— Да, сэр, — проговорил ночной сторож, усаживаясь на тумбу на дальнем конце мола и запихивая себе за щеку громадную щепотку табаку, — да-с, будучи мальчиком и взрослым мужчиной, я сорок лет провел на море до поступления на свою теперешнюю должность и не могу сказать, чтобы мне когда-нибудь довелось видеть настоящее, неподдельное привидение.

Это меня огорчило, и я высказал вслух свое разочарование. На основании прежнего знакомства со свойствами Билля я ожидал другого.

— Все же мне приходилось встречаться с очень странными вещами, — продолжал Билль, уставившись глазами на берег графства Сэррей. Он, по-видимому, впадал в состояние, напоминавшее транс.

Я терпеливо ждал дальнейшего; взор Билля, остановившись некоторое время на берегах Сэррея, медленно пересекал реку и вдруг на середине ее застыл в ожидании столкновения между буксиром с целой флотилией барж и грошовым пароходишком, и затем уже остановился на мне.

— Слышали ли вы сказку, которую рассказывал на днях старый капитан Гаррис, — как один его знакомый шкипер однажды ночью услышал голос, советовавший ему переменить направление; шкипер повиновался, и, действительно, ему попалась лодка; в ней было три скелета и пятеро живых, которых он и спас.

— Сказка эта в разных вариантах не нова, — заметил я, утвердительно кивнув головой.

— Основанием для нее служит случай, который я ему однажды рассказал, — продолжал Билль, — я вовсе не хочу обвинить капитана Гарриса в том, что он берет чужую правдивую историю и портит ее; нет, у него просто плохая память. Он забывает, что слышал эту историю от другого, и берет и искажает ее.

Я сочувственно промычал что-то. Честнее Гарриса нет старика на свете, но сюжеты его рассказов всегда заимствованы у кого-нибудь другого; что же касается рассказов Билля, то они созданы исключительно его собственным воображением.

— Случилось это лет пятнадцать тому назад, — начал Билль, протолкав жвачку в такую часть рта, где она не мешала ему говорить, — я служил тогда на "Ласточке". Это была баржа; плавали мы то туда, то сюда в зависимости от того, где можно было купить товар.

В тот раз мы шли из Лондона в Ямайку с разным грузом. Начало у нас было превосходное; буксир, который вывел нас от пристани св. Екатерины, оставил нашу баржу при таком сильном ветре, что он мигом прогнал нас по Ламаншу и выгнал в Атлантический океан. Все говорили о том, как удачно мы идем и как быстро достигнем места назначения; помощник капитана был в таком чудесном настроении, что с ним можно было сделать почти все, что угодно. Шли мы этак припеваючи дней десять, когда вдруг все изменилось. Я стоял однажды у руля со вторым помощником, когда к нам снизу поднялся капитан, — звали его Брауном. Вид у него был какой-то сконфуженный; он простоял несколько минут возле нас, не говоря ни слова, затем, подумав, начал:

— М-р Мак Миллан, я сейчас пережил нечто очень странное и не знаю, что делать.

— Да, сэр? — проговорил Мак Миллан.

— Три раза сегодня ночью меня будил чей-то громкий голос, кричавший мне в ухо: „Держи норд-норд-вест", — торжественно продолжал капитан, — "держи норд-норд-вест" — и больше никаких! Сначала я подумал, что кто-нибудь шутки ради влез в мою каюту; я обшарил ее с палкой в руке; три раза раздавался голос, — но в каюте не было никого.

— Это сверхъестественное предупреждение, — сказал второй помощник. У него был дядя ясновидящий, которого вся семья ненавидела за то, что он всегда предвидел события и соответственно этому устраивал свои дела.

— Мне тоже так кажется, — проговорил капитан, — верно, какие-нибудь несчастные потерпели кораблекрушение и нуждаются в помощи.

— На нас ложится очень большая ответственность, — заметил м-р Мак Миллан, — я бы советовал пригласить сюда старшего помощника.

— Билль, — сказал капитан, — поди вниз и передай м-ру Сэмену, что у меня есть к нему важное дело.

Я вызвал старшего помощника и объяснил ему, в чем дело. Он разразился невероятной руганью, ударил меня и побежал на палубу, как был, в одних носках и кальсонах. Появляться перед капитаном в подобном виде — крайне непочтительно, но помощник был в состоянии запальчивости и раздражения, так что ему было не до того.

— М-р Сэмен, — торжественно начал капитан, — я только что получил важное сообщение и хочу…

— Знаю, — пробурчал помощник.

— Как? Вы слышали его? — воскликнул удивленный капитан, — три раза?

— Я услышал это от него, — ответил помощник, указывая на меня, — дурной сон, сэр, кошмар!

— Вовсе не кошмар, — обиделся капитан, и если я еще раз услышу голос, то изменю направление.

Положение помощника было тяжелое. Ему хотелось обозвать капитана таким словечком, которое — как ему было известно — не согласовалось с дисциплиной. Я же чувствовал, что именно было на языке м-ра Сэмена; знал я также и то, что если он ничего не предпримет для облегчения своего гнева, то заболеет: такой уж он был человек — все бросалось ему в голову.

Наконец он отошел и простоял несколько минут, склонившись над бортом; когда он вернулся, то был сравнительно спокоен.

— Вы не должны больше слышать эти слова, сэр, — сказал он, — не ложитесь сегодня спать. Мы сыграем с вами в карты, а утром вы примете хорошую крепкую дозу ревеня. Неужели вы пожалеете ревеня на пенни и испортите одно из наиболее удачных плаваний, которые нам когда либо выпадали?

Он проговорил это как бы с мольбой.

— М-р Сэмен, — возразил разгневанный капитан, — я не желаю идти наперекор провидению и буду спать как всегда, а что касается до вашего ревеня, — продолжал капитан, все более и более выходя из себя, — то, черт меня побери, сэр, если я не угощу им всю команду от помощника до юнги, если замечу в ком-нибудь непочтительность

М-р Сэмен, начинавший терять голову от злости, спустился вниз; капитан последовал за ним, а м-р Мак Миллан был так взволнован, что даже заговорил со мной обо всем этом. Через полчаса на палубу снова прибежал капитан.

— М-р Мак Миллан, — крикнул он, — держите норд-норд-вест впредь до новых распоряжений. Я опять слышал голос; на сей раз так громко, что у меня чуть не лопнула барабанная перепонка.

Мы взяли новое направление; старик, проверив его, опять ушел спать; вскоре пробило восемь склянок и меня сменили. Я не был на палубе, когда туда пришел помощник, но те, которые там находились, рассказывали потом, что он принял известие с большим спокойствием.

Он не проговорил ни единого слова, только сел на корму, раздувая щеки.

Как только наступил рассвет, на палубу поднялся капитан с биноклем. Он приказал взобраться на мачту, чтобы лучше видеть, а сам все утро плясал, как кот на раскаленных кирпичах.

— Сколько времени будем мы держаться этого направления, сэр? — спросил его м-р Сэмен в десять часов утра.

— Я еще не решил, — с важностью возразил капитан, но мне показалось, что вид у него довольно таки глупый.

С двенадцати часов помощник капитана стал покашливать, и каждое его покашливание как-то странно действовало на капитана; он с каждым разом становился все возбужденней и возбужденней. М-р Сэмен был спокойнее, чем вчера, а капитан, по-видимому, искал только малейшего предлога, чтобы вернуться к прежнему курсу.

— Какой у вас гадкий, скверный кашель, — проговорил он наконец, в упор глядя на своего помощника.

— Да, скверный, мучительный кашель, — ответил тот, — он меня очень беспокоит. Это скверное направление действует мне на глотку.

Капитан проглотил что-то, отошел, но через минуту вернулся и сказал:

— М-р Сэмен, мне было бы крайне жаль потерять такого ценного сотрудника, как вы, даже ради чьего-бы то ни было блага. В вашем кашле звучит что-то жесткое, очень неприятное, и если вы действительно думаете, что это из-за скверного направления, то я готов взять прежний курс.

Помощник горячо поблагодарил его и собрался уже дать соответствующее распоряжение, как вдруг один из людей закричал с мачты:

— Ahoy! Лодка с правого борта!

Капитан вздрогнул, точно подстреленный,

и взбежал по такелажу со своим биноклем. Он почти тотчас же спустился обратно к нам; лицо его горело от волнения и радости.

— М-р Сэмен, — воскликнул он, — здесь, среди Атлантического океана, находится маленькая лодочка с люгерным парусом[1]; на дне ее лежит какой-то несчастный. Что вы теперь скажете о моих голосах?

Сначала помощник не сказал ничего, но когда он вернулся к нам, поглядев в бинокль, каждому из нас было ясно, что его уважение к капитану сильно возросло.

— Это — чудо, сэр, — проговорил он, — и я век его не забуду. Ясно, что вы избраны свыше для это доброго дела.

Никогда не приходилось мне слышать от помощника подобных вещей, кроме одного раза, когда он после обеда вывалился через борт и завяз в илистом дне Темзы. Он сказал тогда, что его спасло провидение, но так как в то время, согласно таблице, был отлив, то по-моему, провидение было не при чем.

Сейчас он волновался не менее других, сам взял руль и направил пароход к лодке, а когда мы подошли ближе, то спустили свою шлюпку. Второй помощник капитана, я и еще трое людей прыгнули в нее и стали грести с таким расчетом, чтобы встретиться с той лодкой.

— Не обращайте внимания на лодку! Не стоит с ней возиться, — крикнул нам вдогонку капитан, — спасите только человека.

Могу сказать, что м-р Мак Миллан великолепно управлял рулем, и мы прекрасно подошли к лодке борт к борту, — лучше не надо. Двое из нас положили весла и крепко схватили ее. Мы увидели, что это обыкновеннейшая лодка, частично перекрытая; в отверстие виднелись плечи и голова какого-то мужчины; он крепко спал, и храп напоминал раскаты грома.

— Бедняга, — сказал м-р Мак Миллан, поднимаясь на ноги, — посмотрите, как он истощен.

Он схватил его за шиворот и пояс, и, будучи человеком могучего сложения, перетащил и бросил его в нашу лодку, которая подпрыгивала на волнах и терлась бортом о чужую. Тогда мы отпустили ее. Спасенный нами открыл глаза в то время, как м-р Мак Миллан переваливался с ним через скамейку и, заревев как бык, попытался перепрыгнуть обратно в свою лодку.

— Держи его! — крикнул второй помощник, — держи крепко! Он помешался, бедняга!

Судя по тому, как он дрался и орал, мы думали, что помощник прав. Это был приземистый, крепкий как железо человек; он кусался, бил ногами и руками изо всех сил, пока не удалось нам свалить его на дно, где мы его и удержали со свесившейся со скамейки головой.

— Полно, полно, бедняга, — успокаивал его второй помощник, — вы в хороших руках и спасены.

— Черт побери! — воскликнул тот, — что это за штуки? Где моя лодка, а? Где моя лодка?!.

Ему удалось приподнять голову; когда он увидел, что его лодка летит стрелой на расстоянии двух-трех сот ярдов от нашей, то им овладел страшный гнев, и он закричал, что если м-р Мак Миллан не прикажет догонять ее, то он зарежет его.

— Мы не можем возиться с вашей лодкой, — ответил помощник, — довольно было у нас хлопот вас-то спасти.

— Какой черт просил вас спасать меня? — ревел тот, — я заставлю вас заплатить мне за это, несчастные тупицы. Если только есть законы в Америке, вы познакомитесь с ними!

К этому времени мы уже подходили к кораблю, на котором были убавлены паруса; капитан стоял у борта и смотрел вниз на незнакомца с широкой, доброй улыбкой на лице, которая чуть не довела того до бешенства.

— Добро пожаловать, бедняга, — проговорил капитан, протягивая ему руку, как только он взобрался на борт.

— Вы — организатор этого безобразия? — свирепо спросил капитана незнакомец.

— Я вас не понимаю, — проговорил капитан с достоинством, вытягиваясь во весь свой рост.

— Вы послали своих людей утащить меня с моей лодки, пока я дремал? — проревел тот, — черт побери! Это ли еще не по-английски сказано?

— Неужели, — спросил капитан, — неужели вы жалеете, что мы не дали вам погибнуть в вашей маленькой лодке? Я слышал сверхъестественное предупреждение взять именно это направление, чтобы спасти вас, и вот ваша благодарность!

— Вот что, — сказал незнакомец, — мое имя — капитан Наскетт, и я делаю рекордное плавание Нью-Йорк — Ливерпуль на самом маленьком судне, которое когда-либо переплывало через Атлантический океан, а вы вдруг со своей проклятой назойливостью вмешиваетесь в это дело и губите его. Если вы думаете, что я позволю вам похитить себя для того, чтобы сбылись ваши идиотские предсказания, то вы ошибаетесь. Для таких, как вы, существует закон. За похищение людей полагается наказание.

— Для чего же вы явились сюда в таком случае? — спросил капитан.

— Явился? — проревел капитан Наскетт, — какой то парень подъезжает к моей лодке с бандой уличных подонков, переодетых матросами, схватывает меня во сне, и вы меня спрашиваете, зачем я сюда явился?! Вот что, — будьте любезны на всех парусах догонять мою лодку и спустить меня в нее, и я сочту, что мы квиты, а если нет, то я предъявлю вам иск судебным порядком и сделаю вас в придачу посмешищем двух полушарий.

Делать было нечего. Пришлось капитану идти за этой паршивой лодкой, а м-р Сэмен, который считал, что времени и без того потеряно достаточно, напал на капитана Наскетта. Оба они в карман за словом не лезли, так что для любого матроса, который ходит в плавание, эта сцена была бы крайне поучительна. Мы подошли так близко к ним, как только позволяло наше мужество; должен сказать, что капитан Наскетт одержал верх. Это был человек саркастический. Он говорил, будто пароход для того и снаряжен, чтобы подбирать утопающих, и будто бы мы спасенные им потерпевшие кораблекрушение подонки общества, и уверял, что каждому с первого взгляда ясно, что мы вовсе не моряки; по его мнению, м-р Сэмен — мясник, унесенный морем в тот момент, когда он бродил в воде около Маргэйта для укрепления щиколоток. Много подобных вещей говорил он, пока мы гнались за его мерзкой лодкой; восхищался ее ходом, пока помощник возражал на его замечания, так что, пожалуй, наш капитан был рад даже более, чем м-р Сэмен, когда мы наконец поймали ее и водворили Наскетта восвояси. До самого последнего момента он проявлял свою неблагодарность и, перед тем как сходить с корабля, имел дерзость подойти к капитану Брауну и посоветовать ему закрыть глаза, три раза обернуться и поймать то, что удастся.

Никогда не приходилось мне видеть капитана таким расстроенным. В ту ночь я слышал, как он говорил м-ру Мак Миллану, что если он когда-нибудь изменит направление, чтобы догонять какое-нибудь судно, то только с тем, чтобы загнать его. Люди обычно не любят рассказывать о своих сверхъестественных приключениях; ну, а капитан Браун больше всех, и даже заставил всех нас остальных молчать об этой истории. После этого, если ему и случалось брать норд-норд-вест, то он делал это весьма неохотно.

Трудно себе представить человека более огорченного, чем капитан Браун, когда он впоследствии узнал, что капитан Наскетт прибыл в Ливерпуль цел и невредим.

In Mid-Atlantic (1896)

перевод Марианны Кузнец

Было четверть шестого утра, когда помощник шкипера парусного судна "Оспрей" вышел на палубу и начал оглядываться кругом, отыскивая взором шкипера. Последний отправился ночевать на берег и что-то запаздывал. Минут через десять он показался на пристани и помощник с удивлением увидел, что он спускается в лодку, опираясь на руку хорошенькой девушки лет двадцати.

— Вот и вы, наконец, — сказал помощник, — я уж начал думать, что вы совсем не поедете.

— Я и не поеду, — сказал шкипер. — У меня разыгралась подагра. Дочь займет мое место, а мне придется немножко полежать в постели.

— Так я пойду приготовлю вам ее, — сказал помощник.

— Я говорю о моей постели дома, — резко отвечал шкипер. — Мне нужно внимание и хороший уход.

Помощник был озадачен.

— Но ведь не серьезно же вы говорите, что эта молодая девушка заменит вас на борту? — сказал он.

— Именно это я желаю сказать, — отвечал шкипер. — Дело она понимает не хуже меня. Она выросла у меня на корабле. Вы будете принимать от нее приказания. Ну, что же вы посвистываете? Разве я не могу делать, что хочу на своем собственном корабле?

— Конечно, можете, — сказал помощник тихо. — Мне кажется, и я могу свистать, если мне хочется. Я никогда не слышал запрещающих свист распоряжений.

— Поцелуй меня, Мэг, и ступай на борт, — сказал шкипер, опираясь на палку и подставляя дочери щеку.

Она послушно, хотя и небрежно, поцеловала его в левую бровь и легко вспрыгнула на палубу.

— Отчаливай! — скомандовала она деловым тоном, схватив багор и отталкиваясь от дока. — Прощай, отец, поезжай скорее домой — экипаж дожидается.

— Да, да, милочка моя, — сказал довольный отец, и глаза его наполнились слезами родительской гордости, когда дочь, сбросив с себя кофточку, подбежала к парусам и стала помогать помощнику. — Боже! Что за чудный мальчик вышел бы из нее!

Он следил взором за судном до тех пор, пока оно не скрылось из виду, махая дочери рукой, потом тихонько заковылял к экипажу. Будучи в известной степени почитателем гомеопатии, он зашел залить горе стаканчиком рома.

— Очень жаль, что ваш батюшка так болен, мисс, — сказал помощник, все еще не оправившись от своего изумления, когда девушка подошла к нему и отняла у него ручку рулевого колеса. — Он всю дорогу жаловался на сильную боль.

— С упрямыми людьми ничего не поделаешь, — сказала мисс Крингл, покачав головой. — Бесполезно говорить мне об этом, потому что как только я отвернусь от него, он поступает по-своему.

Помощник с грустью покачал головой.

— Я вам советую идти спать, чтобы подготовиться к следующей вахте, — сказал новый командир.

В глазах помощника блеснуло снисходительное восхищение, и она заметила это.

— Прекрасно, — отвечал он, — на это еще времени хватит. Река немножечко вздулась.

— Что же вы хотите этим сказать? — спросила девушка запальчиво.

— В некоторых местах здесь дно не совсем безопасно, — сказал он, заметив зловещий огонек в ее глазах.

— Послушайте, молодой человек, — сказал новый шкипер, нахмурив брови, — если вы думаете, что можете править лучше меня, то лучше держите это про себя, вот и все. Ну, теперь ступайте спать, я уже сказала вам.

Помощник ушел, сам удивляясь своему послушанию, и скрыл свою досаду и замешательство под матрасом, которым закрылся с головой.

Окончив этот заданный ему урок, он опять вышел на палубу и, сев на люк, закурил трубку.

— Замечательно приятная погода для плавания, — любезно сказал он, покурив немножко. — Вы выбрали хорошее время.

— Мне нет дела до погоды, — отвечала девушка, которой показалось, что в его словах скрывается насмешка. — Мне кажется, вам не мешало бы теперь вымыть палубу.

— Мыл в прошлую ночь, — отвечал помощник, не двигаясь с места.

— А! Уж не сегодня-ли утром? Все равно, я желаю, чтобы она опять была вымыта.

Непокорный помощник посидел еще несколько минут, потом снял куртку, отдал честь новому шкиперу и, взяв в руки ведро и швабру, молча исполнил приказание.

— Вы, кажется, очень любите сидеть сложа руки, — заметила девушка, когда он кончил, — неужели вы не можете найти себе дела?

— Я не знаю; я думал, что вы об этом позаботитесь.

Девушка прикусила губы и тут же оглянулась кругом, внимание обоих было привлечено неприличным поведением командира проходившего судна.

— Джек! — крикнул он голосом, полным изумления, — Джек!

— Гало! — крикнул помощник.

— Отчего же ты нам не сказал? — продолжал тот укоризненно.

— Что не сказал? — спросил удивленный помощник.

Хозяин барки, держась одной рукой за штанги, другой выразительно показывал на мисс Крингл и ждал…

— Когда это случилось? — нетерпеливо крикнул он, заметив, что его барку быстро относит от них.

Помощник едва заметно улыбнулся и сконфуженно взглянул на девушку; она слегка покраснела и с притворной беспечностью смотрела прямо перед собой. Оба они вздохнули с облегчением, когда вдруг очутились лицом к лицу с надвигавшейся на них шхуной.

— Вы всю реку хотите занять? — спросил рассерженный капитан, подбегая к борту своего корабля.

— Что же вы якорь не выкидываете, коли хотите на месте стоять.

— Не лучше ли вам уступить мне на минутку руль? — сказал помощник не без легкого злорадства в голосе.

— Нет, вы можете прогуляться на нос и посмотреть, что там делается. Так будет меньше недоразумений. Возьмите с собой картофель и почистите его к обеду.

Помощник повиновался и плавание продолжалось в молчании. Проходившие мимо барки плыли к ним ближе обыкновенного, чтобы лучше рассмотреть красивого штурвального.

После обеда погода переменилась, и они вышли из Шеней при сильном, противном ветре. Пошел крупный дождь и команда "Оспрея" отправилась доканчивать ссору в трюм.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала едко мисс Крингл, когда помощник закурил трубку.

— Виноват. Я не думал, что вы заметили, — отвечал помощник, — старик…

— Кто? — вежливым тоном прервала мисс Крингл.

— Капитан Крингл, — поправился помощник, — очень много курит, и я слышал от него, что вы любите запах трубки…

— Трубка трубке рознь… — наставительно заметила мисс Крингл.

Помощник высыпал табак на пол и растоптал ногой. Затем, положив руки в карманы, откинулся назад и начал мрачно смотреть на ливший с неба дождь.

— Если вы пришли сюда капризничать, — сказала строго девушка, — то лучше ступайте на нос. В сущности, здесь вам совсем не место.

— Я вовсе этого не думаю, — возразил помощник, к которому быстро вернулось хорошее настроение. — Я не понимаю только, о чем думал ваш отец, отпуская такую хор… отпуская такую девушку, как вы, в плавание…

— Если вы хотели сказать "хорошенькую" девушку, — сказала мисс Крингл со спокойным самоотвержением, — не бойтесь, скажите это. Капитан знает, что делает. Он говорил мне, что вы — ужасный трусишка; говорил, что вы — очень добрый молодой человек и член общества трезвости.

Помощник, признавая справедливость капитанской аттестации относительно своей воздержанности, горячо отрицал доброту в себе.

— Я понимаю желание вашего отца избавиться на время от вас, — заключил он, переходя все границы вежливости. — Его подагра никогда бы не прошла, если бы вы остались при нем. Больше того, — я бы не удивился, если бы мне сказали, что вы — причина его болезни.

Нанеся этот последний удар, он удалился, прежде чем девушка успела подумать о подходящем ответе, и, надувшись, уселся в маленьком, темном фор-кастеле[2].

К вечеру ветер смягчился, волнение уменьшилось и они опять пошли по ветру. Девушка вышла на палубу, закутанная в клеенчатый плащ. Дождь продолжал лить. Они плыли вперед при свете мустига (фонарь), падавшем на черные волны. Помощник, промокший до костей, стоял у руля.

— Отчего же вы не сошли вниз и не надели плащ? — спросила девушка, увидев это.

— Не желаю! — отвечал помощник.

— Вам лучше знать… — сказала девушка и больше не заговаривала с ним.

В девять часов она остановилась у двери в каюту и отдала последние приказания на ночь.

— Я иду вниз, — сказала она, — разбудите меня в два часа. Покойной ночи…

— Покойной ночи! — отвечал он.

Девушка скрылась.

Оставшись один, помощник, начинавший дрожать от холода, ощупал в кармане трубку и собирался закурить, как вдруг услышал за собой тонкий, почти нежный голосок и, оглянувшись, увидел в дверях каюты голову девушки.

— Я спрашиваю, не ваш ли плащ я надевала? — нерешительно сказала она.

— Он к вашим услугам, — отвечал помощник.

— Отчего вы мне не сказали? — воскликнула с негодованием девушка. — Я бы ни за что не надела его если бы знала.

— Ничего. Он вас не отравит, — отвечал помощник злобно, — ваш отец оставил свой плащ в Ипевике в починке.

Девушка положила плащ на палубе и, громко хлопнув дверью, исчезла. Очень может быть, что заботы дня были слишком утомительны для нее. Когда она проснулась и взглянула на свои маленькие серебряные часики, было уже больше пяти часов и красные лучи солнца заливали каюту. Она вскочила и поспешно оделась.

Палуба обсыхала белыми полосами, когда она вошла. Помощник сидел у руля, глаза его покраснели от бессонной ночи.

— Я вам сказала, чтобы вы разбудили меня в два часа, — сказала она, подходя к нему.

— Очень хорошо, — отвечал помощник, — я решил, что достаточно рано будет и тогда, как вы проснетесь. Вы казались утомленной.

— Я решила, что вам лучше всего уйти отсюда, когда мы придем в Ипевик, — сказала девушка, кусая губы. — Я возьму кого-нибудь, кто будет слушаться моих приказаний.

— Я уйду, когда мы вернемся в Лондон, — сказал помощник, — я передам эту барку из рук в руки капитану и никому другому.

— Ладно, посмотрим, — сказала девушка, взявшись за руль. — Я думаю, что вы останетесь в Ипевике.

Вопрос этот больше не возбуждался до конца плавания. Помощник с мрачной гордостью оставался на палубе когда не был на вахте, и, насколько возможно, избавлял девушку от своего присутствия.

В таком воздержанном настроении они вошли в Орвель и легко понеслись к Ипевику.

Было уже поздно, когда они пристали, и новый шкипер сейчас же сошел на берег, оставив помощника на вахте. Прошло не больше часа после ее ухода, когда на пристани появился маленький телеграфист и, с величайшей опасностью взобравшись на барку, подал помощнику телеграмму. Помощник прочел и покраснел. С более чем обычной в телеграммах краткостью, в ней заключалась форменная отставка.

— Я получил от вашего отца телеграмму, изгоняющую меня вон, — сказал он, как только девушка вернулась.

— Да, я просила его об этом, — отвечала она спокойно, — надеюсь, теперь вы уйдете?

— Я бы охотнее вернулся с вами в Лондон, — сказал он тихо.

— Пожалуй, — сказала девушка. — Я собственно вовсе не хотела вас гнать, но когда вы сказали, что не уйдете, я решила доказать вам, кто здесь хозяин, — я уже наняла другого помощника и, как видите, немного потратила времени.

— Кто он такой?.. — спросил помощник.

— Человек, по имени Чарли Ли, — отвечала девушка, — здешний подрядчик рекомендовал мне его.

— Он никуда не годится, — сказал помощник, — это — пропащая рыба. Послушайте моего совета, возьмите кого-нибудь другого. Совсем не такого молодца я бы выбрал вам в помощники.

— Вы бы выбрали? — сказала девушка презрительно, — какая жалость, что вы мне этого раньше не сказали.

— Какой-то бродяга, пьяница, никуда не годный человек, — сказал помощник, встретившись с ней раздраженным взглядом, — впрочем, ведь вас не вразумишь.

— Не боюсь я его. Я сумею за себя постоять, благодарю вас. Добрый вечер.

Помощник сошел на берег, оставив на барке свои вещи. Девушка следила взором за ним, пока он не скрылся из вида. Внутренне досадуя на него за то, что он ни разу не оглянулся, она вздохнула и пошла вниз пить чай.

Кроткое и почтительное поведение нового помощника было приятной переменой для повелительницы "Оспрея". Барку выгрузили и нагрузили в полном порядке, без всяких споров и перебранок.

Они простояли в гавани два дня. Новый помощник был из Ипевика и ночевал дома. На третий день он аккуратно явился к 6 часам утра и барка отчалила в обратное плавание.

— Скажите, пожалуйста, вы умеете править судном! — сказал с восхищением Ли, когда они поплыли. — Такая молоденькая девушка и вдруг на вахте этой старой барки.

— Не говорите глупостей, — сказала девушка строго.

Новый помощник заботливо поправил свой красный галстук и сказал покровительственным тоном.

— Вы — прелестнейший командир, с каким я когда-либо плавал, — сказал он, — как называется ваша красненькая шапочка? Там-о-шантер[3], кажется?..

— Не знаю, — отвечала она отрывисто.

— То есть вы не хотите мне сказать, — сказал он, бросив на нее сердитый взгляд.

— Думайте, что хотите, — сказала она.

Ли, тихо насвистывая, повернулся на каблуках и занялся каким-то делом на носу.

День прошел спокойно, хотя в манерах нового помощника появилась развязность, заставившая грозного шкипера "Оспрея" пожалеть о перемене команды. Теперь она готова была бы покорить свой гордый дух и быть с ним помягче. Ветра было мало и барка едва двигалась, когда капитан и помощник снова сошлись на вахте, измерив друг-друга недоверчивыми взглядами.

— Это чудеснейшее путешествие в моей жизни, — сказал Ли, возвращаясь наверх, после очень продолжительного чая, с крепкой сигарой во рту. — Я принес вам кофточку.

— Мне не нужно, благодарю вас.

— Нет, лучше наденьте-ка, — сказал Ли, подавая ей кофточку.

— Когда мне понадобится кофта, я сама надену ее, — сказала девушка.

— Очень хорошо. Я не обижаюсь, — сказал тот с досадой, — но что вы за упрямый чертенок.

— Вы верно выпили внизу? — спросила девушка, грозно смотря на него.

— Только один глоточек виски, милочка моя, от желудка, — сказал развязно Ли, — не хотите ли вы рюмочку?

— Я здесь пьянства не разрешаю. Если желаете пить, дождитесь пристани.

— Вы не разрешаете! — сказал тот, вытаращив глаза, с легким хохотом сбежал вниз и принес оттуда бутылку и стакан. — Нате-ка, выпейте глоточек, щечки то у вас и разрумянятся. Вино развеселит вас и вы не будете такая сердитая.

— Отнесите назад, будьте благоразумны, — сказал командир застенчиво, ища глазами ближайший парус на воде. Но самый близкий был, по крайней мере, на расстоянии двух миль.

— Это мой единственный друг, — сказал Ли, живописно разваливаясь на люке и наполняя стакан виски. — Послушайте, давайте заключим сделку.

— Что вы хотите сказать? — спросила девушка.

— Поцелуй меня, маленькая злючка, и я больше не притронусь к виски, — сказал новый помощник с нежностью. — Ну же! Я никому не скажу.

— Вы можете напиться до смерти, прежде чем я это сделаю, — сказала девушка, стараясь казаться спокойной. — Не смейте говорить таких глупостей.

Говоря это, она шагнула вперед и сделала внезапное движение, попытавшись выхватить у него бутылку. Но помощник оказался быстрее ее и, с насмешкой подняв бутылку вверх, предложил:

— Ну, подойди, подойди, отними ее, побей меня если хочешь, твой маленький кулачок мне вреда не сделает.

На это приглашение ответа не последовало, и он опять обратился к своему единственному другу. Испуганная девушка молча правила рулем.

— Подите лучше поставьте боковые фонари, — сказала она, наконец.

— Успеется, — отвечал он.

— Так сядьте к рулю, я пойду сама принесу их, — сказала девушка, кусая губы.

Он встал и подошел к ней; а когда она отступила, давая ему дорогу, он охватил рукой ее талию, стараясь удержать на месте. Сердце ее сильно билось. Она спустилась вниз за фонарями, не без страха оглянувшись на пьяную фигуру у колеса.

Вдруг она с легким криком упала на ящик: перед ней выросла темная мужская фигура и стала около нее.

— Не пугайтесь, — сказал спокойный голос.

— Джек? — спросила девушка.

— Это я, — отвечала фигура. — Вы не ожидали меня видеть, не правда ли? Я подумал, что вы сами не знаете, что вам нужно. Прошлой ночью я тайком забрался сюда и теперь к вашим услугам.

— Вы слышали, что мне говорил этот человек? — спросила мисс Крингл, с прежней высокомерной ноткой в голосе.

— Все до последнего слова, — весело сказал помощник.

— Отчего же вы не пришли меня защищать? — спросила девушка запальчиво.

Помощник опустил голову.

— А! — сказала девушка, полная горького разочарования, — вы боитесь.

— Не боюсь, — отвечал он презрительно.

— Так отчего же вы не пришли наверх вместо того, чтобы здесь прятаться?

Помощник почесал затылок и улыбнулся.

— Мне казалось… — начал было он и остановился.

— Вам казалось? — повторила холодно мисс Крингл.

— Мне показалось, что вас полезно немножко попугать, — сказал он торопливо, — и что это заставит вас больше оценить меня, когда я приду.

— Ау, Мэджи, Мэджи! — раздался сверху голос неисправимого пьяницы.

— Я покажу ему Мэджи! — сказал помощник, скрежеща зубами. — Но, что это? Вы плачете?

— Нет, не плачу, — всхлипнула мисс Крингл, — я очень рассердилась, — вот и все.

— Я пойду и сверну ему шею, — сказал помощник, — вы оставайтесь здесь.

— Мэджи! — повторял голос, — Мэг! Ау!

— Ты меня зовешь, голубчик? — сказал помощник вежливо, подходя к пьянице. — Как это ты не боишься надорвать свой чудный голос?.. Отойди-ка от румпеля.

Тот отошел.

Кулак помощника тяжело опустился на его голову и повалил его на пол. Он вскочил с бешеным криком и бросился на противника; но помощник, столько натерпевшийся за последние дни, окончательно вышел из себя и снова повалил его.

— Вон там, на носу, есть маленькая темная каморка, — сказал помощник, подождав немного, когда тот встал, — это самое подходящее для вас место. Посидите там и подумайте о ваших прегрешениях. Если я только увижу, что вы вышли оттуда до приезда в Лондон, — берегитесь. Теперь убирайся!..

Тот убрался, старательно избегая девушку, стоявшую как раз около каморки, и скрылся в ее недрах.

— Вы его ушибли, — сказала девушка, подходя к помощнику и, положив ему руку на плечо, — как вы страшно сердитесь.

— Меня взбесила его просьба поцеловать вас, — сказал помощник, точно извиняясь.

— Он обнял меня за талию… — сказала мисс Крингл, краснея.

— Как! — воскликнул помощник, заикаясь, — он обнял… вас… за талию? Вот т…

Мужество вдруг покинуло его.

— Вот… что? — спросила девушка с восхитительной невинностью.

— Вот так, — храбро докончил помощник.

— Ну, да, конечно, конечно, — сказала мисс Крингл нежно, вы такой же негодяй, как и он, и хуже всего то, что теперь за меня некому заступиться…

Главный инженер и его третий помощник сидели как-то за чаем на пароходе "Курлей", стоявшем в одном из Ост-Индийских доков. Не особенно опрятный стюард подал две чашки чая и удалился. Вдруг, они были оглушены громким пронзительным голосом, собственник которого сперва, было, вежливо попросил уделить ему немножко пищи, а потом стал так орать, что решено было узнать, кто это так кричит и тут же призвать его к ответу.

— Ну, для попугая — это очень остроумно, — заявил третий помощник, после того, как недоразумение разъяснилось. — Видно, он понимает, что говорит. Нет, не давайте ему ничего, иначе он перестанет говорить.

— Не могу сказать, что его грубая речь доставляет мне удовольствие, — проговорил с достоинством главный инженер.

С этими словами он взял кусочек хлеба с маслом, рассеянно опустил его в чашку своего помощника и стал затем ловить кусочки в чашке. Изумленный помощник внимательно следил за этой операцией.

— Человек, у которого я купил попугая, — сказал главный инженер, покормив птицу, — заявил мне, что птица хорошо воспитана и не знает ни одного ругательного слова. Я жажду преподнести ее скорее жене.

— Это большая ошибка с вашей стороны, — произнес, с неприятным смехом, третий. — Вы думаете, что нужно жену кутать в вату и держать взаперти. Один шанс из десяти, что вы вашим попугаем доставите ей удовольствие.

Главный инженер пренебрежительно пожал плечами.

— Я купил попугая, чтобы ей было веселее, — медленно проговорил он, — ей будет очень скучно в мое отсутствие, Роджерс.

— Откуда вы это знаете? — недоверчиво спросил помощник.

— Она сама мне это сказала.

— Если бы вы были так долго женаты, как я, — то знали бы, что все они рады, когда могут отделаться от нас, хотя бы на время.

— Почему?

— Видите ли, — произнес помощник с тайным злорадством, — вначале они, конечно, рады, когда вы возвращаетесь домой, но потом, они еще более счастливы, когда вы уходите.

— Бывают жены и "жены", — нежно произнес молодожен.

— И у меня хорошая жена, — иронически возразил помощник, — а все-таки она не будет огорчена, если я от нее уеду. Ваша жена моложе вас на тридцать лет, не так ли?

— На двадцать пять. Видите ли, я больше всего боюсь того, что на нее уж слишком много будут обращать внимания.

— Да, но женщины это очень любят.

— Но я, черт возьми, не люблю этого, сердито закричал главный, — и как только вспомню об этом, меня всего бросает в жар.

— Ничего, это пройдет.

— Я попросил нашу домовладелицу потихоньку следить за моей женой, — заявил начальник, — моя жена ведь очень молода и неопытна. Приехала она сюда недавно, так что я придумал очень умно, чтобы за ней следила более пожилая дама.

— Вы рассказали об этом вашей жене? — спросил Роджерс.

— Нет. Мне пришла в голову блестящая мысль — и я купил попугая. Я уговорю жену, будто эта птица так натаскана, что передает все, что происходит вокруг нее и что она мне передаст все, что происходило во время моего отсутствия, — таким образом, все, что мне передаст домовладелица о жене, я смогу свалить на попугая. Вот, например, я ей запретил во время моего отсутствия выходить позже семи часов вечера из дому, и она обещала подчиниться моему требованию. А если бы она не послушалась, то я об этом узнаю, как бы от попугая. Ну, что вы скажите, умно придумано?

— Что я об этом думаю, — иронически произнес помощник, — просто смешно, чтобы взрослая женщина поверила вашей басне о попугае.

— Верит же моя жена в разные предчувствия и суеверные выдумки, — возразил начальник, — почему бы не поверить ей и этому!

— Посмотрим, когда вы вернетесь, верит ли она в необыкновенный дар попугая, — сказал Роджерс, — а очень жаль будет птицу, она так здорово говорит.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я просто думаю, что она свернет ей голову.

— Ладно, ладно, там увидим. Уж я сумею ей отомстить за такой поступок.

— Никогда я больше не увижу этой птицы, — упрямо повторял Роджерс и огорченно поник головой, когда начальник забрал клетку с попугаем и передал ее матросу, который должен был пойти вместе с инженером и донести клетку до дому.

Затем эта странная парочка сошла с парохода и отправилась вниз по Ост-Индийской Адмиралтейской дороге. Шли они рядом. Единственное их приключение по дороге состояло в том, что, когда матрос нечаянно уронил клетку, то попугай его так обругал, что услышавший это полисмен вступил в горячий спор с инженером, доказывая, что именно он — инженер — отвечает за нарушение попугаем общественной тишины.

У дома инженер взял клетку и, не без некоторого опасения, внес ее в гостиную и поставил на стол. Мистрис Ганнет, добродушная молодая женщина, с сонными, темно-коричневыми глазами, захлопала от радости в ладоши.

— Посмотри, разве не красота эта птица? — опросил мистер Ганнет. — Я купил ее специально для тебя, чтобы тебе не было так скучно, когда я уеду.

— Правда? Ты слишком любезен, Джон, — ответила жена и начала в восхищении вертеться вокруг клетки. После того, как мистрис Ганнет обошла пять раз вокруг клетки, попугаю это, наконец, надоело, и он обругал ее грубо, как матрос.

— Джем! — сконфужено воскликнула жена.

— Эта бестия великолепно разговаривает, — поспешно сказал Ганнет, — и повторяет все, что только слышит; но не беспокойся, она наверное скоро забудет морской разговор.

— Ты только посмотри на нее, — она как будто понимает, что ты говоришь, — проговорила жена. — Посмотри-ка, какой у нее хитрый вид.

Тут инженеру подвернулся такой удобный случай, который было бы глупо упустить, и он в нескольких словах рассказал мистрис Ганнет о необыкновенной способности, которой обладает попугай.

— Но ты, наверное, сам не веришь этому? — спросила его жена.

— Нет, верю, — твердо проговорил инженер.

— Но как же попугай может знать, что я делаю, когда меня нет дома, — допытывалась жена.

— А это уж его тайна, — возразил ей муж. — Немало людей старалось проникнуть в нее, но пока безрезультатно. Это волшебная птица, и раз ты что-нибудь скажешь или сделаешь — она все мне расскажет. Ты сама убедишься в необычайной способности птицы, после моего возвращения, когда она мне сообщит все подробно о тебе.

— Вот чудеса, — продолжала изумляться Ганнет.

— Да. Помни, что если ты только вздумаешь возвращаться позже семи часов вечера, или сделать что нибудь другое, чего я не люблю, — продолжал многозначительно инженер, — то птица мне обо всем доложит.

— Что-ж, пусть говорит, все-равно ничего плохого обо мне она не скажет, или она просто соврет, — спокойно заметила жена.

— Она никогда не врет, — возразил муж.

На следующий день после завтрака он отправился на пароход "Курлей", который днем должен был отправиться в плавание.

Оставшись одна, мистрис Ганнет прежде всего принялась за уборку пыли в зале, а затем, подойдя к клетке, уставилась на диковинного попугая, смотря на него с громадным любопытством. Ей даже показалось, что птица смотрит на нее как-то особенно злобно.

Она продолжала рассматривать птицу, как вдруг в дверях раздался стук и в комнату вошла пикантная, довольно полная, маленькая, нарядно одетая, дама.

— Я зашла к вам, моя дорогая, потому что гуляла, а пройтись мне полезно, — быстро проговорила гостья. — И если вы ничего не имеете против, то я пойду с вами в гавань посмотреть, как будет отплывать пароход.

Мистрис Ганнет была очень рада этому. Наверное, муж будет в восторге, когда увидит, что она пришла с провожатым.

— Какая прелестная птица, — сказала гостья, машинально начав дразнить попугая зонтиком.

— Смотрите, не делайте этого, — поспешно остановила ее подруга.

— Какой вздор, вот смотрите. — И подойдя вплотную к клетке, она вдруг раскрыла зонтик. Попугай принялся неистово, пронзительно орать.

— Ну, будь это моя птица, — я бы ей живо свернула шею, — проговорила мистрис Клюфинс.

— Нет, вы бы этого не сделали, — печально возразила ей хозяйка и, чтоб заставить замолчать птицу, она накрыла клетку куском материи, — после чего начала посвящать подругу в необыкновенные способности попугая.

Мистрис Клюфинс даже присела от изумления.

— Вы хотите меня убедить, что ваш муж сказал вам все это.

Мистрис Ганнет утвердительно кивнула головой.

— Он невыносимо вас ревнует, — слегка улыбаясь проговорила гостья. — Вот показала бы я ему ревность, если бы он был моим мужем!

— Но все-таки это доказывает, что он меня сильно любит.

— И вы верите этим бредням, — проговорила гостья насмешливо. — Эх, какая же вы глупенькая, простодушная!

— Я и не думаю даже верить этому, — возразила мистрис Ганнет, — но я просто делаю перед мужем вид, что верю.

Пока подруги шли в гавань и вошли на пароход, мистрис Клюфинс совершенно успокоилась. Она сейчас же принялась задавать всем бесконечные праздные вопросы, кокетничая напропалую.

— Я буду думать о тебе каждый день, нежно проговорила мистрис Ганкет.

— И я каждую минуту буду вспоминать о тебе, — также нежно ответил инженер с ласковой улыбкой; но увидев, как отчаянно мистрис Клюфинс флиртует с одним из мичманов, сделал недовольное лицо.

— Она очень легкомысленная особа, — проговорила мистрис Ганнет, следя за взором мужа.

— Она, — начал было муж кратко… Но тут мистрис Клюфинс закрыла свой зонтик и игриво хлопнула им мичмана Дженкинса по плечу. — Она, видно, хорошо знакома с моим помощником, раз она так фамильярна с ним.

— Бедные молодожены, — сказала мистрис Клюфинс, подойдя к супругам — Не бойтесь мистер Ганнет, я буду охранять вашу женку, и не дам ей скучать.

— Вы очень добры, — ответил ей медленно инженер.

— Нам будет превесело, — продолжала мистрис Клюфинс. — Я часто жалею, что мой муж не моряк. Жена должна иметь больше свободы. Я постоянно завидую женам моряков. Они могут делать, что хотят. В продолжении 9 или 10 месяцев нет мужа, который сидел бы над душой.

Возмущенный инженер только что собрался прочитать ей нотацию, как пароход дал третий свисток, — поэтому провожающие должны были покинуть пароход, который медленно отошел от берега и плавно заработав колесами, стал быстро удаляться.

Обе дамы поспешно пробрались на утес, чтобы оттуда следить за пароходом, пока тот не скрылся с глаз.

После этого мистрис Ганнет с каким-то необыкновенным чувством отправилась вместе с подругой домой.

Мистрис Клюфинс часто приходила к мистрис Ганнет коротать время. Попугай постоянно кричал так пронзительно, что его надолго закрывали, и мистрис Клюфинс советовала продать птицу, но ее подруга только пугливо отмахивалась от нее и ни за что не хотела продавать попугая — даже трактирщику на углу, который, узнав, что птица говорит, очень хотел ее приобрести.

— Интересно, что вообще могла бы рассказать о вас вашему мужу птица, — начала раз мистрис Клюфинс, когда они, три месяца спустя после отъезда мистера Ганнета, сидели как-то вместе.

— Ну, надеюсь, что он уже позабыл о той чепухе, которую говорил перед отъездом, — сказала мистрис Ганнет, сильно покраснев. — Он никогда не упоминает об этом в своих письмах.

— Продайте попугая, — проговорила та решительно. — Вам он ни к чему, а Хонсену очень хочется купить его.

— Муж разнесет весь дом, если я продам попугая, — с дрожью в голосе возразила она.

— Не беспокойтесь милая, все будет на месте, — ответила ей подруга. — Я просила моего мужа сказать Хонсену, что цена птицы пять фунтов стерлингов.

— Но все равно, ее нельзя продать, — твердила испуганно мистрис Ганнет.

— Положитесь на меня, — уверенно возразила подруга. — Все будет в порядке, обещаю вам.

Пять минут спустя, мистрис Ганнет все еще протестовала; через десять минут она уже сдалась, а через пятнадцать минут энергичная подруга потащила клетку с попугаем к трактирщику.

Через две недели у ее подъезда остановилась четверка лошадей, и инженер, нагруженный пакетами, поднялся по лестнице, прыгая через три ступеньки.

— Черт возьми, как приятно быть опять дома! — с восторгом воскликнул инженер, усаживаясь в мягкое кресло и посадив жену на колени. — Ну, рассказывай женка, что ты поделывала без меня. Скучала?

— Я потом привыкла, — мягко ответила жена.

— Но у тебя же был попугай для развлечения, — заметил муж.

— Да, да. У меня была волшебная птица, — сказала она.

— В какой же она комнате, — озираясь кругом, опросил муж. — Где она?

— Часть ее на камине, — стараясь говорить спокойно, начала жена, — часть в шляпной коробке, внизу, часть у меня в кармане, а здесь вот остатки.

Она вытащила и положила ему в руку дешевый перочинный нож.

— На камине? — повторил машинально инженер. — В шляпной картонке!

— Ну да, на камине — вон, те синие вазы.

Мистер Ганнет схватил себя за голову: попугай превратился в пару синих ваз, в шляпу и перочинный нож, — выходит, что попугай и впрямь был волшебной птицей.

— Я продала попугая, — внезапно выпалила жена.

Инженер до того смутился, что моментально перестал обнимать жену и спустил ее с колен. Но она преспокойно уселась рядом с ним.

— Продать мою птицу! — громовым голосом рычал инженер.

— Да, он мне вовсе не нравился, Джем, — начала обиженно жена, — но зато мне очень понравилась возможность приобрести вазы, шляпу и маленький подарок для тебя.

Супруг отшвырнул подарок в другой конец комнаты.

— Видишь-ли, ведь она могла и не сказать правды, — продолжала мистрис Ганнет. — Она могла просто наговорить тебе целую уйму лжи — и тогда не было бы пределов несчастью.

— Никогда она не соврала бы ни полслова, — возбужденно заговорил мистер Ганнет, вскакивая с кресла и нервно шагая по комнате. — Это просто твоя преступная совесть… Преступная совесть заставила тебя струсить. Как ты осмелилась продать мою птицу?!

— Потому что она врала, — ответила жена, побледнев.

— Хотел-бы я, чтобы ты была хоть наполовину так правдива, как она, — завопил муж. — Ты… ты лживая женщина!

— Я… я избавилась от попугая, ради тебя, — заикаясь, сказала она. — Попугай ведь говорил о тебе такую ужасную ложь, что я просто не могла слушать этого.

— Обо мне? — мистер Ганнет даже сел от изумления. — Говорил обо мине ложь? Вот чепуха-то! Как же он мог говорить обо мне?

— Мне кажется, что это очень просто. Он мог говорить мне о тебе, так же легко, как и тебе обо мне, — заявила жена. — Да надо сказать правду, что эта птица оказалась еще более одаренной волшебным даром, чем ты говорил Джем. Она рассказывала о тебе положительно некрасивые вещи. Я их просто слышать не могла.

— Не воображаешь-ли ты, что ты говоришь с ребенком, или с дураком, — спросил сердито инженер.

Мистрис Ганнет тихо покачала головой, продолжая держать платок перед глазами.

— Первая его ложь насчет тебя, — начала мистрис Ганнет слабым, но ясным голосом, — касается того времени, когда ты достиг Генуи. Попугай наплел, что ты там посещал кафе-шантан, на другом конце города.

Одним свободным глазом жена заметила, что после этих слов инженер как бы окаменел в своем кресле.

— Я не знаю, существует-ли вообще там такое место? — продолжала она.

— Нет, да… мне кажется, что… что такое место есть, — проговорил он, заикаясь. — Я слыхал об этом… наши молодцы рассказывали.

— Но ты ведь там не был? — волнуясь, спросила жена.

— Никогда! — необычайно горячо запротестовал инженер.

— Ну, вот видишь, а между тем, эта злющая птица твердила, что ты частенько захаживал в тот шантан, — печально произнесла мистрис Ганнет, — а раз ты был так пьян, что даже разбил маленький мраморный столик, и бросил на пол двух служителей, и что, если бы тогда не присутствовал капитан другого парохода "Пурсвита", который забрал тебя оттуда, то тебя так скоро не выпустили бы. Ну, скажи сам, не ужасная-ли птица?

— Ужасная, — сухо согласился инженер.

— Хорошо, теперь слушай дальше: через несколько дней попугай заявляет, что ваш пароход "Курлей" бросил якорь в Неаполе.

— Я за все время стоянки в Неаполе ни разу не сходил на берег, — поспешил заявить инженер.

— Ну, вот видишь, а попугай врал, что ты был в Неаполе.

— Надеюсь, что ты будешь верить больше своему законному мужу, чем этой проклятой птице, — воскликнул инженер, вскочив с места.

— Конечно, я не верила птице, — сказала жена. — Я же тут все время бьюсь с тобою, чтобы ты, наконец, поверил мне, что птица не была правдивой, а ты так и не даешь себя разубедить в этом.

Мистер Ганнет вынул из кармана трубку и принялся ее закуривать.

— Как раз у самой гавани стояла девушка, продававшая фрукты, — продолжала жена, — и вот однажды, вечером, накупив в бесконечный раз у нее трехпенсовые фиги, ты обнял ее и хотел поцеловать, но ее возлюбленный, стоявший рядом, чуть не пырнул тебя кинжалом. Попугай говорил, будто ты тогда так испугался, что чуть не утонул. — Птица так напугала меня этими историями, что я положительно не находила себе места. Когда ты был в Суэце…

— Довольно, — заявил он непреклонным голосом.

— Мне и самой не особенно приятно повторять, что он говорил, насчет твоего пребывания в Суэце, — сказала жена. — Я просто думала, что тебе интересно знать об этом, вот и все.

— Не имею никакого желания, — пыхтя трубкой, проговорил инженер.

— Но теперь-то ты понял, почему я хотела избавиться от попугая? — спросила жена. — Если бы он тебе наговорил обо мне такую ложь, то ведь ты бы поверил!

— Нет, дорогая моя, — нет, не поверил бы ни слову, точно также, как и ты не поверила тому, что он говорил на мой счет.

— И я совершенно правильно поступила, что продала его? Не правда-ли, Джем?

— Совершенно правильно.

— Ты еще не слыхал самой ужасной лжи, — заметила ему жена. — Послушай только. Когда ты был в Суэне, то, если верить противной птице, ты…

Но тут муж стукнул по столу кулаком и решительно запретил ей говорить дальше на эту тему; он даже запретил ей произносить слово Суэц и предложил, вместо этого, позаботиться об ужине.

Только после того, как он услышал, что его жена занялась на кухне приготовлением ужина, он впервые призадумался над серьезностью создавшегося положения.

Потом его настроение круто переменилось и он в страшном возбуждении забегал по комнате, ломая себе голову над тем, кто бы мог сообщить об этом жене.

Вдруг он понял все.

