам, стоявшим у крепости Скутари в Албании:

«По получении фирмана, Солиману-бею поворотить войско к Дунаю и идти без промедления на Молдавию. Схватив за бороду князя Штефана — приволочь гяура к стопам могущественнейшего султана. И войску не зимовать в ином месте, кроме как в ляшской крепости Каменце. Той же весной идти из Каменца в ляшскую и венгерскую землю. Таково решение. И иному не быть».

И снова собрал господарь свои полки в Васлуйском стане. Сюда и доставил веницейский посол Пауль Огнибен грамоты от шаха Узун-Хасана. А Штефан повелел латинскому дьяку отписать вторую грамоту святейшему папе Пию, просить его поднять на неверных королей и князей Европы, ибо надо всеми нависла турецкая опасность.

Короли же и князья Европы рассудили, что беда грозит одной Молдавии. Успеют, стало быть, еще подумать. «Стоит ли, — рассуждал Казимир, — тревожить в самый праздник порубежных ляшских военачальников; да кстати, они и нам понадобятся против татар».

«Дозволить ли секлерам пойти служить в молдавском войске, — думал Матвей. — Впрочем, дозволь — не дозволь, они все равно пойдут: ведают, что Штефан-Воевода — добрый воин и полководец. По правде говоря, его-то они и почитают своим князем. Неладно получается, да ничего тут не поделаешь».

Пока при королевских дворах произносили речи и поднимали заздравные кубки, Штефан зорко следил за неуклонным продвижением рати Солимана-бея. Пройдя всю Фракию и Болгарию, полки Скопца достигли Дуная. При первых зимних снегопадах Цареградские корабли с припасами и одеждой скопились в устье Дуная.

Отовсюду согнали крестьян правобережья и Кара-Ифлакии: одни трудились в обозе, другие открывали злачные ямы, гнали к дунайским заводям стада овец, растапливали куски говяжьего жира, собирали вдоль берегов плоты для мостов. Пришел со своей дружиной и Басараб Старый. Теперь он ехал среди начальных людей и бунчуков Солимана.

К Рождеству гонцы из крепости Крэчуна донесли, что наврапы вступили в пределы Молдавии. Рэзешские отряды не пускают их, досаждают частыми налетами, но сзади напирает основная сила оттоманов. Господарь созвал в тронные покои Васлуйского дворца советников и воевод. Все молчаливо сидели на тайной вечере, вокруг своего господина. Были тут и старые бояре, но большей частью молодые, с великим тщанием отобранные господарем. Среди них были Хрян-ворник и новый сучавский портар Лука Арборе, и Михаил-спэтар, и Дажбог-кравчий, и ясельничий Иля Хуру. Был также Дума Хотинский, сын Влайку, двоюродный брат господаря, и нямецкий пыркэлаб Арборе и романский пыркэлаб Драгош, и белгородский — Лука. Другой пыркэлаб Белгорода, немец Герман, остался по повелению Штефана при крепостных бомбардах.

— Любезные бояре, и верные советники, — начал господарь, пристально разглядывая сотрапезников, словно хотел проникнуть в душу каждого. — Господь, пославший против нас язычника, испытывает не храбрость нашу, а силу нашей веры. Вот крест: я целовал его в юности, скрепляя клятву свою; поклянитесь же и вы именем Христа и уповайте на помощь его. Скоро покажется, разумно ли я выбрал вас, принес ли прибыль мой талант.[114]

Преклонили бояре колена, поцеловали крест и руку господаря. Стольники тут же внесли кушания, а кравчий налил по малой толике вина, как на причастии. Гонцы от конных сотников прибывали непрестанно и входили в покой господаря, промокшие насквозь. Они приносили подробные вести о продвижении неприятеля.

В Крещенский праздник князь присутствовал при освящении вод Молдавии. К тому времени стало ясно, что выставленные на Серете и Бырладе-реке отряды, беспрестанно теснившие турок и отходившие долиной Бырлада, исполнили свой долг. В сочельник завернула оттепель. Распутица держалась долго. Воистину казались благословенными эти воды, сеявшиеся с небес, и обильные потоки, топью разливавшиеся по долинам. Дороги в лощинах совсем размыло. Стотысячная турецкая армия с бесчисленными грузчиками и обозами, несмотря на трудности, упорно продвигалась вглубь страны, спеша навстречу княжескому войску. Захваченные языки охотно указывали, где молдавский стан. Оставалось обложить его и изловить Штефана, дабы исполнить в точности повеление султана. Рассеяв молдавскую рать, Скопец схватит господаря за бороду и поволочет его в края, где меньше болот и больше солнца.

На третий день после Иоанна Крестителя в лето 1475-е затянуло густым туманом пространства между кодрами и топью. Штефан понял: вот та помощь, которую он просил от всевышнего. Спешно разослал он каждому военачальнику свои распоряжения, указывая, где стоять, куда двигаться и как поступить в нужный час. Ранним утром 10 января первые отряды молдаван, легкие и подвижные, как туман, сошлись с передовыми частями Солимана. Это была, пользуясь нынешним словом, диверсия: в роще за болотами, в стороне от дороги, по которой шло войско, взревели трубы, забили барабаны, раздался бранный клич и полетели стрелы. Это шумное нападение, предпринятое умельцами, добрыми знатоками местности, привело к тому, к чему и должно было привести. Заслышав воинский клич, беи тут же поворотили в сторону от дороги — прямо на болота. Вышло повеление прорваться через рощу. Раз неприятель обнаружен, то головным и замыкающим отрядам надобно развернуться, обложить его и, навалившись разом, растоптать.

Однако войско перестраивается медленно. Места у Раховы узки. На одной стороне скопились талые воды. На другой были пропасти и дремы лесные. Значит, путь к победе один: прорваться через рощу на простор, туда, где развернулась неприятельская рать. Но тут, покуда турецкое войско поворачивалось к призрачному неприятелю, ударили под покровом утренней мглы свежие рати Штефана с трех сторон: с тыла и с боков.

Этот главный удар, быстрый и мощный, был рассчитан на то, чтобы рассечь турецкое войско и вызвать смятение в полках. Буйволы с бомбардами увязали в топях. Смешавшиеся ряды турок ринулись друг на друга: началась сеча. Обратного пути не было: сталь сеяла смерть позади. Те, что прорубились саблями сквозь рощу, попали в новые топи. А дальше бегущих перенимали лихие охотники, заранее расставленные в удобных местах. На второй день солнце осветило лишь разрозненные кучки турецких воинов. Одни кинулись к Серетскому броду у Ионэшешть, оттуда к облучице, другие покорились молдавским воинам. Над частью пленников нещадно трудились рэзешские мечи. Несколько беев и сыновей беев были отданы князю. Господарь повелел подсчитать убитых и захваченные обозы. Тут же в поле — у Высокого моста, где в топях еще свирепствовала смерть, решил он отслужить благодарственный молебен. А 11 января все войско постилось.

В латинской грамоте Штефана-Воеводы, отправленной христианским князьям, говорилось следующее.

«Мы, Штефан-Воевода, милостью божьей господин земли Молдавской, бьем челом вашим милостям и шлем вам много здравия. И ведомо вашим милостям, что поганый царь турецкий был и есть гонитель христианства, денно и нощно помышляющий, как бы покорить и погубить христианский мир. Того ради извещаем, что в Крещение пришла из турского царства в нашу вотчину противу нас несметная рать числом 120 тысяч под воеводством бейлербея Солимана-паши. И были с ним придворные поганого султана и все племена Румелии, и валашский воевода со всею ратной силой; а орды вели Асан-бей и Али-бей, Скендер-бей и Грана-бей, и Ошу-бей, и Валтивал-бей, и Серефага-бей, повелитель Софии, и Кусенра-бей; и был еще Пири-бей, сын Исака-паши, со всеми своими янычарами.

Услыша и увидя такое, опоясались мы мечом и с помощью всемогущего бога вышли супротив неприятелей святого креста, одолели и растоптали их и мечом покарали; за что воздаем хвалу господу богу нашему. Сведав о том, поганый царь сам собирается в отместье к нам с несметной ратью к маю месяцу, дабы захватить нашу вотчину, ворота христианских земель. Господь дотоле хранил нас от подобной участи. Если же — упаси боже — турки овладеют сими воротами христианства, то гибель неминучая грозит всему христианскому миру. А посему молим ваши милости отрядить в подсобу нам, покуда не поздно, воевод ваших, ибо у турок ныне неприятелей много, и со всех сторон грозят им люди, поднявшие меч на них. Мы же верой своей христианской клянемся и обещаем, что будем стоять, не щадя живота своего, за Христов закон. И добро бы и вашим милостям стоять супротив поганства на суше и на море, когда мы с помощью всемогущего бога отсекли ему десницу. Готовьтесь же без промедления.

Дана в Сучаве, в день святого Павла, января 25-го в лето 1475 от рождения Христова.

Штефан-Воевода, господарь земли Молдавской…»

У этих почти неведомых «ворот» случилось событие, повергшее мир в изумление. Гордой птицей реяла слава над Сучавой. Участились слухи, вести, грамоты… Штефановы послы побывали у короля Казимира; помимо упомянутой грамоты, положили они к ногам его 36 османских знамен, взятых в битве у Раховы, и потребовали для своего князя ратной помощи на рубежах, а пуще всего искусников для приморских крепостей. К Матвею тоже отрядили посольство со взятыми знаменами.

— Ваши светлости, ваши величества, — говорили послы, — наступило время ополчиться всему христианскому миру. Господин наш рассчитал, что сразу за Егорием, когда язычник выходит по своему обыкновению в поход, Магомет-султан придет зорить Молдавию. Единяйтесь полками с нами, не оставляйте нас опять на жертву нехристям. Уж коли поляжем мы, то и вам гибели не миновать; и будет великий позор и оскудение христианскому племени.

— Поможем непременно, — ласково отвечал Казимир.

— Окажем помощь и поддержку, — заверил Матиас.

Но Молдавскому господарю помощь потребна была незамедлительно. Прилететь бы ей на крыльях ветра. Но нет на белом свете дел медлительней, сложней и противоречивей королевских. Так и пришлось господарю одному готовиться и обдумывать сведения, полученные из турецкого царства.

За целое столетие не терпели орды подобного урона. «Махмет-султан почитай всю бороду выдернул когтями, — ухмылялись рэзеши, брезгливо отплевываясь, — а выдернув, закричал, чтобы собрались все визири, и вельможи, и паши, и люто вопил на них. Пропали армии, и пушки, и возы. Сгиб цвет янычар и сам начальник их Пири-бей, сын Исак-бея, попал в полон к Штефану-Воеводе. Так пусть же ответит за подобный позор Али-бей Михалоглу, наместник придунайских земель, обманувший нас и отправивший любезных сыновей наших в пасть к молдавским волкам без должного осведомления и подготовки. Схватили служители Али-бея и поволокли в темницу. Другие тоже были схвачены и кинуты под башни, в подземелия. Затем, охваченный великой скорбью, турский султан отошел в самый дальний покой дворца, отказался от еды, питья и прочих удовольствий и повелел, чтобы никто ему не докучал. Так он сидел, поджав под собой ноги и сжимая в кулаке остатный клок бороды; сидел, упиваясь злостью своей».

Случилось так, как предвидел Штефан-Воевода: к середине мая султанские корабли подняли якорь и вышли из Царьграда, а Магомет-султан перенес свой двор в Одрию. Это означало, что карательный поход начинается, и сам Магомет идет на Молдавию. Поначалу на севере Черноморья соберутся все корабли. Затем через Румелию двенадцатью дорогами стекутся к дунайским крепостям и бродам войска из Анатолии, Греции, Албании, Боснии; в большие ломовые пищали впряжены по десять пар буйволов, в пищали поменьше — шесть; тут и вереницы возов с припасом ратным и всяким снаряжением; и тысячи грузов, которые везут болгарские и сербские возницы-рабы; и многие тысячи дорожных рабочих — одни темные лицом и губастые, другие — ясноглазые; и войско всех родов — кто налегке, кто в железных латах. Где они расположат свои станы? И вместит ли их тесная земля Молдавии? Из сокровенных тайников души поднималась боль тревог и сомнений. Никому не поведал Штефан о беде, таинственно предсказанной землетрясением, лишь сам терзался в тяжкие часы своего одиночества.

Великому и могущественнейшему султану еще не исполнилось 50 лет, но был он изнурен заботами и войнами, и пуще всего своей невоздержанностью; а потому начинал дряхлеть, и подагра подчас грызла ему кости и терзала плоть; случившееся в тот год дождливое лето изрядно докучало ему. С неделю на неделю откладывал великий визирь поход. В покои его султанского величества ежечасно наведывались византийские врачеватели.

Армии занимали исходные позиции. На севере Черноморья у Крымского побережья и генуэзской крепости Кафы трудились воины и моряки. На самом полуострове Менгли-Гирей, уступив давлению османских беев, готовился по получению приказа распустить в нужный час загоны на Лехию и Молдавию, дабы тем самым облегчить султану войну. В Мангопе, брат княгини Марии, Исак-деспот, покорился туркам и открыл им крепость.

Из Белгорода Днестровского тайно вышли два корабля с молдавскими ратниками и пищалями. С ними был другой брат княгини, Александр Палеолог. Господарь дал ему в подсобу своих военачальников и научил, как взять крепость. Молдавская рать напала неожиданно на Мангопскую крепость. Оттоманский гарнизон был порублен. Александр Палеолог казнил брата. Однако тут же вышло повеление султанским беям в Крыму обложить Мангоп.

— Повсюду, где только можно, — рассуждал про себя господарь, — будь то в Крыму, в Азии, будь то у ляшского рубежа или у Дуная через Валахию, будь то в Сербии или в Албании, надо тревожить врага.

Для этого он все чаще слал послов к венгерскому и веницейскому двору. Каждая неделя отсрочки — лишняя передышка. Скоро, глядишь, наступит зима. А там может вмешаться провидение, ибо век царей так же короток, как и век бедняка.

В имени Антихристовом заключено проклятие непокоя. Стало быть, смерть настигнет его в походе. Но когда это случится? Смертным этого знать не дано.

От святейшего Римского первосвятителя пришло в Молдавию благословение. Король Матвей никак не мог решить: спуститься ли к Дунаю, или осадить крепость Шабац в Сербии, отдать ли в руки господаря Чичейскую крепость для убежища в случае беды, освободить ли из заточения Влада-Цепеша и посадить его в Валахии, или бросить Валахию и послать его в боснийское войско. В конце концов он предоставил событиям идти своим чередом, а сам занялся свадебными приготовлениями. Послы, искавшие ему вторую королеву, требовали знатного приданого: и по желанию его величества нашли невесту с невиданным приданым в 100 тысяч злотых.

