Всем безымянным обществам, которые понимают, что существование — это большой рискованный договор. И которые «прочитали» в параграфах этого договора, что драма и комедия, проигрыши и выигрыши, пустыня и оазис, релаксации и стресс являются привилегиями живых.

«Покупатели мечты» — сага, рассказанная в различных книгах с одними и теми же персонажами. В этой саге драма и комедия, боль и смех, здравый смысл и сумасшествие движутся по одним и тем же артериям, заполняют тексты и будоражат историю. Несмотря на то что в ней имеется последовательность, каждую книгу можно читать отдельно. Я не представлял себе, что первая книга, «Продавец грез», будет иметь оглушительный успех, поскольку она крайне критична к социальной системе и кричит о том, что современные общества превращаются в большие психиатрические лечебницы, где нормальный является больным существом. «Покупатели мечты» — это уже вторая книга.

В первой книге, «Продавец грез», появляется таинственный персонаж по имени Продавец Грез, или Учитель, чье происхождение и история никому не известны; он зовет странствующих следовать за ним в рискованный день, чтобы осмыслить и разоблачить сумасшествия социальной системы. Призванные им ученики являются помешанными, эксцентричными, сложными и сконфуженными типами. Я вижу себя в них и полагаю, что некоторые читатели тоже. В этой книге Учитель волнует, сбивает с толку и подстрекает своих слушателей достичь самой важной из всех целей — цели, которую сами короли редко достигали: постичь внутреннюю сторону человеческой души.

Во второй книге, «Покупатели мечты», Учитель продолжает переворачивать общество вверх ногами. Его умалишенные ученики, среди которых выделяются Бартоломеу и Барнабе, расправляют крылья, проявляя удивительное творчество и готовя тысячу приключений. Они провоцируют, поднимают на смех и подстрекают все и всех, в том числе и самого Продавца Грез. Это произведение показывает, что общество состоит из безымянных героев, чья жизнь не обсуждается средствами массовой информации.

Среди этих безымянных встречаются угнетенные, которые, несмотря на то что они ослаблены жгучей болью, достойно встречают свою эмоциональную зиму; жаждущие, истощенные беспокойством, они мечтают о спокойных днях; больные раком, которые подобно воинам сражаются за жизнь и каждый прожитый превращают в момент вечности; родители, истощающие свое тело и свой мозг, чтобы вырастить детей и дать им образование; преподаватели, которые, имея нищенскую зарплату и не имея общественного признания, двигают мир, дабы научить своих учеников критическому мышлению; ученики, которые, словно хрупкие Дон Кихоты, верят, что смогут изменить историю, не представляя при этом, что живут в приукрашенной общественной системе, не очень-то щедрой на новые идеи; работники бюро и предприятий, которые дают о себе знать, когда устраивают скандалы. Но у всех этих героев живые истории. Все они в определенной степени являются продавцами грез, хотя при этом продают также и кошмары.

Каждое человеческое существо является ларцом с секретами, даже тогда, когда, будучи близорукими, мы их не замечаем. Исследовать их, убить на них какое-то время — это привилегия. Как психиатр, психотерапевт и автор теории, изучающей восхитительный мир мыслей и сложный процесс формирования мыслителей, я много узнал о каждом из этих безымянных существ и открыл зарытый клад в их психике. Я чувствую себя довольно близким ко многим из них.

Роман «Покупатели мечты», выделив этих безымянных типов, рассматривает нашу историю как восхитительно сложную, написанную слезами и радостью, спокойствием и томлением, здравым смыслом и безумием.

Мы жили в то время, когда люди, попавшись в сети однообразия, были излишне предсказуемы, лишены творчества и эмоциональной приправы. Актеры или актрисы, артисты шоу-бизнеса, политики, ученые, религиозные деятели, служащие крупных предприятий были надоедливыми, скучными и нередко непереносимыми. Они даже сами себя не выносили. Они говорили на старом жаргоне, вели себя как всегда, выстраивая при этом дряхлые идеи. Они не восхищали чувства и не вдохновляли разум. Они нуждались в стратегиях маркетинга и макияжа средств массовой информации, чтобы упаковать и сделать их интересными. Даже молодые не испытывали энтузиазма к их иконам.

Внезапно, когда мы плыли по океану скуки, появился человек, скользящий по изредка видимым волнам. Разбивая решетки рутинной тюрьмы, он перевернул наш мозг вверх ногами, по крайней мере, мой мозг и тех, кто был приближен к нему. Безо всякой маркетинговой стратегии он превратился в наибольшее явление в социологии за последнее время. Он бежал от общественной осады и прожекторов средств массовой информации, но у него не было возможности оставаться незаметным или оставить нас безразличными к его мыслям.

Не называя себя, он сообщил, что является Продавцом Грез, и возник подобно урагану в лоне большого города, пригласив некоторых людей следовать за ним. Это был чудак, за которым загадочным образом шли другие чудаки. И еще он высказывал требования:

— Кто хочет следовать за мной, должен сначала признать свои безумия и войти в контакт со своей глупостью. — И, повышая тон, он взывал к прохожим, которых встречал на своем пути: — Блаженны прозрачные, потому что им принадлежит царство душевного здоровья и мудрости. Несчастливы те, кто скрывает свои недуги под культурой, деньгами и общественным престижем, потому что им принадлежит царство психиатрии. — Он поглаживал собственную голову руками, пристально вглядывался в глаза тех, кто его слушал, и, к нашему ужасу, добавлял: — Но давайте будем честными! Мы все — специалисты по тайникам. Проникнем же в невообразимые норы, чтобы спрятаться под знаменем искренности.

Этот человек вызвал переполох в обществе. Его слушатели оставались пораженными. Там, где он ходил, начинались беспорядки. Где его место жительства? Он проживал под мостами и виадуками и временами в муниципальных приютах. Никто и никогда в наше время, будучи столь хрупким, не вел себя с такой разрушительностью. У него не было страховки здоровья, социальной защиты и денег на еду. Он был несчастным, но имел смелость заявлять:

— Я не хочу, чтобы они были путниками, как я. Но мечтаю, чтобы они были путниками в закоулках своего собственного «я». Чтобы они прошли территории, которые не многие интеллектуальные люди рискуют исследовать. Пусть они идут не по карте, не по компасу. Пусть они ищут себя, сбиваются с пути. Делают из каждого дня новую главу, из каждого поворота — новую историю.

Он критиковал механизацию современного homo sapiens, который жил, работал и спал, уподобившись машине, который не раздумывал о тайнах существования и о том, что значит быть sapiens. Ходил по поверхности земли, шагал по поверхности существования, дышал по поверхности разума. Некоторые люди протестовали: «Кто это так бесцеремонно вторгается в нашу частную жизнь? Из какой психиатрической больницы вышел этот субъект?» Другие обнаруживали, что у них не было времени для основного, в особенности для самих себя.

Едва ли набиралась горстка самых близких, которые спали там, где он спал, и жили там, где он жил. Я, пишущий эту историю, был среди них. Люди, контактирующие с ним, не знали, что было в фильме, и было ли то, чему они стали свидетелями, сверхдействительным или конкретным.

О происхождении этого человека не знали даже его ученики. Когда же его спрашивали об этом, он повторял свою Знаменитую фразу:

— Я — путник, шагающий по пути времени, ищущий себя.

Он был крайне беден, но имел то, чем не обладают миллионеры. Его приемная была огромной и находилась под открытым небом: иногда это были скамейки на площади, иногда лестницы какого-либо здания или тень дерева. Его сады были разбросаны по всему городу. Он смотрел на них глазами, наполненными радостью, как будто бы это были висячие сады Семирамиды, взращенные только для того, чтобы очаровывать его. Из каждого цветка он создавал стихотворение, из каждого листка делал стрелу, чтобы вонзать ее в истоки чувствительности, из каждого подточенного ствола — момент для полета на крыльях воображения.

— Рассветы не проходят безболезненно. Закаты не проходят незамеченными, они зовут, чтобы стать вокруг меня и подумать о моем безрассудстве, — говорил Продавец Грез. Он вел себя совсем не так, как мы, ибо если многие из нас привыкли возвеличивать себя, то ему, наоборот, нравилось размышлять о своей ничтожности.

Как-то раз, проснувшись после плохо проведенной ночи под вонючим виадуком, он распростер руки, несколько раз глубоко вдохнул в себя воздух, насытил кислородом мозг и опьянил себя солнечными лучами рассвета. После длительного размышления он пошел в центральное помещение ближайшего университета и стал кричать находившимся там людям:

— Мы свободны уходить и приходить, но не думать! Наши мысли и выбор произведены в загонах, построенных в коре головного мозга. Как мы можем быть свободными, если защищаем свое тело одеждой, но остаемся голыми в своей духовности? Как мы можем быть свободными, если заражаем настоящее будущим, если мы страдаем заранее, если мы воруем у настоящего неотъемлемое право напиться из источника спокойствия?

Однажды три психиатра, проходившие мимо этого человека, услышали его речь. Один из них был поражен, увидев странного оборванца, а двое других, явно сбитые с толку, сказали:

— Этот человек опасен для общества. Его следует изолировать.

Читая по их губам, Продавец Грез возразил:

— Не переживайте, друзья, я уже изолирован. Вы видите эту красивую и грандиозную психиатрическую лечебницу? — Он указал пальцем на общество.

В современных странах, как известно, запрещен детский труд, но Учитель говорил, что народы этих стран совершают преступление против детства, стимулируя разрушительный умственный труд путем повышения потребления, преждевременными переживаниями и избытком видов деятельности. Не в силах сдерживать себя, он кричал:

— Наши дети не переживают ужасов войны, они не видят ни разрушенных домов, ни искалеченных тел, но у них разрушена их непосредственность, их способность забавляться ранена, их воображение отобрано страстью к потребностям, которые не являются необходимыми! Разве это не одна из форм ужаса? — И, не зная, откуда берется его источник информации, Учитель продолжал: — Небезосновательно резко выросли показатели депрессивности и прочих эмоциональных расстройств у детей и подростков. — Он говорил это со слезами на глазах, как будто бы усыновил их всех. Как будто бы его дети погибли в трагической катастрофе… Однако мы не знали более никаких подробностей его загадочной истории.

Будучи несогласным с формированием личности молодых людей, он порой врывался под конец сбора документов в особую общеобразовательную школу, учениками которой были дети родителей из высшего и среднего классов. Пол из гранита, колонны из мрамора, в окнах — затемненные стекла, в каждой аудитории — кондиционер. Все было замечательно; единственная проблема заключалась в том, что дети, будучи возбужденными, не имели желания что-нибудь узнавать, не развивали критическое мышление. Для них школа и учебное заведение были почти невыносимыми. Когда дети слышали звонок, они бросались наутек, второпях уходили из помещений, как будто бы их держали в заключении.

Родители, ожидая своих детей, не имели ни минуты лишней. Давали подзатыльники детям, когда те запаздывали к выходу. В этой атмосфере беспокойства Продавец Грез насмехался над системой безопасности, делал шутовской нос, начинал бегать, прыгать, танцевать и кривляться. Увидев во дворе этого сумасшедшего, многие дети девяти, десяти и одиннадцати лет забывали выйти из школы и следовали за ним.

Раскинув руки подобно крыльям самолета, Учитель, делая вид, будто бы летит, выбегал в маленький сад. Там он изображал жабу, сверчка или гремучую змею. Поднимался шум. Потом он показывал какие-нибудь фокусы. Доставал цветок из рукава, маленького кролика из пиджака. И через несколько минут развлечений говорил внимательно слушающим его детям:

— Ну-ка, сейчас самый главный фокус. — И доставал семечко из кармана. — Если бы вы были семечком, каким деревом вам хотелось бы стать? — Он просил их зажмуриться и представить себя тем деревом, которым бы они могли стать. Каждый ребенок представлял себя особым деревом; по толщине, кроне, размерам веток, листьям и цветам это были самые разнообразные деревья.

Некоторые родители безнадежно искали своих детей, которые никогда прежде не опаздывали к выходу даже на десять минут. Кое-кто из взрослых думал, что их чад похитили. Преподаватели тоже искали своих подопечных, но затем, найдя детей в помещении, где Продавец Грез устраивал свое представление, оставались, поскольку были впечатлены спокойствием учеников в такое время суток. Увидев оборванца, который будоражил школу, они узнавали в нем чудака, баламутившего весь город.

А тот после короткой тренировки воображения говорил детям:

— Существование без грез — это семя без почвы, растение без питательных веществ. Грезы не определяют, каким типом дерева ты станешь, но дают силы, чтобы ты понял, что нет роста без бурь, без трудных периодов непонимания. — И рекомендовал: — Шалите больше, улыбайтесь больше, воображайте больше. Запачкайтесь землей ваших грез. Без земли семена не прорастают. — С этими словами он набирал глины, которая была у него под рукой, и пачкал себе лицо.

Придя в восторг, кое-кто из детей тоже запускал руки в глину и пачкал себе лицо. Некоторые ставили пятна на одежде. Наверное, они никогда, даже в старости, не забудут эту сцену.

Между тем их родители, найдя помещение и увидев грязных детей, которых учил ужасно одетый человек странной наружности, начали возмущаться.

Некоторые протестовали:

— Пусть уберут этого сумасшедшего от наших детей!

Другие говорили, рыча:

— Ежемесячно мы платим большие деньги, а эта школа не обеспечивает и минимальной безопасности. Какое безобразие!

Они вызвали охранников и затрещинами выгнали его из школы на глазах у детей. Жулиана, девятилетняя озорница, одна из тех, кто больше остальных вымазал себе лицо, побежала вслед за ним и закричала:

— Остановитесь, остановитесь!

Те, кто прогонял Учителя, тоже остановились. Подбежавшая к Учителю Жулиана протянула ему цветок и сказала:

— Я бы хотела быть виноградной лозой.

— Почему, доченька?

— Она не такая сильная и красивая, как вы. Но любой может дотянуться до ее плодов, — ответила девочка.

Придя в восторг, Учитель заявил:

— Ты будешь великой продавщицей грез.

Некоторые преподаватели просили, чтобы охранники были любезнее с тем человеком, которого они выдворили из школы. Некоторые люди, стоявшие у выхода, аплодировали ему. Повернувшись к ним, он сказал:

— Общество, которое готовит гораздо больше тех, кому предстоит наказывать, чем тех, кому предстоит воспитывать, всегда будет нездоровым. Я бы не преклонялся перед знаменитостями и великими лидерами этой системы, но я преклоняюсь перед учителями.

И он поклонился двум восхищенным его речью преподавателям. После этого он пошел куда глаза глядят. Было непросто сопровождать этого загадочного человека. Он произносил речи в тех местах, где рекомендовалось молчать, танцевал там, где нужно было вести себя спокойно. Его поведение было непредсказуемым. Временами он отдалялся от остальных учеников, чтобы не вовлекать их в суматоху, которую вызвал. Одной из вещей, более всего приводящих его в уныние, было искажение удовольствия в обществе, нечто непредвиденное Фрейдом. Как пророк философии, он часто говорил:

— Мы слабые, тяжелые и хронически неудовлетворенные. Индустрия развлечения разрывается в своем развитии, а индустрия успокоения разрывается в росте. Это вас не тревожит, дамы и господа?

Люди, остолбеневшие от удивления, действительно начинали волноваться. Некоторые — от услышанных слов, другие — от самого человека, который произносил эти будоражащие слова.

Он же продолжал разоблачать их лицемерные рассуждения:

— У нас есть много юмористических программ, но есть ли улыбки, которые доживают до следующего утра? У нас есть источники удовольствия, о которых греки никогда и не мечтали, а римляне никогда не представляли себе, но где же стабильное веселье? А терпение? Какая эмоция пьет из этого источника, чтобы остановиться у его краев?

Человек, за которым мы шли, не переживал, аплодировали ли ему люди или освистывали его. Он заботился лишь о том, чтобы быть преданным тому, чему он доверял. Для него жизнь была слишком короткой, чтобы прожить ее скрытно, легкомысленно и посредственно. И одной из посредственностей современного мира, яростно сражавшейся, была культура знаменитости.

— Те, кто живет на границе с прожекторами средств массовой информации, безымянные труженики, борющиеся за выживание, профессионалы здравоохранения, спасающие жизнь, рабочие, которые производят продукцию, те, кто убирает мусор, — являются звездами общественного театра. Но, пренебрегая этими героями, система лишает человеческие существа их ценности, делая из них знаменитостей. Общество, которое пренебрегает массой людей и продвигает знаменитостей, является эмоционально инфантильным и больным.

Для одних Учитель был самым сумасшедшим из сумасшедших, для других — мыслителем беспримерной отваги. А еще он был великим человеком, который уничтожил свой трон, превратившись просто в человеческое существо, знающее о своих болезнях и бедах.

Для меня он был человеком, побуждающим к действию, незаурядным, полемичным. Его речи были острыми, как лезвие ножа, его идеи были захватывающими. В самом деле, когда Учитель начинал говорить, он вызывал восхищение или приступы изумления. Его любили, как любят немногих, и отвергали, как отвергают редких людей.

Я, специалист по социологии, эгоцентричный университетский преподаватель, преисполненный гордости за себя, всегда испытывал болезненную потребность быть восхваляемым и контролировать своих учеников. Мне никогда не хватало смелости сопровождать кого-нибудь, но вот уже почти шесть месяцев я находился рядом с оборванцем с длинными растрепанными волосами, небритым, ходившим в драных и мятых пиджаках, которые нельзя купить нив одном магазине.

Между тем этот человек был таким обворожительным, что целые группы молодежи не ленились подниматься рано по субботам и воскресеньям с первыми лучами солнца, чтобы встретиться с ним. Они хотели знать, где он будет говорить и героями каких новостей он и его ученики стали. И какие новости, какие слухи это были! Некоторые из его учеников были настолько сумасшедшими, что никто не взялся бы классифицировать их по книгам психологии. Они настолько сходили с ума, что не рекомендовалось оставаться рядом с ними. По правде говоря, в некоторых случаях у меня возникало желание как можно скорее броситься от них наутек. Но что-то притягивало меня к этому проекту.

Мой Учитель не был уравновешенным, как христианский монах, спокойным, как буддийский монах, и гораздо менее размеренный, чем философ золотого века Древней Греции. Временами он уводил нас на спокойные озерца, а иногда желал показать нам ураган. Иногда, слыша, как люди возносят его, он говорил:

— Осторожно, я ненормальный. Некоторые считают меня душевнобольным. Следовать за мною рискованно.

Будучи в состоянии проводить целые часы в разговоре со слепым, Учитель мог заявить, что тот видит больше, чем он сам. Молодежь просила его о встрече, чтобы поговорить о своих проблемах и страданиях. Он мог прервать блестящую речь и выйти, не попрощавшись с толпой, при виде пожилого человека, которому было трудно ходить. Он медленно шел рядом, сопровождая его на протяжении целых кварталов, и наслаждался беседой.

Я был смущен его поведением. Я спрашивал себя: что это за человек, который тратит свою энергию на то, что все мы считаем нестоящим? Безвкусная вода приобретала вкус у него во рту. Он был способен создать стихотворение со стаканом воды и выпить его так, как мы не пили. Он поднимал стакан и говорил:

— О вода, которая насыщает мое тело! Однажды я превращусь в тысячу кусочков на смертном одре, а ты тысячью частицами вернешься на ложе морского дна. Но, беспокойная и щедрая, ты будешь оплакивать тоску человечества. Разбрызганная, ты испаришься, поцелуешь край неба, отправишься в дальние края и, как слезы, бросишься вниз, чтобы освежить других человеческих существ…

У него не было неврастенической потребности властвовать, он не стремился сохранить свой социальный имидж. Он жил без гламура, хвастовства и выпячивания себя. Когда мы шли с ним, сотни миллиардов нейронов, из которых состоял наш мозг, находились в состоянии тревоги. Его мысли настолько приводили в смущение, что становились главной причиной бессонницы, о которой было известно. Жизнь рядом с таким человеком обнажала наше безрассудство, раскрывала наше безумие.

Этот человек спас меня, когда я был готов к самоубийству. После спасения ему следовало пойти своим путем, а мне своим, и, возможно, мы бы никогда больше не встретились. Но тот разговор, который он избрал, чтобы отговорить меня от желания расстаться с жизнью, поразил меня. Впервые я склонился перед человеческой мудростью. Я был готов проложить конечный мостик моих дней, но он, пробудив мой депрессивный мозг, сделал мне странное предложение:

— Я хочу продать вам запятую.

— Запятую? — спросил я растерянно.

А он договорил:

— Да, запятую, чтобы вы смогли продолжить писать свои тексты, потому что человек без запятых — это человек без истории.

С этого момента мои глаза, казалось, открылись. Я обнаружил, что всегда использовал теорию конечных мостиков в своей истории, а не теорию запятых. Если кто-то отнимал у меня надежду, я тут же упразднял, ставил конечный мостик в этой связке. Если кто-то ранил меня, я устранял его. Когда же мне создавали препятствие, я изменял траекторию. Мой проект был с проблемами? Я заменял его. У меня была потеря? Я поворачивался к ней спиной.

Я был преподавателем-профессором, который использовал чужие книги в своих работах, но не умел написать книгу о своем существовании. Мои тексты прерывались. Я считал себя ангелом, а тех, кто лишал меня надежды, — демонами, никогда не признавая того, что я был жестоким по отношению к своей супруге, к своему единственному сыну, к друзьям и ученикам.

Тот, кто удаляет всех вокруг себя, однажды становится безжалостным по отношению к самому себе. И этот день наступил. Но, по счастью, я встретил этого загадочного человека и понял, что можно жить без запятых с щенками, котами и даже с кобрами, но не с людьми. Неудачи, разочарования, предательства, оскорбления, конфликты составляют часть меню нашего существования, по крайней мере, моего и тех, кого я знаю. А запятые необходимы.

Я жил комфортно в амфитеатре аудитории и в комнатах моей маленькой квартиры, оплачиваемой моей скудной преподавательской зарплатой. Таким образом, я, специалист по Марксу, социалист, всегда критиковавший буржуазию и восхвалявший отверженных общества, прочувствовал на собственной шкуре боль отверженности.

Я начал следовать за Продавцом Грез, который ничего не имел, хотя я никогда не был таким. Маркса бы поразил этот человек. Даже он не знал, что значило быть пролетарием. Он был мыслителем-теоретиком. Последовав за ним, я заметил, что был социалистом-лицемером, защищал то, чего не знал. Поэтому я вышел за пределы теории, превратился в ходока в театре существования, маленького продавца запятых, стремящегося к тому, чтобы странствующие освобождали свой разум, переписывали свою жизнь, развивали критическое мышление.

Быть высмеянным, разнузданным, подверженным сумасшествию, лунатиком, безумным, лжецом — все это является меньшим риском, чем принадлежность к этой группе. Наихудшее? Быть избитым, арестованным, считаться бунтовщиком против общества и террористом. Цена продавать грезы в обществе, которое подавляет человеческий разум и уже давно прекратило мечтать, была слишком высокой.

Но ничто другое не было настолько волнующим. Те, кто принадлежал к этой команде, не знали скуки и не входили в состояние тоски или депрессии, но подвергались непредвиденным опасностям и попадали в немыслимые замешательства. И в какие замешательства!

Следовать за Продавцом Грез, похоже, не рекомендуется тому, кому аплодировали в университетах и кто уважаем среди профессоров-преподавателей социологии.

Некоторые из моих недоброжелателей, бывшие коллеги по университету, считают, что я сошел с ума. Они специалисты в том, чтобы судить, исключать, порицать, не спрашивая при этом моего мнения. Я обнаружил, что таким же образом, как на фазендах клеймят скот огнем и железом, в некоторых отделениях университетов клеймят коллег, относясь к ним с предвзятостью. И я, будучи всегда предвзятым, стал жертвой этой едкой отравы.

Следовать за оборванцем — это сумасшествие? Вероятно, да. Но еще более явное сумасшествие, если возможно использовать такой термин, состояние «нормальных» людей, которые ежедневно часами находятся перед телевизорами, ожидая прихода смерти и так никогда и не отваживаясь покорить свои идеалы и мечту, побороться за них. Это более здравое сумасшествие, чем то, когда молодые и взрослые убивают бо́льшую часть своего дня с мобильным телефоном в кулаке, разговаривая со всем миром, но отказываясь поговорить с самими собою. Более плодотворное, чем когда кто-то защищает кандидатскую или докторскую диссертацию и при этом постоянно находится под контролем, чтобы избежать скандала, но не задумывается о том, что великие идеи рождаются там, где есть волнение, риск и обиды. Как наставник защищающихся, я избегал скандалов. Я душил мыслителей.

Я проделал самый фантастический социологический опыт за последнее время. Я думаю, что даже самые умалишенные молодые люди общества не переживали такого приключения. Ясно, что на этом пути есть побочные эффекты, и они не из-за происков предвзятости, от которых я страдаю, или трудностей следования за бесстрашным, отважным и критически настроенным человеком. Они главным образом из-за той команды, которую он выбрал себе, из-за группы учеников, которых он пригласил следовать за ним. Я чувствую, как меня пробирает дрожь, когда я хожу с ними, особенно вместе с Бартоломеу и Барнабе.

Бартоломеу — алкоголик на излечении. Однако его главная проблема не алкоголизм, а СВГ, синдром вынужденного говорения. У него порок высказывать мнение и совать нос куда его не просят. Ему нравится философствовать, но он путается в словах. Его прозвище говорит само за себя — «Краснобай». У него язык без тормозов, а рот больше, чем мозги; вероятно, при рождении он спросил, как его имя, кем была его мать и где она проживает. А еще он возмущался, обращаясь к акушерке: «Эй, дорогая! Зачем ты вытащила меня оттуда, где я спал?» В отличие от Учителя он ведет себя неприлично, дерзко и нагло, но я вынужден признать, что он обладает заразительным весельем и завидным чувством юмора.

Барнабе — другой алкоголик на излечении, долгие годы он был товарищем попоек с Бартоломеу. Я всегда путаю их имена. И когда они открывают рот, мы путаемся еще больше. Они оба — специалисты делать замечания не по делу.

Барнабе, помимо порока, связанного с алкогольными напитками, еще имеет порок произносить речи о политике, что оправдывает его необычное прозвище — «Мэр». Каждый раз, когда он видит скопище людей, его мозг входит в транс, он надсаживает грудь, повышает голос и старается убедить людей голосовать за него. Только дело в том, что несчастный не является чьим-либо кандидатом. В отличие от Учителя он любит аплодисменты и общественное признание. Краснобай худой, стройный. Мэр — лодырь, тучный и добродушный, у него всегда что-нибудь припрятано в пиджаке пожевать. Краснобай — уличный философ, Мэр — уличный политик.

Для них такие интеллектуалы, как я, — дураки. Они ежедневно расстраивают, провоцируют, беспокоят меня. Там, где находятся эти двое, никто не может чувствовать себя в безопасности. Несмотря на то что я неверующий, иногда мне приходится говорить: «Господи, избавь нас от этих учеников!»

Чтобы ухудшить картину, скажу, что Бартоломеу и Барнабе постоянно соревнуются друг с другом. Мало того, что эти люди испытывают остатки моего терпения, они еще и уменьшают философское значение известнейших идей Учителя. Каждый раз, когда они появляются на сцене, драма переходит в комедию. Они отправляют в канализацию светлую мысль Продавца Грез, и это заканчивается для меня нервным приступом.

Когда у них нет проблем, они оба такие творческие, что достаточно нескольких мгновений, чтобы они занялись этим. И наихудшее то, что у них даже нет потребности сконфузиться и они обманывают всех вокруг себя, включая Учителя. По правде говоря, сегодня даже я не знаю, почему он их выбрал. По моему мнению, он должен был бы выбрать культурных людей, опытных и с хорошим поведением, например служащих, психологов, педагогов или врачей. Но что поделаешь, он предпочел буянов.

Порой Учитель посреди речи начинал читать стихотворение о человеческом существовании, которое непосредственно касается всякого смертного, будь он богатым или нищим: «Существование циклично. Нет таких аплодисментов, которые длятся всегда, нет такого освистывания, которое было бы вечным».

Эта мысль заставила меня замкнуться в себе самом и поразмышлять над великими людьми истории. Иисус Христос был любим многими, но предан, и от него отказались его самые близкие друзья. Юлий Цезарь пережил периоды славы и времена бедствий. Друзья Брут и Кассий предали и убили его. Наполеон вознесся, как немногие, и был унижен, как редко кто унижался. Линкольн, Кеннеди и Мартин Лютер Кинг прожили цикличный отрезок существования.

В то время как он странствовал в этом социальном феномене, Бартоломеу и Барнабе не могли не говорить, ибо желали завоевать место среди толпы. Не соглашаясь с Учителем, Бартоломеу заявлял ему:

— Великий шеф, я думаю, что ваше суждение не находит отклика в моей истории. И, пытаясь философствовать, добавлял: — Мое существование не является циклическим спектаклем. Годами я только унижаюсь. Меня освистывают, ругают, презирают, считают бродягой, мошенником и бессовестным человеком. Я знаю только кризис и еще раз кризис.

Барнабе, услышав, как Бартоломеу завоевывает статус, не захотел отставать и решил влезть в это дело. Подобно политику, разглагольствующему во время какой-нибудь кампании, он завопил:

— Глубокоуважаемый Учитель и люди, которые меня слушают! Если Краснобай вот уже годами живет в кризисе, то я хочу заявить, что с тех пор, как меня знают люди, я живу в несчастной набедренной повязке. Я оказался в тяжелейшем положении, без ориентира, без мобильного телефона, без кредитной карточки и без money. — В этот момент он повысил голос и добавил, как какой-нибудь политический лидер: — Но я верю вашему слову, о Учитель, что существование циклично и что наступит день, когда я буду востребован людьми. Потому что в этом городе есть только два типа избирателей. Те, которые голосуют за меня, и те, которые меня не знают. — И, восхваляя себя за фразу, которую он построил, Мэр сказал: — Я — гений! — И с восторгом зааплодировал самому себе.

— Нас двое! — подтвердил Бартоломеу, тоже аплодируя самому себе.

Эти два мошенника были настолько бесстыдными, что соревновались друг с другом, пытаясь выяснить, кто из них лучше. Любой спор годился, лишь бы они были в центре внимания. То, что выбор Продавца Грез пал на них, таило в себе опасность для проекта. Единственной причиной этого выбора, ставшей для меня убедительной, было сострадание, теория периодичности удач и неудач, которые он пережил. Я думаю, что это сделало его сострадательным к людям уровня Бартоломеу и Барнабе.