— Это мерзавец, Дженкинс выдал меня с головой, — прошипел он. — Ну, да, как Божий свет ясно, что все это устроили проклятая кокетка Клюфинс и Дженкинс. А я-то еще хотел предупредить мистера Клюфинса, что влюбленный Дженкинс усердно переписывался с его женой! Вот уж я думаю, мистер Клюфинс изучил эти письма наизусть!

— Джордж, — сказал после вечернего чая капитан "Волны", сидевший со штурманом на палубе, откуда они наблюдали реку, — в этот рейс с нами поедет мой приятель, один из наших новых членов, брат Хэччинс.

— Надо полагать, из вашего Братства? — холодно осведомился штурман.

— Из Братства, — подтвердил капитан. — Он вам понравится, Джордж, это был один из самых крупных негодяев, каких видел свет.

— Однако… я не совсем понимаю, что вы этим хотите сказать, — спросил штурман, бросив на капитана возмущенный взгляд.

— Жизнь его чрезвычайно интересна, — продолжал капитан, — он перебывал в половине английских тюрем. Слушать его речи так же поучительно, как читать книги. И не сыскать человека веселее, чем он.

— И будет он устраивать здесь молитвы перед завтраком, как тот старый негодяй с толстой шеей и бледной физиономией, который плавал с нами прошлое лето и украл мои сапоги? — спросил штурман.

— Он их вовсе не украл, Джордж, — сказал капитан. — Если бы вы видели, как он плакал, когда я намекнул ему на ваши несправедливые подозрения, вас бы замучили угрызения совести. Он рассказал это на собрании, и все помолились за вас.

— Вы и ваше Братство — просто дураки, — сказал штурман с презрением. — Вас всегда надувают. Стоит только прийти к вам человеку и сказать, что он обрел благодать, как вы ему тотчас же доставляете приятный, легкий и спокойный заработок, а он начинает разгуливать с голубой ленточкой[4] и красным носом. Не уговаривайте меня, не поможет. Вы спрашиваете, почему я не примкнул к вам? Да потому, что я не хочу потерять свой здравый смысл.

— Придет день, Джордж, когда вы будете думать иначе, — сказал капитан, вставая. — Я искренно желаю вам пережить какое-нибудь большое горе или страдание, что-нибудь, что было бы свыше ваших сил. Только оно может вас спасти.

— Тот толстяк, который украл мои сапоги, наверное желает мне того же самого, — сказал штурман.

— Да, — торжественно произнес капитан, — он так и сказал.

Штурман встал, кипя от злобы; он гневно постучал трубкой о борт шхуны, раза два, три, топая, прошелся по палубе, но, точно убедившись, что ему здесь не обрести обычного спокойствия, сошел на берег.

Когда он вернулся, было уже темно. В каюте горел огонь; капитан сидел в очках и читал вслух какому-то худощавому, бледному, одетому во все черное человеку, старый номер "Евангелического Журнала".

— Это мой помощник, — сказал капитан, оторвав глаза от книги.

— Что, он нашего толка? — спросил незнакомец.

Капитан грустно покачал головой.

— Значит, пока еще нет, — уверенно сказал гость.

— Слишком много ваших пришлось мне повидать на своем веку, — резко проговорил штурман, — а чем больше я их вижу, тем меньше они мне нравятся. Только взгляну на них, и сейчас же свирепею.

— О, это ведь не вы говорите, вашими устами глаголет дьявол, — авторитетным тоном сказал м-р Хэччинс.

— Вы его, должно быть, довольно хорошо знаете, — спокойно возразил штурман.

— Я провел с ним тридцать лет моей жизни, — торжественно изрек м-р Хэччинс, — но потом он опротивел мне.

— Думаю, что и ему порядком надоело, — сказал штурман, — с меня бы вполне хватило и тридцати дней.

Он пошел в свою каюту, чтоб дать м-ру Хэччинсу время придумать подходящее возражение. Вернувшись с полной бутылкой виски и стаканом, он вытащил аппетитно чмокнувшую пробку, налил себе стакан крепкой смеси и зажег трубку. М-р Хэччинс глубоко вздохнул, бросил на капитана полный упрека взгляд и покачал головой по направлению бутылки.

— Вы ведь знаете, Джордж, что мне неприятно, когда вы приносите сюда эту мерзость, — сказал капитан.

— Это не для меня, — невинным тоном возразил штурман, — а для дьявола. Он говорит, что ему тошно стало при виде его старого приятеля Хэччинса.

Штурман взглянул на незнакомца и к великому своему удивлению заметил, что тот борется с сильным желанием рассмеяться. Губы его напряглись, быстрые глазки налились слезами, но он овладел собой и, поднявшись на ноги, разразился яркой речью о пользе трезвости. Он сказал, что виски не только грех, но и совершенно ненужная вещь, и, косо поглядывая на штурмана, заявил, что две капли кислоты в воде прекрасно его заменяют.

Вид виски точно приводил миссионера в экстаз; капитан сидел, завороженный его красноречием; наконец, переводя дыхание после длинной фразы, обращенной к бутылке, Хэччинс схватил ее и с силой швырнул о пол, где она разлетелась на мелкие осколки.

Штурман на мгновение онемел от бешенства, но сейчас же с ревом бросился на оратора: так как между ними стоял стол, то капитан успел схватить штурмана за руку, а своего друга втолкнул в дверь капитанской каюты.

— Пустите, — с пеной у рта кричал штурман, — дайте мне добраться до него!

— Джордж, — сказал капитан, продолжая бороться с ним, — мне стыдно за вас.

— К черту ваш стыд, — ревел штурман, стараясь вырваться. — С какой стати он выкинул мой виски?

— Он святой, — сказал капитан и выпустил штурмана, так как услышал, что м-р Хэччинс замкнул свою дверь на ключ. — Джордж, он святой. Он увидел, что его прекрасные слова не произвели на вас никакого впечатления и поэтому прибег к более решительным мерам.

— Пусть он мне только попадется, — угрожающим тоном проговорил штурман. — Дайте только срок, уж я ему покажу святого.

— Лучше ему, дорогой друг? — послышался из-за дверей голос м-ра Хэччинса, — я ведь забыл про стакан.

— Выходи-ка, — заревел штурман, — выходи-ка, да попробуй бросить еще и стакан!

М-р Хэччинс, однако, не принял приглашения и продолжал из-за дверей со слезами уговаривать штурмана бросить грешный образ жизни и даже выразил капитану порицание за то, что он позволяет приносить в кают-компанию греховные сосуды. Капитан смиренно выслушал выговор и, предложив м-ру Хэччинсу переночевать в капитанской каюте, дабы предотвратить злые намерения штурмана, отправился на палубу, совершил последний обход и затем ушел к себе.

На следующее утро команда шхуны поднялась рано, подготовляясь к уходу в плавание, но м-р Хэччинс оставался в постели, несмотря на то, что штурман многократно спускался к его каюте и постукивал в дверь. Когда же он, наконец, встал, то штурман был у руля, а люди внизу за завтраком.

— Хорошо спали? — добродушно спросил м-р Хэччинс, усаживаясь на решетку люка несколько поодаль от него.

— Я отвечу вам, когда не буду у руля, — угрюмо возразил помощник.

— Пожалуйста, — невозмутимо сказал м-р Хэччинс, — мы с вами, верно, увидимся вечером на собрании?

Помощник не удостоил его ответа, но когда вечером в кают-компании, по приглашению м-ра Хэч-чинса, собралась команда, гнев его не поддавался описанию.

Три вечера подряд происходили эти "вечери любви", как называл их м-р Хэччинс, или чертов шабаш, по мнению штурмана. Команда не слишком жаловала псалмы, как таковые; но зато ей очень нравились такие псалмы, которые можно было горланить во всю глотку, пользуясь капитанским молитвенником. Кроме того, это бесило штурмана, и команде было очень сладко сознание, что она идет против своего начальника, да еще одновременно делает душеспасительное дело. Голос юнги как раз ломался, и ему удавались поразительные эффекты; казалось, что он без всякого усилия владеет диапазоном в пять октав.

Когда они уставали от пения, м-р Хэччинс обращался к ним с краткой речью, выбирая в качестве сюжета жизнь сильного, вспыльчивого человека, пьяницу и грубияна. Оратор убедительно доказывал, что у человека, который любит выпить, обязательно есть и другие тайные пороки; он описывал сцену возвращения его домой, когда он избивает жену за то, что та попрекнула его взломом детской копилки, деньги из которой он потратил на ирландское виски. При каждом новом тезисе он стонал, а когда команда увидела, что и ей разрешается стонать, то стала проделывать это с необычайным подъемом, причем невозможно себе представить, какие жуткие стоны издавал юнга.

Они достигли Плимута, где им нужно было выгрузить несколько ящиков товара. Еще немного, и штурман лишился бы рассудка, так как благодаря усердию м-ра Хэччинса на пароходе все стояло вверх дном. Кошка проклинала его целую ночь за голубую ленточку, которою он повязал ей шею; даже старый битый чайник появлялся на столе украшенный бантами того же агитационного цвета.

Пока они ошвартовывались, стало уже так поздно, что не стоило снимать люки; люди сидели и с тоской глядели на береговые огни. Радость их была безгранична, когда гостю удалось выпросить разрешение команде сойти на берег погулять с ним; они побежали, как школьники.

— Другого такого на свете не сыщешь, — сказал капитан, наблюдая за уходящей группой людей; — когда я думаю о том, сколько добра сделал здесь этот человек за четыре дня, то мне становится стыдно за себя.

— Советую вам взять его себе штурманом, — буркнул Джордж, — вас бы тогда было здесь два сапога пара.

— Ему предстоят более великие дела, — торжественно проговорил капитан.

Но, увидя в угасающем свете выражение лица своего штурмана, он со вздохом отошел. Что касается последнего, то он курил, облокотившись о борт, и так как капитан не желал говорить ни на какие другие темы, кроме как о м-ре Хэччинсе, то штурман погрузился в угрюмое молчание, пока не вернулась команда, два часа спустя.

— М-р Хэччинс вернется немного погодя, сэр, — сказал юнга, — он велел передать, что зашел в гости к своему знакомому.

— Как называется этот кабак? — тихо спросил штурман.

— Если вы не можете двух слов сказать, не проявив своего отвратительного характера, Джордж, то держите лучше язык за зубами, — строго сказал капитан. — А какого вы, ребята, мнения о м-ре Хэччинсе?

— Более чистосердечного человека нет на земле, — с жаром воскликнул Дэн, старший в их команде.

— Прекраснейший человек, которого я когда-либо встречал, — добавил другой.

— Вы слышите? — спросил капитан.

— Слышу, — ответил штурман.

— Он христианин, — сказал юнга, — до встречи с ним я не знал, что такое христианин. Как вы думаете, что он дал нам?

— Дал вам? — переспросил капитан.

— По фунту стерлингов наличными, — сказал юнга, — по золотому фунту каждому из нас. Еще говорят о христианах! Хотел бы я побольше встречать таких христиан.

— Скажите пожалуйста! — воскликнул умиленный капитан.

— А как славно он это сделал, — сказал старый матрос, — говорит: "вот тебе, говорит, от меня и от капитана; благодари, говорит, не только меня, но и капитана".

— Смотрите, не промотайте этих денег, — сказал капитан, — я бы на вашем месте положил их в сберегательную кассу на закваску.

— Надеюсь только, что они достались ему честным путем, — проговорил штурман.

— А как же иначе? — воскликнул капитан. — У вас, Джордж, холодное, жестокое сердце… Не будь оно таким, может быть, и вы получили бы золотой.

— К черту его золотые, — сказал ворчливый штурман, — хотел бы я знать, где он их взял и что он подразумевал, когда говорил, что деньги эти не только от него, но в равной мере и от вас. Не видал я что-то, чтобы вы деньги раздавали.

— Должно быть, — тихо проговорил капитан, — он хотел сказать, что я вложил в его сердце такие мысли. Ну, ребята, пора и по койкам, завтра мы начинаем работу в четыре часа утра.

Люди пошли на бак, а капитан и штурман спустились в каюту и стали приготовляться ко сну. Капитан поставил на стол лампу для м-ра Хэччинса и после некоторой внутренней борьбы пожелал штурману доброй ночи. Через несколько минут он уже крепко спал.

В четыре часа штурман проснулся и увидел, что капитан стоит возле его койки. Лампа все еще горела на столе, слабо борясь с лучами дневного света, которые вливались в открытый люк.

— Еще не появлялся? — спросил штурман, взглянув на пустую койку гостя.

Капитан вяло покачал головой и указал на стол. Следуя направлению его пальца, штурман увидел маленький холщовый мешочек и лежащие около него четыре с половиной пенса медью и несколько пуговиц, неизвестно на какую сумму.

— Когда мы ушли из Лондона, в мешке было двадцать три фунта фрахтовых денег, — сказал капитан, овладев, наконец, голосом.

— Ну, и что же по-вашему, случилось с ними? — спросил штурман, задувая лампу.

— Понятия не имею, — ответил капитан, — у меня все в голове смешалось. Брат — м-р Хэччинс — до сих пор еще не вернулся.

— Было, наверное, поздно, и он не хотел беспокоить вас, — сказал штурман и ни один мускул лица его не дрогнул. — Я не сомневаюсь, что с ним ничего не случилось. Не волнуйтесь за него.

— Но, очень странно, где же деньги, Джордж? — проговорил, запинаясь, капитан, — очень странно…

— Хеччинс щедрый парень, — сказал штурман, — он раздал людям пять фунтов без всякого основания. Надо полагать, он и вам даст что-нибудь — когда вернется.

— Подите, позовите сюда команду, — сказал капитан, опускаясь на ящик и уставясь на коллекцию медяков.

Штурман повиновался и через несколько минут вернулся с людьми. Столпившись в каюте, они сочувственно выслушали рассказ капитана о понесенной им потере.

— Это — тайна, разгадать которую невозможно сэр, — сказал старик Дэн, когда капитан кончил, — так что не стоит над ней ломать голову.

— Хоть мне и неприятно сказать такую вещь, — продолжал капитан, — но это — мой долг. Единственный человек, который мог взять деньги — Хэччинс.

— Что, сэр?! Этот святой человек! Да над такой мыслью можно посмеяться!

— Не мог он этого сделать, — сказал юнга, — если б даже хотел, не мог бы! Он слишком хороший.

— Это он взял двадцать три фунта, — решительно сказал капитан, — скажем, восемнадцать, потому что пять из них будут мне возвращены.

— Впадаете в тяжелую ошибку, сэр, — двусмысленно сказал Дэн.

— Вернете вы мне деньги или нет? — крикнул капитан.

— Просим прощения, сэр, нет, — ответил за всех кок, подняв ногу на ступеньку трапа. — Брат Хэччинс дал нам эти деньги за то, что мы так хорошо пели псалмы. Он так и сказал, и мы не могли думать, что деньги нажиты им нечестным путем. Да мы никогда и не поверим этому, правда, ребята?

— Никогда, — с примерной твердостью подтвердили остальные. — Это невозможно!..

Матросы поднялись на палубу вслед за коком и, облокотясь о борт, с тоской взглянули на то место, где они в последний раз видели своего благодетеля. Затем, полные грустного предчувствия, что никогда уже им не встречать такого человека, принялись за работу.

Сол Кетчмэйд, хозяин трактира «Шхуна», сидел за стойкой и время от времени вставал, чтобы подать требуемое завсегдатаям, которые разделяли с ним это приятное убежище.

Сорок лет службы в матросах сделали мистера Кетчмэйда специалистом по морским делам, а пять лет управления «Шхуной» и еще одним питейным заведением — в пяти милях от «Шхуны» — превратили его в непререкаемый авторитет.

Развалившись в мягком кресле, он важно прислушивался к разговору. Иногда он и сам вмешивался в спор, принимая ту или иную сторону, и, как уже с давних пор повелось, тот, в пользу которого он высказывался, признавался победителем. Какие бы разумные доводы ни приводил и какими бы личными качествами ни обладал его противник, мистер Кетчмэйд, пользуясь своей хозяйской привилегией, всегда имел наготове один несокрушимый довод, а именно: что противник пьян. Когда мистер Кетчмэйд произносил такой приговор, вопрос считался исчерпанным. Хозяином в этих случаях вдруг овладевало сознание

ответственности за благопристойность своего заведения (к чему он обычно относился с трогательной беззаботностью), и, широко распахнув входную дверь, он самым недвусмысленным образом предлагал обидчику удалиться.

Недавно он дважды имел случай сделать предупреждение мистеру Неду Кларку, башмачнику, который славился на всю деревню своей крепкой головой, и которого — вот, уже несколько лет никто не мог перепить. На третий раз вольнодумец-башмачник был прерван в самом разгаре своего негодующего красноречия и выведен на улицу конюхом. После этого уж никто не смел считать себя в безопасности.

В этот вечер мистер Кетчмэйд, встретившись глазами с башмачником, когда тот входил в трактир, небрежно кивнул ему головой… Перед тем башмачник, в знак протеста, три дня не показывался в «Шхуне», и трактирщик был, конечно, возмущен столь злостным упрямством.

— Добрый вечер, мистер Кетчмэйд, — сказал башмачник, прищуривая маленькие, черные глазки. — Будьте любезны, дайте мне бутылочку лимонада.

Все закадычные друзья Кларка засмеялись, а мистер Кетчмэйд, смерив его долгим взглядом и убедившись, что он не шутит, молча подал ему требуемое.

— Лимонад имеет одно неоспоримое преимущество, — рассуждал башмачник, лениво потягивая из своего стакана: — никто не посмеет сказать, что ты пьян, хоть бы ты вылакал его целую бочку.

Водворилось неловкое молчание, которое, наконец, нарушил мистер Кларк, облизывая губы.

— Что у вас новенького, друзья, с тех пор, как меня тут не было? — спросил он. — Или вы сидели тут, как всегда, выслушивая необычайные приключения, которые случались с мистером Кетчмэйдом в его былых плаваниях?

— Правда занятнее вымыслов, Нед, — укоризненно сказал Питер Смит, портной.

Башмачник согласился.

— Но только, — заметил он, — я этого никогда не подозревал, пока не услышал кое-чего из того, что пришлось пережить мистеру Кетчмэйду.

— Зато теперь вы это знаете, — коротко сказал мистер Кетчмэйд.

— И, на мой взгляд, — продолжал мистер Кларк, — самыми правдивыми из ваших историй надо признать те, что кажутся нам самыми чудесными.

— То-есть, как это «самыми правдивыми?» Что вы под этим разумеете? — спросил хозяин, схватившись за ручки кресла.

— Очень просто: самые занятные, — усмехнулся башмачник.

— Да, мистер Кетчмэйд видал виды! — с жаром воскликнул портной.

— Самой правдивой, — башмачник с презрительным вниманием поглядел на трактирщика, — я считаю ту, где Генри Виггет потерял ногу, спасая мистера Кетчмэйда от акулы, а другой его товарищ, Сэм Джонс, чернокожий повар, был ранен, спасая его от пиратов в южных морях.

— Мне никогда не надоест слушать этот рассказ, — проговорил растроганный мистер Смит.

— А мне давно надоело, — сказал мистер Кларк.

Мистер Кетчмэйд оторвал глаза от своей длинной трубки и смерил башмачника мрачным взглядом. Тот улыбнулся самой светлой, невинной улыбкой:

— Еще бутылочку лимонада, хозяин, — сказал он неторопливо.

— Ступайте и пейте лимонад где-нибудь в другом месте, — вспылил мистер Кетчмэйд.

— Я предпочитаю пить его здесь, — возразил башмачник, — и вы должны подать мне, раз я заказываю, Кетчмэйд. — В казенном заведении трактирщик обязан подавать посетителям, нравится ему это, или нет, а иначе ему прикроют лавочку.

— Если только посетители не хватят лишнего. Иначе он может и не подавать им, — сказал трактирщик.

— Конечно, — подтвердил башмачник. — Потому-то я и перешел на лимонад, Кетчмэйд.

Кетчмэйд в негодовании сорвал проволоку с пробки и выстрелил в потолок. Башмачник принял от него стакан и плутовато поглядел вокруг.

— Пью за здоровье Генри Виггета, который дал откусить себе ногу, спасая жизнь мистера Кетчмэйда, — произнес он, отчеканивая каждый слог, — а также за здоровье Сэма Джонса, который подставил грудь под пули ради той же благородной цели. Равным образом, пью за здоровье капитана Питерса, который ухаживал за мистером Кетчмэйдом, как за родным сыном, когда он свалился с ног, работая за пятерых утонувших матросов, и за здоровье Дика Ли, который помог мистеру Кетчмэйду взять в плен китайскую джонку с пиратами и убить из них семнадцать человек при помощи… Как вы их убили-то, мистер Кетчмэйд?

Хозяин, деловито набивая трубку, притворился, что не слышал.

— …Убить семнадцать человек, усыпив их своими баснями и затем пристукнув деревянной ногой Генри Виггета, — заключил свой тост башмачник.

— Кхи-хи-хи! — вырвалось у одного злополучного слушателя. — Хи-хи!..

Он вдруг осекся и напустил на себя высокоторжественный вид, так как хозяин покосился в его сторону.

— Тебе бы лучше пойти домой, Джем Саммерс, — сказал мистер Кетчмэйд, выпуская густой клуб дыма. — Ты пьян.

— Да, нет же, я не пьян, — храбро вымолвил мистер Саммерс.

— Я выгоню тебя вон! — коротко отрезал мистер Кетчмэйд. — Ты знаешь мое правило. У меня приличное заведение, и кто не умеет пить в меру, тому здесь не место.

— Переходите на лимонад, Джем, — посоветовал мистер Кларк. — Тогда вы можете говорить, что угодно.

Мистер Саммерс посмотрел кругом, ища поддержки, но не нашел ее. Собутыльники трезво поглядывали друг на друга и тихо перешептывались.

— А вы тоже, Нед Кларк, попридержите язык, — с негодованием обратился к нему мистер Кетчмэйд. — Не надо мне ваших денег. Ступайте с ними в другой трактир.

— Благодарю за совет, но я предпочитаю остаться здесь, — ответил башмачник и демонстративно продолжал пить лимонад, громко причмокивая при каждом глотке. — Мне нравится

Слушать ваши морские рассказы. Когда я бываю в благодушном настроении, они меня очень забавляют.

— Вы не верите моим словам? — загорячился мистер Кетчмэйд.

— Конечно, нет, — ответил башмачник. — И никто из нас не верит. Вы сами поймете, как это нелепо, если только дадите себе труда немного поразмыслить: вы — и акулы! Да ни одна акула на вас не позарится, разве что слепая.

Мистер Кетчмэйд пропустил без примечания этот намек на свою внешность и в первый раз за много вечеров сидел и слушал в мучениях, как башмачник рассказывал ряд происшествий, случившихся будто бы с одним молодым моряком, племянником самого рассказчика. Многие из этих происшествий отличались поразительным сходством с приключениями мистера Кетчмэйда, с тою только разницей, что племянник вовсе не заботился о каком бы то ни было правдоподобии.

В этом бессовестном занятии мистеру Кларку ловко помогал обиженный мистер Саммерс. Они сидели рядышком, попивая лимонад, и выворачивали на изнанку автобиографию трактирщика, так что мистеру Кетчмэйду оставалось только утешаться мыслью, что зато они лишали себя тихой радости благородных напитков. Однажды (только однажды!) они уступили всесильному соблазну алкоголя, и мистер Кетчмэйд, вернувшись из Верней, куда он ездил в гости к пивовару, узнал подробности попойки, которую он — увы! — никак не мог предотвратить.

На следующий вечер оба приятеля вернулись к лимонаду и оставались верны этому напитку до тех пор, пока не произошло событие, сделавшее бессмысленным их дальнейшее самоотречение.

Это случилось неделю спустя. Мистер Кетчмэйд только-что уселся в своем кресле, обслужив заказчика, когда внимание присутствующих было привлечено странным мерным постукиванием по кирпичному полу заднего коридорчика. Это постукивание остановилось в смежной комнате, а затем в приоткрытую дверь чей-то громкий голос окликнул по имени Сола Кетчмэйда.

— Боже милостивый! — воскликнул удивленный трактирщик, привскочив в кресле. — Как будто знакомый голос…

— Сол Кетчмэйд! — снова заревел голос. — Где ты, товарищ, старый морской волк?

— Генри Виггет! — изумился хозяин, когда на пороге появился маленький человек с пушистыми усами. — Не может быть!..

Пришелец с минуту нежно смотрел на трактирщика, не произнося ни слова, затем, распахнув дверь ударом самой несомненной деревянной ноги, проковылял в залу, схватил протянутую руку и долго, с жаром тряс ее.

— Я встретил в Мельбурне капитана Питерса, — начал пришелец, когда друг, насильно усадив его в свое собственное кресло, стал осыпать его вопросами. — Он-то и сказал мне, где ты живешь.

— Смотреть на тебя, Генри Виггет, для меня лучше золота и бриллиантов, — восторженно говорил мистер Кетчмэйд. — Как ты сюда попал?

— Друг Питерса, капитан Джонсон, со шхуны «Венера», довез меня до Лондона, — объяснил мистер Виггет, — а оттуда я прошел пешком, без единого пенни в кармане.

— Зато Кетчмэйд искренно рад вас видеть, сэр, — вмешался мистер Смит, который, вместе со всей компанией, в великом удивлении следил за этой сценой. — Он никогда не уставал рассказывать нам, как вы спасли его от акулы, дав ей при этом откусить вам ногу.

— Ради него я отдал бы и вторую, — сказал мистер Виггет, в то время как хозяин ласково похлопал его по плечу и сунул ему в руку стакан водки. — С радостью отдал бы! Нет и не было на земле человека добрее и лучше Сола Кетчмэйда!

Он снова схватил толстую руку хозяина и, любовно пожимая ее, обвел одобрительным взглядом уютное помещение трактира. Они повели вполголоса дружескую беседу, и до жадного слуха присутствующих, то и дело, доносились имена, которые часто встречались в рассказах трактирщика.

— Не слышал ли ты чего о нашем бедном Сэме Джонсе, — спросил мистер Кетчмэйд.

Мистер Виггет отставил стакан.

— Повстречал я года два тому назад одного человека в Рио-Жанейро, — сказал он угрюмо. — Бедный Сэм умер у него на руках, с твоим именем на честных черных губах.

— Такая весть убьет хоть кого! — пробормотал расстроенный мистер Кларк, вызывающе посмотрев на своих приятелей, которые тихо перешептывались.

— Чья это там плоская харя, Сол? — справился мистер Виггет, бросив свирепый взгляд в сторону башмачника.

— Это здешний сапожник, — сказал трактирщик. — Не обращай на него внимания. Его никто не слушает. У этого болвана хватило наглости назвать меня лгуном.

— Что!? — взревел мистер Виггет и, встав с кресла, застучал по полу своей деревяшкой. — Возьмите-ка назад ваши слова, любезный. У меня только одна нога, но, пока я жив, никто не посмеет задевать Сола. Сол благороднейший моряк, какой только вступал когда-либо на палубу, — чистейшая душа и добрейшее сердце!

— Слушайте, слушайте! — заволновался мистер Смит. — Признайся, Нед, что ты был не прав.

— Когда я лежал при смерти в трюме на койке, — вдохновенно продолжал мистер Виггет, — кто меня выходил? Кто сидел рядом со мною, держал меня за руку и уговаривал меня жить ради него? Сол Кетчмэйд! Кто говорил мне, что не оставит меня по гроб своей жизни? Сол Кетчмэйд! Кто уверял, что, пока будет у него хоть корка хлеба, он отдаст ее мне, и пока у него будет кровать, я первый буду лежать на ней? Все он, Кетчмэйд!

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Среди слушателей поднялся ропот восхищения, а тот, кого восхваляла эта речь, смотрел на него такими глазами, словно находил в его красноречии нечто неожиданное и для себя.

— И вот, на склоне лег, на закате дней моих, — продолжал мистер Виггет, — я вспоминал слова старого Кетчмэйда и знал, что, если только мне удастся его разыскать, то все мои бедствия придут к концу. Я приползу в его тихую гавань и лягу на покое. Я знал, что Сол говорит всегда от чистого сердца. Я потерял ногу, спасая ему жизнь, и он мне благодарен.

— Еще бы ему не быть благодарным! — сказал мистер Кларк. — Я почитаю за честь пожать руку герою.

Он схватил Виггета за руку, и все остальные последовали его примеру. Одноногий герой обнялся с мистером Кетчмэйдом и, снисходительно заметив, что старый морской волк стал немного косолап, снова опустился в его удобное кресло и попросил сигару.

— Ссуди мне этот ящик, Сол, — сказал он шутливо. — Я их сейчас же раздам. Такой уж мой обычай, ребята. Обычай старого Генри Виггета.

Ящик пошел по рукам, и мистер Кетчмэйд в беспомощном негодовании наблюдал, как завсегдатаи его трактира, откладывая в сторону трубки, горячо благодарили мистера Виггета и угощались трехпенсовыми сигарами. Мистер Кларк при этом проявил такую странную разборчивость, что измял, по меньшей мере, две штуки, пока, наконец, не выбрал сигарку себе по нраву.

Никто и не заметил, как пришло время запирать заведение. Мистер Виггет с неизменным успехом занимал общество, проявляя при этом таланты, о которых его друг никогда не намекал в своих повествованиях. Он пел комические песни таким голосом, что стаканы танцевали на полках, задавал действительно остроумные загадки, а в заключение показал волшебный фокус, который состоял в том, что он одолжил пол-кроны у мистера Кетчмэйда и, заговорив монету, переправил ее в карман к Питеру Смиту. Фокус был, пожалуй, не совсем удачен, потому что, несмотря на все старания, портному так и не удалось найти монету, и он пошел домой, одолеваемый сомнениями, которые чуть не свели его с ума.

— Надеюсь, вы удовлетворены, — сказал мистер Виггет, когда трактирщик, закрыв дверь на засов, вернулся за стойку.

— Вы зашли немного слишком далеко, — сухо ответил мистер Кетчмэйд. — Достаточно было сделать то, о чем мы говорили. И кто вас просил раздавать мои сигары?

— Это я от волнения, — оправдывался Виггет.

— И вы забыли сказать, что завтра вы уезжаете к своей племяннице в Новую Зеландию, — добавил трактирщик.

— Эх, верно, забыл, — воскликнул мистер Виггет. — Совсем забыл! Мне очень жаль. Ну, я скажу им это завтра вечером.

— Упомяните это как бы ненароком завтра утром, — приказал мистер Кетчмэйд, — а днем уезжайте. Тогда я дам вам обед в придачу к пяти шиллингам, которые я вам должен по договору.

Мистер Виггет горячо поблагодарил его и, взяв свечу, пошел в спальню, где его ожидала непривычная роскошь чистых простынь и мягкой постели. Некоторое время он лежал в раздумье; затем, заглушив смех пододеяльником, он испустил глубокий вздох довольства и крепко заснул.

К великой досаде хозяина, гость на следующее утро отправился погулять и вернулся только к вечеру, объяснив, что забрел слишком далеко и при своей хромоте не мог во-время добраться домой. В трактире все наперебой выражали ему соболезнование, но, когда завязался разговор, мистер Кетчмэйд напрасно ловил каждое слово, ожидая упоминания об отъезде. Тщетно он ему подмигивал, — мистер Виггет ограничивался любезным ответным кивком головы и поднимал свой стакан. А когда, после сложных стратегических усилий, хозяин навел разговор на заливных поросят и племянниц, мистер Виггет ловко перевел на дядюшек и начал развивать теорию, как нужно занимать деньги.

Мистер Кетчмэйд безмолвно страдал, поглядывая на часы, и чуть-что не приплясывал от нетерпения, когда гости лениво и мешкотно начали расходиться. Он проводил последнего до дверей и затем, багровый от ярости, вернулся в зал поговорить с мистером Виггетом.

— Что это значит? — проревел он.

— В чем дело, Сол? — спросил мистер Виггет и поднял на него удивленный взор.

— Не смейте называть меня «Сол», когда я этого не желаю! — гремел трактирщик, поднося ему под нос увесистый кулак. — Во-первых, завтра утром вы должны отсюда уехать, а во-вторых..

— Уехать! — изумленно повторил Виггет. — Уехать! Но куда же?

— Куда угодно! — заорал взбешенный трактирщик. — Извольте убраться вон! А куда, это меня не касается.

Мистер Виггет, спокойно куривший сигару (третью в этот вечер), аккуратно положил ее рядышком на край стола и посмотрел на бывшего матроса с мягкой укоризной.

— Ты сегодня сам не свой, Сол, — сказал он убежденно. — Не добавляй больше ни слова, а то ты наговоришь вещей, о которых потом пожалеешь.

Убедившись, что его мрачные предчувствия более, чем оправдались, мистер Кетчмэйд стал распространяться о родителях мистера Виггета, о его рождении и личности в таких выражениях, что вогнал бы в краску даже ист-эндского полисмена.

— Завтра вы непременно уезжаете, — заключил он свирепо. — Я твердо решил вас выставить. Вы ведь знаете наш уговор!

— Уговор? — переспросил в недоумении мистер Виггет. — Какой уговор? Да я, ведь, не видал тебя десять лет, даже больше. Если-б я не повстречался с капитаном Питерсом…

Его прервало яростное и нечленораздельное восклицание, вырвавшееся у мистера Кетчмэйда.

— Сол Кетчмэйд, — продолжал он с достоинством. — Я надеюсь, что ты просто пьян. Я надеюсь, что это говорит алкоголь, а не Сол Кетчмэйд, которого я спас от акулы, лишившись при этом ноги. Я спас твою жизнь, Сол, и вот я пришел к твоей тихой пристани и бросаю якорь, чтоб дожить здесь на покое остаток дней моих, пока

судьба не соединит меня с бедным Сэмом Джонсом, который умер с твоим именем на губах.

Он вдруг вскочил на ноги, так как мистер Кетчмэйд с громким криком схватил бутылку и замахнулся ею, — видимо, собираясь размозжить ему голову.

— Негодяй! — придушенным голосом прохрипел трактирщик. — Чертово отродье! Я тебя и в глаза-то никогда не видал до того, как на днях повстречался с тобой на набережной в Верней и, ради невинной шутки над Недом Кларком, попросил тебя придти сюда и разыграть комедию.

— Комедию?! — подхватил мистер Виггет, и в голосе его зазвучало негодование и ужас. — Комедию! Или ты забыл, как я отстранил тебя и сказал: «Спасайся, Сол, не думай о других», когда акула сомкнула челюсти над моей ногой? Ты забыл, как…

— Слушай, — тихо проговорил мистер Кетчмэйд, близко, почти вплотную, придвигая к нему свое разъяренное лицо. — Не было никакого Генри Виггета. Не было никакой акулы. Никогда не было никакого Сэма Джонса.

— Не… не было… Сэма… Джонса? — Мистер Виггет с сокрушенным видом опустился в кресло. — Да осталась ли у тебя хоть капелька здравого смысла, Сол?

Он порылся в кармане и, достав жалкие остатки грязного носового платка, вытер глаза в память верного негра.

— Послушайте, — сказал мистер Кетчмэйд, опуская бутылку и пристально глядя на одноногого. — Вы меня надули. Хотите теперь заработать фунт?

— Я тебя надул? — сурово проговорил мистер Виггет. — Мне стыдно за тебя, Сол. Ступай, проспись, а утром, когда опомнишься, ты можешь пожать руку Генри Виггету, но не сейчас.

Он взял со стойки коробок со спичками и, запалив окурок сигары, некоторое время молча смотрел на мистера Кетчмэйда, потом сокрушенно покачал головой и заковылял в спальню. Мистер Кетчмэйд остался в зале и еще добрый час ломал себе голову над тем, как ему выпутаться из безвыходного положения, в которое он попал благодаря своей изобретательности.

Он лег спать, не разрешив задачи, и утро также не принесло ему облегчения. Мистер Виггет, по-видимому, совсем забыл о неприятностях, имевших место накануне, и с таким упорством отводил всякие намеки, что даже у слона лопнуло бы терпенье. Он рассказал еще несколько свежих анекдотов о себе и о Сэме Джонсе, — анекдотов, которые мистер Кетчмэйд вынужден был проглотить, рискуя поперхнуться.

Прошла неделя, а мистер Виггет все еще украшал «Шхуну» своим милостивым присутствием. Хозяин худел со дня на день и уже серьезно подумывал о том, чтобы вывести все на чистоту. Мистер Виггет ревниво наблюдал за ним, и с проницательностью, которая развивается с годами у бродяги, всю жизнь занимающегося изучением человеческой природы, он понял, что загостился. Наконец, в один прекрасный день мистер Кетчмэйд попробовал разрубить узел.

— Сегодня вечером я скажу ребятам, что я сыграл с ними шутку, — заявил он с мрачной решительностью. — А потом я возьму вас за шиворот и вышвырнул за дверь.

Мистер Виггет вздохнул и покачал головой.

— Это будет для вас ужасно неприятно, — сказал он вкрадчиво. — Лучше приплатите мне за труды, и я сегодня вечером скажу им, что уезжаю в Новую Зеландию к моей племяннице, и что вы взяли мне билет на собственный счет. Мне надоело рассказывать враки, но ради вас я готов это сделать за два фунта.

— Пять шиллингов, — рявкнул мистер Кетчмэйд.

Мистер Виггет ласково улыбнулся и покачал головой. Мистер Кетчмэйд поднял цену до десяти шиллингов, до фунта, и, в конце концов, после нескольких замечаний, утвердивших мистера Виггета в его убеждении, что брань на вороту не виснет, он бросился к прилавку и выложил деньги.

Весть об отъезде Виггета, сообщенная трактирщиком первому же посетителю, тотчас облетела всю деревню, и вечером в трактир привалила целая толпа прощаться с эмигрантом.

Хозяин с удовольствием заметил, что дело на мази. Многие джентльмены угощали мистера Виггета, и тот, в свою очередь, запустил руку в свой собственный карман и заказал по стаканчику всей честной компании. Мистер Кетчмэйд с некоторой заминкой выполнил заказ, и тогда мистер Виггет с видом щедрого благодетеля извлек из кармана «счастливую» полушку, которая некогда принадлежала Сэму Джонсу и настоял на том, чтобы хозяин принял этот неоценимый дар.

— Последнюю ночку гуляю я с вами, товарищи, — сказал он угрюмо, позволив выпить за свое здоровье. — Много я видал портов и во всяких побывал кабаках, но никогда в жизни не встречал я таких теплых и добрых ребят, как вы.

— Слушайте, слушайте! — закричал мистер Кларк.

Мистер Виггет приумолк, приложившись к стаканчику, чтобы скрыть свое волнение, а потом продолжал:

— Весь остаток моей жизни, когда, странствуя одиноко, я, жалкий калека, буду вымаливать у прохожих горький хлеб подаяния, — заговорил он со слезами в голосе, — я буду вспоминать это счастливое прибежище и эти дружеские лица. Терзаемый муками голода, гонимый безжалостной полицией, я буду видеть вас перед собой, как вижу вас теперь, в последний раз.

Среди всеобщего смущения раздался голос мистера Смита, выразивший то, что было у всех на уме:

— Но, ведь, вы едете к вашей племяннице, в Новую Зеландию?

Мистер Виггет покачал головой и улыбнулся грустной и кроткой улыбкой.

— У меня нет племянницы, — сказал он просто, — я один одинешенек на свете.

При этих трогательных словах все присутствующие опустили стаканы и в изумлении уставились на мистера Кетчмэйда, меж тем как этот джентльмен, в свою очередь, вытаращил глаза на мистера Виггета с таким видом, точно вдруг заметил у него рога и хвост.

— Кетчмэйд сам заявил мне, что на свой счет купил вам билет в Новую Зеландию, — сказал башмачник. — Он уверял, что уговаривал вас остаться, но вы, будто бы, ответили, что кровь сильнее дружбы, даже самой крепкой.

— Все это ложь, — грустно вымолвил мистер Виггет. — Я бы остался с удовольствием, заикнись он хоть единым словом. Я бы и теперь остался, если-бы он пожелал.

Мистер Виггет помолчал немного, как бы давая время своей ошеломленной жертве принять это предложение, и затем опять обратился к возмущенному мистеру Кларку:

— Ему не нравится, чтоб я тут жил, — сказал он вполголоса. — Верно, тот жалкий кусок, что я съедаю, стоит ему поперек горла. Он попросил меня удалиться, а чтобы представить все в благовидном свете, выдумал, будто я уезжаю в Новую Зеландию. Я был так расстроен, что даже не захотел спорить. Я ни к кому не хотел питать злобы. Но сейчас, глядя вокруг на ваши честные лица, я не могу уйти с ложью на губах… Сол Кетчмэйд, старый товарищ по морю, прощай!

Он обернулся к онемевшему хозяину, сделал движение, как будто желая пожать ему руку, потом передумал и с движением руки, полным сдержанного достоинства, удалился. Его деревяшка с патетической настойчивостью проковыляла по кирпичному полу коридора, задержалась у дверей и затем застучала по утрамбованной дороге, пока стук не замер вдали.

А в «Шхуне» башмачник знаменательным тоном заказал себе лимонаду.

М-р Джон Блоус выслушал с нескрываемым презрением подрядчика. Он был свободным англичанином, которому утром выплатили его жалованье и заявили, что не нуждаются в его ценных услугах. Кроме этого подрядчик сделал несколько замечаний относительно физиономии м-ра Блоуса, которые, как бы они не были справедливы, не относились к тому факту, что тот спал в тачке, вместо того, чтобы возить в ней кирпич.

— Уберите отсюда вашу безобразную физиономию, — сказал подрядчик; — уберите ее куда-нибудь подальше или лучше заройте где-нибудь на заднем дворе. Любой вам одолжит для этого лопату.

М-р Блоус в нескольких красноречивых выражениях очень строго отозвался о родителях подрядчика за их безусловно недобросовестное отношение к обществу, что он видел в том факте, что они дали вырасти своему детищу.

— Уберите вашу физиономию отсюда и заройте, — повторил подрядчик, — и не под всяким деревом. Некоторые могут от этого испортиться.

М-р Блоус на это продолжал высказывать свои мнения о родителях своего врага. Теперь он как бы извинял их.

— Я думаю, — сказал он, — они были при вашем рождении так обрадованы и удивлены, что вы в конце концов все-таки человеческое существо, что до остального им не было никакого дела.

Он ушел с работы с высоко поднятой головой, и остальные рабочие снова принялись за работу, брошенную во время этого диалога. Скромная пинта пива в "Восходящем Солнце" вновь поправила его настроение и он пошел домой, размышляя о том, что он мог еще сказать подрядчику, если бы имел время обдумать свой ответ.

Он остановился в дверях квартиры. В ней пахло мылом и грязной водой. Лестница была еще мокрая, и в проходе стояла лоханка. Из кухни раздавались крики детей и выговоры их матери. Мистер Джозеф Генри Блоус трех лет сдерживал дыхание, и вся семья была заинтересована продолжительностью операции. Когда вошел его отец, он перевел дух и с гордостью посмотрел на остальных, не сумевших его превзойти. Мистрис Блоус с большим любопытством уставилась на мужа.

— Меня вышибли с места, — сказал он глухо.

— Опять? — спросила жена.

— Опять, — ответил муж.

Мистрис Блоус отвернулась от него и, закрыв лицо передником, разразилась рыданием. Два маленьких Блоуса, исключительно из чувства симпатии последовали ее примеру.

— Замолчите, — закричал возмущенный м-р Блоус, — слышите ли, замолчите немедленно!

— Как бы я хотела тебя никогда не видеть! — всхлипывала под передником его супруга, — из всех лентяев, пьяниц, негодяев…

— Что дальше? — мрачно заметил м-р Блоус.

— Ты приносишь беспокойства больше всех, — объявила мистрис Блоус. — Посмотрите, дети, на вашего отца! — продолжала она, отнимая передник от лица, — глядите на него хорошенько и старайтесь не подражать ему, когда вырастете.

М-р Блоус выдержал взгляд своих отпрысков и с ругательством стал ходить по комнате. В проходе он натолкнулся на лоханку и стал швырять ее ногой из стороны в сторону, пока не устал.

— Довольно всего этого, — крикнул он.

Он бросил на пол горсть мелочи и выскочил из дома. Еще одна пинта совершенно утвердила его в новом решении — уйти далеко и начать новую жизнь. День был прекрасный и особенное приятное чувство свободы охватило его, когда он вышел из города. Скоро он оставил за собой Гравельтон и, дойдя до реки, присел на бережку выкурить прощальную трубку, прежде чем окончательно покинуть родину, так плохо оценившую его.

Приятное журчание воды и легкий ветерок быстро убаюкали м-ра Блоуса, который обладал способностью засыпать моментально. Трубка выпала у него изо рта, и он мирно захрапел.

Его разбудил отчаянный крик. Вскочив на ноги, он увидел на середине реки испуганное бледное лицо маленького Билли Клементса. Блоус вошел по пояс в воду и, схватив мальчишку за волосы, вытащил его на берег. Плача от страха и отплевываясь от воды, которой он наглотался, Билли не оглядываясь побежал к городу, призывая свою мать.

М-р Блоус посмотрел ему вслед и, обратив внимание на то, что на голове у него не было его шапки, посмотрел ка реку и увидел, как она медленно погружалась в воду.

Он выжал свои мокрые брюки, перешел через мост и зашагал по лугам.

* * *

Это добровольно наложенное безбрачие продолжалось ровно три месяца, после чего м-р Блоус решил разыграть роль благородного мужа и простить все своей жене. Он не будет входить в подробности, а лишь объявит ей прощение.

Полный этих добрых мыслей он подходил к родному городу. Оставалось ему всего мили три до дому. Было поздно и Блоус сел покурить на краю дороги, освещаемый полной луной.

К нему приближался скрипя и потрескивая воз соломы. На нем сидел в полусне один из друзей Блоуса. Он не мог не улыбнуться при виде друга, которого не видел три месяца, и, спрятав трубку в карман, зашел сзади воза, быстро взобрался на него и очутился сзади Джо Картера.

— Я сделаю сюрприз старому Джо, — подумал он. — Пусть он будет первым, кто будет приветствовать меня при моем возвращении.

— Джо, — сказал он нежно, — как поживаешь, дружище?

Мистер Картер полуоткрыл сонные глаза и, посмотрев бессмысленно вокруг, решил, что он спит и снова закрыл их.

— Джо, посмотри-ка на меня, — продолжал м-р Блоус, — я хорошо вижу тебя.

М-р Картер на этот раз широко раскрыл глаза и, рассмотрев улыбающееся лицо своего друга, выглядывавшего из-за соломы, заорал во всю глотку и кубарем скатился с воза. М-р Блоус, удивленный донельзя, приподнялся на руках и увидел, как м-р Картер поспешно убегал от него в противоположную сторону.

— Джо! — крикнул м-р Блоус. — Джо-о-о!

М-р Картер закрыл уши и еще прибавил ходу, между тем как его друг, сидя на возу, смотрел на него с чувством изумления и негодования.

— В чем дело? — думал он. — Это не может быть из-за тех двух пенсов, которые он мне должен.

Он продолжал строить догадки, а старая лошадь, нисколько не сожалея о потере хозяина, тихо продолжала свой путь. Проехав таким образом с милю, он слез с воза, чтобы пойти по самой короткой дороге мимо нового кладбища.

По этой тропинке мало кто ходил ночью и единственный человек, которого встретил м-р Блоус, отскочил от него с ловкостью акробата и подрал от него с криком прямо по полю, к великому негодованию м-ра Блоуса.

— Если бы попался мне кто-нибудь из вас, — подумал обиженный м-р Блоус, — я бы ему показал.

Он продолжал далее свой путь и незаметно уменьшал шаги, приближаясь к дому. Остаток совести, который, несмотря на полное отсутствие поощрения в продолжение 35-летней его жизни, держался в нем весьма упорно, подсказывал ему, что он поступил нехорошо. Предположения, как могла просуществовать в эти три месяца его жена с семьей, лишь более убеждали его в этом. Он постоял у дверей и, тихо толкнув их, вошел в дом.

Дверь в кухню была открыта: жена его в черном платье сидела за столом и что-то шила при свете лампы. Услышав его шаги, она посмотрела на него и сразу соскользнула со стула на пол.

— Это еще что? — грустно спросил м-р Блоус, — вставай. Не обращай на меня внимания.

Мистрис Блоус была бледна как смерть и сидела на полу с закрытыми глазами. Ее муж понял в чем дело, взял из ведра воды и вылил ей на голову. Она открыла глаза, слабо вскрикнула, и, качаясь на ногах, добралась до него и упала рыдая в его объятия.

— Хорошо, хорошо, — сказал м-р Блоус, — я не сержусь больше, я прощаю все.

— О, Джон, — сказала его жена, порывисто всхлипывая. — Я думала, что ты умер. Мы только две недели назад похоронили тебя.

— Похоронили? — сказал совершенно ошеломленный м-р Блоус. — Как похоронили?

М-р Блоус хотел далее продолжать расспросы, как вдруг его взгляд упал на стоявшую в углу бочку пива.

— Бочка пива? — воскликнул он, взяв стакан со стола и направляясь к ней. — Вам очевидно не так плохо жилось во время моего отсутствия.

— Она нам понадобилась для твоих похорон, Джон, — отвечала его жена. — У нас их было две, — это вторая.

М-р Блоус, уже наливший себе стакан, поставил его на стол, не попробовав.

— Пей, Джон! — продолжала мистрис Блоус, — ты имеешь на него право больше, чем кто-либо другой. Это пиво для твоих похорон.

— Я ничего не понимаю, — заметил м-р Блоус, выпивая стакан, — как могли быть мои похороны без меня?

— Это очевидно ошибка, — отвечала мистрис Блоус, — мы похоронили кого-нибудь другого. Но что это были за похороны, Джон; ты был бы горд, если бы мог их видеть. Весь Гравельтон шел за твоим гробом.

М-р Блоус почувствовал умиление; он не представлял себе, что его так ценят сограждане.

— Четыре кареты, — продолжала его жена, — следовали сзади, и весь гроб был покрыт цветами, так что его не было видно. Одно убранство гроба стоило два фунта.

М-р Блоус скрыл свою признательность под маской равнодушия.

— Напрасная трата денег, — пробурчал он, наливая новый стакан пива.

— Некоторые джентльмены прислали свои кареты, — не останавливаясь продолжала мистрис Блоус.

— Я знал двух-трех, которым я был симпатичен, — отвечал, краснея, м-р Блоус.

— И подумай, что это была ошибка! Но я была уверена, что это был ты: он также был одет и возле него нашли твою шапку. Маленький Билли Клементс прибежал домой в тот день, когда ты ушел из дома, и сказал, что он упал в воду и что ты его вытащил. Он говорил, что ты утонул и, так как ты не возвращался, я разумеется поверила. Что другое могла я подумать?

М-р Блоус кашлянул и с любопытством стал рассматривать на свет стакан.

— Они стали искать на дне, — продолжала мистрис Блоус, — и нашли только шапку, а тело нашлось лишь две недели тому назад. Я признала в нем тебя и эти торжественные похороны состоялись потому, что все думали, что ты утонул, спасая маленького Билли. Все утверждали, что ты герой.

— Ну и наделали все вы шуму, — сказал м-р Блоус.

— Сам ректор читал проповедь, — продолжала его жена, — умная была проповедь! Я желала бы, чтобы ты был в церкви, чтобы ее послушать. Он сказал, что никто так не удивлен твоим геройским поступком, как он, и что это показывает лишь, как мы мало знаем друг друга.

М-р Блоус подозрительно посмотрел на нее, но она сидела, не отрывая глаз от пола.

— Я думаю, что теперь деньги придется отдать назад? — сказала она.

— Деньги, — переспросил ее муж, — какие деньги?

— Деньги, которые были собраны для нас. Сто восемьдесят три фунта семь шиллингов и три пенса.

М-р Блоус чуть не вскрикнул.

— Сколько? — сказал он умирающим голосом, — повтори-ка.

Жена повиновалась.

— Покажи-ка мне их, — продолжал он дрожащим голосом, — дай мне на них посмотреть и подержать в руках.

— Я не могу, — отвечала она, — тут образовали комитет, который заведует деньгами и выдает мне по десять шиллингов в неделю. Теперь придется все это возвратить.

— Не говори глупостей, — строго сказал м-р Блоус, — завтра сходи в этот комитет и скажи им, что тебе нужны все твои деньги. Скажи, что ты уезжаешь в Австралию. Скажи, что это была моя последняя воля.

Мистрис Блоус посмотрела на него с удивлением.

— Я посижу тихо, пока ты будешь ходить туда, — быстро сказал ей супруг. — Пока только двое видели меня, и я теперь уверен, что они думали, что видят мою тень. Детей на несколько дней отправь к своей матери.

Жена его на другой день отправила детей, как он хотел, к матери и вскоре подтвердила его догадки. Весь Гравельтон был взволнован тем, что духовная половина м-ра Джона Блоуса разгуливает по земле, и все делали самые различные догадки о причине этого факта.

— Это такая нехорошая шутка с его стороны, — говорил м-р Картер в "Восходящем Солнце". — Я как будто и теперь вижу, Джо, — сказал он, качая головой, как будто она была резиновая.

— Он что-то хотел сказать вам, — заметил строго один из слушателей, — вы должны были подождать и спросить его об этом.

— Я так ясно представляю все это, — сказал вздрагивая м-р Картер.

— Он бы вас больше не беспокоил, если бы вы его выслушали, — заметил другой.

М-р Картер побледнел и уставился на говорившего.

— Может быть это было только предупреждение о смерти, — прибавил третий.