Королю Казимиру супруга подарила одиннадцатого отпрыска, и славный монарх блаженствовал у домашнего очага, откладывая державные заботы. Тщетно собирались в июле месяце на Люблинский сейм королевские советники, тщетно говорилось о турках и помощи Штефану-Воеводе. После речей других вельможных панов, гневно выступили против короля краковский воевода пан Днеслав Ризванский и владетель Сандомира и маршал королевства пан Ян Ризванский, твердя, что из-за Казимирова равнодушия дошла польская земля до великой скудности. Пышно расцветала некогда польская страна, теперь же презирают ее не только неприятели, но и друзья.

— Близорукость королей достойна удивления, — думал Штефан-Воевода.

Правда, в тот год султан Магомет отменил поход и воротился в Царьград, но поступил он так не ради Матвеевой свадьбы, не ради крестин польского королевича. Он был покамест во власти подагры и греческих лекарей. Но осени и зиме срок недолог; и грядущая весна — несет Молдавии великую скорбь.

Так воспрянем же духом, уповая на господа, усилим Белгородскую рать новыми воинами; умножим число пищалей и ратных запасов пороха и пуль. Разрушим укрепления Килии, ибо приступа они не выдержат; зато усилим остальные крепости на рубежах: не только кирпичные, но и те, что обнесены тыном и земляными раскатами. Ибо стоять нам одним супротив турецкой лавины. Христианские короли, христианские князья шлют одни грамоты, одни суесловные уверения, а в апреле пойдет на нас антихристова сила; рати двинутся с зимних станов, и будет их столько, что Дунай почернеет от них, и войдут они в наши «ворота».

Какой же должна быть эта война? Султанскому войску выгодно сразиться в открытом поле. Для Молдавии же возможна лишь малая война на укрепленных участках. Стало быть, половина наемной господаревой рати должна стойко оборонять крепости, особенно Нямцу, Хотин и Сучаву, а также Оргеев, Сороки и Белгород. Молдавскую же Крэчуну и Роман надобно держать, сколько хватит сил, затем, войска защищавшие их, присоединятся к господаревым полкам. Сам же Штефан-Воевода, с помощью местных хлеборобов и легких рэзешских отрядов, будет непрестанно тревожить неприятеля в лесах и у перевалов. В свое время станет ясно, в каких укрепленных лесах надо скрыть пищальные засады и ратные дружины, дабы сечь, изматывать неприятельские рати до самой последней. А уж коли орды, поднявшись до самой верхней части страны, захватят ее всю и придется воинам христовым склонить головы и покориться судьбе, они сделают это с саблей в руке.

Когда весной 1476 года Магомет-султан вышел к войску, Штефан повелел служить молебны во всех церквах и монастырях Молдавии, а ратникам поститься целый день. Затем простился с княгиней, княжнами, сыновьями, оставив при себе одного Александра-Воеводу. Пришла поклониться и Басарабова княгиня Мария с дочерьми. И наказал им всем господарь укрыться в Хотинской крепости, где пыркэлабом был Влайку.

Господарь повел войско на юг; по пути он сделал остановку в Нямцу, оттуда завернул в Бистрицкий и Проботский монастыри, — поклониться гробам почиющих родителей. Потом продолжал свой путь в Нижнюю Молдавию. В конце месяца Штефан еще стоял в Яссах, где и принял магометовых послов. Они требовали покорности, дани, крепостей и залога княжеской крови. Господарь отослал послов к их безбожному повелителю.

Затем, покуда турецкая лавина катилась через Добруджу и Валахию, Штефан достиг Бырлада с войском и отрядами льготчиков. Проводником у турок был Лайота Басараб — валашский. Он шел со своими дворянами вслед за передовыми отрядами наврапов. А когда ворота меж морем и горами заполнили турки, Менгли-Гирей распустил в степи свои загоны.

Князь и это предвидел. Если уж налетели татары на Верхнюю Молдавию, обходя по своему обыкновению крепости и разоряя села до Прута, великое волнение охватит ратные дружины крестьян. Придется отпустить рэзешей и прочих хлеборобов по домам, дабы укрыли они детей, жен и скотину в леса. А затем уж пусть непременно разыщут господаря там, где быть ему укажет провидение. Сегодня страна во власти потоков и бурь; но завтра — даст бог — установится мир, и ни один клятвопреступник не избежит кары. А посему быть всем в трехнедельный срок под рукой своего господина.

Шаг за шагом отступал Штефан со своими полками и вспомогательными отрядами горцев. Особые служители сжигали хлеб и луга вдоль большого шляха и отравляли колодцы бешеницей. Стоял нещадный июльский зной. Легкие конные отряды то и дело язвили турецкую гидру, медленно, но неотступно продвигавшуюся вдоль Серета.

Целью Магомета была Сучава. На пути к ней стояли крепости Роман и Нямцу с доброй осадной ратью. Недалеко от них в предгорьях за Молдовой-рекой служители князя укрепляли кодры: возводили земляные раскаты, деревянные крепи, пробивали тайные выходы к оврагам.

Там-то и произошла кровопролитнейшая в истории Молдавии сеча. Штефан понимал неизбежность этой жертвы. Ибо стезя мудрости ведет через страдание, подобно тому, как жизнь из смерти рождается. В начале своего княжения застал он в Молдавии двоемысленных бояр, слуг двух господ, страною правили тогда непрочные, изменчивые силы; народ был измучен державным нестроением. Теперь же, хотя молдавская твердыня была обречена на поражение, рядом с князем были верные, несгибаемые люди.

На глазах его светлости полегли в той сече на берегах Белой реки спэтар Михаил, постельничий Юга, ясельничий Илия Хуру, бывшие белгородские пыркэлабы Станчу и сын его Мырза, ворник Бодя, бывшие пыркэлабы Пашку и Бухтя и многие другие бояре; их имена были вписаны в поминальный синодик, позднее, когда отхлынули орды, улеглась гроза и были собраны останки павших.

Рать за ратью, словно волны, шли на приступ войска Магометовы под бунчуками и зелеными знаменами; потеряв множество ратников, они пробились все же в лесную твердыню. Пядь за пядью защищали воины Штефана родную землю, отстреливаясь с валов из пищалей, отходя к новым и новым укреплениям; когда же спустилась ночь, остатки молдавского войска растаяли в лесных дремах. Случилось это 26 июля, и многим день сей казался последним в истории свободной Молдавии.

Но до конца войны было еще далеко. Штефан горячо помолился в уединенном горном скиту. Земля, которой он коснулся губами, вдохнула в него, как в Антея, новые силы, молитва — новые надежды. Собрав округ себя уцелевшее войско, он дал ему отдохнуть в ожидании ополчения. Рэзеши и смерды явились вовремя. И снова начались налеты и стычки по старинному обычаю молдавской земли; а крепости с дворянами и пыркэлабами держались стойко и надежно.

Июльский зной и засуха жгли землю; не хватало кормов, земцы разбивали и грабили обозы с припасами, резали коней на пастбищах и быков в загонах; мор, вызванный скоплением войск, косил полки султана. Все это было словно божьей помощью, ниспосланной князю за мудрое его предвидение. Белгородский пыркэлаб Герман громил янычар; татарские яртаулы были порублены на морском побережье; отдельные султанские отряды исчезали; пошли слухи о походе семиградских воевод на турок. Наконец, нехватка хлеба и воды ускорила отступление Магомета на юг. Это случилось к концу августа.

Обессиленная страна лежала в развалинах. Но господаревы служители снова крепко брали в руки бразды правления, поднимая господарский жезл над землею и людьми. Штефан спустился со своим двором в Нижнюю Молдавию, дабы измерить своими глазами разруху, утешить людское страдание, пожаловать награды отважным, обновить сожженные обители. В опустевших и спаленных землях, на которые господарь указывал своей булавой, спали зерна той жизни, которую земцы увидели в новою весну Молдавии. Легкомысленный, гораздый на веселье люд славил князя, радуясь наставшему затишью. Но Штефан-Воевода проводил в печали дни свои, предвидя беды, сокрытые в мрачных пещерах грядущего.

В Крыму, под стенами родного города княгини Марии, где были гробницы ее родителей и сокровища, увезенные в изгнание последними Палеологами, стояли турки. Грозно плыли на волнах султанские галеры, гремели выстрелы. Исак, старший брат княгини, казненный братом своим Александром, гнил в земле; люди Мангопа и счастливых садов Приморья жили в ожидании грозных событий: никто не сомневался в том, что и этот остров христианства будет разорен и стерт с лица земли поклонниками Магомета. С суши теснили татары; на водной глади понта Эвксинского[115] покачивались цареградские галеры. Перед последним штурмом, суда с войсками плыли под самым берегом для устрашения жителей. Черные моряки ухмылялись, держа в зубах ятаганы, а женщины в прибрежных садах, осеняя себя крестным знамением, ныряли в кусты дикой смоквы. На угрозы и бесовские оскалы земля отвечала мирным благоуханием цветов.

Молдавские воины, занявшие бойницы Мангопа, стояли насмерть.

Стены были крепкие, ворота окованы железом. Мангопские посланцы непрестанно шли в Кафскую крепость, призывая старшину генуэзских торговцев держаться стойко и вострить сабли; но торговцы всегда оказывались умнее воинов: пока молдаване, следуя повелению своего господаря, сражались, лукавые купцы успели сдать свою крепость и заплатить требуемое золото, тут же возместив убытки ловкими сделками.

Вскоре османы высадились на берег. И пожгли огнем и посекли мечом приморский край с его 30 тысячами домов. Женщин и дев уволокли в гаремы. Молодые мужи, не пожелавшие идти в рабство, были порублены и смешались с землей своих виноградников и садов. Святые обители были преданы огню. В некоторых из них турки устроили мечети, спешно пристроив к ним минареты, с которых муэдзины славили во все четыре стороны света имя Аллаха. Закованные в броню янычары тут же обложили Мангопскую крепость и принялись громить ее ломовыми пищалями, пока не пробили стены в шести местах, куда хлынули осаждавшие рати. Ни один защитник не остался в живых: молдавские воины пали все до последнего, сражаясь на обломках стен и в башне. Александру Палеологу вспороли живот, а голову его повезли в Византию на тот далекий берег, где некогда царствовали его предки. Весь род Палеологов был уничтожен. Одному лишь младенцу, племяннику княжны Марии, оставили жизнь, с тем, чтобы имамы обратили его в веру лжепророка. Его-то молдавская господарыня оплакивала пуще убиенных.

Вернувшись по окончании войны из Хотинской крепости в Сучаву, княгиня Мария жила в своих хоромах, окруженная ужасными видениями несчастий Молдавии и Крыма. И вскоре, убитая горем, уснула навеки. Случилось это в день 19 декабря 1477 года. Штефан-Воевода проводил до святой Путненской обители царственные останки, определив им до второго пришествия место вечного успокоения в молдавской земле.

В сияющий весенний день 8 мая 1478 года мимо великолепных дворцов и садов Венеции плыла гондола с пурпурным пологом. Она доставила на канал Гранде к портику Сеньории, около Буцентавра, Штефанова посла, архимандрита Иона Цамблака, мужа великой учености, знатока языков, господарева родича и наставника княжеских наследников.

Молдавские служители остались ждать внизу. Посла провели в сенатскую залу. Там сидел мессер дож со своими шестью советниками и со всеми господами сенаторами.

Его милость Ион Цамблак вез с собою грамоту, с переводом которой ознакомились накануне тайные советники и коллегия сановников. Но Сеньория желала торжественно почтить посланца знаменитого князя и выслушать его. Сказывали, что сей мелкорослый, аскетического вида валах владел особым даром речи, унаследованным от предков — Палеологов.

— Великий дож, и славные господа сенаторы, — заговорил посол, оглядывая богатое убранство залы и людей, — приношу вам поклон от милостивого господина моего и желаю вам быть во здравии и силе. Господину моему, Штефану-Воеводе, докучает рана на ноге, полученная под Килией 15 лет тому назад. И бьет он вам челом за врачевателя, коего изволили вы ему послать с послом ваших светлостей синьором Эманоилом Джерардо, побывавшим в нашей земле. От сего честнейшего и достойнейшего посла узнали вы, должно полагать, о последней войне нашей, когда на Молдавскую землю поднялся походом сам султан Магомет с такой несметной силой, какой еще не видывал мир. После той великой сечи у Белой речки, где повелителю моему пришлось склонить голову и уйти от беды, последовали новые схватки. И князь мой неустанно держал меч в руке и наносил удары, покуда не принудил Магомета оставить землю Молдавии; оказался султан скорее побежденным нежели победителем. На нашей памяти Веницейская сеньория не раз посылала против нечестивца храбрых кондотьеров. Осмелюсь, однако, сказать блистательным сеньорам, что не было победы, подобной той, что одержали молдаване в лето 1457 у Высокого моста; о чем ваши милости, должно полагать, наслышаны от агентов своих да из грамоты, посланной моим господином князьям и королям Европы.

— Как указывает в своем послании мой господин, сразу после войны позапрошлого лета пошел он ратью в Валахию вместе с Владом-Воеводой Дьяволом, пришедшим из Семиградия, и добыл для него княжий престол. О коем Владе-Воеводе вы, сиятельные сеньоры, должно быть, наслышаны. Хотя Али-бей и Скендер-бей напали со своим войском из дунайских крепостей и погубили Влада, Штефан-Воевода не покорился. И снова вступил он в пределы Валахии, дабы поставить там верного князя и отдалить тем самым нечестивца от рубежей Молдавии. Покуда хватит сил, мой господин останется божьим ратоборцем.

— Однако, великий дож и достославные господа сенаторы, мой повелитель Штефан-Воевода видит, что в тяжкую годину никто ему не пособляет. Ни в первой войне, ни во второй князья и короли не оказали ему помощи. Посланцы господаря, отправленные к его святейшеству и к славной Веницейской сеньории, принесли ему одни лишь слова утешения, на чем мой светлый князь и благодарствует; но господарю для войны нужны дружины.