Ссылаясь на некоторые загадки циклического движения своей таинственной истории, он порой объяснял это и кругом своих друзей.

— Я ходил по высоким горам, как газель, которая никогда бы не представила себе, что может сорваться, — говорил Учитель. — Но наступил день, когда я прошел через негостеприимные долины тоски, место, через которое, вероятно, проходили, не будучи в поле спекуляции, немногочисленные умственно здоровые профессионалы. В этих долинах я открыл, что все то, что я знал о себе, отражает едва лишь поверхностные слои моей личности. Я понял, что был чужим в собственном доме, незнакомцем для самого себя.

Пораженный этим открытием и потрясенный непостижимыми потерями, он сказал, что уединился на одном острове и оставался там свыше трех лет. Время остановилось. Все и ничего не стало для него тем же самым. В своем месте уединения он был глубоко подавлен; у него был роскошный стол, но не было аппетита. У него была только жажда знаний.

— Я поглощал книги днем и ночью, сидя и стоя, на ходу и на бегу. Я домогался их с тем же желанием, с которым астматик добывает воздух, я втягивал их в себя с тем же отчаянием, с которым жаждущий втягивает в себя воду. Я проглатывал книги по философии, неврологии, истории, социологии, психологии, теологии. — И подчеркнул: — Книги оказались паспортом для путешествия в наиболее неизвестный и близкий мир, душевный.

После этого процесса Учитель собрал себя по кусочкам и вернулся в социальную среду, но уже был другим человеком с другим мировоззрением; он больше не смотрел на общество по-прежнему. Он не стал ни героем, ни мессией, но человеческим существом, осознающим свое несовершенство, собственное безумство и безумство общества. С интеллектом, закаленным в высокой температуре, он с тех пор перестал хотеть изменить мир, а отважно заявлял о том, что есть другие возможности, другие пути. Продажа грез превратилась для него в воздух, душу, энтузиазм, дыхание, смысл существования,

Но все еще множество вопросов беспокоят меня, когда я думаю о его жизни. К чему он хочет прийти? Чего он в действительности от нас хочет? Почему он все время стремится к тому, чтобы будоражить мозг идущих за ним? Может, он бежит от чего-то? Действительно ли он блистал на общественном поприще? Как возможно такое, что тот, кто был очень уважаем когда-то, позволяет вешать на себя ярлыки лжеца, психопата, бунтовщика? Кем он был на самом деле?

После того как на большом стадионе Учитель рассказал несколько глав своей жизни, он стал хранить молчание. Он ни слова не говорил о своем загадочном прошлом. Мы не знаем, пользовался ли он иносказательным языком, сообщая что-либо о себе, и происходило ли все, что он говорил, в реальности. Мы выявляли это мелкими порциями, по мере того как разузнавали все сами. Но что нас больше всего волновало, так это риск умереть, которому в последнее время он подвергался.

Мы не знали, кто хочет убить Учителя и почему хотят устранить, вырвать из окружения живущих на Земле людей человека, который излучает мягкость и щедрость. Обеспокоенный опасностью, которая грозила его друзьям, он сделал так, чтобы отдалиться от нас. Но мы настояли на том, чтобы остаться. Не имея понятия о масштабах этой опасности, Бартоломеу, наоборот, даже предложил себя в качестве охранника.

— Дорогой шеф! — воскликнул он. — Если нужно защитить такого великого человека, как вы, то вот он я! Никто рядом со мной не умер.

Учитель посмотрел на него и спросил:

— Так-таки не умер?

Подняв руки к голове, Бартоломеу заговорил громче, со всей искренностью:

— Умереть не умер, но был избит, подорван, остался с поломанными костями, измочален.

Стараясь показаться сильнее, чем Бартоломеу, Мэр стал говорить более серьезно, чтобы продемонстрировать свою преданность Продавцу Грез:

— Учитель, если вы будете ходить со мной, то опасности, которые Краснобай создает вам так же, как и ваши враги, будут ослаблены.

Я не выдержал. Я знал, что он говорил ради того, чтобы просто говорить, и не обращал внимания на свои слова.

— Что означает слово «ослабленный», Мэр? — спросил я, стараясь унизить его.

Но пройдоха выкрутился. Он сказал мне:

— Уважаемый избиратель, если ваше образование недостаточно, я советую вам обратиться к словарю.

Я забыл, что я — социолог, и у меня появилось желание залепить ему пощечину. Но мы говорили о защите Учителя, а он не мог допустить ненадежности вокруг себя.

Димас, мошенник, специалист по раздаче тумаков, решил продемонстрировать свою преданность, хотя ни один кошелек не был в безопасности рядом с ним.

— Учитель, безопасность — это мой девиз. Поговорите со мной.

Димас был на излечении, у него была активная клептомания, иными словами, предметы, ему не принадлежавшие и находившиеся в его поле зрения, дергали за спусковой крючок его психики, что вызывало в нем повышенный интерес к ним, принудительно подталкивая его попытаться завладеть ими.

В этот момент Эдсон, верующий, увидел свою любимую ручку в кармане у Димаса.

— Это моя ручка, — заявил он.

Не испытывая никакого стеснения, плут Димас ответил ему:

— Да, я знаю! Поэтому я храню ее для тебя. — И вернул ему ручку.

Эдсон считал, что обладает сверхъестественными способностями, и постоянно хотел совершить чудо, чтобы выделиться. Как только он получил свою ручку назад, он обратился к Учителю:

— Учитель, мои молитвы защитят тебя.

Но мы все чувствовали, что он не слишком чист перед Богом. Ему бы следовало помолчать, чтобы его выстрел не обратился в него самого.

Проанализировав качества тех или иных учеников, я убедился, что лучше было бы иметь множество врагов рядом с собой, чем этих друзей. Мы были самой необычной семьей, которая когда-либо существовала. Учитель тренировал нас, учил терпению и умению сохранять спокойствие днем и ночью, но Терпеливость и спокойствие были для нас предметами роскоши. Мы ломали все догмы социологии по сосуществованию в коллективе.

До каких пор мы будем следовать за ним? Мы этого не знали. Какие сюрпризы и препятствия нас ожидали? Мы этого не знали. Будем ли мы продавать грезы или ухудшим и без того расшатанное общество? В этом я сомневался. Будущее — отец неопределенности, в особенности для нас.

Свои идеи Продавец Грез не выкладывал на блюдечке ни ученикам, ни чужакам. Он провоцировал нас, заставлял заходить в «кухню» наших интеллектов и вертеться. Он считал, что тот, кто не умеет вертеться, не умеет и думать. Сверхзащита — теплица; теплица прекрасна для растений, но ужасна для мозга.

Порой мы бывали в красивейшем дворе Федерального собрания, крайне оживленном месте. В этом дворе был грандиозный памятник Независимости в виде чугунного коня высотой в три метра и весом пять тонн. Конь находился наверху огромного десятиметрового железобетонного столба. Верхом на чугунном коне сидел чугунный же всадник с мечом в руке. Глухой, призывающий к битве крик исходил из его рта. Проходя мимо памятника, Учитель указал правой рукой на чугунного солдата и продемонстрировал удар мечом в воздухе.

— Вот пример того, что люди всегда больше верили в оружие, чем в идеи. — И, глядя на нас, спросил: — Но кто сильнее: те, кто использует оружие, или те, кто руководствуется идеей?

У Краснобая не было сомнений.

— Те, кто использует пушки, пулеметы, снаряды, — тотчас ответил он.

— Но разве не идеи создают оружие, Бартоломеу? — сказал Учитель, стараясь поправить его.

— Да, — согласился тот.

Тогда Учитель стал приводить доводы:

— Если идеи настолько сильны, чтобы создавать оружие, они должны быть достаточно сильными, чтобы люди могли находить решения, которые не приведут нас к их использованию. Но раз оружие создано, оно так или иначе будет обращено против идей, будет уменьшать их созидательность. Создание уничтожает создателя.

И мы сразу же продолжили свой путь. Во дворе Федерального собрания бывала юридическая элита столицы этой страны. Адвокаты, судьи, прокуроры, общественные защитники, служители юстиции, все в безупречных костюмах-тройках, что создавало контраст с нашей одеждой, в особенности с одеждой Учителя, на котором в тот день был коричневый поношенный пиджак, помятый, сильно разорванный с левой стороны, благодаря чему проветривались его бока.

Глядя на торопящихся по своим делам прохожих, человек, за которым мы шли, стал созывать их, чтобы организовать «собрание» во дворе человеческого мозга. Он использовал сократовский метод, дабы бомбардировать идущих, не спрашивая при этом у них разрешения.

— Вас не захватывает и не волнует способность создавать мысли, дамы и господа? — вопрошал он. — Как мы наводнили огромный двор коры головного мозга, которая в миллионы раз сложнее, чем кварталы этого прекрасного города? Как нам удалось найти кусочки, которые составляют самые бедные из всех мыслей? Это вас не поражает? Самое презренное из человеческих существ, обладая такой способностью, разве не было бы гениальным, даже если бы его протестировали в школе или его IQ было бы ниже эталона? Как мы проникаем в неизведанные лабиринты коры головного мозга и среди миллиардов вариантов вытаскиваем из архивов глаголы и спрягаем их, не зная, где они находятся и каким было время глагола, которое мы предварительно использовали? Этот подвиг вас не ослепляет? — И в завершение говорил: — В поведении мы другие, но явления, делающие нас некоторым подобием homo sapiens, точно такие же среди судей и обвиняемых, прокуроров и преступников.

Став свидетелем этой бомбардировки вопросами, перемежающимися данными об исследованиях, я был поражен. Я спрашивал себя: как он вырабатывает такие рассуждения? Откуда у него берется способность задавать вопросы и делать выводы? Исследования Учителя были такими сложными, что ставили в тупик его учеников и прочих людей.

Юристы, проходившие через двор, были встревожены этой лавиной вопросов. Они постоянно использовали мышление, но никогда не думали о мышлении. Одни говорили: «Кто этот сумасшедший?» Другие, более осмотрительные, выражались несколько иначе: «Из какого университета вышел этот мыслитель?» Некоторые же вопрошали: «Это что, театральная пьеса?» Расспросы проникали в кору головного мозга этих людей, специалистов, привыкших много работать, но не имевших времени поразмыслить о психических явлениях, которые лежали в основе мышления. Едва ли кто-то останавливался, чтобы, прервав свой путь, попытаться вникнуть в то, что говорил Учитель.

Мэр, шепча нам в уши, произнес следующую глупость:

— Когда у меня были запои, я знал ответы на все эти вопросы.

Краснобай прокомментировал: — Ты был профессором в этом деле.

Не переставая делать вид, будто он этого не слышит, Учитель продолжал кричать:

— У меня есть кое-что очень дорогое для вас, дамы и господа! Подходите! Покупайте! Подходите! Напрягите свой слух.

Он просил их напрячься, желая проникнуть в их самые сокровенные уголки души. Пораженные происходящим, юристы поворачивались, чтобы увидеть лицо странного «продавца», но не видели никакого товара в его руках. Самый растерявшийся его ученик, не испытывая никаких сомнений, тут же нарушил молчание. Бартоломеу раскрыл свою пасть и заорал как сумасшедший:

— Я покупаю! Я плачу́! Это мое!

По правде говоря, он даже не знал, что продавал Учитель. Но, поскольку держать рот закрытым Краснобай не мог, он начал проводить аукцион. Прохожие были встревожены этими выкриками. Один продавал, а другой покупал, и оба не переставали кричать. «Что покупать? Сколько платить? Что происходит в большом дворе Федерального собрания?» — спрашивали друг друга люди.

Заметив, что Краснобай, начав аукцион, стал завоевывать внимание людей, Мэр принялся соревноваться с ним и заорал еще громче:

— Нет, это мое! Я плачу больше! Даю тысячу.

Увидев «эксцентрика», который продавал невидимый товар, и двух сумасшедших, готовых отдать все, что они имели, чтобы купить это, идущие наконец-то замедлили шаг, чтобы посмотреть шоу.

Краснобай скривился. Чувствуя, что ему бросили вызов, он закричал еще громче:

— Я даю миллион!

Барнабе, не снижая тона, заявил:

— Я даю миллиард.

А я, будучи первым из учеников, которых позвал Учитель, наблюдая за тем, как ведут себя эти два балбеса, не знал, куда деться от стыда. Своим вызывающим поведением они в очередной раз снижали степень воздействия идей Учителя на окружающих. Спокойный двор Федерального собрания гудел, как при Вавилонском столпотворении. Никто не понимал друг друга.

Услышав полные безумия заявления о ставках, я подумал: «Эти лица тверже гранита! У этих людей нет денег, чтобы поужинать сегодня вечером, Они живут, выпрашивая кусок того, что мы пережевываем. Как они могут говорить, что платят так много за товар, и, что еще хуже, даже не знают его? Они платят миллион или миллиард, но чего? Долларов? Царица небесная!»

Когда я переваривал свое возмущение по отношению к этим сложнейшим экземплярам, у меня появилась мысль, которая взволновала меня: «Неужели Учитель выбрал Бартоломеу и Барнабе, чтобы они служили образцами и чтобы такие люди, как я, замечали свое собственное безумие? Это невозможно».

По мере того как я боролся с собственными мыслями, возникшими в подвалах моего головного мозга, и не мог понять, откуда они возникли, мои рассуждения шли дальше. Я начал думать, что слова этих людей были подлинными, а я притворялся. Они говорили о том, что им приходило на ум, в то время как я скрывал свои истинные намерения. Они улыбались без страха и плакали без опасения, а я улыбался, когда плакал. Никто не знал о моем эмоциональном расстройстве до тех пор, пока оно не проявилось.

Подивившись этим выводам, я начал замечать, что общество, а потом и университет научили меня камуфлировать свои эмоции. Актеры работают в театрах, интеллектуалы на аренах познания, но, по сути, все мы являемся мастерами притворства.

Мэр, желая выиграть аукцион, увеличил объем ставки. Но Бартоломеу, который никогда не хотел быть в проигрыше, а тем более проиграть Мэру, закричал:

— Даю триллион!

Мэр выпятил грудь, собираясь объявить о еще большей ставке, но, не зная, как назвать число «квадриллион», апеллировал, обращаясь к Продавцу Грез:

— Благородный Учитель, Краснобай — тот, кто чаще всех в мире не выполняет обещанного, наибольший эмитент необеспеченных векселей. Он покупает, но не платит.

— Ложь, дамы и господа, — сказал Краснобай. И, обращаясь к адвокатам, ошарашенным этой сценой, спросил: — Кто хочет заполучить привилегию стать моим адвокатом и защитить меня от этого клеветника?

Но никто не поднял руки. Многие люди просто расхохотались. Они давно уже так не расслаблялись.

Я дрожал, понимая, что мы теряем философскую атмосферу, созданную Учителем. Петр отказался от Христа трижды. Я молчаливо отказывался от Учителя каждый день. Разве мне трудно подтвердить то, что я являюсь частью этого сброда?

Когда я думал, что Продавца Грез обманывают его же ученики, я видел спокойное, улыбающееся лицо, как бы плывущее в мирных водах. Легкий ветер касался волос Учителя, разбрасывая их по щекам. Ветер налетал, не спрашивая разрешения, на деревья, заставлял шелестеть листья, которые вибрировали, как несыгранный оркестр, как его ученики. Между тем все это казалось Учителю бесплатным подарком.

Аудитория оставалась на той же платформе. Учитель не скандалил из-за обид, ибо сегодняшнее освистывание могло превратиться в завтрашние аплодисменты. Горе тому, у кого свободный ум, освистывание и аплодисменты были одним и тем же. Он не сдавался. Я грезил о том, чтобы иметь такую свободу, но был рабом своей души.

Вдохновленный происходящим, Учитель окинул взглядом лица почти пятидесяти человек, собравшихся во дворе Федерального собрания. А потом повернулся к своим двум смутившимся ученикам, которые делали космические ставки, и преподал им хороший урок. Я был в восторге.

— Барнабе, Бартоломеу, друзья! Все, что продаваемо, дешево; хотя бы оно и стоило миллиард долларов, найдется кто-нибудь с деньгами, чтобы оплатить. Дорого только то, что не подлежит продаже, — заявил Учитель. И, вдохнув побольше воздуха, он с чувством произнес: — Деньги покупают нетерпеливых, но не имеют способности расслаблять. Покупают льстецов, но не поддержку друга. Покупают сокровища, но не любовь женщины. Покупают картину, но не способность созерцать. Покупают страховки, но не умение защитить чувства. Покупают информацию, но не познание самого себя. Покупают контактные линзы, но не способность видеть невыраженные чувства. Деньги покупают учебник с правилами, чтобы воспитывать тех, кого мы любим, но не покупают учебника жизни.

Услышав искренние и резкие слова Продавца Грез, я подобно лучу проник в свое прошлое и вспомнил о Жоау Маркосе, моем сыне. Как я ошибался с этим сорванцом! Я был преподавателем без особых средств, но только сейчас понял, что никогда не давал ему того, что не подлежит продаже. Я критиковал сына, воевал с ним, наказывал его, ограничивал и стеснял его. Это был только глупый учебник правил и этики. Я бил его эмоционально. Я сравнивал поведение сына с поведением его товарищей, исправлял его при всех.

Я никогда не давал ему поплакать. Я никогда не говорил, что у его отца тоже были мальчишечьи страхи, что я сам совершал такие же ошибки и множество раз был непоследовательным. Первый закон Продавца Грез гласил: признай свое безумие и свою глупость. Я их не признавал. Я был искусственным воспитателем. Желая сформировать мыслителя, я был всего лишь машиной для преподавания. Стремясь воспитать человеческое существо, я вообразил себя Богом.

Я знал, что, с точки зрения социологии, люди, которые больше всего совершали зверств в истории, возомнили себя Богом. Они убивали, увечили, навязывали свою власть, не имея понятия о собственной хрупкости, как будто бы они были вечными. Мы пытаемся воспроизвести атмосферу, в которой царят бесчеловечные люди, в менее сомнительной среде, как, например, наш дом, аудитория, кабинет, собрание.

Я осмотрелся вокруг и увидел несколько знаменитых юристов, среди которых были судьи и прокуроры; на глазах у них выступили слезы. Они были, как и я, образованные и хрупкие; огромные и маленькие; красноречивые в разговоре о внешнем мире, но робкие в разговоре о своем собственном существе, о людях, которых они любили.

Некоторые адвокаты-криминалисты и специалисты по налогам были богатейшими, но покупали только то, что было дешево. Они никогда не были по-настоящему миллионерами. Пока они витали в облаках, впитывая мудрость этого странного оборванца, на сцене появился Бартоломеу, который не преминул спустить их с неба на землю, Он заговорил очень громко, обращаясь к Барнабе:

— Я знал, что я — миллионер, Мэр. Я богаче богатейших. Я не покупаю драгоценностей, но женщины меня любят. Я не покупаю картин, но созерцаю небо. У меня нет льстецов, но у меня большое количество друзей. — И, чтобы высмеять нас, заявил: — Вы, Юлий Цезарь, Эдсон и Димас, храпите, как старые козлы, но мне даже не нужно принимать средство, чтобы спать.

Мэр не отставал, его дух политика-бездельника вернулся к жизни. Видя, что аудитория внимательно слушает, он вдруг захотел покорить ее, используя юридические термины, и пошел дальше:

— Я гораздо богаче, чем вы, господин с большим ртом. Я человек высокой криминальности. — Он не знал, что «криминальный» означает «опасный, насильственный, представляющий риск для общества». На самом деле он ошибся, попав в цель, говоря так о самом себе. И продолжил: — Ах, дорогое сообщество! Если бы ты знало, кто я есть, ты бы меня полюбило.

Юристы снова расхохотались. Они никогда не видели человека, заявлявшего о себе, что он криминален. Это могла быть только комедия.

Продолжая излагать свои идеи, Учитель поделился мыслью, которая никогда не приходила мне в голову. Обращаясь к собравшимся, он громко спросил:

— Когда мы выходим из материнского лона и попадаем в лоно общества, мы плачем! Когда мы выходим из лона общества и попадаем в лоно смерти, другие плачут за нас! На входе и на выходе из жизни слезы орошают нашу биографию! Почему?

Услышав это, я задумался о том, как ему удается думать в таком переполохе. Его ученики наводили беспорядок вокруг него, на улицах движение транспорта было адским, но он продолжал демонстрировать поразительную способность создавать незаурядные идеи в неспокойной среде, как будто бы все это его не касалось.

Продавец Грез озвучивал главные вопросы человечества, вопросы, которые мы забывали ставить или которые не могли сформулировать в силу отсутствия способности к этому. С моей докторской степенью по общественным наукам я чувствовал себя так, будто был учеником начальной школы. Я не знал, как ответить на его вопрос. Видя, что мы молчим, он подбодрил нас:

— Кто не обольщается явлением существования, уподобится ребенку, который живет в театре времени, не имея ни малейшего представления о реальной жизни. Существование становится банальным явлением и более не обольщающим. Беспокойство по пустякам удаляет кислород из нашего мозга. Многие проводили десятки лет на школьных скамьях, не понимая своей роли как человеческих существ.

И снова, выудив из котла очередную идею, он вернулся к своему вопросу и переадресовал его к мозгу адвокатов:

— Почему, господа юристы, мы плачем, когда выходим из материнского лона в лоно общества, а другие проливают слезы за нас, когда мы выходим из лона общества и попадаем в лоно смерти?

Он сделал так, чтобы на этот раз Бартоломеу и Барнабе не открыли рта и не испортили атмосферу этого интеллектуального путешествия. Я подошел к ним, но внезапно рот открыл молодой Саломау.

Саломау — чувственный, умный ученик, но навязчивый и склонный к ипохондрии. Он стал лучше, когда пошел за Учителем, но уже неоднократно с ним происходили рецидивы мании. Если было солнце, он считал, что обгорел, если шел дождь, он заявлял, что простудился. Наиболее заметной манией Саломау было вставить палец в любую дырку или отверстие, которое он находил. Считая, что он знает ответ, молодой человек заговорил:

— Слезы в этой жизни происходят из-за рака, энцефалита, панкреатита, язвы двенадцатиперстной кишки, эндокардита, ретоколита, инфаркта, аневризмы, приступов сосудистых заболеваний мозга… — И он перечислил дюжину других болезней.

Слушатели были поражены, я наморщил лоб, Бартоломеу и Барнабе стали тереть затылок. Учитель поблагодарил юношу за участие. Для него наличие спора было в такой степени важно, а то и более важно, чем содержание ответа.

— Поздравляю, Саломау, но я предложу иной подход, Слезы в начале и в момент прощания с жизнью показывают, что существование — это шоу из шоу, представление представлений, набор бесчисленных эмоций. Драма и комедия чередуются. Бриз и буря, здоровье и болезнь — это привилегия живых.

И, окинув людей внимательным взглядом, он закончил, подчеркнув:

— От детей до стариков, от запада до востока, все, в конце концов, экспериментируют. В сценарии этого спектакля в большей или меньшей мере присутствуют ветерок успеха и сплетение неудачи, вкус преданности и предательства, ткань облегчения и случайность боли.

Я стал обдумывать его слова. Я никогда не считал боль и неудачу привилегией живых, но они были таковыми, потому что только живые могли испытывать их. Я забивал память моих учеников информацией, но никогда не готовил их к спектаклю существования. Я взращивал малышей до университетских дипломов, не заботясь о защите, их уверенности и способности к сопротивлению. Малыши были легко поражаемы потерями, неприятностями, насмешками, предательством, неудачами.

Учитель не хотел, чтобы мы были мазохистами, чтобы мы искали страдания, но в то же время он не хотел, чтобы мы были простодушными. Тот, кто отрицает боль или бежит от нее, усугубляет ее — вот о чем были его мысли. Тот, кто встречает свои потери со страхом, добавляет горючее в пламя своей тоски. Шоу из шоу становится пустыней. Я сократил сценарий существования. Эти слова завершали его картину о том, что жизнь циклична.

Создавалось впечатление, будто он вытягивал это учение из переулков своего собственного прошлого. Казалось, Учитель хочет признать, что в то время, когда он ходил подавленный страхом, ему пришлось повернуться спиной к своим эмоциональным монстрам, сделав их еще большими. В то же время у него была интуиция; не знаю, ложной она была или истинной, хотел ли он продать грезы юристам и подготовить своих учеников к той драме, перед которой мы предстанем, находясь рядом с ним с тех пор и впредь. Я боялся этого и на некоторое время забыл, что он только что закончил обучать нас. Как трудно выучить язык эмоций!

Пока я размышлял над этими словами, Бартоломеу снова вмешался, и на этот раз он взволновал всех, в том числе и меня. Не боясь пройтись по своей истории, он заговорил эмоционально:

— Учитель, после того как я был вытолкнут из лона моей матери и вошел в лоно общества, я пролил много слез. Мой отец был алкоголиком и часто бил меня. Когда мне было семь лет, он умер. Моя мать оставила меня у входа в приют. Она сказала, что у нее рак и что она не с может меня растить. За три или четыре года до этого она уже отдала моего единственного брата в приют или в семью на воспитание, я точно не знаю, как это было. Сказали, что моя мать умерла, но меня не предупредили о дне похорон. Я пролил много слез, я звал ее и моего брата. Но меня никто не слышал. Меня усыновили на какое-то время, однако потом мои приемные родители не выдержали моего присутствия в их жизни. Они вернули меня в другой приют. Я вырос без семьи. Я вырос одиноким, совершенно одиноким. Я был избит в лоне общества. Ох! Лоно общества несправедливо, — говорил он с таким чувством, которого в нем никогда не было. Он не был похож на того Бартоломеу, которого я знал, но на самом деле все то, что я услышал, объяснил Краснобай, всегда умевший найти пространство в обществе, чтобы подышать. И закончил словами: — Единственная ласка, которую я знал, была подарена мне щенком по кличке Террорист. Блохи составляли компанию Террористу, а Террорист составлял компанию мне.

Я был очень взволнован. И только лишь некоторыми фактами из его прошлого. Как любил повторять Учитель, жизнь — это шоу, и за актером и актрисой, которые проваливаются, всегда есть кто-то в помятом платье за кулисами. Мэр услышал драму Бартоломеу и, вытирая глаза, полные слез, тоже рассказал о своей пустыне существования. Я был поражен.

— Я понимаю моего достопочтенного друга, — сказал он опечаленно. — Я был толстеньким, миловидным ребенком, но мои родители бросили меня у двери одной супружеской четы, которая увлекалась вегетарианством. Эти худощавые люди хотели накормить меня шпинатом, морковным соком и прочими овощами. Я спал голодным каждую ночь. За едой они были вместе, но в жизни порознь. Каждый день они дрались. Жизнь этой супружеской пары представляла собой сплошной кулачный бой. Каждый раз, когда я плакал, они затыкали мне рот морковкой. Даже сегодня я дрожу, когда вижу морковь. Но, видимо, этого было недостаточно, и вегетарианцы затыкали мне зад кусочком каучука. В конце концов они поместили меня в приют, когда мне было шесть лет, приют, управляемый вегетарианцами. Я настолько был голоден, что готов был съесть целую корову. — Он сделал паузу и добавил: — Кто будет усыновлять толстячка в таком возрасте, каким бы миловидным он ни был? Я вырос без любви и без ее объятий. — И, обнимая своих друзей, продолжил: — И, как и ты, Краснобай, единственные поцелуи, которые я знал в приюте, были подарены мне собакой по кличке Призрак. Каждую ночь Призрак спал у меня в ногах.

Мэр произнес эти слова с глубоким вздохом, не обращая внимания на взгляды и перешептывания присутствующих. Теперь я понимаю, почему у него всегда припрятано что-нибудь пожевать. Голод прошел. У меня появилось чувство вины за то, что я их критиковал. Те, кто стоял ближе к ним, тоже плакали. Некоторые похлопывали их по плечам. Учитель расчувствовался. Однако, несмотря на то что все были тронуты их историями, этих двоих неисправимых занесло. Они снова стали теми, кем и были.

Краснобай, узнав о драме Мэра, поправился:

— Дорогой Мэр, в этом шоу есть много слез. Нам только остается залить глаза.

Мэр согласился:

— Да, Краснобай, это лоно общества слишком грустное. Пойдем, выпьем по чуть-чуть.

Профессор Журема[1], которая была еще одной ученицей Учителя, пожилая преподавательница, терпеливая и интеллигентная, и Моника, бывшая модель, которая тоже входила в группу, услышав эти глупости, одновременно закашлялись, стараясь заглушить их слова. Я тоже присоединился к этому хору. Мы были самыми благоразумными из учеников.

Я не мог охарактеризовать этих друзей. Всегда, когда они удачно начинали, все заканчивалось тем, что достигнутый результат просто рассеивался. Вместо того чтобы обеспечить себе победу, они утрачивали занятые позиции. Тем не менее, пока мы старались заглушить их реплики, присутствующие оживились: им понравилась такая обстановка. Адвокаты, судьи и прокуроры сошли с вершины размышлений о существовании до юмора пивной.

Профессор Журема, все еще кашляя, взяла свою палку и толкнула в шею Бартоломеу.

— Бартоломеу, с закрытым ртом вы незаменимы, — сказала она свою знаменитую фразу.

Эксперт Краснобай лишний раз прибегнул к своей бессовестности, чтобы взять верх.

— Успокойтесь, люди. Я не хотел сказать, что нужно залить глаза кашасой[2], водкой или виски, а философией, мудростью, идеями.

Вдохновляя бессовестность Бартоломеу, Барнабе, словно политик в разгаре выборной кампании, забыл о своем горьком прошлом, посмотрел на стоявших перед ним людей и подобно политику-всезнайке заговорил:

— Да, почтеннейшие друзья этого необыкновенного Федерального собрания! Перед слезами, которые вы проливаете в этом очень коротком экзистенциальном шоу, нам следует восхищаться мудростью Иисуса Христа, Конфуция, Святого Августина, Руссо, Огюста Конта. — И, посмотрев в мою сторону, как будто бы он хотел пригвоздить меня, договорил: — И великого императора Юлия Цезаря.