— Что вы хотите сказать? — спросил совершенно расстроенный м-р Картер, — вы не знаете, что говорите.

— У меня был дядя, к которому тоже пришел дух его друга, — сказал кто-то.

— И что же случилось? — спросили все.

— Я расскажу вам об этом, когда Картер уйдет, — отвечал тот с редким тактом.

М-р Картер спросил еще пива и попросил, чтобы ему туда подлили джину. В самом отвратительном настроении он сидел на краю скамейки и чувствовал, что им интересуется все общество. Последней каплей в его чаше страданий было замечание одного из его друзей, предлагавшего ему не пить больше и бросить все свои дурные привычки.

Комитет, распоряжавшийся деньгами, собранными в пользу семьи безвременно погибшего м-ра Блоуса, принял сообщение о последней воле его весьма спокойно. Выслушав мистрис Блоус, он выразил удивление ее решимости расстаться с могилой героя, и заявил ей, что если бы ее супруг знал об этом, это доставило бы ему много горя. Однако члены комитета согласились прибавить ей один шиллинг в неделю.

Герой был страшно возмущен этим известием и проклял весь комитет. В ту же ночь он вышел на улицу подышать свежим воздухом и до смерти напугал полицейского Коллинса. Нельзя отрицать, что это доставило громадное удовольствие м-ру Блоусу, который сам привык бояться его.

На другой день Гравельтон был опять в волнении по поводу нового появления тени Блоуса, и даже комитет изменил свое мнение. Было решено, что душа почившего не могла упокоиться под могильным памятником, стоящим всего десять гиней, и постановлено заказать новый из красного мрамора в двадцать пять гиней.

Это решение окончательно взорвало м-ра Блоуса.

— Ты пойдешь в комитет, — говорил он жене с дрожью негодования в голосе, — и скажешь, что они, кажется, играют моими деньгами, как своими. Скажи, что ты раздумала ехать в Австралию, а хочешь открыть лавочку. Мы откроем где-нибудь кабачок.

Мистрис Блоус опять пошла и вернулась вся в слезах. В продолжение двух дней ее муж измышлял новые средства отобрать свои деньги у комитета. Вечером второго дня м-р Блоус засел со стаканом около бочки и незаметно для себя повеселел. Это была суббота, и его жены не было дома. Он покачал головой, подумав, как он был глуп, поручая такое тонкое дело женщине. Теперь комитет увидит мужчину, который покажет себя этим господам! Убедившись, что бочка совершенно пуста и что делать ему дома больше нечего, он, взял свою шапку и бодро вышел на улицу.

Соседка его, старая мистрис Мартин первая увидела его и огласила всю улицу страшным криком. Сейчас же собралась толпа, молчаливо удивлявшаяся странному явлению.

Вокруг м-ра Блоуса, мрачно шествовавшего по городу, в некотором отдалении двигалась большая толпа народа, сохраняя полное безмолвие.

— Я хотел бы узнать, что вам надо? — сказал м-р Блоус и тотчас же прервал свою фразу, так как один почтенный джентльмен хотел убедиться в том, что он есть дух, стараясь проткнуть насквозь зонтиком. Убедившись в несправедливости своего предположения, он отскочил в толпу среди ропота удивления.

— Я говорю вам, что он жив, — сказал вдруг чей-то голос. — Как поживаешь, Джон?

— А, Биль, это ты! — отвечал м-р Блоус.

Биль осторожно протянул ему руку и затем стал убеждаться в его фактическом существовании, дотрагиваясь до разных частей тела м-ра Блоуса.

— Все в порядке, — сказал он, — подходите и убедитесь в этом.

Мало-по-малу кое-кто согласился убедиться в существовании м-ра Блоуса. Кое-как он отбился от толпы и отправился, поддерживаемый Билем и еще одним другом, в трактир, где заседал Комитет. По пути ему были устроены громадные овации. Окна растворяли настежь, народ выбегал на улицы, чтобы поздравить его, а радость Джо Картера была до того велика, что м-р Блоус был искренне тронут.

Пробиваясь сквозь густую толпу, он добрался до комнаты заседания. Дверь была заперта и на отчаянный стук м-ра Блоуса она раскрылась сначала на один дюйм, а затем, когда привратник отскочил в ужасе на несколько ярдов от двери, увидев привидение, м-р Блоус торжественно вошел в зал.

Председатель и все члены комитета вскочили со своих мест от изумления и негодования.

— М-р Блоус! — вскрикнули они все разом.

М-р Блоус, почувствовав всю силу своего положения, прямо направился к столу.

— Что, не ожидали видеть меня? — сказал он с ядовитым смехом. — Они хотят отобрать у меня мои деньги, Биль.

— Про какие деньги ты говоришь? — спросил его удивленный друг.

М-р Блоус посмотрел на него с высокомерием; затем он вновь обратился к председателю.

— Я пришел за моими деньгами, — сказал он внушительно.

— Послушай, Джон, — советовал ему сконфуженный поведением своего друга Биль, дергая его за рукав, — ты забываешь, что ты жив.

— Ты ничего не понимаешь, — отвечал непоколебимый м-р Блоус. — Они знают, что я говорю. Сто восемьдесят три фунта! Они хотят купить мне памятник, а я этого не хочу. Довольно всего этого. Слышите ли?

Председатель спокойно убедился в безусловном существовании м-ра Блоуса посредством длинной трости и видя, что все, что он видит, не есть сложная галлюцинация, попросил всех замолчать и торжественным голосом сказал:

— Мне очень жаль, что здесь произошла досадная ошибка, но зато я рад, что м-р Блоус вернулся в свой дом, где он будет поддерживать свою достойную супругу, добывая себе хлеб работой. Лишь два-три фунта из всей подписной суммы были истрачены и все остальное будет немедленно возвращено подписчикам.

— Послушайте-ка… — продолжал неугомонный м-р Блоус.

— Уберите его вон! — сказал торжественно председатель. — Очистите помещение.

Двое из членов подхватили за плечи и локти м-ра Блоуса и вывели его из зала. Среди своих друзей он продолжал еще ораторствовать на весьма широкую тему о правах человека, но он кончил свою речь уже на улице и, сбросив руку верного м-ра Картера, не отпускавшего его, мрачно пошел домой.

A Spirit of Avarice (1902)

В уютной комнате фермы Неггета, полу-гостиницы, полу-кухмистерской, при слабом освещении ноябрьского дня, трое собеседников сидели за чаем. Разговор, сначала очень оживленный, становился вялым благодаря тому, что мисис Неггет, убежденная в том, что прислуга подслушивает за дверью, беспрестанно оглядывалась на нее и обрывала самые красивые фразы и самые поразительные догадки предостерегающим "шш!"

— Продолжайте, дядя, — произнесла она после одного из таких перерывов.

— Я забыл, на каком я месте остановился, — произнес довольно сухо мистер Мартин Бодфиш.

— Под нашей кроватью… — напомнил ему мистер Неггет.

— Да, вы оттуда караулили, — горячо подхватила миссис Неггет.

Странное место для бывшего полицейского, особенно, если принять во внимание, что небольшое наследство вдобавок к пенсии, значительно улучшило его социальное положение, но сам мистер Бодфиш захотел его занять, надеясь в своем профессиональном рвении, что особа, похитившая брошку госпожи Неггет, пойдет и на дальнейшее воровство. Он подал даже мысль, чтобы на туалетный стол положили, в виде приманки, часы фермера, но последний, не задумываясь восстал против такого плана.

— Мне почему-то кажется, что миссис Поттль знает кое-что об этом, — сказала миссис Неггет, бросив негодующий взгляд на своего супруга.

— Миссис Поттль, — возразил фермер, медленно вставая из-за стола и садясь на дубовую скамейку возле очага, — отсутствует уже около двух недель.

— Я не сказала, что она ее взяла, — напустилась жена фермера на своего мужа. — Я сказала, что думаю, что она кое-что знает об этом; да, думаю. Она ужасная женщина. Припомните только, как она поощряла свою дочку Луизу гоняться за молодым приказчиком, приехавшим от Смитсона. Но, конечно, все дело в том, что это не ваша брошка, а потому вам и горя мало.

— Я сказал… — начал мистер Неггет.

— Знаю, что вы сказали, — резко оборвала его жена, — и нахожу, что было бы лучше вам молчать и не прерывать дядю. Мой дядя служил в полиции двадцать пять лет, а вы не даете ему и словечка вставить.

— Моя точка зрения, — произнес медленно бывший полицейский, — отличается от точки зрения закона: я всегда был и есть такого мнения, что всякий человек виновен, пока он не доказал своей невиновности.

— Мне кажется удивительным, — тихо произнес мистер Неггет, как бы обращаясь к своей трубке, что осмелились прийти в дом в котором живет отставной полицейский. Я думаю, что это кто-нибудь питающий очень мало уважения к полиции.

Бывший полицейский встал из-за стола, сел на другую скамью против фермера, медленно набил глиняную трубку и взял из очага лучину. Закурив трубку, он обратился к племяннице и тихим голосом попросил ее повторить рассказ о своей пропаже.

— Я хватилась ее сегодня утром, — быстро начала миссис Неггет свой рассказ, — в десять минут первого по стенным часам, и в половине шестого по моим карманным часам, которые требуют осмотра. Я только что поставила в печку хлеб и пошла наверх; тут я открыла шкатулку, стоящую на комоде, чтобы достать мятную лепешку, и увидела, что брошки нет.

— А вы ее всегда держите в этой шкатулке? — спросил с расстановкой бывший полицейский.

— Всегда, — ответила его племянница. — Я тотчас же вернулась вниз и сказала Эмме, что у меня украли брошку. Я прибавила, что не называю имен и не желаю ни о ком думать дурное и что, если я, когда пойду снова наверх, найду брошку в шкатулке, то прощу тому кто ее взял.

— И что же сказала на это Эмма? — спросил мистер Бодфиш.

— Чего только она не наговорила, — ответила миссис Неггет сердито. — Я убеждена, что если бы вы только слышали ее, то подумали бы, что она госпожа, а я прислуга. Я тотчас же предупредила ее, что она через месяц получит расчет; тогда она побежала наверх, села на свой сундук и заплакала.

— Села на свой сундук? — выразительно повторил бывший полицейский. — А-а-а!

— То же самое и я подумала, — сказала племянница, — но ошиблась, потому что, когда мне удалось сдвинуть ее с сундука, то я его весь перерыла. В жизни своей не видывала я подобных платьев: ни на одном, кажется, не было ни пуговицы, ни тесемки; что же касается ее чулок…

— У нее мало времени, — вставил тихим голосом мистер Неггет.

— Вот так! Конечно! Я так и знала, и что вы будете еще заступаться за нее! — резко закричала его жена.

— Постой… — начал было мистер Неггет, положив трубку возле себя на скамейку и медленно вставая.

— Не удаляйтесь от интересующего нас предмета, — прервал фермера бывший полицейский и жестом пригласил его занять свое прежнее место. — Ну, Лиззи.

— Я перерыла весь ее сундук, — снова начала племянница, — но брошки в нем не нашла. Тогда я вернулась вниз и тут всласть выплакалась.

— Это лучший способ получить ее обратно, — с чувством произнес мистер Неггет.

Мистер Бодфиш инстинктивно махнул одной рукой по направлению к племяннице, чтобы заставить ее молчать и, подперев другою подбородок, погрузился в глубокую думу, причем страшно нахмурил брови.

— Что? Вы напали на какую-нибудь догадку? — любезно спросил мистер Неггет.

— Как тебе не стыдно, Джордж, — сердито воскликнула жена, — говорить с дядей, когда у него такое лицо.

Мистер Бодфиш ничего не ответил; сомнительно даже, слышал ли он эти пререкания. Но он вынул из кармана громадную записную книжку и, после тщетных усилий обсосать карандаш, взял со стола нож и очинил его.

— Была ли брошка на месте в прошлую ночь? — спросил он.

— Была, — быстро ответил мистер Неггет. — Лиззи заставила меня встать с постели, чтобы достать ей мятную лепешку, и как раз в ту минуту пробило двенадцать часов.

— Мне кажется довольно достоверным тот факт, что она пропала после того, — пробормотал мистер Бодфиш.

— Да, так, по крайней мере, подумал бы обыкновенный человек, — произнес с опаской мистер Неггет.

— Мне хотелось бы осмотреть шкатулку, — сказал мистер Бодфиш.

Миссис Неггет пошла за нею наверх и во все глаза смотрела на дядю, когда он, подняв крышку, осматривал содержимое шкатулки. В ней находилось всего несколько мятных лепешек и костяные запонки. Мистер Неггет взял одну лепешку и, вернувшись на свое место, смаковал освежающий вкус мяты.

— Собственно говоря, этого не следовало трогать, — произнес бывший полицейский, взглянув на него с некоторой строгостью.

— Ах! — воскликнул пораженный фермер, поднося палец ко рту.

— Не стоит, — заметил мистер Бодфиш, качая головою. — Теперь уже поздно.

— Ему решительно все равно, — сказала миссис Неггет с досадой. — Он имел обыкновение держать в этой шкатулке вместе с лепешками свои пуговицы, и однажды ночью он дал мне одну из них вместо лепешки. Смейтесь, смейтесь! Я очень рада, что вы можете еще смеяться.

Чувствуя, что веселость, во всяком случае тут, неуместна, мистер Неггет делал благородные но тщетные попытки сдержать смех и наконец вынужден был удалиться в заднюю комнату, чтобы там овладеть собою. Оттуда стали доноситься звуки, свидетельствовавшие о том, что Эмма шлепает его по спине, что не могло способствовать ясному расположению духа миссис Неггет.

— Вопрос теперь в том, — говорил между тем бывший полицейский, — мог ли кто-нибудь войти в вашу комнату во время вашего сна и взять брошку.

— Нет, — решительно ответила миссис Неггет. — Я сплю очень чутко и тотчас же проснулась бы, но если бы в комнату вошло целое стадо слонов, они бы не разбудили Джорджа. Он может спать, чтобы ни происходило.

— Только не тогда, когда она шарит под моей подушкой, отыскивая свой носовой платок, — вставил мистер Неггет, возвращаясь в жилую комнату.

Мистер Бодфиш сделал знак, чтобы они замолчали, и снова погрузился в глубокие размышления. Трижды брался он за карандаш и снова опускал его и все время барабанил пальцами по столу. Затем он встал и заходил по комнате, низко опустив голову, пока не наткнулся на табурет.

— Никто не приходил в дом сегодня утром? — спросил он наконец, снова садясь на стул.

— Одна только миссис Драйвер, — ответила племянница.

— В какое время она приходила? — спросил мистер Бодфиш.

— Ну, слушайте! — вмешался мистер Неггет. — Я почти тридцать лет знаю миссис Драйвер.

— В какое время приходила она? — безжалостно повторил бывший полицейский.

Племянница его, покачав головой, ответила:

— Часов около одиннадцати, а может быть и раньше. Меня в то время не было дома.

— Не было дома? — почти выкрикнул дядя.

Миссис Неггет кивнула головой и прибавила:

— Когда я вернулась, она сидела тут.

Дядя ее вскинул глаза и взглянул на дверь, за которой небольшая лестница вела в верхнюю комнату.

— Что могло помешать миссис Драйвер подняться туда в твое отсутствие?

— Мне не хотелось бы этого думать о миссис Драйвер, — возразила племянница, качая головой. — Но в нынешние времена ни за что нельзя поручиться. Никогда не знаешь, что может случиться. Никогда. Я отказываюсь и думать об этом. Однако-же, когда я вернулась, миссис Драйвер была здесь и сидела на том самом стуле, на котором сейчас сидите вы.

Мистер Бодфиш сжал губы и внес заметку в свою записную книжку. Затем он взял с очага лучину, зажег свечку и медленными, осторожными шагами стал подниматься по лестнице. На ней он ничего не нашел кроме двух комков грязи и, слишком поглощенный обыском, чтобы заметить неистовую мимику мистера Неггета, обратил на них внимание своей племянницы.

— Что вы думаете об этом? — спросил он торжествующим тоном.

— Что кто-нибудь был здесь, — ответила племянница. — И не Эмма, потому что она целый день не выходила из дома; а также и не Джордж, потому что он торжественно обещал мне никогда не ходить наверх в грязных сапогах.

Мистер Неггет кашлянул и, подойдя к лестнице, смотрел с выражением непричастного к делу человека на комки грязи, которые жена его хотела вымести, против чего горячо восстал мистер Бодфиш.

— Мне кажется, — произнес мистер Неггет, чувствуя некоторое угрызение совести, — что они слишком велики для женщины.

— Комки грязи! — подхватил мистер Бодфиш своим самым профессиональным тоном. — В такую погоду самый маленький башмак может нести их целую кучу.

— Да, конечно, — подтвердил мистер Неггет и пренахально не только посмотрел не робея своей жене в глаза, но даже взглянул на ее башмаки.

Мистер Бодфиш вернулся на свое место и стал размышлять. Затем он поднял глаза и заговорил медленно и раздельно:

— Брошки не оказалось сегодня утром, в десять минут первого. Она была на месте прошлой ночью. В одиннадцать часов ты вошла и увидела миссис Драйвер сидящей на этом стуле.

— Нет, не на этом, а на том, на котором вы сидите, — прервала его племянница.

— Это не имеет значения, — сказал дядя. — Никого, кроме нее не было здесь, а сундук Эммы обыскан.

— Весь перешарен насквозь, — засвидетельствовала миссис Неггет.

— Теперь вопрос заключается в том, для чего миссис Драйвер приходила сегодня утром? — заключил свою речь бывший полицейский. — Приходила ли она…

Он остановился и с удивлением, полным собственного достоинства, посмотрел на беспроволочное телеграфирование между мужем и женой. Казалось, будто мистер Неггет, закрыв почему-то правый глаз, посылал левым юмористическую депешу, на которую миссис Неггет отвечала гримасами и быстрыми кивками, вполне по-видимому понятными для ее мужа. Под строгим взглядом мистера Бидфиша лица их приняли свое обыденное выражение и отставной полицейский продолжал слегка обиженным тоном свое следствие.

— Миссис Драйвер недавно просидела здесь довольно долго, — заметил он.

На глаза мистера Неггета навернулись слезы и рот его немилосердно корчило.

— Если ты не можешь, Джордж, вести себя прилично… — начала было свирепо жена.

— В чем дело? — спросил мистер Бодфиш. — Я, кажется, ничего не сказал такого, над чем нужно было бы смеяться.

— Конечно, нет, дядя, — ответила его племянница. — Это Джордж такой глупый. Ему пришла нелепая мысль, что миссис Драйвер… Но это все вздор, конечно.

— Мне просто пришло в голову, что миссис Драйвер нужна была не брошка, а обручальное кольцо, — сказал фермер пораженному удивлением полицейскому.

Мистер Бодфиш посмотрел на одного из супругов, затем на другого и спросил:

— Но ведь ты же всегда носишь свое кольцо, Лиззи, не правда ли?

— Конечно, конечно, — поспешила ответить племянница. — Но Джорджу всегда приходят в голову такие странные мысли. Не обращайте на него внимания.

Дядя ее снова уселся, но насупившееся лицо его продолжало выражать крайнее недоумение. Вдруг морщины разгладились, лицо его стало багрово-красным и он в порыве гнева против занимающегося сватовством мистера Неггета возопил:

— Как вы смеете?

Мистер Неггет ничего не ответил и, струсив, указал пальцем на жену.

— Джордж! Как тебе не стыдно это говорить! — воскликнула она.

— Мне самому никогда бы не пришло это в голову, — сказал фермер, — но я думаю, что они составили бы прекрасную пару и уверен, что миссис Драйвер думает тоже самое.

Отставной полицейский, разгневанный и смущенный, принялся снова за свою записную книжку и наблюдал из-за нее над мимическими пререканиями супругов.

— Если я наложу руку на виновницу, — спросил он наконец, обращаясь к своей племяннице, что ты хочешь, чтобы с нею было сделано?

Миссис Неггет посмотрела на него с выражением всех соединенных вместе христианских добродетелей и кротко ответила:

— Ничего. Я только желаю получить обратно свою брошку.

Бывший полицейский, услыхав о такой снисходительности, покачал головой и медленно произнес:

— Что-ж, это ваше дело. Но во-первых я желаю, чтобы вы пригласили миссис Драйвер завтра на чай. О, я не придаю ни малейшего значения нелепым выдумкам Неггета, жалею его только за то, что он не может думать ни о чем лучшем. Если она виновна, я не замедлю это узнать. Я буду играть с нею, как кошка с мышью. Я заставлю ее выдать себя.

— Довольно! — воскликнул вдруг мистер Неггет с неожиданной энергией. — Я этого не допущу. Я не желаю, чтобы приглашали сюда какую бы то ни было женщину для того, чтобы поступить с нею таким образом. Ко мне приходят пить чай только мои друзья; если же кто-нибудь из моих друзей украдет у меня что-нибудь, я первый умолчу об этом.

— Если бы все были похожи на тебя, Джордж, — возразила сердито его жена, — то что сталось бы с законом?

— И с полицией? — прибавил мистер Бодфиш, — пристально смотря на него.

— Я этого не желаю! — громко повторил фермер. — Здесь я — закон и здесь я — полиция. Этот ничтожный кусочек грязи был вероятно занесен моими сапогами. Я отношусь к этому совершенно безразлично!

— Прекрасно, — сказал мистер Бодфиш, обращаясь к своей негодующей племяннице; если он желает так смотреть на дело, то не о чем больше толковать. Я хотел только возвратить тебе брошку, вот и все; если же он против этого…

— Я против того, чтобы вы приглашали миссис Драйвер в мой дом для того, чтобы ее поймать в ловушку, — сказал фермер. — Конечно, если вам удастся узнать, кто взял брошку и получить ее обратно, то это дело другое.

Мистер Бодфиш облокотился на стол и, смотря на племянницу, сказал тихим голосом:

— Если обстоятельства позволят, я обыщу ее коттедж. Строго говоря, это будет, конечно, не совсем легальный поступок, но многие из лучших сыскных дел были совершены при помощи нарушения закона. Если она страдает клептоманией, то брошка по всей вероятности валяется где-нибудь в доме.

Сказав это, он пристально посмотрел на мистера Неггета, как бы ожидая новой вспышки, но так как таковой не последовало, то он прислонился к спинке стула и молча стал курить, между тем как миссис Неггет взяла половую щетку и с шумом демонстративно вымела с лестницы занесенные комки грязи..

— Любовь? — сказал ночной сторож, рассеянно смотревший с берега, как один шкипер старался достать багром другого на проходившей мимо него барже. — Не говорите мне о любви, достаточно я пострадал из-за нее. Должны были бы существовать общества трезвости против любви, как они существуют против пьянства, и члены этого общества должны были бы также носить ленточки, но конечно не привлекательного вида. Я видел столько же бед, причиненных любовью, сколько и пьянством, и курьезно то, что одно часто ведет к другому. Любовь, после того как она пройдет, часто ведет к пьянству, а пьянство часто ведет к любви, и человек, прежде чем успеет отрезвиться от нее, связывает себя на всю жизнь.

Моряки чаще всего поддаются ей; они так мало видят женщин, что естественно составляют себе высокое мнение о них. Чтобы увидеть их обратную сторону, надо стать ночным сторожем, который находится целый день дома. Если бы люди начинали свою жизнь с должности ночных сторожей, то было бы вдвое меньше влюбленных мужчин.

Я помню одного милейшего парня. Он всегда носил при себе портрет своей возлюбленной, и один только этот портрет подбодрял его в течение четырнадцати лет, проведенных им на пустынном острове, на который он попал после кораблекрушения. Наконец, его нашли и привезли домой, где она все еще ожидала его и не вышла ни за кого замуж. И вот, мало того что он провел четырнадцать лет на пустынном острове, ему пришлось просидеть еще десять лет в тюрьме: она так подурнела, что он ее застрелил.

Еще был Джинжер Дик, рыжеволосый парень, о котором мне уже приходилось рассказывать вам[6]. Однажды, когда он жил вместе со старым Самом Смолем и Питером Руссетом в Уаппинге, он влюбился и наделал этим страшную кутерьму.

Они только что вернулись из плавания и находились всего только одну неделю на берегу, когда оба товарища Джинжера заметили в нем перемену к худшему. Он был очень уж смирен и тих и потерял влечение к пиву. Он ничего не ел и только рассеянно ковырял в тарелке и, вместо того чтобы выходить по вечерам с Питером и Самом, уходил из дому один.

— Это любовь, — сказал Питер Руссет, качая головой, — и пока он не вылечится от нее, ему будет все хуже.

— Кто девушка? — спросил старый Сам.

Питер не знал, и ночью, когда они вернулись домой, он спросил у Джинжера. Последний сидел на постели со взором, устремленным вдаль, обняв колени, и ничего не отвечал.

— Кто на этот раз дурачит тебя, Джинжер? — спросил старый Сам.

— Занимайся своими делами, а меня оставь в покое, — ответил Джинжер, как бы внезапно пробудившись ото сна и приняв очень свирепый вид.

— He из-за чего обижаться, товарищ, — сказал Сам, подмигивая Питеру. — Я спросил только на тот случай, чтобы помочь тебе, если смогу.

— Ну, так ты можешь мне помочь тем, что не доведешь до ее сведения, что ты мне товарищ, — очень зло возразил Джинжер.

Сначала старый Сам не понял этих слов; когда же Питер объяснил, то он хотел его поколотить за то, что он, Питер, пробует исказить слова Джинжера.

— Она не любит жирных стариков, — сказал Джинжер.

— А! — воскликнул старый Сам, не придумавший что ему отвечать. — А! Разве? А! А! В самом деле!

Он разделся, лег в постель рядом с Питером и целый час не давал ему спать, громко рассказывая о всех девушках, за которыми он в своей жизни ухаживал, и в особенности об одной девушке, которая падала в обморок всякий раз, как видела рыжего мужчину или обезьяну.

На следующий день Питер Руссет все разузнал и сообщил Саму, что предмет Джинжера — черноволосая и черноглазая конторщица в таверне "Веселые Лоцманы" и что она вовсе не желает и разговаривать с Джинжером.

Когда они в эту ночь ложились спать, то Питер снова заговорил с Джинжером о его любви и, к своему удивлению, увидел, что на этот раз Джинжер вполне вежлив. Когда Питер сказал ему, что готов сделать для него все, что будет в его силах, то Джинжер был очень тронут.

— Я не могу ни есть, ни пить, — сказал он самым печальным тоном: — я не сплю, а целую ночь лежу и думаю о ней. Она так не похожа на других девушек; она… Когда я тебя тресну, Сам Смоль, то будешь ты меня знать. Можешь производить эти дурацкие звуки перед теми, кому они нравятся.

— Это от кусочка яичной скорлупы, попавшей мне в горло сегодня за завтраком, Джинжер, — возразил Сам. — Мне хотелось бы знать, думает ли и она о тебе всю ночь, лежа без сна.

— Я в этом уверен, — сказал Питер Руссет, слегка толкнув Сама в бок.

— He унывай, Джинжер! — воскликнул Сам. — Я знавал девушек, у которых были самые необыкновенные вкусы.

— He обращай на него внимания, — сказал Питер, удерживая Джинжера. — Как идут твои дела с нею?

Джинжер застонал и, спустив ноги с постели, устремил глаза в пол, a Сам отправился на свою постель, которая так тряслась, что Джинжер пригрозил сломать ему шею.

— Я не виноват, что кровать трясется, — возразил Сам, — не я ее сделал. Если любовь превращает тебя, Джинжер, в такого неприятного человека для твоих друзей, то тебе лучше бы поселиться одному.

— Я, Джинжер, слышал кое-что о ней сегодня, — сказал Питер Руссет. — На набережной Буль я встретил парня, которого знавал раньше, и он мне сказал, что она водила компанию с неким Билем Луммом, кулачным бойцом, и что с тех пор как его бросила, она не хочет ни на кого больше смотреть.

— Разве она уж так любила его? — спросил Джинжер.

— He знаю, — ответил Питер, — но парень сказал мне, что она несогласна ни с кем выходить гулять, кроме как с другим каким-нибудь кулачным бойцом. Полагаю, что гордость не позволяет ей этого.

— Так это прекрасно, Джинжер, — заметил Сам, — тебе только остается сделаться кулачным бойцом.

— Если я еще услышу твои глупости… — воскликнул Джинжер, подскочив на постели.

— Вот это справедливо, — сказал Сам. — Хватай за горло каждого, кто будет стараться сделать тебе добро. Как это на тебя похоже, Джинжер. Что мешает тебе сказать ей, что ты кулачный боец из Австралии или тому подобное? Она никогда не узнает, что это неправда.

Сам встал с постели и поднял руки, так как Джинжер направился к нему; но когда оказалось, что он хотел только пожать Саму руку, то Сам похлопал его по спине и улыбнулся.

— Попробую. — сказал Джинжер. — Я готов произнести какую угодно ложь ради нее. Ах, Сам! ты не знаешь, что значит любовь.

— И я ее знавал, — возразил Сам и, усевшись снова на постель, принялся рассказывать своим товарищам о всех любовных приключениях, какие мог припомнить, пока Питер Руссет, утомившись наконец слушать, не сказал, что, смотря на него теперь, трудно поверить, что он был так опасен для девушек и что его теперешнее лицо служит ему в осуждение.

Услыхав это, Сам замолчал, но среди ночи имел неприятность с Питером, так как разбудил его, чтобы сообщить то, что он только что подумал о его лице.

Чем больше Джинжер думал об идее Сама, тем больше она нравилась ему и в следующий же вечер он повел Питера Руссета к "Веселым Лоцманам". Он заказал портвейн, который считал напитком более высокого класса, чем пиво, и тогда Питер Руссет заговорил с мисс Тукер сообщил ей, что Джинжер кулачный боец из Сиднея, где он побил всех, кто выступал против него.

Девушка по-видимому моментально изменила свои чувства к Джинжеру и ее красивые черные глаза с таким восхищением взглянули на него, что с ним чуть не сделалось дурно. Она сразу же заговорила о его боях и, когда он наконец собрался с духом, чтобы попросить ее выйти с ним на прогулку в воскресенье, она видимо была в восторге.

— Это доставит мне очень милое развлечение, — сказала она улыбаясь. — Я когда-то прогуливалась с кулачным бойцом и с тех пор, как отказалась от него, начала думать, что мне уже никогда больше не придется иметь кавалера. Вы не можете себе представить, как мне было скучно.

— Должно быть, — согласился Джинжер.

— Вы вероятно чувствуете особую склонность к кулачным бойцам? — спросил Питер Руссет.

— Нет, — ответила мисс Тукер. — Не совсем так. Я, видите ли, не могу взять никакого другого кавалера ради его же безопасности.

— Почему? — спросил недоумевающий Джинжер.

— Почему? — повторила мисс Тукер. — Да из-за Биля же. Он так ужасно ревнив. После того, как я его бросила, я гуляла с молодым человеком по имени Смит. Он тоже был красивый, крупный, сильный молодец и я никогда не видывала такой перемены в человеке, какая приключилась с ним после того, как он попал в руки Биля. Я не могла поверить, чтобы это был он, и сказала Билю, что он должен стыдиться самого себя.

— А он что сказал? — спросил Джинжер.

— He спрашивайте меня, что он сказал, — ответила мисс Тукер, отвернувшись. — Не желая поддаваться, я еще попробовала выйти на прогулку с молодым человеком по имени Чарли Уэбб.

— Что случилось с ним? — спросил Питер Руссет, так как она замолчала.

— He могу говорить об этом, — ответила мисс Тукер, подняв стакан Джинжера и смахнув пыль с прилавка. — Он встретился с Билем и я увидела его шесть недель спустя, в тот момент, когда его отправляли из больницы в приморскую санаторию. После этого Биль исчез.

— И он далеко уехал? — спросил Джинжер, стараясь говорить равнодушным тоном.

— О, он вернулся! — ответила мисс Тукер. — Вы будете видеть его достаточно часто, но прошу вас, во что бы то ни стало не выдавайте ему, что вы кулачный боец.

— Почему же? — спросил бедный Джинжер.

— Чтобы сделать ему сюрприз, — ответила мисс Тукер. — Пусть он набросится на вас, на свою погибель. Этот драчун получит урок, которого не ожидает. He бойтесь зашибить его. Подумайте о бедных Смите и Чарли Уэббе.

— Я думаю о них, — медленно произнес Джилжер. — Скажите… Биль… ловко… работает руками?

— Н-да, — ответила мисс Тукер. — Но конечно он далек от вашей марки, так как известен только в наших краях.

Она ушла, чтобы прислужить новоприбывшему гостю, а Джинжер Дик старался встретиться глазами с Питером, но никак не мог, и когда мисс Тукер вернулась, он сказал, что ему пора уходить.

— В воскресенье, ровно в четверть четвертого, здесь у входной двери, — сказала она. — И смотрите, не надевайте своего лучшего платья, потому что Биль наверное будет тут слоняться. Я об этом позабочусь.

Сказав это, она протянула руку Джинжеру и он почувствовал, как по его спине пробежала дрожь, продолжавшаяся все время, пока он не вернулся домой.

Он не знал, идти ли ему в воскресенье или не идти, и если бы не Сам и Питер Руссет, он вероятно остался бы дома. И не потому, что он был трусом, так как он всегда был готов пуститься в драку и вообще не плошал при этом, но он навел некоторые справки относительно Биля Лумма и убедился, что в его руках ему будет не лучше, чем котенку в зубах бульдога.

Сам и Питер были в восторге и говорили об этом как о дивертисменте, а старый Сам еще сказал, что будь он молодым, он бы вышел на бой с шестью Билями Луммами, прежде чем отказаться от девушки. Он собственными руками вычистил в воскресенье платье Джинжера, и, когда последний пришел, Сам и Питер последовали за ним в некотором отдалении, чтобы наблюдать за соблюдением правил боя.

Близ "Веселых Лоцманов" Джинжер увидел только одного мужчину, крепко сложенного молодца с толстой шеей, очень большими руками и носом, видевшим когда-то лучшие дни. Он пристально посмотрел на Джинжера, затем засунул руки в карманы брюк и плюнул на мостовую. Джинжер прошелся немного дальше двери, затем вернулся, и только что он подумал, что может рискнуть уйти, ввиду того, что мисс Тукер не выходила, как отворилась дверь и она показалась на пороге.

— Я не могла найти шпильки для шляпки, — сказала она, просовывая руку под локоть Джинжера и улыбаясь ему.

Прежде чем Джинжер успел произнести хоть одно слово, человек, которого он заметил, вынул руки из карманов и направился к нему.

— Отпустите руку этой дамы, — сказал он.

— He отпущу, — ответил Джинжер, так крепко прижимая руку мисс Тукер, что она чуть не вскрикнула.

— Отпустите ее руку и поднимите свои руки, — повторил парень.

— He здесь, — возразил Джинжер, который не спал всю ночь и думал, что ему делать, если он встретит Биля Лумма. — Если вы желаете подраться со мной, то нам следует это сделать там, где нас не прервут. Когда я нападаю на человека, то желаю, чтобы дело было чисто сделано.

— Чисто сделано! — возразил пораженный незнакомец. — Да знаете ли вы, кто я такой?

— He знаю, — ответил Джинжер, — да и знать не желаю.

— Меня зовут, — произнес парень медленно и отчетливо, — Билем Луммом.

— Какое ужасное имя! — воскликнул Джинжер.

— Иначе известен под прозванием Уаппингского боксера, — продолжал Биль, подставляя свое лицо прямо к лицу Джинжера и уставившись в него глазами.

— Хо! — фыркнул Джинжер, — любитель!

— Любитель? — закричал Биль.

— Так мы все в Австралии назвали бы вас, — сказал Джинжер. — Меня зовут Диком Дустером и я известен как сиднейский кулачный боец. Я убил трех человек на арене и ни разу сам не был побит.

— Ладно, поднимайте руки, — сказал Биль, сжимая кулаки и направляя их в физиономию Джинжера.

— Говорю вам, что не на улице, — возразил Джинжер, продолжая крепко держаться руки мисс Тукер. — На днях я заплатил пять фунтов штрафа за то, что побил одного человека на улице, и судья сказал мне, что во второй раз я так легко не отделаюсь. Вы найдете какое-нибудь хорошее, спокойное местечко и в один прекрасный день я с удовольствием собью с вас голову.

— Я бы предпочел, чтобы вы сбили ее сейчас, — сказал Биль. — Я не люблю ожиданий.

— В четверг после полудня, — произнес Джинжер очень твердым голосом. — Тут есть один или два джентльмена, желающих взглянуть на образчик моей работы прежде, чем держать за меня пари, и мы можем соединить приятное с полезным.

С этими словами он удалился вместе с мисс Тукер, а Биль Лумм остался на мостовой, почесывая затылок и смотря ему вслед, точно он не знал, как это все понять. Биль простоял так добрых пять минут, затем, спросив Сама и Питера, которые стояли тут же и слушали их разговор, не нужно-ли им чего-нибудь, отправился расспрашивать своих товарищей, что они знают о сиднейском кулачном бойце.

Джинжер Дик был так покоен и доволен, что Сам и Питер вовсе не могли его понять. Он даже не хотел практиковаться в боксировании об подушку, которую снарядил для него Питер, и когда получил от Биля Лумма извещение о том, что найдено спокойное место на болотах Ли, то он одобрил его как очень удобное.

— Ну, Джинжер, я должен сказать, что мне нравится твоя смелость, — сказал Питер Руссет.

— Я всегда говорил, что Джинжер храбр, — сказал Сам.

Джинжер кашлянул и попробовал улыбнуться свысока. Наконец он сказал:

— Я думал, что у вас больше смекалки. Неужели вы воображаете, что я пойду?

— Что?! — воскликнул старый Сам негодующим тоном.

— Неужели ты уклонишься от боя? — спросил Питер.

— Уклонюсь, — ответил Джинжер. — Если вы воображаете, что я собираюсь быть разбитым вдребезги кулачным бойцом ради того, чтобы показать свою храбрость, то ошибаетесь.

— Ты должен идти на бой, Джинжер, — сказал старый Сам очень строго. — Теперь слишком поздно отступать. Подумай о девушке. Подумай о ее чувствах.

— Ради твоего доброго имени, — добавил Питер.

— Я никогда не буду больше разговаривать с тобой, Джинжер, — продолжал старый Сам, сжимая губы.

— И я также, — прибавил Питер Руссет.

— Подумать, что нашего Джинжера назовут трусом, — сказал старый Сам, содрогнувшись, — да еще в присутствии девушки.

— Самой прелестной девушки в Уаппинге, — прибавил Питер.

— Послушайте, — вскипел Джинжер, — замолчите-ка вы оба. Я не пойду и конец. Я не боюсь обыкновенного человека, но избегаю кулачных бойцов.

Старый Сам сел на край своей постели и изображал собой истинную картину отчаяния. Наконец он сказал:

— Джинжер, ты должен идти ради меня.

— Ради тебя? — переспросил Джинжер, вытаращив глаза.

— Я рискнул деньгами, — отвечал Сам. — To же самое сделал и Питер. Если ты не пойдешь, то все пари будут сняты.

— И это будет для вас барышом, — сказал Джинжер. — Если бы я пошел на бой, то вы, как пить дать, проиграли бы.

Старый Сам кашлянул и посмотрел на Питера; Питер кашлянул и посмотрел на Сама.

— Ты не понимаешь, — мягко заговорил Сам. — He часто приходится в нынешние тяжелые времена добыть себе денег.

— Поэтому мы поставили все свои деньги на Билля Лумма, — прибавил Питер. — Это самый верный и самый легкий способ заработать. Видишь ли, мы знаем, что ты не кулачный боец, а другие этого не знают.

Бедный Джинжер посмотрел на них, а затем назвал их всеми возможными словами, какие только приходили ему на язык, но они, поглощенные мыслями о барыше, не обратили на это никакого внимания. Они позволили ему свободно высказаться, а на ночь привели с собой еще двух матросов, державших пари против Джинжера и, несмотря на это, так полюбивших его, что они не намерены были расстаться с ним до окончания боя.

Джинжеру пришлось уступить, и на следующий день, в двенадцать часов, они все отправились к назначенному месту. Мистер Вебсон, — хозяин "Веселых Лоцманов", коротенький, жирный мужчина лет пятидесяти, с которым Джинжеру приходилось разговаривать раза два, отправился вместе с ними и все время, до станции, не переставал восхвалять выбранное место: оно очень удобно для такого рода времяпрепровождения, совершенно уединенное, с прелестной мягкой травкою для падения побитого, над головами неумолчно поют жаворонки.

Компания села в поезд на Гомертон, и так как был уже полдень, то носильщики были поражены, увидев, какое множество людей едет этим поездом. Удивлен был и Джинжер. Тут были хозяева половины Уаппингских трактиров и все они курили длинные сигары. Два полисмена с доков, сменившиеся с полудня, в частном платье, — один с неистовой зубной болью, а другой с умирающим младенцем. Все были игривы как котята, а хозяин "Веселых Лоцманов" указал Джинжеру, какие в сущности благоразумные люди полисмены. Кроме этой публики было еще множество матросов, даже шкиперов и они почти все тоже курили длинные сигары и поглядывали на Джинжера одним глазком, а на уаппингского боксера другим.

— Бейте сильно и прямо, — сказал тихим голосом хозяин Джинжеру, когда они вышли из вагона и пошли по дороге. — Как вы себя чувствуете?

— Я чувствую простуду, — ответил Джинжер, поглядывая на боксера, шедшего впереди, — раздирающую головную боль и острую боль во всей левой ноге. He думаю…

— Ну, это ничего, — возразил хозяин. — Вам стоит только крепко бить. Если вы победите, то мне в карман попадет сто фунтов, и я уделю вам пятифунтовик. Понимаете?

Они прошли по нескольким переулкам, шедшим в различных направления, и, перебравшись через реку Ли, попали на болота. Действительно место было, как сказал хозяин, словно нарочно сделано для боя.

Небольшого роста парень из Майль-Энда был выбран третейским судьей, а Билль Лумм, сняв платье, стоял и смотрел, как Джинжер раздевается, медленно складывая свою одежду. Затем они двинулись навстречу друг другу, причем Билль шагал более крупными шагами чем Джинжер, и они пожали друг другу руку, после чего Билль моментально одним ударом перевернул Джинжера вверх тормашками.

Хозяин "Веселых Лоцманов", поставивший на Джинжера, на коленях ухаживал за ним и говорил, что это совсем ничего и что кровотечение из носа признак здоровья!

Но случилось так, что Джинжер настолько обезумел, что не нуждался больше в подбадривании, а хотел только одного — убить Билля Лумма.

В следующей схватке он получил два-три удара, от которых у него зазвенело в голове, но затем, овладев собой, он попал прямо в цель, запустив кулак в челюсть Билля, что удивило их обоих: Билля потому, что он не ожидал, что Джинжер может бить так сильно, Джинжера потому, что он не думал, чтобы кулачные бойцы имели какие-нибудь чувства.

Они сцепились и вертелись, а хозяин похлопал Джинжера по спине и сказал, что если у него будет когда-нибудь сын, он желает, чтобы этот сын походил на него.

Джинжер был удивлен своими собственными действиями, а также были удивлены старый Сам и Питер Руссет, и когда Джинжер в шестой раз повалил Билля, Сам побледнел как смерть. Джинжер был весь в отметинах, но он прилип к своему противнику, и оба полисмена, которые поставили свои деньги на Билля Лумма, заговорили о своих обязанностях и о том, что следует остановить бой.

На десятой схватке Билль ничего не видел, и даром тратил силы, нанося удары по воздуху, а один раз даже по третейскому судье. Джинжер, выждав удобный момент, нанес страшный удар в подбородок Билля, повалил его и затем оглянулся, отыскивая колени хозяина.

Билль сделал вид, что хочет подняться, когда было провозглашено: "начинай", но не мог, и третейский судья, державший платок у носа, заявил, что победа осталась за Джинжером.

To был самый торжественный момент в жизни Джинжера Дика. Он сидел как царь, страшно улыбаясь, и голос Сама, платившего свой проигрыш, звучал для него как музыка, несмотря на слова, которые тот нашел удобным произнести. Питера же Руссета так трудно было заставить раскошелиться, что, казалось, завяжется новый кулачный бой, но он в конце концов все-таки расплатился и ушел, сказав Джинжеру часть того, что думает о нем.

Много было ссор, но все-таки платежи были произведены наконец, a хозяин "Веселых Лоцманов", бывший в отличном настроении вследствие выигранных им денег, отдал Джинжеру обещанные пять фунтов и довез его в кэбе домой.

— Славно ты работал, парень, — сказал он. — Нет, не улыбайся. Когда ты улыбаешься, кажется, будто голова сейчас свалится с твоих плеч.

— Надеюсь, что вы расскажете мисс Тукер, как я боролся, — попросил Джинжер.

— Расскажу, парень; но тебе лучше, ради вас обоих, не видать ее некоторое время.

— Я думаю, что мне надо полежать денька два в постели, — сказал Джинжер.

— Это самое лучшее, что ты можешь сделать, — одобрил хозяин, — и, смотри, никогда больше не выходи на бой с Биллем Лумом. Держись подальше от него.

— Это почему? Я побил его один раз, могу побить его и в другой раз, — обиделся Джинжер.

— Побить его? — повторил хозяин и вынул изо рту сигару, как будто собирался заговорить, но снова вложил ее в рот и выглянул в окошко.

— Да, побить его, — повторил Джинжер. — Вы присутствовали и видели.

— Он нарочно допустил, чтобы ты его победил, — шепотом объяснил хозяин. — Мисс Тукер узнала, что ты не кулачный боец (по крайней мере, я это узнал от нее) и сказала Биллю, что если он действительно настолько сильно любит ее, что сможет покорить свою греховную гордость, допустив, чтобы ты победил его, то она будет иного о нем мнения. Господи, да он мог, если бы пожелал, в одну минуту смять тебя. Он только играл с тобою.

Джинжер выпучил на него глаза, точно не верил своим ушам.

— И г р а л? — повторил он, легонько дотрагиваясь кончиками пальцев до своего лица.

— Да, — подтвердил хозяин, — и если он когда-нибудь снова ударит тебя, то ты убедишься, что я говорю правду.

Джинжер опустился как мешок и попробовал думать. Затем он произнес слабым голосом:

— Собирается-ли мисс Тукер снова водить с ним компанию?

— Нет, — ответил хозяин, — можешь быть спокоен на этот счет.

— Так значит, если я выйду с нею гулять, то мне снова придется драться с Биллем, — сказал Джинжер.

Хозяин обернулся к нему и потрепал его по плечу, ласково говоря:

— He волнуйся, парень, раньше времени и смотри, ради нас всех, — держи про себя то, что я тебе сказал.

Хозяин довез Джинжера до его квартиры, пожал ему руку и, дав его хозяйке шиллинг, приказал ей достать бифштекс и наложить его на физиономию своего жильца. Джинжер прямо лег в постель и то, как он обошелся с хозяйкой, когда она принесла ему зажаренный бифштекс, доказывало, до чего он был расстроен.

Прошла неделя, прежде чем он мог рискнуть показаться на глаза мисс Тукер. Наконец в один прекрасный день, в семь часов вечера, он почувствовал, что больше не может ждать и, почистив себя в продолжение целого часа, отправился к "Веселым Лоцманам".

Он был так счастлив, думая о том, как снова увидит ее, что совершенно забыл о Билле Лумме, и его поразило как ударом грома, когда он увидел своего врага у дверей трактира. Билль, увидя Джинжера, вынул руки из карманов и пошел к нему навстречу.

— He хорошо сегодня, товарищ, — сказал он и, к великому удивлению Джинжера, пожал ему руку.

— He хорошо? — переспросил Джинжер выпучив глаза.

— Нет, — ответил Билль. — Он сидит в задней комнатке как улитка в своей скорлупе; но мы рано или поздно извлечем его.

— Его? Кого? — спросил Джинжер, все более и более недоумевая.

— Кого? — повторил Билль. — Да Вебсона, хозяина. He может быть, чтобы вы ничего не слыхали.

— Слыхал, что? — спросил Джинжер. — Я ровно ничего не слышал. Я всю неделю сидел дома из-за… сильной простуды.

— Вебсон и Юлия Тукер повенчались вчера в одиннадцать часов утра, — проговорил Билль Лумм хриплым голосом. — Когда я подумаю о том, как меня провели и что я выстрадал, то чувствую, что схожу с ума. Благодаря мне он выиграл сто фунтов, а затем получил девушку, из-за которой я согласился быть опозоренным. Мне и прежде приходило в голову, что он поглядывает на нее.

Джинжер Дик не сказал, ни слова. Он пошатнулся, оперся о стену, дико выпучив на Билля Лумма глаза, смотрел на него в течение добрых трех минут, а затем поплелся назад к себе на квартиру и снова лег в постель.

The Third String (1903)

Вения Турнбулль развлекала себя очень спокойным и простым способом. Приятная прохлада в гостиной Турнбулльской фермы доставляла тем больше удовольствия, что на улице было настоящее пекло.

Милая девица удобно расселась в кресле у окна и с немалым интересом прислушивалась к разговору, которым ее отец, сидевший в глубине комнаты, старался занимать двух ее поклонников; это было тем трогательнее с его стороны, что он для этого пожертвовал своим воскресным послеобеденным сном.

— Отец в восторге от того, что вы оба пришли, — наконец удостоила и она их своим вниманием. — Ведь ему, собственно говоря, очень скучно проводить праздники в одиночестве со мной.

— Я не могу себе представить, чтобы кому-нибудь было с вами скучно, — пылко возразил ей сержант Дик-Дэли, выпялив на нее свои темные глаза.

М-р Блунделль только мрачно насупился при этих словах; вот уже третий раз, как сержант сказал комплимент, в то время как Блунделль все еще собирался открыть рот.

— Да я вовсе и не думаю скучать, — возразил м-р Турнбулль.

Ни один из джентльменов не счел нужным опровергнуть его. Оба молодых человека только переглянулись между собою, а потом посмотрели на Вению. Взгляд сержанта выражал приятное восхищение, а м-р Блунделль сидел в своем кресле, наподобие истукана, и едва осмеливался бросить на нее робкий взгляд. М-р Турнбулль постоянно ворчал, когда замечал его застенчивость.

— Сад выглядит очень живописно, — сказал он торжественным тоном, продолжая занимать гостей.

Сержант выразил свой восторг, добавив, что он вовсе этому не удивляется, так как знает, кто ухаживает за садом. Надо заметить, что он был очень ловкий парень. Не прошло и 10 дней с тех пор, как он впервые приехал в город погостить у своих родных, как он уже успел за это короткое время, к огорчению м-ра Блунделля, стать частым гостем в доме Турнбулля и прекрасно спеться с отцом. Вении он рассказывал необыкновенные приключения из морской и сухопутной жизни, и в тех случаях, когда он был уверен что фермер совершенно не осведомлен, его знаниям и сведениям не было конца. Он начал говорить с Венией таким тихим голосом, что сердце несчастного м-ра Блунделля положительно упало. Предоставленный самому себе, м-р Турнбулль сладко заснул. Блунделль сидел, развалившись в кресле, и был бессилен предотвратить флирт. А мисс Турнбулль, воспользовавшись довольно редким случаем (сном папаши), стала флиртовать во всю, да так искусно, что изумила его; даже сержант был поражен и решил, что у нее наверное был большой опыт.

— Неужели на улице действительно ужасно жарко? — проговорила она под конец и подошла к окну.

— Нет, просто довольно тепло, — возразил ей сержант.

— Ах, вы знаете, я боюсь, что мы можем разбудить отца разговором, — проговорила осмотрительная дочь; — скажите ему пожалуйста, что мы пошли немного прогуляться, — обратилась она к Блунделлю.

Блунделль, который в начале ее слов встал, чтобы сопровождать ее, вновь уселся и с мрачным видом следил из окна за парочкой, пока она не скрылась у него с глаз. Только через час фермер проснулся и увидел, что он вдвоем с м-ром Блунделлем; узнав в чем дело, он остался недоволен и обвинил его в происшедшем.

— Почему вы не пошли с ними? — спросил он.

— Потому что меня об этом не просили.

М-р Турнбулль смерил его презрительным взглядом.

— Знаете, я сказал бы, что для такого взрослого малого, как вы, Джон, — воскликнул он, — у вас слишком уж мало смелости.

— Я не имею никакого желания идти, если меня не просят, — возразил м-р Блунделль.

— В этом-то и заключается ваша ошибка, — строго смотря на него настаивал Турнбулль. — Девушки любят мужчин, умеющих повелевать, а вы вместо того, чтобы идти твердо к своей цели, спокойно сидите в кресле и, как я уже вам говорил, зеваете, как трусливый… трусливый…

— Трусливый, что? — допытывался, обидевшись, м-р Блунделль.

— Право, не придумаю даже, — откровенно заявил Турнбулль, — ну, как самое трусливое существо, которое вы сами можете придумать. Смотрите: перед вашим носом, как бы смеясь над вами, этот Дэли рассказывает чудеса в решете о Ватерлоо и Крыме, хотя наверное сам никогда там и не был. Я, по правде сказать, думал, что между вами гораздо лучшие отношения, чем теперь оказывается.

— Я тоже был раньше такого мнения, — ответил ему в тон молодой человек.

— Ведь вы же взрослый человек, Джон, — продолжал Турнбулль, — но какой вы отсталый! Вы весь состоите из мускулов, а вот головы, ума у вас и нет.