— Ведомо мне со слов мудрых веницейских сеньоров, что стараниями Республики святейший папа римский отослал Матвею-королю немало денег, из коих часть предназначалась моему господину. Но денег тех в Молдавии и видом не видали. Известно также, по какой причине придержал их славный король Матвей: войну-мол он ведет, а Штефан-Воевода всего лишь вассал его. Думаю, сеньор Эманоил Джерардо показал вам, где истина. Я же в своем пояснении коснусь одной человеческой и прощения достойной слабости Матвея-короля: спесь и самохвальство унаследовал он в некоторой мере от родичей своих — валахов. Итак, Матвей-король присвоил золото для нужд своих, а господин мой получил от ваших милостей постав сукна, за каковой опять же благодарствует.

— Ведомо нам еще, преславный дож и досточтимые господа сенаторы, что, имея столько факторий и торговых дел в царстве нехристей, ваши милости не могут беспрестанно промышлять мечом; прежде всего потребен вам торговый промысел. Когда же другие чинят войну с турками, то вы довольны и помогаете христианам, только не хотите, чтобы в Царьграде сведали о вашей радости и вмешательстве Республики. Следственно, ведома мне истина, что вам, ваши милости, — не во гнев будь сказано, — жить без турок невозможно. Вопрос только в том, стоит ли, корысти ради своей, отдавать им «meno о piu di due per cento»[116]. Да будет мне дозволено напомнить, что господин мой мог бы в сей же час замириться с язычником и немалую пользу для себя извлечь; однако он считает, как то учил спаситель, что не хлебом единым жив человек. На суд господень золота с собою не прихватишь.

— А если мой господин не получит ратной помощи от его святейшества папы и от ваших милостей, либо от королей венгерского и польского, дабы укрепить морские твердыни, с новой силой ударить на врага и остановить его, — не миновать вам, медлившим с помощью, суда людского, не миновать ответа перед тем, кто постигает тайные помыслы ваши.

— Скажу еще раз, как пишет мой повелитель в грамоте: меч господаря — опора ваших милостей; его крепости — защита соседних королей; а через эти крепости молдавский князь мог бы отвоевать и Кафу и Херсон — на то владеет он особым искусством.

— Того ради, мой господин полагает, что ваши милости сумеют соблюсти и свою выгоду и долг души.

Досточтимые сенаторы благосклонно внимали речам занятного валаха Иона Цамблака; и, выслушав, согласились с ним. Больше того, — чиновники Сеньории вручили ему долговую запись на 3000 злотых, взятых некогда послами Штефана во время их пребывания в Венеции.

Тут же было постановлено направить призывные грамоты в Краков и Буду.

Молдавский посол спустился к гондоле на Большом канале и поплыл под Риальто. Повсюду видел он веселые толпы, под сенью вешнего расцвета. При всем падении своем, Венеция жила в великой пышности; слава ее зиждилась не только на мраморных дворцах и базиликах, книгохранилищах и галереях, но и на роскоши балов и изысканности пиров. Прошел всего лишь год после осады Лепанто; войска Магомета снова обложили крепость Скутари; не стало прежних кондотьеров Бертольдо и Малатеста; вечерами с дворцовых террас можно было обозревать подожженные наврапами фриулянские[117] села Тальяменто и Исонзо.

— Быть Штефану-Воеводе по-прежнему одиноким, — думал про себя архимандрит Иоанн, — Сеньория скоро замирится с султаном Магометом.

Жил в то время в Кракове, в келье, уставленной свитками, старый польский книжник по имени Ян Длугош. Имея от роду лет 65 и видя округ себя одни лишь суетные хлопоты, опечаленный скудоумием князей, жуя беззубыми деснами пепел неосуществленных надежд и мечтаний, он писал для грядущих поколений такие слова о подвиге Штефана-Воеводы у Высокого моста:

«О, удивления достойный князь, столь же великий, как древние герои, коих мы прославляем, который в дни наши первым среди князей одержал столь славную победу над турками. По определению моему, ты достойнейший начальства и владения над всею землею; коему особливо место военачальника и предводителя против турок по всеобщему совету и заключению христианства вручить должно; между тем как короли и князья-католики заняты междоусобиями, или пребывают в безделье и роскоши».

Но Штефан-Воевода не ведал еще этих слов; да если бы и ведал, они бы помогли ему столько же, сколько помогли и все прочие слова. Ибо отовсюду послы приносили одни грамоты. Он слушал их в молчании, а в это время грек-брадобрей заботливо удалял или искусно скрывал ранние седины господаря.

В эти годы, покуда молдавский воевода без устали трудился, желая поставить в Валахии верного себе князя, покуда совершал он быстрые походы, то нападая, то обороняясь, покуда княжили в Валахии либо Цепелуш-Воевода, либо Влад Кэлугэру[118], покорные то воле господаря, а то турецким ордам Али-бея Михалоглу и Скендер-бея Михалоглу, — княжна Елена обручилась с княжичем Иваном и отбыла на север, в Московию.

Михайло Плещеев, боярин великого князя московского Ивана Васильевича, прибыл к сучавскому двору осенью 1480 года. Поклонившись знаменитому сподвижнику христианства Штефану Молдавскому, посол представил грамоты и устно посватал княжну Елену за Ивана Васильевича, наследника великого князя.

Господарь сватовство принял, собрал приданое и пышный поезд. Княжна отправилась в Московию в сопровождении именитых бояр Сынжера, Герасима и Ласку, подружек, дочерей сих бояр и служителей. В Кракове свадебный поезд сделал привал; сам Казимир-король встречал с вельможными панами молдавскую княжну, приветствуя ее любезными словами и поднося свадебные подарки.

В день Филиппа Заговения, начала рождественского поста, Елена Штефановна прибыла ко двору великого князя Ивана Васильевича. Старая государыня, мать великого князя, встретила ее и до свадьбы определила ей местожительство в Воскресенской обители. А в Крещение отпраздновали свадьбу.

Так и не привелось увидеть господарю Штефану свою дочь Елену в этой жизни. Много пришлось ей выстрадать среди неурядиц и интриг далекого московского двора. И умерла в конце концов от яда в темничном подземелье вместе с сыном Димитрием.

В ту весну, когда господарь разлучился с дочерью, повелел он собрать останки храбрецов, павших в Белой долине, и начать над их общей могилой построение святой обители Христа. Место битвы было названо Рэзбоень[119]. Сам князь своей рукой положил первый камень в основание храма. Затем велел он мастерам высечь надпись на плите, оставляя свободное место для года освящения.

— В суровые и нищие времена живем, — сказал господарь. — Столько у нас расходов с разными святыми обителями, частью разоренными ворогом, частью воздвигаемыми ныне, что не ведаем когда наступит день освящения Рэзбоенского храма; сроки жизни тайною покрыты; кто знает, доживем ли мы до того часа, а посему угодно нам прочесть своими глазами надпись; будет на то господня воля, мы установим ее; а не успеем, так это сделает наследник наш. Посвящение Штефана-Воеводы стоит там и поныне; вот что гласит оно:

«Во дни княжения благочестивого христолюбца князя Иоанна Штефана-Воеводы, милостью божьей господаря земли молдавской, сына Богдана-Воеводы, в лето 1476, а от начала нашего княжения двадцатое, встал на нас Махмет, турецкий царь, со всей своей восточной ратью; и с ним пришел еще Басараб-Воевода, по прозвищу Лайота, со всей басарабской вотчиной; и пришли они разорения и ограбления ради молдавской земли, и дошли до сего места у Белой речки. И мы, Штефан-Воевода и сын наш Александру вышли супротив них и была тут сеча великая в июле 26 дня; и божьим изволением язычники одолели христиан и пало тут многое множество молдавских ратников. Тогда же ударили с другой стороны на Молдавию татары. Того ради изволил Штефан-Воевода возвести сию обитель с храмом архистратега Михаила, молебства ради своего и княгини Марии и сыновей Александра и Богдана и для поминовения души всех православных христиан, павших в этом месте».

Над могилой и основанием обители отслужил пышную службу Романский преосвященный, поминая павших воинов. Стоя на коленях в окружении свиты, господарь пролил скупую слезу, вспоминая, как дрался каждый из его борцов за справедливость и как погиб в тот день; ярче всех припомнился ему молодой спэтар Михаил, который улыбнулся господарю — и тут же пал сраженный.

«Цветет, как полевой цветок», — вздохнул про себя воевода Штефан, следя как медленно уносятся к опушке леса клубы ладана. На костях павших воинов лежал шестой покров осенних листьев.

Сумрачным и печальным виделось Штефану будущее. А потому отрядил он мастеров в Килию строить новую каменную крепость. Пыркэлабами пожаловал панов Ивашку и Максима, придав им крепкую дружину с пищальным боем. Вскоре он вновь отстроил Романскую крепость. Но обретая в ратном деле, князь нес убытки в семейном. В июле месяце 1479 года умер, сраженный тифом, Богдан, второй сын. Вскоре в ноябре следующего года, угас и Петру, третий княжич.

Стремясь в какой-то мере оградить от бед оставшееся потомство, Штефан держал при себе в валашских походах первенца своего Александру. Неустанно повторял Молдавский князь эти походы, крепко оберегая Валахию; к осуществлению этой стратегической и политической цели он стремился все годы, покуда над Молдавией висел османский меч. В некоторых сражениях против Лайоты, а то и Цепелуша, господарь и сам участвовал. Второго клятвопреступника, Басараба Цепелуша Молодого он гнал до самых гор, до крепостей Дуная, до города Северина[120]. А в год, когда погиб Магомет-султан, молдавские конники побывали и под задунайскими крепостями. Наконец, посадил он на княжение своего нового ставленника — Влада-Воеводу, по прозвищу Монах, брата Цепеша по отцу и сына пригожей брэилянки Колцуны. Но хлипкий и малодушный князь вскоре покорился язычникам, — и покровителю его пришлось испить третью ядовитую чашу неблагодарности. И еще случилось так, что в 81 году в битве с Цепелушем при Рымнике пал близкий друг и свояк молдавского воеводы, храбрый гетман Шендря.

Когда распространилась весть о смерти Магомета Эль-Фаттыха, многие христианские князья вздохнули с облегчением. Однако Штефан знал, что число, о коем вещает Откровение Богослова, осталось на земле; лишь ослабевшая плоть царя тьмы уходит под землю. И в самом деле, как только завершилась в Азии война между сыновьями Магомета, Джемом и Баязетом, и последний стал султаном, угроза вновь нависла над христианским миром. Одно время ошибочно считали, что новый повелитель оттоманов прельщен утехами сераля. Что ж, он мог на краткий срок отдаться женским ласкам и хмельному делу. Сила ведь была не в нем, — а в ордах лжепророка; и этой стихии надлежало завершить свой путь.

И вот, по настоянию янычар и полководцев, Баязет обратил свой взор на запад. У Порты был недолгий мир с Унгарией, учиненный в ту пору, когда Матвею нужен был покой на восточных рубежах, дабы закончить войну с немецким кесарем. Узнав, что Баязет поднимается ратью, западные князья всполошились, стали гадать, на кого ринется ощетинившийся зверь. Штефан поспешил отправить послов на север и на запад, однако оба короля заверили его, что для тревоги нет оснований. Матвей Корвин полагал безопасность своих границ на силу договора с турками. Казимир и в мыслях не допускал, чтоб кто-нибудь нарушил его покой, тем более, чтоб нехристи дерзнули докучать великому и старому королю-католику. Поляки были лучшими, храбрейшими воинами Европы. Доселе турки обходили их. Следовательно, остерегутся и впредь, убоясь крепких и благословенных польских сабель.

Но демон тоже не лишен мудрости и отваги. В начале июля 1484 года цареградские корабли с лучшей судовой ратью и большими пищалями показались в устье Дуная. Янычары высадились на берег. Сражение началось столь стремительно, что, когда килийские гонцы достигли Сучавы, над дунайскими заводями и островами третий день гремели выстрелы.

Молдавские воины крепко сидели в осаде восемь дней, покуда не рухнули ворота и стены. Когда же закованные в латы янычары и черные моряки прорвались в крепость, молдаване откинули прочее оружие и взялись за сабли. Новая весть застала Штефана в Романе. Пыркэлабы Максим и Ивашку пали смертью храбрых. Все воины полегли рядом с ними. Когда последний молдаванин выронил саблю, ага янычар повелел снять с башни знамя с турьей головой.

Воевода спустился со своим двором к Бырладу, затем перешел Прут. По господареву приказу собирались рэзешские дружины. Другие отряды спускались вдоль Днестра в приморские земли. Но султанские войска на галерах не собирались воевать сушу. 20 июля турецкие суда, окутавшись пищальным дымом, уже толпились у Днестровского лимана. На высоких стенах Белгорода бояре, пыркэлабы Оанэ и Герман варили смолу и готовили ручные стрелы. А у бойниц с бомбардами подносчики громоздили чугунные ядра. Воины, смущенные поначалу дурной вестью падения Килии, все же стояли насмерть. В первые два дня штурма они отбросили все лестницы с повисшими на них гроздьями врагов. После двухдневного жестокого обстрела ломовыми пищалями с кораблей, янычары кинулись опять к проломам. Но защитники крепости рубили их жестоко, покуда не заполнили проломы телами врагов. На десятый день осады после третьего предложения о сдаче, молдавские воины сложили оружие. Турки обещали им жизнь. Но стоило им покинуть крепость, как все были тотчас изрублены ятаганами.

«Господи, — взывала душа господаря, — повинен я пред тобою, не совершил задуманного. Грешен, ибо, гордыней обуянный, возомнил о себе. Один всевышний может отделить добро от зла, ибо перед ним вечность, а мое время — коротко: пустынь, где я некогда клятву давал, развеяна бурями и нашествиями; и следов моих на песке уже нет; увяла весна моей жизни; близкие мои оставляют меня один за другим, лишь немногие шагают рядом: пали лучшие мои воины; закатная заря встает передо мной. А я еще ничего не совершил; все содеянное мною — суета напрасная, погоня за призраками.

Дозволь мне, о боже, склонить колена средь степных терний, там, откуда виднеется на юге зарево пожаров. На тех крепостях основал я скудную силу, которую ты мне определил. Веди меня, господи, стезей своей истины, дабы отвоевать их снова.

Когда праведный в беде, ужели праведные не помогут? Ужель никто из тех князей, что лишь взирают на наше горе, не вспомнит о том часе, когда спящие в могилах услышат зов всевышнего, и творившие добро воскреснут к новой жизни, а творившие зло — познают вечную муку?

Тот, кто властен над жизнью и смертью, услышит смиренного раба и поведет его по лучшему пути.

Может быть, — думал Штефан-Воевода, — я согрешил, обратившись к венгерскому королю? Не следовало оставлять старого друга: новый оказался не, лучше. Так не прибегнуть ли снова к ляхам?