Люди, занимающиеся законами, яростно зааплодировали ему. Пока Мэр перечислял имена этих мыслителей, я отозвал образованного профессора Журему в сторону и шепнул ей, едва сдерживая свое негодование:

— Профессор, я нахожу, что они никогда не прочитали ни одной книги и перечисляют этих исторических персонажей только для того, чтобы впечатлить присутствующих.

Соглашаясь со мной, Журема утвердительно кивнула, как бы желая сказать мне: «Мир состоит из экспертов. Они выросли одинокими».

Мне было особенно неудобно, когда Барнабе называл предпоследнее имя, имя Огюста Конта, основателя той области социологии, в которой я являюсь специалистом. Пока я там занимался своими делами, Бартоломеу состязался с Барнабе и осмелился сказать адвокатам следующие слова:

— Дорогой Мэр и уважаемые адвокаты, мы не можем забывать о Монтескье и его великой книге «Дух законов».

Некоторые юристы знали, кто такой Монтескье, это было из их области. Услышав это замечание, они зааплодировали двум оборванцам с еще большим энтузиазмом. Жизнь представляла собой шоу, а они любили устраивать спектакли. В конечном счете, по-моему, эти лжеактеры превзошли Учителя; он притащил пианино, настроил инструмент, сыграл на нем, а этим бродягам достались аплодисменты. Однако я заметил, что Учитель им также яростно аплодировал, и покраснел от негодования.

Я всегда был непреклонным преподавателем, редко смеялся, был суровым, совсем не таким, как Учитель. Он предоставлял своим ученикам свободу говорить глупости, я же был сторонником того, чтобы в аудитории была абсолютная тишина. Уважение превыше всего. Он хотел исчезнуть и сделать так, чтобы выделились безымянные; я, наоборот, не допускал, чтобы какой-либо ученик вступил в спор и оказался на виду. Повиновение превыше всего. Будучи суровым, я внушал страх; Учителя любили. Я переоценивал драму и недооценивал комедию в маленьком мире аудитории. Учитель ценил и то, и другое. Боюсь, что я готовил рабов системы, а не человеческих существ, которые могли бы изменить ее. Учитель поступал наоборот.

Внезапно, отвлекшись от размышлений, я заметил трех человек возле меня, которые делились своими впечатлениями. Поскольку я находился вдалеке от группы, они не поняли, что я к ней принадлежал. Я догадался, что их беседа шла об Учителе. Тем временем один из них открыл портативный компьютер и воспроизвел на нем несколько фотографий. У меня возникло подозрение, что на экране был Учитель. Я протер глаза и постарался подойти поближе, но они быстро убрали фотографию. Однако мне удалось увидеть крайне странное сообщение, которое появилось на экране компьютера: «Орел жив. Нужно его сбить». Затем эти люди тихо ушли.

Я вспомнил откровения Учителя на большом стадионе, где он был звездой как в социальном, так и финансовом мире. Но, поскольку он жил подобно оборванцу и критически относился к системе, в которой жили мы, я посчитал, что его откровения были символичными и не могли быть интерпретированы буквально. Видя, как он ходит и мерзнет, не имея одежды, чтобы согреться, болеет и не может купить лекарства, чтобы вылечиться, голодает и не имеет пищи, чтобы насытиться, я убедился, что он не мог быть мультимиллионером. Перед нами был несчастный богач мудрости, которому негде было умереть.

Какие-то юноши, присутствовавшие там, желая приблизиться к двум паяцам, натолкнулись на меня. Это были ученики из близлежащей школы, которые проходили мимо и, захваченные развернувшейся сценой, заинтересовались.

Бартоломеу и Барнабе, возбужденные аплодисментами в их адрес, поклонились перед толпой. После поклона Барнабе вошел в транс, дух политика снова возобладал в его мозгу. Ему нравилось произносить трудные слова, хотя он часто путался. Как будто бы находясь в разгаре выборной кампании, он стал произносить речь:

— Люди и людишки этого благородного города!

— Ура! Прекрасно! — закричал Бартоломеу, подстегивая толпу разразиться новым залпом аплодисментов.

Ободренный поддержкой присутствующих, Мэр поблагодарил их и завершил свою речь:

— Без промедления прошу вас голосовать за меня! Я обещаю вам, что разобью в щепки политическую «коррупию». — Барнабе кисло улыбнулся, поскольку ему не удалось выговорить слово «коррупция».

Он попытался снова, но опять ошибся: «Корруптию! Коррупоцию!» И чем больше он говорил, тем больше оплевывал стоящих рядом. Один федеральный судья пришел ему на помощь.

— Политическую коррупцию.

Чтобы не утратить образ лукавого политика, Мэр сказал:

— Благодарю вас, мой будущий министр юстиции.

Эдсон Чудотворец, не теряя времени, вытащил кепку из своего пиджака и добавил с еще большей наглостью:

— Ладно, люди, но не одной беседой жив человек. Мэр с таким деликатным тельцем должен поужинать. Кто может поучаствовать? — И он пустил благословенную кепку между присутствующих, чтобы собрать деньги на сытный ужин для всей группы.

Учитель тихо вышел. Он был генератором идей, а двое непослушных были генераторами эксцентричности. У адвокатов появилось ощущение, что вода закончится до того, как будет утолена жажда. Они хотели поразвлечься не только представлением, устроенным двумя паяцами, но и снова услышать таинственного мыслителя в поношенной одежде. Некоторые уже знали о его славе и теперь желали познакомиться с его рассуждениями. Они не смогли понять его. Мы — еще меньше.

Мы понимали временами, что одни пишут законы, другие их применяют, одни надевают костюм-тройку и галстук, другие ходят как оборванцы, одни пишут книги, другие их читают, но по существу все мы — мальчики, резвящиеся в театре времени, не понимающие самых важных явлений существования…

Месяц проходил за месяцем. Учитель по-прежнему защищал идею о том, что научные и социальные идеи, которые должны освобождать человека, в конце концов стали делать из нас узников. Наш ум, покрытый штукатуркой из технологии и избытка информации, представлял собой ужасное зрелище. Мы были сверхзащищенными детьми, которые жили в тени «отцов знания».

Пифагор столкнулся с предрассудками, Сократ покорился гневу греческой элиты. Мир, символом которого было маленькое яблоко, упал на голову Ньютона. Эйнштейну пришлось разоружить бомбу истинностью механистической теории во время работы на одной фирме защиты патентов. Фрейду довелось разбить кандалы медицины, которые придавали значение телу и недооценивали ум.

Учитель настойчиво повторял, что мыслители занимались своими изысканиями в рискованные времена, полные неприятностей, несправедливости, беспорядка, бесконтрольности. Мы забыли об этом процессе в университетских храмах знаний. Мы аплодировали смелости покорителей знания, но были робкими. Мы были охвачены примитивным страхом, боялись столкнуться с хаосом и мыслить свободно.

— Не следуйте за мною вслепую. Не принимайте моих идей, не пропустив их через желудок своей критики. Все большие социальные и политические несчастья идут от культа к правде, от пассивного принятия идей. — И, переведя дыхание, Учитель делал глубокий вдох, чтобы далее шокировать нас: — Пассивное принятие идей хуже, чем вся критика, направленная на них. Мне не нужны рабы, я мечтаю о последователях, которые думают. Если ученики не способны меня критиковать, они недостойны следовать за мной, — высокопарно утверждал этот таинственный Продавец Грез.

Возмущенный, он говорил, что большинство учеников в течение двадцати лет — начиная с дошкольного учреждения и до после выпускного периода — не создало ни одной собственной идеи, не имело собственного мнения, не осмеливалось мыслить не так, как им подобные. Мы критиковали немецкую молодежь, соблазненную Гитлером в первой половине XX столетия совершать зверства против таких меньшинств, как евреи, цыгане и гомосексуалисты, но у нас не было сознания того, что социальная система молчала о молодежи всего мира в этом столетии.

Порой он проникал в здание большого университета большого мегаполиса и кричал, обращаясь к студентам, которые там находились:

— Венеция умирает по сантиметру в год. Это вас не беспокоит? Кого волнует то, что самый красивый из городов поглощается волнами Адриатики? Где же подъем молодых против климатических невзгод? Ежедневно голод уничтожает от двухсот до трехсот истощенных и недостаточно питающихся детей. Но у кого есть время услышать стоны маленьких представителей нашего рода? Часть наших финансовых ресурсов и усилий, которые мировые лидеры тратят для поддержки финансовой системы, на самом деле могли бы искоренить мировой голод. Их не беспокоит наша летаргия?

Разозлившись, он ходил от одного университетского городка к другому, крича и взывая:

— Блаженны те, кто питает свой мозг блюдами из сомнений, потому что им принадлежит царство новых знаний. Счастливы те, кто не довольствуется нашими скудными ответами и ложными убеждениями, поскольку они ходят по небесам, никогда ранее не виданным, и попадают в места, ранее недостижимые. О, порочная система, превращающая в камень тех, кто осмеливается думать по-другому! Кто предложит решение тяжелых проблем человечества?

Некоторые люди из университета сгорали от нетерпения услышать его. Они вопрошали: «О чем говорит этот лунатик? Питать мозг блюдами из сомнений? Мы живем в эру научной точности, по логике Декарта, как может человек восхвалять беспорядок?»

Бартоломеу, услышав, что его спрашивают о том, кто осмелится разрешить величайшие дилеммы человечества, и заметив, что никто из университетских не рискует поднять руку, без малейших колебаний поднял свою.

— Я, Учитель! — бойко воскликнул он. — Я бы попытался решить проблемы человечества. Я был ограничен системой. Я никогда не помещался в нормативные рамки. Я — щедрый талант.

Я не верил в отвагу этого растратчика. Одновременно с этим Мэр увидел поблизости мальчика лет восьми, уничтожавшего сэндвич. Малыш был сыном университетского преподавателя, который находился на расстоянии нескольких метров и был всецело поглощен речами странных личностей, вторгнувшихся в университет.

Так как у него нечего было пожевать, Мэр поспешно выхватил сэндвич, вытащил его из бумажного кулька, поплевал на него, потер о свою грязную одежду, а потом спокойно вернул малышу. Ясно, что у мальчугана появилось отвращение к сэндвичу. Тогда Мэр начал есть его, как изголодавшийся пес. Между первым и вторым откусыванием он услышал, как Краснобай предлагал решение человеческих проблем. Возбужденный и полный энтузиазма, он сказал с набитым ртом:

— Нацией должны управлять люди, которые знакомы с человеческими недугами и заняты защитой детей! Такие же, как и я. — И, подбирая недоеденные остатки сэндвича, завершил фразу: — Не смотрите на мой внешний вид. Я — великолепный продукт с никчемной упаковкой. Я освящаю себя народу и живу для народа.

Услышав этот абсурд, я не выдержал и поправил его:

— «Посвящаю себя», а не «освящаю себя».

Тогда этот бессовестный посмотрел в мою сторону и то ли похвалил меня, то ли обругал:

— Святой человек! Благодарю за досрочное голосование. Этот мужчина сумел увидеть скрытую жемчужину в этом прекрасном черепе.

Я схватился за голову обеими руками. Я потянул носом три раза и глубоко вдохнул, чтобы не задушить его.

Несколько дней спустя мы просто прогуливались по одной длинной улице. Внезапно мы увидели мужчин и женщин в белых халатах, заходивших и выходивших в Центр конференций. Там было написано «Международный конгресс по кардиологии».

Учитель не колеблясь прошел в центральный вестибюль, где собиралась публика. Мы не могли войти во внутренние помещения, в которых проводилось это мероприятие, потому что у нас не было бейджиков, да и в такой одежде любая попытка пройти привела бы к тому, что нас бы просто выгнали. Я почувствовал, что это помещение было предназначено для людей высокого уровня, не таких, как мы. Предвидя возможность недоразумений, я постарался снова отделиться от группы.

Фармацевтическая промышленность, представленная богатейшими стендами, демонстрировала свои последние достижения в области кардиологии. На выставке можно было увидеть всевозможные препараты и целый ряд приборов против высокого давления, коагуляции, аритмии и других болезней. Медики фланировали от стенда к стенду. Среди присутствующих были профессора кардиологии бесконечного числа факультетов со всего мира. Продавец Грез, окинув всех своим цепким взглядом, стал внимательно наблюдать за их передвижением, жестами, мимикой, манерой говорить. Он заметил нечто странное.

Несколько минут спустя он решил принять вид милосердного мессии и громко заговорил, не заботясь о том, будут ли у него в этом неподходящем месте слушатели или нет, поднимется скандал или обойдется без него.

— Уважаемые кардиологи, вы лечите от инфарктов и других сердечных болезней. Но кто из вас здоров в своем психическом сердце?

Заинтригованные видом этого случайного человека с его грубым голосом, в одежде лунатика, говорящего в никуда, некоторые из присутствующих сразу же собрались в небольшую группку любопытных. Некоторые подумали, что это был специально нанятый актер, которому предстояло прорекламировать какой-нибудь новый препарат. Но уже в следующий момент Учитель обратился к публике с высокопарным вопросом:

— У кого из вас аритмический психоз? Кто из вас пережил инфаркт? У кого возбужден ум, гипермыслящий, ускоренно работающий, как сердце при тахикардии? У кого есть эмоции, чьи артерии блокированы, как коронарные сосуды, которые омертвляют ткани сердца? Кто дает отдых и насыщает свою психическую систему удовольствием?

Группка кардиологов никогда не слышала подобных вопросов о человеческом мозге в такой связи. Можно ли изменить ритм своего интеллектуального сердцебиения, создав нездоровую гиперконструкцию мыслей и умственных образов? Учитель верил, что да. Могла бы эмоция блокировать свой поток удовольствия и прийти в состояние краха? Он верил, что да.

Образованность Учителя меня впечатляла. Я не знал, окончил ли он высший курс и учился ли он после получения диплома, но я знал, что он читает газеты, журналы общего характера и научные книги, когда у него есть возможность. Даже под мостами, при свече, он не упускал возможность погрузиться в мир чтения. Впрочем, у него были две маленькие особые библиотеки в двух виадуках, под которыми мы спали. Дайте ему кусок хлеба, и он насытится, дайте ему одну книгу, пусть грязную потрепанную, и она приведет его в восхищение.

Никто не отвечал человеку, продающему грезы. Хотя многие хранили молчание, в психике их был крик, крик глухой, неслышимый, указывавший на то, что что-то было неправильно у них внутри, в самом сердце психики. Они были сверхвозбужденные, сверхмыслящие, сверхозабоченные и перегруженные работой. Как и предприниматели, девяносто процентов из них имели три или более психосоматических симптома, таких как головная боль, тахикардия, гастрит, выпадение волос из-за давления, избыточная усталость, дефицит памяти.

— Может ли кто-нибудь, у кого сердце психически инфарктное, хорошо ухаживать за тем, у кого сердце физически инфарктное? — спросил человек, за которым я следовал. И сам же ответил: — Да, может. Но недолго и не высококачественно.

Внезапно в небольшой группке появился громко блеющий Мужчина, который почти в действительности довел до инфаркта Присутствующих. Да, это был он, человек, возмущающий умы и сердца, Краснобай. Он начал издавать громкие вопли, как будто собирался умереть.

— Ааааххх! Уууххх! Ааааххх! Уууххх! — А потом потерял сознание.

Я оставался бездеятельным, но приблизился к нему, не зная, что на самом деле происходит. На некоторое время я задумался: «У Бартоломеу на этот раз инфаркт. И, что самое удивительное, это происходит в присутствии целой группы кардиологов». Саломау начал растирать правой рукой левую сторону его груди. Он тоже полагал, что у того инфаркт. Он старался сделать все, чтобы друг пришел в себя. Эдсон Чудотворец преклонил колени и стал читать молитвы за нашего умирающего друга. У Димаса началась истерика, и он раз за разом повторял: «Краснобай сейчас умрет! Краснобай сейчас умрет!» Моника и профессор Журема пришли в отчаяние. Они умоляли врачей: «Помогите ему, пожалуйста! Не дайте ему умереть!»

К Бартоломеу немедленно бросились на помощь несколько врачей, которые были поблизости. Они положили его на пол и начали прослушивать его сердце. Один врач быстро принес аппарат электрошока, чтобы встряхнуть его. Но, поскольку все произошло слишком быстро и собралась большая толпа, не было возможности обследовать его непосредственно. Учитель тоже был очень озабочен.

Внезапно на сцене появился Мэр. С невероятно самоуверенным видом, как будто он был самым опытным врачом на планете, Мэр заявил, обращаясь к присутствующим:

— Успокойтесь, дорогие доктора! Я знаю, в чем дело. Это — мой пациент. — Перед ним расступились, давая дорогу. И он, неожиданно подхватив под руку профессора Журему, добавил: Эта красивая дама, которой больше восьмидесяти лет, сделает моему пациенту искусственное дыхание «рот в рот».

— Я? — испугавшись, переспросила профессор.

Несмотря на то что Краснобай ей очень нравился, временами она думала, что преступление не компенсируешь, так что было бы лучше оставить его с инфарктом.

Услышав, что его будет целовать профессор Журема, Бартоломеу немедленно поднялся. Если бы его целовала Моника, он бы оставался недвижимым, как камень, но, поскольку Мэр нанес ему такой удар, ему пришлось воскреснуть без шокотерапии. Всех нас распирало от любопытства, что же произошло на самом деле. Краснобай тем временем три раза развел руками и опустил их, сделав глубокий вдох. Чтобы не терять ритма, он несколько раз выкрикнул: «Ааххх! Аааххх!» В этот момент бродяга объяснился:

— Дорогие доктора, я только что выполнил первостепенную терапию криком. Терапия, которую я и мой друг, доктор Мэр, создаем в госпиталях, чтобы выводить из стресса сердце!

Поняв, что их обманули, некоторые кардиологи схватились руками за голову. Они почувствовали себя идиотами, как и я. Одни отругали их, другие же были готовы поколотить самозванцев. Учителю пришлось вмешаться и еще раз спасти своих учеников от собственного позора. Будучи мудрецом, он заметил:

— Друзья, вы уже приготовились к тому, что наши эмоции идут от одной крайности к другой в течение доли секунды? В одно время мы спокойны, а в другое готовы взорваться. Мы то умиротворенные, то агрессивные. Разве это не признак психического расстройства? Разве вы не готовы согласиться с тем, что наш ум страдает от глупостей, колеблется от мельчайших неудач, приобретает ненужные проблемы? Разве это не психическая аритмия? Зачем продолжать сердиться на этих двух молодых людей? По крайней мере, они попытались выйти из стресса. Они никого не толкнули, не ранили, не высказали своего беспокойства вслух.

В социологии мы шутили над хирургами, в особенности над кардиологами. У некоторых было огромное эго. Когда они входили в хирургический зал, то считали себя богами, а когда выходили, были уверены, что так и есть. Но по сути, как хотел продемонстрировать Учитель, они были людьми, которые обращались с другими с нежностью, но не были нежными по отношению к самим себе.

Врачи были растеряны и поражены вмешательством Учителя. Они никогда не представляли себе, что на конгрессе кардиологов какой-то оборванец скажет, что у них опасно протекающая психическая аритмия. А Учитель, превознося этих безымянных героев, которые беспокоились о мире, хотя мир не беспокоился о них, добавил, обращаясь к присутствующим:

— Система здравоохранения привела их к частичной измене этике Гиппократа, отца медицины: они заботились о пациентах, но забывали о себе самих…

В действительности многие врачи работали по шестьдесят часов в неделю, чтобы попытаться выжить. Избыток работы был направлен против романтизма существования. Это представление превратилось в театр ужаса. Один пожилой и опытный французский профессор кардиологии, который уже слышал о славе Учителя, взял на себя смелость выступить. Согласно своим мыслям он заявил — Заболеваемость раком, инфарктом, унынием, синдромом паники и депрессии в медицинской среде удивительна. У нас даже нет времени поплакать или задуматься.

Бразильский хирург-кардиолог прокомментировал более сдержанно:

— На самом деле система здравоохранения превратилась в вампира, который высасывает кровь из самой поэтичной из профессий. Мы тратим свое существование на заботу о других, а когда обнаруживаем это, у нас остается мало времени пожить. И наихудшее то, что нам приходится использовать крохи нашего времени, чтобы восстанавливать здоровье, которое мы оставили по дороге.

«Если сами врачи болеют, что же тогда говорить об остальных», — подумал я. В прошлом, как университетский профессор, я делал много ненужного и редко вспоминал о том, что встречал здоровых, спокойных, благоразумных учеников и преподавателей. Даже у спокойных преподавателей, которых я знал, бывали приступы ярости, когда им противоречили. Я же в особенности был напряженным, нетерпеливым, нервным, исступленным холериком. У меня было множество невыносимых качеств. Мои эмоции за какие-то несколько секунд доходили от полного спокойствия до вершины раздражительности. Я принимал большие дозы успокоительного, чтобы не обрушиваться на аудиторию, впрочем как и для того, чтобы поспать четыре-пять часов ночью.

Когда разговор достиг высшего уровня здравого смысла, Мэр вдруг открыл рот и задал вопрос, ответ на который он знал, в сущности, как свои пять пальцев:

— Учитель, как вы думаете, я нормален?

На этот раз засмеялся я. Смех был несдержанным, и это пробудило эмоции у тех, кто внимательно слушал Учителя. Разве, будучи больным, можно быть нормальным? Не ожидая ответа Учителя, я, продолжая посмеиваться, сказал:

— Самый нормальный, Мэр.

С отпечатком улыбки на лице Мэр поблагодарил: — Спасибо, великий Юлий Цезарь, император сердец, пришедших в уныние. Однажды, когда я приду к власти, вы станете моим помощником по делам, не относящимся к делу.

Поскольку я не знал, имеет ли он представление о том, что только что сказал, у меня появились сомнения, превозносил ли этот несчастный меня или уничтожал. Я только понял, что ему удалось запутать меня. В то время как я думал об этом, Бартоломеу, говоря плохо обо мне, спровоцировал Мэра.

— Решено, Мэр! Суперэго назвал тебя самым прибитым, самым сумасбродным и сумасшедшим.

Бартоломеу наградил меня прозвищем, которое я не переносил — Суперэго. Для этого задиристого алкоголика «суперэго» означало «сверхгорделивый», «сверхзаносчивый», а не то, что, согласно концепции Фрейда, определялось как «модель поведения, в которой мы отражаемся и которая оказывает влияние на развитие нашей личности».

— Выходи сюда, Краснобай. Ты самый безголовый и самый нервный. И кроме того, ты выпускаешь газы, как бегемот! — сказал Мэр, ругаясь с Краснобаем. Все ученики рассмеялись, соглашаясь с тем, что скопление газов в кишечнике Бартоломеу было подобно грому, от которого мы все вынуждены были спасаться бегством.

Краснобай, взбешенный и обиженный, повернувшись к Учителю, заявил:

— Я был чемпионом по боевым искусствам. Идите за мной, а не то я дам пинка под зад этому навязчивому обжоре.

— Тогда давай, сеньор Банан Сушеный.

Некоторые врачи, видя эту сцену с двумя ненормальными, попытались разнять их. Бесшабашный Мэр, имитируя движения боксера, нечаянно задел пожилого французского профессора университета, который заметил, что показатель заболеваемости среди медиков растет. Поскольку профессор был в состоянии стресса, устал и несколько ночей не спал, он потерял сознание.

— Иххх! Я отправил врача в царство небесное, — высказался Мэр, испугавшись и сожалея.

Я схватился руками за голову. Я чувствовал себя несколько виноватым в том, что случилось. Социальная система и так душила врачей, а тут еще мы делали свой вклад в то, чтобы причинить им дополнительную боль. Мир давно стал большой психиатрической больницей, а ученики Учителя раздували в нем огонь. Позже врач пришел в себя, поднялся и стал кричать:

— Ааааххх! Уууххх! Ааааххх! Уууххх!

Остальные врачи в отчаянии пытались помочь ему. Но тут же после примитивного брюзжания профессор развел руками, глубоко вдохнул и сказал:

— Успокойтесь, люди. Это — терапия криком. Как хорошо выйти из стресса!

Два других врача, стоя на расстоянии пяти метров, тоже начали кричать. Вслед за ними другие чопорные врачи с безупречным поведением принялись вопить. Служба охраны этого конгресса вынуждена была позвать пожарных и психиатров.

Временами у меня тоже возникало сумасбродное желание несколько раз крикнуть, чтобы отпугнуть свой стресс. Я понял, что сумасбродство инфекционно.

Этой ночью мы спали под виадуком Америка, который служил соединением между важными артериями города. Это было не то место, где мы отдыхали, поскольку проезд ночью автобусов и грузовиков был почти невыносимым кошмаром. Но у нас был передовой пост в этой огромной «гостинице» для отверженных, где мы хранили несколько тощих матрасов в правом углу, в самом конце. Никто не трогал нашу собственность, поскольку среди незащищенных есть кодекс чести и каждый уважает крохи другого. Драки и ссоры бывают лишь тогда, когда есть что делить.

Сеньору Жерониму, симпатичному нищему, довольно пожилому, который спал вот уже двадцать лет под виадуком Америка, нравилось, когда мы ночевали там. К нашему приходу он устраивал настоящий праздник: подавал нам просроченные галеты и печенье, на маленьком огне готовил вкуснейший кофе, как бы невероятно это ни выглядело. У него был неправильно залеченный шизофренический психоз. Время от времени у сеньора Жерониму случались приступы галлюцинаций и бреда. Во время этих приступов ему нравилось рассказывать нам о чудовищах, которые его преследовали. Он обладал воображением, намного более богатым, чем у писателей-сказочников. В то время как мы пили кофе, он рассказывал нам, что накануне, на рассвете, он встретил самое ужасное чудовище:

— У этого урода было семь голов и семь рогов. В руках он держал меч, а другой клинок выступал из его брюха. На груди было видно, как пульсирует сердце. И все, что приближалось к нему, всасывалось сердцем. Оно всосало мой лежак. Чудовище ревело, как динозавр. Оно хотело съесть меня живьем. Оно было голодным, как Мэр, и уродливым, как Чудотворец. — Он указал на Эдсона.

Мы умирали со смеху.

Мозг сеньора Жерониму был устроен таким образом, что ему не всегда удавалось сохранять логическую последовательность; он перескакивал с одной истории на другую, не завершая их. Он прервал историю о чудовище и тут же начал рассказывать о самолете, который пролетел под виадуком. Бартоломеу нетерпеливо оборвал его:

— Скажи, что ты, черт побери, сделал с этим дьявольским уродом?

Вообразив себя Дон Кихотом, господин Жерониму вспомнил эту историю. Он набрал полную грудь воздуха, выпятил брюхо, поднял ляжку и закончил свою эпопею:

— Я боролся в течение двух часов с демоном. Животное — со своими двумя большими мечами, а я со своим маленьким ножом. — И он показал лезвие, как будто бы нож был его трофеем. — Урод отличался завидной смелостью. Он прыгал, как обезьяна, и говорил, как Краснобай: «Я убью тебя, старик! Этот виадук принадлежит мне!» О, это была борьба гигантов! Он почти пробил мне грудь, почти перерезал мне шею, почти свернул мне голову. Почти, но я был более ловким, чем это животное. Со скоростью ангела я нанес ему удар в спину. И, поняв, что он меня не победит, чудовище бросилось наутек.

Краснобай в восторге ударил кулаком правой руки по ладони левой и сказал ему:

— В следующий раз предупредите меня, сеньор Жерониму, чтобы я добил этого несчастного. Я уже охотился на чудовищ на большинстве подобных виадуков.

«Да, — подумал я, — он уже охотился на чудовищ, которых создавал, когда его одолевал алкогольный синдром». Я представил себе один из его кризов.

— Поговори со мной тоже, «отважный человек», — попросил Мэр. И, поднявшись, начал рассказывать о нескольких случаях своей воображаемой отваги: — За эти годы я убил десять тираннозавров.

Не удовлетворившись рассказом о своем превосходстве, Мэр собрался показать сеньору Жерониму, как он убивал этих тварей. Он придумал целый спектакль, вообразив себя борцом. Подняв правую ногу и расставив руки. Мэр прыгнул вперед и был, как всегда, настолько неуклюжим, что споткнулся и упал на голову несчастному старику, а потом подмял его под себя. Ему удалось свалить Жерониму и сделать то, чего не сделало чудовище в предыдущую ночь. Мы помогли господину Жерониму подняться и вытащили его из мусора. Придя в себя, старичок заявил:

— Будьте уверены, в следующий раз, когда урод появится, я вас позову, но… — Испугавшись, он осекся, но потом договорил: — Однако же было бы лучше понаблюдать за борьбой по телевизору.

Я украдкой рассмеялся. Даже сеньор Жерониму хотел отдалиться от этих двоих, рядом с которыми не могли сравниться ни чудовище, ни человек. Я не знаю, верили ли они в историю господина Жерониму, были ли у них такие же психические припадки или они стремились воспользоваться любым поводом, чтобы как-нибудь развлечься. Я только знаю, что сумасшедшие находят общий язык.

На следующее утро я проснулся рано, у меня болело все тело. Моим чудовищем был тюфяк. Он уничтожил мой позвоночник. Мы попрощались с творческим господином Жерониму, чтобы заняться своими делами. За три квартала впереди нас мы увидели идущего навстречу человека. Казалось, он был чем-то Озабочен. Ему было около сорока лет. Со слегка седыми волосами и светлой кожей, в белой рубашке и черном блейзере, он мог быть кем-то более чем почитателем или, кто знает, возможно, оппонентом идей Учителя.

Учитель, Мэр и Бартоломеу находились в пяти шагах впереди труппы, а профессор Журема и Моника только что примкнули к нам. Мы развлекались тем, что обсуждали перипетии господина Жерониму и нокаут, сделанный Мэром. Внезапно незнакомец подошел к Учителю и сказал:

— Учитель, я пришел, чтобы сделать вам подарок. — В следующее мгновение он полез во внутренний карман блейзера и достал револьвер. Когда он готовился выстрелить в упор, Учитель ловким приемом ударил по револьверу и отвел его руку в сторону. На нас это произвело впечатление. Пораженный и не ожидавший отпора преступник отступил. После этого Учитель сказал Бартоломеу:

— Закопайте его, пожалуйста.

— Как вы это сделали, Учитель? — спросил Эдсон.

С улыбкой на лице тот ответил:

— Опыт! Я — специалист по некоторым видам борьбы.

— Вы шутите? — восхищенно произнес Саломау.