— Видите я обдумываю все потом; обыкновенно, когда я уже лежу в постели, — произнес застенчиво м-р Блунделль.

М-р Турнбулль встал, закрыл дверь и вернулся к своему молодому приятелю.

— Вы, вероятно, будете удивляться, что я так стремлюсь избавиться от дочери и настаиваю на ее замужестве, но дело в том, что я, видите ли, сам собираюсь вторично жениться.

— Вы? — проговорил изумленный м-р Блунделль.

— Да я, — повторил Турнбулль резко. — Но она не желает выходить за меня замуж, пока Вения дома. Но, Бога ради, это строжайший секрет; стоит только Вении узнать об этом, как она навсегда останется старой девой, чтобы только помешать этому.

— Кто ваша невеста?

— Мисс Сиппет, — был ответ. — Она может прохаживаться на счет Вении целых полчаса подряд.

М-р Блунделль, большой любитель точности, тут же, мысленно, сократил эту цифру до пяти минут.

— Теперь оказывается, насколько я вижу, — продолжал огорченный Турнбулль, — что моя дочь заигрывает с Дэли. Ну, с ним дело протянется целые годы. Теперь она помешана на героях. Да, она мне вчера вечером об этом сказала и целый вечер пичкала мне ими голову. Не буду ставить точки над "i", но она упомянула и о вас.

М-р Блунделль покраснел от удовольствия.

— Она сказала мне, что вы не герой, — объяснил м-р Турнбулль. — Ну, конечно, я принялся вас защищать. Я ей разъяснил, что вы просто слишком благоразумны, чтобы подвергать зря свою жизнь опасности. Я ей сказал, что вы очень осторожный человек, и тут же рассказал до чего вы боитесь сырых простынь. Ваша прислуга мне говорила об этом.

— Это все вздор, — с надменным видом ответил м-р Блунделль. — Я прогоню в три шеи эту старую дуру, раз она не умеет держать язык за зубами.

— Это очень благоразумно с вашей стороны, Джон, — сказал ему м-р Турнбулль. — И благоразумная девушка сумеет это оценить. Но Вения просто фыркнула мне в лицо, когда я ей рассказал, что вы носите фланелевые фуфайки. Она сказала, что любит лишь бесстрашных людей.

— Вероятно, она думает, что Дэли бесстрашный человек, — проговорил обиженный м-р Блундель. — Вообще, я очень хотел бы, чтобы люди не говорили ни обо мне, ни о моей фуфайке. Неужели у них нет других тем для разговоров?

М-р Турнбулль пришел в искреннее негодование.

— Я старался сделать для вас все, что мог, — сказал он, устремив суровый взор на неблагодарного. — Я старался показать, какой из вас выйдет осторожный муж. Знаете, мисс Сиппет, например, совершенно иначе, чем моя дочь, смотрит на эти привычки; ну а Вения, так та просто спросила меня: не употребляете-ли вы и грелки.

Но тут м-р Блунделль до того возмутился, что, не попрощавшись даже с хозяином, вышел и сильно хлопнул дверью.

Он покраснел от бешенства и всю дорогу до дома прошел мрачный, углубленный в свои невеселые мысли, вспоминая то время, когда горячо любившая его мать приучила его к укутыванию, за что он и перенес теперь такое унижение.

В продолжении следующих дней м-р Блунделль, к тайному огорчению Вении, не показывался на ферме, — факт, делавший ее флирт с сержантом совершенно неинтересным.

— Вы знаете, у нее, положительно, слабость к солдатам, — заявил м-р Турнбулль, явно желая подстрекнуть явившегося наконец м-ра Блунделля к протесту. — Я наблюдал за нею и понял ее: она романтична, вы для нее чересчур уж неподвижны, обыкновенны. Ей нужно что-то более загадочное. Она вчера днем заявила и Дэли, что обожает героев. Она это сказала ему прямо в лицо. Как жаль, Джон, что вы не герой.

— Да, да, — проворчал м-р Блунделль. — хотя я уверен, что если бы я был героем, то она полюбила бы что-нибудь другое.

Отец отрицательно покачал головой.

— Ах, если-бы вы проделали что-нибудь геройское, — зашептал он, — ну, хоть скажем, полу-убили бы кого-нибудь, или спасли кому-нибудь жизнь, но так, чтобы она это видела. Не можете-ли вы пойти, например, на набережную и там броситься в воду, чтобы спасти утопающего?

— Пожалуй, смог бы, — возразил Блунделль, — если бы кто-нибудь упал в воду.

— Но вы, ведь, можете сказать, что вам показалось, будто кто-то упал в воду, — сказал м-р Турнбулль.

— Благодарю вас: для того, чтобы меня высмеяли, — заявил м-р Блунделль, который знал Вению, как свои пять пальцев.

— У вас всегда найдутся отговорки, — недовольно проворчал Турнбулль. — Я уже раньше заметил в вас эту черту.

— Я сумел бы довольно долго удержаться на воде, если бы там нужно было кого-нибудь спасать, — продолжал м-р Блунделль, — хотя я и не особенно важно плаваю…

— Тем лучше, — прервал его Турнбулль, — тем более ярко вы проявите этим вашу доблесть.

— Но мне не особенно-то хочется утонуть, — мрачно добавил молодой человек.

М-р Турнбуль положил в раздумьи руки в карманы и прошелся взад и вперед по комнате. Брови его были нахмурены, губы сжаты. М-р Блунделль почтительно следил за ним издали.

— Вот что: мы все пойдем в это воскресенье в 4 часа дня гулять по набережной, — наконец проговорил м-р Турнбулль.

— Ну и что? — изумленно спросил м-р Блунделль.

— А вот что, — ответил ему в тон Турнбулль, — может случиться, что Дэли упадет в воду, особенно, если бы вам удалось удачно оступиться.

— Я никогда не оступаюсь, — заявил до пунктуальности точный м-р Блунделль. — Я не знаю человека более твердого на ногах, чем я.

— Или, вернее, более тупой башки! — вышел из себя м-р Турнбулль.

М-р Блунделль на этот раз только спокойно посмотрел на него; ему пришло в голову, что тот, вероятно, немного выпил.

— Оступиться, — продолжал м-р Турнбулль, кое-как поборов свое неудовольствие, — оступиться, однако, может всякий. Вы, например, нечаянно споткнулись о камень и толкнули при этом Дэли, он от толчка падает в воду, и вы, быстро сбросив свой пиджак, моментально бросаетесь за ним в воду. Он ведь, кстати, совершенно не умеет плавать.

Тут м-р Блунделль, затаив дыхание, уставился в полном изумлении на м-ра Турнбулля.

— Там, наверное, будет народ, — продолжал советчик, — около вас соберется пол-города и все будут вас восхвалять и приветствовать вашу храбрость; и все это произойдет на глазах у Вении, понимаете?! Во всех газетах появится описание вашего поступка и вас наградят медалью.

— Ну, а представьте себе, что вдруг мы оба утонем? — рассудительно спросил м-р Блунделль.

— Утонете? Вздор! Невозможно! Впрочем, если вы боитесь…

— Я это сделаю! Я согласен! — решился наконец м-р Блунделль.

— Но только не делайте этого с таким видом, будто это очень легко, — учил его Турнбулль; — нет, вы должны при этом сами как-бы тонуть, или, в крайнем случае, притвориться утопающим. И когда вас вытащат на берег, то не сразу приходите в себя, а сделайте вид, что только постепенно приходите в себя. Даже пусть это у вас дольше тянется, чем это произойдет со спасенным Дэли.

— Ладно, — сказал м-р Блунделль.

— После некоторого времени вы можете открыть глаза, — продолжал свое поучение Турнбулль, — и знаете, я на вашем месте сказал бы: "Прощай Вения" — и опять закрыл бы глаза. Сделайте все это чистенько и затем известите об этом ваших тетушек.

— Пожалуй, это правильная мысль, — одобрил м-р Блунделль.

— Это великолепная мысль, — самодовольно поправил его м-р Турнбулль. — Итак, вот вам идея. Теперь от вас зависит исполнить ее. Даю вам два дня на размышление.

М-р Блунделль поблагодарил его за совет и два дня обдумывал весь проект, но, так как он был точный и осторожный человек, то подумал и о другом, а именно: он написал завещание. В воскресенье он явился к Турнбуллю в довольно веселом настроении.

Там он застал сержанта, который, стоя у окна, тихо беседовал с Венией. М-р Турнбулль сидевший, по обыкновению, в дубовом кресле, бросил на входившего Блунделя выразительный взгляд.

— Мы только что собирались пройтись по набережной, — невинно обратился он к Блунделлю, как только тот вошел.

— Как, в такую то жару? — капризно спросила Вения.

— А я только что хотел сказать, как у вас здесь приятно, прохладно, — галантно вставил сержант, заранее радуясь, что повторится тот-же флирт наедине, как и в прошлое воскресенье.

— Нет, на улице прохладнее, — спокойно заявил Турнбулль, явно не желавший считаться с фактами.

Он пошел с Блунделлем вперед, а Вения с сержантом пошли за ними, стараясь держаться по возможности в тени…

Солнце высоко стояло на небе и отражалось в воде, бросая свои палящие лучи на публику, гулявшую по набережной. Зеленые волны плескались о каменный берег.

Они прошлись по всей набережной, уже два раза, но ничего не случилось. Наконец, сержант прошел почти перед самым носом отца и отвел Вению ближе к берегу, чтобы показать девушке пароход.

— Вы, странный человек, Блунделль, — произнес неугомонный м-р Турнбулль.

— Я знаю, что мне надо делать, — медленно проговорил Блунделль.

— Почему же, в таком случае; вы не делаете этого? — спросил Турнбулль. — Вероятно вы откладываете до того времени, когда на набережной будет больше народу, чтобы еще кто-нибудь заметил, как вы его нарочно толкнули в воду?

— Вовсе не то, — медленно проговорил Блунделль, — я просто задумался над вашим планом, и мне пришла в голову мысль изменить его.

— Ну, дальше? — спросил Турнбулль.

— Это вовсе не такая уж блестящая мысль — спасать Дэли, — заявил глубокомысленно Блунделль, — я пришел к этому выводу, вот почему: он ведь будет подвергаться такой же опасности, как и я, значит, его ждет такое же внимание, как и меня, а, может быть, даже и большее.

— Что-ж, не хотите-ли вы мне сказать, что идете на попятный двор? — проговорил возмущенный м-р Турнбулль.

— Нет, — немедленно заметил м-р Блунделль, — но я предпочел бы спасти кого-нибудь другого. Я вовсе не хочу, чтобы Дэли пожалели.

— Эге, — возмущенно крикнул м-р Турнбулль, — вы испугались, струсили! Вы просто испугались холодной воды!

— Неправда, — запротестовал м-р Блунделль, — но я настаиваю на том, что гораздо лучше будет спасать кого-нибудь другого. Дэли стоит здесь, ничего не делая, а я должен буду из-за него подвергать свою жизнь опасности. Я конечно медлителен в своих решениях, но зато, когда берусь за что-нибудь, то знаю, что делаю. Вы должны это знать.

— Это-то все так, — проговорил м-р Турнбулль, — но кого же вы собираетесь бросить в воду, вот в чем вопрос?

— Ну, это не так уж страшно, — неопределенно проговорил м-р Блунделль. Не беспокойтесь об этом, я уж найду кого-нибудь подходящего.

М-р Турнбулль окинул всю набережную критическим взором. Хотя он и доверял решениям м-ра Блунделля, но не особенно то верил в его храбрость.

— Да, для меня загадка, где он найдет тут жертву, — прошептал он про себя. — Ну, верно, из этого ничего не выйдет. Кажется… Послушайте, вы осторожнее, черт вас возьми, будьте осторожнее! Вы чуть меня не столкнули.

— Разве? — грубо сказал м-р Блундель. — Очень сожалею.

М-р Турнбулль, рассердившись на непозволительную неосторожность, не особенно благосклонно отнесся к его извинению и, нахмурившись, зашагал дальше; вдруг он нервно остановился, так как ему пришла в голову ужасная догадка. Хотя предположение это ни на чем не было основано, но он стал держаться подальше от воды, и поэтому не особенно смело предложил своему молодому приятелю поменяться местами.

— Да ведь здесь гораздо приятнее ходить, — уговаривал его тот.

— Да, я знаю это, — соглашался с ним м-р Турнбулль, не спуская с него глаз, — но я предпочитаю эту сторону. Почему вы так прижались ко мне?

— Я пошатнулся, — сказал м-р Блунделль.

— Если бы вы сделали еще один шаг, то я упал бы в воду, — содрогнулся м-р Турнбулль.

М-р Блундель как-то загадочно устремил взор на море и ничего не ответил.

Вся компания опять дошла до конца набережной и остановилась, продолжая беседовать. Сержант был в восторге от беседы с Венией, а вторая пара шла позади и м-р Турнбулль все наблюдал, не найдет-ли м-р Блунделль подходящую жертву.

— На что вы так уставились? — недовольно спросил м-р Турнбулль, заметив, что м-р Блунделль вдруг остановился и засмотрелся на что-то.

— Смотрите, какая громадная рыба, ответил тот, — я никогда еще в жизни не видал такого морского чудовища. Наверное, в ярд длиной.

М-р Турнбулль начал смотреть, но ничего не увидел и даже когда м-р Блунделль указал ему пальцем, то и тогда он ничего не заметил. Он даже остановился, чтобы лучше посмотреть, но тут у него вновь зародилось подозрение, особенно, когда он почувствовал на своем плече чью-то руку. Не успел он обернуться и запротестовать, как эта рука его толкнула с такой силой, что он с диким криком, потеряв равновесие, упал и скрылся в воде.

Вения и сержант испуганно повернулись и увидали как брызнула вода.

— Бога ради, спасите его! — завопила Вения.

Сержант подбежал к самому краю берега и беспомощно смотрел, как м-р Турнбулл, появившись на секунду на поверхности воды, опять скрылся под нею. Но в то же мгновение м-р Блунделль, который в это время поспешно снял пиджак, побежал к краю гавани и, быстро бросившись в воду, схватил за воротник возмущенного м-ра Турнбулля.

— Не деритесь! — резко прокричал м-р Блунделль, когда разозлившийся фермер захотел ему ясно показать свое возмущение! — Не деритесь или я брошу вас!

— Спасите! — крикнул несчастный м-р Турнбулль, успев одним глазом заметить собравшуюся уже у берега кучку людей, следивших за ними.

На берегу, между тем, появился здоровенный рыбак. Он неуклюже подбежал к самой воде, держа под мышкой спасательный канат. Как только м-р Блунделль увидел это, он смекнул, что медлить дальше нельзя, поэтому, не обращая внимание на враждебно настроенного против него джентльмена, обхватил его за талию и поднял на поверхность воды. В то же время он был бесконечно счастлив, что сам благополучно отделался и, с радостью ухватившись за протянутую ему рыбаком веревку, благополучно выбрался со своею ношею на берег.

— Подождите, пока я вас подтяну на веревке к ступенькам, — проговорил рыбак.

М-р Турнбулль, немного придя в себя от неожиданной встряски, сам обмотал веревку вокруг талии и совершенно пришел в себя, когда их осторожно подняли на веревке по ступенькам лестницы. Добровольные руки протянулись, подняли обоих из воды и вытащили на берег. М-р Турнбулль, весь мокрый, выплевывал соленую воду и бросал бешеные взгляды на неподвижно лежавшего м-ра Блунделля. Около последнего возились подоспевшие первыми сержант Дэли и какой-то другой парень и прилагали все усилия, чтобы оказать первую помощь воображаемому утопленнику, тогда как здоровенный рыбак хлопотал насчет носилок для него.

— Он… он… меня ведь столкнул в воду, — бормотал возмущенный м-р Турнбулль.

Но никто не обращал внимания на него; даже Вения, как только убедилась, что отец цел и невредим, стояла на коленях у находящегося без сознания м-ра Блунделля.

— Он… притворяется, — орал забытый всеми м-р Турнбулль.

— Стыдитесь! — ответил ему кто-то из толпы, не оборачиваясь в его сторону.

— Он же меня нарочно сбросил в воду, — повторил м-р Турнбулль. — Он меня бросил туда.

— Ах, папа, как тебе не стыдно! — возмущенно глядя на него, проговорила укоризненно Вения.

— Стыдитесь! — коротко отрезал ему посторонний зритель, с волнением наблюдая, вместе с толпой, за слабыми признаками возвращения к жизни м-ра Блунделля.

Он все еще лежал с закрытыми глазами, но так как слух у него был превосходный, то услышав приближение носилок и даже брата милосердия, который прибежал, задыхаясь от быстроты бега, он как-то моментально почувствовал значительное улучшение.

— До свидания, Вения, — проговорил он слабым голосом, — прощай…

Мисс Турнбулль с рыданиями схватила его руку.

— Он притворяется, — завопил м-р Турнбулль, раздраженный донельзя тем, что м-р Блунделль так точно исполнял программу его инструкций. — Он меня сбросил в воду.

Тут недовольный ропот раздался среди посторонних зрителей.

— Будьте же благоразумны, м-р Турнбулль, — сказал сержант довольно резким голосом.

— Смотрите, он чуть не отдал за вас жизнь, — заметил ему здоровенный рыбак, — более смелого поступка я никогда не видал. Если бы я не протянул вам вовремя веревки, то вы бы оба потонули.

— Шлю всем свой прощальный привет, — продолжал умирающим голосом, Блунделль. — Прощай Вения! Прощайте м-р Турнбулль.

— Где же носилки? — взволнованно спросил здоровенный рыбак.

— Что-ж, мы до ночи будем ждать, что-ли? А, вот наконец-то! Эй, вы, возьмите…

Но тут как раз м-ру Блунделлю при помощи Вении и сержанта удалось, хотя и с большим усилием, приподняться и сесть. Ему пришло в голову, что, так как он произвел желаемый прекрасный эффект, то вовсе не стоит портить впечатления носилками. Все, за исключением одного, смотрели на Блунделля с восхищением и со слезами на глазах. Глаза этого одного, хотя тоже были влажны, но не от восхищения.

— Вы все, господа, просто позволяете себя дурачить, — произнес он наконец и даже затопал ногами. — Я вам говорю, что он меня сбросил в воду… с умыслом.

— Боже мой, папа, как ты можешь это говорить? — сердито упрекнула его Вения.

— Он меня сбросил в воду, — повторил фермер. — Он попросил меня посмотреть на какую-то чудовищную рыбу и в это время столкнул меня.

— Но зачем? — спросил сержант Дэли.

— Зачем… — начал было м-р Турнбулль… но тут он посмотрел на ничего не подозревавшего сержанта, и слова замерли у него на устах. Он неопределенно проворчал что-то.

— Да, зачем? — продолжал торжествуя сержант. — Будьте благодарны м-р Турнбулль. Где тут логика: сначала толкнуть вас нарочно, а потом броситься, с опасностью для жизни, вас же спасать? Это мог бы сделать только сумасшедший. А он был так храбр при этом, что я ничего подобного не видел еще.

— У вас просто голова закружилась м-р Турнбулль, — хлопнул его дружески по плечу здоровяк-рыбак, — просто маленький солнечный удар, и поэтому вы упали в воду, думая, что получили толчок.

— Ну, конечно, — согласился Дэли.

— Видите, вы теперь красный, как рак, — продолжал рыбак, смотря на него критическим взором, — и глаза ваши как-то смотрят необычайно. Послушайтесь-ка моего совета, пойдите сейчас домой, ложитесь в кровать и как только вы придете в себя, вы сами же побежите благодарить вашего спасителя Блунделля за все, что он для вас сделал.

М-р Турнбулль осмотрелся кругом и встретил во всей толпе такое общее единодушие, ясно выраженное взглядами, что от бессильной злости у него даже все затуманилось перед глазами. Один ему посоветовал тут-же обвязать лоб мокрым носовым платком.

— Я вовсе не хочу, чтобы м-р Турнбулль благодарил меня за услугу, — слабым голосом произнес м-р Блунделль, когда его поставили наконец на ноги. — Я так же охотно готов вторично ему помочь.

Здоровенный рыбак от умиления ласково погладил Блунделля по плечу, а м-р Турнбулль, вдруг почувствовал себя, как пророк, пророчество которого исполнилось, когда он увидел, как целая толпа восторженно окружила кольцом м-ра Блунделля.

Нежно подняли они героя на руки и понесли его по набережной к его дому, рассказывая подробно встречным соседям о его поступке и хваля его доблесть. М-р Турнбулль поддерживаемый под руку, шел позади процессии и мрачно выслушивал поздравления подходящих новых зрителей.

Этот необыкновенный солнечный удар, который по мнению некоторых являлся причиной его неблагодарности, продолжался у него еще целую неделю, после чего он наконец успокоился и начал здраво смотреть на вещи; тогда он заговорил, как другие, и Вения первая поздравила его с "просветлением"; но когда она услышала в день своей свадьбы с Блунделлем, что произошло очень скоро после геройского поступка Блунделля, как ее отец громогласно объявил о своей скорой женитьбе на мисс Сиппет, она решила, что просветление отца было только частичное.

Blundell's Improvement (1903)

Перевод Н. Сандровой

М-с Боксер стояла в дверях своего магазина, скрестив руки на груди. Короткий день клонился уже к концу, на улицах маленького городка Шинглезея там и сям уж горели фонари. Она стояла и прислушивалась к прибою волн, доносившемуся от расположенного в полумиле моря, затем слегка вздрогнула, вошла в дом и заперла за собою двери.

Небольшой магазин с несколькими дюжинами банок, наполненных сластями, был знаком ей с самого раннего детства. До своего замужества она не знала другого жилища, и когда муж ее три года назад погиб в море вместе с "Полярной Звездой", она переехала из Поплара, где жила с ним, на старое пепелище и стала помогать матери в торговле.

Охваченная какой-то непонятной тревогой, она попробовала приняться за шитье, но минуты через две бросила его. Через небольшую стеклянную дверь ей видна была маленькая гостиная, где ее мать м-с Джимсон, закутавшись в красную шаль, безмятежно почивала в своем кресле.

М-с Боксер вздрогнула вдруг от звука колокольчика и, дико вскрикнув, уставилась на человека, появившегося в дверях магазина. Небольшого роста, с длинной бородой и узкими плечами, он не представлял собою ничего особенного, но м-с Боксер в одну секунду очутилась около него и упала в его объятия, плача и смеясь в одно и то же время.

М-с Джимсон, потревоженная так внезапно в своем покое, еще не совсем придя в себя ото сна, вышла тоже в магазин; м-р Боксер освободил одну руку и, обняв ее за талию, нежно поцеловал ее в щеку.

— Он возвратился! — истерически восклицала м-с Боксер.

— Слава Богу, — произнесла м-с Джимсон с небольшой запинкой.

— Он жив! Он жив! — не переставала кричать м-с Боксер.

Она наполовину втащила, наполовину ввела его в гостиную и, усадив в кресло, где еще так недавно почивала м-с Джимсон, взобралась к нему на колени.

— Но неужели же правда он возвратился! — восклицала м-с Боксер, вытирая слезы, — как ты спасся, Джон? Где ты был? Расскажи нам все.

Мистер Боксер вздохнул.

— Если бы я умел хорошо рассказывать, — сказал он, — вышла бы длинная история, но я передам вам все вкратце. Когда "Полярная Звезда" стала тонуть, большинство экипажа спаслось на лодках, но я не мог поспеть за другими. Что-то тяжелое упало мне сверху на голову. Вот посмотрите.

Он наклонил голову и м-с Боксер вскрикнула от ужаса при виде огромного шрама; м-с Джимсон издала тоже звук, похожий на что угодно, даже пожалуй на жалость.

— Когда я пришел в себя, — продолжал мистер Боксер, — судно почти совсем погрузилось в воду, и не успел я подняться на ноги, как оно пошло ко дну. Как я спасся, сам не знаю. Мне казалось, что я целую вечность барахтался, чтобы выбраться опять на поверхность, и, очутившись наверху, я уцепился за какую-то решетку. Всю ночь я держался за нее и на следующее утро какой-то индеец нашел меня и отвез на остров, где я прожил почти два года. Наконец мне удалось оттуда выбраться и попасть на торговое судно "Перл", идущее в Сидней. В Сиднее я пересел на пароход "Мартон Тоуер" и сегодня утром прибыл сюда.

— Бедный Джон! — воскликнула м-с Боксер, не выпуская его руки, — как ты должно быть страдал.

— Да, я немало страдал, — сказал мистер Боксер. — У вас насморк, мамаша? — спросил он, вглядываясь в старуху.

— Нет, с чего вы взяли, — возразила м-с Джимсон, — а отчего же вы не писали из Сиднея?

— Я не знал куда писать, — ответил мистер Боксер нерешительно, — я не знал, где находилась Мери.

— Вы могли бы написать сюда.

— Да, я и не подумал об этом, — возразил мистер Боксер. — Но я так был занят в Сиднее, отыскивая нужный мне пароход, да и наконец — ведь я же здесь теперь.

— Я наперед знала, что вы когда-нибудь вернетесь, — сказала м-с Джимсон. — Я была уверена в этом. Мери думала, что вы погибли, но я была уверена в противном.

В голосе м-с Джимсон звучало что-то значительное, она ни с того ни с сего рассмеялась сухим, отрывистым смехом.

— Оказалось, что вы были правы, — заметил мистер Боксер с иронией.

— Я всегда бываю права, — был короткий ответ.

— А как индейцы относились к тебе? — поспешила вмешаться м-с Боксер.

— Очень хорошо. Ах! Если бы ты могла видеть этот дивный остров. Повсюду пальмы, кокосовых орехов сколько угодно и целый день можно было лежать на солнце и ничего не делать.

— Что-же, там были кабаки? — спросила м-с Джимсон.

— Как можно! Ведь это же маленький островок, один из островов Тихого океана.

— Как называлось торговое судно? — спросила опять м-с Джимсон.

— "Перл"!

— Как звали капитана?

— Томас-Вальтер-Смит, — ответил мистер Боксер недовольным тоном.

— А его помощника?

— Джон Браун, — был ответ.

— Самые обыкновенные имена, — заметила м-с Джимсон, — ничего особенного. Но, во всяком случае я знала, что вы вернетесь. Я всегда говорила: "Будь спокойна, он вернется, когда найдет это нужным".

— Что вы хотите этим сказать? — воскликнул мистер Боксер, очевидно задетый за живое. — Я вернулся, когда мог.

— Но ведь и ты, мама, беспокоилась, — заметила м-с Боксер, — ты же настаивала, чтобы пойти спросить старика Сильвера.

— Да, но зато после я уже не беспокоилась больше, — многозначительно ответила мать.

— Кто этот старик Сильвер? И что он мог знать обо мне? — спросил мистер Боксер.

— Он предсказывает будущее и гадает, — ответила его жена.

— Он читает по звездам, — добавила ее мать.

— Что же он вам рассказал про меня? — рассмеявшись, воскликнул мистер Боксер.

— Ничего, — возразила его жена поспешно.

— Ах, вот как! Что-ж, это очень умно с его стороны: так и мы бы все могли гадать.

— Неправда, — вмешалась м-с Джимсон, — уж если говорить что-нибудь — так говорить до конца. Он сказал, что знает все про Джона, но не хочет огорчать нас и потому ничего не расскажет нам.

— Вот оно что! — воскликнул мистер Боксер, вскакивая с места. — Уж вы лучше говорите прямо, что знаете, а с этим старым колдуном я еще рассчитаюсь по-своему.

— Ты не волнуйся, Джон, — старалась успокоить его жена. — Ты, слава Богу, жив и невредим, а что касается старого Сильвера, то ведь очень многие даже не верят ему.

— Ну, хорошо, вот что я вам скажу, перебил ее мистер Боксер, — я рассказал вам свои приключения и у меня есть свидетели, которые могут подтвердить мои слова: можете написать капитану "Мартон Тоуер" и другим лицам. А теперь пойдемте-ка со мной к старому колдуну. Вам незачем говорить, кто я такой, скажите, что я ваш хороший знакомый, и пусть он расскажет вам все, что я делал за это время. Я надеюсь, что удастся излечить вас от суеверия.

— Мы пойдем, как только закроем лавку, мама, — сказала м-с Боксер. — Сначала поужинаем, а затем пойдем.

М-с Джимсон колебалась. He особенно приятно быть изобличенной в суеверии, но с другой стороны нельзя же без борьбы сразу уступить во всем зятю.

— Не будем говорить больше об этом, но все же я остаюсь при своем мнении, — заговорила опять старуха.

— Верно, — ответил мистер Боксер, — а все же вы боитесь идти с нами к вашему колдуну.

— Нечего дразнить меня, вам все равно не удастся меня разуверить.

— Еще бы! Есть люди, которым доставляет удовольствие оставаться в дураках, а все мы должны жить и питаться; не мудрено, что являются гадалки и предсказатели. А как он гадает: на чайных лепестках или по цвету ваших глаз?

— Смейтесь, смейтесь, а если бы не Сильвер, меня бы уже не было больше в живых, — заметила м-с Джимсон с достоинством.

— Мама в июне лежала в кровати десять дней, чтобы избегнуть укуса бешеной собаки, — пояснила м-с Боксер.

— Что такое? — рассмеялся мистер Боксер.

— Вы вероятно смеялись бы еще больше, если бы собака действительно укусила меня, — ядовито заметила его теща.

— Хорошо, но кого же собака укусила в конце концов?

— Вы ничего не понимаете, — проворчала м-с Джимсон, — ведь я же лежала в постели и дверь была заперта, откуда же могла явиться бешеная собака?

— Ну, все равно, одним словом после ужина мы с Мери отправимся к нему, а вы как хотите. Мери скажет, что я ее знакомый, и попросит рассказать ей все про ее мужа. Здесь никто меня не знает, а мы сделаем вид, будто влюблены друг в друга и хотим обвенчаться. Тогда ему нечего бояться огорчить Мери.

— Лучше бросьте эту затею! — воскликнула его теща с жаром.

Мистер Боксер покачал головой.

— Я всегда любил шутки, и мне интересно видеть его лицо, когда он узнает, кто я такой.

М-с Джимсон ничего не ответила, взяла свою корзину для провизии и, оставив супругов наедине, отправилась закупать все для ужина, который должен был соответствовать сему торжественному случаю.

Сначала она отправилась на рынок и сделала все необходимые покупки, потом, уже возвращаясь домой, вдруг переменила свое решение, повернула назад и, свернув в узкий переулок, постучалась в дверь к астрологу.

За дверью послышались тяжелые, медленные шаги, и астролог, при виде своей самой доверчивой и частой клиентки, попросил ее войти. М-с Джимсон нерешительно переступила порог и села на первый попавшийся стул, не зная с чего начать разговор.

— Моя дочь придет к вам в скором времени, — проговорила она наконец, благоговейно рассматривая белую длинную бороду и маленькие красные глазки старика.

— Она желает спросить вас про своего мужа, — продолжала она заикаясь, она приведет с собой своего знакомого, который не верит в ваше искусство. Он знает все про мужа моей дочери и хочет посмотреть, что вы про него расскажете.

Старик одел огромные очки в черепаховой оправе и внимательно воззрился на м-с Джимсон.

— У вас что-то есть на душе, — сказал он наконец, — лучше расскажите мне все откровенно.

М-с Джимсон покачала головой.

— Вам грозит какая-то опасность, — продолжал мистер Сильвер таинственным шепотом, — какая-то опасность в связи с вашим зятем, что-то… — он поднял дряхлые, сморщенные руки и помахал ими в воздухе, как бы рассеивая туман, — что-то скопляется над вами. Вы, или кто-нибудь другой скрывают что-то от меня.

М-с Джимсон, убитая такой прозорливостью, бессильно облокотилась на спинку стула.

— Говорите, — тихо произнес старик, — чего ради вы будете страдать за других.

М-с Джимсон была того же мнения и, недолго думая, выложила все происшествия сегодняшнего вечера. У нее была прекрасная память, ни одна малейшая подробность не была пропущена.

— Странно, странно, — заметил старик, когда она кончила, — изобретательный же он человек.

— Он уверяет, что может доказать истину своих слов. Он во что бы то ни стало хочет узнать, что вы скрыли от нас, чтобы не огорчить нас.

— Пусть придет и спрашивает, но ради вашего спасения никому не говорите, что вы были сейчас у меня. Если же вы проговоритесь, то опасность будет так велика, что даже я не смогу предотвратить ее.

М-с Джимсон содрогнулась и, более чем когда-либо убежденная в таинственном могуществе своего собеседника, отправилась к себе домой, где застала зятя, с большим увлечением повествующего свои приключения ближайшим соседям: мужу и жене.

— Удивляюсь, как он остался жив! — воскликнула последняя, обращаясь к м-с Джимсон, когда та вошла в комнату, — это похоже на волшебную сказку. Покажите нам еще раз ваш шрам на голове.

Мистер Боксер очень любезно поспешил удовлетворить ее желание.

— Мы пойдем вместе с ним после ужина, — проговорил м-р Томсон, вставая и собираясь с женой домой, — очень интересно посмотреть на поражение колдуна.

М-с Джимсон фыркнула и неодобрительно посмотрела вслед удаляющейся паре; м-с Боксер торопливо стала накрывать на стол.

Ужин затянулся, благодаря говорливости мистера Боксера, но наконец все встали из-за стола, заперли магазин и вместе с Томсонами, ожидавшими на улице, направились к астрологу.

По дороге мужчины дурачились и делали вид, что их пробирает дрожь при мысли о предстоящих ужасах, жены старались ободрить их; таким образом они прибыли к месту назначения и м-с Джинсон заикаясь сообщила хозяину о цели их посещения и представила мистера Боксера как своего хорошего знакомого, приехавшего из Лондона.

— Постараюсь сделать все, что могу, — проговорил старик, когда его посетители уселись, — но я могу рассказывать только то, что вижу. Если я не все увижу или увижу неясно, то это уже не моя вина.

Мистер Боксер подмигнул мистеру Томсону, тот ущипнул его в ответ, м-с Томсон шепотом принялась увещевать их.

Таинственные приготовления были закончены. Небольшое облако пара окутало на одну минуту лицо прорицателя, красноватые глаза его зорко устремились на мистера Боксера. Затем он налил в маленькую китайскую чашечку разные жидкости и, подняв руку в знак молчания, принялся пристально смотреть в нее.

— Я вижу док в большом городе, кажется, это Лондон. На палубе судна стоит человек небольшого роста, очень некрасивый; левая нога его как будто повреждена немного.

Мистер Томсон подтолкнул мистера Боксера, но последний не двинул и бровью: его некрасивая внешность всегда служила ему источником страдания.

— Судно это выходит из дока, — продолжал мистер Сильвер, не спуская глаз с чаши, — теперь оно повернулось ко мне носом, я могу прочесть надпись "Полярная Звезда". Некрасивый человек все еще стоит на палубе, я не знаю, кто он такой и как его зовут. Он вынимает из кармана портрет какой-то красавицы и внимательно рассматривает его.

М-с Боксер, не заблуждавшаяся насчет своей наружности, вскочила как ужаленная; мистер Томсон, только что собиравшийся снова подтолкнуть в бок мистера Боксера, раздумал и принял вид оскорбленной добродетели.

— На море поднимается шторм, — продолжал астролог, — "Полярная Звезда" тонет; некрасивый человек плачет и совершенно теряет голову; имя этого человека мне все еще неизвестно. Судно исчезло, что это? какой-то обломок решетки, на нем обезьяна. Нет, это не обезьяна, это снова некрасивый человек.

Слушатели поражены. Слышно только усиленное, тяжелое дыхание мистера Боксера.

— Он один в бесконечном пространстве, — продолжает Сильвер. — Наступает ночь. Теперь утро — вдали появляется лодка, управляемая красивой, но темнокожей девушкой; она приближается к несчастному. Она помогает ему взобраться в лодку; его голова покоится на ее коленях и быстрыми ударами весел она гонит лодку к небольшому островку, обрамленному пальмами.

— Подождите, слушайте… — вырвалось у мистера Боксера.

— Тише, тише, — зашикала на него м-с Томсон, сильно заинтересованная видением старика. — Сидите, пожалуйста, спокойно.

— Теперь я вижу другую картину, — начал опять астролог. — Туземная свадьба; это венчаются темнокожая девушка и спасенный ею человек. Что это? произошел переполох, откуда-то выскочил темнокожий юноша; у него в руке большой нож. Он бросается на жениха и наносит ему удар в голову.

Невольно рука мистера Боксера поднялась к шраму, украшавшему его голову, и глаза всех присутствующих устремились на него. Лицо мисс Боксер приняло угрожающее выражение, на лице ее матери ясно читалось, что она нисколько не удивлена и всегда ждала чего-нибудь в этом роде, так как хорошо знала низкую натуру мужчин.

— Опять другая картина, — продолжал прорицатель. — Тот же человек стоит на палубе небольшого судна. Название его кажется "Перл". Оно отходит от берега, где стоит темнокожая девушка и умоляюще простирает к нему руки. Некрасивый человек улыбается и вынимает опять из кармана портрет красавицы.

— Послушайте, — прерывает его вдруг мистер Боксер, — довольно с нас этой чепухи. Я, по крайней мере, не желаю больше ничего слышать.

— He удивляюсь этому, — грозно и вместе с тем иронически замечает его жена. — Ты можешь идти, если хочешь, я останусь и выслушаю все до конца.

— Теперь я вижу океанский пароход, — продолжал между тем мистер Сильвер, находясь как бы в трансе и не замечая ничего, что происходит вокруг него. Пароход отправляется из Австралии в Англию. Я ясно вижу его название "Мартон Тоуер". Тот же человек находится на его палубе. Судно приходит в Лондон. Видение исчезло. Начинается другое. Некрасивый человек сидит с красивой девушкой, но эта не та, что на портрете.

— He понимаю, что они находят в нем, — прошептал с завистью мистер Томсон. — Он, право, ужасен с виду, а между тем…

— Они сидят рука в руку, — продолжал старик, возвышая голос. — Она улыбается ему и нежно гладит его по голове. Он…

Громкий звук пощечины нарушил тишину в комнате; м-с Боксер, забыв все на свете, наказывала своего неверного мужа. Мистер Боксер вскочил на ноги, произошел всеобщий переполох, кто-то опрокинул магическую чашу.

— Я больше ничего не могу видеть, — произнес чародей, спасаясь за стол от разъяренного мистера Боксера, грозно наступавшего на него.

М-с Джимсон оттолкнула в сторону зятя, положила небольшую лепту на стол, взяла под руку дочь и повела ее к выходу. Примеру ее последовали Томсоны; мистер Боксер, подумав с минутку и нерешительно взглянув на мага, тоже направился к двери. Сначала все шли молча, затем послышался голос м-с Томсон, уверявшей, что если бы было больше таких кудесников, как мистер Сильвер, то и мужчины стали бы со временем лучше.

Мистер Боксер нагнал жену и проговорил нерешительно.

— Послушай, Мери…

— Не смей говорить со мной, — ответила она, теснее прижимаясь к матери, — я все равно не буду отвечать тебе.

— Нечего сказать, стоило возвращаться домой, — проворчал мистер Боксер, и пошел опять позади других, причем ярость его еще увеличилась при виде того, как м-с Томсон, исходя, очевидно, из поговорки, что дурные примеры заразительны, прицепилась как можно плотнее к мужу, чтобы он не ушел от нее. Боксер скрежетал от ярости зубами, чувствуя себя каким-то отверженным в этой компании.

На пороге дома его жена с таким удивлением оглянулась на него, что он невольно потупил взоры.

— Разве вы забыли что-нибудь у нас? — спросила она.

Мистер Боксер покачал головой.

— Я хотел войти, чтобы покаяться во всем, — сказал он усмехнувшись, — a затем я уйду.

М-с Джимсон отступила в сторону, чтобы дать ему пройти; супруги Томсон последовали за ним.

Все уселись торжественно в ряд и мистер Боксер поместился напротив, оглядывая их с нескрываемой яростью.

— Итак? — сказала наконец, м-с Боксер.

— Все, что он говорил, совершенная правда, — начал ее муж небрежно, — дело в том только, что он и половины всего не рассказал. Ведь я был женат на целых трех темнокожих девицах.

Все содрогнулись, исключая мистера Томсона.

— Затем я женился на белой девушке в Австралии, — продолжал мистер Боксер задумчиво, — я удивляюсь, что старик Сильвер не видел этого в чаше: неважный же он кудесник, нечего сказать.

— И что только они находят в нем, — прошептал изумленный мистер Томсон на ухо жене.

— А вы были женаты на красивой девушке, портретом которой вы любовались? — спросила дрожащим голосом м-с Боксер.

— Конечно, — ответил ее муж. — Я женился на ней, кажется, в Кембервеле, в 1893 году.

— В 1893 году! — воскликнула м-с Боксер в ужасе, но ведь это неправда, ведь наша свадьба была в 1894 г.

— Так что-ж из этого? — спросил чудовище хладнокровно.

М-с Боксер, бледная как смерть, смотрела на него молча, язык отказывался ей служить.

— Негодяй! — воскликнула м-с Джимсон, — я никогда не доверяла тебе.

— Я знал это, — спокойно ответил мистер Боксер.

— Но ведь в таком случае ты — многоженец, — воскликнула м-с Джимсон.

— Неоднократный! — невозмутимо возразил ее зять.

— Когда ты женился на моей дочери, первая твоя жена была жива? — спросила м-с Джимсон.

— Конечно! Она и теперь еще жива, — и с этими словами мистер Боксер откинулся на спинку стула и с видимым удовольствием взирал на испуганные лица перед собою.

— Ты попадешь за это на виселицу, негодяй, — воскликнула м-с Джимсон вне себя. — Где живет твоя первая жена?

— На этот вопрос я отказываюсь отвечать, — возразил ее зять.

— Я еще раз спрашиваю, где твоя жена?

— Спросите вашего мага и волшебника, он знает больше меня; а затем пусть он фигурирует в суде в качестве свидетеля вместе со своей чашей и другими принадлежностями.

— Я требую, чтобы ты сказал ее имя и адрес! — настаивала м-с Джимсон, поддерживая дочь за талию.

— А я отказываюсь сообщить вам то и другое, — со злорадством поддразнивал ее зять. — Чего ради я буду сам себе враг; пойдите, спрашивайте красноглазого старика.

М-с Джимсон позеленела от злости и стала шепотом совещаться о чем то с м-с Томсон. М-с Боксер подошла к мужу.

— О, Джон! — воскликнула она, — скажи, что все это неправда.

Мистер Боксер колебался.

— Какая польза в том, что я скажу правду? — упрямо заметил он.

— Скажи, что ты все выдумал, что это неправда, — настаивала его жена.

— To, что я рассказал тебе сегодня, когда только что вошел в дом — это правда! A то, что я сейчас говорил — такая же ложь, как и все, что рассказывал Сильвер. Теперь — верь кому хочешь.

— Я верю тебе, Джон! — смиренно заметила его жена.

Лицо мистера Боксера прояснилось, он обнял жену.

— Вот это хорошо! — весело сказал он, — пока ты веришь в меня, мне все равно что будут говорить обо мне люди. Но я — не я, если не допытаюсь, каким образом это старое чудовище узнало название кораблей, на которых я плавал. Мне кажется, что здесь проболтался кто то из присутствующих, — заметил он, как бы нечаянно взглянув в сторону тещи.

The Castaway

Куинс был прозван соседями в деревушке Литтл-Гавене "судьей Куинсом" из-за своей готовности во всякое время предоставлять в их распоряжение свое знание законов, почерпнутое из нескольких старых книг, которые он изучал не отрываясь от шитья сапог. Он сидел в чем-то похожем на ларек, воздвигнутом возле его коттеджа, и занимался своим ремеслом. Часа три назад прокатил мимо в облаке пыли лондонский дилижанс и с того момента деревня, освещенная солнцем, безмятежно дремала.

Тяжелые шаги и громкие голоса, спорившие о чем-то, заставили Куинса поднять глаза. Мистер Роз из Холли-форм, мельник Хог и еще человека два из менее именитых соседей не соглашались относительно какого-то по-видимому очень трудного для решения вопроса.

Судья Куинс угостил себя понюшкой табаку и снова принялся за работу. Мистер Роз был одним из немногих открыто сомневавшихся в его юридической учености и слишком уж часто отпускал по поводу ее колкие шутки. Да и вообще он имел склонность к шутовским проделкам, которые могли подчас оскорбить серьезного человека.

— Ну, да вот и он, — сказал фермеру мистер Хог, когда группа остановилась перед ларьком. — Спросите-ка судью Куинса и вы увидите, что я прав. Я заранее согласен с тем, что он скажет.

Мистер Куинс отложил молоток и, смахнув приставший к переднику табак, прислонился к спинке стула и с серьезною самоуверенностью уставился на пришедших.

— Вот в чем дело, — сказал фермер. Молодой Паско пристает со своими ухаживаниями к моей дочери Целии, хотя я запретил ей связываться с ним. С полчаса назад я собирался поставить лошадь в конюшню, как вдруг увидел, что там сидит молодой человек, видимо ожидающий кого-то.

— Ну? — произнес мистер Куинс после нескольких секунд молчания.

— Он и теперь там сидит, — продолжал фермер. Я его запер в конюшне и Хог говорит, что я имею право держать его взаперти сколько захочу. Я говорю, что это против закона, a Хог говорит, что нет. Я говорю, что его родственники могут придти и взломать дверь моей конюшни, а Хог говорит, что если они это сделают, то я могу притянуть их к суду за убытки.

— Конечно можете, — вмешался Хог. — Вот увидите, что и судья Куинс будет того же мнения.

Мистер Куинс нахмурил брови и, чтобы лучше углубиться в размышления, закрыл глаза. Пользуясь этим, трое из присутствовавших с замечательным единодушием закрыли каждый по одному глазу.

— Конюшня ваша, — произнес мистер Куинс, открыв глаза и говоря очень обдуманно, — и вы имеете право запирать ее когда вам угодно.

— Вот видите, что я вам говорил! — воскликнул мистер Хог.

— Если в конюшне находится кто-нибудь, кому нет там никакого дела, — продолжал Куинс, — то это его вина. He вы же заставили его войти туда?

— Конечно нет, — ответил фермер.

— Я говорил ему, что он может держать его там сколько хочет, — сказал ликующий Хог, — и доставлять ему хлеб и воду через окно, которое снабжено железной решеткой.

— Да, — согласился мистер Куинс, кивнув головою, — он может поступить так. Что же касается до того, чтобы родственники молодого человека пришли ломать вашу конюшню, то вы можете привязать к ней одну или две из ваших злющих, отвратительных собак; ведь конюшня ваша и вы имеете право, если желаете, привязывать к ней собак. Да к тому же ведь у вас ходит обыкновенно сторож по двору.

Мистер Хог от восторга хлопнул себя по бедру.

— Но… — заговорил фермер.

— Это закон, — резко и авторитетно прервал его мистер Куинс. — Но, конечно, если вы считаете себя более сведущим, чем я, то мне нечего больше говорить.

— Мне бы не хотелось впутаться в неприятности, — пробормотал мистер Роз.

— Вы не будете иметь никаких неприятностей, если поступите так, как я говорю, — произнес нетерпеливо сапожник. — Однако же, ради полной безопасности, я бы на вашем месте потерял ключ.

— Потерять ключ? — переспросил смущенный фермер.

— Потерять ключ, — повторил сапожник и при этом на глаза его набежала слеза от умиления перед той высокой оценкой, которую он дал своей собственной изобретательности. — Вы можете найти его во всякое время, когда он вам понадобится, понимаете? Держите молодого человека в конюшне до тех пор, пока он не даст обещания оставить вашу дочь в покое, и скажите ему, что когда он даст это обещание, то вы поищете ключ.

Мистер Роз посмотрел на сапожника с выражением, которое последний свободно принял за безмолвное восхищение.

— Я… я рад, что пришел к вам, — сказал наконец фермер.

— К вашим услугам, — произнес сапожник свысока. — Я всегда готов давать советы тем, кто нуждается в них.

— И хорошие советы, — добавил Хог улыбаясь. — Ты не умеешь держать себя прилично, Джо Гарнгам! — сердито воскликнул он, обернувшись к одному из присутствовавших.

Мистер Гарнгам, глаза которого увлажнились от волнения, пытался объясниться, но им овладел истерический припадок и, приложив громадный красный носовой платок ко рту, он вынужден был уйти в сопровождении приятеля. Мистер Куинс посмотрел ему вслед с кротким презрением:

— Мелочность нравится мелким душонкам, — заметил он.

— Это верно, — согласился мистер Хог. Я никогда не думал… Что с тобою, Джорж Эскью?

Эскью повернулся спиной, беспомощно взмахнул руками и бросился вслед за Гарнгамом. Мистер Хог собирался как будто представить извинения, но, внезапно переменив намерение, поспешно и бесцеремонно удалился в сопровождении фермера.

Мистер Куинс поднял брови, а затем, после продолжительной и вдумчивой понюшки, снова принялся за работу. Солнце село и свет медленно угасал; отдаленные голоса ясно доносились в тихом вечернем воздухе, взрывы грубого хохота резали уши. Ясно было, что история попавшего в плен парня забавляла Литтл-Гавен.

Сапожник наконец встал и, потягиваясь своим длинным сухощавым телом, снял кожаный передник и, помывшись у колодца, вошел в дом. Ужин был накрыт и хозяин одобрительно посмотрел на домашнего изготовления сосиски, на куски холодной свинины и сыр, ожидавшие его нападения на них.

— Мы не будем ждать Нэда, — сказала миссис Куинс, вошедшая с кувшином эля, который она поставила перед мужем.

Мистер Куинс кивнул головой и наполнил свой стакан пивом.

— Я слышала, что ты опять давал советы, — сказала миссис Куинс.

Ее муж был теперь очень занят и потому снова кивнул.

— Во всяком случае это не изменит шансов молодого Паско, — произнесла мисс Куинс в раздумье.

Мистер Куинс продолжал трудиться.

— Почему? — спросил он наконец.

Жена улыбнулась и покачала головою.

— Молодой Паско не имеет никаких шансов против нашего Нэда, — сказала она с материнской гордостью.

— Что? — воскликнул сапожник, выронив из рук ножик и вилку. — Наш Нэд?!

— Они страсть как влюблены друг в друга, — ответила миссис Куинс, — хотя полагаю, что это вряд ли нравится фермеру Розу, несмотря на то, что наш Нэд не хуже его.

— И Нэд теперь там? — спросил сапожник и, вспомнив вдруг о смеющейся физиономии Гарнгама, побледнел.

— Наверное там, — ответила жена, хихикнув. — И, подумаешь, бедный молодой Паско заперт в их конюшне, пока Нэд ухаживает за Целией.

Мистер Куинс снова взялся за нож и вилку, но аппетит его пропал. Он был совершенно уверен, что в настоящее время, если кто-нибудь и оказывает внимание мисс Роз, то это во всяком случае не Нэд Куинс, и сапожник задрожал от злости при мысли о нелепом положении, в которое поставил его остроумный мистер Роз. В течение скольких лет Литтл-Гавен принимал безапелляционно его решения, хвастал перед соседними деревушками его тонкой проницательностью и многие поселяне приносили ему в починку свои сапоги за неделю до того, как последние нуждались в ней, ради того только, чтобы побеседовать с судьей Куинсом.

Куинс отодвинулся от стола и закурил трубку. Затем он встал и, взяв под мышку два устрашающих тома свода законов, медленно пошел по направлению к Холли-форм.

По дороге было очень тихо и "Белый Лебедь", обыкновенно наполненный народом в эти часы, был почти пуст, но если еще и оставались у сапожника какие-нибудь сомнения относительно личности пленника, то их быстро рассеяло поведение немногих гостей, вышедших из трактира, чтобы посмотреть на него, когда он проходил мимо.

Подойдя к ферме, он услыхал гул голосов: половина мужского и большая часть женского населения Литтл-Гавена собралась тут; одни прижались к изгороди, другие стояли кучками на дороге, а немногие, принадлежащие к высшим слоям общества, находились на дворе фермы.

— Пришли взглянуть на заключенного? — спросил фермер, стоявший тут же и окруженный кучкой почитателей.

— Я пришел поговорить с вами по поводу совета, который дал вам сегодня, — ответил мистер Куинс.

— А!

— Я был очень занят, когда вы приходили, — продолжал сапожник совершенно спокойно и равнодушно, — и дал вам совет по памяти. Когда же вы ушли, то я разобрал это дело и увидел, что ошибся.

— Ах, не говорите! — с тревогой возразил фермер. — Если я поступил противозаконно, то ведь я сделал только то, что, по вашим словам, имел право сделать.

— Умнейшие из нас могут ошибаться, — произнес сапожник громким голосом, чтобы обратить внимание немногих, шептавшихся между собою. — Я знавал одного человека, который женился из-за денег, а впоследствии он узнал, что у жены нет никаких денег.

Один из кучки отделился и направился к воротам.

— Да, но надеюсь, что я не поступил против закона, — снова тревожно заговорил мистер Роз. — Вы дали мне совет; тут есть люди, которые могут это доказать. Я вовсе не желаю идти против закона. Как же мне теперь быть?

— Если бы я был на вашем месте, — сказал мистер Куинс, с трудом скрывая свое удовольствие, — то тотчас же выпустил бы молодого человека, попросил бы у него извинения и выразил бы надежду, что он не выведет из этого никакой истории. А я поговорю в вашу пользу со стариком Паско.

Мистер Роз кашлянул и как-то чудно взглянул на сапожника.