Молдавские крепости захватили неверные. Но кроме них, у турок есть и другие твердыни, взятые черными царями. Вокруг всего Понта Эвксинского развеваются теперь их знамена.

С моря опять же у них подсоба: теперь на Черном море нет иных судов, кроме турецких. Во всех покоренных странах до самой Азии стоят несметные рати. Вернуть потерянные крепости, можно лишь объединенными силами. С потерей Белгорода польской торговле грозит такое оскудение, что Казимир-король не может этого не уразуметь. Когда ему недоступен высший долг, так пусть по крайней мере просто, по-человечьи, уразумеет долг свой перед народом да купцами Республики.

До возобновления связей и посольских дел с Польшей, он, Штефан, может лишь усилить ратные дружины Нижней Молдавии и защитить от турок жителей края. Молдавские крепости обратились в гнездилища зла, от них страдать придется всем соседним землям. А если и пойдет на соглашение неверный, откроет — корысти ради — торговый путь, разве можно ему довериться? Завтра он захочет прибрать к рукам весь путь до Каменца, сесть на заставах, подчинить себе Молдавию. Великое страдание сулят Молдове эти раны. Еще страшней, однако, грядущая беда: стране грозит полное порабощение. А за падением этих ворот христианства последуют другие шумные падения. За Белгородом — Каменец. За Каменцем — вся Польша. Затем, зажатая с боков, падет и Угрская земля.

Прежде всего следует оборонять Молдавскую землю. Таков первый завет, подсказанный небом. А поэтому сперва укрепит он ратные силы Нижней Молдавии. А затем уж повелит дьякам написать латинские грамоты королю Казимиру».

Ознакомившись с грамотами, его величество долго размышлял, как быть. На Торнском сейме в марте следующего года некоторые магнаты, повскакав с мест, кричали о беде Штефана-Воеводы, об угрозе, нависший над христианством. И убеждали короля склонить ухо к просьбам молдавского паладина. Иные дерзнули восхвалять его сверх меры за смелую войну с турками; тогда люди короля Казимира поспешили ответить, что польско-молдавские отношения налажены прочно, и помощь его величества короля обеспечена Штефану-Воеводе. Хваленый молдавский паладин, ранее столь часто обещавший лично явиться на крестоцелование, и все же не державший слова, — прибудет, наконец, в Коломию, чтобы дать клятву верности своему сюзерену.

Штефан раздумывал недолго. Принужденный обстоятельствами, решив, что найден лучший выход для получения крепкой поддержки и помощи, он дал в Сучаве польским послам свое письменное согласие на проведение коломийской церемонии.

Поднялся по уговору господарь с боярами и дворянами и в начале сентября 1484 года пересек польский рубеж. Шендря — ясельничий, открывавший путь в сопровождении княжеских служителей, вез опасную грамоту короля, в которой августейший повелитель Польши Казимир указывал, что он изволил дать «praesentem salvum conductum servo et amico nostro dilecto Iohanni Stephano palatino et domino terrae Moldaviae et omnibus eius armigeris et omnibus eius servitoribus»[121].

Бояре и воины, участники прежних битв, составляли паладину внушительную свиту; с удивлением и удовольствием взирали на нее польские пани, съехавшиеся на Коломийское зрелище.

Его величество Казимир вышел со всем двором навстречу другу и вассалу своему. Раздались подобающие речи. Войско стояло ровной стеной. Шелковый шатер, где по рыцарскому обычаю должно было совершиться крестоцелование, стоял на возвышении. Стефан-Воевода потребовал через послов, чтобы крестоцелование совершилось втайне, только при высших сановниках, а затем уж были поставлены подписи, торжественно привешены печати и зашнурованы свитки пергамента. Но как только запели трубы, шатер, раскрывшись, пал. Людям, столпившимся за рядами войска, представилась поистине неповторимая картина. Его величество король Казимир, достигший к тому времени преклонного возраста, стоял весь в пурпуре со скиптром в руке. Молдавский князь, только что поднявшийся с колен, оказался ростом ниже короля. Когда он внезапно повернулся, алмазы сверкнули на кафинском мече. Он стоял, подавшись несколько вперед, словно тур, ясновельможные пани улыбнулись. Король сделал в их сторону легкий поклон.

Для подобных уязвлений гордости софизмы — лучшее лекарство. Иного — впрочем — ничего не оставалось делать в ту минуту. «Что ж, изопьем и эту чашу — лишь бы осуществились клятвенные обещания, лишь бы ополчились ляхи и последовали за нами на юг. Неплохо преклонить колена — чаще вспомянешь господа. Хорошо смириться душою — дабы не забыть, что удел наш — страдание. Нахмурив грозно лоб, можно затем собраться с мыслями и улыбнуться августейшему монарху и другу. И пусть во рту едкая горечь обиды — надо улыбаться и думать о том, что господь дает ныне пользу, а в будущем позволит искупить позор».

На другой день, когда за королевским столом теснились вокруг паладина молодые шляхтичи, вдохновленные пылкими словами пана Яна Длугоша, прискакали порубежные гонцы и представили королю грамоты о том, что язычники вышли из приморских крепостей. Одни сражаются с молдавскими дружинами, другие спешат к Сучаве.

В доказательство высокого благоволения и покровительства, король позволил выделить из войска своего 2000 ратников для сопровождения господаря Штефана в Молдавию. Это была лишь первая помощь — подарок за пиршественным столом; но вскоре последует вся великая польская сила, она отгонит неверных от Морского лимана.

Не теряя лишнего времени, воевода встал, поклонился блистательному собранию и повелел своим боярам и дворянам садиться на коней. Предложил он и королевским гусарам надеть кольчуги и подтянуть подпруги. Тут же полетели вперед скорые гонцы.

Следом за ними и сам господарь вступил в Молдавию; бирючи оповестили народ, что князь находится при войске. Не задерживаясь нигде, Штефан шел по следам бейлербея Али-Скопца; молдавские полки притаились в засадных укрытиях приморского и придунайского края.

К середине ноября, узнав от дунайских лазутчиков, что санджаки Скендер-бей Михалоглу и Бели-бей Малкочоглу собираются вступить в Молдавскую землю с крепкой ратью и многими подводами для добычи, господарь спешно разослал гонцов к своим военачальникам. Прижав турок к топям Катлабуги[122], Штефан отрезал им все выходы, затем, изрядно измотав, посек, и утопил в дрябях. Немногие пришельцы, которым удалось спастись от смерти, поклялись вернуться по весне с еще большей силой. И в самом деле — новую весну назвали в Молдавии весной Хромота, ибо этот каратель стремительно повел свои войска вдоль Серета к Сучаве. На Скейских холмах в Романской земле показались молдавские полки. Разбойные отряды османов ринулись на них; Хромот, зная ратные повадки Штефана-Воеводы, поднялся в стременах и, хмуря бровь, пытался угадать, где кроется настоящая опасность; но тут внезапно налетели со стороны Молдовы-реки и равнины молдавские войска и отбросили отряды Хромота к лесу. Началась свирепая охота.

После сечи привели Хромота под стремя воеводы и тут же, не откладывая, снесли ему голову; это было шестого марта лета 1486-го.

Но где та незамедлительная помощь, которую сулил король Казимир? Приятный час выпал королю в Коломии, там сиятельнейший монарх улыбался, и горько было Штефану-Воеводе. Так полагалось бы соблюсти общие интересы и сдержать данную клятву. Пусть явятся полки — вести их есть кому. Пусть отвоевывают крепости — привыкают бить неверных; чтобы и неверные отведали горечь поражений.

Все оказалось праздным суесловием.

Тщетно потопил господарь орду в Катлабуге и порубил ее у Скеи, — завтра хлынет из Белгорода либо из Килии новая лавина; а когда он остановит и ее, последует другая. Эти раны неисцелимы, как и больная нога господаря. Рыжебородый крымский врачеватель хазар[123] Солом, посланный Менгли-Гиреем, острого ума человек, говорил в Сучаве князю Штефану, проводя рукой по больной ноге:

— С этой раной, государь-батюшка, одержишь ты еще немало одолений и — даст господь — уснешь в глубокой старости.

— А вот Молдавия от ран своих погибнуть может.

— Не верь, светлый князь, словам королей, — продолжал с умной улыбкой хазар.

— Ты прав. Я верю одному господу богу, — отвечал со вздохом воевода.

— Я врачеватель ран, государь, но разбираюсь и в державных недугах. Поведаю тебе, что я не только ногу твою лечу, но и пекусь о делах моего господина, хана Менгли. И повелитель мой посылает тебе совет, государь, полезный прежде всего ему самому. Оставь ляха. У тебя в Московии свояк, в Крыму — старый друг. Они лучше поляков и могут подсобить тебе; когда захочешь, воротишься в Коломию ради иного пира. Ведомо мне, князь-батюшка, что та рана ноет, не хуже больной ноги. Но для той раны есть доброе снадобье, а от него и ноге станет легче.

Это было в Крещенские праздники лета 1488. Отовсюду стекались верующие в Сучаву к великому водосвятию. Потрудившись на господаревой раде и на пиру с боярами, — Штефан отошел с врачевателем Соломом в покои княгини Войкицы. Прекрасная дочь Басараба-Воеводы была уже несколько лет княгиней в Сучаве и подарила Штефану сына, нареченного Богданом. Младенец с мамками спал во внутренней опочивальне. Между той опочивальней и покоем княгини была моленная. Заслышав знакомые шаги, княгиня Войкица отослала дев и боярских дочек и встретила мужа сладостной улыбкой и детскими ласками; рядом с его сумрачными сединами она выглядела сущим младенцем.

Солом, не подавая вида, внимательно следил за ними, рассматривая в то же время снадобья и мази княгини у веницейского зеркала.

«Пустые безделушки, — думал он, — а между тем, княгиня-господарыня уверена, что вся ее краса от них исходит».

Княгиня Войкица обвила шею мужа нежными руками. Врачеватель через моленную прошел в опочивальню поглядеть на спящего младенца.

— О, господин мой, опять ты закручинился. Разве ты уже не прежний крепкий государь и муж любимый?

Воевода безмолвно покачал головой.

Нет, он уже и не великий и не сильный; молодость ушла, и не сбылись заветные думы.

— Господин мой, — продолжала княгиня, — услышала я однажды от мудрого человека слова о том, что пришла тебе пора помыслить об отдыхе. Столько лет провел ты в заботах и войнах. А пользы было мало и христианские князья оставили тебя в беде.

— Кто сей мудрец, княгиня? — с улыбкой осведомился Штефан. — Уж не крымский ли врачеватель?

— Нет, не Солом, господин мой, — поспешила возразить княгиня, не краснея, ибо лицо ее покрывали румяна. — Жертвы-то они хороши, особливо когда приносят их другие.

— Верно, — согласился, улыбаясь, воевода. — Тяжко, когда плоды стараний отравлены горечью! Ведомо мне: лишь Христос, вольный в жизни и смерти, смог до конца остаться терпеливой жертвой; мы не смеем уподобиться ему.

Княгиня вздохнула.

— Будучи еще девой несмышленной, я тоже так подумала однажды. В год, когда ты развеял войско Солимана-Скопца — народ ждал тебя в Сучаве во главе с владыкой Феоктистом, чтобы славить победителя неверных. И я, бедная, ждала, ибо давно не видела тебя; и радовалась твоему приезду. А ты, государь, только успел сосчитать знамена и полон у Высокого моста, как опять воссел на коня и спустился в Нижнюю Молдавию к Дунаю. А потом призвал ты народ свершить и другие державные дела и задержался так, что увидела я тебя лишь весной. С той поры желала я тебе, господин, покоя и защиты, но ты не глядел на меня. Не наберись я духом еще тогда, может быть, прошел бы ты по жизни, не изведав моей любви. Положен отдых и мир тому, кто никогда не знал их. По моему разумению, Порта была бы очень довольна замирению в Молдавии.

Так, наравне с собственными сомнениями и заботами, толкала Штефана-Воеводу в руки филистимлян и лукавая любовь княгини Войкицы. Посольства его к туркам были удачливы и уговор — добрый. Страна радовалась и славила господаря за обретенный покой; но княжичу Алексэндрелу, правителю земель от Бакэу до самых секлеров и горцев, пришлось отправиться в Царьград. Он был залогом мира. Печально было расставание с отцом, но с городом Бакэу он прощался без сожаления; его ждала роскошная жизнь столицы мира.

Возраст и разочарования утихомирили, казалось, неукротимый нрав Штефана-Воеводы; но именно это и причиняло ему самое тяжкое страдание.

Подворье стояло на краю пустыни, в том самом месте, где некогда высилась глиняная церковка. Были там покои для иноземных путников и помещения для слуг и скота; и наипаче знаменитая криница, куда по глиняной трубе вода стекала из-под дальней горы. Турки в крепостях называли это место Богдан-пунар[124], а молдаване — Господаревой криницей. Подворье содержалось на деньги Штефана. Тут можно было найти и сменных коней; жившие у рубежей рэзеши стояли тут поочередно дозором. Их было восемь, а с сотником — девять. По словам иных рэзешей, у которых только и дела было, что стоять в дозоре да язык чесать, — господарь хотел построить в том месте святую пустынь, приписанную к Путненской обители и Зографскому монастырю на Афонской горе; когда же черные правители основались в Белгородской крепости и Штефан-Воевода учинил мир с султаном Баязетом, то строительство забросили. Сказывают, господарю во сне привиделась та самая криница искупления.

Однажды вечером под самые Рождественские праздники отдыхали на том подворье крымские послы и львовские купцы. И беседовали они с сучавскими купцами-армянами, знавшими, как свои пять пальцев, все государевы дела. Тут же сидел дозорный сотник, добивавшийся от сучавцев разных пояснений.

— Крымчаки, — говорили те, — следуют к господарю с грамотами и дарами — сукнами по меньшей мере на 60 татарских золотых. И нужно им непременно быть в Сучаве к 26 декабря, чтобы на Штефанов день попасть к господарю. Хотят поздравить его с днем ангела и поднести сукна. А уж о грамотах послы и не упоминают. Только мы-то знаем, что в них написано. Теперь между крулем и султаном замирение, а Гирею хотелось бы наскрести кое-какой ясырь для своих татар. И спрашивает господаря нашего, когда он желает идти ратью в Лехию, чтобы поддержать его дескать своими яртаулами.