— Сама жизнь — это большая шутка, — ответил Учитель и как ни в чем не бывало продолжил идти.

Тем временем Мэр принес еще одну жертву. Поскольку мы не присутствовали при этом, он рассказал нам о ловкости Учителя. Но преувеличил. Он показывал жесты, которые Учитель не делал. Он поставил правую ногу чуть вперед и согнул ее. Затем, подняв правый кулак ко лбу и резко двинув левым локтем назад, Мэр крикнул: «Ях!» — и нечаянно попал донье Журеме между грудью и животом. Старушка была крепкой, но не выдержала. Она упала, опрокинувшись на спину. Мэр тут же съежился и воскликнул:

— Боже мой, я убил Журемушку!

Но профессор Журема не потеряла сознания. Поскольку эта женщина более тридцати лет занималась классическим балетом, она обладала гибкостью и обостренными рефлексами. Когда она увидела локоть Мэра, ей удалось интуитивно отступить и уменьшить силу удара. Мы бросились ей на помощь. После того как прошел шок, она пришла в себя и сказала:

— Мэр еще убьет одного из нас.

Я согласился с ней. После этого случая я начал размышлять о том, какой опасности подвергает себя Учитель. Я вновь представил, как к нему подходил «ученик»; это была манера поведения не нападающего, а убийцы. Я не мог перехватить посыльного. Это было похоже на заказ. Но кому хотелось убить его и за что? К сожалению, у меня не было времени, чтобы подумать об этом деле, потому что, пройдя еще шагов двадцать, Учитель вновь преподнес нам несколько хороших уроков. Он восхвалил дерево и сравнил его с силой людей.

Он увидел оливковое дерево, которому было свыше трехсот лет. Ствол, источенный червями, искривленный и израненный ежегодной стрижкой, свидетельствовал о его сопротивлении ненастью. Восторженно разглядывая дерево, Учитель сказал, обращаясь к нему:

— Оливковое дерево, ты сильнее самого сильного из людей, Сколько генералов прошли мимо тебя, надменных, заносчивых, как будто бы они были бессмертными, но они проиграли в битве за существование. А ты, жалкое создание, выжило. Сколько королей прошли мимо тебя в сопровождении величественных кортежей и в конце концов пали в землю, как хрупкие существа. А ты, простое и безымянное, до сегодняшнего дня пишешь свою биографию.

Он посмотрел на нас и задал нам вопрос:

— Вдали от взглядов общества пишутся самые лучшие биографии. Настало время совершать революцию безымянных.

На протяжении всего пути, что я следовал за Продавцом Грез, я разуверился в том, что он хотел совершить революцию в социальном плане, по меньшей мере в той области, где он ходил и жил. Революция идей, без оружия. Революция простая, имплозивная, проникновенная. Тем не менее без давления, шантажа, манипуляций, агрессивности. Но, учитывая, какую команду он выбрал, довести до конца эту революцию было невозможно, и я думал, что он уже проиграл. Вероятно, он не хотел признавать или не понимал, что сложная группа учеников не в состоянии достигнуть какого-то значительного результата. Кто станет их слушать? Кто им поверит? Неужели политики будут слушать эту шайку бродяг? А Конгресс будет обращаться с ними, как с паяцами или как с мудрецами?

Пока я обдумывал все это, я не заметил, как искры этой революции уже зажглись. Не успели еще его ученики стать более отважными при обсуждении идей, как бесчисленное количество людей, которые, по всей видимости, следовали за нами, стали более бесстрашными; они не опускали голову, когда пользовались своими правами, — они чувствовали себя гражданами.

Идеи, которые проповедовал Учитель, порождали жизненный маркетинг. Не только я или журналисты записывали их, но и самые разные студенты, которые, заинтересовавшись, подходили к нам. Ученики, будучи пассивными в аудиториях, начали питаться тем, что было в меню сомнений, развивать критическое мышление, строить свои идеи и иметь смелость высказывать их в аудитории.

Две недели спустя мы снова возвратились в огромный двор Федерального собрания. Мы находились на левой стороне площади, в ста пятидесяти метрах от монумента Независимости. На этот раз Учитель не произносил никакой речи перед группой юристов. Он только молчал, Он сел на газон возле старой скамьи из железобетона, с которой от времени облупилась краска. Он спокойно смотрел на горизонт, как будто бы в одно и то же время был и далек, и близок к каждому из нас. Мы сели вокруг него. Опустившись на газон, я почувствовал облегчение от того, что нас больше не окружает толпа людей.

Человек, за которым мы следовали, пригладил волосы правой рукой, провел ею по лицу и мягко заметил:

— Руссо сказал, что человек рождается хорошим, а общество его портит. Но эта идея нуждается в корректировке. По моему мнению, человек рождается нейтральным, однако общественная система воспитывает или возносит его инстинкты, освобождает или порабощает его психику. Чаще порабощает.

Учитель постоянно предупреждал нас, что мы должны искать настоящий кислород свободы. Вокруг нас было много воздуха, но его не хватало на территории чувственности. Мы задыхались, даже когда у нас не было болезней, классифицированных психиатрией, таких как депрессия, паника, одержимость, — и мы задыхались от уменьшения удовольствия, творчества, спонтанности. Затем он завершил свою мысль:

— Каждый младенец рождается с инстинктивной памятью, способной хранить в себе агрессивность, индивидуализм, персонализм, исключительность. Необходимо, чтобы воспитание, подобно ремесленнику, совершенствовало эту память, архивируя тысячи пережитых ситуаций в коре головного мозга, дабы смягчить и подчинить инстинкты, воспроизвести альтруизм, сострадание, приветливость, способность думать, прежде чем действовать.

Слушая Учителя, я рассматривал его лицо и рылся в своих воспоминаниях. Я знал многих ученых общественных наук и авторов, но никогда не был близок к кому-нибудь в его намерении. Я продолжал представлять себе, что не вижу вживе и в красках собственной жизни. Продолжал думать, до каких пределов дойдет со своим проектом этот революционер, Продавец Грез, и дойдет ли то, что я пишу о нем, до людей.

В тот самый момент, когда я ворошил свои воспоминания, внезапно появился Эдсон Чудотворец, запыхавшийся, почти задыхающийся. Некоторое время он отсутствовал, чтобы сходить в уборную на другую сторону площади. На обратном пути он увидел сцену, которая его потрясла. Голосом, едва слышным от эмоционального напряжения, он рассказал, что там был юноша, который карабкался на большой монумент Независимости, вероятно, не для того, чтобы взобраться на грандиозного железного коня, расположенного на высоте свыше десяти метров, а с намерением покончить счеты с собственной жизнью. Люди с тревогой собирались на том месте.

Я почувствовал, как мурашки побежали у меня но спине. Я вспомнил, когда я сам был в здании Святого Павла, подавленный, потерявший всякую надежду, утративший мотивации жить Дальше. Эти картины быстро пробегали по полотну моего мозга. Я хотел стереть их, но мне не удавалось. Прошлое не гаснет, а принимает другие очертания.

Это известие взволновало группу. Такая серьезная проблема требовала решения на должном уровне. Мы все одновременно посмотрели на Учителя. Мы ожидали, что он немедленно поднимется, чтобы пойти и спасти самоубийцу, как он поступил со мною. Но он не сдвинулся с места. Мы ожидали, что он употребит свой проницательный ум, дабы сломить сопротивление юноши, который утратил желание жить. Но он не отреагировал на сообщение Эдсона Чудотворца. Мы даже хотели потащить его за руку, но он настоял на том, чтобы оставаться на прежнем месте.

К нашему ужасу, Учитель без колебаний произнес:

— Идите туда и продайте грезы этому молодому человеку.

— Что? Мы? Невозможно! Риск очень велик, Учитель! — воскликнула Моника, явно находившаяся в подавленном состоянии.

Мы были согласны с ней.

Все мы смертные, но простое понимание того, что смерть произойдет перед нашими глазами и мы не сможем помешать ей, лишало нас почвы под ногами, потрясало нас. Мы спали беспокойно. Мы были свободными, но чувствовали себя плененными страхом.

Слезы присутствуют при входе и при прощании с жизнью, но было трудно вообразить молодого человека, останавливающего свое дыхание. Что он из себя представляет? Кто его близкие? Какие муки его угнетают? Мы не были готовы к столь деликатной ситуации. Если бы мы промедлили, он бы мог разбиться у нас на глазах.

Учитель все еще сидел. Видя, что мы неподвижны и не можем преодолеть напряжение, он продекламировал стихотворение о грезах:

Грезы вдохновляют чувства, освобождают воображение, орошают разум.

Тот, кто грезит, переписывает свои тексты и переделывает свою жизнь.

Вы переделываете себя?

Внезапно, загоревшись эмоционально, он поднялся и завершил свою мысль:

— Без грез мы будем прислужниками эгоцентризма, вассалами индивидуализма, рабами наших инстинктов. Главная греза — быть проданным в этом обществе потребителей — является грезой свободного ума!

И он громко закричал, распугивая прохожих:

— Вы грезите свободным мозгом? Если грезите, почему же вы не подвергаете себя риску, чтобы спасти этого юношу? Риск потерпеть неудачу, быть осмеянным, пристыдить, расплакаться, получить ярлык глупца, психа, обманщика входит в список каждого продавца грез. Именно для этого я вас позвал!

И, глубоко вдыхая, интриган, за которым мы следовали, подстегнул нас:

— Этот молодой человек не хочет себя убить. У него есть жажда жизни, но он не знает об этом. Используйте его саморазрушающую энергию, чтобы воспользоваться этой жаждой. Как? Понятия не имею! Освободите ум! Танцуйте вальс жизни с гибким, обладающим богатым воображением, освобожденным разумом.

Я поверил. У меня комок подкатился к горлу. Я танцевал под разную музыку в университете. Но этой музыке меня не научили.

— В танцах я понимаю! — сказал Краснобай. — Но именно этого я боялся.

— Que pasa, hombre?[3] Я mucho[4] больше! — сказал Мэр и сразу же потянул Монику танцевать.

Он сделал это так неожиданно, что она не успела сказать «нет». Придя в себя, она все-таки высвободилась из его хватки. Человек умирал, а эти двое нашли время шутить.

Мы не были верующими, не были врачами, в том числе психологами. Мы не были совершенными, не были уверенными и тем более не имели богатого опыта в спасении людей, находящихся в депрессии для нового пути существования. Мы были людьми, плененными одним чудаком, который использовал все способы, чтобы мы стали свободными в единственном месте, где мы легко попадали в заключение.

Слова Учителя стучали в наши души. Нам пришлось попытаться исполнить эту миссию. Особенно это касалось меня. Я не мог оставаться безучастным, поскольку уже прошел через подобное происшествие и почти убил себя. Но я был связан. «Связан чем? — подумал я. — Страхом того, что другой убьется, или страхом потерпеть неудачу при оказании ему помощи?»

Я терзал себя признанием, что страх потерпеть неудачу или потерять собственное лицо были более чувствительными, чем озабоченность чужой жизнью. Я был в плену у системы, но рассуждал о свободе, когда преподавал социологию. Я был критически настроенным интеллектуалом и поэтому думал, что критики, хотя и были свободными, редко подставляли лицо под удар. Они защищали собственные недостатки под прикрытием своей критики. Мне нужно было попытаться, мне нужно было перейти границы своего эгоизма, но мои ноги не слушались приказа разума. Стресс привел в беспорядок мои мысли и нарушил равновесие между моим мозгом и моим телом.

«А теперь, Жозе, — как говорил поэт Друммонд, — сопротивляюсь или уступаю? Протяну руки или прижму их к себе? Предстану перед обидой или спрячусь?» Я тосковал по университетским временам, там было мое убежище, университет защищал мои безумства. Нужно делать выбор и принимать последствия. Я нашел тысячу поводов, чтобы не протягивать руки тем отверженным, которых я встречал в прошлом, но теперь эти поводы исчерпались.

Саломау, самый молодой из группы, тер руками грудь. У него начался приступ, он задыхался. Видя, как забавляется Мэр, Учитель задал ему взбучку. Он попросил, чтобы тот прекратил шутить и присел. Мэр опомнился и подчинился. Видя, что мы не в силах справиться с сомнениями, Учитель сказал нам в последний раз:

— Кого мне послать?

Профессор Журема провела рукой по волосам. Я опустил голову. Эдсон размышлял, Димас сопел. Внезапно, пока мы прятались от бури, два дерева упали нам на головы. Это были Бартоломеу и Барнабе. Первый напыщенно произнес:

— Дорогой шеф! Пошлите меня. Я — отличник. Я принимаю на себя благородную миссию.

Барнабе поднялся и заговорил без тени неуверенности:

— Учитель! Я здесь. Я — свободный разум. Неужели я смог бы отказаться освобождать другие умы?!

У меня начался нервный приступ. Мне, закоренелому атеисту, понадобилось обратиться к божеству. И я сделал это таким тоном, что все услышали.

— О Господи, нет, только не этих двоих!

Но эти двое продемонстрировали больше храбрости еще до того, как я их отверг. Они поднялись со всей решительностью. Конечно, я знал, насколько они непоследовательны, не способны думать о реакции, которую вызывали у окружающих.

Предвидя наихудшее, я предупредил Учителя. Но добился того, что меня отчитали.

— Учитель, Бартоломеу и Барнабе — хорошие люди, они молодые, с добрыми намерениями, им нравится помогать себе подобным. Но лучше бы они этого не делали.

Парочке это не понравилось. Они стали недовольно ворчать.

— По какой причине, Суперэго? — возразили оба, нисколько не сомневаясь в себе.

Я не выдержал. Я забыл, что на другой стороне площади находится человек, который собирался покончить с жизнью, и добавил без особой любезности:

— По какой причине? Да есть множество причин, — повторил я с раздражением. — У вас язык без костей! Вы невыносимы, непослушны, вы — бунтари. С вами обоими задача, которая является сложнейшей, станет невыполнимой миссией!

— Мне знаком этот фильм! — заявил Мэр, глядя на меня.

Краснобай имел наглость добавить:

— Ясно! Это был Тонзиньу Крус.

Профессор Журема поправила его:

— Том Круз!

Пресловутый великий Краснобай тут же возразил ей:

— Журемушка, Том Круз — это для чужих, а Тонзиньу — для близких.

Профессор Журема, хоть и была более миролюбивой, чем я, тоже не выдержала. У нее волосы встали дыбом. Озабоченная, перепуганная, она боялась, что поведение этих двух алкоголиков в стадии выздоровления и бомжей по призванию могло скомпрометировать великий проект Учителя. И тогда революция безымянных пойдет на спад. Перед лицом всего этого она посоветовала:

— Учитель, мне действительно нравятся Бартоломеу и Барнабе, но только у вас есть достаточно опыта, чтобы использовать хоть какой-то шанс и не допустить самоубийства.

Услышав все это, оба, вместо того чтобы промолчать и отказаться от опасной миссии, принялись еще больше настаивать. Краснобай решительно заявил:

— Дорогая и прекрасная Журема и уважаемый Супер-эго, вы не знаете, что я и Барнабе — специалисты по вытягиванию самоубийц из петли.

— Что, действительно? — спросил Барнабе у Бартоломеу. Но потом закашлялся и поправился: — Да, ясно, без сомнения, мы — специалисты. Мы уже отправили десятерых в царство небесное.

— Десятерых? — спросил я, думая, что это была шутка.

— Да, десятерых! — подтвердил закоренелый трепачи вытянул ладони с растопыренными пальцами.

Мы чуть было в обморок не упали, услышав эту статистику, но никто в группе не сомневался, что они в самом деле отправили десятерых на кладбище. Я представил себе, что было бы со мной, если бы эти двое попытались удержать меня, когда я хотел распрощаться с жизнью. Это уже было. Я провел правой рукой по шее и по голове, чтобы почувствовать, что я жив. К горлу подкатился комок.

У Моники, всегда терпеливой и веселой, была особая привязанность к бродягам, но она знала, что, когда обстановка требует спокойствия, с ними лучше не разговаривать. Осознав, что за прошедшие два месяца их состояние не улучшилось, она вежливо, не называя имен, обратилась к Учителю:

— Учитель, я ожидала, что со временем ваши ученики станут более спокойными, думающими, уравновешенными. — И добавила: — Но, похоже, некоторые совершенно не меняются.

Не знаю, понял ли Бартоломеу ее критику или, возможно, воспринял замечание Моники как иронию, но он благодарно произнес:

— Thank you за неменяющихся, дорогая Моника.

Учитель терпеливо ответил:

— Моника, никто никого не меняет. Только сами люди имеют силу меняться. Моя цель не изменить людей, а стимулировать их к тому, чтобы они переписали свою жизнь. Мудрость заключается не в том, чтобы изменить другого, а в том, чтобы уважать различия.

Эдсон Чудотворец был возбужден. Он думал о самоубийце, который карабкался на монумент. Он читал какие-то тайные молитвы и одновременно пытался прибегнуть к эмоциональному шантажу:

— Краснобай и Мэр, вы самые щедрые из группы. Я предлагаю, чтобы вы оставались рядом с Учителем, пока мы будем что-нибудь делать для депрессивного…

Даже Димас по прозвищу Рука Ангела, профессор по воровству, мошенник на пути исправления, попытался помешать им. Димас, который все меньше и меньше заикался, вновь стал заикаться:

— Я ос-с-таюсь с вами, доро-ро-гие друзья.

Но ничто не обескураживало воинственную парочку. Мэр, выпятив грудь, словно политик из заштатного городка, сделал первые шаги по направлению к монументу Независимости и провозгласил:

— Голоса оппозиции хотят заткнуть мне рот!

— Только если бы это были голоса вашего бреда, — не сдержавшись, сказал я.

Краснобай снова поиронизировал над нами и бросил вызов нашей крохотной вере:

— Trust in God[5] и верь в меня также.

Продавец Грез покачал головой. Он был недоволен, наш конфликт раздражал его. Мы теряли время, чрезмерно споря друг с другом.

— Споры являются оправданием для бездействия! Прекратите их. Вы — одна семья.

И он высказал мысль, которая проникла, словно клинок, в наши чувства:

— Знайте, что нищета не интересует не только нищего, но также и тех, кто выступает о ней с речами, чтобы выдвинуться. Будьте действующими лицами в обществе. Действуйте.

Впервые я заметил, что вирус демагогии, который заражал некоторых политических деятелей и с которым я сражался не на жизнь, а на смерть в своих статьях, отравил меня. Бедность, голод, войны, окружающий нас хаос, самоубийства были прекрасными источниками самовыдвижения. Пришло время отреагировать.

В завершение Бартоломеу попытался успокоить нас относительно тех действий, которые они собирались предпринять. Он высказал величайшую правду последнего времени:

— Будьте спокойны, друзья. Мы — сложные умы в поисках упрощения. Мы начнем действовать только в том случае, если у вас не получится.

«Они не станут проще даже за тысячу лет», — подумал я. И сказал Монике и Журеме:

— Кто сможет обуздать их? Эта парочка способна привести в смятение даже дьяволов.

И привела! Только гораздо больше, чем мы себе представляли!

Жить в этой семье означало иметь ежедневные сюрпризы, настолько же зрелищные, насколько и патетические. Юный Саломау и Эдсон дернули меня за руку, поторапливая. У нас было опасение, что несчастный уже мертв.

Во время перехода на другую сторону огромной площади мы шли мимо сосен, пальм, акаций, которые мешали нам видеть горизонт и чугунного коня, на которого карабкался юноша. По пути Бартоломеу сказал следующее:

— Суперэго, вы будете нашим гуру!

— Гуру? Я?.. Пусть даже лев замяукает, а кот зарычит! — заявил я, вспомнив о своей тахикардии и непреодолимой подавленности.

Но по большому счету все хотели, чтобы я возглавил миссию. В конце концов, я был наиболее образованными опытным в этой области. За все это время мой разум вышел из-под моего контроля, мою хрупкую смелость похитили, мой дух украли. Мысли изменяли мне. Я думал: «О чем говорить? Каким тоном говорить? Как реагировать? Это к добру не приведет!»

У Барнабе началась одышка, и он из-за своей тучности стал понемногу отставать. Тем не менее, пользуясь моей недостаточной скромностью, он продолжил провоцировать меня.

— Чтобы спасти сумасшедшего, нужен только сумасшедший в квадрате. Шагайте быстрее, дорогой друг, — говорил он между вдохами.

Я посмотрел на Мэра с желанием проглотить его заживо, но сдержался, чтобы не растерять свою и без того небольшую сосредоточенность. Год за годом я готовил каждую лекцию, которую собирался читать, теперь мне приходилось идти незнакомыми путями и без карты. Я старался вспомнить мысли из нашей песни: «Я — путник без компаса и карты. Я — всего лишь путник…», но инертность не покидала меня. Я мечтал о компасе. Внезапно Бартоломеу посмотрел на группу и, продолжая идти, заявил следующее:

— Люди, мы лжем, утверждая, что мы нормальные.

Моника, пребывая в явной напряженности, отреагировала:

— Тогда спрячьте голову и прикусите язык, Бартоломеу.

Несмотря на то нервное состояние, в котором все мы пребывали, Дон Кихот (Краснобай) и его верный оруженосец Санчо Панса (Мэр) были в неизменно праздничном настроении. «Сумасшествие имеет свои преимущества», — подумал я.

Приблизившись к известному месту, мы увидели множество людей. Они были озабочены и встревожены. Некоторые кусали себе пальцы, другие грустно вздыхали. Я посмотрел вверх и увидел молодого человека неполных тридцати лет, заканчивающего свое мучительное карабканье. Думая о том, что Учитель остался в двухстах метрах от зоны опасности и что мне не приходится рассчитывать на его поддержку, я вдруг почувствовал, что мой напряженный мозг совершил скачок. Я тут же заблокировал его работу.

Моника, профессор Журема. и прочие, следовавшие за нами, оставались безмолвны. Барнабе и Бартоломеу шли за нами примерно в двадцати метрах. Они разговаривали друг с другом о явно тривиальных вещах.

Краснобай попросил у Мэра кусок бутерброда. Мэр, видя, что от бутерброда почти ничего не осталось, отказал ему. Я не понимал, как им удавалось сохранять аппетит в столь критической ситуации. Возможно, это объяснялось тем, что их головы не были заняты действительностью.

Возле монумента собралось около пятидесяти человек, которые окружили его полумесяцем. Пожарники еще не прибыли. Здесь находились несколько полицейских, патрулирующих федеральный дворик, но они не были специалистами в этом деле и не знали, что делать. Человек уже забрался на двадцатиметровый столб и теперь карабкался на огромного чугунного коня. В качестве подручного материала у него была всего лишь веревка и крюк. Он часто поскальзывался, бросая тоскливый взгляд на зрителей. Он не был похож ни на альпиниста-любителя, ни на авантюриста — всего лишь обычное человеческое существо на последней стадии боли.

Барнабе и Бартоломеу посмотрели на меня и сказали:

— Ну вот, гуру, что будем делать?

Я, не зная, с чего начать, стал рыться в своих мыслях. Моя жизнь, казалось, пересеклась с жизнью несчастного, я видел себя на его месте, чувствовал себя в нем, но не знал, что делать и как снять его оттуда. К тому же я был подавлен. Напряженность момента и метание моих мыслей пробудили чудовищ, спавших в моем подсознании. Они уже больше не пугали меня, но было неприятно восстанавливать их в памяти.

Юноша, карабкавшийся на монумент, хотел добраться до места, которое существовало только в его скупом воображении. То было место без боли, без плача, без воспоминаний, без ничего. Он, должно быть, пережил свои драмы и, возможно, принял медикаменты или алкоголь, чтобы снять с себя напряжение. А может, он наслушался советов и подсказок и нашел альтернативу для охлаждения утомленных чувств и подавленной психики. Но его ничего не сдерживало. Трудно судить, да и язык груб для описания любого кризиса. Когда я пересек каменистую дорогу кризиса депрессии, он не понимал меня. Находил меня странным.

Моника схватила меня за руку. Она была подвержена булимии, ела жадно и изрыгала все, как сумасшедшая. Она ела много, обвиняла себя еще больше и находила потайное место, чтобы изрыгнуть продукты и вину. Она искажала свой собственный имидж. Она была моделью, и мир аплодировал ее красоте, но самооценка Моники была сведена к нулю. Потрясенная, она попыталась подтолкнуть меня к действию.

— Ну же, попробуйте сказать что-нибудь этому юноше. Ведь он может свалиться в любой момент.

Я не желал бремени лидерства. В конце концов, я не был лидером сам по себе. Я — гений и, как многие гении, доверяю только науке и числам, а не жизни. У меня есть невиданный уровень — 140 IQ, а значит, мой умственный коэффициент гораздо выше среднеамериканского уровня IQ 98 или европейского 100. Мой повышенный IQ не делает меня гуманным, не может заставить меня рискнуть ради юноши. Ради какой цели нужно иметь такой высокий IQ, если я не могу думать, когда мир обрушивается на меня? Зачем вообще иметь привилегированную кору головного мозга, если я реагирую в рискованных ситуациях так же, как это делает несовершеннолетний?

Заметив, что Эдсон успокоился и стал молиться, я выплеснул свою неспособность, бездумно бросив ему:

— Прекратите молиться и продемонстрируйте свои чудодейственные таланты!

Толпа становилась все более удрученной. Поскольку я бездействовал, другие люди, более гуманные, чем я, рискнули. Но никто не добился успеха. Бартоломеу тоже держался. Он признался, что не мог сделать что-то существенное. Пытаясь вывести меня из оцепенения, он опросил:

— Как тебя спас Учитель?

Я вспомнил, как Учитель прорвал оцепление пожарников у здания и поднялся наверх, осторожно пройдя между психиатром и шефом полиции. Когда он приблизился ко мне, я кричал, что убью себя. Но он потряс меня тем, что сел на парапет и начал есть какой-то бутерброд. Я снова закричал, что покончу жизнь, но он поразил меня, сказав: «Сделайте одолжение, не перебивайте мой ужин». Удивленный донельзя, я подумал: «Я встретил еще более сумасшедшего, чем я сам».

Когда я сказал Бартоломеу, что Учитель начал мое интригующее спасение с бутербродом в руках, к разговору подключился Мэр. Он вытащил из своего старого черного пиджака бутерброд и сказал мне:

— Вот! Давай, друг мой!

Я испытал электрический разряд в десять тысяч вольт и нервно сглотнул. Я не знал, что делать с этим бутербродом и как начать мое вмешательство. Я только знал, что в зависимости от того, что я скажу, самоубийство юноши может ускориться. Я пережил эту историю, знал хаос, от которого книги по психиатрии не избавляют. Прозаические слова бесполезны, обычное реагирование бездейственно…Я это хорошо знаю.

У меня должны быть какие-то поражающие жесты, способные проникнуть в закоулки сознания этого юноши, такие же как у Учителя, сделавшего это со мной. Но мне их недоставало. Тревога наводняла проспекты моего мозга и проникала в ткани моего тела. У меня начались нервный тик, моргание, и я против воли стал потирать лицо руками. Мне казалось, что я был обнажен перед публикой.

Пока я ворошил свои мысли и погружался в бесчестие своей нерешительности, люди продолжали отговаривать самоубийцу от его намерения. Все боролись за него, не боролся только он. Профессор Журема с высоты своих восьмидесяти лет смотрела на происходящее более решительно и, рискнув, крикнула:

— Жизнь трудна, сын мой, но не отказывайтесь от нее. Боритесь!

Тем не менее это ничего не дало. Юноша даже не отреагировал на ее слова. Одна сеньора, примерно шестидесяти пяти лет, громко произнесла:

— Подумайте о людях, которые вас любят.

Но молодой человек продолжал задыхаться от охвативших его чувств. Испытывая явный кризис, он ни о чем не думал. Для него слова ничего не значили, и он никого не замечал перед собой. Он только хотел утолить свою эмоциональную боль.

Один психолог вышел из толпы, приблизился к монументу и попытался завладеть его вниманием.

— Пожалуйста, дайте мне возможность выслушать вас! У вас есть друг, давайте поговорим…

Это был интересный, почтительный, умный подход. Но юноше не нужны были ни друзья, ни разговоры об их конфликтах. Он был полон решимости покончить счеты с жизнью и не желал использовать возможность спастись. У него была целая коллекция провальных попыток. Когда он подобрался к спине железной лошади, то поскользнулся и чуть было не упал. Люди, толпившиеся внизу, в панике закрыли глаза.

Два практикующих психиатра-специалиста по антидепрессантам и транквилизаторам, которые проходили мимо, остановились. Они поговорили друг с другом, но так и не решили, как действовать. Они знали, как лечить пациентов, когда те обращались за помощью, но понятия не имели, что делать в тех случаях, когда преобладало сопротивление.

Один из них, седовласый, рискнул сказать тривиальное:

— Не лишайте себя жизни. Нет такого страдания, которое нельзя было бы преодолеть.

Но самоубийца, казалось, был глух. Он мог только слышать голос своего безразличия. Другие люди, в том числе полицейский, врач-кардиолог и работница общественной службы, тоже предпринимали попытки. Но все они были неудачны. Желая продемонстрировать готовность привести в исполнение свое намерение любым способом, самоубийца посмотрел вниз и заорал в бешенстве на зрителей:

— Разбегайтесь, если не хотите присутствовать при последних минутах жизни человека!

Я почувствовал комок в горле. Юноша забрался на железного коня и попытался перелезть на плечи статуи. В этот миг он едва не упал, но успел схватиться рукой за меч солдата. Толпа была в отчаянии. Он карабкался на монумент, не догадываясь, что неосознанно хотел взобратъся на вершину своих печалей и превзойти ее. Он хотел свалиться с самой высокой точки. Я подумал, что это было дыхание жизни. Искра надежды. Он должен был ею воспользоваться.

Перед этим я вышел из зоны своего конфликта. Я рискнул завладеть его вниманием, попытавшись поставить себя на его место. Я набрал полные легкие воздуха и заговорил:

— Послушайте, дружище! Я уже прошел через это. И, по крайней мере, кое-что понимаю в трагедии, через которую проходите вы. Давайте поговорим о нашей жизни, побеседуем о наших драмах. Жизнь стоит того, чтобы жить дальше.

Самоубийца остановился. Я подумал, что привлек его внимание, и разволновался. Но тут же наступило разочарование.

— Ваши слова вызывают у меня тошнотворный позыв.