— Вы истинный британец, — сказал он горячо. — Я пойду и сейчас же выпущу его.

Мистер Роз направился к конюшне, невзирая на протесты Хога, но, остановившись у ее дверей, как будто глубоко задумался; затем он медленно вернулся, ощупывая на ходу карманы.

— Вильям, — сказал он, обращаясь к мистеру Хогу, — не заметил ли ты, куда я девал ключ от конюшни?

— Нет, не заметил, — ответил мистер Хог и лицо его прояснилось.

— He дальше, как с полчаса назад он был у меня в руках, — говорил взволнованный мистер Роз, засунув руку в карман и шаря в нем, — он должен быть здесь.

Мистер Куинс пытался заговорить, но это ему не удалось и он с шумом высморкался.

— Память у меня стала плоха, — сказал фермер. — Однако же думаю, что дня через два ключ должен найтись.

— Лучше… лучше бы вы взломали дверь, — посоветовал мистер Куинс, стараясь сохранить беспристрастный тон судьи.

— Нет, нет, — возразил мистер Роз, — я не намерен разрушать свою собственность. Я имею право запирать и отпирать свою конюшню, когда мне вздумается; если попадают в нее люди, которым нет там никакого дела, то это уже их вина.

— Это вполне согласно с законом, — подтвердил мистер Хог. — Провались я на этом месте, если это не так.

— Неужели вы скажете, что вы действительно потеряли ключ? — спросил мистер Куинс, сурово уставившись на фермера.

— По-видимому так, — ответил мистер Роз. — Но, как бы то ни было, молодому человеку не будет сделано никакого вреда. Я принесу ему хлеба и воды, как вы мне советовали.

Мистер Куинс с трудом победил свою ярость и, без малейших признаков смущения, удалился, не обмолвившись ни одним словом о подлинности несчастного заключенного в конюшне.

— Покойной ночи, — сказал фермер, — и благодарю вас за то, что вы пришли и дали новый совет. He всякий бы побеспокоил себя ради этого. Если бы я не потерял проклятого ключа…

Сапожник нахмурился и, с двумя толстыми книгами под мышкою, прошел мимо слушавших его соседей с видом мыслящего человека, вышедшего на вечернюю прогулку. Но, очутившись у себя дома, он стал совершенно иным, так как поведение миссис Куинс требовало вмешательства.

— Разговоры ни к чему не приведут, — сказал он. — Нэду не следовало туда ходить. Что же касается суда, то я ни за что не обращусь к нему, иначе конца не будет этой канители. Я буду вести себя по прежнему, как будто ничего не случилось и, когда Розу надоест держать Нэда, ему придется его выпустить. Я дождусь своего времени.

Миссии Куинс притихла и только бормотала неопределенно о том, что бы она сделала, если бы была мужчиной, приправляя это бормотание всяческой клеветой на характер, лицо и родственников фермера Роза, что несколько утешило ее в несчастье быть женщиной.

— Он всегда издевался над твоими советами, — сказала она наконец. — И теперь все будут думать, что он имел право издеваться над тобою. Я не в состоянии буду смотреть людям в глаза. Если бы я была на твоем месте, то сразу все увидела бы. Я пойду и скажу ему кое-что, — что я думаю.

— Сиди на месте, — резко приказал мистер Куинс, — и знай, что ты не должна об этом говорить ни единой душе. Фермеру Розу ничто не может доставить большего удовольствия, как увидеть, что мы этим расстроены. Я еще не покончил с ними и ты жди.

Миссис Куинс, не имея выбора, стала ждать, но ничего не случилось. В следующий день Нэд Куинс все еще был пленником, и если принять в соображение обстоятельства, то замечательно веселым пленником. Он прямо-таки не желал отказываться от своего ухаживания и говорил, что, живя в поместье Роза, он чувствует себя уже наполовину его зятем. Он также хвалил фермеру качество его хлеба.

На следующее утро Нэд все еще не показался и на вопросы фермера отвечал, что эта жизнь ему нравится и что он все более и более чувствует себя как дома.

— Если вы довольны, то и я также, — свирепо произнес мистер Роз. — Я буду вас держать тут, пока вы не дадите обещания, — помните это.

— Это жизнь дворянина, — сказал Нэд, выглядывая из окошка, — и я начинаю любить вас, как родного отца.

— He желаю слышать ваших наглых разговоров! — воскликнул фермер весь красный.

— Вы больше полюбите меня со временем, когда продержите подольше, — сказал Нэд. — Я пущу у вас корни. Почему не быть благоразумным и не примириться с этим? Целия и я уже все порешили.

— В субботу я отсылаю Целию отсюда прочь, — сказал мистер Роз, — будьте счастливы до тех пор. Если пожелаете еще корочку хлеба или лишнюю пинту воды, то стоит вам только заявить об этом. Когда Целия уедет, я поищу ключ и тогда вы сможете вернуться к своему отцу и помочь ему в лучшем понимании его судебных книг.

Роз удалился с видом победителя и, так как ему пришлось пойти по делу в деревню, он заглянул в окно сапожника в улыбнулся во весь рот.

В продолжение многих лет деревня Литтл-Гавен смотрела на мистера Куинса с благоговейным страхом, как на человека слишком опасного, чтобы непросвещенные умы могли тягаться с ним, и вдруг фермер, одним махом, обнаружил всю пустоту его притязаний. Еще в это утро жена одного пахаря пришла к Куинсу требовать, чтобы он поторопился с починкою ее сапог; она была баба говорливая и более чем намекнула, что если бы он тратил меньше времени на законы и больше на свое ремесло, то было бы лучше для него и для других.

* * *

Мисс Роз покорно подчинилась своей участи и, когда в субботу утром отец предупредил ее, чтобы она не забыла, что дилижанс отходит от "Белого Лебедя" ровно в два часа, она отправилась сделать несколько прощальных визитов. В половине первого она окончила их и судья Куинс, заметив, что какая-то тень упала на его работу, поднял глаза и увидел Целию, стоявшую у окна. На ее обворожительную улыбку он ответил коротким кивком и снова пристально занялся своею работой.

Целия немного замешкалась, затем, к его удивлению, она открыла калитку и вошла в сад. С возрастающим удивлением сапожник увидел, что она вошла в его сарайчик с инструментами и заперла за собою дверь.

Минут с десять Куинс продолжал работать, но любопытство взяло верх и он медленными шагами направился к сараю и, приоткрыв дверь, заглянул в него. Сарайчик был маленький, заваленный земледельческими орудиями. Пол был занят перевернутой вверх колесом тачкой и на ней сидя спала мисс Роз прислонив свою нежную щечку к стене. Мистер Куинс кашлянул, затем несколько раз все громче повторял кашель и уже собирался тихонько вернуться в свою мастерскую, как вдруг девушка шевельнулась и что-то пробормотала во сне. Сначала сапожник ничего не мог разобрать, но затем он ясно расслышал слова "идиот" и "болван".

— Ей кто-то снится, — сказал про себя мистер Куинс. — Интересно знать, кто?

— He видит… того… что под… его носом, — бормотала спящая красавица.

— Целия! — резко позвал ее мистер Куинс. — Целия!

Он снял со стены кирку и ее ручкой слегка тронул девушку. Черты лица Целии исказились удивительно злым выражением и это было все.

— Целия! — повторял сапожник, боявшийся солнечного удара. — Це-ли-я!

— Если бы… у него… было чуточку здравого смысла, — продолжала бормотать Целия, — он запер бы… на ключ… дверь.

Судья Куинс с шумом выпустил из рук кирку и смотрел с открытым ртом на девушку. Он бережливо относился к своей собственности и толстая дверь имела хороший замок. Сапожник поспешил на цыпочках домой и, сняв ключ с гвоздя кухонного шкафа, вернулся к сараю и, еще раз взглянув с недоумением на спящую девушку, запер ее.

С полчаса просидел он в безмолвном наслаждении, которое еще усилилось бы, если бы он мог видеть, как мистер Роз стоит у ворот Холли-форм и тревожно смотрит на дорогу. Багаж Целии уже находился в "Белом Лебеде", а в жилой комнате ее ожидал превосходный холодный завтрак.

Половина второго, а Целии все еще нет. Пять минут спустя два пахаря и мальчик были разосланы в разных направлениях на поиски пропавшей девушки с инструкциями, чтобы она шла прямо к "Белому Лебедю". Сам фермер отправился в этот трактир, обдумывая горячую речь, приличную случаю, но дилижанс пришел и, после оживленной толкотни и истребления нескольких кружек пива, отправился дальше.

Роз молча и в смущении вернулся домой, напрасно придумывая удовлетворительное объяснение. Чтобы здоровая молодая девушка пропала среди белого дня, не оставив никаких следов, — это необыкновенное и непонятное дело. Вдруг у него упало сердце, а в голове блеснула мысль.

Он снова пошел в деревню; пришедшая ему в голову мысль все разрасталась. Когда он проходил мимо дома судьи Куинса, последний, по своему обыкновению, усердно работал. Фермер три раза прошелся перед окном и внимательно всматривался в дом. Придя, наконец, к заключению, что в таком деле две головы лучше одной, он отправился на мельницу за мистером Хогом.

— Вот оно что, — сказал мельник, когда фермер высказал ему свои подозрения. — Я все время думал о том, как судья Куинс надсмеется над тобою. Он замечательно глубокомыслен. А теперь пойдем и будем действовать осмотрительно. Постарайся принять такой вид, будто ничего не случилось.

Мистер Роз постарался.

— Старайся еще, — настаивал мельник строгим тоном. — Спусти румянец с лица, вбери в себя глаза и не делай такого вида, точно собираешься кого-нибудь укусить.

Мистер Роз проглотил сердитую реплику и, попытавшись придать своему лицу беззаботное выражение, побрел вместе с мельником к дому сапожника. Судья Куинс все еще сидел за работой и вопросительно посмотрел на них, когда они подошли к нему.

— He можете ли вы, — заговорил дипломатичный мистер Хог, хорошо знакомый с аккуратными и методичными привычками своего соседа, — не можете ли вы одолжить мне на полчаса свою тачку; у моей отлетело колесо.

Мистер Куинс колебался, а затем бросил на мельника взгляд, долженствовавший ему напомнить о его низком поведении три дня назад.

— Можете ее получить, — сказал он наконец, вставая.

Мистер Хог ущипнул своего приятеля и оба, затаив дыхание, наблюдали за мистером Куинсом, как он длинными размеренными шагами направлялся к сараю. Он дернул дверь, затем вернулся домой; и еще до его возвращения Роз и Хог знали все, что должно произойти. Когда сапожник подошел к ним, запустив указательный и большой пальцы в карман жилета, Роз сделался багровым, а черты лица Хога приняли выражение радостного понимания.

— Вам очень нужна тачка? — спросил сапожник тоном сожаления.

— Очень, — ответил мистер Хог.

Мистер Куинс проделал всю комедию обшаривания карманов, затем задумался; потирая себе подбородок.

— Дверь заперта на ключ, — медленно произнес он, — и куда девал я этот ключ…

— Откройте эту дверь, — завопил мистер Роз, — не то я взломаю ее. Вы заперли в этом сарае мою дочь и я намерен выпустить ее оттуда.

— Вашу дочь? — переспросил мистер Куинс, с выражением удивления. — Что могло ей понадобиться в моем сарае?

— Выпустите ее, — бушевал мистер Роз, стараясь оттолкнуть сапожника.

— He нарушайте моих прав владения, — произнес мистер Куинс, преграждая ему дорогу своею длинной, сухой фигурой. — Если вы желаете, чтобы эта дверь была открыта, то вам придется подождать, пока не вернется мой сын Нэд. Я думаю, что он знает, где найти ключ.

Мистер Роз бессильно опустил руки и язык отказался ему служить. Он обернулся и уставился на мистера Хога в немом смущении.

— Я никогда еще не слыхал, чтобы он был побит, — произнес с восхищением этот флюгер.

— Нэд ушел из дому три дня назад, — сказал сапожник, — но я в скорости ожидаю его.

У мистера Роза что-то странно захрипело в горле, а затем, признав свое поражение, он быстрыми шагами направился домой. Он поразительно быстро, если принять во внимание его возраст и фигуру, вернулся вместе с Нэдом Куинсом, раскрасневшимся и растрепанным.

— Вот он, — сказал фермер. — Ну, а теперь где ключ?

Судья Куинс взял сына за руку и повел его в дом, откуда они немедленно снова появились, причем Нэд размахивал ключом.

— Я так и думал, что он не далеко запропастился, — догадался мудрый Хог.

Нэд вложил ключ в замок и распахнул дверь. На пороге показалась сконфуженная и моргающая от сильного солнечного света Целия. Когда она увидела своего отца, то отскочила и принялась довольно усердно плакать.

— Как вы, сударыня, попали в этот сарай? — спросил ее отец, топая ногами.

Мисс Роз задрожала.

— Я… я вошла туда, — рыдала она. — Я не хотела уезжать.

— Ну, так лучше сделаешь, если останешься там, — закричал измученный фермер. — У меня все с тобою покончено. Дочь, которая идет против своего отца, я… я…

Он вложил правый кулак в левую ладонь и затопал по дороге. Судья Куинс и мистер Хог, постояв несколько секунд в нерешительности, последовали за ним.

— Насмешка обратилась против тебя, фермер, — сказал Хог, взяв его за руку.

Роз отряхнулся от него.

— Лучше прими это в хорошую сторону, — продолжал миротворец.

— Она девушка, которой можно гордиться, — сказал судья Куинс, поравнявшись с фермером с другой стороны. У нее такая голова, которая стоит вашей и моей, вместе взятых, да еще с прибавкой головы Хога вместо небольшого довеска.

— А вот и "Белый Лебедь", — сказал мистер Хог, туманно понявший комплимент, и у нас у всех пересохло в горле. Почему бы нам всем не войти туда и не выпить по стаканчику, чтобы заткнуть рот болтунам?

— И предложить тост за то, что мы поквитались, — предложил сапожник.

— И за то, что бы прошлое было забыто, — добавил мистер Хог, снова взяв фермера за руку.

Мистер Роз остановился и упрямо качал головой, но затем мистер Хог, как искусный лоцман, направил его к гостеприимным дверям "Белого Лебедя". На ступеньках Роз сделал последнюю попытку освободиться, после чего исчез за дверью трактира; судья Куинс замыкал шествие.

Lawyer Quince (1903)

Мистер Рагг восседал на стуле с высокой спинкой у дверей своего дома и курил трубку. Дорога, проходившая мимо его дома, круто спускалась к гавани, и с места, где он сидел, он мог видеть небольшой клочок голубого моря. Дети постарше были все в школе, а малыши играли тут же на дороге, не обращая никакого внимания на замечания, которые делал им изредка мистер Рагг. Два раза мячик пролетал мимо самого его носа, так что он заморгал глазами и, взбешенный выругал шалунов.

— Доброе утро, старая пила, — произнес чей-то веселый голос за его спиной.

Мистер Рагг поднял глаза и, увидев склонившегося к нему молодого рыбака, презрительно усмехнулся.

— Отчего бы вам не оставить их в покое? — спросил молодой человек, — будьте веселее и смейтесь вместе с ними! Попрактикуйтесь немного, и вы еще можете научиться смеяться.

— Занимайтесь своим делом, Джордж Гэль, а меня оставьте в покое, — сухо ответил мистер Рагг. — И пожалуйста не прислоняйтесь к стене моего дома, я этого терпеть не могу.

Гэль рассмеялся.

— Я вижу, вы встали с левой ноги, — сказал он, — почему бы вам не повернуть кровать так, чтобы всегда вставать с правой ноги?

Мистер Рагг продолжал курить молча, погруженный в созерцание рыбачьей лодки, скользившей по синей поверхности моря.

— Я слышал, что к вам приедет погостить племянница? — спросил молодой человек.

Мистер Рагг продолжал курить.

— Бедняжка! — продолжал его собеседник со вздохом, — неужели она похожа на вас?

— Если бы я был на двадцать лет моложе, Джордж Гэль, — торжественно произнес мистер Рагг, — я бы здорово отдул вас.

— Да, если бы вы были на двадцать лет моложе, — спокойно заметил Гэль, — а пока до свидания мистер Рагг! Не могу же я целый день разговаривать с вами.

Он уже собирался уйти, как вдруг внизу под горой показался экипаж, на козлах которого виднелся огромный сундук, а за сундуком сидела молодая девушка, по наружности нисколько не напоминавшая мистера Рагга. Она помахала рукой в знак приветствия, и старик, вынув трубку изо рта, ответил ей тем же. Джоржд Гэль отодвинулся немного в сторону и равнодушно наблюдал за тем, что делалось вокруг него.

Когда экипаж остановился, Гэль поздоровался с кучером и пристально стал рассматривать приехавшую девушку. Он даже переменился в лице, когда увидал, как она наклонилась к дяде и нежно поцеловала его; от внимания мистера Рагга не ускользнуло волнение молодого человека.

— Как здесь хорошо! — воскликнула девушка, оглядываясь кругом, — и какой здесь чудный воздух!

Она прошла за мистером Раггом внутрь дома, а кучер, маленький, сгорбленный старичок, собирался нести за ними ее тяжелый сундук. Гэль только и ждал этого момента.

— Подожди, Джо, — сказал он, — я снесу за тебя.

Он взвалил себе сундук на плечи и, довольный тем, что лицо его было почти скрыто тяжелой ношей, пошел в дом. Дядя и племянница только что поднялись наверх по лестнице, и Гэль не знал, следовать ли ему за ними. Он на секунду остановился в недоумении.

— Вот сюда, — крикнул ему мистер Рагг, открывая пошире дверь. — Это что значит? Что вам надо в моем доме? Поставьте сундук! Скорее поставьте, слышите!

Гэль заметил, что девушка с удивлением смотрит на него. Он сделал шаг вперед и взмахнул сундуком, который одним углом задел взволнованного старика так сильно, что тот отлетел к стене. Не обращая внимания на крики мистера Рагга, он вошел в комнату и поставил сундук на пол.

— Куда прикажите отнести его? — почтительно спросил он, обращаясь к молодой девушке.

— Убирайтесь вон из моего дома, — крикнул ему мистер Рагг, прижимая лоб рукою, — убирайтесь вон, сию же минуту!

— Я вас ушиб? Извините пожалуйста, — начал было смиренным тоном молодой человек.

— Убирайтесь вон, — перебил его старик.

— Ведь это же была простая случайность, — старался успокоить его Гэль.

— И чтобы ноги вашей никогда не было в моем доме! — кричал разъяренный мистер Рагг. — Вы нарочно взялись тащить этот сундук, чтобы ударить им меня по голове!

Гэль так упорно и так вежливо стал отрицать возводимое на него обвинение, что мистер Рагг с удивлением посмотрел на него. Но когда взгляд его упал на племянницу, он вдруг усмехнулся, провожая глазами спускавшегося по лестнице Гэля.

— Один из самых отъявленных негодяев нашей местности, дорогая моя, — сказал он обращаясь к девушке, — я не раз уже был вынужден принимать против него решительные меры…

Племянница с удивлением и почтением взглянула на крошечную фигурку своего дяди.

— Конечно, я это делал, пока он еще был мальчиком, — добавил он. — Вот и твоя комната, моя дорогая! А когда ты приведешь себя немного в порядок после дороги, я покажу тебе хорошенько весь дом.

Весь этот день мистер Рагг все поглядывал на свою племянницу, стараясь найти в ней черты лица своей покойной сестры или же себя самого. Он не раз поглядывал на себя в зеркало и, прикрывая рукой усы и бороду, старался представить себе свое лицо без них. Тем не менее ему не удавалось найти никакого сходства между собой и своей племянницей.

Его мнение о наружности мисс Миллер по-видимому разделялось всей молодежью местечка. Не прошло и нескольких недель, как мистер Рагг стал удивляться той популярности, которой он начал пользоваться среди своих соседей, почти всегда разделявших теперь все высказываемые им мнения.

Самым почтительным оказывался теперь Джордж Гэль. Он со страстным упорством, граничившим почти с дерзостью, навязывал старику свое общество. Не довольствуясь этим, он придумал другое средство раскрыть свою душу, и в продолжение одного дня прошел мимо их дома ровно пятьдесят семь раз. Он был влюблен, в этом не могло быть никакого сомнения.

Отец его был в это время как раз в море; старуха-мать, хозяйничавшая дома, стала приходить в отчаяние от видимой потери аппетита у молодого человека. Грустная мысль, что он постепенно угасает, осенила Джорджа в тот день, когда он убедился, что за завтраком может съесть только две селедки вместо обычных четырех. Его лучший друг, Джо Гаррис, которому он поведал свои волнения, страшно возмутился.

— Ведь много есть и других девушек, — воскликнул он.

— Но никого нет лучше ее, — ответил Гэль.

— Над тобою станут смеяться, — убеждал его товарищ.

— Я готов принести ради нее еще большую жертву, — ворчал Гэль.

— Это ни к чему не приведет! — вспылил его приятель. — Девушки любят мужчин с характером, а не таких, которые увиваются кругом без слов и с таким видом, будто виноваты в чем-то. Почему бы тебе не пойти прямо к ней, когда старика не будет дома?

— Я не смею, — ответил Гэль грустно.

— Она собиралась быть сестрой милосердия перед своим приездом сюда, — скал он наконец. — Может быть, если бы ты сломал себе ногу или если бы с тобой случилось что-нибудь в этом роде, она бы сама пришла к тебе, чтобы ухаживать за тобою. Ухаживать за больными — это ее страсть, как я слышал.

— Но ведь я еще не сломал себе ногу! — нетерпеливо возразил ему Джордж.

— У тебя есть велосипед, — сказал Гаррис, — ты можешь. Погоди-ка минуту…

Он полузакрыл глаза и не дал договорить своему приятелю.

— Представь себе, что с тобою случилось несчастье, и ты упал с велосипеда у дверей дома?

— Я никогда не падаю, — просто заметил мистер Гэль.

— Старика Рагга нет дома, и я и Чарли Броун вносим тебя к нему в дом, — продолжал Гаррис, совершенно закрывая глаза. — Когда ты придешь в себя, она стоит и плачет, нагнувшись над тобой…

Он быстро открыл глаза, прищурил один глаз и, хитро взглянув на удивленного Гэля, промолвил:

— Завтра ровно в два часа Чарли и я будем уже на местах.

— Но представь себе, что старик Рагг будет в это время дома? — спросил Галь после десятиминутных объяснений своего друга.

— Он пять раз в неделю в это время всегда уезжал. Если он завтра останется дома, тогда уж делать нечего!

Гэль провел весь этот день в том, что упражнялся, как падать с велосипеда, и наконец так напрактиковался, что по дороге домой действительно упал с него помимо своего желания. Оказалось, что это гораздо легче, чем он думал, и на следующий день, ровно в два часа, он показал образчик своего искусства.

Немного неверно рассчитав свое падение, он сильно ударился головой о косяк двери мистера Рагга и, полуоглушенный, собирался уже подняться с земли, как Гаррис бросился к нему и заставил его лежать смирно. Броун, тоже сидевший в засаде, в мгновение ока появился на месте происшествия.

— Он лишился чувств, — сказал Гаррис, обращаясь к мисс Миллер, показавшейся в дверях дома.

— Падение его слышно было на соседней улице, — подтвердил Броун.

Мисс Миллер нагнулась в внимательно осмотрела несчастную жертву. С одной стороны головы виднелась глубокая царапина и все тело поражало своей неподвижностью. Она побежала принести воды, а в это время предприимчивый Гаррис уже внес пациента в переднюю.

— Я боюсь, что дело плохо! — сказал он в ответ на вопросительный взгляд девушки.

— Тогда бегите за доктором, — сказала она быстро.

— Нам бы не хотелось оставлять его одного, мисс, — проговорил нежным голосом Гаррис, — может быть вы сами согласитесь позвать доктора?

Мисс Миллер, взглянув еще раз на распростертое перед ней тело, не говоря ни слова, удалилась.

— Зачем ты это сделал? — спросил Гэль, поднимаясь с земли. — Я вовсе не хочу доктора, он все испортит. Почему вы оба не ушли и не оставили меня вдвоем с ней?

— Я послал ее за доктором, — медленно проговорил Гаррис, — чтобы нам успеть уложить тебя в постель.

— В постель? — в испуге воскликнуя Гэль.

— Вставай! — перебил его Гаррис коротко, — мы скажем ей, что это мы уложили тебя в постель. Ну, торопись, нам нельзя терять времени.

Подталкиваемый своими друзьями и останавливаясь на каждом шагу, чтобы возразить против их решения, Гэль в конце-концов очутился в комнате старика.

— Снимай свою одежду, — командовал Гаррис.

Прежде чем бедный Гэль успел опомниться, Гаррис стащил с него пиджак и жилетку и начал снимать с него сапоги. He прошло и пяти минут, как он уже лежал в постели старика, а одежда его была аккуратно сложена тут же на стуле. Оба товарища его отошли к окну, обмениваясь таинственными замечаниями.

— Пожалуйста, не приходи еще в себя! — учил больного Гаррис, — а когда очнешься, то скажи доктору, что не можешь шевелить ни руками, ни ногами.

— Если они захотят силою стащить тебя с постели, кричи, как будто тебя режут, — поучал его Броун. — Тише, вот они идут.

Внизу раздавались голоса. Мисс Миллер и доктор в дверях столкнулись с мистером Раггом, и взрыв ярости последнего внезапно стих, когда он увидел, что всякий след раненого и его товарищей исчез. Но он все еще продолжал громко ворчать. Тогда Гаррис перегнулся вниз через перила и попросил его не шуметь так.

Мистер Рагг в три прыжка очутился наверху и вид его был так ужасен, что даже неустрашимые Гаррис и Броун прижались друг к другу, как бы ища один у другого защиты. Когда взор старика упал на постель, он не мог сначала произнести ни слова.

— Мы сделали все, что могли, — пролепетал Гаррис.

Мистер Рагг пробурчал что-то непонятное и указал вошедшему доктору на постель. Оба товарища раненого тихонько направились к двери.

— Уберите его, уберите сейчас же, — хриплым голосом воскликнул наконец мистер Рагг.

Доктор знаком попросил его замолчать. Гаррис и Броун затаили дыхание, пока он осматривал раненого. В продолжение десяти минут он возился с телом, распростертым на постели, и внимательно осматривал его, потом обернулся к стоявшим у дверей и спросил:

— Как это случилось?

Гаррис рассказал ему. Он прибавил также, что они решили положить его в постель, так как думали, что это будет лучше для него.

— Совершенно верно, — серьезно заметил доктор, — случай тяжелый! Это надолго затянется! — прибавил он, грустно качая головой.

— Я не хочу, я не желаю, чтобы он лежал тут! Пусть он ложится в собственную постель, — кричал весь дрожа старик.

— Его нельзя трогать с места, — решительно заявил доктор, — если он придет в себя и захочет встать с постели, вы должны уговорить его снова лечь.

— Уговорить! — воскликнул мистер Рагг, — уговорить? У меня не госпиталь, оденьте его и вынесите отсюда.

— Невозможно! — строго сказал доктор. — Лучше убрать совершенно его одежду, чтобы он не вздумал встать с постели.

Гаррис быстро скользнул к стулу и с восторгом завладел одеждой; сапоги достались Броуну.

— Когда он придет в себя, я не знаю, — продолжал доктор, — ему нужен полный покой, никого не пускайте к нему.

— Послушайте… — начал было мистер Рагг взволнованным голосом.

— Полная диета, — продолжал доктор, — давайте ему только воды.

— Воды? — спросила мисс Миллер, незаметно вошедшая в комнату.

— Воды, — повторил доктор, — столько, сколько он захочет воды. Подождите, дайте подумать. Сегодня вторник, я зайду в пятницу, или самое позднее в субботу. До тех пор он ничего не должен получать кроме воды, холодной, чистой воды.

Гаррис бросил испуганный взгляд на постель, которая как раз и эту минуту скрипнула.

— Ну, а если он попросит есть, доктор? — спросил он почтительно.

— Он не должен есть, — резко ответил тот. — Если он слишком будет настаивать, — прибавил он, обращаясь к мрачно глядевшему на него старику, постарайтесь убедить его, что он только что ел. Он поверит этому и успокоится.

Он знаком приказал всем выйти из комнаты, опустил шторы у окна и на цыпочках тоже вышел. Шум голосов постепенно замолк внизу, и Гэль, осторожно выглянув в окно, увидел, как уходили оба его товарища, серьезно обсуждая между собою что-то. Он подкрался к двери и старался прислушаться к тому, что говорили теперь вполголоса внизу. Голос мистера Рагга раздавался громче других, но слов он не мог разобрать. И вдруг ему послышался чей-то смех. Он подождал, пока закрылась дверь за доктором, и затем вернулся в постель, чтобы хорошенько обдумать свое положение, становившееся очень неприятным.

Он лежал в полутемной комнате до тех пор, пока наконец не услышал звон чашек и понял, что наступило время пить чай. Он слышал, как мисс Миллер позвала своего дядю из сада, и с удовольствием прислушивался к ее веселому, приятному голоску, прерываемому время от времени громким, грубым смехом мистера Рагга.

Чай был затем убран, и потянулся длинный скучный вечер. Дядя и племянница по-видимому сидели в саду; они пришли только к ужину, и немного спустя до мистера Гэля долетел приятный запах трубки старика. В десять часов на лестнице послышались шаги и, полузакрыв глаза, он увидел, как к нему в комнату вошел мистер Рагг со свечей в руках.

— Пора дать бедняге воды, — сказал он племяннице, остановившейся за дверью.

— Если только он пришел в себя, — ответила она.

Гэль, проголодавшийся и страстно хотевший пить, открыл широко глаза и уставился бессмысленным взглядом в лицо старика

— Где я? — спросил он слабым голосом.

— В королевском дворце, — ответил поспешно мистер Рагг.

Гэль невольно сжал зубы.

— Как я попал сюда? — спросил он наконец.

— Волшебницы принесли вас сюда, — ответил мистер Рагг.

Молодой человек потер себе глаза и посмотрел на свечу.

— Я помню, что упал, — сказал он медленно. — Что-нибудь случилось со мной?

— Одна волшебница уронила вас, — быстро ответил ему старик, но, к счастью, вы упали на голову.

Подозрительный шум, похожий на звонкий смех, раздался за дверью комнаты и поразил в самое сердце бедного Гэля; он закрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Как я попал в вашу спальню, мистер Рагг? — спросил он наконец после долгого молчания.

— Галлюцинация! — прошептал мистер Рагг по направлению к двери и громко сказал, оборачиваясь опять к больному.

— Это не моя спальня, это спальня короля. Он сейчас же уступил вам свою постель, как только узнал о вашем падении.

Лицо мистера Рагга утратило вдруг ироническое выражение. Он серьезно нахмурился и спросил:

— Где же ужин бедняги? Я не думаю, что он в состоянии что-нибудь есть, но все-таки же пусть хоть попробует.

Он подошел к двери, и между ним и племянницей завязался разговор вполголоса. Они долго спорили о том, что лучше для больного: холодный ли цыпленок, или горячий бифштекс. Наконец голос мисс Миллер настоял на цыпленке и на стакане портвейна.

— Так я ему скажу, что это цыпленок и портвейн, — сказал мистер Рагг, входя в комнату с подносом, на котором красовалась большая кружка воды.

— Только не давай ему есть слишком много, — послышался голос за дверью.

Мистер Рагг обещал быть осторожным и, обращаясь к Гэлю, стал его умолять есть умеренно. Молодой человек обидчиво посмотрел на него, поняв наконец, в чем дело, и думая только о том, как бы удрать отсюда.

— Я чувствую себя гораздо лучше, — сказал он слабым голосом, — я отправлюсь теперь домой.

— Да, да, — ответил старик примирительно.

— Если вы принесете мою одежду, я отправлюсь сейчас же.

— Одежду? — воскликнул старик с удивлением, — но ведь на вас на было никакой одежды.

Мистер Гэль быстро сел на постели и сжал кулаки.

— Ну, смотрите, — сказал он дрожащим голосом.

— Волшебницы принесли вас совершенно голым, — продолжал мистер Рагг, злобно улыбаясь, и это поистине была дивная картина.

— Отдайте мне мою одежду, — крикнул разъяренный мистер Гэль, соскакивая с постели.

— Я сейчас принесу все, — поспешно сказал мистер Рагг, и бросился бегом вниз по лестнице.

Прошло десять минут. Гэль услышал, как старик возвращался в сопровождении своей племянницы. Он быстро юркнул опять в постель.

— Рассудок его помутился, — услышал он опять громкий шепот старика. — Теперь он требует свою одежду, a потом потребует еще чего-нибудь другого. Впрочем, доктор говорил, что мы не должны противоречить ему.

— Бедненький! — тихо вздохнув, заметила мисс Миллер.

— Посмотри, как он обрадуется, увидев то, что я дам ему, — сказал ей дядя.

Он осторожно открыл дверь и, окинув пациента сочувствующим взглядом, подошел к нему ближе и кинул ему на постель воротник в галстук. Затем он быстро исчез за дверью и повернул ключ в замке.

— Если вы захотите еще цыпленка или что-нибудь другое, позвоните! — крикнул он через запертую дверь.

Бедный пленник слышал, как оба они спустились вниз и, выпив свою кружку воды, уселся у окна, обдумывая свое положение. Он подошел к дверям и попробовал открыть их. Напрасно! Усталый и голодный, он направился к постели и заснул тяжелым сном до утра.

Мистер Рагг навестил его на другое утро, но с большою осторожностью — он только просунул голову в дверь. Мисс Миллер стояла за его спиной, как резерв. Гэль на все его выходки не отвечал ничего; старику наконец надоело издеваться над ним и он ушел.

— Я скоро вернусь назад, — крикнул он на прощание, — я только пойду и расскажу всем, как вы себя чувствуете, а то очень многие беспокоятся о вашем здоровье.

И он действительно сдержал свое слово, так как Гэль в окно видел, как кругом толпилось несколько зевак, со смехом смотревших на дом, где он томился в плену.

Терпение его лопнуло окончательно, и он опять вернулся в постель, твердо решив дождаться ночи и тогда бежать через окно, завернувшись в простыню.

Запах готовившегося обеда вызвал в нем тошноту, но он и вида не подал и лежал неподвижно. Мистер Рагг в самом хорошем настроении духа выкурил свою трубку и потом ушел из дому. Все было тихо, в только изредка слышались внизу шаги молодой девушки.

Вдруг в дверь спальни кто-то постучал.

— Что надо? — спросил Галь.

Дверь отворилась, и он не поверил своим глазам, видя, как в комнату к нему влетела вдруг брошенная кем то одежда. Он забыл голод и уже улыбался, быстро облачась в свое платье.

Но улыбка исчезла с его лица, когда он подумал о людях, стоявших еще перед домом. Медленными шагами спустился он с лестницы и встретился лицом к лицу с улыбающейся мисс Миллер.

— Вам лучше? — спросила она.

Гэль покраснел и ничего не ответил.

— Это очень невежливо! — с негодованием воскликнула девушка, — особенно после того, как я принесла вам вашу одежду. Вы и не знаете еще, как мне за это попадет от дяди. Он хотел оставить вас здесь до пятницы.

— Я сыграл очень глупую роль, — смущенно пролепетал мистер Гэль.

— Вы голодны? — спросила она его вместо ответа.

Мистер Гэль слова обиженно промолчал.

— Я вас спрашиваю, потому что у меня спрятан для вас кусок телятины, — сказала она, указывая на другую комнату.

Гэль, еще не совсем доверяя ей, несмело последовал за девушкой в столовую. He прошло и нескольких минут, как от телятины осталось одно воспоминание, и молодой человек, играя стаканом с пивом, молча выслушивал суровую отповедь своей хорошенькой собеседницы.

— Вы ведь будете посмешищем всего местечка, — сказала она.

— Я уеду куда-нибудь, — сказал он угрюмо.

— Я бы этого не сделала на вашем месте! Может быть, дело можно было бы еще поправить, если бы…

— Если что? — спросил он после долгой паузы.

— Если бы, если бы… — нерешительно повторила мисс Миллер.

Гэль вздрогнул: так неожиданна была мысль, пришедшая ему в голову при виде ее покрасневшего, смущенного личика.

— Если бы? — спросил он снова дрожащим голосом.

— Продолжайте вы, — тихо заметила девушка, — вы мужчина, вы должны сказать то, что я думаю.

— Если бы вы согласились выйти за меня замуж? — спросил Гэль чуть слышно.

— Замуж? — воскликнула мисс Миллер как бы с испугом. — Нет, вы право с ума сошли, дядя прав.

Когда мистер Рагг час спустя вернулся к себе, он нашел, что не один мистер Гэль сошел с ума, но и его племянница не в своем уме.

— И в этом отношении они подходят друг другу, — решил он.

Her Uncle (1905)

Перевод В. А. Магской

Два беса владели Джемом Листером (с "Сусанны") — бес алкоголя и бес скупости. Единственно, на чем сходилась эта пара, — было стремление к бесплатной выпивке. Когда м-р Листер платил за вино, то бес скупости под видом совести проповедовал о воздержании; если же м-р Листер начинал проявлять признаки исправления под влиянием этой проповеди, то бес алкоголя посылал его бродить вокруг кабаков и выклянчивать себе рюмочку такими способами, которые, по мнению его товарищей матросов, бросали тень на весь экипаж. Не раз уже пресекалась здоровая жажда матросов, жажда, вызванная солониной, раздраженная крепким табаком, — при виде м-ра Листера, стоящего у двери с молящей улыбкой на устах в надежде, что его пригласят разделить угощение; однажды его видели — его, Джема Листера, трудоспособного матроса — с явно меркантильной целью держащим у дверей кабака чью-то лошадь под уздцы вместо конюха.

Наконец ему было поставлено на вид, что его поведение накладывает позорное клеймо на людей, которые сами не без греха, так что совсем не желают отвечать еще и за него.

Переговоры были поручены Биллю Хеншоу; речь его не оставляла желать лучшего в смысле натиска (неправильно именуемого твердостью); — что же касается непечатных выражений, то Билль впоследствии мог с удовлетворением вспоминать, что, по мнению товарищей матросов, вполне исчерпал и эту область.

— Тебе следовало бы быть членом парламента, Билль, — сказал Гарри Ли, когда тот кончил.

— На это нужны деньги, — проговорил Хеншоу и покачал головой.

М-р Листер рассмеялся старческим, но не лишенным яда, смехом.

— Вот что мы имеем тебе сказать, — вдруг снова набросился на него Хеншоу, — если я что-нибудь ненавижу, так это сочетание пьяницы со скрягой. Теперь когда ты знаешь наше мнение, тебе остается лишь начать новую жизнь.

— Пригласи нас всех в "Козел и Компас", — предложил Ли, — да вытащи несколько золотых фунтиков из тех, что ты скопил.

Мистер Листер взглянул на него с холодным презрением и, решив, что разговор угрожал окончательно сосредоточиться на его недостойной особе, отправился на палубу, где и уселся, чувствуя себя глубоко оскорбленным.

Он чуть не заплакал от бессильной злобы, когда неотступно следовавший за ним Билль разоблачил его перед одним пьяницей. Дело в том, что Листер уговорил было этого субъекта проявить себя истинным христианином (с его, Листера, точки зрения), т.-е. угостить его рюмочкой.

Пришлось ему вернуться на борт с сухой глоткой и воспаленными глазами.

Можно с уверенностью сказать, что целый месяц после этого случая он платил за каждую рюмку вина, которую заказывал. Глаза его прояснились, цвет лица посвежел; однако, когда самодовольный Хеншоу обратил на эти факты внимание своих товарищей, всецело приписывая их своему вмешательству, то Листер встретил комплимент не так радостно, как это сделала бы особа женского пола.

Если б на пароход не поступил новый повар, то возможно, что мистер Листер постепенно изжил бы свою страсть к крепким напиткам.

Новый повар был высокий бледный молодой человек; он был так поглощен заботами о своем материальном благополучии, что естественно не мог снискать расположение своих товарищей матросов. Вскоре было замечено, что по части скупости он имел много общего с мистером Листером, вследствие чего последний, обрадовавшись, что нашел близкого по духу человека, завладел им и, несмотря на жару, большую часть времени проводил на кухне.

— Держись, брат, крепко, — внушительным тоном проговорил однажды седобородый Листер, — деньги для того и созданы, чтобы их беречь. Если не тратишь своих денег, то всегда имеешь их. Я, например, всегда копил и что же получилось в результате?

Повар, терпеливо выждав несколько минут, робко спросил его, что именно?

— Вот я сижу перед тобой, — продолжал м-р Листер, добродушно помогая повару крошить капусту, — мне шестьдесят два года, и у меня там, внизу, есть банковская книжка, в которой записано что-то около ста девяноста фунтов стерлингов.

— Сто девяносто фунтов! — воскликнул повар благоговейно.

— Не говоря уже обо всем прочем, — добавил м-р Листер, чрезвычайно обрадованный произведенным эффектом, — в общем я имею четыреста фунтов с лишним.

Повар ахнул и с осторожной решимостью отобрал у Листера капусту, считая, что столь состоятельный человек не должен заниматься такой недостойной работой.

— Как хорошо, — медленно проговорил он, — как хорошо! Вы сможете жить на эти деньги, когда состаритесь.

М-р Листер горестно покачал головой, глаза его покрылись влагой.

— Не придется мне дожить до этого времени, — с грустью сказал он, — но не говори им (он мотнул головой по направлению фордека[7]) об этом.

— Нет, нет, — пообещал повар.

— Я никогда не принадлежал к числу людей, которые любят говорить о себе, — тихим голосом продолжал мистер Листер, — ни к кому не чувствовал я еще достаточной симпатии для этого. Да-с, голубчик, — я просто коплю для кой-кого.

— А на что же вы в таком случае будете жить, когда не сможете работать? — спросил тот.

М-р Листер осторожно потянул повара за рукав и с кротостью сказал, понизив голос, как того требовала торжественность момента — У меня совсем не будет старости.

— Не будете жить! — повторил повар, с беспокойством поглядывая на лежавший около него нож, — откуда вы знаете?

— Я был в больнице, в Лондоне, — сказал м-р Листер, — даже в двух или трех, а на докторов потратил в общем столько, что и вспомнить неприятно. Все они удивляются, что я еще жив. Я так полон всяких болезней, что, по их словам, проживу не более двух-трех лет и даже могу в любой момент умереть.

— Так ведь у вас же есть деньги, — сказал повар, — отчего бы вам не бросить работу и не провести на суше закат вашей жизни? Чего ради копить деньги для родственников?

— У меня нет родственников, — возразил м-р Листер, — я одинок и предполагаю завещать свои деньги какому-нибудь симпатичному молодому человеку. Надеюсь, что они принесут ему пользу.

В голове повара пронеслись мысли столь ослепительные, что капуста, выпав из его рук в таз, обдала обоих мелкими, освежающими брызгами.

— Вы, наверное, принимаете лекарство? — спросил он наконец.

— Немножко рому, — слабым голосом ответил м-р Листер, — доктора говорят, что только этим я и поддерживаю себя. Правда, наши ребята (он опять кивнул головой по направлению фордека) обвиняют меня в том, что я принимаю его слишком много.

— Зачем обращать на них внимание? — воскликнул тот возмущенно.

— Это, пожалуй, глупо, — согласился м-р Листер, — но мне неприятно, когда мои поступки истолковываются в дурную сторону. Я стараюсь не хныкать о своих неприятностях. Сам не понимаю что побудило меня так разболтаться с тобой. Кстати, я на днях слышал, что ты ухаживаешь за какой-то барышней.

— Есть грех, — пробормотал кок, склонившись над огнем.

— И прекрасно, братец, — с жаром проговорил старик, — лучше, не свихнешься и в кабак не пойдешь;— хотя, по правде говоря, если не злоупотреблять кабаком, то это тоже вещь не плохая. Желаю тебе счастья.

Кок поблагодарил его. Ему очень хотелось знать, что за бумажку крутит в руках м-р Листер.

— Эту штучку я на днях написал, — объяснил старик, поймав взгляд повара, — я бы показал тебе ее, если б ты обещал мне не рассказывать о ней никому и не благодарить меня.

Заинтригованный кок дал обещание, и так как старик, видимо, приписывал этому большое значение, то еще и подтвердил все это присягой собственного изготовления и притом чрезвычайной силы и торжественности.

— Ну-с, а теперь — вот!

Кок взял бумажку и принялся было читать ее, но буквы вдруг запрыгали перед его глазами. Он протер глаза и начал с начала, помедленней. Черным по белому (не считая отпечатков пальцев неопределенного цвета), после краткого упоминания о зрелом уме и твердой памяти, на бумажке было написано, что м-р Листер оставляет все свое состояние коку. Завещание было надлежащим образом засвидетельствовано и датировано. Голос кока дрожал от растроганности и волнения.

— Не знаю, чем заслужил я это, — проговорил он, — протягивая м-ру Листеру бумагу.

М-р Листер жестом руки отклонил ее.

— Держи ее при себе, — сказал он просто, — раз завещание будет у тебя, то ты будешь за него спокоен.

С этой минуты между ними возникла дружба, весьма удивившая всю команду. Кок относился к старику, как сын к отцу; благожелательность же м-ра Листера была достойна удивления. Замечено было, что он отказался от своей дурной привычки и теперь уже не околачивался возле кабаков, а заходил внутрь и пил за здоровье кока.

В течение первых шести месяцев кок, несмотря на скромные средства, не возражал против состоявшегося между ними негласного соглашения относительно порядка уплаты за выпивку м-ра Листера, но постепенно и он стал разбираться в духовном облике м-ра Листера. Облик этот был далек от идеала и полон хитрости. Когда кок узнал, что любое завещание легко может потерять силу, для чего достаточно на следующий день сделать другое, то он стал похож на сумасшедшего. Мистер Листер, оказывается, во время пребывания на суше, пользовался бесплатной квартирой и харчами у своей замужней племянницы. Кок сидел часами, стараясь придумать, как бы ему заполучить капитал, вложенный в предприятие, которое, по-видимому, не приближалось к ликвидации.

— Опять у меня шалит сердце, — проговорил старик однажды вечером в Сиколе, сидя с ним вдвоем на фордеке.

— Вы слишком много двигаетесь, — ответил кок, — вы бы пошли к себе и отдохнули.

М-р Листер, который не ожидал такого совета, заерзал на стуле.

— Мне, пожалуй, лучше бы пройтись и подышать свежим воздухом, — многозначительно начал он, — дойду-ка я до "Вороного Коня" и назад. Недолго уж буду я с тобой, мой мальчик.

— Да, я знаю, — сказал кок, — это-то меня и волнует.

— Не волнуйся за меня, — проговорил тот, положив ему руку на плечо, — я этого не стою. Не огорчайся, сынок.

— Есть у меня на душе одна вещь, Джем, — сказал кок, пристально глядя в одну точку.

— Какая такая вещь? — спросил мистер Листер.

— Вы помните, как рассказывали мне о своих болях? — начал кок, не глядя на него.

Джем со стоном схватился за бок.

— И что смерть была бы облегчением, продолжал тот, — но что у вас не хватает мужества покончить с собой?

— Ну? — промычал м-р Листер.

— Это долго мучило меня, — продолжал кок с некоторой торжественностью, — я часто говорил себе: "Бедный Джем! Зачем ему страдать, если ему хочется умереть? Как это несправедливо!"

— Это, действительно, несправедливо, — согласился м-р Листер, — но что же из этого?

Тот не ответил, но, впервые подняв глаза, посмотрел на него с озабоченным выражением лица.

— Что же из этого? — многозначительно повторил м-р Листер.

— Ведь вы говорили, что хотите умереть, правда? — спросил кок, — ну, а если… если…

— Если… что?! — резко переспросил старик, — почему не говоришь ты прямо, раз начал?

— Если бы, — сказал кок, — если бы кто-нибудь, кто любил бы вас, Джем, — понимаете? — любил бы вас, — слышал бы, что вы много раз повторяете это, и видел бы, как вы страдаете и стонете, — и не мог бы ничем облегчить ваши страдания — если не считать нескольких шиллингов на лекарства и нескольких стаканов рома, — если б такой человек имел приятеля аптекаря…

— Ну и что же, — прервал его тот, бледнея.

— …Приятеля, который бы знал разные яды, — продолжал кок, — такие яды, которые можно незаметно принимать в пище; как, по-вашему, было ли бы грешно, если б такой близкий друг положил вам в пищу яд, чтобы кончились ваши страдания?

— Грешно?! — взревел мистер Листер со стеклянными глазами, — грешно! Вот что, повар…

— Ничего такого, что доставило бы ему боль, — сказал кок, — Ответьте на мой вопрос. Страдали ли вы последнее время, Джем?

— Неужели ты хочешь сказать, что…

— Ничего я не хочу сказать, — ответил повар. — Ответьте мне на вопрос: были ли у вас последнее время боли?

— Ты клал яд в мои харчи? — дрожащим голосом спросил м-р Листер.

— Ну, а если бы так? — проговорил кок с упреком в голосе, — неужели вы хотите сказать, что были бы недовольны?

— Недоволен?! — убежденным тоном воскликнул м-р Листер, — недоволен? Да я бы добился, чтобы тебя повесили!

— Но вы же сами говорили, что хотите умереть, — удивился кок.

М-р Листер разразился необычайно внушительной руганью.

— Тебя бы повесили, — повторял он угрожающе.

— Меня? — невинно спросил повар, — да за что же?

— За то, что ты отравлял меня, — продолжал обезумевший м-р Листер. — Неужели ты надеешься обмануть меня своими обиняками? Ты думаешь, я тебя насквозь не вижу?!

Тот сидел с таинственной улыбкой сфинкса на устах.

— Докажите, — пригрозил он. — Ну, а если бы кто-нибудь давал вам яд, то хотели бы вы принять какое-нибудь противоядие?

— Я бы охотно выпил целый штоф противоядия, — лихорадочно воскликнул м-р Листер.

Кок сидел в глубокой задумчивости, старик с волнением наблюдал за ним.

— Жаль, что вы так непостоянны, Джем, — сказал он наконец, — но это, конечно, ваше дело. Однако, лекарство это очень дорогое.

— Сколько? — спросил тот.

— Они продают не больше, чем на два шиллинга в один прием, — ответил кок, стараясь говорить небрежным тоном, — но если б вы дали мне деньги, то я сейчас сбегал бы к аптекарю и купил бы первую порцию.

На лице м-ра Листера ясно отражались следы борьбы противоположных чувств, которые тщетно старался расшифровать кок. Наконец он медленно вытащил из брючного кармана деньги и передал их коку.

— Я сейчас же пойду, — с жаром проговорил последний, — и никогда больше не буду верить слову человека, Джем.

Он весело взбежал на палубу; спустившись на берег, он "на счастье" плюнул на обе монеты и спустил их в карман. А внизу, в баке, сидел м-р Листер, подперев лицо руками, полный бешенства и страха.

Кок не особенно стремился к обществу, поэтому он пропустил два кабака, в которых находились остальные члены команды, и выпил на радостях, забежав на обратном пути, после того, как купил детский порошок, с которого снял этикетку. По гулу голосов, доносившихся с фордека, он понял, что экипаж уже вернулся.

При приближении кока говор сразу прекратился, три пары глаз в угрюмом молчании уставились на него.

— В чем дело? — спросил он.

— Что ты сделал с бедным стариком Джемом? — строго спросил Хеншоу.

— Ничего, — кратко ответил кок.

— Ты его не отравил? — спросил Хеншоу.

— Конечно, нет! — воскликнул тот.

— По его словам, ты сам сознался ему в этом, — сказал Хеншоу, — он говорит, что дал тебе два шиллинга на лекарство. Ну, а теперь уж все равно поздно.

— Что?! — пробормотал кок.

Он с волнением окинул взглядом людей. Все были мрачны, и молчание их становилось тягостным.

— Где он? — спросил кок.

Хеншоу обменялся взглядом с остальными.

— Он сошел с ума, — медленно проговорил он.

— Сошел с ума? — повторил кок с ужасом и, заметив отвращение товарищей, отрывочно рассказал им, каким образом оказался он жертвой Листера.

— Ну, как бы там ни было, — сказал Хеншоу, когда он кончил, — теперь ты доигрался. Он совсем рехнулся.

— Да где же он? — спросил кок.

— Там, куда тебе не войти, — медленно проговорил тот.

— На том свете? — робко спросил несчастный.

— Нет, в капитанской каюте, — пояснил Ли.

— Га! И туда-то мне, по вашему мнению, не войти? — воскликнул кок, поднимаясь, — я его живо оттуда вытащу.

— Оставь его лучше в покое, — сказал Хеншоу, — он так буянит, что мы ничего не можем с ним поделать, — поет, хохочет и плачет, — я был уверен, что он отравлен.

— Клянусь, что я ему ничего не сделал, — сказал повар.

— Ну, во всяком случае он из за тебя сошел с ума, — возразил Хеншоу, — а когда вернется капитан и увидит его в своей постели, то будет скандал.

— Так помогите мне сделать так, чтобы он не увидел его там, — сказал кок.

— Я не хочу впутываться в это дело, — ответил Хеншоу, покачав головой.

— И не думай даже, Билль! — посоветовали остальные.

— Прямо не знаю, что скажет капитан, — сказал Хеншоу, — но во всяком случае это будет сказано тебе, а не нам.

— Я пойду и вытащу его, будь он хоть трижды сумасшедшим, — об'явил кок, сжав губы.