Нельзя сказать, чтобы рэзешскому сотнику, его милости Тоадеру Боре из Бырладской земли такое дело претило. Три года тому назад ходил он с господарем в Покутье и неплохо промыслил тогда. После долгой и крепкой дружбы с Лехией, его светлость господарь Штефан почему-то прогневался на польское королевство.

— Честной боярин, — ответил старшина сучавских купцов, — знать-то ты хорошо знаешь почему, а хочешь выведать у нас знаем ли мы.

— Может быть и знаю, — гордо возразил рэзеш, моргнув усом. — А что скажут ваши милости?

— Да что мы можем сказать? Одно разве, что правда на стороне господаря. Хранится у него древнее заемное письмо, еще от Александра-Воеводы Старого. И лежит это письмо на 3000 золотых в государевой казне, и круль до сих пор еще не рассчитался по ней. «Думали мы, — говорит господарь, — что будем едины на пользу наших земель; думали мы, что получим ратную помощь в лихую годину. А когда каждый старается только для себя, так и мы поступим так же». Того ради вступил он в Покутье, означил новый рубеж и поставил своих пыркэлабов.

— А мы неплохо там промыслили, — заметил рэзеш, шевеля усом. — Так вы, честные купцы, думаете, что это самое письмо от Александра Доброго еще сохранилось?

— Должно быть, сохранилось.

— Может статься. Только вот, что я скажу вашим милостям: господарев меч — наилучшая расписка.

— Это верно, — поспешно согласились купцы.

Татарские послы, отужинав, сидели и слушали, ничего не понимая. Их было двое: один старый, с седой бородкой в виде мочалки, с толстыми черными губами, обветренными декабрьской стужей; другой — молодой и проворный, с почти белобрысым лицом, редко встречающимся у татарского племени. Это был Ахмет-мурза, тот самый, что за три года шесть раз побывал со своими отрядами в Польше. Старика звали Ливан Кадыром, и был он самым доверенным человеком Гирея.

— Что говорит начальник стражи? — спросил Ахмет купцов.

Старшина, учтиво поклонясь, поведал притчу с распиской.

Старик счел нужным посмеяться, обнажив при этом последние оставшиеся зубы: два нижних, один — верхний.

— Есть и другой долг, — сказал он. — Тот не оплатишь и всем Покутьем. Спроси начальника стражи, ходил ли он со Штефаном-Воеводой в Коломию. Ходил?

— Говорит — не ходил.

— А может, хотя бы знает, что там было?

— Говорит, что молдавские и ляшские бояре изрядно там поели и попили.

— Возможно, но было там и другое; и сам Штефан-Воевода — никому о том не говорит, только иногда булатным железом пишет. Расчет еще не окончен; и сей начальник стражи, если ему угодно, еще побывает в ляшской стороне.

Когда сотнику Тоадеру Боре перевели слова татарина, он задумался. Что там могло стрястись? Одному господу богу известно. Да и какое нам дело, рэзеши, до господарских забот? Конечно, можно делать вид, что знаешь обо всем на свете, а коль случится такой тайный промысел, то лучше молчать и улыбаться: дескать, мы тоже знаем толк в таких делах. А что, если его величество круль обругал Штефана-Воеводу? Возможно и обругал. Оттого, должно быть, и замирился вскоре господарь с султаном Баязетом. А все вроде не верится: ведь короли да цари — люди иного склада, не оскверняют уста свои непотребными словами.

— Что бы там ни было — а вышло неплохо, — заговорил он, поворотясь к купцу. — Из-за той досады замирилась Молдавия с землей, откуда набегали волки. Теперь стада наши пасутся без опаски до самых дунайских заводей; и турок не осмеливается хватать овцу, знает, что лишится головы. Такой мир и покой настал, что денно и нощно славим всевышнего, за добрую мысль господаря. Нашим хлебным ямам уже не грозит опасность; скотина тучнеет на полянах и отгонных полях. Наступили семь изобильных лет, про которые в книгах сказано. Господарь разъезжает по стране, жалуя людям земли и творя правый суд. И кое-кто из сермяжников за отвагу выходит в бархатники. Искусные зодчие возвели новые хоромы в Васлуе, Яссах и Хырлэу, другие завершают в разных местах господаревы храмы; много милостей увидели от князя чернецы и попы. Теперь, что ж выходит? Раз у нас все хорошо, то следует стать и нам волками для других? Что говорит старый татарин? Хан опять поднимает рать?

— Этого он не может признать, — отвечал с улыбкой сучавский купец. — Но посольства князей и королей, в мирное время имеют свой особый смысл; ведь у них много дела нет на этом свете — им лишь бы воевать. Что еще угодно твоей милости спросить?

— Спроси молодого мурзу, хорошо ли погулял в Лехии на похоронах круля Казимира? Все королевские войска с панами были тогда в Кракове, а крымские отряды пустились в это время грабить.

— Не способно нам такое спрашивать. И так видать, что хорошо погуляли.

— А как им гулялось после похорон, когда круль Альбрехт собрал войско?

Купцы засмеялись. В самом деле, такого отважного и гордого короля давно не знала Польша. Кому не ведомо, какую трепку задал тогда Альбрехт татарам! И все же они успели нагрузить кибитки и умчаться восвояси. Татары не воюют; они нападают ради ясыря; таков их закон.

— По-своему они тоже правы: ведь саблей кормятся. Так вы говорите, господа честные купцы, что по весне пойдем походом в Лехию, мы с одной стороны, а они с другой?

— Ничего мы о той войне не знаем, честной боярин. Сохрани нас господь от напасти.

— А чего же тогда едут послы в Сучаву?

Купцы-армяне горько вздохнули. Они и впрямь побаивались новой войны. Будучи осведомленными обо всем, что делается на свете, они знали, что Штефан-Воевода основал свою власть в Покутье не только на мире с султаном, но и на докончании с ханом Гиреем и русскими князьями, властвовавшими на севере по ту сторону польского королевства. Однако было доподлинно известно и другое: круль Альбрехт посулил в Сейме гибель всем врагам Польши: «А потому, — заявил его величество, — тот, кто захватил одно Покутье — поплатится двумя». И татары, повадившиеся ходить в Польшу, не найдут обратной дороги. Что же касается Молдавии и Покутья, его величество Альбрехт учинил совет с братом своим Владиславом, угрским королем, и хотя никто не говорит открыто о том, что было решено на том совете, все же некоторые знают. Ох, ох, как трудно торговому люду промыслить золотую денежку, когда князья мира затевают столько войн!

На второй день послы и купцы пустились в путь; с ними ехал и его милость рэзеш Бора, отслуживший свой срок. Зима стояла снежная и студеная. Ледяные мосты на реках были, казалось, воздвигнуты из белого кремня. Повсюду, в лучах неяркого солнца лежали сугробы и волнистые заносы. Села дымили на косогорах. Сани путников, звеня колокольчиками, скользили по гребням холмов. В Бырладе застали они силистрийского санджака Малкоча, который тоже вез дары в Сучаву к Штефанову дню; и санный поезд, идущий от Лимана, пристал к санному поезду Махмуд-аги, и вместе они поспешили к большому господареву шляху.

Много разных послов и купцов перебывало той зимой и следующим летом в стольной Сучаве. Приходили тайные грамоты от турок, татар, от брашовских купцов, а то из ляшской стороны от людей, состоявших у господаря на жалованье. И снова сокрушался Штефан, узнавая из грамот и от людей о ковах соседних правителей. Сам он был занят мирными державными делами, трудолюбо поспевая повсюду. Не забывал он и о душе: в унижении и поражении славил он имя Христа, возводя во всех уголках Молдавии каменные обители. В праздник 24 июня собралось столько народу поклониться мощам Иоанна Нового, — кто на крытых возах, кто верхом, кто пешком, — столько было поднесено даров, что сердце Штефана исполнилось радостью за клирошан своих и господарев храм в Сучаве. А вот доставленные вести свидетельствовали о зависти и новых кознях соседей.

Тридцать с лишним лет стремился князь соединить силы венценосцев во имя защиты креста, а их величества одолевала лень, и оставили они его одного в лихую годину поражений. А теперь сами ополчаются — и не на язычника, а супротив него, брата во Христе. Такова расплата за деяния и сподвижничество его! Посланцы турок, побежденных им у Высокого моста, прибывали к господарскому двору в Штефанов-день с дарами и ласковыми грамотами, признавая силу и власть князя, а соседние короли вынашивают тайные замыслы, дабы стереть его с лица земли.

«Верно говорят, — раздумывал про себя Штефан-Воевода, — что гром не грянет среди ясного неба». Страдания недавно прошумевших лет и унижение, перенесенное в Коломии, давали господарю право искать друзей в другой стороне и сеять рознь меж ними и ляхами. Подобные политические дела и составляют основное занятие властителей народов; следовательно, и господарь Штефан позволял себе ради блага Молдавской земли то же, что позволяли себе другие венценосцы ради вотчин своих; замирившись с турками на Дунае призвал великого московского князя Ивана Васильевича и крымского хана Гирея вторгнуться в польские земли, мысля обезопасить тем самым свои рубежи и с ляшской стороны. С венгерским королевством Штефан тоже жил в мире, а с семиградскими князьями был в дружбе и приятельстве. Стало быть, оставалось отплатить, — с лихвою — за рану, нанесенную его честолюбию.

Будучи учеником Христа, он мог, конечно, простить оскорбление. Но на великом пиру в Штефанов день — господарь, лукаво улыбнувшись, по своему обыкновению, заверил советников своих, что не намерен забывать коломийской утехи. Будь он иноком — подставил бы и вторую щеку; но он — божьим изволением, — князь и господин; а посему не желает забывать обиды; а грех, который он совершает, будут отмаливать чернецы в монастырях и попы в церквах. Итак, натравив и других князей на польского короля и дождавшись удобного времени и повода, он вторгся с войсками в Покутье и отодвинул к северу порубежные знаки с изображением тура. Может, это и вызвало недовольство Альбрехта. Но дело было не только в этом. Как бы ни провинился Штефан-Воевода пред ляшским крулем, не следовало бы забывать, какую пользу приносил он в прошлом, сколько вынес, как много жертв понес он в войнах, ради того, чтобы Польша могла спокойно веселиться. Если уж турецкое царство забывает поражения, нанесенные ему самым грозным врагом, то неужели Альбрехт не простит старого друга родителя своего? Пускай он слишком далеко зашел, отторгнув покутские земли в пользу Молдавии, — но ведь можно по-братски договориться, обсудить права и рассмотреть оные заемные письма, о которых идет спор.

Да, дело было не только в этом. Альбрехт — неспокойный и спесивый король. Еще при жизни родителя он ходил ратью на ногайцев и преследовал их в Диком поле. После смерти Казимира он восстал против воли собственного отца, оспаривая право брата на престол. Так что Владиславу досталась угрская корона, а властный и надменный круль Альбрехт занял место отца. Теперь же замыслы его шли еще дальше. Было у них еще два брата. Александр княжил в Литве, а Сигизмунду нужна была вотчина. Вот он и получит Молдавию. И надо всеми старшим и сильнейшим будет он, Альбрехт.

Все это хорошо понимал Штефан. Новая несправедливость подкрепляла его старые права. Прозорливый и спокойный и во гневе думал он о расплате будущей. И дожидался листопада, чтобы снова повести конников в Покутье и в польское порубежье. В то же время князь позаботился послать искусных послов к венгерским графам, уведомляя их о желании Альбрехта-короля подчинить ляшской короне Молдавию. Старые венгерские графы, ведая, что молдавским воеводам неугодна и венгерская корона, стали подозревать своего короля Владислава, что он служит скорее интересам Польши и ягеллонов, нежели интересам угрской земли. И в Польше Штефановы друзья не сидели сложа руки. Ибо в той стране было немало магнатов и храбрых рыцарей, помнивших о подвигах молдавского князя во имя христианской веры.

— Если он теперь и согрешил, — доказывали они, — так призовем его именем Христа начать переговоры. Мы уверены, что он придет. Ибо при старом короле молдавский паладин был лучшим нашим доброхотом.

— Нельзя нам совершать такое, — доказывал на сейме вельможный пан Мечислав Домбровский, приятель господаря. — Разве можно, не срамясь, нападать на Христова воина? Обращаю ваше внимание, ясновельможные паны, что наш молодой круль желает нарушить старые и добрые порядки. По доброму старинному обычаю, мы, паны, хозяева в сей Республике наших дедов. Его величество желает устранить нас и править единолично. Только теперь я вижу, как мы ошиблись, допустив в наставники принцу Альбрехту итальянского пришельца. Как видно, сей Филиппо Буонакорси, именующий себя Калимахом, многому научил своего господина. Пресловутый Калимах стал теперь самым доверенным советником его величества. Он-то и учит его губить нас, магнатов. Он же надоумил короля стереть с лица земли Молдавское господарство.

К Альбрехту от имени панов явился сам преосвященный Креслав, Владиславский епископ, и дал ему добрый совет не вести войн, кои не приносят пользу Республике; и особенно оставить одну мысль, которая может принести ему большой вред. Все старые ляшские паны помнят, какие несметные рати вел Магомет-султан в Молдавскую землю; помнят и в каком виде эти рати оттуда уходили.

Король поднялся, грозный и великолепный.

— Святой отец, — сдержанно заговорил он, — в делах своих я никому не отдаю отчета. Господь укажет мне, как поступить; а храбрая рука моя совершит положенное. Воротись к своим ксендзам, а уж заботу о войнах оставь крулю. Если бы я думал, что моей одежде ведомы тайные умыслы мои, я бы кинул ее в огонь. Имеющие уши да услышат, покуда не постиг их гнев короля.

Тайное решение двух братьев-королей в Лойтшау уже не было тайной ни для ляшских сановников, ни для Штефана. А посему господарь готовился к войне с великим тщанием. Король Альбрехт, между тем, старался убедить дипломатов, что слабость их заключена в их искусных хитросплетениях. Разве нельзя обмануть турок и заставить их поверить, что ополчившиеся ляшские войска идут на крепости Причерноморья? Разве мог бы подумать Штефан-паладин, сподвижник Христа, как прозвал его римский папа, что христианский король пойдет ратью на христианского князя и старого друга? На самом деле, это война против османов, а они — мол — ничего о том не ведают и почивают в своем Стамбуле на докончальных грамотах.

— Жила-была лиса, — говаривал с улыбкой круль советнику и наставнику своему Филиппо Буонакорси, когда они вдвоем обсуждали план молдавской кампании. — Жила-была старая лиса и ловко обходила капканы старых охотников. Ибо знала, где находятся эти капканы и кто их ставит. А покуда она, по своему обыкновению, настороженно следила за старыми охотниками, появился неожиданно новый и пронзил ее одним ударом копья.