Я вздрогнул. Я заметил, что у меня получалось хуже, чем у других. Казалось, ничто не разубедит его. Наконец юноша взобрался на вершину монумента. Он стоял на плечах чугунного солдата, на том месте, где было трудно сохранять равновесие.

Мы все закрыли глаза, чтобы не видеть этой ужасной сцены. Когда он собрался броситься вниз, двое детей, мальчик и девочка примерно лет двенадцати» сказали с плачем:

— Помогите ему, помогите ему…

И вот на сцене появились двое «могильщиков» из толпы, чтобы завершить это дело, — Краснобай и Мэр. Оба подходили, сохраняя безопасное расстояние от памятника и, вместо того чтобы говорить с самоубийцей, попытались криками умиротворить толпу.

— Спокойно, люди! Не будем отчаиваться! — воскликнул Краснобай.

— Давайте заставим его спуститься с вершины подобно лучику! — закричал Мэр.

Толпа онемела. Самоубийца был потрясен. Он посмотрел вниз, часто заморгал, не веря тому, что услышал. «Неужели эти люди хотят увидеть кровь?» — должно быть, подумал он. Я посмотрел на него и тут же закрыл лицо руками, чтобы не видеть, как этот человек разобьется о землю.

Но тут Краснобай начал кричать как сумасшедший. Он запрокинул голову и во всю глотку заорал:

— Спускайся оттуда, сеньор мудак! Я тебя стукну палкой.

Все — и собравшаяся толпа, и самоубийца — были шокированы. А Мэр, увидев пораженные лица людей, решил не оставлять сомнений в том, что перед ними двое слабоумных, и обратился к Бартоломеу со словами:

— Ты только посмотри на него! Он думает, что, забравшись на этот монумент, выглядит красавцем! Спускайтесь оттуда, и я дам вам пару раз по зубам. — И Мэр начал делать движения, изображая борца карате.

Реакция двух бродяг казалась настолько абсурдной, что самоубийца подумал, что он бредит. Он вытянул шею, чтобы увидеть тех, кто кричал ему снизу.

Краснобай, не давая самоубийце опомниться, тут же снова закричал:

— Страдания — это привилегия живых, сеньор Сушеный Банан! Не бойтесь жизни, сеньор Гора Студня! Идите сюда, вниз, и я залеплю вам пару пощечин, чтобы вы это поняли.

Мы едва не упали в обморок, услышав эти слова. Я посмотрел на профессора Журему, Монику, Эдсона, Саломау и увидел, что они побелели от страха, охватившего их. Мы были совершенно напуганы. Я спросил себя еще раз: «Что я делаю в этой группе?»

У меня появилась уверенность, что эти двое родились, чтобы быть участниками похоронной процессии. Они продавали не грезы, а гробы. Я опустил взгляд, стараясь не смотреть вверх, чтобы не видеть развязки. Я представил себе, как этот субъект прыгает с монумента и истекает кровью перед нами. У меня появилось желание прыгнуть на них и заткнуть им глотки.

Мэр пошел еще дальше. Он начал с презрением перечислять причины, по которым люди убивают себя.

— Хватит бояться, мудак! У вас финансовые проблемы? У меня их гораздо больше. Ну же, мальчик, прыгай!

Самоубийца извивался от бешенства, а Мэр, словно забыв о нем, начал болтать с Краснобаем, как будто бы им дела не было до разыгрывающейся драмы. Молодой человек, который хотел убить себя, пристально следил за обоими оборванцами. Поскольку они в разговоре оставались такими же крикливыми, самоубийце удалось расслышать, о чем шла речь.

— Мэр, каждый раз, когда я прохожу перед банком, я крещусь и у меня появляется желание принести цветы.

Впечатленный его словами, Мэр поинтересовался причиной:

— Почему, Бартоломеу?

Непочтительный последователь Учителя ответил:

— Потому что именно там я похоронен.

Оба рассмеялись. Люди, стоявшие близко к двум паяцам, тоже засмеялись. На некоторое время они забыли, что присутствуют при ужасной сцене.

— Мне нужно заняться цветоводством, hombre[6],— с сарказмом сказал Мэр.

Видя, как эти двое издеваются над ним, лопаясь от смеха, самоубийца задрожал в бешенстве. Он уже не знал, убивать ли ему себя или убить их. Они украли у него внимание толпы. Но этого было мало, Краснобай начал говорить о других причинах, по которым люди себя убивают.

— Пробудись, мальчишка! Вам было стыдно? Вас оклеветали? С вами поступали несправедливо? Со мной было гораздо хуже. Я был изгнан, исключен, на меня надевали наручники, я был связан, схвачен. Говорят, что я неисправимый бродяга, неизлечимый сумасшедший, бесхарактерный пьяница.

— Но вы такой же, Краснобай.

— Я? Но люди забывают. — Потом он использовал оружие, направленное на самоубийцу: — Довольно бегать от своей маленькой депрессии! У меня уже была одна побольше. Меня не выдерживал даже мой психиатр. Вам изменила жена? Мне изменяли пять раз!

У самоубийцы начался нервный приступ. Его лицо перекосилось от тика. Молодой человек почесывал голову, сопел, ему хотелось, чтобы у него появилась пара крыльев и он смог подлететь к обоим и вцепиться им в глотки.

— Тебе изменили пять женщин, Краснобай?

— Пять, Мэр. Женщины не знают, что они потеряли. C’est la vie, my friend[7],— сказал Бартоломеу, смешивая французский с английским.

Потом подошла очередь для нападок Мэра.

— Ты бегаешь от тещи? — спросил Мэр. — Мне доводилось получать нахлобучку от трех тещ. Одна из них чуть было не засунула меня в микроволновку!

— Ну вы и негодяй, Мэр. Вы заслужили того, чтобы вас сварили живьем, — сказал Бартоломеу, поворачиваясь спиной к юноше, который хотел умереть.

Мэр стал говорить, что он был не виноват, и, чтобы не оставлять места для сомнений, рассказал об одной из своих перипетий с бывшими тещами.

— Я бы предпочел отправиться на войну, чем сражаться с истеричной тещей.

Губы юноши, находившегося на монументе, дрожали. Он был похож на льва, готового зарычать. Изумленная толпа теперь не знала, смеется он или плачет. А Краснобай бросил еще больший вызов разочарованному самоубийце:

— Хотите умереть из-за понесенных утрат? Я потерял больше, чем вы, сеньор Летнее Мороженое! Я потерял отца, мать, брата, супругу, дядей, племянников, друзей, должность, уважение, дом.

— И даже стыд на лице, — добавил Мэр.

— Но я не утратил веру в жизнь! — смело возразил Бартоломеу.

Сразу же после этого Мэр начал демонстрировать боксерские движения. Он подпрыгивал и скакал, приговаривая: «Сразитесь с этими кулаками, сеньор Мякиш». И поскольку Мэр был наихудшим из борцов, он споткнулся о собственные ноги, вытянул правый кулак вперед и, сам того не желая, нанес удар прямо в челюсть Краснобая. Тот не упал, но зашатался.

— Где это я? — спросил Краснобай. От головокружения он часто заморгал, увидел Монику и воскликнул: — Какое красивое место! — После этого он посмотрел на меня, пришел в себя и осведомился: — Ты ищешь пощады, Суперэго? Тебе никогда не приходилось получать удар от лжедруга? — И он притронулся к челюсти.

Саломау принялся показывать свою навязчиво-назойливую невоспитанность: желание всунуть указательный палец в какую-нибудь дырку. Но он не нашел ни одного свободного отверстия. Внезапно его взгляд уперся в Эдсона Чудотворца, молящегося, чтобы какой-нибудь ангел пришел на помощь молодому человеку. Он увидел, что у того есть свободное ушное отверстие и во второй раз вставил ему палец прямо в центр уха. Эдсон поднял шум, прыгнул вперед и заорал, думая, что это какой-то демон хочет овладеть им

— Изыди, неистовый дух, из этого тела!

Конечно, профессору социологии в такую минуту не рекомендовалось улыбаться, но я не сдержался. Я закрыл рот ладонью, чтобы из меня не вырвался взрыв хохота.

К счастью, сразу после этого появились полицейские Решив разобраться с двумя возмутителями спокойствия праздношатающимися бродягами, они схватили их за волосы, скрутили и надели на них наручники. Они хотели забрать их в полицейский участок за попытку совершения убийства. Самоубийца пришел в восторг при виде этого. Наконец-то он покончит с жизнью спокойно.

Но внезапно появился персонаж, который чуть не убил меня, вызвав волну страха: профессор Журема.

Со своими седоватыми волосами, с лицом, отмеченным шрамами времени, но с хорошим макияжем, с подкрашенными губами, в бежевых брюках, безупречно подходящих к белому блейзеру, с видом человека, который никогда не лжет, она прервала действия полицейских. Она прокричала:

— Успокойтесь! Успокойтесь! Мы — одна семья!

Полицейские не поняли, но смягчились, приостановив свои действия, чтобы разобраться, что происходит. Она объяснила:

— Мы — одна семья.

— Что? Сеньора, эти двое и парень на вершине памятника из одной семьи? — поинтересовались изумленные полицейские.

Обняв Бартоломеу и Барнабе, она подтвердила:

— Да! Разве не видны общие черты? Мы все — одна семья. — После этого Журема посмотрела на обоих помешанных учеников и сказала им: — Не тревожьтесь, дорогие мои, я здесь.

— А что, самоубийца тоже ваш? — несколько смущенно осведомился у Краснобая мускулистый полицейский цвета чечевицы.

Тот подтвердил, сказав:

— My brother младший.

Услышав это, самоубийца почувствовал, что у него стали появляться экстрасистолы, его сердце начало замирать. Казалось, с ним вот-вот случится инфаркт.

На его глазах образовалась самая невероятная семья, которая когда-либо ступала по этой земле.

Потрясенные полицейские отпустили их. У них могли вызвать сомнения бродяги, но не пожилая сеньора. Заинтригованный происходящим, Барнабе взял за руку Бартоломеу, и они вместе подошли к профессору Журеме и спросили ее тихонечко:

— Он из семьи?

— Да! — подтвердила она.

Но какая семья? — поинтересовался любопытный Бартоломеу.

— Сумасшедших, черт побери! — объяснила профессор.

— Проклятие, он такой же! — Бартоломеу посмотрел вверх и сказал: — Да, мне это лицо знакомо.

Самоубийце стало любопытно узнать, что происходит у него под ногами. Маскируя свои действия, он напрягся, чтобы расслышать, о чем они шептались. Он знал только, что не было ничего хорошего. После этого оба нарушителя спокойствия поблагодарили донью Журему:

— Спасибо, бабушка!

Донья Журема была довольно пожилая, но это слово ей не понравилось. Она заявила:

— Нет, не бабушка, мамаша.

Сказав это, она пробудила у них сыновнюю любовь. Они оба были брошены отцом и матерью. После того как профессор усыновила их на площади на глазах у всех, они схватили ее за руку, прильнули к ее губам и стали целовать. Возможно, думая о ее наследстве, они стали говорить:

— Мамаша, мы вас любим. Вы спасли нас! Вы и прочие!

Старушка безнадежно пыталась отбиться от их поцелуев. И, разочаровывая их, закричала:

— Ладно! Ладно! Я — бабушка.

Но в сумятице Мэр случайно поцеловал ее в губы. Она вырвалась, плюясь в одну сторону, а он в другую. Ситуация получилась настолько смешной и странной, что самоубийца перестал быть главным героем, а стал второстепенным в труппе. В этой толпе он превратился в наблюдателя смятения, вызванного командой продавцов грез.

Как только профессор заявила, что она бабушка Бартоломеу и Барнабе, остальная часть группы присоединилась к празднику. Саломау, Димас, Моника и Эдсон начали целовать и обнимать ее и называть бабулечкой. Я был единственным, кто старался держаться вдали от происходящего.

В этот момент дух политика еще раз спустился на Барнабе. Повернувшись к толпе, он постарался объяснить необъяснимое:

— Дорогая и уважаемая публика! Мы — потомки благородного сословия. Эта цветущая женщина, — он указал на профессора Журему, — отвечает за касту мафиози. Не тревожьтесь. Мы решаем наши семейные вопросы. Этот человек — наш брат.

Я посмотрел на самоубийцу и увидел, что тот, остолбенев от страха, недоверчиво уставился на бродяг. Все это походило на кошмар. Он плевался без остановки, казалось, что ему хотелось изрыгнуть огонь изо рта. Когда его обозвали мудаком и унизили, это еще было терпимо, но быть принятым в семью тронутых казалось немыслимым, поразительным. Он утратил желание умирать, у него было только желание дать выход своему гневу, отвесить оплеухи остановить этот праздник. И он выбрал себе цель. Посмотрев на свою жизнь со стороны, он бросил пристальный взгляд на собравшихся и подумал, что зашел слишком далеко. Но поскольку он не мог остановиться, парень решил подождать дальнейшего развития событий.

Внезапно, дабы обострить происходящее, профессор Журема попросила, чтобы ее подняли на плечи двух непослушных. Те из-за количества выпитого держались на ногах не совсем твердо. Но они присели на корточки и усадили ее на плечи. Журема двигалась то туда, то сюда и несколько раз чуть было не упала, но поскольку она в юности занималась классическим балетом, ей удалось сохранить равновесие. Теперь на сцене было двое воинов. Самоубийца стоял на плечах чугунного всадника, а пожилая профессор Журема была на плечах двоих диких скакунов — Бартоломеу и Барнабе.

Я надеялся, что профессор на этот раз станет деликатно обходиться с юношей, но, к моему удивлению, она вдруг посмотрела на молодого человека и нанесла ему фатальный удар.

— Спускайся оттуда, сеньор беглец! Иди сюда, и бабушка надает тебе по твоей пухленькой заднице.

Что? Профессор Журема, доктор психопедагогики, знаменитая, уважаемая в преподавательской среде писательница имела смелость противостоять самоубийце на уровне Краснобая и Мэра? Я чуть было не упал в обморок, услышав то, что она сказала.

Осознав, что старушка бросает ему вызов, молодой человек почувствовал головокружение, мир стал вращаться вокруг него. Он был настолько ошеломлен, что упал на круп лошади, расставив ноги.

Заметив, как он падал, Саломау поставил диагноз:

— Бедня… ня… га, парень стал стерильным.

Я тоже подумал, что самоубийца раздавил себе придатки. Я догадался, что он хотел погладить свой орган воспроизведения, как игрок в гольф во время большого гейма, но постеснялся делать это перед людьми. Выражение его лица не поддавалось разгадке. Испытывая сильную боль, он посмотрел вниз и издал воинственный крик:

— Аааааайййййй!

— Он скопировал терапию криком, Краснобай, — сказал Мэр.

Самоубийца не знал, что делать: плакать, кричать, рвать на себе волосы или убить себя. Чтобы вновь обострить обстановку, Мэр и Бартоломеу подлили масла в огонь, обратившись к профессору Журеме:

— Шлепни-ка моего брата, бабушка.

Профессор Журема тут же упала им на руки.

Я посмотрел на самоубийцу и заметил, что его мозг, парализованный болью в придатках, вышел из строя. Теперь парень был таким же инертным, как и статуя, на которую он опирался.

И тогда Краснобай нанес последний удар этому человеку.

— Спускайтесь оттуда, братишка, иначе я поднимусь и стащу вас за руку! — крикнул он и, посмотрев на донью Журему, разыграл сцену. — Держите меня, бабушка, а то я заберусь на этот монумент!

— Нет, не делайте этого, — стала умолять профессор.

— Я больше не могу сдерживаться. Никто не удержит меня здесь, внизу. — И Краснобай сделал вид, будто хочет подняться на статую.

Эдсон стал приводить доводы:

— Нет! Это опасно!

Толпа озабоченно зашепталась. Результатом столь радикальной меры могли стать двое мертвецов.

— Мэр, я хочу разрешить этот вопрос сейчас, — подтвердил Краснобай.

Видя, что его друг выставляет себя напоказ, Мэр холодно произнес:

— Великолепная идея. Вперед, hombre de Dios![8]

Бартоломеу проглотил эту подковырку и воскликнул:

— Раз бабушка настаивает, я согласен остаться с ней! Я остаю-ю-ю-ю-сь! — заорал он. И направился к своему другу, тихо пробормотав: — Вы мне заплатите, несчастный!

Пока они друг с другом спорили, самоубийца наконец начал спускаться, «как лучик», и не для того, чтобы убить себя, а для того, чтобы свести с ними счеты, огромные счеты. Он запыхался, был в состоянии шока. Донья Журема, испугавшись, убежала и спряталась за мной и Моникой.

Не обращая внимания на юношу, Бартоломеу и Барнабе не заметили, что самоубийца уже был на земле и приближался к ним. Толпа зааплодировала ему, когда он ступил на землю. Но двое бродяг подумали, что аплодисменты были вызваны их героизмом. Повернувшись спиной к памятнику и лицом к собравшимся, они начали кланяться в знак признательности.

Аплодисменты привели в волнение дух Барнабе, публичного человека. Подняв правую руку к небу и завибрировав голосом, он, как самый смущенный из политиков, произнес короткую речь:

— Благодарю за такие изысканные почести, о щедрые люди! Вы привели в трепет все фибры моей души. Я обещаю вам, что издам декрет, предусматривающий разрушение всех памятников в городе, чтобы ни один придурок больше не попытался убить себя.

Мэр не знал, что самоубийца, похожий на атомную бомбу, готовую взорваться, уже стоял возле него. Я, профессор Журема и толпа закрыли глаза, чтобы не видеть взрыва. Краснобай, непочтительный, все еще продолжал играть роль детонатора.

— Придурок? Нет! Мудак. — И он положил руки на плечи человека, стоящего рядом с ним, не зная, что это и есть тот самый парень, который хотел умереть.

Дрожа всем телом, бывший самоубийца спросил:

— Вы кто?

Стараясь подражать Учителю, уличный философ Краснобай попытался философствовать в самой неподходящей обстановке:

— Я? Кто я есть? Не знаю. Я брожу в поисках самого себя, но пока еще не нашел…

— Тогда вы сейчас найдете себя.

Но прежде чем взорваться бомбе, Мэр посмотрел вверх и не увидел там юноши. Думая, что тот упал с другой стороны, он сказал, полный сочувствия:

— Бартоломеу! Наш брат отправился в царство небесное.

Они не знали, что это они должны были отправиться в царство небесное, причем без обратного билета.

Человек, совершивший попытку самоубийства, был скотиной. Белокурый, крупный, мускулистый, с накачанными благодаря избыточным занятиям гимнастикой руками и грудью, он был боксером-профессионалом из категории тяжеловесов. Его рост был сто восемьдесят пять сантиметров, а весил он девяносто пять килограммов. Не задавая больше вопросов, он выступил против нахальных провокаторов. Он схватил двоих за шкирку и сказал им:

— Приготовьтесь, потому что вы отправляетесь в мир иной. — И, прежде чем толпа попыталась смягчить участь этой непочтительной семьи, тяжеловес надавал нашим друзьям пинков и оплеух.

Смятение было всеобщим. Никто ничего не понимал. Те, кто подходил со стороны, думали, что это было сведение счетов между братьями. После нескольких сильных ударов по зубам нам удалось сдержать нападающего и не допустить побоища. Даже охрана пришла в замешательство. Как только им удалось выбраться оттуда, Краснобай, весь окровавленный и не понимающий, что происходит, спросил своего полуживого друга:

— Мэр, мы на небесах?

— Я подозреваю, что в аду! — ответил Барнабе, точно не зная, где они находятся.

После этого они подняли головы и наконец-то разглядели, что тот, кто их избил, и был скотиной, недавно находившейся на вершине монумента Независимости. И тогда они совершили удивительный поступок. Они упали на колени и склонились к земле. Было такое впечатление, будто они благодарят Бога, что еще остались в живых.

Профессор Журема беседовала с Моникой. Шум стоял невыносимый, но мне удалось прочитать то, что было написано у них на губах: «Они все затеяли». «Какая глупая интерпретация», — подумал я. Это были женщины, переевшие романтизма, видевшие то, чего не существовало. Я мгновенно отбросил идею о том, что эти двое непочтительных учеников сознательно применили технику для вытаскивания самоубийцы из «петли».

Мои мысли пролетали со скоростью света. Мне не удавалось прервать их. Я начал бомбардировать себя такими вопросами: «Разве они не лишены академической культуры? Разве они не говорят навязчиво? Разве они способны подумать о последствиях своего поведения? Как же они могли превзойти всех присутствующих и использовать эту стратегию, чтобы спасти его?»

Я пристально посмотрел на их колени, называя номер «одиннадцатый». Я получил эмоциональный удар. Окна моего мозга открылись. Трудно преодолеть стену предрассудков, но я их превзошел и рассмотрел по ту сторону границ воображения. Я начал вспоминать их поведение и рассматривать его под другими углами. Наконец-то я понял, что пустые увещевания не спасли бы самоубийцу. Благодаря способу, которого я раньше никогда не встречал, они спровоцировали самоубийцу, вызвав у него прилив гнева и заставив выйти из состояния самобичевания.

Они не применяли философских слов, как это делал Учитель, чтобы спасти меня и не дать броситься с вершины здания Святого Павла, а использовали ту же страсть, ту же внезапную атаку, ту же способность обезоруживания мозга и уничтожения софизмов. Я сжал голову руками. Я был поражен.

Позже мы узнали, что Краснобай и Мэр не отправили десятерых в могилу, а спасли десятерых самоубийц от падения с моста президента Кеннеди, возле бара, где они напивались. Когда полицейские, пожарники, параврачи, психиатры, психологи и даже духовные лидеры терпели неудачу, когда специалисты исчерпывали свои возможности, они принимались за дело и применяли свою стратегию.

Они были сбродом, провокаторами, но они знали каменистые пути эмоций. На самом деле они заслужили оценку «отлично». Они знали, что жаргон психологов производил маленький эффект и не мог всколыхнуть эмоции того, кто вынес себе смертный приговор без права на защиту. Мои друзья бичевали жертву, чтобы та направила на них свой гнев.

Эти выводы заставили меня глубоко расчувствоваться. Хоть я в прошлом испытал на себе все страдания, характерные для мерзкой и бесплодной полосы депрессии, хоть я и был пустым интеллектуалом, техником в жизни, трусом, бесчувственным мыслителем, который любит свой комфорт и терпеть не может компрометировать свой имидж, держа пари с другими. Как утверждал Учитель, мы все — скрытые специалисты. Возможно, я, и это наверняка так, был участником похоронной процессии.

Молодой человек, сошедший с монумента, был опьянен яростью. Он хотел вырваться, чтобы продолжить избивать их. Внезапно я властно произнес:

— Почему вы избили того, кто вложил в вас все, что у него было? Почему вы надавали пощечин тому, кто подарил себя вам и полюбил вас, не зная вас?

Я говорил таким пронзительным голосом, что молодой человек замер в недоумении. Толпа тоже успокоилась. Я продолжил:

— Вы не заметили, что они провоцировали ваш гнев сознательно? Вы не поняли, что они разумно заставили вас ненавидеть их, чтобы вы не ненавидели себя? Вы наложили на себя наказание, однако они спровоцировали у вас эмоциональную тошноту. Вы так ничего и не поняли? Они продали вам запятую, чтобы вы продолжили написание собственной жизни.

Молодой человек, который сошел с монумента, как лучик, вышел из ада гнева на небеса озабоченности. Его имя было Фелипе, его прозвище — «Разрушитель», которое он получил за свое необузданное поведение на рингах. Он всегда неистово набрасывался на своих противников, пока не был нокаутирован превратностями жизни. Наступает день, когда всякого человека жестко нокаутируют, но Фелипе не хотел признавать своего поражения. Человек, который всегда был неистовым с остальными, не мог быть иным с самим собою.

Боксер погрузился в размышления и сделал вывод, что двое провокаторов послужили для него спарринг-партнерами, превратившись в боксерскую грушу, но при этом они не использовали никакой защиты.

Охваченный аурой чувствительности, он пристально посмотрел на Бартоломеу и увидел фиолетовый ореол вокруг его левого глаза и сильно кровоточащую бровь. Кровь текла по его глазам и по лицу. У Мэра распухли губы и кровь текла из правого уголка рта. У него также кровоточила челюсть.

Бывший самоубийца сник. Он начал плакать, громко всхлипывая, не боясь собравшихся, не боясь критики, не боясь собственных чувств. Публика, присутствовавшая при этой сцене, оставалась в полном молчании. Каждая слезинка передавала ту волнующую боль, которую переживал молодой человек.

Как и предупреждал нас Продавец Грез, у каждого человеческого существа есть свои причины для душевного расстройства. Жизнь циклична. Нет ни гигантов, ни героев, которые бы жили всегда. У каждого человеческого существа есть свои причины, чтобы поплакать; одни — влажными слезами, а другие — слезами, скрытыми от глаз общества. У Разрушителя были свои слезы. Их было немало. Но он вышел из сферы саморазрушения, чтобы войти в возвышенные сферы нежности.

Решившись на редкий по своей трогательности жест, он подошел к Мэру и Краснобаю и надолго обнял их. У Бартоломеу и Барнабе действительно не было семьи, пока они не встретили нас. Они растаяли от такой нежности. Фелипе припал своей грудью к их груди. Он был уверен, что ничто и никто не заставит его отказаться от смерти, но встреча с двумя очарованными жизнью сумасшедшими, которые торпедировали его убеждения, все изменила.

За объятиями последовали поцелуи. Все трое плакали. Слезы и кровь смешивались, как чернила для написания новой жизни. Я впервые видел, как чужие люди плакали и целовались, и это явление переходило границы всякой логики, ибо оно не было предусмотрено учебниками социологии и психологии, но, возможно, было описано в учебнике Продавца Грез.

Сразу же после этого Разрушитель добрался до профессора Журемы, обнял ее и поцеловал таким же образом.

— Спасибо за оплеухи, бабушка.

Профессор Журема тоже стояла с глазами, полными слез. Она почувствовала, что ради подобных событий стоило следовать за незнакомым и загадочным человеком. Ей уже доводилось блистать в зале студенческой аудитории; теперь пожилая женщина с испещренным морщинами лицом, даже зная, что ей недолго оставалось жить, блистала в социальном театре. Она стала продавщицей грез, чего она всегда желала.

Бартоломеу и Барнабе, применяя такую стратегию, чтобы спасти самоубийц с моста президента Кеннеди, получали оплеухи, а порой и настоящие побои. Цена была высока. Дважды им приходилось госпитализироваться. Трижды у них были переломы.

После того как Фелипе попросил у них прощения, наступила моя очередь сделать то же самое.

— Простите меня за то, что я вас осуждал.

Краснобай на этот раз пощадил меня.

— Я бы поступил так же, если бы был на вашем месте, — заявил он и, повернувшись к Фелипе, попросил у него прощения: — Простите меня за то, что я вывел вас из себя. И, непочтительный, он пошутил: — Я уже был похоронен, а вы меня едва не отправили на кладбище.

Мы улыбнулись. Мэр поправил себя:

— Вы искривили мне рот, дорогой мой. Мне теперь придется час не жевать.

Обстановка была настолько располагающей, что Фелипе рассказал о некоторых причинах своего отчаяния.

— Я — боксер-профессионал. Меня наказали на шесть месяцев за употребление медикамента, считающегося допингом. Меня уничтожила пресса. Отец, мой большой друг, страшно переживал весь этот ужас и умер от скоротечного инфаркта через два месяца после того, как меня наказали. Неделю назад я собирался жениться, но потерял почти все свои деньги в акциях на бирже ценных бумаг. Я потерял мои деньги и мою невесту…

Когда Краснобай уже собрался пошутить, сказав, что он действительно запутался, на сцене, к счастью, появился Учитель. Он присутствовал там с самого начала, но предоставил возможность безымянным действовать. Услышав, что Фелипе стал рассказывать о своих горестях, он участливо заговорил с ним:

— Сын мой, у всех людей есть по сорок шесть хромосом в клетках, но у нас есть принципиальные различия в способности сопротивляться неприятностям. Нам необходимо поднять уровень сопротивляемости, поскольку ни над кем нет безоблачного неба. — Затем он поразил своих учеников, а меня в особенности, своим признанием: — Однажды я стоял на вершине моста, находясь на высшей точке безысходности. Я не хотел умирать, но у меня не было духу жить дальше. Я был в отчаянии. Я встретил двух молодых людей, сидящих скрестив ноги, которые провоцировали и оскорбляли меня в момент моего кризиса. Им только осталось разбить у меня на голове литровую бутылку виски, которую они держали.

Бартоломеу и Барнабе не могли в это поверить. Они не знали, что Учитель был одним из тех, кому они помогли. Поскольку эти бродяги часто бывали пьяными, они не помнили людей, которым спасли жизнь. Я был ошарашен и задался вопросом: «Неужели эти двое поспособствовали желанию Учителя продавать грезы? Может ли ученик учить учителя? Может ли пациент вылечить врача?»

— После эмоционального шока, который они мне устроили, я уединился и глубоко задумался. Задумался настолько, что понял: неудачи являются привилегией живых, а преодолевать их является привилегией мудрых.

Некоторые люди из толпы обратили внимание на эти слова. Внезапно Учитель начал аплодировать Фелипе, Бартоломеу, Барнабе и профессору Журеме. И толпа почтительно присоединилась к нему. Однако аплодисменты были опасны для Мэра. Его биполярные нервные окончания вошли в политический экстаз. Будучи травмированным, он оперся на того, кто находился рядом, и произнес короткую речь.

— Большое спасибо, великолепная и досточтимая публика, — сказал он тягучим голосом, как будто бы был нетрезв. — Голосуйте за меня на этих выборах.

Три человека поддерживали его массивное тело.

Один любопытный, зная, что в этом году нет выборов, поинтересовался:

— Кандидатом в какой выборный орган вы являетесь?

Краснобай поспешил ответить вместо товарища:

— По поручению самого большого сумасшедшего этого глобального сумасшедшего дома. — И он развел руками, показывая на город.

Все расхохотались. Фелипе тоже не сдержался, он понял смысл сказанного. Он был еще одним сумасшедшим, который научился заливаться хохотом от собственного безумства. Он был еще одним сумасшедшим в этой семье. Приободренный, он заявил:

— Я отдаю вам свой голос.