— Тебе придется нести его, — сказал Хеншоу. — Я тебе, кок не желаю зла, так что, пожалуй, посоветую убрать его, пока не вернулся капитан или штурман. Если б я был на твоем месте, я знал бы, что нужно сделать.

— А что именно? — спросил кок, еле переводя дыхание от волнения.

— Я бы натянул ему на голову мешок, — внушительным тоном посоветовал Хеншоу, — иначе он будет кричать, как черт, когда ты к нему притронешься, и поднимет всех на берегу. Кроме того, благодаря мешку у него руки будут связаны.

Кок горячо поблагодарил его и, схватив мешок, бросился на палубу.

Это послужило сигналом м-ру Хеншоу и его друзьям для столь спешных приготовлений ко сну, что они почти носили характер паники.

Кок, бегло взглянув на берег, беззвучно спустился вниз с мешком в руках, нащупывая в темноте дорогу к каюте капитана.

Звук глубокого и ровного дыхания успокоил его. С излишней торопливостью раскрыл он мешок и приподнял голову спящего.

— Э! Что-о-о? — пробормотал сонный голос.

В тот же миг кок набросил на него мешок

и, схватив свою жертву за середину, попытался стащить ее с койки, не взирая на ее полузаглушенные крики. В эти критические минуты кок имел все основания предполагать, что он поймал сороконожку.

— Смирно! — крикнул он запыхавшись, — я не сделаю тебе больно.

Ему наконец удалось стащить свою ношу с койки и дотащить ее до трапа. Здесь ему пришлось остановиться, так как ноги, зацепившись за обе стенки узкого прохода, упрямо отказывались двигаться, а из верхнего конца раздалось злобное мычанье. Четыре раза удавалось измученному коку, взвалив ношу на плечо, протащить ее немного вверх по трапу, и все четыре раза его поклажа, извиваясь, сползала вниз. Потеряв голову от страха и бешенства, кок сделал было пятую попытку, как вдруг сверху раздался удивленный возглас штурмана, гневно требующего объяснения.

— Какого дьявола ты тут делаешь? — воскликнул штурман.

— Все в порядке, сэр, — ответил запыхавшийся кок, — старый Джем хватил лишнего и полез на корму, а я тащу его опять на бак.

— Джем?! — удивился штурман, — да вот же он сидит на решетке. Мы с ним вместе шли с берега.

— Сидит?! — с ужасом переспросил кок, — сидит… о боже!..

Он стоял, прижав к стене свою извивающуюся жертву, и с отчаянием смотрел на штурмана.

— Боюсь, что я ошибся, — проговорил он дрожащим голосом.

Штурман зажег спичку и посмотрел вниз.

— Сними-ка этот мешок, — строго приказал он.

Кок поставил свою жертву на ноги и дрожа взбежал по трапу вверх, к тому месту, где стоял шкипер. Последний зажег новую спичку; оба они стояли и с затаенным дыханием следили за извивающимся, странным существом внизу, которое постепенно высвобождалось из-под мешка. При четвертой спичке оно освободилось совершенно, и перед ними предстало побагровевшее лицо капитана "Сусанны".

Меньше секунды смотрел на него кок, потерявший от ужаса дар слова, и потом с безнадежным стоном, спрыгнул на берег и помчался со всех ног бежать от преследовавшей его взбешенной жертвы.

Так как кока не оказалось на лицо к моменту отчаливания, то капитан, не желая разлучать таких нежных друзей, по настойчивой просьбе взволнованной команды, отправил мистера Листера на поиски его.

— Хитрость, — начал ночной сторож, бесстрастно покуривая свою трубку, — хитрость есть дарование, из которого не всегда можно извлечь пользу. Приходилось мне на моем веку не раз встречаться с хитрыми людьми; могу, однако, без преувеличения сказать, что ни одному из них не принесла счастья встреча со мной.

Он медленно встал с ящика, на котором сидел, забил каблуком мешавший ему конец ржавого гвоздя и, вновь усевшись на свое место, заметил, что гвоздь казался ему занозой, и поэтому он не обращал на него особого внимания.

— Не одного хитреца удалось мне в свое время поразить, — медленно продолжал он. — Когда мне случается встречаться с хитрецом, то первым долгом я стараюсь казаться глупее, чем это есть на самом деле.

Он остановился и пристально уставился на что-то глазами.

— Глупее, чем я выгляжу, — проговорил он и вновь остановился.

— Глупее, чем я кажусь, — продолжал он, обдумывая каждое слово. — Обычно я этим хитрецам не мешаю хитрить до той точки, когда, бывало, увижу, что с меня довольно, и тогда разом набрасываюсь на них и сбиваю их с панталыку. Ни одному из них не удалось одурачить меня, кроме моей жены, и то только до нашей женитьбы. А уж две ночи спустя она, обыскивая карманы моих брюк, налетела на крючок для рыбной ловли, и после этого случая я мог бы спокойно держать там золотые горы, — если б они у меня были. Правда, то, что люди называют "медовым месяцем", было у нас несколько омрачено, но в дальнейшей супружеской жизни это оказалось полезным для меня.

Хуже всего влетает тому человеку, который вдруг, без привычки, берется хитрить. Никогда не приходилось мне видеть, чтобы это кончалось благополучно. Могу рассказать вам один случай, который подтвердит истинность моих слов.

С тех пор прошло уже несколько лет. Случилось это с одним моим товарищем-моряком, Чарли Тэггом. Очень солидный парень был. Чересчур солидный на вкус наших ребят. Это-то и сблизило нас.

Он за несколько лет уже начал копить деньги для женитьбы. Пытались мы отговорить его, но безуспешно. Почти каждый пенни своего заработка он откладывал и отдавал своей невесте на хранение, так что к тому времени, о котором я рассказываю, у нее было семьдесят два фунта стерлингов[8] его денег и семнадцать фунтов шесть шиллингов своих.

И тогда случилась история, которая на моих глазах не раз уже приключалась с моряками. В Сиднее его закрутила другая девчонка, — он стал с ней гулять и не успел опомниться, как сделал и ей предложение.

То обстоятельство, что расстояние от Сиднея до Лондона очень велико, было ему на пользу; он был обеспокоен лишь одним, удастся ли ему выманить у лондонской невесты Эммы Кук семьдесят два фунта, необходимые для женитьбы на другой.

Весь наш обратный путь в Англию промучился он этой мыслью, так что к тому времени, когда мы вошли в устье Темзы, голова его положительно шла кругом.

Эмма Кук держала деньги в банке, чтобы завести торговлю после того, когда они с Чарли поженятся.

Как только корабль стал на якорь, Чарли отправился в Поплар, где она жила. Пошел пешком, чтобы иметь время для обдумывания, но так как он по дороге наскочил на двух вспыльчивых старых джентльменов и чуть не попал под кэб с белой лошадью и рыжим возницей, — то ему и не удалось ничего хорошего придумать.

Когда он вошел к Кукам, сидевшая за чайным столом, семья так обрадовалась ему, что Чарли стало еще более неловко. Миссис Кук, которая уже почти кончила чай, дала ему свою собственную чашку, и сказала, что видела его во сне в позапрошлую ночь, а м-р Кук нашел Чарли настолько похорошевшим, что не узнал бы его при случайной встрече.

— Я прошел бы мимо него на улице, — уверял м-р Кук, — никогда не видал я подобной перемены!

— Это будет красивая пара, — сказала его жена сидевшему возле Эммы молодому человеку, имя которого было Джордж Смит.

Чарли Тэгг набил себе полный рот хлебом с маслом, не зная, с чего начать речь. Чтобы соблюсти видимость приличия, он под столом пожал руку Эммы, не переставая ни на одну минуту думать о той девушке, которая ждала его за много тысяч миль от Англии.

— Ты приехал как раз в удачный момент, — сказал старик Кук, — если б ты и постарался, то не мог бы выбрать лучшего дня.

— Чей-нибудь день рождения? — спросил Чарли, через силу улыбаясь.

Старик покачал головой.

— Мое рожденье, правда, как раз в будущую среду, — сказал он, — спасибо тебе, что не забыл. Нет, ты приехал во-время, чтобы приобрести самую выгодную свечную и мелочную торговлю, какая только может попасться человеку. Если б ты не вернулся, мы бы кончили без тебя.

— Восемьдесят фунтов стерлингов, — сказала миссис Кук, улыбаясь Чарли, — со сбережениями, которые находятся у Эммы, и с твоим жалованьем за эту последнюю поездку у тебя хватит за глаза. Надо тебе после чая пройтись туда и посмотреть самому.

— Это небольшая лавка; отсюда до нее меньше полумили расстояния, — продолжал старик Кук, — если заняться ею толково, как это сделает Эмма, то она даст недурной доходец. Как я жалею, что мне в молодости не подвернулся подобный случай!

Он сидел и качал головой, сокрушаясь над тем, чего лишился, — а Чарли Тэгг смотрел на него вытаращенными глазами, не зная, что сказать.

— По-моему, Чарли следует после свадьбы сделать еще несколько поездок, пока Эмма наладит дело, — посоветовала миссис Кук, — чтобы она не скучала, с ней могут жить маленькие Билль и Сарра-Анна; они и помогут ей.

— Мы позаботимся о том, чтобы она не скучала, — сказал Джордж Смит, обращаясь к Чарли.

Чарли Тэгг кашлянул и заявил, что дело это нужно хорошенько обдумать; если поторопиться, то будешь потом всю жизнь жалеть. Люди сведующие дали ему понять, что свечно-мелочная торговля теперь сильно упала, а некоторые самые толковые из его знакомых считают, что прежде чем поправиться, дело это упадет еще ниже. Когда Чарли кончил, остальные смотрели на него с таким видом, точно не верили своим ушам.

— Ты пойди и посмотри сам, — посоветовал ему старик Кук, — и если ты тогда не запоешь на другой лад, то… можешь назвать меня старым греховодником.

У Чарли Тэгга было сильное желание обозвать его многими гораздо более крепкими словцами, но он молча взял свою шляпу; миссис Кук и Эмма надели свои, и они все вместе отправились.

— Не нахожу ничего особенного в этой лавке за восемьдесят фунтов, — заявил Чарли, начиная свои хитрости, когда они подошли к большому магазину с зеркальными стеклами и двумя витринами.

— Что?! — воскликнул старик Кук, вытаращив на него глаза, — да разве наша лавка?! Эту не купишь и за восемьсот!

— Но мне она вовсе не нравится, — сказал Чарли, — а если та еще хуже, то я не хочу и смотреть на нее, — право, не хочу!

— Ты, часом… не выпивши? — озабоченным тоном спросил старик Кук.

— Конечно, нет! — возразил Чарли.

Он с удовольствием наблюдал их взволнованные лица; а когда они подошли к лавке, разразился таким хохотом, что у старика Кука, по его собственным словам, застыл мозг в костях. Он стоял и беспомощно смотрел на жену и дочь.

— Вот лавка; это очень выгодное дело за такую цену, — проговорил он наконец.

— Надеюсь, вы сами-то не выпивши? — спросил Чарли.

— А чего тебе, собственно, надо? — вспылила миссис Кук.

— Войди в лавку и посмотри ее, — сказала Эмми и взяла его за руку.

— Ни за что, — проговорил Чарли и отошел, — да мне ее и даром не надо…

Он стоял на тротуаре, и, несмотря на все их усилия, не хотел двинуться с места. Улица была, по его мнению, плохая, лавка мала, и что-то было в ней неприятное. Домой они шли, как в похоронном шествии; Эмме всю дорогу приходилось сдерживать мать.

— Право, не знаю, чего Чарли хочет, — сказала миссис Кук, как только они вошли в дом, снимая шляпу и бросая ее как раз на тот стул, на который приготовился сесть Чарли.

— Как неудобно получилось, — проговорил старик Кук, почесывая затылок. — Видишь ли, Чарли, мы дали им понять, что купим лавку…

— Дело все равно, что решенное, — вставила миссис Кук, дрожа от гнева.

— Дело не может считаться решенным, пока не внесены деньги, — успокоил их Чарли, — так что вы можете не волноваться.

— Эмма уже взяла деньги из банка, — возбужденно продолжал старик Кук.

Чарли похолодел.

— Лучше мне взять их на хранение, — проговорил он дрожащим тоном. — Вас могут обокрасть.

— И тебя точно также, — сказала миссис Кук, — но не беспокойся, деньги лежат в надежном месте.

— Моряков всегда обворовывают, — вставил Джордж Смит, который помогал маленькому Биллю решать задачи, пока другие ходили смотреть лавку, — среди обокраденных людей моряков больше, чем всех прочих вместе взятых.

— Ну, Чарли-то не обворуют, ворам не удастся, об этом позабочусь я, — объявила миссис Кук, крепко сжав губы.

Чарли хотел изобразить смех, но у него получился такой странный звук, что маленький Билль посадил большую кляксу в тетрадку, а старик Кук, который в это время зажигал трубку, обжег свои пальцы, так как смотрел не туда, куда следовало.

— Видите ли, — сказал Чарли, — если бы меня обворовали (что очень мало вероятно), то я потерял бы лишь свои собственные деньги, а если обворуют вас, то вы всю жизнь будете винить себя за чужие.

— Ну, это бы я еще кое-как пережила, — заметила миссис Кук, презрительно фыркая, — уж как-нибудь бы постаралась утешиться!..

Чарли опять рассмеялся, но на сей раз старик Кук, который только что зажег вторую спичку, задул ее и подождал, пока Чарли кончит.

— По правде говоря, — начал Чарли, обводя всех взглядом, — я имею возможность поместить мои деньги гораздо выгодней. Не успеете вы оглянуться, как удвоится мой капитал.

— Ну, уж я-то наверное успею, — перебила миссис Кук со смехом, который звучал еще неприятней, чем у Чарли.

— Такой случай встречается только раз в жизни, — продолжал Чарли, стараясь сдержаться, — не могу сказать вам, в чем именно дело, так как я связан тайной, но когда я расскажу вам, то вы удивитесь.

— Долго же не придется мне удивляться, — скачала миссис Кук, — мой совет тебе, Чарли, бери свечную лавку— и дело с концом.

Чарли сидел и спорил с ними целый вечер. Мысль, что эти люди преспокойно отказываются вернуть ему его собственные деньги, выводила его из себя. С трудом заставил он себя поцеловать Эмму на прощание. Но удержаться от того, чтобы не хлопнуть входной дверью, он был не в силах, даже если б ему за это заплатили. Единственным его утешением была фотографическая карточка девушки из Сиднея. Он вынимал ее и любовался ею под каждым уличным фонарем.

На следующий вечер Чарли опять пришел к Кукам и сделал новую попытку получить свои деньги, но напрасно; ему удалось только взбесить миссис Кук до такой степени, что ей пришлось подняться к себе в спальню, не дослушав его до конца. Говорить со стариком Куком и Эммой не имело смысла, так как они все равно не смели ничего предпринять без нее; кричать же вверх, стоя у лестницы, было бесполезно, ибо миссис Кук не отвечала. Три вечера подряд уходила она спать до восьми часов, боясь выпалить Чарли что-нибудь такое, о чем бы ей пришлось впоследствии пожалеть; три вечера подряд старался Чарли проявить себя с самой несимпатичной стороны, так что в конце концов Эмма объявила ему, что чем раньше он отправится в плавание, тем ей это приятней будет. Единственный человек, который проводил это время не без удовольствия, был Джордж Смит. Он приносил с собой газеты и вычитывал вслух сообщения о том, как умеют люди выманивать деньги у дураков.

На четвертый вечер Чарли бросил свою игру и был так любезен, что миссис Кук не только не ушла к себе, а приготовила ему на ужин кролика по-галльски и заставила его выпить два стакана пива вместо одного, в то время как старик Кук в пику, со злости выпил три стакана воды один за другим.

Когда она завела опять разговор о мелочной лавке, Чарли сказал, что он подумает, и, когда он уходил, миссис Кук назвала его "мой милый морячок" и пожелала приятных снов.

Но Чарли было не до приятных снов; он просидел пол-ночи в постели, обдумывая новый план действия. Когда он наконец уснул, ему приснилось, что он арендовал в Австралии ферму и объезжает свои владения верхом на лошади, в то время как девушка из Сиднея наблюдает за их работниками.

На утро он разыскал одного своего товарища матроса, по имени Джек Бэйтс. Джек был одним из тех ребят, о которых говорят, что они сами себе враги, т. е. добрый, щедрый парень, каких мало. Все его любили, а судовая кошка прямо таки обожала. Он готов был продать последнюю рубаху, чтобы услужить приятелю; три раза на одной неделе расцарапали ему физиономию за то, что он пытался защитить жен от кулаков их мужей.

Чарли Тэгг обратился к нему потому, что это был единственный человек, которому он доверял. Целые полчаса рассказывал он Джеку

Бэйтсу о своих неприятностях; наконец, в виде особого одолжения, он даже показал ему фотографию девушки из Сиднея, добавив, что счастье всей его будущей жизни зависит от него, Джека.

— Я сбегаю туда сегодня ночью и украду эти семьдесят два фунта, — предложил Джек, деньги твои, и ты имеешь на них полное право.

Чарли покачал головой.

— Не годится, — ответил он, да и кроме того я ведь не знаю, где они держат деньги. Нет, у меня есть план получше. Пойдем-ка в трактир "Отдых Солдата", там мы сможем переговорить обо всем без помехи.

Прежде, чем изложить Джеку свой план, Чарли угостил его тремя или четырьмя полупинтами пива; Джек пришел в такой восторг от проекта, что готов был сию же минуту взяться за дело, но Чарли уговорил его подождать.

— Смотри же, не вздумай из дружбы ко мне щадить меня, — сказал Чарли, — чем чернее ты меня изобразишь, тем приятней будет мне.

— Доверься мне, братец, — успокоил его Джек Бэйтс, — я не я буду, если не достану тебе этих семидесяти двух фунтов. Похитить свои собственные деньги— да ведь это же справедливое дело!

Остаток дня они провели вместе, а когда наступил вечер, Чарли отправился к Кукам. Эмма предполагала, что они пойдут вместе в театр, но Чарли объявил, что чувствует себя скверно. Он сидел так тихо, с таким несчастным видом, что встревожил их всех.

— У тебя, верно, на душе какая-нибудь неприятность, или, может быть, болят зубы? — спросила миссис Кук.

— Не болят у меня зубы, — пробурчал Чарли.

Он сидел с мрачным видом, угрюмо уставившись в пол, и несмотря на все усилия, ни миссис Кук, ни Эмма, не могли добиться, что с ним? Он говорил только, что не желает никого обременять своими неприятностями; его девиз— "пусть каждый сам справляется со своим горем".

Он не вспылил даже тогда, когда Джордж Смит предложил Эмме пойти с нею в театр вместо Чарли, и если б в это дело не вмешалась миссис Кук, то Джорджу не пришлось бы раскаяться в своих словах.

— Театры не для меня, — простонал Чарли, — кажется, скорей я попаду в тюрьму, чем в театр.

Миссис Кук и Эмма взвизгнули в один голос, а Сарра-Анна проделала свою первую истерику, и притом очень хорошо, принимая во внимание, что ей только что исполнилась пятнадцать лет.

— В тюрьму!.. — воскликнул старик Кук, как только удалось им успокоить Сару-Анну лоханью холодной водой, которую догадался принести маленький Билль, — в тюрьму! А за что, собственно?

— Вы бы не поверили, если б я вам сказал, — ответил Чарли, поднимаясь, — и кроме того, я не хочу, чтобы вы обо мне думали хуже, чем это есть на самом деле.

Он скорбно покачал головой и исчез раньше, чем они успели его остановить. Старик Кук кричал ему что-то вдогонку, но безуспешно, остальные бросились в чулан за водой, на сей раз для Эммы.

На следующее утро миссис Кук отправилась к Чарли, но не застала его дома. Они решили, что с ним случилось неладное, но вечером он по обыкновению явился к ним. Вид у него был еще более несчастный, чем в предыдущие дни.

— Я заходила к тебе сегодня утром, но тебя не было дома, — сказала миссис Кук.

— Я почти никогда не бываю дома, — ответил Чарли, — мне нельзя— опасно.

— Почему? — спросила миссис Кук, ерзая от волнения на стуле.

— Если б я вам сказал правду, то вы потеряли бы свое, хорошее мнение обо мне.

— Ну, не так-то много его уж и осталось, — заметила миссис Кук, вспылив.

Чарли ничего не ответил, и когда, наконец, заговорил, то обратился не к ней, а к старику, и притом с таким подавленным видом, что у всех присутствующих сжалось сердце. Он почти не обращал внимания на Эмму; когда же миссис Кук заговорила опять о мелочной лавке, то он заявил, что лавка эта достанется не ему, а более счастливому человеку.

К тому времени, когда они сели ужинать, у них было такое же угнетенное настроение, как и у самого Чарли.

Из его намеков они поняли, что полиция ищет его, а миссис Кук в третий и последний раз (но на самом деле, это был скорее сто третий) спросила его, какое именно преступление совершил он, как вдруг у входной двери неожиданно раздался такой резкий стук, что старик Кук и маленький Билль одновременно порезали себе рты.

— Есть тут кто по имени Эмма Кук? — спросил мужской голос открывавшего дверь Билля.

— Она вон там, — ответил мальчик.

Вслед за ним в комнату вошел Джек Бэйтс,

но, увидя Чарли Тэгга, отскочил назад.

— Га, ты здесь, а?! — воскликнул он, мрачнее тучи глядя на Чарли.

— В чем дело? — резко спросила миссис Кук.

— Не надеялся я иметь счастье встретиться с тобой, голубчик мой, — сказал Джек, не спуская глаз с Чарли и продолжая строить физиономии, — а кто из вас будет Эмма Кук?

— Меня зовут мисс Кук, — резким тоном проговорила Эмма, — а что вам нужно?

— Отлично, — сказал Джек Бэйтс, глядя в упор на Чарли, — может быть, вы сделаете мне любезность и повторите вашу ложь в присутствии этой барышни?

— Это не ложь, а правда, — сказал Чарли, опустив глаза в свою тарелку.

— Если кто-нибудь сию же минуту не объяснят мне в чем дело, то я не отвечаю за себя, — воскликнула миссис Кук, поднимаясь.

— Этот человек, — сказал Джек Бэйтс, указывая на Чарли, должен мне семьдесят пять фунтов стерлингов и не платит. Когда я требую у него деньги, он заявляет, что они находятся у одной особы, за которой он ухаживает, и что получить их от нее он не может.

— Деньги у нее, — проговорил Чарли, не поднимая глаз.

— За что, собственно, ты ему должен?

— Я одолжил Чарли эти деньги — ответил Джек.

— Одолжил?! Для чего? Чего ради? — воскликнула миссис Кук.

— Да просто потому, что я дурак, — сказал Джек Бэйтс, — мягкосердечный дурак. Как бы то ни было, мне надоело, я устал требовать свои деньги, и если он не вернет мне их сегодня, то я обращусь в полицию.

Он опустился на стул, с решительным видом натянув шляпу на один бок; остальные же сидели и молча смотрели на него, точно не знали, что сказать.

— Так вот в чем заключается твоя "блестящая" возможность выгодного помещения капитала, а? — проговорила миссис Кук, обращаясь к Чарли, — так вот зачем тебе нужны были деньги?! А для чего, собственно, занимал ты такую уйму денег?

— На расходы, — обиженным тоном процедил Чарли.

— На расходы! — воскликнула миссис Кук, — на какие такие расходы?!

— Вино и карты, главным образом, — вставил Джек Бэйтс, вспомнив, что Чарли просил его не жалеть мрачных красок для описания его характера.

Все сидели молча; стояла такая тишина, что, казалось, можно было услышать падение булавки.

— Чарли соблазнили, — сказала наконец миссис Кук, пристально глядя на Джека Бэйтса, — вы, верно, для того только и дали ему деньги, чтобы потом выиграть их обратно в карты, не так ли, а?

— И напоили его перед этим хорошенько, — вставил старик Кук, — знаю я вашего брата. Если Чарли послушается меня, то не заплатит вам ни одного медяка. Если б я был на его месте, то не побоялся бы ваших угроз; делайте какие хотите пакости; у вас низкая, скверная, отвратительная физиономия!..

— Одна из самых скверных физиономий, какие я только видела на своем веку, — добавила миссис Кук, — точно вырезанная из "Полицейского Вестника".

— Как мог ты довериться человеку с таким лицом, Чарли? — спросил его м-р Кук, — отойди от него, Билль!.. Мне неприятно видеть этого человека в своем доме.

Джек Бэйтс почувствовал себя несколько неприятно. Вся семья вытаращила на него глаза с таким видом, точно готова была проглотить его. Между тем Джек Бэйтс вовсе не привык к подобному обращению; кстати сказать, и лицо-то у него было очень симпатичное.

— А ну-ка, выйдите вон, — сказал старик Кук, указывая на дверь, — идите и делайте какие хотите пакости. Здесь вы денег не получите.

— Подождите! — крикнула Эмма; и не успели они остановить ее, как она уже была наверху. Миссис Кук устремилась за ней. Из спальной вниз доносились гневные слова… Через несколько минут Эмма спустилась; голова ее была гордо поднята; она смотрела на Джека Бэйтса, точно он был ком грязи.

— Откуда я знаю, действительно ли вам должен Чарли? — спросила она.

Джек Бэйтс покраснел и, порывшись в карманах, достал оттуда с десяток грязных расписок, которые надавал ему Чарли вместо векселей. Прочитав их, Эмма бросила на стол какую-то маленькую пачку.

— Вот ваши деньги, — воскликнула она, — возьмите их и идите.

Миссис Кук и отец Эммы попытались было протестовать, но безуспешно.

— Здесь семьдесят два фунта, — сказала Эмма, сильно побледнев, — и вот кольцо, которое поможет дополнить остальное.

Она сняла кольцо, которое подарил ей Чарли и бросила на стол. — Я покончила с ним навсегда, — добавила она, взглянув на мать.

Джек Бэйтс взял деньги и кольцо; он стоял и не сводил глаз с Эммы, не зная, что сказать. Он всегда был неравнодушен к женскому полу, и ему было очень тяжело переносить всю эту сцену ради Чарли Тэгга.

— Я, ведь, требовал только свое, — пробормотал он наконец, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, теперь вам заплатили, — сказала миссис Кук, — и вы можете идти.

— Вы отравляете воздух моей столовой, — сказал старик Кук, приоткрывая чуть — чуть окно.

— Может быть, я не такой уж плохой, как вы думаете, — проговорил Джек Бэйтс, продолжая смотреть на Эмму. Сказав это, он подошел к Чарли и бросил ему деньги на стол. — Возьми их и не занимай больше никогда! Дарю тебе их. Может быть, сердце у меня не такое подлое, как лицо, — добавил он, обращаясь к миссис Кук.

Они так удивились сначала, что лишились дара слова, но старик Кук просиял и сейчас же закрыл окно. А Чарли Тэгг сидел, вне себя от бешенства, с таким видом, точно готов был без соли съесть Бэйтса, как говорится.

— Я… я не могу взять их, — проговорил он наконец, запинаясь.

— Не можешь? А почему? — спросил старик Кук, вытаращив глаза, — этот джентльмен дарит тебе их.

— По своей доброй воле, — сказала миссис Кук, сладко улыбаясь Джеку.

— Не могу, — повторил Чарли, подмигивая Джеку, чтобы он взял деньги и отдал их ему на улице, как у них было условлено, — у меня есть самолюбие.

— У меня тоже, — возразил Джек, — возьмешь ты эти деньги или нет?

Чарли опять мигнул ему.

— Нет, — сказал он, — я не могу принять такого одолжения. Я занял деньги и обязан вернуть их.

— Отлично, — проговорил Джек, забирая деньги, — это мои деньги, не так ли?

— Да, — ответил Чарли, не обращая внимания на миссис Кук и ее мужа, которые оба, одновременно, говорили ему что-то, стараясь убедить его изменить свое решение.

— Если так, то я дарю эти деньги мисс Эмме Кук, — сказал Джек Бэйтс, передавая их в руки Эмме, — доброй ночи всем и желаю счастья.

Он захлопнул за собою дверь и помчался так, точно бежал за пожарными. Чарли несколько секунд просидел с видом убитого горем человека, а затем вскочил и бросился за ним вслед но увидел лишь, как он исчезал за углом.

Встретились они только через несколько лет. К тому времени девушка из Сиднея переменила после Чарли еще трех или четырех женихов, а Эмма, фамилия которой была теперь Смит, владела одной из самых доходных мелочных лавок в Попляре.

Старик взял свою кружку из-под пива и подвинулся с нею на самый край скамьи, чтобы укрыться в тень, бросаемую огромными вязами, стоявшими у входа в пивную "Цветная капуста". Кстати, он очутился таким образом как раз напротив двух незнакомцев, которые зашли сюда освежиться после долгой прогулки по жаре.

— Мой слух заметно притупился, — начал он дрожащим голосом, — когда вы предложили мне первую кружку пива, я едва расслышал вас, а если бы вы предложили мне вторую, я пожалуй мог бы и вовсе не услышать этого.

Один из незнакомцев молча кивнул головой.

— Да там бы я наверное не расслышал, — продолжал старик, — поэтому-то я и подвинулся поближе к вам. Ведь это было бы невежливо с моей стороны, если бы я ничего не ответил на ваше вторичное предложение выпить еще кружечку пива!

Он оглянулся в ту сторону, откуда в этот момент появился хозяин пивной, и нерешительно протянул ему свою пустую кружку. Хозяин посмотрел на незнакомцев и, увидев, что один из них слегка кивнул головой, наполнил кружку старика.

— Пиво возвращает меня к жизни, — сказал старик, поднося кружку ко рту и кланяясь в знак благодарности. — Оно развязывает мне язык.

— Пора уже двигаться в путь, Джек, — заметил один из путешественников другому.

Но тот отрицательно покачал головой и выразил желание сначала докурить свою трубку.

— Я слышал, вы говорили что-то про охоту, — продолжал старик, — это напомнило мне о том, что и у нас в Клейбери тоже когда-то охотились. У нас здесь водилось много дичи, и только благодаря этому низкому человеку, этому негодному Бобу Притти, — я всегда называл его "позором Клейбери", — у нас совершенно перестали охотиться. Случилось это таким образом. Наш сквайр Рокетт уехал на год за границу и отдал свой дом одному господину из Лондона, — его фамилия Сеттон. Это был настоящий джентльмен, щедрый, добрый и в высшей степени гостеприимный. В октябре к нему приехало множество друзей из Лондона, чтобы охотиться на фазанов.

В первый же день охоты они больше распугали дичи, чем убили ее, но несмотря на это они очень весело проводили время, как вдруг один из господ, не убивший еще ничего в этот день, подстрелил бедного Билля Чемберса, сновавшего вокруг с дюжиной других зевак. Дробь попала Биллю в спину и в щеку, но он счел нужным поднять по этому поводу такой шум, что можно было подумать, что он ранен смертельно. Он лежал на земле и стонал не открывая глаз, так что все думали, что он умирает, пока наконец Генри Валькер не осмотрел его и не узнал, в чем дело.

Четверо человек отнесли Билля домой и он вел себя так, что вы не поверите. Им пришлось говорить только шепотом, и когда Питер Губинс забылся и засвистел, Билль упрекнул его в бессердечии. Если они шли слишком быстро, он говорил, что они трясут его, а если они замедляли шаги, он уверял, что они хотят, чтобы он умер среди дороги. Билль пролежал в постели целую неделю; господин, ранивший его был очень внимателен к нему и все время упрекал себя в неосторожности. Он не только уплатил доктору Грину за визиты к больному, но даже дал потом Биллю Чемберсу десять фунтов чтобы вознаградить его за перенесенные страдания.

Билль собирался пролежать еще целую неделю в постели, и доктор, посещавший его два раза в день, не ручался за его жизнь если он встанет раньше, но десятифунтовый билет оказался слишком соблазнительным для Билля, и в один прекрасный вечер, неделю спустя после этого приключения, Билль очутился в пивной "Цветная капуста" и принялся там сорить деньгами.

Все лицо его было забинтовано и когда он вошел в пивную, он говорил слабым голосом и едва стоял на ногах. Смит, хозяин пивной, притащил ему кресло и несколько подушек из своей гостиной, Билль расположился на них, как король, и принялся рассказывать нам о своих страданиях и о том, что он чувствовал, когда его подстрелили.

Я всегда говорил, что пиво творит чудеса, и действительно оно подействовало на Билля лучше, чем посещения доктора. Когда он пришел, он едва держался на ногах, а в девять часов вечера он как ни в чем не бывало уже плясал на столе. Он разбил две кружки и пролил три кружки пива, но нисколько не смутился этим, сунул руку в карман, вытащил горсть мелких монет и заплатил за все, не говоря ни слова.

Питер Губбинс смотрел на эти деньги, как очарованный.

— По-моему стоит быть подстреленным, чтобы получить такую кучу денег, — сказал он наконец.

— Не беспокойся, Питер, — сказал тут Боб Притти, — еще многие из вас окажутся подстреленными, пока эти господа из города будут охотиться в наших местах. Билль первый, но далеко не последний из пострадавших; будь уверен, что я прав.

— Ну, впредь они наверное будут осторожнее, — заметил Дикки Уид, портной.

— Конечно, подобные случаи не повторяться, — сказал Сам Джонс.

— Мы будем сами тоже осторожнее, — добавил Питер Губбинс.

— А я готов пари держать, что еще кого-нибудь из нас подстрелят, — настаивал упорно Боб Притти, — кто хочет держать пари?

— А какое будет пари, Боб? — спросил Сам Джонс, подмигивая другим.

— Я ведь прекрасно вижу твое подмигивание, Сам, — заметил ему Боб, — но я больше не желаю держать пари так как в последний раз мне так и не уплатили проигрыша. Я предлагаю вместо этого вот что: я готов платить тебе шесть пенсов за неделю все время, пока будет продолжаться охота, с тем, что ты обещаешь мне уплатить половину тех денег, которые ты получишь, если тебя подстрелят на охоте. Мне кажется — это будет вполне справедливо.

— А будешь ли ты и мне давать шесть пенсов в неделю на тех же условиях? — спросил Генри Валькер, подойдя к Бобу.

— Хорошо, — ответил ему Боб, — я уплачу тебе, а также и всем другим, кто пожелает это на тех же условиях, и даже готов хоть сейчас уплатить вперед по шесть пенсов всем, кто пожелает.

Жители Клейбери никогда еще не отказывались получить деньги, если их легко можно было заработать, и все они готовы были вступить в клуб Боба Притти, как они это назвали. Но прежде всего тот потребовал бумаги и чернил и заставил Смита, хозяина пивной, написать договор, который все они должны были подписать. Первым расписался Генри Валькер, потом Сам Джонс, Питер Губбинс, Ральф Томсон, Джем Голл и наконец Вальтер Белль. Боб заявил, что шестерых вполне достаточно и тотчас же уплатил им всем по шесть пенсов вперед и пожелал всяческой удачи.

Все они не столько радовались деньгам, сколько тому, что им наконец представится случай проучить Боба, которого никто у нас не любил.

Они так потешались над ним, что Боб рассердился и ушел домой и два или три вечера совсем не показывался в пивной, а когда опять настал день охоты, он даже уехал совсем в Викгам.

В тот же день подстрелили Генри Валькера. Несколько человек целились в кролика — и не успели они понять, в чем дело, как уже Генри Валькер лежал на земле и кричал во все горло, что ему подстрелили ногу.

Он кричал и шумел даже больше Билля Чемберса, когда его подняли с земли и положили на носилки, чтобы нести домой, и он положительно неприлично выругал доктора Грина, когда тот вошел к нему в комнату, весело потирая себе руки.

Боб Притти узнал об этом происшествии вечером в пивной и тотчас же пустился бежать к Генри. Но когда он вошел в комнату больного, тот спал так крепко, что Бобу ничего не оставалось сделать, как сесть на его больную ногу, чтобы разбудить его.

— Это я, старина, — сказал он, ласково улыбаясь Генри, когда тот закричал от боли. Я совершенно забыл, что и ты состоишь членом моего клуба, и только Смит напомнил мне об этом. Пожалуйста, не вздумай брать меньше десяти фунтов за увечье, Генри!

Генри Валькер с усталым видом закрыл опять глаза и томным голосом проговорил чуть слышно:

— Я совершенно забыл сказать тебе, Боб, что еще сегодня утром я решил выйти из твоего клуба.

— Почему же ты не пришел и не сказал этого раньше, пока еще было не поздно? — сказал Боб, с сожалением покачивая головой.

— Мне нужны будут все эти деньги, Боб, — слабым голосом продолжал Генги, — очень может быть, что мне придется сделать деревянную ногу.

— Ну, в таком случае не стоит и говорить о деньгах, — мягко заметил Боб, — поставь свою деревянную ногу на счет мистеру Сеттону, и если ты действительно лишишься одной ноги, то конечно я не возьму с тебя денег.

Он простился с Генри и ушел, а когда м-с Валькер вошла к мужу, она застала его в неописуемом бешенстве.

Он пролежал больше недели, хотя, по моему мнению, раны его совсем не были так ужасны, но дело в том, что никто не знал, кто именно подстрелил его. Мистер Сеттон говорил с нами по этому поводу и наконец после долгих переговоров и после того, как Генри смертельно им всем надоел показывая свои простреленные брюки и обнажая перед ними свою больную ногу, они решили сделать складчину и уплатили Генри также как и Биллю десять фунтов.

Бобу Притти пришлось пробиться два дня, прежде чем он получил свою половину, но дело в том, что он не хотел поднимать шум, что бы мистер Сеттон не узнал про его клуб. Наконец он объявил Генри, что поедет в Викгам, чтобы посоветоваться там с адвокатом, а хозяин пивной Смит счел своим долгом прочесть Генри подписанный им договор и убедить его в том, что ему придется заплатить больше половины, если он будет упорствовать в своем отказе; тогда, скрепя сердце, он отдал свой долг Бобу и объявил ему, что не желает его больше видеть.

Боб явился в тот же вечер в пивную "Цветная капуста" и рассказал всем, как жестоко с ним обошелся Генри Валькер. На глазах его даже навернулись при этом слезы, и он объявил, что, если бы все это знал заранее, никогда не устроил бы своего клуба.

— Это самое лучшее, что ты мог бы сделать, — сказал, Сам Джонс. — Если меня пристрелят, то я желаю получить все деньги сполна, и поэтому объявляю тебе, что я выхожу из твоего клуба.

— И я тоже, — заметил Питер Губбинс, — я бы с ума сошел, если бы мне пришлось уплатить пять фунтов такому негодяю, как ты; уж лучше я отдам эти деньги своей жене!

Все остальные тоже выразили желание выйти из этого клуба, но Боб объявил им, что, так как они только накануне опять получили от него по шесть пенсов, то они должны остаться членами клуба еще эту неделю. Так по крайней мере предписывается и законом, сказал он. Некоторые из них предложили ему вернуть эти шесть пенсов, но он объявил, что в таком случае они должны вернуть все пенсы, полученные ими от него в продолжение трех недель. В конце-концов они согласились, с тем, что еще эту неделю будут членами его клуба, и на этом и порешили.

На другой день Сам Джонс и Питер Губбинс изменили свое решение. Сам нашел несколько шиллингов, которые спрятала от него жена в своем воскресном чепчике, а Питер Губбинс открыл копилку своего сына, чтобы посмотреть, много ли там денег. Они пришли в пивную, чтобы уплатить Бобу по восемнадцать пенсов каждый, но не нашли его там; когда же они отправились к нему на дом, жена его объявила, что он уехал в Викгам и не вернется раньше субботы. Так что им ничего больше не оставалось, как пропить свои деньги, что они и сделали.

Происходило это все во вторник, и до пятницы, когда опять была назначена охота, все шло хорошо. Но фазанов становилось уже мало, а охотники во что бы то ни стало хотели подстрелить всех птиц. Несколько раз сторожа предупреждали их, что следует стрелять осторожнее, так как кругом — люди, но они не слушались их и на опушке леса подстрелили таким образом Сама Джонса и Питера Губбинса. Сама в ногу, а Питера в руку.

Поднялся невыразимый шум и гам, каждый уверял, что виноват не он; а мистер Сеттон был так расстроен, что не мог стоять на месте от досады. Бедные Сам и Питер были отнесены домой, причем они так громко выражали свои страдания, что мистер Сеттон не слышал собственных слов, которыми он отчитывал своих друзей.

— Мне кажется, кругом слышны только крики раненых, — сказал он со злостью.

— Да, вон там лежит еще один подстреленный, — сказал ему кто-то из сторожей.

Сам Джонс и Питер Губбинс на минуту перестали стонать, и все ясно расслышали страшные крики. Оказалось, что недалеко в поле бедный Вальтер Белль лежал распростертый на земле и стонал во весь голос.

— В чем дело? — крикнул ему мистер Сеттон.

— Меня кто-то подстрелил сзади, — ответил Вальтер, — я только что нагнулся, чтобы завязать свой башмак — и вдруг кто-то выстрелил мне в спину.

— Но ведь с той стороны никого не было? — заметил мистер Сеттон, обращаясь к сторожам.

— Охотники разбрелись по всем направлениям, сударь. Я слышал еще один выстрел минуты две спустя после того, как были подстрелены эти оба человека.

— Я уверен, что он сам это сделал нарочно, — закричал мистер Сеттон в бешенстве.

— Как же он мог стрелять в себя сзади, сударь? — заметил сторож, почесывая в затылке.

Вальтера тоже отнесли на носилках домой и доктор Грин провел весь остаток дня в том, что ходил от одного больного к другому, вынимал дробь в уговаривал их лежать спокойно. Ему пришлось перевязывать Сама Джонса уже поздно вечером, причем м-с Джонс одной рукой держала свечу, а другой вытирала слезы. Дважды уже доктор прикрикнул на нее и велел ей держать свечу попрямее, как вдруг больной заметил, что вся постель занялась. Доктор говорил впоследствии, что Сам держал себя молодцом. Он сам вскочил с постели и помогал тушить огонь, а затем уселся на лестнице со сломанной ножкой стула в требовал, чтобы ему привели жену.

Конечно, эти три несчастных случая вызвали целую бурю в Клейбери. Все охотники уверяли, что никто из них ни в чем не виновен, а мистер Сеттон чуть с ума не сошел от злости. Он говорил им, что они сделали его посмешищем во всей округе и что всем им можно давать стрелять только холостыми зарядами. Из-за этого возникли такие крупные разговоры, что в тот же вечер двое из его друзей уехали обратно в Лондон.

Конечно, в пивной "Цветная капуста" тоже немало было толков по этому случаю, и все говорили о том, какой счастливец этот Боб Притти: ведь четверо из его клуба проиграли ему пари!

Как я уже говорил, Боб уезжал и вернулся только на следующий день, в субботу, но зато, как только он появился в пивной, там началась страшная перебранка, дошедшая чуть ли не до драки.

Начал Генри Валькер:

— По всей вероятности ты слышал уже наши новости? — проговорил он многозначительно глядя на Боба Притти.

— Да, слышал. Сердце мое обливалось кровью при мысли об этих несчастных. Ведь я же говорил вам, какие это охотники, но никто из вас не хотел мне верить. Теперь вы сами видите, что я был прав.

— Странно только то, — продолжил Генри Валькер, оглядываясь кругом, — что все подстреленные принадлежали именно и твоему клубу, Боб.

— Это уже мое счастье, Генри, — отвечал ему Боб, — я всегда был счастливым с детства, насколько я помню.

— Неужели ты воображаешь, что так и получишь половину всех денег, которые им дадут? — спросил Генри.

— Не говори о деньгах, пока они еще так страдают, эти несчастные, — заметил Боб, — я удивляюсь твоему бессердечию, Генри.

— Ты не получишь ни одного пенса от них, Боб, и кроме того ты вернешь мне еще пять фунтов, которые я тебе дал.

— Какие глупости, Генри, — заметил Боб, ласково улыбаясь ему.

— Я получу назад свои пять фунтов, — продолжал Генри, — и ты знаешь почему, Боб. Я теперь знаю, с какой целью ты устроил этот клуб, и удивляюсь тому, какими дураками мы все были.

— Говори про себя, Генри, — заметил Джон Биггс, которому показалось, что Генри смотрит на него, говоря это.

— Я все хорошенько обдумал и теперь для меня все ясно, как на ладони. Боб Притти скрывался в лесу и оттуда подстрелил всех нас.

Одну минуту в пивной воцарилось такое молчание, что слышно было бы падение булавки, потом поднялся такой гам и шум, что нельзя было разобрать ни слова. Все кричали и шумели, как могли, и только один Боб Притти оставался спокоен и молчалив, как и раньше.

— Бедный Генри, — сказал он наконец, — он по-видимому сошел с ума. Ведь я же, отсутствовал все время. Пол-дюжины людей могут подтвердить, что я находился в Витгаме как раз в то время, когда произошло это несчастье.

— Такие люди, как ты, готовы свидетельствовать что угодно за кружку пива, — кричал Генри, — но я не намерен терять время в разговорах с тобой, Боб, я пойду прямо к мистеру Сеттону.

— На твоем месте я бы этого не делал, Генри, — заметил Боб.

— Вот как, а я сделаю! — ответил Генри.

— Я так и думал, что ты сошел с ума, Генри, — сказал Боб, выпивая пиво, которое кто-то по ошибке оставил на столе, — а теперь я вполне убедился в этом. Ведь если ты расскажешь мистеру Сеттону, что это не его друзья подстрелили этих несчастных, он ничего им не даст. Или ты думаешь, что он все же заплатить им за увечье?

Генри Валькер, гордо стоявший как раз против Боба, сразу в изнеможении опустился на скамью.

— Кроме того он может потребовать и от тебя свои десять фунтов обратно, Генри, — заметил еще мягче Боб Притти. — А так как ты был настолько добр, что половину отдал мне, а остальную пропил, то неизвестно, чем ты ему заплатишь. Прежде надо подумать, а потом уже говорить, Генри, помни это.

Генри Валькер опять вскочил на ноги, но не мог придумать, что бы ему ответить на этот вызов, и только потрясал кулаком, называя Боба Притти мошенником и убийцей.

— Ты теперь вне себя, Генри. Когда ты снова придешь в себя, тебе будет жаль, что ты так обругал ни в чем неповинного человека, отягощенного больной женой и многочисленным семейством. Но если ты примешь мой совет, я бы советовал тебе больше ничего не говорить о твоих глупых догадках, если ты хочешь, чтобы эти несчастные получили что-нибудь. И лучше хранить молчание обо всем этом, чтобы слухи о нашем клубе не дошли бы до мистера Сеттона или его сторожей.

Этого требовало простое благоразумие конечно; но, как заметил Джон Биггс, ужасно было знать, что этот негодяй Боб Притти выйдет опять сухим из воды и кроме того еще сохранит за собою пятифунтовый билет Генри.

— Знаешь что, — сказал он, обращаясь к Валькеру, — надо предупредить обо всем остальных, и тогда в благодарность за услугу они может быть и дадут тебе деньги, которые ты вынужден был уплатить Бобу.

— Прежде они должны уплатить мне все сполна, — заметил Боб, — я человек бедный, но я никому не уступлю своих прав. А что касается стрельбы, так будьте уверены, что если бы стрелял я, они не отделались так легко, особенно Валькер.

— Не отвечай ему ничего, Генри, — проговорил Джон Биггс, — пойди лучше к Джонсу и к другим и расскажи им все; это может быть развеселит их немного.

— Напомни им тоже о половине, которую они должны мне, а то может быть они так развеселятся, что и забудут о ней совсем, — сказал Боб Притти, направляясь к дверям. — До свидания, господа!

Два дня спустя мистер Сеттон отправился навестить пострадавших. Все охотники уже разъехались, но они устроили складчину, чтобы вознаградить потерпевших за увечье. Каждый должен был получить по десять фунтов, как и первые пострадавшие, но мистер Сеттон сказал, что он слышал, что те деньги давно уже пропиты в пивной "Цветная капуста", и поэтому он решил выдавать всем по десять шиллингов в неделю, пока все деньги не выйдут. Ему пришлось повторить это несколько раз, прежде чем его поняли, и Вальтер Белл вынужден был крепко прикусить простыню, чтобы не разразиться страшными ругательствами.

Питер Губбинс первый появился в пивной с подвязанной рукой и в таком плохом расположении духа, что никто из нас не мог развеселить его. Он рассчитывал блеснуть тут десятью блестящими соверенами и никак не мог примириться с разочарованием, выпавшим на его долю.

— Я удивляюсь тому, как он узнал об этом? — сказал Дикки Уид.

— Я могу это сказать тебе, — заметил Боб Притти, сидевший одиноко в углу и приветливо кивавший головой Питеру, не замечавшему его. — Один из моих друзей в Викгаме написал ему обо всем. Он был так возмущен тем фактом, что Билль Чемберс и Генри Валькер пропили все деньги, что он написал письмо, подписанное "Друг рабочего", описал все как было и посоветовал ему, как поступить в данном случае.

— Это твой друг? Что ему вздумалось писать? — спросил Джон Биггс с недоумением.

— Не знаю, — ответил Боб, — это очень образованный человек и он очень любит писать письма. Он намерен завтра написать еще другое письмо, если только я вовремя его не остановлю.

— Другое письмо? — сказал Питер, только что говоривший, что он в жизни ни слова не скажет Бобу Притти, — какое письмо?

— Относительно того, будто я подстрелил вас всех. Я желаю восстановить свою репутацию, — ведь против меня нет никаких улик, а свидетелей у меня много. Но в общем мне все это представляется настолько подозрительным с точки зрения мистера Сеттона, что он наверное ничего больше не даст вам; ему и без того было неприятно стать всеобщим посмешищем.

— Ты не сделаешь этого, Боби, — сказал Питер.

— Но это не я, дружище, это мой приятель. Но я готов отговорить его, если мне только отдадут половину всего; я уверен, что я сумею убедить его.

Сначала Питер заявил, что не даст ни пенса, — пусть его приятель пишет, сколько угодно писем, но потом он одумался и попросил Боба подождать, пока он посоветуется с Самом и Вальтером.

Когда он вернулся, то принес с собою первую часть денег, полученных за эту неделю, и отдал ее Бобу Притти, но тут же при этом сказал, что оставил Вальтера Белля в состоянии, близком к помешательству, а Сам Джонс так разозлился, что к нему страшно подойти.

Мистер Джонс Бенн громко вздохнул и с жестом отчаянья взялся за ручку двери; м-с Уотерс, сидя на высоком стуле, смотрела на него с видимым нетерпением.

— Чувство мое никогда не изменится, — сказал боцман.

— Мое тоже! — ответила ему хозяйка дома резко. — Странное дело, мистер Бенн, вы всегда просите моей руки после третьей кружки пива.

— Я пью только для того, чтобы набраться храбрости, — возразил боцман, — в следующий раз я сделаю вам предложение, не выпив еще ни капли. Это докажет вам, как серьезно я отношусь к этому вопросу.

Он открыл дверь и вышел на улицу, раньше чем хозяйка пивной успела выбрать один из многих ответов, вертевшихся у нее на языке. После прохладной пивной воздух на улице казался душным и дорога пыльной и раскаленной. Но, удрученный отказом, повторяющимся уже пятый раз в продолжение двух недель, бедный боцман шел, ничего не замечая. Шаги его были медленны, но голова его деятельно работала.

Он прошел целых две мили в глубоком раздумье и, дойдя до первой попавшейся скамьи, опустился на нее и закурил свою трубку. Жара и громкое жужжание пчел подействовали на него усыпляющим образом, глаза боцмана закрылись, и трубка беспомощно повисла на полуоткрытых губах.

Вдруг он услышал чьи-то шаги, открыл глаза, поискал в кармане спички и посмотрел на нарушителя окружавшей его тишины. Это был высокого роста человек с маленьким узелком не плечах. По его прямой, статной фигуре, быстрому взгляду и военной выправке нетрудно было угадать, что это бывший солдат.

Незнакомец подошел к боцману, посмотрел на него с приветливой улыбкой и сказал:

— Нет ли у вас табаку для одной трубочки?

Боцман протянул ему металлическую коробочку, в которой хранил эту драгоценность.

— Вы — солдат? — спросил он, тоже приветливо улыбаясь.

— Был раньше солдатом, — ответил тот, — а теперь сам себе господин.

— Ну, что, набили себе трубку? — спросил боцман, получив обратно свой табак и тоже принимаясь набивать трубку.

Собеседник кивнул головой и, видимо готовый поболтать с первым встречным, бросил свой узелок на землю и опустился на скамью, сказав:

— Посижу, торопиться некуда.

Мистер Бенн потеснился немного, чтобы дать ему место, и некоторое время оба курили молча. В голове боцмана созревала мысль, до сих пор только неясно представлявшаяся ему. Он искоса взглянул на своего соседа: тому на вид было лет тридцать пять; большие густые усы и иронический склад губ придавали его лицу приятное выражение.

— А хотели бы вы найти себе какую-нибудь работу, признайтесь? — спросил его вдруг боцман, окончив свой осмотр.

— Да, я люблю всякое дело, — ответил его собеседник, пуская густые клубы дыма, — но ведь не все можно получить чего желаешь. Иногда это даже вредно для нас.

Боцман подумал о м-с Уотерс и вздохнул. Потом он побрякал деньгами в кармане.

— Что бы вы сказали, если бы я дал вам пол-соверена? — спросил он солдата.

— Послушайте, — воскликнул тот, — если я и спросил у вас табаку, это еще не значит…

— Не обижайтесь, — остановил его боцман, — ведь я предлагаю вам заработать его.