Итак, охотник завершил свои приготовления к лету 1496 года. Частые тайные гонцы Альбрехта спешили к Буде. К этому же времени, в июле, из царьградского Богдан-сераля отправилось в Молдавию печальное посольство старых служителей княжича Алексэндрела. Его светлость Алексэндрел, подточенный недугом, томившим его в последнее время, умер среди немногих верных слуг на том чужедальном берегу. Ни один греческий и итальянский лекарь не смог найти причин болезни. Султанские посланцы сопровождали поезд, неся с собой свиток от великого визиря, в котором содержались и соболезнующие слова великого султана. С ними же ехали благочестивые монахи, посланцы патриархии, неся князю благословение святейшего патриарха. Вскоре они прибыли с печальной вестью в Сучаву. Посланец великого визиря передал, что вдова княжича останется с сыном усопшего в Богдан-серале. И пусть утешится Штефан-Воевода, ибо на то воля всевышнего, и да соизволит согласиться, чтобы в Царьграде под крылом Порты остался сын усопшего князя, юный Штефан.

Господарь отправился с малым числом дворян в Путну, где провел три дня в молитвах. Жил он там в скудной келье, постился, стоял все дневные и ночные службы благочестивых иноков и упокойные молебны по усопшим родичам, среди которых ныне числился и любимый сын. Справив печальную тризну, князь воротился в Сучаву, чтобы принять обещанных послов круля Альбрехта. Послы поведали с поклоном, как глубоко опечалено сердце польского венценосца, и тогда некоторые старые советники заметили легкую улыбку на лице господаря. Они уж тоже знали, что вскоре покажутся в Молдавии польские войска. Именно теперь, когда изранена душа и следует грянуть на него войной: легче будет справиться с ним.

В начале сентября месяца нового 1497 года королевские войска стали выходить из своих лагерей. С великой пышностью и весельем ожидали прибытия его величества. На королевских шляхах в Галиции и господарских в Верхней Молдавии купцы и селяне открыто говорили о войне с Молдавией. Но королевские чиновники по-прежнему звали охочих людей на войну с неверными.

В Коломии, где королевский двор сделал первый привал, дожидались двое вельмож Штефана-Воеводы с гербами Молдавии и конной свитой. То были логофэт Тэуту и казначей Исак. Попросив приема у Альбрехта, они предстали пред королевским креслом среди польских дворян, советников и военачальников.

— Светлейший и могущественнейший круль, — обратился с поклоном логофэт Тэуту, — дозволь слугам твоим передать низкий поклон от господина нашего Штефана-Воеводы. Из посланий твоей светлости, господарь наш Штефан понял, что господь смилостивился над христианством и умудрил владык мира. Властитель наш понял еще, что твое величество желает пойти ратью на приморские крепости и вернуть их христианам; господарь Молдавии благодарит твое величество и посылает тебе подобающие дары: куньи шкуры числом тридцать три, и волчьих — пять. И просит он твое величество не переходить Молдавский рубеж, дабы войско твое не разоряло страну. А повелел бы войску спуститься к Лиману левым берегом Днестра через Подолию и Червонную Русь.

— За дары нашего друга молдавского паладина и за совет его — спасибо, — встав, надменно ответил король Альбрехт, — и прошу передать другу и вассалу нашему Штефану-Воеводе, что поступим так, как укажет нам бог и воля наша.

Бояре посидели за королевским столом, затем ушли восвояси. В Сучаву они привезли не только слова короля, но и сведения обо всем, что увидели и уразумели. Штефан похвалил их и продолжал свои приготовления. Военным советникам было велено собрать рэзешей и льготчиков-крестьян округ Новой крепости в Романе. Наемное войско получило также свои приказы, о которых ведали лишь доверенные господаревы военачальники.

Польское войско двинулось прямо к Молдавскому рубежу, и королевские мастера принялись возводить паромы для переправы через Днестр. В тот же день переплыли реку молдавские вельможи Тэуту и Исак с теми же господарскими гербами. И попросили приема у сиятельного короля.

Альбрехт принял их.

— Когда вы успели прибыть сюда? — спросил, величественно поднимаясь с кресла, король.

— Мы ждали твоего прихода, преславный круль, — лукаво ответствовал логофэт.

Оба боярина спокойно поглаживали бороды. В левой руке держали посохи, и, прижимая правую к груди, смиренно кланялись.

— Вот я и пришел, — отвечал король. — Пора исполнить долг…

— Осмеливаемся напомнить твоему величеству, — мягко проговорил Тэуту, что господин наш Штефан-Воевода бил тебе челом повести войско иным путем и не разорять Молдавию.

— Как! — вскинулся король, — осмеливаетесь указывать путь моему войску?

— Славнейший король, — то не указ, то — просьба.

— Возможно. Нам, однако, угодно проходить здесь.

— Осмеливаемся возразить твоему величеству, что Молдавская земля имеет своего господина. Наш властелин готов ополчиться с тобой на врагов христовых и благодарит тебя за помощь в овладении утерянных крепостей, но он не дозволит поступить иначе, чем указано в его просьбе.

— Ага! — нахмурившись, протянул король. — Лиса решилась напугать меня своим тявканьем. Что ты на это скажешь, наш любезный друг и добрый советник, сеньор Филиппо? Что скажете вы, вельможные сановники польской короны? Думаю, скажете то же, что и ваш король. А я велю, чтобы сих подлых смердов, привезших нам столь дерзостные слова, заковали в цепи и отправили во Львов в самые глубокие подземелья моего замка. Разбить лисьи гербы, а конников, пришедших с этими рабами, разоружить и послать рабочими в обоз.

Весь день бушевал разгневанный король. Лишь на второй день он улыбнулся, наблюдая за движением проходящих войск.

— Сир, — дерзнул обратиться господин Богумил Рожанский, бывший маршалом еще в войсках крестоносцев, — повеление ваше исполняется; осмеливаюсь, однако, напомнить вашему величеству, что не поздно поступить иначе.

— Сделать, как велено, — ответил король, нахмурив брови. — Хотел бы я знать, отчего встречаю вокруг такое неповиновение? Ужели дерзают паны покровительствовать врагу Республики?

— Это старый друг, ваше величество.

— Это лукавый враг, пан маршал.

— Если он станет врагом, сир, то окажется не только лукавым, но и опасным.

— Знаю, знаю, мне уж о том говорили. Поход наш, как видно, не вызывает особого восторга; клир находит противные знаки в книгах, панам мешает великодушие и сентиментальность. Да будет же вам известно, что король лучше знает, как надо поступать в интересах короны.

Итак, вся сила короля Альбрехта перешла Днестр у Михэйлен.

Это был удачно выбранный момент. Господарь находился в Путненском монастыре, на сороковинах по Алексэндрелу-Воеводе. В то время, как служители Альбрехта заковывали штефановых послов в кандалы, быстрые гонцы на этой стороне уже мчали весть в Путну. Князь тут же отправил приказы всем своим военачальникам и чиновным людям, уточняя заранее намеченные действия.

Легкие конные отряды короля Альбрехта оттеснили от рубежа господаревы сторожевые дозоры. Другие попытались было пограбить более отдаленные села, но, встреченные стрелами и копьями, поспешили пристроиться к главному войску. Все же путь до Сучавы был проделан без особых трудностей, что показалось его величеству добрым предзнаменованием. Более того, как показывали языки, молдавский паладин вышел из крепости и отошел в Серетскую долину. Король, не мешкая, распорядился выставить пушки под стены стольного града и приступить к осаде, биться крепко и взять скорее твердыню.

Через несколько дней выяснилось, что это не так просто.

Поход на Сучаву был по сути дела прыжком в пустоту. Как только Альбрехт остановился под крепостью, конные разведчики донесли, что войско окружено, — о нет, не ратью! дерзнут ли молдаване напасть! — окружено пустынной полосой: снабжение полков съестными припасами невозможно. Жители сел ушли в леса со всем скарбом, скотом и припасами. Удивительное дело! Альбрехт считал, что он неожиданно перешагнул рубеж. Однако то, что он здесь обнаружил, было еще более неожиданным. В то время война велась без интендантских войск; сами рейтары должны были достать припасы у населения. Не прошло и двух недель, как в осаждающих войсках начался падеж коней; за неимением другого, пришлось питаться подпаленной кожей и костями. А тем временем, защитники Сучавы и слушать не хотели иных приказов, кроме господарских. На ежедневные уговоры королевских бирючей, призывавших сдать крепость, они отвечали дерзкими ухмылками. Они были не только воинами, но и добрыми каменщиками: ночью заделывали бреши, пробитые снарядами днем. И воинами были неплохими, ибо, поработав ночью, храбро бились днем. Иногда в полдень они устраивали дерзкие вылазки: налетали внезапно и так же скрывались в крепость Затем показывались у ляхов на виду, держа в руках буханки хлеба и куски сала. На третью и четвертую неделю осаждавшим стало казаться, что осажденные, стоявшие у бойниц и на гребнях стен, с каждым днем становятся жирнее и беспечнее. Это ли не настоящее бесстыдство и подлость, когда польские ратники зубами щелкали от голода и затягивали ремни на целых три вершка! Иным панам подобная война казалась не только бессмысленной, но и странной. Не привел ли их сюда его величество, дабы по совету итальянца Буонакорси уморить их на Молдавской земле? Ведь в самом деле, как ни старайся, как ни храбрись — не найти в этой проклятой стране изобильного края, где бы можно было прокормиться. Отряды рейтаров, переходившие в долину Серета, исчезали безвозвратно. Служители, устремлявшиеся по горным тропам, больше не возвращались.

«Обман и горе, а не поход! — начинали бормотать про себя простые воины. — Чего надобно его величеству в этой голодной пустыне? Как это не потрудился августейший монарх уразуметь небесные знамения, бывшие в самом начале похода? Подлому люду еще дозволено не понимать подобных знаков; королю не дозволено. А если Альбрехт их не постиг, так почему не послушался своих ученых капелланов и мудрых панов, которые уж верно, истолковали ему эти знамения?»

При выходе короля к войску в самом начале июля, первый поводной конь его величества утонул в речке. Это была никудышная речка, в которой бабы ловили плотву мережами. Когда же войско покидало Львов, поднялся такой ветер, что быки, возившие порох, разломали упряжи и с ревом разбежались по всем окрестным холмам. И вскоре объявился безумный пахарь, который, поднявшись на возвышенность, грозил проходившим мимо ратникам и кричал: «Люди добрые! Поворотите! На погибель идете!» В конце сентября хлынул со стороны Путны быстрый косохлест, и молния поразила в шатре шляхтича с его 12 конями. И еще случилось, что ксендз, служивший в стане литургию, уронил святое причастие. Были и иные знамения, и мудрые старики, толковавшие их, доказывали, что круль Альбрехт повел всех на горе и погибель; впоследствии это подтвердилось в точности.

Первые зазимки коснулись лесов. Высоко в небе с печальным криком неслись на юг журавлиные станицы. Вслед за ними на крыльях полночных ветров принеслась к горам холодная изморозь. В такую погоду любой разумный человек спешит к родному очагу. Только Альбрехта-короля несла нелегкая воевать Молдавию. Кое-кто из старых придворных, в хмуром молчании следовавших за его величественной свитой, когда он объезжал грозные твердыни Сучавы, встретили не без удовольствия весть о том, что Бартоломей Драгфи, то-есть Бирток, воевода Марамурешский, прошел Ойтузский перевал и стал станом в городе Тротуше.

С Биртоком была немалая конная и пешая рать, но намерения его были несомненно мирные. Уж коли началась война меж христианами, то он вмешается и замирит их. Сперва он держал путь на юг, в те земли, на которые якобы ополчался Альбрехт. Но в Причерноморье было тихо, и князь Бирток остановился. Такое решение было принято скорее венгерскими магнатами, нежели королем Владиславом. Угрские вельможи не могли никоим образом позволить Польше захватить Молдавию. Оттого-то и вмешался в это дело марамурешский воевода, родич Штефана, из той же древней отрасли основателей Молдавии.

Внимательно обдумав и взвесив все эти обстоятельства, молдавский господарь предложил князю Биртоку, приходившемуся ему свояком, дожидаться в Тротуше. А если ему угодно спуститься к городу Бакэу, то пусть не беспокоит рать свою — спешит к нему пышная свита из молдавских бояр и воинов. Держа, таким образом, в значительном отдалении друг от друга сомнительных друзей и явных врагов, Штефан встретил в городе Бакэу воеводу Биртока. Облобызал его и радушно пригласил на ужин и совет в господарские хоромы, где некогда жил почивший в мире Алексэндрел-Воевода.

Там, за столом, узнал марамурешский воевода какою горестью исполнена душа Штефана, из-за междоусобицы христиан, и, тяжко вздыхая, слезу уронил. А затем, обняв Штефана, крикнул, что не позволит более длится вражде, что пойдет в Сучаву и поведает Альбрехту мнение христианского мира о походе его величества.

Штефан поднял кубок. Морщины бороздили его чело, взор был сумрачный.

— Любезный друг и брат наш, — отвечал он со вздохом. — Да будет тебе ведомо, что в этой усобице нет моей вины. Если его величество король признает свою оплошность, пусть поднимает войско и уходит; как только перешагнет рубеж, можно и замириться. А коли не признает он свою ошибку — так я, дождавшись возвращения твоей милости, воссяду на коня. Я ждал твоего дружеского посредничества, но затем уж буду вправе поступать так, как сочту нужным.

— Преславный брат и князь, получишь мир, — заверил Бирток-Воевода.

— Возможно, — продолжал Штефан. — В благожелательстве твоем не сомневаюсь. Но прошу тебя, брата по древней отрасли нашей, выслушай горестную жалобу мою. Мое страдание длится с той поры, как стал я на княжение в этой стране и ополчился на неверных, грудью защищая ляшских друзей. Ушла моя молодость, волосы мои поседели, рана на ноге опять болит, горести захлестывают меня словно волны морские. А ныне вот в каком подлом положении я оказался: от Бали-бея из Силистрии пришла весть, что он готов немедля отрядить ко мне свои полки супротив короля. Значит, други нападают, а враги мне помогают.

Кравчий нацедил вина в кубки, и его светлость Бирток снова пролил слезу, сочувствуя горестям брата.

Штефан продолжал, хмуря бровь.