Это был первый случай, когда человеческое существо в один и тот же час хотело умереть, а потом вдруг у него появилось желание «голосовать». Учитель был вторым, заявившим о своем голосовании.

Люди также заявили о своем выборе. Вдохновленный, Учитель пристально посмотрел на Разрушителя и пригласил его пойти за ним. Краснобай бросил серьезный взгляд на Барнабе и произнес:

— Ты будешь его секретарем по финансам, my brother.

Мэр из сумасшедшего дома возразил:

— Que pasa, hombre?[9] По финансам нет, Краснобай! Вы уже опорожнили мой бумажник.

— Что это, Мэр? Сегодня я — человек необычайного доверия, — сказал Бартоломеу и посмотрел на Учителя. Видимо, чувство вины заставило его попросить прощения за времена бездеятельности. — Учитель, прежде чем познакомиться с вами, я не верил в то, что я святой. Сегодня… сегодня я уверен в том, что я не святой.

Придя в эту странную семью, мы знали, что никто из нас не был святым. Однако мы верили в правильность этого пути и знали, что ни Учитель, ни эти двое пройдох не исправят этот глобальный приют, но по меньшей мере переделают его в более подходящую среду.

Мы пошли обнявшись. Нам вслед смотрели более сотни скучающих людей, желающих получить несколько доз этого приключения. Мы брели, напевая нашу песню:

Несколько дней спустя какая-то брошюрка летала по ветру и упала на грудь Продавца Грез. Он взял ее, прочитал и заинтересовался ее содержанием. Там говорилось о семинаре, посвященном лидерам будущего, который должен был проходить в тот вечер. Немного поразмыслив, Учитель решил принять участие. Поскольку это мероприятие проводил фонд «Мегасофт» и вход был бесплатным, мы не волновались, надеясь, что примем участие без больших проблем. Между тем, как и всегда, наша одежда была странной для взоров любых работников службы безопасности.

Люди из разных стран и различного возраста свободно заходили в зал; перед входящими стояло еще одно оцепление. Охранники осмотрели нас сверху донизу и попросили расставить руки; мы прошли через контрольный аппарат, который нас просканировал, чтобы узнать, не было ли у нас при себе оружия, бомб и запрещенных химических средств.

Мэр, почувствовав прикосновение сканера, сказал:

— Эти люди щедрые. Мне понравился бесплатный массаж.

Все мы расселись в центральной части зала, в тринадцатом ряду. Мы находились примерно в пятнадцати метрах от знаменитых докладчиков, рассуждавших о становлении политических лидеров на производстве и в учреждениях, которые изменят будущее человечества.

Некоторые выступления были настолько скучными, что мои друзья заснули. Было ясно, что последователи Учителя, не обладающие тонким интеллектуальным вкусом, вряд ли когда-нибудь научатся ценить пищу академического мира.

Мэр и Краснобай сидели рядом. Они погрузились в сон менее чем через пятнадцать минут после начала семинара. Я сидел возле Мэра, Моника возле Краснобая, за ней сидела профессор Журема и Учитель. Димас, Эдсон, Саломау и Фелипе-Разрушитель сидели за Учителем. Их тоже клонило в сон, они часто моргали.

Я не понимал, почему Мэр и Краснобай, которые часто возмущали спокойствие в социальной среде, не возбуждали собственный мозг. Им удавалось заснуть с легкостью сурка. Я вспомнил об одной научной статье, в которой говорилось, что главные политические и экономические лидеры современности спят благодаря медикаментам-транквилизаторам. Без транквилизаторов они дрались с подушкой и с миром. Без транквилизаторов они были хрупкими солдатами, побежденными беспокойством мозга.

Мэр, насколько это было видно, спал с удовольствием. Он расслабился, его похрапывания, походившие на шум несыгранного оркестра, были способны вызвать неприятные эмоции у пяти рядов кверху и книзу. Временами один инструмент этого странного оркестра слишком выходил из ритма, производя пронзительный звук, который доносился до слуха первого выступавшего. Выступавший, в свою очередь, под воздействием параноидальных идей полагал, что какой-то лидер зла устроил заговор против его выступления о лидере добра. Я часто подталкивал заговорщика локтем, чтобы тот не храпел.

Мэру снилось, что его погрузили в ванну со спагетти al sugo[10]. Он виртуально и вынужденно ел итальянскую пищу, приговаривая шепотом «вкусно», «смачно», «аппетитно». Зрители, сидевшие перед нами, думали, что сумасшедший говорил о них. Они начали волноваться. Чтобы избежать большей неприятности, я заткнул ему рот платком. С аппетитом, как у старой козы, он начал жевать его и успокоился.

Краснобай тоже настолько расслабился в этом неудобном кресле, что ему стало сниться, будто он парит над облаками верхом на крылатом коне. Он делал плавные движения руками, словно управлял животным. Его руки касались голов зрителей. Я, Моника и профессор Журема внимательно следили за его движениями, чтобы он не задевал слушателей.

«Если все будет зависеть от этих двоих, то человечество ожидает мрачное будущее», — подумал я. После этой начальной фазы они утихомирились и мы услышали ряд дискуссий. На последнем докладе им обоим начало сниться, что они спорят друг с другом из-за хорошенькой девушки. Я уже знал об этом старом сне. Он периодически проявлялся у них в мозгу, вызывая беспорядки на виадуках и в приютах, в которых мы спали. Но я не знал, что им снилось в этот момент. Только после бури они мне рассказали.

В тот самый момент, когда они воображали себе, что сражаются за принцессу, началось последнее выступление на этом мероприятии, которое было посвящено великим лидерам прошлого и их основным характеристикам. Обсуждались уровни надежности, решительности, сосредоточенности, фокусировки и прозорливости царя Соломона, Наполеона Бонапарта, Генри Форда, Томаса Эдисона, Джона Кеннеди и других.

Когда выступающий говорил о лидерах, Бартоломеу и Барнабе кричали. «Негодяй! Развратник! Я съем ухо этого субъекта! Я вырву его печень!» Люди думали, что они критиковали лидеров истории. Присутствующие не знали, что это они кричали друг на друга в воображении. Я хотел убежать с этого мероприятия. Смятение было всеобщее. Многие просили, чтобы они замолчали. Наше подталкивание локтем успокоило их.

Внезапно они начали поглаживать друг друга по голове, воображая, что им наконец-то удалось завоевать девушку своей мечты. В результате началась паника. Сразу же после этого они раскрыли глаза и посмотрели друг на друга. Бартоломеу и Барнабе были настолько испуганы, что закричали от страха.

— На помощь! — заорали они одновременно, как будто бы увидели чудовище.

Казалось, что психопаты, о которых упоминалось в предыдущих выступлениях, восстали из сна. Ведущий конференции и присутствующие были ошарашены, они подумали, что рушилось здание. На несколько минут доклад прервали. Мне удалось согнуться и спрятаться за креслом.

Здесь присутствовали представители политической и общественной власти различных государств и стран. Организатор мероприятия вместе с тремя охранниками пошел посмотреть, что происходит в рядах, из которых доносились эти пронзительные крики. Подойдя поближе, он увидел меня и так посмотрел, как будто я был ответственным за этот шум. Он попросил меня выпрямиться и повернуться к нему лицом. Я был вынужден повиноваться. Изумленный, он узнал меня.

— Юлий Цезарь?

Это был мой коллега по университету, Тулио де Кампос. Тулио был профессором, которого я очень много критиковал, когда возглавлял кафедру социологии. Его эго было таким же большим, как и мое. Одинаковые эго отталкивались. Мы не терпели друг друга. Зная, что я примкнул к группе, которая ходит по улицам со странным человеком, и видя меня без охраны, он не сомневался, что час расплаты настал. На семинаре о лидерах будущего он поступил как лидер-наоборот. Он публично унизил меня. Он назвал меня безответственным, бунтовщиком, интеллектуалом пятой категории. Он унизил меня так, как я это сделал с ним немногим более двух лет тому назад. Тоном, не терпящим возражений, он вызывающе довершил свою агрессию:

— Мы все знаем, что вы сошли с ума, Юлий Цезарь. А теперь вы хотите испортить мою работу?

— Это — правда. Мальчик сошел с ума. Но он хороший человек, — заверил Краснобай, унижая меня еще больше.

А Тулио, глядя на банду, в которую я входил, авторитарно произнес:

— Это — его знаменитая группа помешанных? Убирайтесь немедленно!

— Que pasa, hombre?[11]— возразил Мэр. И начал унижать нас, вместо того чтобы возвышать и отстаивать: — Мы сумасшедшие, сумасбродные, тронутые, но не поме… поме…помешанные, нет! — Потом он подал знак, прося помощи у профессора Журемы в надежде, что она подскажет значение этого слова.

Раздраженная организатором, Журема прокомментировала:

— «Помешанный» и означает сумасшедший, тронутый, сумасбродный.

— Ну и л-а-а-адно! Тогда этот человек попал в точку. — И Мэр показал одобрительный жест Тулио, который казался еще более раздраженным.

Учитель поднял правую руку, чтобы ему дали слово. Вместо того чтобы стыдиться своих друзей, он сказал — Сеньор, эти люди несовершенны, но каждый по-своему великолепен. Что касается великих лидеров, к которым вы, сударь, как организатор этого знаменательного мероприятия, принадлежите, то вам следует знать… — Он сделал паузу и договорил: — Великий лидер, чтобы не заработать ранний инфаркт, должен иметь среди многих качеств в первую очередь добродушие и терпимость. Добродушие — чтобы не подвергаться стрессу от своей собственной глупости, и терпимость — чтобы не подвергаться стрессу от глупости других.

Для Тулио это был неожиданный удар. Он мгновенно обнаружил, что наказывал других и самого себя и не был ни терпимым, ни добродушным. Испытывая явный стресс, ноне видя другого выхода, Тулио дал нам шанс. Подняв палец, он властно заговорил:

— Еще хоть какой-нибудь шумок, и вас немедленно выгонят.

Я почувствовал горький вкус унижения. Я никогда не допускал, чтобы кто-нибудь говорил с такой надменностью ни по отношению ко мне, ни к тем, кто был рядом со мной. Как параноик, я всегда Получал удовлетворение от критики, высказанной в лицо собеседнику. Я уже уволил пять профессоров в результате каких-то мелких стычек. Теперь я был по другую сторону баррикады, причем весьма непрочной. Было тяжело наблюдать за моим стереотипом в лице Тулио.

Когда страсти улеглись, выступающий продолжил свой доклад, но вскоре сбился. Как и многим выступающим, ему удавалось блестяще говорить только тогда, когда все шло как по маслу, от представления компьютера до восприятия слушателями. Так что последнюю тему доклада он закончил с трудом.

Важный чин из группы «Мегасофт» поблагодарил всех за участие и, слегка кашлянув, добавил: «За исключением некоторых». Затем он похвалил инициативную группу, к которой и сам принадлежал. Напомнив, что целью этой группы было инвестирование в образование общества, в права граждан, в развитие общественного благосостояния, он подытожил, что этот семинар будет способствовать изменению жизни.

Перед последними аплодисментами, когда я подумал, что мы и на сей раз выйдем из помещения спокойно, без устроенного нами беспорядка, Учитель поднялся со своего кресла и дрожащим голосом выкрикнул несколько слов, разбудив более двух сотен присутствующих, которые в этот момент уже тоже были сонными. Когда он начал говорить, затронув тему, его волновавшую, свет в зале снова зажегся.

— Как формировать лидеров будущего, не перестраивая систему образования? Общество, которое платит в несколько раз больше за того, кого осуждает, чем за того, кого обучает, будет всегда иметь трудности в формировании великих лидеров. — Он еще раз изложил свою знаменитую мысль: — Эта система нездорова, она формирует нездоровых личностей для нездорового общества. Какое будущее нас ожидает?

Присутствующие пришли в восхищение от язвительности оборванца. Кто этот бесстрашный человек? Неужели он хочет начать семинар, который уже закончился? Да, это он. Люди спрашивали друг друга, кто этот человек. Некоторые узнали его и начали распространять информацию, что это тот самый бродяга, который в последнее время будоражит весь город.

Учитель начал перечислять другие составляющие кризиса формирования молодых лидеров, то, что его очень сильно тревожило, потому что на плечи молодёжи ложилась ответственность решения тяжелых проблем человечества, от коммерческих споров до изменения климата.

— Молодые люди не подпитывают мозг интеллектуальной диетой, способной давать их формированию критическое сознание и развитие роли творцов общества. — И сразу же он сказал то, что пошатнуло мои убеждения как преподавателя университета. Вместо того чтобы восхвалять академические знания в качестве исцеляющей диеты, он стал восхвалять другой источник: газеты.

«Свободные и независимые газеты представляют собой в настоящее время больший источник интеллектуальной пищи для человеческого мозга, чем допотопные академические программы. Но у молодежи нет ни свободного доступа к ним, ни интереса прочитать их. Мозг редакторов, журналистов, авторов статей ежедневно организуется так, чтобы составить мозг газеты! Ничего восхитительного! По моему мнению, они такие же, а может, даже более интеллектуальные, чем книги. Но они умирают. Ритуал перелистывания газеты, удовольствие от получения информации и проникновения в информацию, которая очищает народы, является наслаждением. Однако новые технологии, которыми командует Интернет, душат это наслаждение. Как мы будем формировать новых лидеров, если молодежь ежедневно переводит впустую часы, сидя перед телевизором, бродя по развлекательным сайтам, и не тратит даже нескольких минут в неделю, чтобы получить информацию о событиях в политике, обществе или экономике, которые происходят в глобализированном мире? Мы формируем не лидеров, а рабов».

Учитель произвел на меня впечатление. Я всегда говорил о критической мысли, но никогда не думал, что он считал, будто газеты больше способствуют мышлению, чем неактуальные школьные программы. Теперь я понял, для чего Учитель читал газеты на рассвете на улице и заставлял своих учеников читать их, хотя это и были газеты двух-, а то и трехдневной давности. Теперь до меня дошло, каким образом мои необразованные и хулиганские сотоварищи обогащали свой мозг. А Учитель между тем комментировал следующий недостаток системы:

— Мы совершаем преступление в образовании, заставляя учеников тратить годы на изучение маленького атома, который они никогда не увидят, и огромного пространства, по которому они никогда не пройдут. В то же время они не тратят и минуты на изучение планеты психики, которая пульсирует внутри них, и общественной планеты, которая пульсирует снаружи. Они должны узнать, как формируется мысль и как формируются мыслители, как заставить действовать в себе самих духовность и как поступать в обществе.

Его слова задели публику, и люди взорвались аплодисментами. Желание уйти прошло, они хотели слушать этого интригующего и полемичного пророка философий, уличного мыслителя. Сразу после этого он вернулся к тезису о безымянных. И на этот раз Учитель проник в наши души, не прося разрешения и волнуя окружающую среду:

— Тем, кто хочет стать лидером, я рекомендую также читать таблицы мозга безымянных. Политики должны склоняться перед самыми последними избирателями. Психиатры должны бы научиться своим нездоровым мозгом предугадывать кризисы пациентов в их перспективе. Интеллектуалы должны обучиться воображению неграмотных. А знаменитости? 3наменитости должны находиться в свете безымянных. Они тренируются предугадывать мир другого его глазами.

Никто не понял, почему он это сказал. Всегда скупой на слова, Учитель не давал пространственных объяснений своим мыслям. Он побуждал людей думать о них и строить свои собственные выводы. Люди в зале перешли от аплодисментов к насмешкам менее чем за минуту. Они разразились хохотом. Они думали излечиться насмешкой, чтобы изменить обстановку, В конце концов, они были из думающей элиты и знали, что со времен греков и римлян младшие члены общества были ведомы, управляемы и подавляемы старшими. Это был скандал, что большие склонились перед маленькими.

При современной демократии эти патроны не изменились, они только сменили облачение. Я стал пунцовым от смешков, которые слышал вокруг себя. Когда я повернулся к Учителю, чтобы попросить его не продолжать свои рассуждения, ученики, создавая эхо его мыслям, заговорили. Нервно сглотнув, я захотел снова забраться под кресло. Позора было не избежать. На последней минуте нас бы выгнали с игры.

Бартоломеу, находясь в состоянии неудержимой эйфории, заявил:

— Учитель, я здесь! Я всегда стремился к тому, чтобы знаменитости склонялись перед нами, шайкой безымянных И он показал на нас. Я отвернулся, чтобы он не опознал меня. — Наступило время тех, кто лишен престижа, тех, кто отвержен. Давайте устроим бунт в обществе, чтобы продемонстрировать наше величие! — воскликнул уличный философ к изумлению руководителей этого мероприятия.

Внезапно в игру вступил Мэр, который вспомнил о Тулио де Кампосе. Возбужденный идеями Учителя и подбодренный своим другом по кутежам, он набрал воздуха в легкие и закричал:

— Да, это — революция помешанных, сумасшедших, сумасбродных и тронутых! Я всегда стремился к тому, чтобы психиатры узнали мои самые известные идеи!

Я попытался заткнуть Мэру рот, чтобы не позволить ему договорить глупости, но он встал с кресла. Если бы я тоже встал, все подумали бы, что я — его старший брат или кто-нибудь в этом роде. Вжавшись в кресло, я отказался от того, чтобы быть причастным к этой презренной шайке революционеров. Эти эксцентрики не поняли слова «революция» в устах Учителя. Они не поняли, что он выбирал сумасшедших из общества с целью, чтобы они росли, чтобы стыдили мудрецов и заставляли краснеть лидеров. Но они хотели стыдить их своим безумием.

Итак, глупости продолжались, и вот еще один голос вошел в диапазон двух бродяг.

— Да, наступило время жуликов, мошенников, заговорщиков, — заговорил Димас, гениальный мошенник. Но тут же поправил себя: — Жуликов в процессе перевоспитания, разумеется. — Это немного помогло, но не уменьшило остолбенелость присутствующих.

— Наше время — время навязчивых, жаждущих и ипохондриков! кричал в возбуждении юный Саломау.

— Аллилуйя! Это время церковников показывать свои чудеса, — сказал Эдисон Чудотворец.

Будь я на месте Учителя, я бы выбежал в поисках твердой почвы под ногами, но я миролюбиво слушал их. По мере того как я отвергал сумасшествие толпы, во мне росло чувство, что долги моего сознания постепенно растут. Там, в глубине, один голос, полный язвительности, говорил мне, что я был одним из великих больных этого глобального дурдома. И внезапно прекраснейшая Моника, первая ученица-женщина, последовавшая за нашим Учителем, открыла рот:

— Да, это время женщин, которых нет на обложках журналов мод, которые были изгнаны средствами массовой информации за то, что у них нет диктаторского образца красоты. — Моника провозгласила это так, как будто бы она была Жанной д’Арк, желавшей освободить женщин от тиранического ига худощавости, навязанного верховенством мира fashion[12]. Моника знала, о чем она говорила. Она была одной из наиболее востребованных международных моделей, пока ее не вышвырнули, чтобы она сбросила несколько килограммов.

— Да, это время для пожилых, чтобы они бомбардировали общество высшей оценкой, — сказала профессор Журема с высоты своих более восьмидесяти лет, самая пожилая ученица и одна из самых смелых. Сделав небольшую паузу, она добила выступающих и зрителей своим следующим заявлением: — Вы, молодежь, — бананы, вялые, хрупкие, избалованные, робкие и застенчивые. Вы — могильщики, стерегущие мертвеца. Много говорите и не действуете. — Больше она ничего не сказала и ничего не стала уточнять.

Внезапно она стукнула тростью по голове одного лохматого парня, который жевал жвачку и сказал с сарказмом, обращаясь к ней:

— Высшую оценку за глупость. Старушка обалдела.

Великий педагог сделала несколько невероятных жонглирующих движений своей тростью и процитировала слова, которые она выучила с двумя бродягами:

— Высшую — за опыт. Культура без опыта бесполезна.

Из всех учеников я был единственным, кто не высказался. Ах, я забыл о Фелипе. Разрушитель, хоть и был самым сильным среди нас, не говорил ничего, ибо боялся, что его линчуют. Он чувствовал, что ему нечего сказать после таких нелепых мнений и, хуже того, высказанных там, куда нас не звали. Это была самая близкая команда Учителя. Команда, которая вызывала дрожь, когда выходила на сцену.

Не говоря больше ничего, Продавец Грез вышел, и мы быстро пошли за ним. Слушатели стояли какое-то время, думая обо всем, что они только что услышали. Они переваривали идеи и реакцию на них. У некоторых из них появилась изжога.

Через пару кварталов Учитель отозвал меня в сторону. Он был специалистом указывать на ошибки с глазу на глаз и хвалить при всех, и никогда наоборот. Но один раз он сказал мягко:

— Что тебя беспокоит, Юлий Цезарь?

— Учитель, ваши ученики не понимают вашего философского проекта.

— Они понимают по мере своих способностей. Почему не уважать эту меру?

— Они вас позорят и могут разрушить ваш имидж, могут разрушить проект грез. Из-за них происходит социальное брожение, люди не знают, как дать этому определение, как отличить мудреца от сумасшедшего.

Как отец, поправляющий сына, он тогда сказал мне:

— Я научился быть почитаемым и освистанным, быть любимым и ненавидимым, быть понятым и осужденным. Что бы я вынес, если бы прервал дыхание жизни? Никакая клевета не сможет вырвать у меня и кусочка моего существа, если я этого не позволю.

И, вдохновленный, высказал мне мысль, которую я пережевывал несколько дней подряд:

— Идеи являются семенами, и самая большая услуга, которую можно оказать семени, — это закопать его в землю.

Затем, глубоко вдохнув, он закончил:

— Человек без друзей — это почва без влаги, утро без росы, небо без облаков. Друзья — это не те, которые нам льстят, а те, которые срывают загадочность с нашего героизма и вскрывают нашу слабость. Интеллектуал без друзей — это книга без содержания.

Я вынужден был признать, что у меня были льстецы, но я был человеком без друзей. У меня никогда не было близких друзей, которые могли бы подставить плечо, чтобы я выплакался, или излить свои слезы на моем плече. Мое эго было велико, моя гордыня была огромной, моя заработная плата была маленькой, а солидарность со мной еще меньше. Я был человеком, насыщенным противоречиями.

Некоторые ученики искали во мне руководителя курсовых научных работ или даже магистерских или докторских. Но мы не проникали в наиболее глубокие слои нашей личности. Трое университетских студентов совершали попытку самоубийства на последнем курсе, на котором я читал лекции. У десяти учеников был кризис депрессии. У нескольких десятков студентов произошли психосоматические расстройства. Но я никогда их не постигал. Преподаватель и его ученики находились друг от друга на километровом расстоянии.

Мы не понимали ни формирования мыслей, ни мыслителей. Я был болен, формируя больных личностей для больного общества. Я притворялся, что преподавал, а они притворялись, что учились. И дипломы прилагались к нашей театральной пьесе.

Многие молодые люди следовали моде в манере одеваться, разговаривать, вести себя. Они не были независимыми. Быть отличными от группы порождало тоску. У них не было собственного стиля, ими управлял маркетинг, широко распространенный по социальной ткани. Некоторые молодые люди не только следовали моде, но и ненавидели тех, кто не вписывался в рамки близорукого мира их предрассудков. Они ненавидели проституток, гомосексуалистов, попрошаек и представителей прочих меньшинств.

Через пять дней после скандала на семинаре, посвященном лидерам будущего, произошел яркий эпизод. Учитель оставил свою группу учеников в поисках спокойного места для погружения в самого себя. Для некоторых уединение было невыносимым, для Продавца Грез это было приглашением познать самого себя и отправиться под парусами по вселенной размышления.

Около пятнадцати студентов университета старшего и среднего курсов при виде Димаса, Эдсона, Бартоломеу и Барнабе, как, впрочем, и меня, облаченных в старую одежду, залатанную, без стиля и без всякого сочетания цветов, начали насмехаться над нами. Эта группа считала бродяг социальной проблемой, которую следовало искоренять, порой даже применяя силу.

Проходя мимо нас, один из них выставил левую ногу перед Мэром, который был последним в строю. Добряк Мэр упал, как спелый плод. Мы бросились ему на помощь, но он не ушибся. Мы подумали, что это было сделано непреднамеренно. Но я, оглянувшись, увидел, как студенты смеялись над чужой бедой. Один из студентов с согласия остальных высказался:

— Вот отбросы общества!

Мы остановились и повернулись к ним, а они повернулись к нам. Казалось, что они хотели потренировать свои кулаки. Мои нервы были напряжены. Проявился мой инстинкт преподавателя, и я, не отдавая себе отчета, закричал:

— Вон из класса сейчас же!

Однако я был оборванцем, а не преподавателем, имеющим право читать лекции. Увидев, что я вел себя, как профессор, сошедший с ума, они рассмеялись. Впервые я был унижен учениками. Раньше я бы этого не потерпел.

Один из них пошел дальше. Насмехаясь надо мною, он сделал пару шагов вперед и заявил:

— Вот учитель помешанных.

Вместо того чтобы испугаться, Бартоломеу выпятил грудь и провозгласил:

— Вот будущее общества! — И, будучи проницательным, он использовал факт падения, которое больше не приносило боли, для того, чтобы уколоть студентов. — Молодые люди, которые живут в тени родителей, никогда не падают, а хотят возвысить мир. — И сам рассмеялся.

Студентам не понравилась дерзость Краснобая. Некоторые чуть ли не бросились в драку. Кто-то из них ответил:

— Судьба великих лидеров заключается в том, чтобы устранять отбросы общества.

Мэр немедленно отреагировал:

— Голосуйте за меня на следующих выборах, которые я для вас сберег!

Молодые люди почувствовали, что над ними насмехаются. Они были ошеломлены бесстрашием этой группы оборванцев. Они не знали Учителя, который нас тренировал.

Разрушитель едва сдерживал охватившую его ярость. Он готов был уйти в любой момент, чтобы не потерять голову. Когда некоторые из молодых людей выказали свое желание столкнуться с нами физически, я повернул разговор в иное русло, чтобы столкнуться с ними в другой сфере.

— Почему вы не хотите померяться силой в мире идей? — спросил я, полагая, что они не примут вызов. И, чтобы заинтересовать их, я подсластил предложение: — Если вы ответите нам на несколько вопросов, взятых из мира науки, мы позволим вам дать нам пинка по ягодицам, а если не ответите, тогда мы дадим вам пинка.

Пытаясь ухудшить или упростить ситуацию, Мэр осведомился:

— А что такое ягодицы, Суперэго?

Я почесал затылок и почувствовал, что мои ягодицы стали болтаться. Похоже, мне сделали вызов.

— Ягодицы — это ваш зад.

— Что? Вы подвергаете мой побег риску. — И он выпустил газы, что было истолковано студентами как явный признак страха.

Они искали подвох в предложении, сделанном бродягами. Они подумали, что победить нас — раз плюнуть.

Не запнувшись, они ответили хором:

— Принимается! Задавайте вопросы.

Я глубоко вдохнул и начал засыпать их вопросами:

— Кто такой Иммануил Кант? Какова главная мысль Монтеня? Вы что-нибудь слышали о Спинозе?

Они отступили на шаг назад. Наморщили лбы. Они не могли ответить. Они напряглись и стали шушукаться друг с другом: «Откуда эти рожи взяли эти имена?» Видя, что студенты утратили уверенность в себе, мы начали добивать их:

— Знаете ли вы историю финикийцев, иудеев и персов? Знаете ли вы минойский период, микенский период, времена Гомера?

Студенты были поражены. Они растерянно переглядывались, на их лбах выступил холодный пот. Они не ожидали, что у бродяг есть мозги, а тем более что им будут задавать вопросы такого рода.

Я тоже был удивлен, хотя и знал, что Краснобай предыдущей ночью читал старую книгу Учителя об истории библиотеки под мостом президента Кеннеди, в нашей «летней резиденции». Помимо книг, которые рекомендовались для прочтения школой и которых многие не читали, большинство этих молодых людей не читали почти ничего.

Это было поколение Гарри Поттера, поколение быстрых желаний, которое хотело все по мановению волшебной палочки. Как и военные высокого ранга, они требовали, чтобы родители были их лакеями. Они прекрасно умели требовать, но отвратительно умели благодарить. У них не было когтей, способности конкурировать, чтобы выжить в системе. Они пользовались Интернетом, но их культура была такой же неглубокой, как и у обыкновенной лужи. У них было отвращение к истории и философии. Они не знали, что для того, чтобы предугадывать будущее, необходимо знать историю.

Внезапно мошенник Димас раскрыл рот и поразил всех, даже меня. Он спросил:

— Почему акции на биржах ценных бумаг упали во всем мире? Знаете ли вы, что такое субстандартная ипотека? — По моему мнению, у Димаса не было образования для того, чтобы сформулировать подобные вопросы, но мы все следовали за человеком, который хоть и был отверженным, но очень много читал. И, видя, как он проглатывает газеты и книги на площадках под виадуками, его необразованные ученики мало-помалу перенимали это пристрастие к чтению. Несколько дней тому назад я видел, как Димас читал статью по экономике в какой-то газете, но, откровенно говоря, решил, что он не понимал графики.

Для завершения кошмара, устроенного для студентов, Эдсон, теолог Группы, спросил следующее:

— Знаете ли вы, что такое сектор Газа?

Подумав, один молодой человек рискнул сказать:

— Это случайно не вид пирожного или гамбургера?

Они не занимали себя тем, чтобы узнать что-нибудь о конфликтах между палестинцами и иудеями. Тогда Мэр заключил:

— Простите меня, друзья, но вы, похоже, прилетели с другой планеты.

— Мне понравилось, Мэр, — заверил товарища Краснобай. — Ладно, давайте вернемся к нашей договоренности. Поворачивайтесь задом, ребята.

Студенты попятились, закрыв свои ягодицы руками. Но Краснобай, вспомнив Об Учителе, сказал им:

— Нет, мы не будем давать им пинка под зад. Это слабаки применяют силу, а сильные предпочитают мысль. Будущее мира зависит от вас, а не от нас, бродяг. Мы польщены знакомством с вами.

И все мы поздравили их по-братски. Они были богатыми; мы — бедными, но у нас было то, что не продается. Молодые люди молча разбрелись поодиночке. Постоянно думая о случившемся, они наверняка не спали всю ночь. Некоторые обдумывал и свою роль в обществе. Они начали покупать мечту о критическом мышлении. Они стали предугадывать то, что происходит по ту сторону изображаемого.