Солдат вынул свою трубку изо рта, пожал плечами и спросил:

— Вероятно придется работать в саду, или мыть окна?

Боцман покачал головой.

— Ну, значит мыть полы? — уныло вздохнул солдат. — Когда я последний раз мыл полы в одном доме, меня обвинили в том, что я украл мыло: так я старался их мыть.

— А вы не украли его? — спросил боцман, зорко взглянув на него.

Солдат встал, вытряс золу из трубки и, мрачно взглянув на боцмана, проговорил:

— Я не могу вернуть вам табак, потому что я выкурил его, и не могу заплатить за него, так как у меня только два пенса, которые мне нужны самому, но знайте, если вы и дали кому-нибудь табак, то все-таки вы должны быть вежливы с тем, кому вы его дали.

— Никогда в жизни я еще не видел такого обидчивого человека, — воскликнул боцман. — Поверьте, у меня были свои причины, когда я предлагал вам этот вопрос. И очень уважительные причины!

Солдат улыбнулся и нагнулся, чтобы поднять свой узелок.

— Я вам перед тем предлагал пол-соверена, — многозначительно проговорил боцман, — я хотел вам дать его, если вы согласитесь взломать двери в одном доме, и поэтому прежде всего я должен был убедиться к вашей честности.

— Взломать двери? — удивился солдат. — И вы хотите узнать, честен, ли я! Послушайте, кто из нас пьян, вы или я?

— Видите ли, — продолжал боцман, не смущаясь, — вы должны были бы забраться в чужой дом только для виду, ради шутки.

— Ну, теперь я вижу, что мы оба пьяны, — сказал солдат, решительно.

Боцман внимательно взглянул на него и, протянув ему руку, примирительно сказал:

— Ну, полноте, если не хотите, забудьте мои слова, не будем говорит больше об этом.

— Ну, ладно, не будем ссориться! Меня зовут Нэд Траверс, — сказал солдат, снова опускаясь на скамью рядом с боцманом.

Тот протянул ему свою табакерку со словами:

— Берите, набейте трубку, только не выбрасывайте золу раньше, чем докурите ее; табак хороший, не надо тратить его попусту.

Мистер Траверс взял табакерку и, чтобы загладить свою оплошность подобрал сначала выкинутую ранее золу, набил ею трубку и уже сверху насыпал табак, а затем, обернувшись к своему соседу, промолвил:

— Ну, а теперь расскажите мне хорошенько, в чем дело, и чего вы хотели от меня?

— Видите ли, я еще и сам хорошенько не знаю, как все это будет, но в голове у меня блестящий план, надо только окончательно выработать его. В двух милях отсюда есть маленькая пивная "Пчелиный рой", и принадлежит этот "Пчелиный рой" одной женщине, которая мне очень приглянулась.

Солдат насторожился и даже сел попрямее.

— Она вдова и живет очень уединенно. Домик ее стоит совсем в стороне, и на полмили кругом нет ни одного другого строения.

— Да, это неважное место для пивной, — согласился солдат.

— Я уже много раз говорил ей, что это небезопасно, и что ей надо мужа, который мог бы защитить ее, но она только смеется мне прямо в глаза. Она не верит этому. Конечно, я невелик ростом, но я очень силен. А она любит высоких мужчин, вот подите же!

— Большинство женщин любит высоких, — сказал солдат, выпрямляясь еще больше и поглаживая свои усы. — Когда я был еще в полку…

— Дело в том, — продолжал боцман, не слушая его, — что я задумал теперь одним ударом убить двух зайцев. Во-первых, я докажу ей, что она нуждается в защитнике, а во-вторых, что я могу быть этим защитником. Теперь вы поняли меня, товарищ?

Солдат протянул руку и ощупал мышцы своего соседа.

— Точно кусок дерева, — сказал он одобрительно.

— Мне кажется, — сказал польщенный боцман, блаженно улыбаясь, — она любит меня, но сама не сознает этого.

— Это часто бывает, — заметил мистер Траверс глубокомысленно.

— И вот я решил осчастливить ее во что бы то ни стало, — продолжал боцман, — ведь я не дурак, голова моя работает хорошо, и если вы исполните все, что я скажу, и исход будет благоприятен, я дам вам пол-соверена, хотите?

— Продолжайте, я слушаю!

— Вы придете сюда в одиннадцать часов вечера, я встречу вас и провожу к ее дому, там вы влезете в маленькое окно, которое я вам, укажу, подниметесь наверх и напугаете ее. Она закричит, я брошусь на помощь, вскочу в окно, нападу на вас и спасу ее, поняли?

— Понял, — холодно ответил мистер Траверс.

— Она бросится в мои объятия и в благодарность за то, что я спас ее, выйдет за меня замуж.

— А я попаду на пять лет в тюрьму?

Боцман покачал головой и похлопал по плечу своего собеседника.

— Нет, ведь я говорил вам, что на полмили кругом нет другого жилья! Вы конечно как-нибудь выскользните из дома и скроетесь раньше, чем мы это заметим. Служанка ее ведь живет очень далеко отсюда и приходит только днем. Ночью она совсем одна в доме.

Мистер Траверс встал, потянулся и со словами: "Спасибо, что позабавили!" собрался вдруг уходить.

— Как, вы не хотите сделать этого? — с упреком спросил боцман.

— Нет, мало ли что может случиться! Что тогда будет со мной?

— Если вас поймают, я скажу, как было дело, и вас освободят.

— Бог вас знает, а вдруг вы не захотите сказать правды? Нет, уж лучше я пойду. До свидания!

— Послушайте, я дам вам целый соверен, вы мне очень понравились, дружище.

Солдат, взвалив себе узелок на плечи, взглянул на него.

— Спасибо и за то, — проговорил он насмешливо.

— Погодите! — крикнул боцман, удерживая его за рукав: — хотите, я дам вам записку, что я затеял всю эту историю? Если вас поймают, то ведь тогда не вам, а мне придется отвечать за все. Хотите?

Мистер Траверс видимо колебался; он надвинул шапку на затылок и почесал за ухом.

— Я дам вам целых два соверена и даже до того, как вы влезете в дом… Я дам их даже и теперь, если только у меня найдется столько. Видите, как я доверяю вам? Вы положительно очаровали меня. Смешно отказываться от денег, если имеешь случай их заработать, не так ли?

Солдат наконец согласился и потребовал только, чтобы боцман сейчас же написал записку и подписал полным своим именем.

Мистер Бенн засуетился, вытащил бумагу и карандаш из кармана и стал составлять свою записку. После многих усилий и трудов он, наконец, написал несколько слов, которые удовлетворили его осторожного собеседника. Тот взял записку и сунул ее в карман, сказав:

— Так хорошо, значит дело решено? В одиннадцать часов я буду на месте.

— Да, в одиннадцать часов, а вот вами и пол-соверена, это все, что у меня имеется в кармане, — сказал боцман, — остальное отдам после.

Он похлопал его еще раз по плечу и не спеша направился домой. На лице его попеременно отражались то радость, то страх перед исходом задуманного предприятия.

В десять часов вечера мужество стало покидать его, а когда ровно в одиннадцать часов на условленном месте он увидел красный огонек трубки Траверса, он готов уже был проклинать себя за рискованную выдумку. Его соучастник приветствовал его очень развязно, так как видимо успел уже подкрепить свои силы с тех пор, как они расстались.

Мистер Бенн молча пошел вперед, указывая дорогу; луны не было, но кругом было еще довольно светло. Траверс попробовал было заговорить с ним, но, не получив ответа, принялся что-то тихонько насвистывать про себя.

Во всей деревне, по которой они проходили, светилось еще только одно окно, и тем не менее боцман вздохнул с облегчением, когда они наконец миновали ее и вышли в поле. Несколько минут спустя они дошли до маленького домика, стоявшего немного в стороне от большой дороги.

— Все спокойно, мисс Уотерс уже в постели, — проговорил боцман, осторожно обойдя кругом весь дом. — Ну, как вы себя чувствуете, Траверс?

— Прекрасно, как будто я ничего другого в жизни и не делал, как только вламывался в чужие дома. Ну, а вы себя как чувствуете?

— Немного нервничаю, — отвечал мистер Бенн, останавливаясь под окном. — Вот это окно, о котором я говорил вам.

Траверс взглянул на окно, прислушался, — кругом все было тихо, и, живо взобравшись на подоконник, прошептал, обращаясь к боцману:

— До свидания, товарищ, победа или смерть!

Бенн протянул ему два обещанных соверена и, пожелав счастливого пути, прошептал:

— Не торопитесь! Я хочу немного собраться с силами. Испугайте ее, но не очень. Когда она закричит, я сейчас же явлюсь.

— А разве ей не покажется подозрительным, что вы так быстро явитесь на помощь? — спросил Траверс нерешительно.

— Нисколько, она убедится, что любовь моя не спит, а всегда бодрствует над нею. Ведь правды она не узнает никогда!

Траверс рассмеялся и, сняв сапоги, подал их боцману, говоря:

— Положите их там внизу, а то они стучат. Когда я выскочу, я снова одену их.

Боцман исполнил приказание и стал прислушиваться, как Траверс осторожно соскочил в комнату и, ступая чуть слышно, стал медленно подниматься наверх по лестнице.

Все пока обстояло благополучно. Он пробрался наверх, открыл какую-то дверь, та чуть слышно скрипнула; он посмотрел кругом: все было тихо; он смело вошел в комнату и увидел, что это была спальня, но, как он ни прислушивался, в комнате не слышно било дыхания спящей.

"Как она спокойно спит", — подумал он, — "может быть она спит, в другой комнате?"

Вдруг он услышал, как где-то скрипнула дверь, и замер неподвижно на месте. На лестнице показался свет, а минуту спустя в дверях появилась молодая и довольно привлекательная женщина; в одной руке она держала свечку, в другой — двухствольное ружье. Траверс быстро огляделся и, раньше чем она успела заметить его, так же быстро юркнул в шкаф, стоявший около камина. Женщина вошла в комнату.

— Должно быть я ошиблась, — проговорила она вслух.

"И слава Богу", — подумал Траверс.

Но вдруг одним прыжком женщина очутилась около шкафа, быстро захлопнула дверцу, и ключ щелкнул в замке.

— Что, поймала? — послышался торжествующий голос. — Сидите смирно, а то я застрелю вас, как собаку.

— Хорошо, хорошо, — поспешно заметил Траверс, — я не шевельнусь.

— Да, лучше не шевелитесь, потому что дуло моего ружья направлено прямо на вас.

— Лучше опустите свое ружье, — сказал Траверс внушительно, — если что-нибудь случится со мной, вы никогда себе этого после не простите, милая девушка.

— Хорошо, я опущу его, но только не двигайтесь, — отвечал ему женский голос, — и вовсе я не девушка, а…

— Как не девушка? Но мне показалось, что передо мной светлое видение, что это ангел спускается ко мне. Я видел ваши голые ножки, видел…

Крик негодования прервал его на минуту.

— Смотрите, не простудитесь — сказал Траверс серьезно.

— Не хлопочите обо мне, — резко ответил ему тот же голос.

— Я ведь не буду поднимать скандала, — продолжал Траверс, думая о том, что уже пора боцману явиться на сцену; — отчего вы не крикните, не позовете на помощь? Даю вам слово, что я не буду сопротивляться.

— Я вашего совета не спрашиваю, — получил он в ответ, — я знаю, что мне делать. Я выстрелю в окно, чтобы поспешили мне на помощь, а другим выстрелом уложу вас на месте, если вы вздумаете шевельнуться.

— Но, дорогая моя, ведь вы разбудите всех соседей!

— Я только этого и хочу. Стойте смирно!

Мистер Траверс колебался. Игра была проиграна, это он ясно видел; гениальный план боцмана потерпел полное крушение.

— Послушайте, — сказал он серьезно, — не действуйте так необдуманно. Ведь я не вор, я все это сделал для вашего друга, мистера Бенна.

— Что такое?

— Это так же верно, как то, что я стою здесь. Вот прочтите эту записку, а если вы и тогда мне не поверите, подите в кухню и выгляньте в окно: вы увидите его в саду.

Он просунул записку в щелку и затем молча прислушался к тому, как она развернула бумагу и стала читать, прерывая себя восклицаниями:

"Сим свидетельствую, что я, Джордж Бенн, в полной памяти и добром здравии, просил Нэда Траверса разыграть роль вора и влезть в дом м-с Уотерс. Сам же я буду все время находиться в саду под окном этого дома. Джордж Бенн".

— Но где же он сам? — воскликнула м-с Уотерс, видимо пораженная, прочитав вслух эту записку.

— Он в саду, — ответил Траверс, — подойдите к окну и вы увидите его. Только накиньте что-нибудь, на плечи, а то вы простудитесь.

Ответа не последовало, но он слышал, как скрипнул пол; по-видимому, она подошла к окну.

— Ну, что, видели его? — спросил Траверс, когда она снова подошла к шкафу.

— Видела. Как не стыдно вам обоим. Вас следовало бы наказать хорошенько.

— Я и так наказан тем, что сижу в этом дурацком шкафу. Что же вы намерены теперь делать, м-с Уотерс?

Ответа не последовало.

— Что вы будете делать? — повторял свой вопрос Траверс. — Я уверен, что вы не способны сделать нам зло, судя по вашей наружности, или по крайней мере по тому, что я могу рассмотреть в щелку.

Снова послышалось тихое восклицание, и он услышал спешные шаги по комнате и понял, что она второпях накидывает на себя платье.

— Это следовало бы сделать раньше, — продолжал безжалостный Траверс, — а то вы право рисковали простудиться.

— Заботьтесь лучше о себе, — резко ответил ему женский голос, и затем тот же голос спросил: — Если я выпущу вас из шкафа, обещаете вы беспрекословно делать все, что я прикажу?

— Даю вам слово, — с жаром воскликнул пленник.

— Я хочу дать мистеру Бенну такой урок, чтобы он не забыл его всю свою жизнь. Я выстрелю из ружья, затем выбегу к нему и скажу, что убила вас.

— Вот как! — воскликнул пораженный Траверс.

— Тише, — крикнула она, — тише, а то он еще услышит ваш голос.

Ключ снова щелкнул в замке, дверь шкафа отворилась, и Траверс предстал глазам своей собеседницы. Она внимательно осмотрела его, держа ружье наготове, потом опустила его.

— Ну же, стреляйте, только не в меня, — сказал Траверс спокойно, и подняв с пола толстый, простой ковер, подал его женщине, чтобы она выстрелила в него и этим слегка заглушила выстрел. Она так и сделала, потом с громким криком, от которого Траверс даже вздрогнул, бросилась к наружным дверям, распахнула их настежь и попала прямо в объятия боцмана.

— Боже мой, Боже мой! — крикнула она

— В чем дело? — спросил ее Бенн с испугом.

— Вор, вор, — стонала она, вырываясь из его рук, — но все кончилось благополучно, я убила его.

— Убила? Вы убили его?

— Да, убила, уложила на месте первым же выстрелом, — не без гордости проговорила вдова.

— Боже мой, вот бедняга! — воскликнул боцман, всплеснув руками и направляясь к дому.

— Идите назад, куда вы? — крикнула вдова, удерживая его за рукав.

— Я хотел пойти посмотреть, не могу ли я чем-нибудь помочь несчастному.

— Вы останетесь здесь, — сказала м-с Уотерс решительно. — Я вовсе не желаю иметь лишних свидетелей и не хочу, чтобы обо мне пошла дурная слава по всему околотку. Я намерена устроить все так, чтобы никто ничего не знал.

— Как же вы это устроите?

— Прежде всего я постараюсь избавиться от трупа: я хочу похоронить его в саду. Вы выроете мне яму вот на это месте, около картофеля. В садовой беседке вы найдете лопату, принесите ее сюда.

Испуганный Бенн не двигался с места, с ужасом глядя на нее.

— А пока вы будете рыть яму, я пойду в дом и приберу там все.

Точно во сне, несчастный боцман исполнил все требования вдовы, принес лопату и принялся рыть яму на указанном ею месте.

— Пожалуйста осторожнее, — сказала она, — не испортите мне картофель.

Боцман даже остановился и перестал работать, глядя на нее с удивлением, но она, не обращая на него никакого внимания, отмерила место и приказала ему рыть дальше.

— Когда вы кончите все, я сама притащу его сюда, — сказала она.

— Но как же вы стащите его вниз по лестнице? — спросил он.

— Да я притащу его за ноги, очень просто, — ответила она, — а теперь не теряйте времени в ройте скорее. Я сверху могилы потом посажу несколько кочанов капусты, у меня ее кстати довольно.

Она ушла обратно в дом и легко взбежала вверх по лестнице. Свеча еще горела, а ружье стояло тут же, но пленник ее исчез. С чувством какого-то разочарования она оглянулась вокруг.

— Идите, посмотрите на него, — проговорил вдруг чей-то голос за ее спиной.

Она оглянулась и увидела Траверса, стаявшего в дверях.

— Идите смотреть, как он работает, — проговорил тот смеясь, и повел ее к окну, выходившему в сад.

М-с Уотерс последовала за ним и с довольным видом стала наблюдать, как работал ее престарелый поклонник. Пот катился с него градом, но он не отрывался от лопаты и только изредка бросал испуганные взгляды по сторонам. Ей только не понравилось то, что Траверс тоже теснился к окну и мешал ей смотреть; кроме того она боялась, что Бенн может увидеть его.

— Отойдите, — шептала она, — он увидит вас.

Траверс действительно так увлекся, что чуть не выдал себя, и как раз вовремя успел отскочить от окна, потому что услышал тихий голос боцмана, спрашивавшего:

— М-с Уотерс, это вы?

— Да, конечно это я, кому же и быть кроме меня? Только, пожалуйста, продолжайте работать, не теряйте времени!

Бедняга глубоко вздохнул и снова принялся за свою работу, Траверм и м-с Уотерс долго молча наблюдали за ним.

— Не выйдете ли вы тоже в сад, м-с Уотерс? — послышался снова голос боцмана так неожиданно, что Траверс чуть не ушиб себе лоб о косяк окна, отскакивая от него. — Здесь так жутко оставаться одному в темноте.

— Мне здесь очень хорошо, — ответила м-с Уотерс громко.

— Мне все кажется, что кто-то прячется там в смородине, — продолжал несчастный боцман. — Как вы можете оставаться одна в доме? Ай! Мне только что показалось, что за вами стоит кто-то в окне. Вдруг вас кто-нибудь схватит сзади?

Вдова вдруг вскрикнула.

— Если вы еще раз осмелитесь сделать это… — прошептала она, обращаясь к Траверсу.

— Да ведь это он меня надоумил! — оправдывался тот, — мне бы самому это никогда не пришло в голову. Я вообще человек спокойный и воспитанный.

— Торопитесь, мистер Бенн, — крикнула вдова в окно, — мне многое надо будет еще сделать, когда вы кончите.

Боцман снова вздохнул и принялся опять за работу. М-с Уотерс, дав Траверсу необходимые инструкции насчет окна, вышла наконец опять в сад.

— Ну, теперь, кажется, довольно, — заметила она, осматривая яму, — а теперь я советую вам скорее идти домой и не говорить никому об этом ни слова.

Она положила ему руку на плечо и с удовольствием заметила, что он вздрогнул от ее прикосновения. Она довела его до калитки, он шел молча, еле передвигая ноги. На пороге он хотел что-то сказать, но потом раздумал, и молча побрел к себе домой. М-с Уотерс подождала, пока шаги его замолкли вдали, потом вернулась в сад, взяла лопату и со вздохом посмотрела на предстоящую ей работу — зарыть опять яму, вырытую ее несчастным поклонником. В эту минуту мистер Траверс присоединился к ней и галантно произнес, взяв лопату из ее рук:

— Позвольте это сделать мне!

Когда он кончил свою работу, стало уже светать. Из дома доносился приятный запах кофе и жареной свинины. Он одел свой пиджак и хотел отнести лопату, — как вдруг на пороге появилась м-с Уотерс и сказала.

— Идите лучше закусить. Все равно я сегодня больше не засну.

Траверс не заставил себя просить, прошел в кухню, вымылся, привел в порядок свой туалет и затем явился к хозяйке дома свежий и бодрый. За столом уже было приготовлено место для него, и как раз напротив поместилась сама вдова, такая же свежая и бодрая, как он. Она с любопытством оглядела своего гостя и спросила:

— Скажите пожалуйста, отчего вы не займетесь каким-нибудь делом? Ведь из ваших слов я заключила, что у вас нет никаких определенных занятий.

— Это легче сказать, чем сделать, — ответил Траверс, — но вы не думайте, что я нищий: я зарабатываю деньги как могу. Кстати, ведь мне кажется я не заработал тех двух соверенов, которые мне дал этот несчастный боцман. Придется вернуть их ему.

— Я передам их ему тогда, когда мне надоест вся эта шутка, — сказала вдова, протягивая руку за деньгами и внимательно глядя ему в лицо.

Мистер Траверс отдал ей деньги и задумчиво заметил:

— Какая у вас мягкая рука! Я вообще теперь не удивляюсь, что бедный боцман решился на подобную штуку; будь я на его месте, я поступил бы также.

М-с Уотерс прикусила губу и стала смотреть в окно. Траверс поднялся из-за стола, поблагодарил хозяйку и, собираясь уходить, проговорил нерешительно:

— Знаете что? Единственное занятие, которое мне теперь, было бы по душе, после того как я вышел в отставку, было бы… отгадайте, что я хочу сказать?

— Сделаться вором, вероятно? — рассмеялась женщина.

— Нет, я хотел бы стать хозяином маленькой уютной пивной.

М-с Уотерс взглянула на него с удивлением и, когда настолько овладела собой, что могла говорить, коротко сказала:

— До свидания!

— До свидания, — ответил Траверс. — Мне все-таки очень хотелось бы узнать, как отнесется старый Бенн к вашей шутке.

М-с Уотерс посмотрела на него, как бы раздумывая, потом нерешительно сказала:

— Если вы будете проходить как-нибудь мимо и вздумаете заглянуть ко мне, а расскажу вам все. До свидания!

— Я зайду через неделю, — воскликнул Траверс. — Знаете ли, мне пришла в голову мысль! Вы могли бы сыграть еще штуку с Бенном.

— Какую штуку?

— Сделайте так, что, когда он вздумает снова зайти сюда в вашу пивную, он увидел бы, что хозяином здесь сделался я! Согласны?

М-с Уотерс внимательно и серьезно посмотрела на него и проговорила чуть слышно:

— Я подумаю об этом, а теперь ступайте.

The Boatswain's Mate (1905)

Перевод В. А. Магской

Старик стоял у окна и смотрел на лежащие вдали поля, утопавшие в снегу. Невдалеке стояла карета, и дыхание лошадей, превращавшееся от холода в пар, поднималось к небу и окутывало ее густыми клубами.

— Развлечение? — медленно проговорил старик, отходя от окна и усаживаясь, дрожа от холода, на свое обычное место у огня. При этом он смотрел на проезжего, который задавал ему праздные вопросы. — В этой местности почти нет развлечений. Вот, например, последнее из развлечений, которое я вспоминаю, был случай с Бобом Притти; но когда его удалось поймать на слове, то он все-таки вышел сухим из воды; но из-за этого произошла такая сумятица, что все пришли в уныние.

Он опять встал, беспокойно зашагал вокруг стойки и почему-то надолго уставился пристальным взглядом на три или четыре кружки, стоявшие на столе.

— Иногда в них после посетителей остается недопитое пиво, — объяснил он, уловив вопросительный взгляд незнакомца. Тот стукнул по столу ножом и сказал, что его спутник сообщил ему, будто старик самый ярый трезвенник во всем местечке.

— Ну, уж это опять одна из проказ Боба Притти, — проговорил старик, покраснев. — Как только я увидел вас разговаривающим с ним, то понял, что это вас к добру не приведет. Это ужаснейший негодяй. Я и раньше был в этом уверен, а теперь готов поклясться в этом.

— Несчастный браконьер, вот он кто! — ругался старик, задыхаясь от волнения.

— Вор! — продолжал он еще громче. — Удивляюсь, как это Смис взялся его перевозить.

Тут он опять прибрал пустую кружку со стола и только что принялся задумчиво рассматривать пол, как новый музыкальный стук ножа о стол, заставил хозяина вспомнить о своих обязанностях.

— Пожалуйте, — сказал он, ставя наполненную кружку перед гостем, и стал медленно раскуривать длинную глиняную трубку. — Кстати, когда вы опять встретитесь с Бобом Притти спросите его, что случилось или что приключилось с выигранной им корзиной. Немало Боб натворил тогда бед, но и местечко об этом происшествии не скоро забудет. Видите-ли, впервые эта мысль пришла в голову Энери Воакеру. Дело в том, что Энери поехал тогда к дяде своей жены, у которого были деньги и некому было их оставить. Когда он вернулся, то весь был полон мыслями, навеянными стариком.

— Пусть каждый из нас, — заявил он тогда, — будет откладывать по два пенса в неделю до Рождества. На все наши сбережения мы купим большую корзину, в которую положим жирного гуся или индейку, бутылки рома, виски и джина, потом устроим лотерею и тот, кто выиграет, будет обладателем этой корзины.

Через четыре дня собралось 23 человека; они заплатили по два пенса Энери, которого избрали кассиром.

Боб Притти также присоединился к нашему договору; узнав об этом, многие хотели взять свои деньги обратно и выйти из компании. Однако, когда Смис объяснил, что он берет все на свою ответственность, то все успокоились.

За неделю до Рождества Смис, хозяин трактира, заявил, что денег теперь набрано достаточно — и три дня спустя все явились, чтобы присутствовать при розыгрыше лотереи. Корзина, в которой лежал весь выигрыш, была громадных размеров — взята была самая большая, которую только мог раздобыть Смис; в ней лежали: прекрасная жирная индейка, большой гусь, три фунта сосисок, бутылка виски, бутылка рома, бутылка бренди, бутылка джина и две бутылки вина.

— Как же мы теперь разыграем лотерею? — спросил Джон Биггс, кузнец.

— Мы сейчас свернем в трубочки 23 бумажки, — ответил Смис, — и пронумеруем их подряд, от 1 до 23. Потом мы их перемешаем и бросим, вот в этот мешок; затем я буду по очереди протягивать мешок, чтобы каждый из 23-х присутствовавших вытянул себе номер, и тот, которому достанется бумажка с № "1", выиграет рождественскую корзинку.

Он приготовил 23 одинакового размера бумажки и написал на них номера; все тесно обступили его и следили за каждым его движением. Потом, усердно перемешав билетики, он обратился к товарищам и сказал:

— Ну, кто хочет начинать первым?

Но почему-то все отодвинулись назад, смотря друг на друга; всем почему-то казалось, что больше шансов на выигрыш окажется тогда, когда в мешке останется мало номеров.

— Ну, господа, начинайте, — приглашал Смис. — Кто-нибудь должен же начать!

— Начинай Джорж Кеттль, — сказал Боб Притти. — Ты наверное выиграешь; я видел во сне, что ты выиграл.

— Начинай сам, — огрызнулся Джорж.

— Я никогда не был счастлив в лотерее, — возразил Боб Притти, — но так и быть, если первый вытянет билетик Энери Воакер, то я вытяну за ним вторым.

— Конечно, конечно, конечно, — вставил Энери, — но если ты так нетерпелив, то почему бы тебе самому не начать?

Сколько ни старался Боб улизнуть от этой чести, но они так его обступили, что Боб Притти, наконец, вынул свой носовой платок и протянул его Смису, хозяину.

— Ладно, я согласен первым вытянуть бумажку, но с условием, чтобы Смис мне завязал глаза платком, — объяснил он.

— Этого вовсе не надо, Боб, — сказал Смис. — Ты все равно не можешь видеть через мешок, и даже если бы видел, то и тогда тебе это в данном случае не принесло бы пользы.

— Все-таки лучше, если ты мне перевяжешь глаза, — заявил Боб, — это послужит для других хорошим примером.

Смис согласился и, когда он перевязал Бобу глаза, тот опустил руку в мешок, чтобы вынуть билет; кругом было так тихо, что слышно было бы, если бы муха пролетела.

— Смис, пожалуйста открой билетик и прочти, какой на нем номер, — попросил Боб Притти. — Наверное 23; я всегда был несчастлив в лотерее.

Смис медленно развернул бумажку, взглянул и вдруг побледнел, а глаза его чуть не выскочили из орбит.

— Он выиграл! — проговорил он задыхающимся голосом. — На бумажке стоит номер "1". Боб Притти выиграл корзину.

Никогда еще в трактире не было такого шума и крика, как после объявления выигрыша; все старались перекричать друг друга, а Боб Притти бегал от возбужденной толпы по комнате, доказывая свою правоту.

— Молчать! — наконец, прикрикнул на толпу Смис, — Молчать! Как вы смеете кричать и галдеть в моем заведении? Хотите погубить мое реномэ! Боб выиграл корзину совершенно честно и открыто. Ничего не могло быть честнее. Вам всем должно было бы быть стыдно за себя.

Боб Притти вначале не хотел даже верить своему выигрышу. Он говорил, что Смис верно просто смеется над ним, говоря, что он вытянул первый номер. Тогда Смис сунул ему под нос бумажку; тот, однако, все еще держал свой платок перед глазами, не желая смотреть на билет.

— Нет, я не верю, ты надо мной смеешься, а грешно смеяться над таким бедным тружеником, как я. Если я посмотрю, то увижу, что ты нарочно сказал такой номер.

Никогда я не видел более изумленного человек, чем Боб Притти, когда, наконец, он убедился, что действительно у него в руках был номер первый и что он, значит, выиграл. Он сразу встал от изумления в такую позу, подняв голову и разинув рот, как человек, который не понимает, где он и что с ним. Немного погодя, он пришел в себя и выпил кружку пива, которую ему предупредительно поставил Смис. Выпив ее, Боб произнес маленькую речь, в которой поблагодарил Смиса за справедливое и честное отношение к делу; затем он забрал выигранную им корзину.

— Здорово она, однако, тяжела, — проговорил счастливец, поднимая свою ношу. — Итак, до свиданья товарищи…

— Как! И ты… и ты даже не предложишь нам выпить по стаканчику, хоть из одной выигранной бутылочки?! — спросил его Петр Гюббенс, видя что Боб подходил уже к двери.

Но Боба уже и след простыл, как будто он и не слыхал этой фразы.

Тут снова поднялся такой шум и галдеж, что Смис вынужден был силой вывести за дверь Джоржа Веттль.

Когда Смис вернулся, то увидел, что все сгруппировались около маленького Дика Вида — портного, который сидел неподвижно, уставившись на какую-то точку на потолке.

— Что с тобою? — спросил его м-р Смис.

Дик Вид не удостоил его ответа. Он закрыл глаза, потом вдруг соскочил со стула.

— Наконец, я понял в чем дело! — воскликнул он. — Где этот мешок?

— Какой мешок? — удивленно глядя на него, спросил его Смис.

— Мешок, в котором лежали билетики, — пояснил Дик.

— Там, где, собственно говоря, должен был бы находиться Боб Притти, — язвительно вставил Билль Чемберс. — Мешок в огне.

— Что? — заорал Дик Вид. — Ну, теперь вы сами все испортили, чертовы перечницы.

— Говори по человечески, — рассердился Билль.

— Хорошо, — волнуясь проговорил Дик. — Кто вас просил бросать мешок в огонь? Кто просил тебя вмешиваться? Теперь я понял все, но уже поздно.

— Что поздно? — спросил Сэм Джонс.

— Когда Боб Притти сунул свою руку в мешок, — торжественно начал Дик, — у него уже был заранее зажат в руке билетик с номером "1". И вот, как он это проделал: в то время, как мы все следили за тем, как м-р Смис смешивал билетики, Боб втихомолку приготовил еще один такой же билетик, но с номером выигрыша на нем и держал уже приготовленным, в руке.

Ему пришлось три раза повторить им все это, пока они поняли проделку, после чего все бросились к камину и начали вытаскивать из пылающего камина билетики. Всего они вытащили 6 билетиков, но ни одного с желаемым номером. Бросив непосильный труд, они поднялись на ноги и начали горячо обсуждать, что им предпринять по отношению к мошеннику Бобу Притти.

— Ничего вы не можете сделать, — проговорил Смис. — Вы ведь не можете доказать этого. Ведь, в конце концов, это лишь предположение Дика.

Часть толпы начала пререкаться с хозяином, но Билль Чемберс незаметно для него подмигнул толпе и заявил Смису, что согласен с ним.

— Мы обязательно должны получить обратно нашу корзину, — сказал он толпе, как только успокоившийся хозяин пошел за прилавок. — Но смотрите, не говорите ему об этом ни слова. Ему неприятно сознавать, что Боб, как бы при его участии, надул нас всех, да он и не верит этому.

— Господа, пойдемте просто все к Бобу и отберем у него корзину, — предложил Петр Гюббенс, служивший долго в милиции.

Но Дик отрицательно покачал головой. — Он сможет тогда нас обвинить в грабеже, — возразил он, — и мы доставим ему этим только удовольствие.

Они толковали об этом до закрытия трактира, и никому не приходило в голову что делать; они еще продолжали обсуждать вопрос, стоя уже с пол-часа на улице, на трескучем морозе, споря и придумывая разные комбинации, чтобы добыть корзину обратно.

Понемногу однако, ничего не придумав, все начали расходиться по домам один за другим, и, когда осталось всего трое или четверо, то Энери вдруг пришла в голову мысль.

— Один из нас должен завтра вечером ожидать Боба Притти здесь, в трактире и поставить ему одну или даже две кружки пива, — начал он. — В то время, как он, значит, с одним из нас будет здесь, двое из товарищей, должны будут как раз в это время, у его дома завязать драку, нарочно, конечно. Мистрисс Притти и молодежь, наверное, выбегут на улицу посмотреть на зрелище, а пока никого не будет дома, кто-нибудь из товарищей спокойно заберется в дом и возьмет корзину.

Всем эта мысль показалась блестящей.

— А что делать с корзиной, когда мы ее добудем? — задал вопрос Сэм Джонс.

— Нужно будет опять ее разыграть, — сказал Энери. — Все придется сделать вторично.

На следующий день они переговорили на этот счет и с другими товарищами, и даже под конец Энери нашел, что говорили они об этом слишком уже много. Долго еще обсуждались все подробности плана, но затем решено было, что Петр Гюббенс возьмет на себя угостить Боба Притти; Тед Браун, который был известен своим буйным нравом, и Джо Смис должны были затеять драку, а Энери должен был улучить момент, когда все выбегут из квартиры посмотреть драку и, тогда тихонько пробраться в дом, забрать выигранную корзину и утащить ее домой.

Боб Притти, пожалуй, и попался бы в ловушку, если бы об этом не говорили слишком многие. Когда, на следующий день, он стоял у своей калитки в темноте и беззаботно курил трубку, проходил как раз Петр Гюббенс. Петр остановился и попросил закурить; вслед затем, они принялись болтать, причем Петр говорил о счастье, которое досталось на долю Боба, т. е. о выигранной корзине и о том, что он глубоко верит, будто все это сделано вполне честным путем.

— Конечно, у тебя нашлось достаточно храбрости вытянуть первым билет, — сказал он, — и ты выиграл.

Но Бобу Притти, почему-то не понравился этот разговор. Впрочем, Петр поспешил предложить ему кружку пива, чтобы показать, что между ними нет никаких недоразумений. Вскоре они оба вошли в трактир. Там сидела и вся остальная компания и меньше, чем в 10 минут, все окружили Боба Притти и разговаривали с ним, так радушно, как будто он был лучший человек во всем местечке.

— В конце концов, не может же человек сам себе помочь выиграть приз, — проговорил Билль Чемберс, многозначительно смотря на товарищей.

— Я никак не мог помочь себе, — возразил Боб, прервав беседу с Сэмом Джонсом. Через некоторое время несколько человек вышли на дорогу, чтобы посмотреть, что слышно там, где происходила драка. Все уж начали волноваться, так как условленное время прошло, — к довершению же всего Боб вдруг встал и сказал, что ему пора домой, но тут подвернулся ловкач Билль Чемберс, который схватил его за пиджак и упросил выпить ради дружбы еще пол-кружки пива.

Боб выпил еще пол-кружки, но после того, как он выпил еще кружку с Сэмом Джонсом, он решительно начал прощаться, заявив, что ему пора, так как его ждет жена. Он решительно нахлобучил шляпу Билля Чемберса тому на глаза — чего тот долго не мог ему простить и, набив свою трубку табаком из коробки Сэма Джонса, торопливо выбежал из трактира.

— Не забудьте господа, — сейчас же проговорил Билль Чемберс, обращаясь ко всем, — если бы Боб опять вернулся и сказал, что кто-то забрал его корзину, то не забудьте, что никто этого не знает.

— Надеюсь, что Энери Воакер проделал это все чисто и благополучно, — заметил Дик Вид. — Когда же мы узнаем результат?

— Он должен придти сюда, чтобы рассказать нам все, — ответил Билль Чемберс. — Да уж и время ему быть здесь.

Пять минут спустя дверь распахнулась и влетел Энери Воакер. Он был бледен, как полотно, шляпа его была нахлобучена на одну сторону головы и на щеке было несколько основательных царапин. Он прямо кинулся к кружке, которая только что была подана Биллю Чемберсу, и осушил ее одним глотком, затем опустился на стул, едва переводя дыхание от быстрого бега.

— Что случилось, Энери? — спросил Билль, уставившись на него с открытым от изумления ртом.

Энери Воакер, вместо ответа только застонал и покачал головой.

— Неужели ты не достал корзины? — весь побледнев, воскликнул Билль.

Энери вторично отрицательно покачал головой.

— Замолчи ты, — набросился он на Билля Чемберса, когда тот начал к нему приставать с расспросами. — Я сделал все, что я мог. И условия были прекрасные. Слушай: как только Тед Браун и Джон Смис затеяли драку, мистрисс Притти со своей сестрой и всеми детьми, за исключением грудного, моментально выбежали из дома. Но только что я успел забраться в квартиру и начал искать корзину, как услыхал, что все они возвращались назад. Тут, не зная, что делать, я как угорелый влетел в спальню Боба. Так как я ясно слышал, что мистрисс Притти и ее сестра направились наверх, — продолжал Энери Воакер с легкой дрожью в голосе, — то я поспешил спрятаться под кровать, но не успел я это сделать, как мистрисс Притти с громким криком вытащила меня оттуда и начала безумно меня царапать. Я даже подумал, что она сошла с ума.

— Да, у тебя на щеке важные царапины, — заметил иронически Билль Чемберс.

— Царапины, — воскликнул Энери. — Посмотрел бы я, что ты сделал бы на моем месте!

— Я уж как-нибудь да выпутался бы, — проговорил Билль Чемберс. — Разве она не знала, кто ты такой?

— Узнала-ли она меня? — возбужденно проговорил Энери, — Ну, конечно, она узнала. И, вообще, господа, вы так много говорили об этом, что я убежден, что Боб все знал и научил свою жена, как поступить.

— Слушай Энери, ты это все затеял, — проговорил Билль Чемберс, — теперь и выпутывайся сам, как знаешь; это твое личное дело.

— Как, что такое? — возмущенно закричал Энери Воакер, — все мы были заодно и вы так же виновны, как и я. Разве только, что твоя роль была приятнее моей. Ты сидел себе тут уютно и попивал пиво, в то время, как я выносил на своих плечах все дело. Ведь это просто чудо, что я еще так легко отделался.

Билль Чемберс посмотрел на него и схватился даже за голову. Как раз в это время с улицы послышался голос Боба Притти, который спрашивал, где Энери Воакер. Вслед затем открылась дверь и появился Боб Притти, который с гордым видом вошел в комнату.

— Где Энери Воакер? — необычайно громким голосом спросил он опять.

Энери Воакер неестественно улыбнулся ему.

— Алло, Боб, — приветствовал он его.

— Что ты делал у меня в доме? — строгим тоном обратился к нему Боб Притти.

— Я… я… пошел посмотреть туда, где же ты, Боб, — заикаясь проговорил Энери.

— Вероятно, потому-то тебя и нашли под кроватью, — иронически добавил Боб Притти. — Я жду честного и прямого ответа, Энери Воакер, и я его добьюсь, в противном случае я направлюсь немедленно в Кутфорт за полицейским Уайтом.

— Я был у тебя, чтобы отобрать выигранную корзину, — выпалил Энери Воакер, набравшись храбрости. — Ты выиграл ее у нас вчера вечером не честным образом и мы все, сообща, решили отобрать ее у тебя.

— Господа, я обращаюсь к вам, чтобы вы все подтвердили, что он сказал мне это, — повернулся ко всем Боб. — Итак, Энери Воакер громогласно заявил, что пошел ко мне в квартиру, чтобы украсть у меня корзину. Он не нашел ее не по своей вине. Дело в том, что я — бедный человек, и не мог себе позволить такой роскоши. Поэтому я сегодня утром продал ее торговцу за 30 шиллингов.

— Что-ж, значит, в таком случае больше нечего шуметь, — проговорил Билль Чемберс.

— Я продал ее за 30 шиллингов, — продолжал Боб Притти, — и, когда я сегодня днем вышел, то оставил деньги на камине — 1 фунт, 2 ¹/₂ кроны, 2 монеты по 2 шиллинга и 2 — по шесть пенсов. Моя жена и ее сестра обе были при этом. Они готовы в этом поклясться.

— Хорошо, но к чему же нам это знать? — удивился Сэм Джонсон, смотря ему в глаза.

— После того, как моя бедная жена на коленях упрашивала Энери Воакера пощадить ее жизнь и уйти, — продолжал Боб Притти, — она посмотрела на камин и… и увидела, что денег там уже больше не было — они исчезли.

Услыхав такую нахальную ложь несчастный Энери Воакер встал бледный, как смерть, ломая руки и задыхаясь от волнения.

— Разве ты этим хочешь сказать, что я их украл, — наконец, проговорил он.

— Да, я это думаю, — совершенно спокойно заявил Боб Притти. — Ты же сам раньше сказал при них и при м-ре Смисе, что пошел ко мне воровать корзину. А какая разница украсть корзину с вещами или же деньги, которые я получил продав ее?

Энери хотел ему что-то ответить на это, но от волнения не мог выговорить ни слова.

— Я оставил мою бедную жену всю в слезах от огорчения, просто жаль на нее смотреть, у нее душа готова разорваться от огорчения, — продолжал Боб Притти. — Она даже не так убивается, что украдены наши деньги, как о том, что Энери Воакер способен был на такой поступок, и теперь она волнуется, что он попадет за это в тюрьму.

— Я не трогал твоих денег; ты сам это отлично знаешь, — овладев, наконец, собою, простонал Энери Воакер. — Я вовсе не верю тому, что деньги лежали там. Ты и твоя жена можете клясться, сколько вам угодно.

— Ну, как хочешь Энери, — возразил спокойно Боб. — Но только я направлюсь прямо в Кутфорт к полицейскому Уайту, а он, наверное, с радостью схватит преступника, это я знаю. Мы трое можем поклясться, что ты был найден у меня под кроватью.

— Ну, Боб, послушай, не будь уж так строг, — попробовал было задобрить его Билль Чемберс, кисло улыбаясь.

— Нет, товарищи, — решительным тоном проговорил Боб Притти. — Я добьюсь своих прав, но, конечно, господа, я не захочу и сам быть жестоким к человеку, которого я знал всю свою жизнь, и поэтому, если сегодня мне вернут эти 30 шиллингов, то я обещаю не говорить об этом и не возбуждать дела.

Затем, поклонившись всем, он вышел из комнаты, гордо подняв голову.

— Конечно, господа, он никаких денег не оставлял на камине, — возмущенно проговорил Сэм Джонсон. — И вы все этому не верите. Но, все-таки, ты за это попадешь в тюрьму, Энери.

— Ну, это еще не особенное утешение для Энери при его положении, — необыкновенно мягко проговорил Билль Чемберс.

Но Энери Воакер не слушал товарищей и ходил или, вернее, метался по комнате, как сумасшедший. Он, наконец, предложил, чтобы все сообща выложили нужную сумму, а недостающую часть одолжили у хозяина Смиса и всю сумму внести Бобу.

Вначале никто и слышать об этом не хотел, но потом, когда вмешался хозяин, Смис, и заявил, что, пожалуй, им всем за эту историю придется попасть в тюрьму, — тогда они, наконец, согласились выложить свою долю.

Боб Притти как раз собрался уже пойти к полицейскому Уайту, когда вся компания пришла к нему с деньгами, причем получилось совсем обратное тому, что они надумали раньше. Они сперва было, решили ему дать деньги и при этом откровенно сказать ему в лицо свое мнение о нем; но на самом деле оказалось, что Энери пришлось долго еще уговаривать Боба и умолять его взять эти деньги, и только после бесконечных просьб со стороны униженного Энери, Боб Притти, наконец, как бы в одолжение, принял деньги, а на следующий день, когда принес хозяину пустую корзину, заявил нам нахально, что он выкупил проданную корзину за очень дорогую цену.

Prize Money (1909)

Перевод Н. Сандровой

Мистер Роберт Клерксон сидел задумчиво у камина и курил. Он только что вернулся с похорон своего соседа, с которым прожил всю жизнь бок-о-бок и который оказался его счастливым соперником в любви. Он сидел и думал о том, как жизнь человека недолговечна, и как иногда смерть его доставляет оставшимся после него хлопоты и заботы.

Размышления его были прерваны громким стуком в дверь, выходившую прямо на улицу. В ответ на его предложение войти, дверь эта тихо отворилась и на пороге показался средних лет человек небольшого роста, с грустным и задумчивым выражением лица. Он вошел медленно, неслышно и тихо затворил за собою дверь.

— Добрый вечер, Боб, — проговорил он трогательным голосом. Я зашел посмотреть, как ты себя чувствуешь после похорон. Бедный наш Фиппс! И подумать только, что его уже больше нет среди нас! Я почти скорее согласился бы умереть сам, чем потерять его, но, конечно, только "почти".

Мистер Клерксон молча кивнул головой.

— Сегодня здесь, а завтра там, — продолжал мистер Смисон, садясь на стул. — Итак, наконец-то она будет принадлежать тебе, бедняжка!

— Да, он сам пожелал этого, — ответил мистер Клерксон глухим голосом.

— Какое великодушие с его стороны, — заметил его собеседник, — все говорят это… Скажи пожалуйста, сколько лет прошло с тех пор, как вы оба стали ухаживать за ней?

— В июне будет ровно 30 лет, — ответил мрачно хозяин.

— Вот что значит выдержка и терпение, — продолжал опять мистер Смисон, — ведь, если бы ты походил на других и уехал бы отсюда, где бы ты находился в данное время? И пропала бы тогда награда за твою верность и долготерпение! Фиппс превосходно обеспечил свою жену.

— Обеспечил? — воскликнул мистер Клерксон. — Да ведь он ничего не оставил ей, кроме обстановки и 50 фунтов стерлингов, которые ей выдадут из страхового общества, — вот и все.

Мистер Смисон смущенно заерзал на своем стуле и нерешительным голосом проговорил:

— Я, собственно, намекал на то, что он обеспечил ее, дав свое согласие на ее брак с тобой.

— Ага! — воскликнул хозяин, — да, да, конечно!

— А ведь она была прехорошенькая в дни молодости, не правда ли?

Мистер Клерксон молча кивнул головой.

— И я уверен в том, что и теперь еще она кажется тебе такой же, как была раньше, — продолжал сентиментальный мистер Смисон. — Вот это всегда и удивительно в любви! На этот раз ты можешь быть спокоен, Боб, она не уйдет от тебя.

Мистер Клерксон задумался, мрачно уставившись на огонь. Тридцать лет подряд он играл роль отвергнутого ухаживателя и верного друга. Он рассчитывал играть эту роль по крайней мере лет 50 или 60. Он сожалел о том, что у него не хватило мужества отвергнуть нелепое предложение, сделанное ему покойным Фиппсом, или ответить сразу отрицательно на поздравления друзей, посыпавшиеся на него потом со всех сторон. А вышло так, что весь Литтл-Мольтон имел теперь право думать, что наконец-то его верное, любящее сердце, после тридцати лет ожидания и мучений, будет вознаграждено по заслугам. Общественное мнение утверждало, что покойный Фиппс поступил в высшей степени великодушно, еще при жизни сосватав свою жену и ее верного поклонника.

— Уже поздно для меня начинать новую жизнь, — сказал, наконец, мистер Клерксон задумчиво.

— Лучше поздно, чем никогда, — подхватил весело его собеседник.

— Что-то говорит мне, что я недолго проживу на этом свете, — проговорил мрачно мистер Клерксон, враждебным взором окидывая своего гостя.

— Какие пустяки! — воскликнул тот, — вот ты женишься, так эти мрачные мысли пропадут сами собой. Ты будешь не один, будет с кем прожить те деньги, которые ты скопил.

— Я вовсе не собираюсь проживать своих денег с кем бы то ни было. А накоплено у меня немало. У меня вот этот дом, где я живу, затем три дома в Тернерс Лэн и наконец в банке у меня около шестисот фунтов стерлингов.

Глаза мистера Смисона засверкали.

— Я подумывал о том, — медленно и с расстановкой продолжал Клерксон, — чтобы оставить все свое состояние какому-нибудь честному, трудолюбивому человеку, обремененному большой семьей. Впрочем, теперь об этом не стоит и говорить.

— Кому ты хотел оставить все? — едва слышно прошептал мистер Смисон, стараясь совладать со своим волнением.

Но мистер Клерксон покачал головой.

— Об этом не стоит теперь говорить, Джордж, — продолжал он грустно, не без злорадства поглядывая на своего приятеля, — ведь теперь я должен буду оставить все своей жене. Впрочем, может быть, это и к лучшему, не стоит заботиться о других.

— Какие пустяки, — резко промолвил мистер Смисон, — кому ты хотел оставить все, говори!

— Тебе, Джордж, — грустно и ласково ответил мистер Клерксон.

— Мне? — воскликнул тот, задыхаясь от радости. — Мне?

Он вскочил с места, бросился к своему другу и стал горячо пожимать ему руки.

— Я очень жалею, что сказал тебе об этом, Джордж, — отвечал мистер Клерксон, очень довольный своей маленькой местью. — Ведь я только напрасно огорчил тебя, ведь все равно этого не может быть теперь.

Мистер Смисон мрачно скрестив руки за спиной, глубоко задумался, глядя в огонь.

— По-моему, Фиппс поступил очень беззастенчиво, — проговорил он наконец медленно, — это прямо нахально с его стороны: возложить на тебя все заботы о своей жене. Многие не согласились бы на это. Ты слишком добр, Боб, вот в этом вся и беда.

Мистер Клерксон вздохнул.

— А он и воспользовался этим, — продолжал его приятель возмущенным тоном. — Если бы я был на твоем месте, я бы не женился на ней, я бы ей так и сказал это прямо в лицо. Ведь если хочешь, это даже неблагородно по отношению к ней: бедная женщина, она никогда не простит тебе этого обмана!

— Но ведь все уверены в том, что свадьба состоится, — заметил мистер Клерксон.

— Пускай каждый заботится о себе и не вмешивается в чужие дела, — резко оборвал его мистер Смисон, — послушай Боб, если мне удастся выручить тебя из этой западни, кто поручится мне, что ты действительно оставишь все свое состояние мне?

— Если тебе действительно удастся выручить меня, — с жаром произнес мистер Клерксон, — то я ручаюсь тебе, что все мое состояние без остатка перейдет к тебе после моей смерти. У меня нет родных и мне положительно все равно, кому оно достанется после меня.

— Это верно, что ты говоришь? — спросил его Джордж, пристально глядя ему в глаза.

— Это так же верно, как то, что я сижу здесь, — отвечал, мистер Клерксон, ударяя себя в грудь.

Они пожали друг другу руки.

II.

Долго еще после того, как ушел его гость, мистер Клерксон все еще сидел у камина и думал. Как одинокий человек, он довольствовался весьма малым и мог жить на свои сбережения, но, как мужу м-с Фиппс, ему снова придется приняться за прежние занятия, которые он бросил вот уже три года назад. М-с Фиппс обладала характером столь решительным, что не раз уже он благодарил Бога за то, что она выбрала когда-то в мужья не его, а его друга.

Медленно, но чувствительно, она уже сковывала его своими узами. Два дня спустя после похорон вдова уехала на шесть недель к своей сестре, но радость, испытанная им при известии об этом отъезде, была испорчена с самого начала тем, что он должен был доставить вдову и ее вещи на вокзал и проводить ее. Она оставила ему ключ от своего дома и строго наказала, чтобы он каждый день ходил поливать ее герани, а две канарейки были перенесены к нему в дом, чтобы он мог все время ухаживать за ними и смотреть, чтобы они не скучали без своей хозяйки.

— Она это сделала нарочно, — со злостью говорил мистер Смисон, — она старается связать тебя по рукам и ногам.

Мистер Клерксон только грустно поник головой и заметил:

— Я надеюсь на тебя, Джордж.

— А что, если ты забудешь полить герани и дашь умереть канарейкам, как будто они скончались с тоски по ней? — предложил ему вдруг приятель, нерешительно посматривая на него.

Но мистер Клерксон только содрогнулся.

— Ведь это было бы своего рода предостережением для нее, не так ли?

Мистер Клерксон вынул из кармана несколько писем, положил их на камин и грустно произнес:

— Она пишет мне каждый день о своей герани и о канарейках, а я должен отвечать ей, — так как же я могу забыть полить цветы или накормить птиц?