— Если же его величество король не поймет всего этого и не даст себя уговорить, я умываю руки, как Пилат. Тогда уж вряд ли удастся мне удержать своих служилых и черный люд, познавших такое насилие, грабеж и погибель от рук христиан. Так пусть же узнает через тебя король, что если он желает мира, то должен немедля поднять войско и отступить тем же путем, которым пришел. Сие прошу тебя повторить его величеству дважды. Не хочу, чтобы страна была опустошена в новом месте, не то начнется новая война.

С этим недвусмысленным предупреждением и последовал Бирток-Воевода в Сучаву.

Была уже поздняя осень, лили бесконечные дожди, а осада стояла все на том же месте. Падеж коней продолжался; люди рыскали, словно волки, в поисках пищи по пустынной земле, с отвращением жевали корни, кору и глину. Среди православных воинов ходили слухи, что татары собираются напасть на Червонную Русь; от благочестивых православных иноков, проникших в войско, стало известно, что королевские рейтары громили святые храмы и грабили драгоценную утварь и дорогие каменья. Такой король и впрямь достоин божьей кары. А им бы лучше бросить все да бежать за Днестр, защитить женщин и малых детей от ногайской грозы.

Бартоломей-Воевода застал короля в великой печали, вызванной осенней непогодью, голодом, терзавшим войско, и молчаливой скорбью ратников и вельможных панов. Так что Альбрехт не очень разъярился, услышав мирные предложения князя. Величественно встав, он в грозном раздумье прошелся перед воеводой, и милостиво решился, наконец, пощадить эту христианскую землю.

— Если твое величество изволит снять осаду — добавил Бирток-Воевода, — я должен передать еще одну нижайшую просьбу паладина Штефана.

Снисходительно улыбаясь, король Альбрехт выслушал слова Биртока, затем повелел собрать на совет маршалов и других военачальников короны. Необходимо было спасти любой ценой престиж короля. Но вместе с тем осаду надо было снять сейчас же. Проделать возвратный путь по разоренным землям, было немыслимо. Следовало пробиваться в Польшу через другие молдавские земли, где бы войско могло хоть как-нибудь прокормиться. Условие паладина приняли, но он сам рад будет не заметить нового пути польского войска, тем паче, что путь этот будет проделан с величайшей быстротой.

Сам воевода Бирток понял, что иначе поступить нельзя. Вскоре он догадался, что Штефан все заранее предвидел и принял меры, дабы по-своему завершить королевский поход в Молдавию.

19 октября трубы возвестили конец осады. Господарское знамя по-прежнему развевалось над крепостью. Вокруг была глухомань, руины и оставленный поляками хлам, на который равнодушно взирали со стен, опираясь на сулицы, защитники Сучавы. На заходе того же дня трубил рог, и верхняя стража сообщила, что с юга показались конники светлого князя Штефана-Воеводы.

В это же время молдавские военачальники двигали со всех сторон свои пешие и конные дружины, охватывая словно неводом отступавшее войско Альбрехта-короля. Наутро Штефан проехал верхом мимо крепости, но не остановился. Казацкие полки закрывали со стороны гор и равнины днестровские дороги.

Княжеские послы догнали Альбрехта в воскресенье на привале. Король уже свернул с прежнего пути, по которому клятвенно обещал Биртоку и мирному молдавскому посольству воротиться в Польшу. Люди Штефана попросили его держаться старой дороги. Так распорядился сам господарь: его величеству королю идти по тем же местам, по которым он шел в Молдавию, ибо ни народ, ни светлый князь не потерпят нового разорения. Его величество король исполнился гнева и отверг посольский совет. Войско нельзя уже поворотить с пути. Оно и так испытало немало лишений. И самое грозное повеление не могло бы его принудить отступать среди пепелищ, оставленных в начале сентября. А посему король распорядился ускорить марш войск в новом направлении. В понедельник полки пришли в движение. 26 октября в четверг пополудни они вступили в Козминскую пущу.

Сражение, тщательно продуманное Штефаном заранее, началось в тот же час.

Для большого войска пройти пущу — эту исконную обитель зверей и полутеней, охватившую холмы, долины и крутояры, дремучие чащи и топи — дело большой трудности. Когда же войско измотано бескормицей и трудами, когда в нем бездействует закон ратного подчинения, то подобный переход чреват грозными последствиями. Старая и дикая Козминская пуща была хорошо знакома местным жителям, — теперь они заполнили ее, словно готовясь к княжеской охотничьей потехе. На всех тропках, в тесных проходах, во всех буераках, на всех вершинах были лучники. Черный люд по своей древней привычке стоял дальше по ходу войска с топорами наготове, подстерегая врага. Когда на отряды, вступившие в лес, стали валиться деревья, заранее подпиленные лесниками господаря и укрепленные канатами, страх и нестроение воцарились в польской рати. Обратный путь был отрезан. Налетевшие со всех сторон молдавские конники рубили у входа в пущу замыкающие части ляхов. А в самом лесу неутомимые и проворные охотники секли отряды, оторванные от основного войска буковыми завалами. Это была беспощадная погоня, охотники разили ляхов у каждой логовины, у каждой излучины. Чужеземцы валились кучами, словно дичь, окрасив кровью своей болотца и речушки. Большая часть ратников, ища спасения, пробивалась вперед, от поляны к поляне, к выходу из леса, усеивая телами тропы и места коротких схваток. Закованные в латы гусары, выказывая величайшую храбрость, оберегали короля и пробивали ему путь к селу Козминскому. Молдавские конные дружины, скакавшие по бокам и впереди, крепко схватились с остатками королевских отрядов. Они преследовали их до берегов Прута, дробя и уничтожая по частям. Штефановы скороходы побывали и на той стороне Прута и принесли весть, что на помощь королю спешат мазуры, отряженные каштелянами[125] порубежья. Господарь послал им тут же наперерез ворника Болдура с конными панцирниками. Налетев на Мазуров сбоку у Шипинцев, ворник разгромил их; остатки поспешили в Польшу. Об этой подмоге Альбрехт узнал лишь тогда, когда ему поведали о гибели мазуров.

Так, покуда его величество пробирался к Снятину, польская армия, насчитывавшая к началу осени 80 тысяч воинов, была разгромлена. Ценой кровавых жертв она защитила короля и прикрыла его бегство. Уцелевших было так мало, что они глядели друг на друга во все глаза, не веря, что вырвались живыми из этого пекла. Многие видные люди и славные рыцари Польши сложили головы в том водовороте: братья Тинчинские и Николай, галицкий воевода, и Габриель из Моравита, и Хервор; а также братья Гротовы и Хомицкий, и Мурдельо. И много других. Никто и сосчитать не смог всех павших. А такие паны, как Тучинский, Збигнев Краковский, Брухацкий, Гарговицкий и другие попали к молдаванам в полон. Крестьяне ловили ляхов в лесных оврагах и связывали за волосы попарно: в то время ляшские паны, как и немцы, ходили с длинными волосами. Крепко надругались над ними молдаване, по грешному своему нраву. Ходили по лесам, охотились арканами и балтагами на панов, ибо знали, что победа в руках Штефана: 26 октября в четверг, перед началом сражения, когда священники служили молебен у господарского знамени, Штефану-Воеводе привиделось над войском чудо: к нему на помощь великомученик Дмитрий спустился.

И стало в Сучаве известно о том, что его светлость господарь Штефан созывает в Николин-день всех воинов Молдавии в Хырлэу на великий пир.

После более чем торопливого отступления короля, воевода закрепил победу, отогнав от порубежья и разгромив последние остатки ляшской рати. Затем он отрядил свои конные дружины в погоню за королевским поездом, преследуя его до самого Львова. Наконец, осмотрел со своими ворниками и пыркэлабами ограбленные, разоренные и спаленные земли в Верхней Молдавии и отложил расплату до весны.

За осенними дождями последовали заморозки: а затем внезапно завернуло в Молдавию мягкое бабье лето. Над просторами лился золотистый свет, живительный, как мирный отдых после неустанных трудов; паутинки плыли над жнивьем и пастбищами. Леса рядились в остатки пестрой листвы. Путники, останавливавшиеся у криниц в низинах, слушали как звенят колокольчики невидимых стад и трубят далекие бучумы; потом, не спеша, следовали к подворьям и мельницам, где у вечерних костров собирались люди. А когда густела ночная мгла, поднималась над пустынной далью луна, у ближних сел в ее лучах сверкали озера, как некие таинственные зерцала минувшего.

Эти светлые дни стояли, словно по благословению свыше, вплоть до назначенного праздника, когда округ господарских хором в Хырлэу собралось многолюдие. И пришли на зов господаря не только дружинники со своими начальниками, но и рэзеши и льготчики, а дальше расположились толпы простонародья со своими припасами на распряженных телегах.

Сам его милость Могилэ-кравчий вез из города Хырлэу бочки с вином причащения ради народа к радости господаря. Собор священников во главе с романским епископом служил на деревянном помосте, под куполом неба, на виду у всех собравшихся. И воевода стоял меж бояр своих, и слушал, уронив голову, поминальную службу. Многие старые рэзеши и дружинники помнили господаря молодым — то было 40 лет назад. Теперь он был сед. Стоя на коленях, он склонял голову пред богом, затем он, несмотря на преклонный возраст, легко вставал, и лоб его, немного облысевший, блестел в лучах декабрьского солнца. Бабы, стоя на грядках телег, разглядывали его издали; он им казался красивым в сверкающих своих доспехах. По обычаю женщин-простолюдинок, который, впрочем, ничем не отличается от обычая боярынь, они не преминули заметить, что господарь заказал княгине ехать в Хырлэу и оставил ее в Сучаве, хотя молодая княгиня Войкица охотно бывала на празднествах и пирах со своим господином. На этот раз светлый князь держал при себе лишь сына княгини, отрока Богдана, которого начинал приучать к ратному делу. А, может быть, и сама княгиня Войкица не захотела приехать: при хырлэуском дворе жила Мария Рареш, давняя полюбовница господаря. Хотя была уже немолода, а красоту свою Мария сохранила: брови соболиные, глаза живые. От поста к посту откладывала час пострижения в монахини. А теперь судачили бабы, слышно стало, что господарь строит для нее святой скит, где обретет она успокоение: некогда родила она князю сына, и теперь у того уж усы пробиваются. И сказывали люди, что Мария — лукавая женка, и смех у нее игривый. Только уж ныне срамно ей смеяться. Было время — жила она под крылом господаря: но теперь — хватит. Воин, подобный Штефану-Воеводе, занятый постоянными державными делами, — все равно, что вдовец: на привале он вправе отведать женской ласки. Но это дело тайное, и о том говорить не следует. А у нас оно облетело всю страну, ибо в Молдавской земле давно стыд пропал. Были и такие крали, что хвалились во всеуслышание любовью господаря. А другие помалкивали. Марии Рареш, хоть она и не кричала о том на всех перекрестках, пора бы прикрыть рот платком и убраться в свой скит.

После святой литургии владыка благословил войско и народ. Кравчий налил в золотой кубок господаря лучшего котнарского вина. Сперва он сам отпил, затем протянул кубок господину. Штефан, подняв кубок, поклонился на все четыре стороны; народ и войско, обнажив головы, опустились на колени, а как только на холмах заухали пушки и затрубили трубы, господарь осушил кубок и с улыбкой поворотился к своим советникам.

Все монастыри поднесли свои дары, сами благочестивые игумны явились с ними к господарю. Жители сел на Бахлуе и Жижие, а также у Прута, наловили неводом рыбу в озерах и прудах и привезли ее на праздник. Из угорья и речных заводей пастухи пригнали стада жирных овец, ибо владыка дал позволение есть скоромное. И был великий пир по милости господаря и по доброхотству народа. Нашлись смелые рэзеши, которые дошли до самого господаря и положили к его ногам соты медовые и белые калачи из муки нового урожая, присовокупив при этом подобающие слова о том, что князь — отец молдавской земли, которую защищает мечом и держит верой и правдой.

Изрядно повеселился народ, по стародавнему обычаю, услаждая себя песнями, играми и вином. С берегов Ялана-реки, из сел, славившихся знаменитыми музыкантами, пришли цыганы-лэутары. Были тут и бистрицкие горцы с волынками и свирелями. От пирующих к пирующим, от костра к костру ходили с жалобными песнями нищие.

К заходу солнца, над господаревым теремом, пролетел с севера в вышине косяк диких гусей. На стене показался старый рарэуский[126] чабан. Подняв в левой руке пастуший посох, он постучал правой по широкому кимиру[127], подавая знак, что хочет что-то сказать. Люди сразу смолкли и разинули рты. Замолчали и воины во дворе.

— Люди добрые и братья, — крикнул чабан. — Я — Иримия, о котором вы, должно быть, наслышаны, ибо нет чабана старше меня во всех горах. Рад я, что веселятся люди — спасибо на том господу богу да князю нашему. И да будет вам ведомо, что сей Николин-день имеет свой особый смысл. Сто лет не было такого погожего дня, и только через сто лет будет такой же. То была божья милость Штефану-Воеводе за его победу над крулем и чтобы собраться нам да повеселиться на сем пиру. А теперь, как отпраздновали мы свой праздник и поклонились его светлости, меняется круг времени и разгуляются стихии. Я старый чабан, а потому скажу вашим милостям: запрягайте коней, садитесь на иноходцев, и поспешайте восвояси. Зовите сыновей-пастухов, укройте овец в зимние загоны. Ибо ночью погода переменится, а завтра настанет зима.

Солнце еще стояло над западной чертой, и в его лучах роились мушки. Услышав слова старого чабана с Рарэуской горы, люди засмеялись пуще прежнего. Никто не хотел верить подобной бессмыслице, каждый норовил лишний раз подставить кружку под верток. Но в ту же ночь над Молдавией завихрилась зимняя стужа.

Обосновавшись в Сучавской крепости, господарь Штефан успел за зиму о многом передумать и многие державные дела уладить. Досугу было много, особенно оттого, что ночью не спалось. Допоздна слушал он свист ветра и дальние голоса сменявшихся на стенах караульных. Стонал в постели: ныли и немели руки.

— Это хворь многолетия, светлый князь, — пояснял молодой крымский врачеватель. Солома уже не было — отправился лекарь к праотцам. Но прежде чем уйти в лучший мир, призвал он в Молдавию племянника по имени Арон и вверил ему тайну болезни господаря.

— Жизнь воина, государь, — подобна бурному разливу. С годами воды усмиряются, а ил оседает на дно.