Все эти случаи привели к открытиям, которые стали меня стеснять. Я понял, что не только некоторые группы молодежи имеют предрассудки и любят исключительность, но и определенные члены общества тоже являются таковыми, в особенности некоторые радикальные приверженцы определенных теорий психологии, социологии, экономики. Они образуют касты, названия которых заканчиваются на — иан, как пьяжетианцы или юнгианцы[13], и на — ист.

Я относился к команде «-истов», я был закоренелым социалистом. Я замечал очень мало, кроме того, что касалось теории, которая была во мне. Только после того как я начал ходить с Продавцом Грез и жить вместе с этой группой полемистов, мне удалось раскрыть спектр своего мозга и сломать барьеры. С трудом я узнал, что наихудшими врагами какой-нибудь теории являются те, кто радикально примыкает к ней и у кого нет смелости фильтровать или пропускать ее заново.

Я умел, как и немногие, говорить об идеях Маркса, Энгельса, Гегеля, Ленина, но я делал очень мало, чтобы изменить мое общество и себя самого. Я формировал учеников, чтобы они блистали на экзаменах, а не чтобы дебатировали идеи. Мне было не важно, были ли они творческими или свободными, депрессивными или рабскими в своих тенденциях. Я был загипсованным преподавателем, который критиковал закостенелое общество.

Я не стимулировал своих учеников к погружению в историю и философию, не заботился о переходе пределов моей науки. Я был одним из могильщиков, который помог похоронить их воображение и чувствительность. Я не понимал, что культура экзаменов является анкетной матрицей, чистой и простой, я не помешал формированию психопатов. Некоторые психопаты имеют высокий уровень IQ

Одно из учений, услышанное от человека, за которым я следовал, и проникшее в мой мозг подобно режущему лезвию, заключалось в том, что любой долг может быть прощен, уменьшен и забыт, за исключением долга совести: тот, кто не верен своей совести, имеет неоплатный долг перед своим собственным «я».

Я учусь оплачивать долги перед своей совестью, и надо сказать, что признавать свою незрелость и говорить о том, что вызывает во мне чувство стыда, не так-то просто. Но бежать от себя самого — это значит увековечивать собственные раны, это значит выносить на подмостки могилы конфликты своего сценария.

Мы шли через квартал в Южной Зоне. Это был бедный квартал, в котором жили представители класса С, D и Е. Учитель любил бывать там. У него там было несколько друзей: работники физического труда, техники машин, шоферы, дежурные, а также безработные. Им не хватало средств, но многие в действительности были богатыми. Они любили поделиться тем немногим, что у них было.

Иногда они приглашали нас пообедать или поужинать. Учителю особенно нравился господин Луис Лемус, которого даже мы, изголодавшаяся группа, ходившая за Учителем, не знали. Позже мы выяснили, что это был человек, натерпевшийся на своем веку, но веселый, уравновешенный и, прежде всего, искренний. После автокатастрофы у него парализовало ноги и он перестал двигаться. Он был женат на донье Мерседес, любезной и проворной, хотя у нее была только одна нога, поскольку вторую она утратила во время несчастного случая на производстве.

У этой супружеской четы не было детей, но, несмотря на свою физическую ограниченность, они по мере возможности присматривали за чужими детьми. Продавец Грез уже бывал в их доме несколько раз, и прием оборванца стал для них предметом гордости. Казалось, что Учитель и господин Луис Лемус уже давно были близкими друзьями.

Как-то раз эта семья пригласила всю группу пообедать у них в доме. Поскольку их дом был маленьким, без дворика, без пристройки, без сада перед ним и боковых проходов, с маленькой гостиной — восемь-девять квадратных метров, толпа, которая нас сопровождала, не принимала участия во встрече, только близкая группа учеников.

Мы сели в метро и после того, как дважды перешли с одной линии на другую и проехали несколько станций, прибыли в квартал Коружас, где проживала эта пара инвалидов. Мы вышли из метро и пошли пешком. До их дома идти было довольно далеко. Мы поднялись по невероятно большому склону, повернули несколько раз и через двадцать минут дошли до этого жилища. У всех нас пересохло в горле.

— Какой дорогой обед! высказался усталый Мэр.

Его грузное тело не допускало больших усилий. Он любил добывать пищу более простым способом.

В отличие от товарища Краснобай находился в хорошем расположении духа и, увидев жалкое состояние здания, в котором жили Лемусы, заметил:

— Какие бедные люди есть в этом мире! Я предпочитаю проживать в квартале Кеннеди. — Разумеется, он имел в виду виадук, под которым мы частенько спали.

Сеньор Луис Лемус был миллионером по сравнению с нашим социальным положением. Мы были крайне бедными, у нас не было ни зала, ни обоев, ни комнаты и тем более гардероба. Учитель, позволив следовать за ним, выдвинул несколько требований. Помимо того чтобы научиться признавать нашу глупость и бессвязность, мы должны были иметь такое количество денег, которых бы хватило, чтобы удовлетворить свои потребности в течение дня. Некоторые небезосновательно считали нас неудачниками, бездомными, лишенными надежды и без Бога в душе. Когда мы спали на площадях, нашей крышей было небесное одеяло, испещренное звездами. К счастью, некоторые врачи иногда оставляли покрывала в багажниках машин и холодными ночами выходили в поисках несчастных, чтобы подарить их.

Ученики с достатком оставались дома. Утром они пытались разыскать нас по нашим меняющимся адресам. Но, поскольку Учитель был непредсказуем, они не всегда нас находили. Моника и профессор Журема относились к той части учеников, которые жили нормально, но они были самыми прилежными среди ненормальных. В тот день они были с нами.

Дом приглашающей стороны был Лишен всякого блеска: облупившиеся стены, покрытые трещинами, окна с отвалившейся краской и ржавчиной по бокам, обитая деревом крыша с прогнившими решетками и с вывалившимися кусками черепицы. В комнате был один стол с четырьмя стульями. Чета едва помещалась в этом пространстве.

Дверь передней комнаты выходила прямо на тротуар. Когда мы приближались к дому Луиса Лемуса, мы заметили, что он с нетерпением ждет нас в своем инвалидном кресле. Нам еще оставалось идти метров десять, а Учитель уже стал выкрикивать приветствия — Дорогой друг Луис Лемус! Как поживает человек, который свободно ходит там, где другие не бывают? — Он обнял и поцеловал его в щеку.

Демонстрируя необычную почтительность, хозяин ответил:

— Я не достоин того, чтобы вы вошли ко мне в дом. Учитель возразил:

— Это я не достоин войти в ваше жилище. — Потом он обнял за плечи донью Мерседес и сказал ей: — Как дела у этой очаровательной женщины? Как приятно вас видеть! — И тоже обнял и поцеловал ее нежно в голову.

Охваченные огромной радостью, как будто бы они принимали короля и его принцев, хозяева восхищенно воскликнули:

— Какая честь принимать вас в нашем скромном доме!

Мы нежно поприветствовали друг друга. Учитель разговаривал с четою хозяев о том, как они жили в последнее время. Несколько минут спустя НСГ (неотвратимый синдром голода) Мэра начал бередить его мозг. Нетерпеливый и изголодавшийся и, что самое худшее, без запасного бутерброда в сумке, он вышел на сцену, привычно воплотившись в обнаглевшего политика.

— Глубокоуважаемые хозяева этого голодного племени! — воскликнул Мэр. — Мы пришли сюда поговорить или поесть?

— Поговорить! — сказали Моника и Журема, стараясь сгладить его бестактность.

— Поесть! — выкрикнули одновременно Краснобай, Димас, Саломау и Эдсон. Я не знал, куда деться от стыда, и, как всегда, лез на стенку. Я был голоден, но мне нравилось скрывать свои инстинкты.

Донья Мерседес уже немного слышала о той славе, которая шла об этих чертях, следовавших за Учителем. Пытаясь сохранить приятную атмосферу общения, она торопливо сказал а:

— Сейчас будем есть, а то еда остынет.

Она приготовила небольшого жареного цыпленка, мясо в горшочке, салат и большие порции отварного риса, чтобы набить желудки этой толпы. Донья Мерседес готовила великолепно.

Так как кухонька была крайне маленькой, по предложению сеньора Луиса Лемуса мы разместились за столом в комнате четы. Мы должны были сесть на полу. Когда освободилось место, появился лидер.

— Я предлагаю не делать этого по-японски. Давайте станем в очередь по-индийски, чтобы люди набирали себе еду в кухне и садились в этой великолепной комнате, — сказал Бартоломеу, желая навести порядок в хаосе. И, чтобы продемонстрировать утонченность, добавил: — Донье Мерседес и сеньору Луису Лемусу будет подано первым.

Чета хозяев сразу же отклонила это предложение. Господин Луис Лемус деликатно ответил:

— Прошу вас, сначала угощайтесь вы.

Именно в этом и заключался обман нашей парочки. Они приготовили западню, и гостеприимный хозяин в нее попался. Он и Барнабе уже стратегически расположились у двери кухни, чтобы взять пищу первыми. Я пришел в ярость, услышав предложение этих двоих, но Учителя они, похоже, забавляли. Он был на самом верху блаженства. Для него все это было праздником.

Бартоломеу громко произнес:

— Благодарю за щедрость! Пусть теперь подходят самые голодные.

Я был предпоследним при накладывании пищи; Учитель — последним. Двое экспертов, подобно военным в сражении, набросились на цыпленка. Они взяли себе ножки и еще по ломтику грудинки. Чтобы скрыть свое коварство, они спрятали эти куски под горой риса.

Потом в кухню вошли Саломау, Эдсон и Димас. Они набросились на остатки грудинки и вмиг размели их по тарелкам. Они не подумали обо мне, несмотря на то что знали, как я люблю жареного цыпленка. Разрушитель, непонятно почему стесняясь, тоже положил себе еды. Когда дошла очередь до меня, от благословенной птицы почти ничего не осталось. Разрушитель взял одно крылышко, а я второе. Учитель положил себе салат и несколько кусочков мяса из горшочка. Моника и профессор Журема поступили так же.

Оба эксперта с нетерпением ждали, когда все возьмут свои тарелки, чтобы вместе начать есть. Таков был обычай Учителя. Потому они пощипывали то, что было наверху тарелки. Мы сидели стиснутые, как сардины в банке. Эдсон, священник группы, настолько изголодался, что даже не прочитал благодарственной молитвы; он посмотрел вверх, а потом вниз и принялся уничтожать еду на своей тарелке. Саломау и Димас, по крайней мере, вежливо моргали. У них было время только для того, чтобы глотать. Учитель в тишине поблагодарил за еду, которая питала его тело.

Двое бродяг начали есть, как варвары. Они были дикарями современности. Внезапно, после того как мы принялись за угощение, Краснобай перестал жевать. С набитым ртом он решил продемонстрировать свое остроумие. Я счел странным его альтруистическое отношение.

— Остановитесь, люди. Давайте поблагодарим за еду тех, кто ее приготовил.

Несчастный заставил всех прекратить есть. Нам пришлось быстро проглотить кусок, что привело в восторг слюнные железы. Краснобай пребывал в такой эйфории от своего куска цыпленка, что поблагодарил за еду таким образом:

— Донья Мерседес и сеньор Луис Лемус, я очень благодарен за то, что вы нас пригласили, надеюсь, это не в последний раз. — Потом он имел наглость попросить, чтобы все присутствующие накололи своей вилкой кусок цыпленка, который взяли, и подняли его вверх.

У меня начался приступ кашля, но пришлось подчиниться, потому что я знал, каким назойливым он мог быть. Бартоломеу и Барнабе были похожи на двух генералов, которые, выиграв войну, добыли самые лучшие трофеи. Они держали ножки цыпленка гордо и твердо.

Я, наоборот, как человек, побежденный в этой войне, поднял свое маленькое рахитичное и тоненькое крылышко, чувствуя себя самой большой шляпой в мире. Разрушитель тоже поднял свое. Мы посмотрели друг на друга и пришли к выводу, что нас назвали ослами.

Я стал терять аппетит. Я почувствовал, что, пока мы выражали признательность, эти негодяи насмехались надо мной и показывали, что мой интеллект никуда не годится. Я еще раз обнаружил, что интеллектуалы являются идиотами перед такого рода экспертами. Они ненавязчиво командуют предприятиями, университетами, политикой и даже виадуками, в то время как мы тратим время на размышления.

Бартоломеу прочитал молитву, в которой он признал свою подлость.

— Господи, прости меня за мою алчность, я очень благодарен за эту великолепную курицу.

И, чтобы еще сильнее испортить мне аппетит, в дело вступил Мэр:

— Аминь! Да будут множиться курицы на земле, да наполнит мир сердца экспертов и «шляп». — И он сделал знак, как будто бы интересуясь, не хочу. ли я кусочек куриной ножки.

Донья Мерседес и сеньор Луис Лемус потешались над нами обоими, но, если бы они ходили с ними, у них бы появилось желание убежать, даже несмотря на проблемы со здоровьем. На этот раз я не вынес провокации, повернулся к Учителю и сказал:

— Учитель, эти двое называют меня «шляпой», невежей.

— Юлий Цезарь, я мечтаю, чтобы в меню существования вы испытали ежедневный вкус спокойствия. Когда мозг свободен, пища приобретает другой запах. Такая простая еда, как мир, лучше, чем блюда с самым утонченным вкусом, но с тоской и гневом.

Я умолк перед мудростью Учителя, но наглый Краснобай со своей необузданной способностью болтать попытался представить себя уличным философом, которому, в сравнении со мной, удалось вырасти.

— Уважаемый Учитель, опираясь на фундамент ваших мыслей, я бы хотел сказать великому Юлию Цезарю, что на крылышках, хоть и маленьких, можно добраться дальше, чем на ножках.

Мэр, Димас и Саломау выказали ему одобрение. И, прибегая к ложной скромности, тот продолжил:

— Благодарю, но я всего лишь гений по разработке.

И, более не отвлекаясь, они вновь накинулись на еду. Идя рядом с Бартоломеу и Барнабе, не знаешь— то ли тренируешься быть жалким, то ли учишься узнавать чудовищ ярости и возмущения, которые были зарыты в моей жизни. Возможно, мне следовало меньше поддаваться на их провокации и делать из жизни праздник, иначе я мог получить инфаркт на этом пути.

Когда я дал себе самому зарок, что никогда больше не стану есть крылышки цыпленка, я вспомнил о терапию криком и заорал:

— Ааааххх! Уууххх!

Бартоломеу и Мэр испугались. Оба опустили свои ножки цыпленка в тарелку и, смутившись, схватили их снова Они выпили дозу собственного яда.

Я рассмеялся. Мои друзья, прежде всего Моника и Журема, были впечатлены мною. Будучи строгим, я никогда так себя не вел. Впервые я почувствовал себя хорошо от фиглярства. Я понял, что смеяться над нашим идиотизмом полезно, ибо смех является святым средством против плохого настроения. Я попросил прощения у хозяев и, довольный жизнью, снова принялся за еду.

Учитель не стал меня упрекать. Наоборот, он удовлетворенно кивнул мне. Он заметил, что я начал понимать, что с миром в жизни даже еда приобретает другой вкус.

После еды и непринужденной беседы мы распрощались с любезными Луисом Лемусом и доньей Мерседес, Учитель нежно обнял их. Он любил прощаться, прижимая друзей к своей груди. Я никогда не видел людей, способных сделать столько из такого малого. Они жили по законам харизмы. Возможность дарить другим подпитывало «клетки» эмоций четы. Чтобы не потерять лица, Краснобай попросил прощения, но не за себя, а за других, особенно за меня.

— Простите моих друзей за то, что они нехорошо себя вели. Но через несколько десятилетий Учитель их изменит. Прошу вас всякий раз, как вы будете готовить цыпленочка, вспоминайте об этом изголодавшемся ротике.

Я не знал, делал ли Бартоломеу из своего существования шутку или он извлекал смех из собственной глупости, но факт в том, что он никогда не утрачивал своего хорошего настроения.

Когда Мэр собрался открыть рот, чтобы сказать какую-то глупость, я оборвал его:

— Побереги энергию, спуск долгий.

Вспомнив об усталости, которая появилась на пути сюда, он, к счастью, услышал меня, но не слишком задумался над моими словами и язвительно произнес:

— Благодарю, шеф моего кабинета, за заботу обо мне.

Спуск, без сомнения, был долгим. Мы пытались сократить путь и направились по очень узкой улице, по которой с трудом мог проехать автомобиль. Через три квартала мы повернули налево и пошли по улице, не имеющей выхода. Солнечный свет был слабым. Нам пришлось вернуться, но внезапно мы увидели пятерых подонков неприятной наружности, вышедших нам навстречу. Мы не заметили, что они следили за Нами на расстоянии. Когда мы оказались в тупиковой улочке, они приблизились к нам. Все вокруг стали закрывать окна и двери.

У нас по коже побежали мурашки. Мы чувствовали, что подвергаемся большой опасности. Когда между нами оставалось метров сорок, они надели капюшоны и ускорили шаг. На расстоянии десяти метров они достали пистолеты и два автомата из-под длинных плащей. Мы не верили, что нас убьют.

Трое бандитов были белокожие. Двое были ростом под метр восемьдесят, а один — под метр девяносто. Четвертый, негр, не был высоким, его рост был приблизительно метр семьдесят, но он отличался необычайной мускулистостью, крутой шеей и развитой грудной клеткой. А пятый был малюткой около полутора метра ростом, худой, дерзкий, проворный, решительный, холодный; казалось, он вышел из подвалов китайской мафии. Он был лидером группы и одним только своим видом вызывал дрожь. Судя по его быстрым движениям, он был мастером боевых искусств.

Направив свое оружие на нас, они потребовали: «Молчать!» У меня началось головокружение. Я никогда не попадал в ситуацию с высоким риском. У Разрушителя задрожали губы. Моника и донья Журема заплакали. У Эдсона пропал голос. У Саломау началась паника. Китаец, увидев, что мы запаниковали, действовал стремительно и безжалостно.

— Мертвые не плачут. Молчать! — Он достал из сумки фотографию, посмотрел на Учителя и стал сличать снимок.

Оглянувшись на своих товарищей, он движением головы подтвердил, что это был именно тот, кого они искали. Бандиты тут же направили оружие на него и на нас. Учитель, как это ни было невероятно (хотя все мы знаем, что рано или поздно умрем), не испытывал страха распроститься с жизнью.

— Даже у убийцы должно быть достоинство, когда он держит оружие, — сказал он дрожащим голосом. — Если вы хотите мою жизнь, зачем же проливать безвинную кровь? — И велел своим палачам: — Отпустите их!

Я не знаю, что произошло, но убийцы оставались без движения несколько секунд после его слов. Тогда, к нашему удивлению, Учитель смог взять себя в руки и крикнул нам:

— Уходите сейчас же!

И мы побежали, ожидая услышать выстрелы вслед. Пожилая профессор Журема и Моника бежали, как зайцы. Димас был похож на леопарда. У Эдсона, казалось, выросли крылья. Саломау забыл, что у него инфаркт, и исчез. Разрушитель и я мчались, как никогда в жизни. Но выстрелов не было.

Мы завернули за угол и продолжили бежать. Примерно на расстоянии двухсот метров от этого места мы сделали короткую остановку, чтобы перевести дух. С нами Не оказалось двоих учеников, Барнабе и Бартоломеу. Мы подождали их, подумав, что поскольку они были самыми замученными жизнью и самыми медлительными, то, должно быть, отстали, но на самом деле эти двое остались. Они остались, чтобы умереть вместе с Учителем. Остались, чтобы быть рядом с тем, кого Любили. Они остались, потому что Учитель был для них всем: их отцом, их матерью, их другом. Я не мог поверить в героизм Барнабе и Бартоломеу.

Отчаявшись, мы хотели побыстрее выйти из этого лабиринта и сообщить в полицию, чтобы найти там помощь. Наши друзья шли с нами. Но полицейский участок, как оказалось, был далеко. Мы обратились за помощью к некоторым людям, однако они боялись пострадать, боялись, что их опознают. Они боялись мести. Мы продолжали путь в спешке, хотя понимали, что наша поспешность бесполезна. Расправа будет быстрой.

Чрезмерно уставший, я остановился. Я начал плакать. Я не мог допустить мысли, что Учителя все-таки убьют. Человек, который спас меня от самоубийства и сделал мою жизнь умиротворенной, будет безжалостно расстрелян. Как он сказал: «Инсценируем нашу жизнь, как вечные актеры в театре времени, и сразу же закроем пьесу, как будто бы мы ее не играли». Я был в отчаянии. Я начал чувствовать себя виноватым в том, что ничего не сделал для него, как он сделал для меня.

Ученики, которые больше всего приносили ему хлопот, оказались самыми преданными. Я также стал сожалеть о том, что участвовал в насмешках над Бартоломеу и Барнабе. Я ощутил неистребимую пустоту. Я не мог представить себя без их юмора и приключений. Они оба насмехались надо мной, но скрашивали мое скучное и удушливое существование, Как социолог, я никогда не представлял себе, что бродяги займут место в потайных уголках моего существа и станут частью меня самого.

Пока я и мои товарищи плакали как дети, убийцы довершали свою работу. Они направили оружие на троих. У наших товарищей не было никакого шанса. Когда бандиты уже собрались спустить курок, вмешался Мэр.

— Один момент, господин президент. Дайте мне сказать последнее слово, — возвышенным тоном обратился он к китайцу. Тот, удивленный, замер. Мэр дерзко поблагодарил: — Спасибо, мой добрый убийца. — И, повернувшись лицом к Учителю, добавил: — Вы меня обняли, поверили в меня и вложили себя в меня. Вы были больше, чем отец. Почту за честь умереть рядом с вами. Краснобай, вы не давали мне покоя столько лет, но вы были моим братом. — И сразу же у него потекли слезы, и он обратился с просьбой к своим убийцам: — Вы можете меня убить, но прошу вас: похороните нас вместе в одном гробу.

Услышав это, Краснобай забыл, что находится под приделом револьверов и автоматов, и набрался духу для последнего столкновения с Барнабе.

— Успокойся, Мэр. Не вместе! Мне было тяжело выносить тебя в этой жизни. — И, глядя на своих убийц, он произнес, как будто отдал приказ: — Можете засадить в меня пулю, но я требую отдельный гроб для себя.

Убийцам никогда не встречались жертвы, которые бы вели себя подобным образом. Вместо того чтобы сосредоточиться на своей работе, они задумались над вопросом: «Откуда появились эти лица?»

Когда они собрались стрелять, пришла пора вмешаться Учителю. Казалось, что он шутил, не чувствуя и не понимая неизбежности смерти.

— Я не верю, что эти придурки собираются нас убить, не дав нам потешиться напоследок, — весело произнес он и начал прыгать, как пекинский кот, пытаясь изобразить специалиста боевых искусств. Внезапно, запутавшись в собственных ногах, он упал.

Четверо негодяев засопели. Они увидели, что Учитель был неуклюжим для борьбы. Бартоломеу и Барнабе вспомнили, как несколько дней тому назад он резким движением вырвал револьвер у человека, который собирался стрелять в него в упор. Они догадались, что это был поворот судьбы.

Несмотря на дерганые движения Продавца Грез, Бартоломеу удалось увидеть, как он призывал преступников к драке.

— Вас пятеро, мудаки! — И, повернувшись спиной к китайцу, Учитель задел его достоинство. — И самый маленький, кажется, педераст! Он думает, что он храбрый, если у него автомат. — И он рассмеялся.

Убийцы были приучены убивать, но за всю историю преступлений они никогда не видели людей, готовых идти в одну могилу и одновременно быть такими насмешливыми, иронизирующими, дерзкими, властными и злоупотребляющими их терпением. У китайца начался приступ ярости. У него было желание бросить оружие и получить удовольствие от нанесения ударов лично, но он сдержался. Он должен был выполнить свою миссию.

Он хотел уже выстрелить, но Мэр опередил его. Несмотря на то что он был толстым и неуклюжим, он ударил кулаком китайца и чернокожего негодяя. Остались двое, те, что держали автоматы. Это были лидеры.

— Какие милые лица! Я и без оружия заставлю вас пить воду на параше. — И он начал свое опасное представление боксера, подстегивая их к драке: — Испробуйте мои кулаки, сеньоры дебилы!

Мэр прыгал и наносил удары по воздуху. Один из белокожих убийц засмеялся над неуклюжим толстяком. Подбодренный, Мэр продолжал наносить удары в сторону каждого из пяти убийц. Внезапно он повернулся и против воли нанес удар в челюсть Учителю. Тот упал без сознания. Озабоченный, Мэр произнес:

— Я убил Учителя. — И, пытаясь помочь ему подняться, не выдержал и упал сверху на него, как он это сделал с сеньором Жерониму.

Убийцы сдержанно рассмеялись. Они заметили, что это были оборванцы, слабаки, пустозвоны, способные убить себя сами.

Краснобай тут же устроил выволочку Мэру:

— Вы — несчастье в человеческом облике. Толстозадый! Вы никогда даже крысы не убили и хотите сразиться с этими субъектами. Это — дело настоящего мужчины. — И, поворачиваясь к убийцам, он снова спровоцировал их: — Продемонстрируйте свои кулаки, а уже потом свои пули, господа педерасты.

У этих пятерых убийц не было сомнений. Прежде чем убить оборванцев, они могли дать выход накопившемуся гневу и немного позабавиться. Они с ума сходили от нетерпения раздать затрещины и пинки этим непокорным. Именно это они и сделали.

— Подождите! Дайте людям занять позиций, сказал Учитель, пытаясь подняться.

Учитель и Краснобай стали плечом к плечу. Мэр, трус, спрятался за ними и, перекрестившись, сказал обоим:

— Вы начинайте, а я закончу дело!

Это была жестокая борьба, совершенно неравная. Пятеро уголовников начали избивать Учителя и Бартоломеу. Они избили их кулаками, а потом бросили на землю и без всякого сожаления принялись пинать.

Осознавая, что он может умереть от кровотечения, Учитель прошел сквозь время и в своем воображении увидел собственных детей, обнял и поцеловал их. Казалось, они были живыми и умоляли его, чтобы он не отказывался продавать грезы, в особенности грезы о жизни. Но нападавшие продолжали жестоко избивать его. Судьба была предрешена. Он был готов закрыть последнюю главу своей бурной жизни.

Учитель пытался защищаться, но все его попытки были бесполезны. Кровь заливала его лицо. Глаза распухли от гематом и отеков. На роговице были пот и кровь, стекавшие с его разбитых бровей. Все это представляло собой печальное зрелище. Из-за травмы груди он с трудом дышал. Сила ударов по черепу нарушила его равновесие, уменьшила его сознание и вызвала головокружение. В какой-то момент он посмотрел на Бартоломеу и увидел, что того тоже бросили на землю, чтобы продолжить избиение. У Краснобая текла кровь из верхней и нижней губы. Мэр, как затравленное животное, согнулся возле стены, стараясь защитить свое лицо. Но он не уходил, и его тоже стали избивать. Учитель понимал, что эти люди должны были умереть из-за него. Это было несправедливо.

За долю секунды он вдруг увидел лицо каждого ученика. Он их любил. Когда казалось, что он вот-вот испустит дух, образы его детей, раненого Бартоломеу и прочих учеников произвели в его мозгу взрыв, подобный вулкану, извергающему лаву негодования. Он обратился к теории запятых. Ему нужно было купить их. Он мог бы истекать кровью и корчиться от тяжелых травм, но не покинуть себя. Он мог бы умереть, но прежде побороться за жизнь.

В этот самый миг Учитель и Бартоломеу посмотрели друг на друга и набрались сил. Когда китаец и негр лупили их по животу, они оба внезапно отреагировали. Стремительным броском они схватили нападавших за ноги, нанесли им удары и начали сбивать их с ног.

Они поднялись, почувствовав себя храбрецами, и стали в позы, как специалисты в боевых искусствах. На самом деле они оба были прекрасными борцами в прошлом, но никто этого не знал. Позже мы узнали, что в юности Учитель был выдающимся борцом карате, что он достиг наибольших высот среди своих сверстников. Краснобай, в свою очередь, был крупным специалистом по джиу-джитсу, прежде чем его здоровье подорвал алкоголизм.

Что касается Мэра, то он в борьбе был нулем. Он ничего не умел, кроме как болтать. Он никогда не ударил по боксерской груше. Он даже мог убить себя в драке. Учитель и Бартоломеу пообещали себе, что они продадут грезы обществу насилия без применения силы. Но это был особый случай. Они должны были выбирать между жизнью и смертью, между грезами и кошмаром. Миллиарды нервных клеток пришли в состояние напряжения, поднимая их на борьбу, как это происходит с храбрецами.

Они мастерски атаковали этих убийц. Они били нападавших кулаками и ногами, нанося удары в грудь и лицо. Те были застигнуты врасплох. Они никогда не видели таких сильных и решительных людей. Если бы у них была возможность, они бы вернулись назад и без сожаления убили бы их из автоматов.

Китаец попытался нанести удар ногой по шее Учителя. Но тот ловко увернулся и ударил его в грудь. Вскоре китаец заметил, что бродяга дерется лучше, чем он. И борьба продолжилась. С каждой минутой нападавшие все больше уступали. Двое из них уже почти теряли сознание. Один — соперник Учителя, а другой — соперник Бартоломеу.

В суматохе Мэр убежал, схватил оружие и забросил его за стену по левую сторону от того места, где происходила драка. Он и не подумал отдать его, потому что боялся оружия и даже не знал, как нажимать на курок. Увидев намерение Мэра забрать оружие, китаец ударил его в лицо, но тут же получил удар от Краснобая. Подняв голову, Мэр, будучи немного не в себе, крикнул своему другу:

— Не будь рохлей, Краснобай. Стукни-ка хорошенько китайца!

Учитель поддержал Бартоломеу, но, ударив негра в область поясницы, оказался незащищенным перед китайцем, который, в свою очередь, несколько раз ударил его прямо в грудь. Однако, восстановив контроль над собой, Учитель тоже нанес ему несколько неожиданных ударов, заставив задуматься: «Откуда у него берется такая необычная сила? Где он научился драться? Что движет им, помогая держаться на ногах?»

Мэр, видя, что его друзья справляются с дракой, уселся на деревянную скамейку и начал раздавать указания: «Дай-ка этому!», «Дай тому!», «Залепи кулаком этому по морде!», «Бей сильнее!».