— Надеюсь, она не пишет тебе ничего про свадьбу? — с испугом осведомился мистер Смисон.

— Нет, она сама ничего не пишет об этом, но зато я получил два письма от ее сестры.

Мистер Смисон вскочил с места и взволнованно прошелся раза два по комнате.

— Вот так женщины всегда поступают! Они никогда не просят ничего прямо, а идут окольными путями.

Мистер Клерксон только вздохнул.

— Да, и сестра ее пишет, что бедная вдова ни за что не хочет выехать из того дома, где она была так счастлива, и какой бы для нее был сюрприз, если бы я этот дом к ее приезду отделал бы заново.

— Так, значит, она решила, что ты должен жить в ее доме, когда женишься на ней? — спросил Смисон задумчиво.

Мистер Клерксон, с сожалением посмотрел на свою комфортабельную комнату, где он сидел, и еще раз вздохнул.

— Она пишет еще, чтобы я переговорил насчет отделки дома с обойщиком Дигсоном.

Мистер Смисон снова зашагал по комнате, потом вдруг остановился и спросил:

— Ты никогда не обещал жениться на ней?

— Нет, все это решили без меня, и не говорил никогда ни слова о свадьбе. Ведь не мог же я сказать Фиппсу, что не хочу жениться на ней, когда все стояли вокруг постели умирающего и смотрели на него, как на героя, поразившего всех своим великодушием.

— В таком случае она не может сама назначить день свадьбы, пока ты не заговоришь об этом, и поэтому ты должен быть осторожен и ничего не обещать ей. И как только она напишет, что возвращается домой, ты уезжай в Лондон и оставайся там как можно дольше.

III.

Мистер Клерксон в точности исполнил это предписание и, когда м-сс Фиппс вернулась домой, она узнала, что Клерксон три дня назад уехал в Лондон по делам, оставив герань и птиц на попечение мистеру Смисону. Но из рук последнего она получила только пустую клетку с подробным описанием того, как вылетели обе птички, а герань оказалась засохшей и никуда не годной.

— Это случается иногда с цветами, — заметил мистер Смисон, — и когда они начнут гибнуть, их уже ничего не может спасти.

М-сс Фиппс поблагодарила его.

— Вы очень любезны, что приняли на себя все эти заботы, — сказала она. И если когда-нибудь вам придется поручить мне что-нибудь в свою очередь, я с удовольствием приму на себя эту обязанность. Когда вернется мистер Клерксон, он говорил вам об этом?

— Он еще сам не знает, когда вернется, — стремительно заявил мистер Смисон, — он может быть пробудет в отсутствии один месяц, а может быть и полгода. Все зависит от того, как пойдут его дела.

— Он поступил чрезвычайно деликатно, — сказала м-сс Фиппс, — я положительно тронута его вниманием.

— Деликатно? — переспросил мистер Смисон с недоумением.

М-сс Фиппс утвердительно кивнула головой.

— Вы не знаете его так хорошо, как я, — проговорила она с любовью, — он уехал из-за меня, я в этом уверена.

Мистер Смисон только сжал губы и ничего не сказал.

— Когда он почувствует, что время настало, он вернется сам, — продолжала его собеседница, поднимая глаза к небу. — Он пожертвовал ради меня своими удобствами и уехал, я этого никогда не забуду.

Мистер Смисон недоверчиво кашлянул.

— Я ничего не буду делать в доме до его возвращения, — продолжала м-сс Фиппс, — я уверена, что он хочет присутствовать сам при ремонте дома, он так любил его всегда. Да, никогда не знаешь, что ждет нас впереди!

Мистер Смисон передал весь этот разговор письменно в Лондон мистеру Клерксону, и продолжал и дальше сообщать ему о всех дальнейших поступках вдовы. Благодаря просьбам и убеждениям, ему удалось таким образом продержать мистера Клерксона в Лондоне целых три месяца. Но в это время в Литтл-Мольтоне уже поднялись разговоры.

— Они уже начинают подозревать, в чем дело, — сказал мистер Смисон своему другу в день его приезда из Лондона, когда они опять сидели вместе в его уютной комнатке. — И если ты будешь вести себя осторожно и обдуманно, скоро и она поймет, в чем дело. Ведь, к счастью, она не может назначить дня свадьбы, раз ты еще не делал ей формального предложения.

Мистер Клерксон согласился с его доводами и, когда на другой день посетил вдову, то был с ней так холоден и формален, что она решила, что дела в Лондоне расстроили его. В гостиной обои были уже содраны и мистер Дигсон, обойщик, белил стены.

— Я подумала, что с этим нечего ждать, — заявила м-сс Фиппс, — ведь стены белят везде одинаково, но завтра мистер Дигсон принесет обои и вы придете помочь мне выбрать их.

— По почему вы сами не выберете их? — нерешительно заметил мистер Клерксон.

— Ведь я уже говорил ей это, — сказал Дигсон, поглаживая свою черную бороду. — Что понравится вам, понравится, конечно, и ему, а если нет, вы должны сделать, так, чтобы это ему понравилось.

— Но, может быть, вы сами поможете выбрать, — обратился к нему мистер Клерксон, с чуть заметной дрожью в голосе.

Мистер Дигсон спустился с лестницы, на которой стоял, и сказал:

— Ведь это и я ей говорил. Если бы м-сс Фиппс послушалась меня, я бы так отделал ей домик, что она и не узнала бы его.

— Ах, мистер Дигсон, вы так любезны, — с ужимкой заметила вдова.

— Нисколько, сударыня, я буду только счастлив, если мне удастся угодить вам.

Мистер Клерксон посмотрел на обоих и вдруг в голове его мелькнула странная мысль:

"Ведь он — вдовец, она — вдова, вот бы и поженились, что могло быть лучше этого?".

Конечно, мысль его была несколько фантастична, но, тем не менее, она могла осуществиться на деле, а ведь в таком случае все обойдется без помощи Смисона, и он не будет ему ничем обязан.

В конце недели надежды его стали заметно осуществляться. Ребенок, и тот увидел бы, насколько увлечение Дигсона было сильно, а м-с Фиппс, как известно, была уже далеко не ребенком. Мистер Клерксон с радостью соглашался с тем, что Дигсон гораздо лучше и красивее его и годится ей больше в мужья, чем он. Насколько он мог судить, вдова была того же мнения. Во всяком случае, она перестала даже намекать на предстоящую свадьбу с ним. Однажды он видел даже, как она сама красила дверь, а Дигсон помогал ей водить кистью. Он радостно улыбнулся и, успокоенный, пошел домой.

— Доброе утро, — раздался вдруг за ним чей-то голос.

— Доброе утро, Бигнель, — ответил он, узнавая одного из своих приятелей.

— Когда же, наконец, свершится событие? — спросил его тот.

Мистер Клерксон нахмурился.

— Что должно свершиться? — спросил он мрачно.

Мистер Бигнель понизил голос и прошептал ему на ухо.

— Ты должен торопиться, иначе ты потеряешь ее, запомни мои слова. Разве ты не видишь, что Дигсон ухаживает за ней?

Мистер Клерксон только пожал плечами.

— Он рассчитывает на ее деньги, — продолжал его собеседник, осторожно оглядываясь кругом.

— Деньги? — переспросил Клерксон, — но ведь у нее нет денег.

— Ну да, кому это знать, как не тебе! Я хотел только предупредить тебя, а, впрочем, это твое дело. Через полгода она будет кататься в своем экипаже: она самая богатая женщина во всем Литтл-Мольтоне!

Мистер Клерксон остановился и подозрительно взглянул на своего собеседника.

— Дигсон как-то напился недавно вечером и рассказал мне все, — продолжал тот, — она еще сама не знает, что ее ждет богатство от дяди со стороны матери. Но она каждую минуту может узнать это.

— Но откуда же Дигсон узнал это? — спросил Клерксон в недоумении.

— Этого он мне не говорил, но во всяком случае ведь не за ней же он ухаживает, а за ее деньгами. Только, пожалуйста, никому не говори, что я рассказал тебе все это.

Он пошел дальше, а мистер Клерксон остался стоять среди улицы в глубоком раздумье. Придя немного в себя, он пошел дальше, потом вдруг остановился, подумал еще немного и быстрыми шагами направился назад, к дому м-сс Фиппс.

Час спустя он вышел оттуда уже женихом, день свадьбы был назначен. Он шел радостно и быстро, как человек, только что устроивший весьма выгодное дело.

* * *

Литтл-Мольтон — небольшой городок, и поэтому все новости распространяются в нем с необыкновенной быстротой, но все же не так быстро, как мчался мистер Смисон к дому Клерксона, как только новость о помолвке дошла до него. Он ворвался в комнату своего друга и, задыхаясь, молча смотрел на него.

— Ты слишком быстро бежал? — спросил мистер Клерксон неуверенным тоном.

— Что это значит? — произнес, наконец, Джордж, задыхаясь, — после всех моих трудов, после нашего договора?..

— Я изменил свое решение, — с достоинством произнес мистер Клерксон.

— Вот как!

— Я успел как раз во-время, — продолжал мистер Клерксон торжественно, — еще один день, и вероятно было бы уже поздно. Ведь и так мне пришлось убеждать ее почти целый час. Она говорила, что я совсем забыл о ней, что она решила, что я не хочу больше жениться на ней и т. п. Нелегкая выпала задача на мою долю, едва-едва удалось уговорить ее выйти за меня.

— Но ведь ты сам не хотел жениться на ней, ты сам мне это сказал! — воскликнул мистер Смисон.

— Ты не понял меня, — в замешательстве произнес его друг, — тут вышло маленькое недоразумение.

— Ведь я слышал, что Дигсон ухаживает за ней, — продолжал как бы в раздумье Смисон.

— Он хотел жениться на ее деньгах, — перебил его Клерксон горячо. — Но что такое? Что с тобой?

Мистер Смисон стоял перед ним молча, как пораженный громом.

— В чем дело? Что с тобой? Ты не здоров?

Мистер Смисон пошатнулся и опустился на стул.

— Слишком жарко в комнате? — спросил его недоумевающий хозяин.

Смисон только молча кивнул головой.

— Как я уже говорил, — продолжал мистер Клерксон доверчивым тоном. — Дигсон рассчитывал на ее деньги. Конечно, ее деньги не играют никакой роли для меня, хотя весьма возможно, что я тогда буду в состоянии сделать что-нибудь и для моих друзей, например, для тебя. Она получит эти деньги после какого-то дяди со стороны матери…

Мистер Смисон только глухо застонал, схватил свою шапку и бросился к двери, но Клерксон обхватил его двумя руками и силой вернул назад.

— Что с тобой случилось? — спросил он в недоумении.

— Представь себе, — воскликнул мистер Смисон с горечью, — я думал, что Дигсон самый большой дурак в нашем городе, — оказывается, я ошибся. Прощай!

Он открыл дверь и исчез. Мистер Клерксон с каким-то странным чувством ужаса долго смотрел ему вслед.

The Bequest (1910)

Перевод В. А. Магской

Ночной сторож был, по-видимому, не в духе. Движения его были медленнее обычного, а по меланхоличному выражению лица и по блеску мутных глаз, ясно было видно, что он расстроен и взволнован.

— Я должен был это предвидеть, — после долгого молчания, заговорил он. — Если бы только я вовремя все сообразил, то, вместо того, чтобы так торопиться помогать другим, я принял бы свои меры умнее и тогда этой кучке обезьянообразных швабр с корабля "Лицци и Анни" пришлось бы поискать кого-нибудь другого для своих шуток и насмешек.

Все это вышло из-за Тэта Соуера, молодого боцмана с корабля "Лицци и Анни". Положим, он сам себя так называет, но, конечно, не будь он зятем нашего шкипера, то его стали бы называть совсем иначе… Просто, выгнали бы вон. Мне пришлось несколько раз с ним говорить о том, о сем, ну а в последний раз я так обругал его, что настоящий мужчина этого никогда не простит… даже такая стриженая обезьяна, как он. Ну и отомстил же он мне…

Мы поссорились в предпоследний раз, как они здесь были; когда они снова приехали сюда на прошлой неделе, я ясно заметил, что он не забыл обиды. Встретив меня, он сделал вид, что не видит меня; когда же я ему объяснил, что я с ним сделаю, если он еще раз подвернется мне под руку, он ответил, что принял меня за мешок с картофелем, прогуливающийся на паре кем-то выкинутых ног. Мерзкий же у него язык… глупый… мерзкий…

После этого я, конечно, перестал на него обращать внимание, что его очень рассердило. Все что я мог сделать, я сделал: заставив его прождать, — когда он звонил у ворот в эту ночь, — с без четверти 12-ти ночи до половины первого, пока я, наконец, услышал звонок и открыл ему.

После того, как я его впустил, мы с ним проговорили с полчаса. По крайней мере, он говорил. Когда я замечал, что он уставал, я произносил "пст", и он подбодрялся и становился опять таким же свежим, как и раньше. В конце концов, он окончательно запнулся и отправился на борт, грозя мне своими маленькими кулаченками, и, сказав мне, что расправился бы со мною, как следует, если бы не боялся неприятных толков.

На следующий вечер, придя на службу, я остановился у ворот, чтобы многозначительно улыбнуться ему, когда он будет проходить мимо. Нет ничего обиднее подходяще состроенной улыбки; но милорд не показывался и, улыбнувшись по ошибке какому-то извозчику, я вынужден был скрыться на некоторое время, пока тот не ушел.

Когда я снова вышел, то на берегу никого не было, так что я спокойно уселся за воротами, но не успел я взяться за свою трубку, как увидел мальчишку, подходившего ко мне с сумкой в руках. Красивый мальчуган, лет 15-ти, мило одетый в костюм из саржи. Я не успел оглянуться, как он оказался уже около меня и, поставив свою сумку, посмотрел на меня с застенчивой улыбкой.

— Добрый вечер, капитан, — сказал он.

Не он первый делал эту ошибку; люди постарше его принимали меня за капитана.

— Добрый вечер, мой мальчик, — ответил я.

— Не нуждаетесь-ли вы в кают-юнге, — дрожащим голосом сказал он.

— В кают-юнге? — переспросил я, — не нуждаюсь и нем.

— Я убежал из дому, чтобы попасть на море, — сказал он. — Теперь я боюсь, что меня преследуют. Можно мне пройти?

Прежде, чем я успел сказать нет, сумка и он уже прошли. Не успел я оглянуться, как он уже был в конторе и стоял там скрестив руки, еле переводя дух.

— Почему вы удрали из дому? — спросил я. — Разве они плохо обращались с вами?

— Плохо обращались со мною? — смеясь, произнес он. — Ну нет, я убежден, что мой отец бегает теперь по всему городу, и предлагает награду тому, кто меня отыщет. Он не отдал бы меня и за тысячу фунтов.

Тут я развесил уши; не отрицаю этого. Но всякий поступил бы так же.

— Присядь, — сказал я ему, положив на пол несколько книг за одной из конторок. — Садись и поговорим.

Мы долго говорили, но мне не удалось убедить его вернуться. Его голова была битком набита коралловыми островами, контрабандистами, пиратами и иностранными портами. Он сказал, что жаждет увидеть свет и летающих рыб.

— Я люблю синие волны, — твердил он. — Небесно-синие волны, вот чего я хочу.

Я старался напугать его, но он меня и слушать не хотел. Он сидел на книгах, как деревянный истукан и глядел на меня покачивая головой, а когда я ему рассказывал о бурях и кораблекрушениях, он лишь причмокивал губами, и синие глаза его сияли от радости. Немного погодя я понял, что только даром трачу время, убеждая его. Тогда я сделал вид, что согласен с ним.

— Я думаю, что сумею устроить тебя на корабле, где находится мой друг, — сказал я; — но, погоди, я непременно должен сначала узнать мнение твоего бедного отца по этому поводу. Я должен сообщить ему, что с тобой сталось.

— Но не прежде, чем я отплыву на корабле, — быстро проговорил он.

— Конечно, нет. Но ты должен дать мне имя и адрес твоего отца, и, как только корабль "Синяя Акула" — это название твоего корабля — скроется из виду, я ему немедленно пошлю письмо без подписи с указанием, где ты находишься.

В начале это ему не понравилось, и он сказал, что сам напишет, но, когда я заметил, что он может забыть написать, и что я, так сказать, отвечаю за него, то он согласился со мною и дал мне нужные сведения.

Оказалось, что его отца зовут мистер Ватсон, у него большой суконный магазин, на Коммерческой улице.

После этого я еще немного потолковал с ним, чтобы рассеять его подозрения, а затем попросил его подождать меня, сидя на том же месте, на полу, так чтобы его не было видно из окна, и ушел сказав, что сейчас пойду поговорить с моим другом, капитаном.

Выйдя из конторы, я задумался над тем, как лучше всего поступить в данном случае. Откровенно говоря, с дежурства на пристани я не имел права уходить, но с другой стороны нужно было непременно успокоить сердце отца. Размышляя таким образом, я подвигался вперед шаг за шагом и направился как можно быстрее на Коммерческую улицу.

Был теплый вечер. Я не встретил ни одного попутного омнибуса, так что мне пришлось пройти всю дорогу пешком, а так как я теперь уж не так молод, как раньше, то я с большим трудом дошел до Коммерческой улицы, причем весь вспотел.

Лавка оказалась порядочной величины комнатой, со странными, высокими, как для младенцев, стульями на очень высоких ножках с удивительно узкими сиденьями, — стульями для клиентов. У прилавка стояло несколько красивых девушек. Я подошел к одной из них и сказал ей, что мне необходимо видеть г. Ватсона.

— По частному делу, — добавил я. — Очень важному.

Она быстро взглянула на меня и подошла к высокому плешивому господину, с седыми бакенбардами и широким носом.

— Что вам угодно, — подходя ко мне, спросил он.

— Мне необходимо сказать вам пару слов по частному делу, — ответил я.

— Я общественными делами не интересуюсь, — возразил он. — Скажите, что вам нужно, да поторопитесь.

Я выпрямился и внушительно посмотрел на него.

— Вы, вероятно, еще не спохватились, что его нет?

— Спохватился, что кого нет, — сердито спросил он, — кого? — повторил он.

— Вашего сына, вашего голубоглазого сына, — произнес я, прямо глядя ему в глаза.

— Послушайте! — быстро произнес он. — Ступайте-ка немедленно вон! Как вы осмелились придти сюда, со своими глупостями? Что вы этим хотели сказать?

— Я думаю, — раздраженно сказал я. — Что ваш сын удрал от вас с намерением уплыть в море и я пришел за вами, чтобы свести вас к нему.

Он до того волновался, что, казалось, сейчас упадет в обморок; я находил это совершенно естественным в его положении. Кроме того, я заметил, что самая красивая из девушек и еще одна, были тоже близки к обмороку, причем употребляли невероятные усилия, чтобы этого не случилось.

— Если вы сейчас же не уберетесь отсюда, — произнес он, наконец, — я вас выброшу вон.

— Прекрасно, — спокойно сказал я, — прекрасно; но, заметьте себе, что если только он утонет, вы никогда в жизни не простите себе, что из-за вашей вспышки вы пожертвовали своим "я" — сыном; у вас никогда не будет ни одной спокойной ночи. Кроме того, подумайте, что будет с его матерью.

Одна из этих глупых девушек вскочила и исчезла с быстротой сырой ракеты, а мистер Ватсон, отстранив меня жестом с дороги, с достоинством вышел из магазина. Я не знал, что мне дальше делать, но тут другая девушка сказала мне, что он холостяк, что у него нет детей, и, что, по-видимому, кому-то пришла охота воспользоваться моею простотою, и подставить мне ножку, — так она выразилась.

— Отправляйтесь-ка домой, — добавила она, — пока мистер Ватсон еще не вернулся назад.

— Это позор отпускать его одного, — сказала другая девушка. — Где вы живете дедушка?

Тогда я понял, как здорово попал впросак, и, притворяясь глухим, быстро направился к выходу, но тут-то я и столкнулся с возвращавшимся в сопровождении молодого полисмена, мистером Ватсоном; полисмен обратился ко мне с вопросом, что я хотел сказать своими глупыми словами. Он предложил мне поскорее отправиться домой, причем тяжело опустил свою руку на мое плечо, но для того, чтобы толкнуть меня, того, что он сделал, оказалось мало, поэтому он прибег к более серьезным мерам, но и тут ему удалось лишь немного сдвинуть меня с места.

Наконец, я пошел, ибо сам торопился домой, так как мне очень хотелось увидеть опять мальчишку; молодой полисмен сопровождал меня большой кусок пути, уговаривая быть осторожнее на будущее время.

Я вышел на Коммерческую улицу и сел в омнибус, но не в тот, который нужно было сесть, как оказалось впоследствии. В этом было мало хорошего, так что я совершенно измучился, пока добрался до пристани. Тут я на несколько минут остановился, чтобы перевести дух, и затем вошел в контору страшно взволнованный. Но на пороге остановился, как пораженный громом.

Мальчик исчез, а на полу, на том месте, где я его оставил, сидела прелестная, коротко остриженная девушка, лет 18.

— Добрый вечер, сэр, — вскочив на ноги, сказала она, испуганно глядя на меня. — Я очень огорчена, что мой брат вас обманул, он гадкий, злой, неблагодарный мальчишка… Придумал же он вам сказать, что мистер Ватсон его отец. Вы там были? Надеюсь, вы не очень устали?

— Где же он? — спросил я.

— Он удрал, — покачав головой, ответила она. — Я просила и умоляла его остаться здесь, но он не захотел, он сказал, что боится, как бы вы не обиделись на него. — Передай мой привет старику, Роли-Поли, и скажи ему, что я ему не доверяю.

Она казалась при этом такой испуганной, что я не знал, как мне быть. В конце концов, она не выдержала, и вынув свой маленький носовой платочек, начала плакать.

— О, верните его назад! Я не хочу, чтобы говорили, что я напрасно всю дорогу бежала за ним. Попробуйте еще раз его спасти, ради меня.

— Как же я могу его поймать, когда я не знаю, куда он удрал? — сказал я.

— Он пошел к своему крестному отцу, — прошептала она сквозь слезы. — Я обещала ему никому об этом не говорить, но я и сама не знаю, как лучше поступить.

— Прекрасно, его крестный, вероятно, его и удержит от безумного шага.

— Он ему ничего не скажет насчет своего плана, — возразила она, покачав своей маленькой головкой. — Он наверное пошел попробовать занять у него денег на дорогу.

Тут она заплакала навзрыд, и мне ничего не удалось добиться, кроме адреса крестного. Как я вспомню, каких это мне стоило трудов, я и сейчас чувствую себя совершенно обессиленным. Наконец, среди рыданий она проговорила, что крестного зовут мистером Киддем, и что живет он на Бридж-Стрит № 27.

Хотя путешествие мое на Бридж-Стрит и было легче, чем предыдущее, но к вечеру стало невероятно жарко, и я положительно изнемогал, когда достиг дома № 27. Мне открыла дверь хорошенькая опрятная женщина, но она была глуха, как пень, и мне пришлось, по крайней мере, раз двенадцать прокричать ей в ухо фамилию Киддем, пока она, наконец, его услышала.

— Он здесь не живет, — сказала она.

— Разве он отсюда выехал?

Она покачала головой и, попросив меня обождать, пошла за своим мужем.

— Никогда не слыхал о таком, — сказал он. — А мы здесь живем вот уже 17 лет. Вы убеждены, что номер дома 27?

— Конечно! — сказал я.

— Ну, хорошо, но здесь он не живет, — произнес он. — Почему вам бы не поискать его в доме № 37 или 47?

Я пошел искать, но 37 был совершенно пуст, а в 47 парень, при имени Киддема, чуть не заболел от смеха. Тогда я понял, что был опять обманут, и что девчонка оказалась не лучше своего брата.

Я так устал, что еле мог доплестись назад, а в голове моей была необыкновенная путаница.

Как я и ожидал, там никого не оказалось. Не было даже намека ни на девчонку, ни на мальчишку. Я опустился на стул и стал обдумывать, что бы все это значило. Затем, случайно посмотрев в окно, я заметил, что кто-то шагал взад и вперед по пристани. Издали я не мог разобрать, кто это, но когда я вышел и присмотрелся, то просто присел от удивления: это оказался мой мальчик; он бегал по дамбе взад и вперед, ломая руки и ревя, точно дикое животное; увидя меня, он, вместо того, чтобы удрать, подбежал ко мне и обхватил мою шею руками.

— Спасите ее, — молил он, — o спасите ее, помогите помогите!

— Убирайся прочь, негодяй! — оттолкнул я его.

— Она упала в воду, — кричал он, бегая вокруг меня. — О, моя бедная сестра! Скорее, скорее! Какое горе, что я не умею плавать.

Я стоял некоторое время полуошеломленный и смотрел на воду. Затем я снял спасательный круг тут же со стены и, бросив его в воду, побежал к кораблю "Лицци и Анни", стоявшему на якоре, и закричал. У меня всегда был звучный голос, и на этот раз они сразу услышал меня и сейчас же выскочили из каюты — шкипер и Тэт Соуер, а за ними их подручные.

— Девчонка за бортом! — крикнул я.

Шкипер спросил где, и вслед за тем, он, юнга, и пара подручных, сейчас же спустились в лодку и подошли к пристани.

Я с мальчиком побежал обратно, и вместе с другими следил за лодкой.

— Укажите точно место падения! — крикнул нам шкипер.

Мальчик указал, шкипер встал и начал ощупывать это место багром.

Дважды ему показалось что он за что-то зацепился, но оказалось, что он ошибался. Лицо его все больше вытягивалось, и покачав головой, он сказал, что это не к добру.

— Не стой здесь и не плачь, — обратился он ласково к мальчугану. — Джэм, сходи за речной полицией, и пусть они захватят драги. Возьми и мальчика с собою, это его развлечет.

После их ухода, он еще раз пошарил багром; затем махнул рукою и уселся в лодке, поджидая полицию.

— Ну, это дело плохо для тебя кончится, сторож. Где-ж ты был, когда эго случилось?

— Он пропадал весь вечер, — сказал повар, стоявший позади меня. — Если бы он исполнял как следует свои обязанности, то несчастная девочка не упала бы в воду. Что она делала на пристани?

— Баловалась, вероятно, — сказал юнга. — Удивительно, что еще кто-нибудь не упал в воду. Чего же и ожидать, раз сторож весь вечер проводит в кабаке.

Повар сказал, что меня следовало бы повесить, а стоявший около него молодой матрос, добавил, что по его мнению, лучше было бы мне быть ошпаренным.

— Твой удрученный вид не вернет ее к жизни, — сказал шкипер, взглянув на меня и покачав головой. — Ты бы лучше спустился в каюту и выпил глоток виски; там стоит бутылка на столе. Ты должен владеть всеми своими чувствами, когда придет полиция. И что бы ты ни делал, ты ничего не должен говорить, что бы послужило к твоему обвинению.

— Будь я на месте этой бедной девушки, я являлся бы к нему, — добавил матрос, — каждую ночь в продолжении всей его жизни, и стоял бы перед ним весь мокрый, и вопил бы.

Я ничего не ответил ему. Я сам был слишком потрясен, и, кроме того, я так боюсь привидений, что от одной мысли о необходимости оставаться совершенно одному ночью на пристани, после всего случившегося, пришел в ужас.

Я отправился на борт "Лицци и Анни", спустился в каюту и нашел там бутылку виски, как мне и говорил шкипер. Там я сел на сундук, выпил стаканчик, затем начал обдумывать свое положение и волноваться при мысли об исходе этого дела.

Виски согрело меня немного; но только я взялся за бутылку, чтобы снова подбодрить себя, как вдруг услышал какой-то слабый звук в каюте шкипера. Я поставил бутылку на место и стал прислушиваться, но всюду царила гробовая тишина. Я снова взял бутылку, и только что успел налить себе капельку виски, как снова ясно услышал какой-то шипящий звук, а затем слабые стоны. Несколько мгновений я просидел, как окаменелый. Затем, поставив бутылку осторожно на место, я собрался уже выйти, как вдруг дверь каюты отворилась и я увидел перед собою утопленницу, с лица и волос ее струилась вода.

Увидев ее, я выбежал, как сумасшедший и упал в объятья шкипера. Все стоявшие на пристани стали расспрашивать меня, что случилось. Когда я отдышался и рассказал им, то они все рассмеялись, кроме повара, который сказал мне, что это было именно то, чего он и ожидал. Затем, я увидел, как девушка отделилась от компании и медленно пошла в сторону.

— Смотрите, — сказал я, — смотрите, вон она!

— Вам снится, — сказал шкипер. — Там ничего нет.

Они все говорили одно и то же, даже, когда девушка вскарабкалась на пристань. Она шла по направлению ко мне, с опущенными руками, строя мне самые ужасные гримасы. Пристань и все предметы закружились предо мною… Затем она прямо подошла ко мне и погладила меня по щеке.

— Бедный, старый джентльмэн, — ласково сказала она. — Какой позор, Тэт! Это уж слишком жестокая проделка.

Затем они меня отпустили, ушли, всю дорогу покатываясь со смеху. Если бы они знали, что я их просто жалел, то не сделали бы этого. Наконец, перестав смеяться, Тэт обнял девушку за талию и сказал:

— Вот моя невеста, мисс Флори Прэйс. Разве она не маленькое чудо? Как вы думаете? Как она вам нравится?

— Я оставлю свое мнение при себе, — сказала я. — Я ничего не имею против девушек, но попадись мне только под руку ее братишка…

Все ушли, а повар подошел ко мне, и обняв меня своей костлявой рукою за шею, начал мне что-то шептать на ухо. Я грубо оттолкнул его, ибо мне тогда все стало ясно. Я и раньше понял бы все, только у меня не было времени подумать. За проделку я на них не сержусь, и все, что я могу сказать, так это то, что я не желаю ей более жестокого наказания за поступок со мною, чем выйти замуж за Тэта Сэуера.

"Manners makyth Man"

Перевод Н. Я. Г.

— Пойдем, выпьем по пинте и поговорим, — сказал м-р Огэстэс Тик, — у меня в голове есть такие доводы, которые тебе и во сне не приснились бы, Альф.

М-р Чейз промычал что-то в ответ и взглянул искоса на фигурку своего спутника.

— Ты весь мозги, Гэсси, — заметил он, — вот почему тебе так хорошо живется.

— Пойдем, выпьем по пинте, — повторил тот и с удивительной ловкостью протолкнул своего увесистого друга в трактир "Корабль и Якорь". М-р Чейз, смягченный большим глотком пива, поставил кружку на стойку и, ласково взглянув на приятеля, сказал:

Я ведь уже тринадцать лет живу на одной квартире.

— Знаю, — согласился м-р Тик, — но у меня есть важная причина. Наш жилец, м-р Дэнн, съехал на прошлой неделе, а о тебе я подумал лишь вчера. Я сказал об этом своей старухе, и она была очень довольна. Она знает, что я лет двадцать уже знаю тебя, а это для нее очень важно, так-как она боится пускать в дом нечестных людей. У нее есть для этого основания.

Он закрыл один глаз и многозначительно кивнул приятелю.

— Гм…., — выжидательно промычал м-р Чейз.

— Она богатая женщина, — продолжал м-р Тик, притягивая ухо своего собеседника к своим губам, — она…

— Когда ты перестанешь щекотать меня своими бакенбардами, — перебил м-р Чейз, отшатнувшись от него и потирая ухо, — то я буду тебе очень благодарен.

М-р Тик извинился.

— Богатая женщина, — продолжал он. — Она морила меня голодом двадцать девять лет, а сама копила деньги — мои деньги, деньги которые я зарабатывал в поте лица своего. У нее более трехсот фунтов стерлингов!

— С-к-о-л-ь-к-о?! — переспросил м-р Чейз.

— Триста фунтов с лишним, — повторил тот, — и если б она догадалась положить их в банк, то у нее сейчас было бы более четырехсот. Вместо этого она держит деньги дома.

— Где? — спросил весьма заинтересовавшийся м-р Чейз.

М-р Тик покачал головой.

— Вот это-то как раз мне и хотелось бы выведать, — ответил он, — она не знает, что я знаю, да и не должна знать. Это очень важно.

— А как же ты в таком случае узнал? — спросил его друг.

— Мне сказал муж сестры моей жены, Берт Адамс, а ему под строжайшим секретом сказала его жена. Я мог бы до самой смерти не знать об этих деньгах, если бы она ему на-днях не набила физиономию…

— Но если они в доме, то ты легко найдешь их, — сказал м-р Чейз.

— Да, тебе легко говорить, — возразил м-р Тик. — Моя старуха никогда не уходит из дому без меня, кроме тех часов, когда я на работе. Если она догадается, что я знаю, то она возьмет и положит деньги в банк или какое-нибудь другое неизвестное мне место, и к буду еще дальше от них, чем сейчас.

— У тебя нет ни малейшего подозрения, где они? — спросил м-р Чейз.

— Ни малейшего, — ответил тот, — я никогда ни одной минуты не предполагал, что она копит. Во-первых, она всегда просит у меня денег; но ведь женщины всегда это делают. И смотри, как это вредно для нее — вот так потихоньку копить деньги. Бедняжка, она может превратиться в скрягу! Даже ради нее мне следовало бы забрать эти деньги, чтобы спасти ее от самой себя.

Озабоченность его лица отразилась на лице м-ра Чейза.

— Ты единственный человек, которому я вполне доверяю, — продолжал м-р Тик, — и мне пришло в голову, что, переехав к нам в качестве жильца, ты бы мог узнать, где деньги и взять их для меня.

— Украсть, хочешь ты сказать? — воскликнул изумленный м-р Чейз. — А вдруг она меня в тюрьму за это посадит? Хорош я буду, нечего сказать!

— Нет! Узнай только, где они спрятаны, больше я ничего не прошу, а уж я тогда придумаю, как овладеть ими.

— Но если ты не можешь их найти, то почему же я смогу? — спросил м-р Чейз.

— Потому что у тебя будет больше возможностей, — пояснил тот. — Я уведу ее в какой-нибудь такой день, когда ты скажешь, что не вернешься до поздней ночи; а ты придешь, откроешь дверь своим ключем и найдешь деньги. Я их заберу и дам тебе десять — золотых — фунтов в твое полное распоряжение, понимаешь? Только после разговора с Бертой я обратил внимание на то, что много лет уж, как я ни разу не был дома один.

Он спросил еще пива и увлек м-ра Чейза на скамейку, где долго и убедительно уговаривал его. Его вера в людей несколько поколебалась после того, как м-р Чейз заявил, что он свой труд оценивает в двадцать фунтов, но торговаться не приходилось. Они вышли из трактира с двухпенсовыми сигарами во рту, крепость которых была замечательна для их возраста, и когда они расстались, то м-р Чейз был связан клятвой сделать все, что только возможно, чтобы спасти миссис Тик от ее порока — скупости.

Предприятие это, однако, оказалось труднее, чем он предполагал. В их маленьком, компактном домике, казалось, негде было спрятать большую сумму денег, и две недели спустя после своего переезда м-р Чейз пришел к заключению, что клад зарыт в саду. Но неподдельная радость, с которой миссис Тик встретила попытки мужа обрабатывать землю, двадцать лет остававшуюся бесплодной, убедила обоих мужчин, что они напали на неверный след. М-р Тик, которому пришлось копать гряды, первый понял это, но его друг посоветовал ему продолжать работу, так как неожиданное прекращение ее могло возбудить подозрение.

— И постарайся делать вид, что работа эта тебе приятна, — строго сказал он, — знаешь, из окна даже у твоей спины недовольный вид.

— Мне надоело, — заявил м-р Тик, — всякий должен был бы сообразить, что она не закапывала денег в землю. Она копит уже около тридцати лет, изо-дня в день; не могла же она каждый раз бегать сюда прятать деньги. Это совсем неправдоподобно.

М-р Чейз задумался.

— Скажи ей как-нибудь эдак случайно, в разговоре, что я вернусь домой очень поздно в субботу, — медленно проговорил он, — а сам вернись после обеда и поведи ее гулять. Как только вас не будет, я прибегу и хорошенько поищу. Любит она животных?

— Кажется, — удивленно ответил тот, — а что?

— Возьми ее в зоологический сад, — вразумительно посоветовал м-р Чейз, — возьми с собой орехов на два пенни для обезьян и черствых булочек для-для… для тех животных, которые любят их. Покатай ее на слоне; покатай ее на верблюде.

— Еще что-нибудь? — раздражительно спросил м-р Тик. — Еще какие расходы ты для меня придумаешь?

— Ты делай, как я тебе говорю, — сказал его приятель, — у меня есть подозрение, где деньги. Ну, а если я покажу тебе деньги, когда ты вернешься, то признайся, что это будет самая выгодная прогулка в твоей жизни. Не так ли?

М-р Тик ничего не ответил, но, продумав целый вечер, за ужином пригласил свою жену. Глаза ее сначала заблестели, но скоро опять потускнели, и лицо осунулось.

— Я не могу, — сказала она наконец, — мне не в чем пойти.

— Ерунда! — воскликнул ее муж, вздрогнув.

— Нет, правда, — сказала миссис Тик, — мне очень хочется пойти, я много лет уже не была в зоологическом саду. Жакет мой, пожалуй, сойдет; но вот — шляпа…

М-р Чейз, поймав взгляд м-ра Тика, подмигнул ему.

— Так что, спасибо тебе за приглашение, но я останусь дома, — сказала миссис Тик добродушным тоном.

— Сколько… сколько они стоят? — буркнул муж, сердито посматривая на м-ра Чейза.

— Цены на них разные, — ответила его жена.

— Да, знаю, — сказал м-р Тик скрипучим голосом, — идешь покупать шляпу за один шиллинг одиннадцать пенсов, а там тебя уговорит человек, похожий на парикмахерскую куклу, и выходишь из магазина со шляпой, которая стоит четыре с половиной шиллинга. В действительности шляпы различаются только по своей цене, но женщины этого не понимают.

Миссис Тик слабо улыбнулась и вновь выразила желание остаться дома. Послеобеденное время она предложила провести за работой в саду. Ее супруг, свирепо взглянув на м-ра Чейза, правый глаз которого продолжал исполнять обязанности фотографического затвора, сказал, что он разрешает ей купить шляпу и лишь попросил ее помнить, что больше всего ей к лицу простота.

Остаток недели протек медленно, и м-р Тик, несмотря на крайние усилия, не мог добиться от м-ра Чейза, где именно, по мнению этого джентльмена, спрятан клад. При каждом намеке лицо м-ра Чейза расплывалось в широкую улыбку и становилось все более и более снисходительным.

— Предоставь это мне, — сказал он. — Предоставь это мне, и когда ты вернешься с приятной прогулки, то я надеюсь позолотить твою ручку тремя сотнями золотых монет.

— Но почему не сказать мне сейчас? — настаивал м-р Тик.

— Потому что я хочу сделать тебе сюрприз, — гласил ответ. — Но смотри, что бы ты ни делал, не давай своей жене повода думать, будто я замешан в этом деле. Ну, а теперь, если ты будешь приставать ко мне, то я потребую с тебя вместо двадцати фунтов, тридцать.

В субботу днем оба приятеля расстались на углу. М-р Тик, отдавая должное нетерпению своего приятеля, пытался поторопить жену, неоднократно сообщая ей снизу неправильное время. Наконец она спустилась, сияя под скромной шляпой с тремя розами, двумя бантами и пером.

— Перо это старое, — заметила она, — оно уже на четвертой шляпе, — но я очень берегла его.

М-р Тик буркнул что-то, открыл дверь и вывел жену на улицу. Настроение его повысилось от сознания, что ему предстоит день, полный приключений и, возможно, барыша. Он похвалил шляпу, а затем, к их общему удивлению, сказал комплимент, — правда очень маленький, — своей супруге.

На конце улицы они сели в трамвай и ради свежего воздуха поднялись на империал. Миссис Тик откинулась на спинку скамьи с видом наслаждающегося человека и минут десять развлекалась, наблюдая за уличным движением. Потом она вдруг повернулась к мужу и объявила, что на нее упала дождевая капля.

— Фантазия, — буркнул он.

Что-то холодное коснулось его века, на свободных скамейках послышался легкий стук и вдруг— ззззз! — полил дождь. М-р Тик вскочил и с гневным восклицанием спустился вниз вслед за женой.

— Вечно нам не везет, — с горечью сказала она. — Лучше уж нам оставаться в трамвае и вместе с ним вернуться домой.

— Глупости! — испуганным тоном возразил ее супруг. — Через минуту дождь перестанет.

Но в действительности случилось обратное. К тому времени, когда вагон дошел до тупика, лил крупный дождь. Миссис Тик прочно устроилась на скамье; куски голубого неба, видимые только глазам фанатиков и ее супруга, не поколебали ее решимости. Даже щедрое предложение м-ра Тика взять извозчика, и то потерпело крушение.

— Не к чему, — сказала она с раздражением, — не поедем же мы по саду в кэбе, а шлепать по грязи я тоже не желаю. Пойдем в другой раз. Очень жаль, но бывает хуже.

М-р Тик, полный тревоги за м-ра Чейза, безмолвно повиновался. Доехав до угла своей улицы, он остановил трамвай и бегом помчался домой, склонив голову, чтобы защититься от дождя. Но миссис Тик, озабоченная спасением своей шляпы, опередила его.

— Что с тобой? — спросила она, роясь в кармане в поисках ключа, в то время, как ее муж с грохотом взбежал на крыльцо.

— Озноб, — возразил м-р Тик, — я промок.

Он шумел, не переставая, и когда дверь была наконец отперта, так громогласно выразил свое удовлетворение тем, что он опять дома и в сухом месте, что задрожали стекла. Он с тревогой проводил глазами поднимавшуюся наверх жену.

"Как объяснит Альф, почему он дома?" — подумал м-р Тик.

Он стоял с занесенной на ступеньку ногой и напряженно прислушивался. Наверху хлопнула дверь, и вдруг по всему дому раздался дикий, душераздирающий вопль. М-р Тик инстинктивно бросился наверх и вслед за женой вбежал в их спальню, где глазам его предстала пара висящих в камине мужских ног. Пока супруги наблюдали, ноги выползли в комнату, и в камине обрисовалась спина, затем фигура повернулась, и они увидели выпачканное сажей лицо м-ра Альфреда Чейза. Миссис Тик приветствовала его появление новым диким воплем.

— Однако! — воскликнул не знавший, что сказать, м-р Тик. — Однако! Что… что ты здесь делаешь, Альф?

М-р Чейз сдул сажу с губ.

— Я… я… я неожиданно вернулся домой, — проговорил он, запинаясь.

— Да, но… что вы здесь делали? — повышающимся тоном спросила взволнованная миссис Тик.

— Я… я проходил мимо вашей двери, — начал м-р Чейз, — мимо вашей двери… к себе в комнату… чтобы немножко помыться, как вдруг…

— Ну? — сказала миссис Тик.

Даже сажа не могла скрыть страдающего взгляда, брошенного м-ром Чейзом мистеру Тику.

— Как вдруг… я услышал, что в вашем камине бьется птичка, — продолжал он со вздохом облегчения. — Так как я люблю животных, то я взял на себя смелость зайти к вам в комнату, чтобы спасти ей жизнь.

М-р Тик облегченно вздохнул, тщетно стараясь сделать это беззвучно.

— Ее бедные лапки попали в кирпичную кладку, — нежным голосом продолжал правдивый м-р Чейз, — я освободил их, и она полетела вверх по трубе.

И м-р Чейз вышел из комнаты со смущенным видом человека, которого застали врасплох в то время, когда он делал доброе дело. Муж и жена переглянулись.

— Как это похоже на Альфа! — воскликнул с восхищением м-р Тик. — Он с детства такой. Он из тех людей, которые способны броситься с Ватерлооского моста, чтобы спасти утопающего воробья.

— Напачкал он невероятно, — сказала, нахмурив брови, миссис Тик. — Придется мне весь день посвятить наведению чистоты. Везде сажа, а коврик совершенно испорчен.

Она сняла шляпу и жакет и приготовилась к работе. А внизу м-р Чейз и м-р Тик сравнивали свои впечатления и с большой горячностью пытались найти истинно виновного.

— Ну, во всяком случае, там их нет, — сказал м-р Чейз. — Я знаю это наверное. Это тоже большой шаг вперед. Слава богу, больше уж мне не придется лезть туда.

М-р Тик фыркнул.

— Есть у тебя еще проекты? — осведомился он.

— Есть, — строго ответил тот, — еще есть много мест, где можно поискать. Я ведь только начал. Бери ее почаще гулять, и не успеешь ты рта раскрыть, как найдется…

— Сажа? — насмешливо перебил м-р Тик.

— Еще одна шпилька, — с жаром заявил м-р Чейз, — и я бросаю все. Если б я не нуждался, то я бы и сейчас оставил это дело.

Он ушел к себе разобиженный и в ближайшие дни редко встречался с м-ром Тиком. Выманить миссис Тик на улицу было так же трудно, как заставить улитку покинуть свою скорлупу, но раза два или три это все же удалось м-ру Тику, зато к туалету миссис Тик каждый раз прибавлялась какая-нибудь обновка.

Прошел уже месяц со дня переезда золотоискателя, когда однажды м-р Тик, вернувшись с работы, остановился в коридоре, услышав сдержанные стоны, раздававшиеся сверху. Было так жутко, что он остановился на полпути и строгим, хоть и дрожащим голосом спросил жену, в чем дело. Единственным ответом был новый стон; собрав все свое мужество, он открыл дверь в спальню и заглянул туда. Взгляд его упал на миссис Тик, которая сидела и горестно раскачивалась на коврике перед разрушенным камином.

— Что… что с тобой? — торопливо спросил он.

Миссис Тик повысила голос до такой степени, что м-р Тик заскрежетал зубами.

— Мои деньги? — простонала она. — Исчезли все! Исчезли!

— Деньги?! — воскликнул м-р Тик, еле сдерживая себя, — какие деньги?!

— Мои… мои сбережения! — всхлипнула она.

— Сбережения! — повторил обрадованный м-р Тик. — Какие сбережения?

— Деньги, которые я откладывала нам на старость, — сказала его жена. — Триста двадцать два фунта стерлингов. Все исчезло!

В припадке великодушия м-р Тик тут же на месте решил дать м-ру Чейзу все двадцать два фунта.

— Ты бредишь? — строго сказал он.

— Ах, если бы я бредила! — возразила его жена, вытирая глаза. — Триста двадцать два фунта в банках из-под горчицы. Все исчезло до последнего пенни!

Взгляд м-ра Тика упал на камин. Он подошел и осмотрел его. Задняя часть была вынута, и миссис Тик, указав ему на туннель сбоку, попросила его просунуть руку и удостовериться, что там пусто.

— Но откуда у тебя эти деньги? — спросил он после длительного исследования.

— Сбе-сбе-регла, — рыдала его жена, — нам на старость…

— Нам? — перебил ее м-р Тик высокомерным тоном. — А что, если бы я умер раньше? Или вдруг ты бы умерла скоропостижной смертью? Вот тебе награда, за скрытность и за то, что ты действовала тайно от мужа! Теперь деньги украдены.

Миссис Тик склонила голову и опять зарыдала.

— Меня не было дома ровно о-о-один час, — проговорила она, — а когда я вернулась, окно в прачеш-ной было разбито и… и…

Рыдания мешали ей говорить. М-р Тик, мысленно восхищаясь ловкостью м-ра Чейза, молча смотрел на нее.

— Не заявить ли полиции? — спросила она наконец.

— Полиции! — повторил м-р Тик с непонятным ожесточением. — Полиции!.. Ни за что! Неужели ты думаешь, что я позволю, чтобы я прослыл мужем скряги? Я предпочитаю потерять в десять раз больше.

Он торжественно вышел из комнаты и спустился по лестнице, но, очутившись один в столовой, излил обуревавшие его чувства радости в дикой, хоть и беззвучной пляске. Наконец, налетев на стол, он опустился в кресло и, запихав себе в рот носовой платок, предался сдержанному веселью.

В своем волнении он забыл о чае. Убитая горем миссис Тик тоже не делала никаких попыток к приготовлению его. Посматривая на часы, он старался терпеливо ждать возвращения м-ра Чейза. Но обычный час настал и прошел, и еще час, и еще… Ужасная мысль, что м-ра Чейза ограбили, уступила место другой, еще более ужасной… М-р Тик в отчаянии бегал по комнате. В девять часов вечера сошла вниз его жена и стала вяло накрывать на стол.

— Альфа сегодня очень долго нет, — хрипло проговорил он.

— Да? — равнодушно сказала его жена.

— Очень долго, — повторил м-р Тик, — не знаю, что и подумать. А, да вот и он!

Он глубоко вздохнул и сжал руки. К тому времени, когда в комнату вошел м-р Чейз, он уже успокоился настолько, что мог ему украдкой подмигнуть. М-р Чейз сделал ему комическую гримасу и мигнул ему в ответ.

— У нас большая пертурбация, — сказал м-р Тик предостерегающим тоном.

— Да? — спросил тот. Миссис Тик закрыла лицо передником и опустилась на стул. — А что случилось?

Прерываемый отрывистым бормотанием жены, м-р Тик рассказал ему сдавленным голосом о грабеже. М-р Чейз, прислонившись к двери, слушал с открытым ртом и расширенными зрачками, изредка выражая свое участие возгласами сожаления и удивления. Окончив рассказ, м-р Тик обменялся с ним многозначительным взглядом; оба джентльмена вздохнули в унисон.

— Ну-с, — сказал м-р Тик час спустя, когда жена его удалилась, — а теперь где же они?

— Да, в том-то и дело, — шутливым тоном возразил м-р Чейз, — что интересно было бы знать, где же они?

— Надеюсь, они в безопасности? — проговорил м-р Тик с волнением. — Куда ты положил их?

— Я? — удивился м-р Чейз. — К чему ты, собственно, ведешь? Я их никуда не клал. Ты же это знаешь.

— Брось дурака валять, — раздраженно остановил его тот. — Куда ты их спрятал? Целы ли они.

М-р Чейз откинулся на спинку стула и, одобрительно улыбнувшись, покачал головой.

— Ты, просто, маленькое чудо, вот ты что, Гэсси, — заметил он. — Не удивительно, что тебе так ловко удалось провести твою бедную жену.

М-р Тик в бешенстве вскочил.

— Не дури, — хрипло проговорил он. — Где деньги? Они мне нужны. Куда ты девал их?

— Валяй, валяй, — хихикая, сказал м-р Чейз, — не обращай на меня внимания. Тебе бы следовало быть актером, Гэсси, вот кем тебе бы следовало быть.

— Я не шучу, — дрожащим голосом проговорил м-р Тик, — и прошу тебя не шутить со мной. Если ты думаешь, что тебе удастся удрать с моими деньгами, то ты ошибаешься. Если ты мне через две минуты не скажешь, где они, то я заявлю полиции, что подозреваю тебя в краже.

— О, — воскликнул м-р Чейз и глубоко вздохнул. — О, боже! Не ожидал я от тебя этого, Гэсси. Никогда бы я не подумал, что ты можешь сыграть такую низкую штуку. Я поражен.

— Значит ты ошибался во мне, — ответил тот.

— Не хочешь уплатить мне двадцать фунтов, вот в чем все дело, — сказал м-р Чейз, нахмурив брови. — Но, голубчик мой, это тебе не удастся. Я не вчера родился. Давай деньги, пока я не рассердился. Я требую от тебя двадцать фунтов и не выйду из этой комнаты, пока не получу их.

Потеряв от бешенства дар речи, м-р Тик ударил его. В тот же миг с треском упал опрокинутый стол, и м-р Чейз, схватив приятеля в свои мощные объятия, делал все от него зависящее, чтобы, как он сам выразился, "вытряхнуть из него жизнь".

Вверху раздался слабый крик, по лестнице послышались быстрые шаги, и миссис Тик вбежала в комнату, набросив на плечи красный платок. М-р Чейз выпустил м-ра Тика и открыл было рот, но передумал и бросился в коридор, а оттуда, сдернув с вешалки свою шляпу, выскочил на улицу, крепко хлопнув за собой дверью.

* * *

На следующий день он прислал за своими вещами, но с м-ром Тиком встретились они лишь месяц спустя. Руки м-ра Чейза сжались в кулаки, губы дрогнули, но м-р Тик с трогательной улыбкой протянул ему руку, которую м-р Чейз и пожал, после некоторого колебания. М-р Тик, все еще держа своего друга за руку, повел его в ближайшую харчевню.

— Ошибка была моя, Альф, — сказал он, покачав головой, — но все — таки я не был виноват. Всякий ошибся бы на моем месте.

— Ты узнал, кто взял деньги? — спросил м-р Чейз, — подозрительно рассматривая его.

М-р Тик проглотил слюну и кивнул головой.

— Я вчера встретил Берта Адамса, — медленно сказал он, — пришлось поставить три пинты, но все же в конце концов удалось выпытать все. Деньги взяла моя старуха.

М-р Чейз с шумом опустил кружку.

— Что! — воскликнул он задыхаясь.

— Она взяла их. На следующий день после того, как застала тебя в камине, — грустно продолжал м-р Тик. — А теперь она эти деньги положила в какой-то банк, и теперь уж мне не увидеть ни одного пенни. Если б ты был женатый человек, Альф, ты бы лучше понял эту историю. Ты бы тогда ничему не удивлялся.

Fairy Gold (1911)

Перевод Марианны Кузнец