— И впрямь отяжелели руки, лекарь, скрипят суставы от многих трудов.

— Особливо правая, государь?

— Особливо правая.

— Так ей же пришлось трудиться больше, милостивый князь. Погоди: послал я умелых городских старух добыть и принести мне цветок, растущий только в горах. Цветет он красным цветом раз в девять лет, и лишь тогда его можно опознать. А цветок его — подобен розе, только не больше шляпки гвоздя. И лепестки у него длинные и тонкие. К моим целебным травам мне надобен и сей цветок.

— Послушай, Арон, — сказал господарь, приподнявшись так, что свет лампады озарил его поблекшее лицо. — Для хвори многолетия есть зелье и получше. От зелья твоего легчает боль в руках, да только рана на ноге просыпается.

— Через криничку на ноге дурные мокроты вытекают, государь.

— Я понимаю, Арон: ты мудр, как и старый Солом. И глаза у тебя те же, и веснушки, та же рыжая борода. Как будто старик, ушедши ненадолго, воротился молодым. А когда я уйду, меня заменит тоже молодой — мой сын Богдан. Тогда-то я и исцелюсь в обители вечного покоя, в Путне. Как видишь, лекарь, разум мой еще не помутился. Сколько ни корми меня зельем да сказками, а срок мой настал.

— Ты прав, государь: срок человеку отмечен в божьих книгах. Тут врач бессилен. Однако искусный врачеватель может облегчить страдание. Так что мне все же надобен горный цветок для моего снадобья. А покуда лучшим лекарством будет тебе княгиня. И еще одно: я получил из Крыма вести. Сегодня видел я крымских купцов. В Приволжье была опять великая война, и Менгли-Гирей развеял силы Сейид-Ахмета. В скором времени Менгли станет единственным владыкой Золотой Орды.

— Было бы не худо, лекарь. Ибо сила Менгли-Гирея может поворотиться туда, куда нам надобно.

— Значит, ты ведал о сем государь?

— Ведал, но снадобье твое от этого не стало хуже, ибо слова купцов подтверждают вести, полученные от Бали-бея, силистрийского санджака[128]. Можешь идти. Изготовь свое зелье и пусть поднесет мне его сама княгиня.

Новые вести — новые думы…

Весной же надо идти походом в ляшскую землю. За всю поруху минувшей осени, что учинило войско Альбрехта, нужно отплатить ответным походом в Польшу по весне. Окажется мало — идти еще раз. Но и этим дело не кончится.

Казалось бы, что лесное побоище у Козмина и прутское сражение смыли и положили конец коломийскому позору и старым счетам. А если по весне — или когда-нибудь еще — окупится и разорение страны, — нет более причины для усобиц. Но дело обстоит иначе. В поступке Альбрехта таится грозная опасность, неведомая простым людям. Не сам поступок, а коварство короля опасны. Альбрехт вынашивает лукавую мысль оторвать у Штефана руку, державшую крест, захватить Молдавию, лишить вотчины Богдана, сына Штефана-Воеводы. От Альбрехта больше худа, чем от язычника. Покуда на плечах у польского короля цела голова, вынашивающая несправедливые захватнические планы, наследие Богдана в опасности. Теперь у Альбрехта двойная причина напасть на Молдавию: искупить позор и осуществить во что бы то ни стало навязчивую свою мысль. Все на свете опостылеет ему, покуда не истопчет Молдавию копытами коней. Тому, кому знакомо упорство этого молодого сумасброда, не приходится сомневаться в этом. Ни клирики, ни вельможные паны ему не преграда, надменен он и горд до безумия. А потому за Козминским и прутским сражением должны последовать по весне другие, а затем и еще через год, без пощады, покуда Альбрехт не будет сломлен. Тогда и Польша отступится от него. Ввиду подобных неотложных дел, Штефан возобновил посольства дружбы в Венгрию и снова добился от крымского хана и великого князя московского уверения в приятельстве; кроме того, заключил он тайное соглашение с зятем Султана Баязета, Бали-беем, правителем Силистрии и всего Причерноморья.

Неслышно ступая, вошла княгиня Войкица, неся кувшин с зельем. Отпив два глотка, она поставила кувшин на край столика и присела у изголовья мужа. Она была еще молодой и красивой, в косах, увенчивавших лоб, не было ни единого белого волоска.

— Добрые вести, государь? — спросила она, внимательно всматриваясь в лицо мужа.

— Откуда узнала?

— По лицу, государь. Иначе не узнала бы, ведь ты со мной не делишься. Всю жизнь я печалилась, что не могла принять участия в тайном совете твоем. Не жалуюсь, что господин мой не дал мне этого права. Но теперь у тебя другой товарищ, муж зрелый, сын твоей светлости. От него уж не скрывай ничего, лучшего советника не найти тебе. Ведь ты клятвенно утвердил Богдана своим наследником. Держи его при себе.

— Прежде всего, я его научу хранить тайны, — сказал с улыбкой князь.

Княгиня Войкица, сомкнув веки, вздохнула. Господарь сжал ее руки.

— Будь покойна, княгинюшка. Решения мои неизменны. Сын твой будет воеводствовать надо всем, что я ему оставлю, и порадует тебя, когда меня уже не будет. А пока что приноси мне утром и вечером лекарево снадобье. Отведай и сама — ибо в нем чудодейственная сила. И убери его — мне оно не надобно. Ты сама лучшее лекарство для меня. Коли будешь делать так и не пожелаешь знать больше того, что тебе положено, — и я буду спать спокойней. Только закукует по весне кукушка — возьму к себе твоего сына и познакомлю его с дорогами в Лехию.

— Опять начнется война и погибель?

— Будь разумной, Войкица, — ласково шепнул господарь, лаская ее лоб, коль уж дано тебе быть государыней и родить сына, коль хочешь видеть его князем — то должна уразуметь, что он не может знать иного ремесла, чем то, которое ему положено по сану. Заберу его у тебя, дабы любила его побольше, а меня поменьше. Нет нужды говорить и слез понапрасну не лей. Отведай зелья и знай, что я больше тебя люблю нашего сына. Но у тебя, как у всякой матери дня сегодняшнего, — я же думаю о завтрашнем дне и пекусь о нем неусыпно.

Княгиня вздохнула опять и скрестила на груди руки. Воевода-Штефан, делая вид, что глядит в потолок, следил за нею краем глаза. Она, как всегда, лукавила, думала все о своем; но он легко читал ее мысли. Штефан, сын Алексэндрела, живший в Царьграде — вот ее главная забота. Ее забота — узнать, кто среди радных бояр мог бы стать его сторонником. Ее забота — во всем охранять сына. Ее забота — видеть мужа бодрым еще некоторое время, покуда не оперился Богдан.

— Выпей, государь, оставшуюся половину зелья.

— На этот раз я тебя послушаюсь, княгинюшка. А потом помолчим, послушаем, как шумит за окном вьюга. Вот так же, как она, метались в заботах и дни мои. Но за непогодью приходит весна, и снова оперяются кодры. Испросим у господа мира для той поры, когда меня уже не будет.

Князь закрыл глаза. Княгиня слушала некоторое время шелест вьюги, затем склонилась над больным, но все еще несломленным телом мужа.

Когда закуковала в дубравах кукушка, а хлебопашцы, пересчитав овец и колоды, засеяли просо и яровую пшеницу, предвкушая, как они давно привыкли в княжение Штефана-Воеводы, новый изобильный год, вышло повеление чиновным людям в городах и боярам в вотчинах, собраться по зову господаря на обещанную ратную потеху в ляшскую землю. Собрались конные полки, и сучавский портар Лука Арборе повел их в Покутье. Случилось, однако, что в это же время поднялся и лихой охотник Альбрехт-круль, не ведавший покоя в погоне за утерянной славой и величием. Он тоже дожидался, чтобы дороги подсохли, дабы обрушить свой гнев на Молдавию.

В быстром броске окружит он со своими лучшими воинами логово, где старый зверь греет на солнце ноющие кости. Счастье охотника всегда прилетает внезапно, словно на крыльях ветра.

Так он и сделал: переправившись тайком через Днестр, ляшские отряды за один день достигли берегов Прута, а на второй уже жгли села под Ботошанами[129]. Однако прав был пан Мечислав Домбровский: зверь оказался куда опасней и свирепей, чем подозревали опрометчивые охотники. Легкая конница молдавского правителя была в Покутье — это правда. Но наемные Штефановы войска находились совсем в другом месте. По данному знаку сельские жители тоже собрались с топорами и косами у прутских бродов и лесных теснин. Быстрые отряды охотников подверглись страшному разгрому. Тысячи впряженных в плуги пленников вспахали окровавленную землю и забороновали желуди в том гиблом месте, названном впоследствии «Красные дубравы».

Вся Польша вопияла, возмущаясь не столько диким поступком молдаван, — ибо война не ведает законов, — сколько новым безумством Альбрехта. Тогда безмерный гнев и ярость короля обратились против жителей Республики, — словно они были повинны в неудаче охотника. Много злых и необдуманных дел совершил тогда король. Черную память оставила по себе в польской земле лихая година гибели шляхетства в Козминской пуще и плугарей, пахавших окровавленную землю. А король упивался злобой, каждодневно помышляя об ужасном мщении. Прав был седовласый воевода: охотник сей не ведал усталости. Теперь он искал новой рати и, дабы собрать ее, закладывал веницейским банкирам достояние короны.

От этих королевских сумасбродств настали лихие годы для безвинной христианской земли польской, о чем вещали громогласно шляхтичи на своих сеймах. В мае 1498 года санджак Силистрии Бали-бей Малкочоглу, захватив с собою часть крепостных гарнизонов, повел свои войска приморским краем в Польшу и, дойдя до Львова, распустил для грабежа отряды в 40 тысяч человек. Налетев внезапно, они собрали огромную добычу и ушли.

Казалось, буря улеглась; но через месяц — в июне — налетела другая со стороны молдавского порубежья. Дружины Штефана пробились до крепостей Тирибол и Подгаец. Побывали и в Брацлаве, и во Львове, и в Подолии. Гетман Арборе и старый пыркэлаб Герман прибили турью голову к воротам Пржемысла. Покуда длился набег, господарь Штефан стоял у Снятина. Направив по восьми дорогам обозы с добычей, он повелел писцам занести в списки жителей ста украинских деревень, которым надлежало переселиться в вольные молдавские села.

Только опомнились немного каштеляне и войсковые капитаны, только успели получить приказы короля, как за первыми гонцами прискакали новые: татары вступали в Галицию. Эти держали в одной руке аркан, в другой — копье с горящей паклей. Немало посекли, пограбили и полонили народу и крымчаки.

Затем пошел слух, что вслед за татарами, идет обратно Бали-бей с удвоенным числом воинов.

Тогда отчаяние охватило охотника: у него опустились руки. С самых древних времен не помнила эта земля храбрецов и рыцарей такого разорения и унижения. Оставалось одно: к середине июля мирное посольство просило дозволение явиться пред очи Штефана-Воеводы. А 16 апреля следующего 1499 года пыркэлаб Герман и питар[130] Иванчу отправились в Краков и от имени господаря подписали мир, сиречь признание Альбрехта в его поражении. Сам же преславный круль от скорби великой слег. Он лежал в постели лицом к стене, изредка протягивая руку к виночерпию, дабы залить вином томивший его жар. Так накапливалась в нем желчь, покуда не задушила совсем. И вскоре, в июне 1501 года, соизволил господь дать ему вечное успокоение.

Находясь на исходе жизни и борясь с недугом, воевода неустанно пекся о державных делах и укреплял порядки, установленные им. Хотя с новым польским королем Александром, братом усопшего, связывала его давняя дружба, еще более упрочившая заключенный мир, он не соглашался выводить своих пыркэлабов из Покутья. Эту землю, дедовское наследие, он хотел оставить сыну — Богдану-Воеводе.

Начиналось новое столетие. Находясь в Сучаве и принимая послов с дарами из разных стран, Штефан-Воевода иногда поворачивался к своим врачам и хитро подмигивал им. Вместе с этими западными врачами — Матвеем де Мурано, Иеронимом де Цессена, Иоганном Клингеншпорном, стоявшими в задумчивости у его изголовия и вспоминавшими давние дела, зачастили и посланцы королей и князей с вестью о новом походе христианства против оттоманов.

Его святейшество римский папа вновь повторял старые призывы, именуя князя далекой земли на рубеже варваров сподвижником Христа. Снова пыталась Венеция, потерявшая целый ряд колоний, захваченных турками, разжечь тлеющую веру князей; люди доброй воли отправлялись в Буду и Краков; другие хладнокровно подсчитывали армии и доходы. Забыв на миг о травяных настоях, о перевязках и корпии, о ласках княгини Войкицы, любовник несбыточной мечты поднимал голову, сердито хмуря бровь. Снова звучал в его сердце далекий зов, словно печальный вздох бучума вечером в горах.

Но нет уже времени. Ночью божий ангел посетит сучавскую крепость.

Угрюмы и тяжки предсмертные дни человека. И все же в последнюю зиму господарь повелел конным полкам подковать иноходцев, а сам, лежа на санях, последовал за войсками в Покутье. Сопровождаемый врачами и Богданом-Воеводой, он установил новый рубеж Молдавии, дабы остался он таким на веки вечные.

Немногие установления Штефана переменились. Обновились рубежи, ушли поколения. Но божьи храмы повсюду сохранились; во всех рэзешских вотчинах хранятся его грамоты; во всех уголках Молдавской земли жива память о его справедливых войнах: последний потомок хлебопашцев той поры читает знаки господаря Штефана у бродов, на вершинах скал, в развалинах на холмах. Вот уже четыре с половиной века властвует эта сила над Молдавией — свидетельство того, что иные люди умирают лишь плотью своей, а истинная их сила живет за пределами того, что простые люди называют смертью. В святой Путненской обители, где сам господарь определил себе могилу и выбрал плиту с надписью, в обрамлении цветов аканта, лампада, затепленная в июле 1504 года, ни разу не погасла.

Кончина Штефана, последние судороги плоти, покуда жгли ему рану раскаленным железом, а Богдан-Воевода и княгиня Войкица держали его за восковые руки, обливая их слезами, остались в прошлом, связаны с той минутой, когда господь подал знак, и душа освободилась от юдоли сей жизни. Искусный дипломат, грозный и осторожный стратег, увял вместе с листьями печального 1504 года. Но дух его жив в веках, в порядках, установленных им, и в душах людей. Он и сегодня еще пытается вести нас стезею будущего.