Третий белокожий тоже был выведен из строя. Теперь драка проходила один на один: китаец — против Учителя, а негр — против Краснобая. Услышав, с какой наглостью Мэр раздает приказы, китаец оставил Учителя на некоторое время и бросился на него. Убегая в страхе, Мэр закричал:

— Выходи сюда, брат мой! — А потом на бегу добавил в сторону: — Налетите на китайца, Учитель!

Учитель не стал нападать на того сзади. Он ударил китайца в бок и продемонстрировал всю свою ловкость. Он с легкостью защищался от ударов противника. Он в рывке нанес ему удар в живот и ударил его по правой щеке. Китаец упал на землю. Учитель прыгнул на него сверху. С расширенными от ужаса глазами китаец ожидал смертельного удара, но, глядя на него, Учитель отвел кулак, встал и направился к Краснобаю, чтобы помочь тому в поединке с его соперником. Прежде чем повалить его, он облегченно вздохнул: в двух или трех кварталах от этого места послышались полицейские сирены.

Запуганные, израненные и ослабевшие, бандиты, как будто бы получив разрешение от победителей, помогли другу встать и направились к стене, возвышавшейся справой стороны. Затем они бросились наутек, как бесхозные щенки. Будучи преступниками-профессионалами, они не могли подвергать себя риску быть арестованными.

— Выходи, сброд. Йу-ху! Мы сильнее! — пел Мэр радуясь победе.

Полицейские не доехали до места драки. Они прибыли в этот район по другому поводу. Трое друзей вышли, опираясь друг на друга. Как бы это ни казалось невероятным, Краснобай, не теряя своего хорошего настроения, как и тогда, у монумента Независимости, когда его избил Разрушитель, снова спросил:

— Мэр, мы живы или мы на небе?

— Я не знаю, на небе ли мы, но нам только что удалось выйти из ада, — ответил тот с явным облегчением.

Хотя Мэр был меньше изранен, он казался вялым. Они почти несли на себе его крупное тело. Краснобай посмотрел на Учителя и сказал:

— Дорогой шеф, я никогда не видел таких ловких бойцов, как вы. Где вы научились драться?

— Здесь. Но я сейчас не в форме. А вы?

— Я начал в приюте для сирот, я брал уроки у японца, который добровольно учил меня. Потом в академии. Но это было до того, как я стал алкоголиком и ушел из общества.

Мэр, запыхавшись, шел из последних сил. Несмотря на то, что боец из него был никакой, у него еще хватало совести пользоваться поддержкой. Опираясь на них, он заявил:

— Я был профессором по боксу. Но я огорчен, Учитель.

— Почему, Барнабе?

— Краснобай все время маячил передо мной, закрывая этих негодяев. Если бы он пустил меня, я бы сделал сосиски из их рож. — И он стал жаловаться на боль: — Ай! Ай! Меня ударили в живот.

Краснобай, противопоставив себя Мэру, воскликнул:

— Ах, сеньор бедняга! Вы бы хотели, чтобы этот китайчонок, который больше походил на рой пчел, накостылял вам? Он бы сделал сосиски из ваших внутренностей. — И, жалуясь на боль в груди, добавил: — Ах, чертов китайчонок!

— Que pasa, hombre?![14] Вы что, не видели, что я сделал с китайцем? Я выписал пируэт и дал ему пинка. Он даже не сможет сесть в самолет, чтобы улететь домой, — похвалился он.

И они зашагали дальше, опираясь друг на друга. Краснобай, чтобы сохранить хорошее настроение и посмеяться над Мэром, рассказал анекдот.

— Дорогой шеф, кстати, о самолете… Вы знаете, что однажды Мэр летел на борту боинга с большим количеством политиков? Под рев моторов появился угонщик самолета и сказал, чтобы все вели себя смирно, иначе он взорвет самолет. Буш стал угрожать этому субъекту, чтобы тот отказался от угона. Не помогло. Один латиноамериканский политик заявил, что вызовет русскую бригаду. Угонщик не испугался. Многие другие тоже предприняли безуспешные попытки. Выйдя из себя, террорист взялся за детонатор бомбы, которая была в его руке, и сказал: «Если еще кто-нибудь раскроет рот, мы все взорвемся». Но, ослушавшись приказа, вмешался Мэр. Он бесстрашно подошел к угонщику и пятнадцать секунд спустя, — тут Краснобай протянул правую руку к голове Мэра, — этот человек остановил самолет. И субъект выпрыгнул оттуда с парашютом вместе с бомбой.

Мэр был счастлив услышать эту историю. Он подумал, что она его возвеличивает как известного лидера. — Да, Учитель, самолет остановился! Великие политические деятели кричали от счастья, — сказал бессовестный.

Но, желая знать развязку, Учитель спросил:

— Как вы это сделали, Барнабе?

— Ладно, это было нетрудно. — Но, поскольку Мэр не мог объяснить, как он произвел себя в победители, ему пришлось отделаться следующей фразой: — Скромность не позволяет мне рассказать о своих великих подвигах. И он дал Краснобаю договорить.

— На самом деле все было очень просто, Учитель. Барнабе шепнул на ухо угонщику: «Слушай сюда, дружок. Если я случайно не умру, я тебя из-под земли достану, даже если ты будешь в аду. И там, где ты живешь, я выдвину себя кандидатом в мэры и приведу всю эту толпу с собой на помощь». В панике террорист предпочел выпрыгнуть, рискуя жизнью.

Рассказав свой анекдот, Бартоломеу рассмеялся. После этого он положил руку на голову и воскликнул:

— Ай! Ай! Ах, чертов китайчонок!

Мэр, возмущенный, ответил и повторил свою известную фразу:

— Учитель, скажите этому человеку с куриными мозгами, что зависть разъедает душу. Вспомните, Бартоломеу, что есть два типа избирателей: те, которые меня не знают…

Но тут Краснобай перебил его и сам закончил фразу:

— И те, которые вас знают и выпрыгивают с парашютом. — Он снова расхохотался.

Так они шли и шутили, хотя были ранены и до некоторой степени даже искалечены, С того момента как homo sapiens ступил на эту землю, боль всегда блокировала рациональность. Но эти двое бродяг пытались веселиться, чтобы разблокировать ее; они помещали в одно и то же меню боль и хорошее настроение. У них было много ошибок, и они жили на задворках общества, но они делали из жизни самый лучший спектакль. Они смеялись над своими глупыми остротами и высмеивали собственные безумия.

Когда мы увидели вдалеке троих умирающих, которые шли нам навстречу, и поняли, что это были Учитель, Бартоломеу и Барнабе, опирающиеся друг на друга, мы не смогли сдержать восторга. Мы не могли поверить, что они остались в живых. Радость вернулась и освежила наши чувства. Но в то же время мы были поражены. Они истекали кровью, которая сочилась из разбитых губ и бровей. У них опухли глаза, лица были сплошь в гематомах, в особенности у Учителя и Мэра. Мы должны были срочно поместить их в самую ближайшую больницу. У них могли быть переломы и внутренние кровотечения.

Мэр, которым овладел синдром потребности выговориться, начал хвастаться, как только подошел к нам. Хотя он сильно устал, его язык остался нетронутым.

— Люди, я их так избил, что они намочили себе штаны. — И, демонстрируя смелость, он сразу же показал свой главный удар. Подняв правый кулак и не заметив, что Бартоломеу был возле него, он попал другу прямо в челюсть. Ослабевший в драке Бартоломеу не устоял и упал без чувств. Снова испугавшись, Мэр запричитал:

— Боже мой! Я убил Краснобая!

Нам пришлось отнести его в то место, где было посвежее. На самом деле мошенник притворился, что потерял сознание. Ему хотелось, чтобы его отнесли. Он был жив-здоров. У каждого героя есть своя подлая сторона!

Сосуществование с Учителем становилось крайне трудным. Мы не переставали ломать голову над вопросом, за что его хотели убить. Месть? Но что плохого он мог совершить? Сжигание архива? Но какие секреты мог утаивать этот удаленный от власти человек? Он разоблачал сумасбродства системы, но не нападал на людей. Может быть, его считали революционером, возмутителем общественного порядка? Но если Учителя считали таковым, почему же его не судили, вместо того чтобы устранять?

Наш мозг был занят неразрешимой задачей. У нас было бесконечное количество вопросов, остававшихся без ответов. Мы были странниками, бродившими там, где царили предположения, но не определенность. Мы не знали точной информации о человеке, за которым мы шли, а потому не могли понять, какие силы замышляли заговор против него. Я начал становиться параноиком, постепенно у меня появилась мания преследования. Я пристально разглядывал незнакомцев, даже приличных людей, и видел в них возможных переодетых убийц.

Бартоломеу и Барнабе начали замечать, что следовать за Продавцом Грез — это не всегда праздник. В тот день перед нами вырисовались три пути: быть восхваленными его блестящими идеями, быть осмеянными из-за той язвительности, с которой он развенчивал общество, и быть раненными или даже убитыми. Следовать за ним оказалось социологическим явлением, чарующим и опрометчивым. Переживая за нашу безопасность, Учитель еще раз признался, что было бы лучше разделиться. Мы отбросили эту возможность. Но до каких пор, до какой степени мы бы выстояли перед этим пламенем? Мы этого не знали.

Мы не были ни религиозными фанатами, ни сектой, ни даже тайным обществом. И еще меньше у нас было кровного союза. Мы были свободны в своем решении остаться с Учителем или уйти от него. Но наша дружба была овеяна поэтической любовью. Мы были друзьями, которые по меньшей мере научились шагать среди своего психизма, обсуждать тайны существования и восстанавливать невроз власти. Мы были мечтателями, которые хотели продавать грезы свободных эмоций, хотя наш мозг в большинстве случаев чувствовал себя в заточении.

Разрушитель испытывал стыд за то, что не был с Бартоломеу и Барнабе в тот момент, когда они в нем больше всего нуждались. И это еще раз доказывало, что инстинкт самосохранения сильнее, чем феномен солидарности. Но они его ни в чем не упрекали, ибо научились испытывать боль без обратного ответа. Вот грезы, которые мне еще нужно было купить, урок, который давно нужно было выучить. Я многого ожидал, мало получил, много страдал.

Из них троих больше всего был изранен Учитель. Именно его должны были убить и именно на него больше всего нападали. У него была гематома под левым глазом. Его левая бровь и губа были рассечены.

Обеспокоенные кровотечением, заражением и возможными переломами, мы отвезли его в больницу, которая была наиболее доступной: замечательный госпиталь Меллона Линкольна. Хотя это и был особенный госпиталь, самый большой в городе, помпезный и лучше всех оборудованный, одно его крыло предназначалось для несостоятельных людей. Мы были нуждающимися.

«Во время каждого заката вы должны нести свое собственное успокоение, а во время каждого восхода — свою собственную обеспокоенность», Это был приказ человека, за которым я следовал.

Имя, которое носил госпиталь, было мне неприятно, поскольку это было имя отца одного из самых главных лидеров государства, человека, с которым я никогда лично не был знаком, но власть и влияние которого критиковал в аудитории. Это был богатейший предприниматель, и его корни простирались до моего университета. Однако его власть осталась в прошлом. Отец-Меллон Линкольн уже умер, как, впрочем, и сын-Меллон Линкольн тоже. Они ушли из жизни, а имена остались.

При входе в великолепный госпиталь Учитель натолкнулся на двух человек, облаченных в безупречные костюмы-тройки. Это был президент учреждения и финансовый директор. Увидев израненного нищего, президент, не в силах скрыть отвращения, поморщился. У него не возникло ни капли сострадания. Он начал отряхивать свой кожаный пиджак от Валентино. Заметив кровавое пятно, он вышел из себя и позвал дежурную, которая была возле него и которая всего лишь несколько дней назад приступила к работе в учреждении.

— Сожгите это, — строго приказал он ей.

Дежурная спросила:

— Но кто вы такой, сеньор?

— Как, вы разве не знаете меня? Я — президент, — сказал он со всей надменностью, на которую был способен.

В этот момент взгляды Учителя и президента встретились. Несколько секунд президент, казалось, находился под наркозом. Он, не моргая, уставился на человека, одетого в старый синий пиджак времен использования бриллиантина, на котором недоставало трех пуговиц, и белую рубашку, порванную у воротника и перепачканную кровью. Лицо Учителя выглядело фантасмагорическим, и не только из-за кровавых ран, которые покрывали его. Поколебавшись, президент сказал, обращаясь к нему:

— Похоже, я вас знаю.

— Как вы можете знать меня, если я сам себя не знаю? — спросил Учитель, не заботясь о вежливости.

Ответ оборванца был подобен холодному душу. Президент учреждения, сделав небольшую паузу, задумчиво произнес:

— Да, теперь я припоминаю… Я знал кое-кого очень важного… у него были некоторые ваши черты.

— Всякий человек важен.

Президент посмотрел на Учителя сверху вниз, увидел его раны и, вместо того чтобы посочувствовать, заметил:

— Он обладал таким же бесстрашием. — И, как бы отдавая долг перед памятью человека, которого он помнил, добавил: — Но, к счастью, он мертв.

— Есть множество живых, которые тоже мертвы, — возразил оборванец.

Надменно взглянув на несчастного, президент наконец поинтересовался, кто перед ним. В его голосе не было и намека на участие.

— Как ваше имя?

После небольшой паузы Учитель, сделав глубокий вдох, сказал ему:

— Я — маленький Продавец Грез.

Президент счел этот ответ крайне странным. Потом он увидел раненых Бартоломеу и Мэра, обвел взглядом остальную часть группы и уверенно произнес:

— Отделение психиатрии в конце, по левую сторону, а для нищих по правую сторону.

Мэр протянул руку, чтобы поблагодарить его, — он не понял надменности президента. Но тот отказался поприветствовать его. Он повернулся к нам спиной и вышел, высокомерно вздернув подбородок. Для человека, который руководил самым большим госпиталем в городе, мы, по всей видимости, были не людьми, а животными, нуждавшимися в ветеринарной помощи и повышенных дозах жалости.

Учитель всегда говорил нам, что большинство людей отчаиваются из-за того, что у них есть какой-нибудь тип власти. Президент госпиталя Меллона Линкольна был одним из них, он превратился в бога. Когда он был в десяти шагах от нас, Учитель, этот необычайный человек, за которым я следовал, позвал его по имени:

— Лусиу Лоббу!

Президент немедленно повернулся и вытаращил глаза, как будто бы он оказался в фильме ужасов. Учитель повторил его имя и посоветовал ему:

— Лусиу Лоббу, скромность — это фундамент мудрых, а гордыня — опора слабых.

Президент в отчаянии ускорил шаг и, когда оглянулся, врезался в тележку, на которой везли лекарства и какие-то переносные медицинские аппараты. Все оказалось на полу. Великий человек поднялся и, как будто бы ему грозила бомба, готовая взорваться в следующую секунду, почти побежал.

Его финансовый директор спросил:

— Что происходит?

— Ничего. Пойдемте отсюда. Я полагаю, что вижу вещи.

Никто из учеников не понял значения происшедшего. Как Учитель мог знать имя президента? Я и сам ломал над этим голову. «Ясно, — подумал я, — Учитель очень наблюдательный, он, должно быть, увидел имя на его бейджике». Но потом я вспомнил, что никакого бейджика не было. Поскольку Учитель проглатывал газеты, которые находил в мусоре, при свете свечей под виадуками, он, наверное, прочитал что-нибудь о президенте этого учреждения. Озабоченный желанием облегчить травмы Бартоломеу и Барнабе, я убрал эти вопросы из сценария в моем мозгу и пошел искать помощь. Мы чувствовали, что с Мэром все было в порядке, и он, в отличие от Учителя и Бартоломеу, не нуждался в помощи.

После двух часов стояния в очереди их приняли без особой любезности, участия и учтивости, приняли как обделенных, которые должны были стать на колени в благодарность за привилегию получить бесплатную помощь. Врач не сказал в адрес раненых ни одного слова утешения. Он даже не спросил о причинах травм. У него не было времени. Он подумал, что Учитель и Бартоломеу, будучи вспыльчивыми, пострадали от последствий своей агрессивности. Медсестра, которая оказывала им помощь, была более участливой.

После того как Учителя осмотрели и наложили ему несколько швов, не применяя непосредственно анестезии, врач начал осматривать грудную клетку Бартоломеу. При этом он всем своим видом выказывал нетерпение и возмущение, как будто бы делал самое большое одолжение в мире, но против собственной воли. За службу в области филантропии он получал меньше, чем за особых или обычных пациентов. Наблюдая за этим бесчувственным человеком, Учитель заметил:

— Что вас заставляет быть нетерпеливым? Вы же оказываете помощь восхитительному человеческому существу.

— Да, я — киноактер, — игриво произнес Краснобай.

Легкая критика Учителя вызвала у врача агрессию. Он тут же набросился на него:

— Кто вы такой, чтобы делать замечания доктору? Вы — нищий! — И шепнул медсестре: — Я не переношу этих бродяг. У них нет денег, а ведут себя нагло.

— Вы — доктор, изучали психологию, так почему вы поступаете так, как будто бы не знаете ее? — спросил Учитель.

Поставленный в неловкое положение, врач вынужден был отреагировать. На этот раз он говорил чуть дольше:

— Смотри сюда, нищий, вы являетесь обузой для общества и обузой для этого госпиталя.

— Донатор этого учреждения, Меллон Линкольн, разве он не ставил условий, чтобы врачи относились к оборванцам так же, как и к состоятельным пациентам? Этот человек потерпел серьезнейшую неудачу, он был недостоин своей власти.

— Что? Кто вы такой, чтобы критиковать владельца этого госпиталя? Что за наглость? Вы посмотрите на свой жалкий внешний вид.

Саркастически усмехнувшись, врач завершил свою краткую консультацию. Он дал им направление к психиатру, у которого они должны были получить помощь.

— Как хорошо, я посещу своих родственников! — с иронией произнес Бартоломеу, имея в виду, что уже проходил несколько курсов лечения.

Затем мы вышли и увидели, как медсестра отозвала врача в сторону и сказала ему:

— Доктор, это тот человек, который приводил в волнение город.

— Это он? Не верю. Мы говорили о нем на днях. Но почему вы мне этого не сказали раньше?

Он почувствовал, что упустил возможность исследовать мозг человека-революционера. Да, возможность купить несколько грез, похоже, ускользнула. Он будет продолжать барахтаться в грязи своего маленького мира.

Покидая госпиталь, мы шли через центральный вестибюль. Внезапно два человека в белых одеждах со стетоскопами, висящими на шее, обратились к нам с подчеркнутой вежливостью и вниманием. Они спросили, хорошо ли нас принимали, и попросили прощения за возможные недостатки. Они посмотрели на Учителя и, не спрашивая у него позволения, прослушали стетоскопами область его поясницы, а потом левую часть грудной клетки. И с полной уверенностью сказали, что он нуждался в другом лечении. Затем они осмотрели Бартоломеу и Мэра и заявили, что с ними все в порядке.

Они предложили нам сопровождать его. Учитель хотел уйти, однако Моника и профессор Журема настояли, чтобы он завершил обследование. Однако Учитель был полон решимости покинуть госпиталь. Тогда на сцену вышел обжора группы.

— Я ослаб; если я чего-нибудь не съем, то упаду в обморок. — И он начал изображать головокружение.

— Ясно, сеньор. Мы приготовим для сеньора еду, а также для всех тех, кто захочет есть, — сказали они с величайшей любезностью.

— Мы позаботимся о вашем здоровье, — заговорил Мэр. Он и Бартоломеу взяли Учителя под руки, каждый со своей стороны, и стали подталкивать его в комнату для обследований. Конечно же, они сделали это в надежде перекусить.

Потом Бартоломеу, Барнабе, Разрушитель, Эдсон и остальные направились в другое помещение, чтобы подкрепиться. Я не покинул Учителя, я чувствовал, что происходит что-то странное. Профессор Журема и Моника остались со мной. После того как Учителя обследовали, ему сказали, что нужно поставить капельницу, и попросили, чтобы я подождал снаружи. Я заупрямился и остался. Моника и Журема вышли из комнаты. Тем временем Учителю поставили капельницу. Перед этим в систему влили примерно десять ампул, пояснив, что это глюкоза и антибиотики. После этого один из врачей сказал, что Учитель заснет на короткое время, поэтому нам следует уйти минут на десять, а потом вернуться.

Не доверяя им, я подошел к мусорному ведру, чтобы посмотреть, что было в ампулах, которые вылили в систему. Это был фентанил, анестетический препарат. «Анестетик? Но это же невозможно!» — подумал я. Несмотря на то что я не был медиком, у меня появилось предчувствие, что через несколько минут они его убьют. К вене Учителя уже подключили систему, но он, как и я, тоже подозревал, что здесь что-то не так.

Я немедленно вытащил иглу из его вены и позвал профессора и Монику, чтобы они мне помогли. После этого мы поспешили уйти. Я попросил, чтобы позвали Бартоломеу, Барнабе и остальных, и мы все вместе быстро покинули госпиталь.

Выходя, Продавец Грез посмотрел на стены и работавших в этих стенах людей, которые были такими же холодными, и ему стало грустно. Он знал, что в этом учреждении охраны здоровья были исключения, но постепенно деньги стали важнее жизни.

Мы пошли в наш старый дом, виадук президента Кеннеди. Профессор Журема настаивала на том, чтобы мы привели Учителя к ней домой, но он не захотел. Он отказался от приглашения идти к ней в особняк, потому что боялся новых опасностей по пути и не хотел подвергать опасности своих учеников. Он попросил, чтобы Бартоломеу и Барнабе пошли с ней, но они отказались, не желая покидать его. Этот великодушный человек залечивал свои раны, преклонив голову в негостеприимном месте.

Журема и Моника купили компрессы и медикаменты и лечили его весь вечер. Наступила ночь. И, прежде чем проститься с Журемой, Моникой и Разрушителем, которые собрались идти домой, Учитель попросил нас, чтобы мы сели кругом. Потрясенный случившимся, он имел подавленный вид. Похоже, наступил момент, когда он решил сказать о том, что его беспокоило. Мы сгорали от нетерпения.

— Вы были источником веселья. Вы наполняли воздухом мои эмоции. Общаясь с каждым из вас, я узнал, что стоит вкладывать в человеческое существо. Однако пришло время расстаться.

— О чем вы говорите? — поинтересовалась профессор Журема. — Мы — одна семья!

— Дорогая Журема, мы больше не можем ходить вместе. — И, растрогавшись, Учитель продолжил: — Вы слишком важны для меня, чтобы я подвергал вас риску. Я не знаю, сколько времени я еще проживу. — Он помолчал и добавил: — Пожалуйста, не настаивайте. Каждый из нас должен идти своим путем. — В голосе Учителя появилась твердость.

— Но, Учитель, если мы здесь подвергаемся опасности, можно пойти в другие города, другие штаты, даже, кто знает, в другие страны, — сказала Моника со слезами на глазах.

— Мои враги могущественны. Они найдут меня и на краю земли.

Тут я не выдержал и обратился к нему с вопросом:

— Учитель, я знаю, что вы никогда не вторгались в нашу частную жизнь и никогда не заставляли нас рассказывать о своей жизни, если мы не делали этого по собственной воле. Простите меня за то, что я вторгаюсь в вашу жизнь. Кто ваши враги и почему они хотят убить вас?

Я тоже был подавлен; мне действительно было грустно и не хотелось прекращать столь великолепное социологические исследование и отношения с моими друзьями.

Он деликатно посмотрел на меня и попросил прощения за то, что не хотел вдаваться в подробности своей жизни.

— Тот, кто знает секреты, впутывает себя в них и может стать самым незащищенным. Из любви к вам некоторых секретов я вам не раскрою.

Он сделал паузу и показал грудь и бока. Там были громадные шрамы. После этого он рассказал то, что посчитал нужным.

— Эти шрамы являются отметинами, оставшимися после одного преступного пожара, когда меня впервые попытались убить. И им на самом деле это почти удалось. Было найдено обуглившееся тело, и это тело не было моим, а одного доброго исстрадавшегося человека без семьи, который жил на улице, как и мы. Я пригласил его стать моим садовником. У меня с ним были длинные беседы, я узнал о его травмах и его болях. Я дал ему в подарок кольцо с двумя детскими лицами, которые символизировали моих детей, в знак признательности за то, что он выслушал меня и служил мне. К несчастью, однажды, когда мы опять беседовали, произошел взрыв и языки пламени быстро распространились по всему дому. Мой друг умер, а подумали, что умер я. Мои враги успокоились, пока не узнали, что я остался жив.

— Но почему они хотели убить вас, Учитель? — настаивал Димас.

Учитель не спешил с ответом. Он явно колебался и хотел, чтобы мы его любили за то, кем он был, а не за то, чем обладал. Он хотел, чтобы мы продавали грезы, потому что это было самым главным гуманитарным проектом, который проводился не по приказанию какой-нибудь могущественной особы. Он только ответил:

— Деньги приближают врагов и отдаляют истинных друзей. У меня ничего нет, а вы настаиваете на том, чтобы остаться. Я у ворот смерти, а вы меня не покидаете. Вы — мои истинные друзья.

— Если мы — ваши друзья, не настаивайте, чтобы мы уходили, — взволнованно заметил Мэр.

На следующий день на первых страницах главных газет появились крупные заголовки о том, что случилось в городе. Речь шла о человеке, на первый взгляд, мирном и спокойном, говорившем о том, что он продает грезы, и заявлявшем, что общество перенасыщено насилием, а на самом деле способном на агрессию, которую он продемонстрировал вместе со своими дружками. Не зная фактов, репортеры искажали образ Учителя. Однако Учитель не был невольником общественного мнения и не собирался отказываться от своей миссии.

Мы распрощались и пошли спать. Ночь была напряженной; сон был прерывистым и поверхностным. Шел сильный дождь, покрывала недостаточно защищали нас. Я не мог сказать, почему мне было зябко. Возможно, холод, который я чувствовал, был вызван снижением температуры, а может, это объяснялось беспокойством, которое циркулировало по всем закоулкам моих эмоций и пылало во всех клетках моего тела.

Мы просыпались несколько раз в испуге. У Краснобая тоже был неспокойный сон. Трижды он наносил удары по воздуху, ощущая боль в теле и приговаривая: «Ах, чертов китайчонок! Я тебе дам!» Мэр проснулся среди ночи и незаметно вышел. Он быстро вернулся, но уже с некоторым количеством водки внутри. Он выпил немного, лишь столько, сколько нужно было, чтобы опьянеть. Это был его первый рецидив после того, как он начал следовать за Учителем. Выйдя из себя, он наносил удары руками и ногами по воздуху, как будто бы находился в гуще драки.

Учитель попросил, чтобы мы потерпели, поскольку Мэр угрожал выступить с речами.

— Этой благочестивой и соблазнительной ночью мне бы хотелось пообещать вам, что я отправлю вас к чертям, если вы не проголосуете за меня, — начал было Мэр, однако он сильно устал и поэтому тут же успокоился и пошел спать. Улегшись, бессовестный толстяк споткнулся о свой тюфяк, покатился по нему и ударил вонючей ногой мне в лицо. Я никогда не ощущал такого желания оторвать у кого-либо кусок ноги.

— Суперэго! Хватит голодать, а? — сказал он тягучим голосом, догадываясь о моих тайных намерениях.

Мы чувствовали, что самое лучшее, что можно сейчас сделать, так это поощрять его желание поговорить. Он мог произносить речь всю ночь. Через полчаса он храпел, как старый козел.

Нас разбудили солнечные лучи и чириканье воробьев и горлиц, которые пели, забыв о ночных ливнях. Я подумал, что мы являемся единственным видом из миллионов, который осознает, о чем он мыслит. Но это было для нас не только привилегией, но и ловушкой. Мы пережили ливень, но не пели.

Учитель, сидя на своем потертом тюфяке, стал насвистывать короткую мелодию, а затем, вдохновленный пением птиц и солнечными лучами, которые наводнили виадук, спел:

Еще вчера приговоренный к смерти, он и в самом деле не унывал. Димас, достав свою дудку, начал подыгрывать ему. Мы устроили небольшой праздник на рассвете. Мы знали, что умрем, но в таком коротком существовании хотели научиться извлекать из каждого дня самую лучшую мелодию. Страх не испортил нам праздника.

Мы поднялись голодными и чуть позже встретили Монику, профессора Журему и других последователей Учителя. Было семь часов утра. Рассвет очаровал нас. Мы научили друзей новой песне. Перед утренним кофе мы напились мудрости. Это была солнечная суббота.

Час спустя мы прошли через пекарню сеньора Гуттенберга, шестидесятилетнего португальца, боявшегося людей, которые ели и не платили по счету.

— Гуттенберг, божий человек, у вас есть привилегия угощать эту знаменитую группу проголодавшихся, — сказал Краснобай, пытаясь обмануть булочника.

— Человек хлебов и теста, когда я возглавлю эту нацию, вы станете шефом у меня в кухне, — продолжил Мэр.

Португалец закрутил усы левой рукой и потер указательным пальцем правой руки о большой, показывая, что он хочет денег. Видя сопротивление булочника, Мэр попытался увеличить цену сделки:

— Тогда вы будете моим министром промышленности! — Сеньор Гуттенберг настойчиво продолжал показывать, что он хочет money. И заговорщик Мэр вновь повысил цену предложения: — Может быть, министром экономики? — Но он не получил за это даже крошечной булочки. Тогда он крикнул: — Que pasa, hombre?[15] Инвестируй в этого человека будущего! — И начал бить себя в грудь, как самый сумасбродный политик.

Поскольку у обоих бродяг нигде не было кредита, мы сбросились, чтобы купить наш утренний кофе. Журема и другие женщины, которые следовали за Учителем, частенько давали нам денег для удовлетворения некоторых наших потребностей, но Учитель не поощрял их, считая, что не следует давать деньги сверх личных нужд.

Проблема была в том, что из-за болезни Альцгеймера профессор Журема частенько забывала кошелек дома. У нее не было денег, чтобы поесть самой. Женщины расставались с группой, когда солнце расставалось с днем.

Сеньор Гуттенберг, хоть и был рассудительным человеком, выручал нас уже дюжину раз, отдавая нам затвердевший хлеб, который он не смог продать в предыдущий день. Молоко, кофе, масло и хлеб приводили в ликование наши слюнные железы, особенно потому что нам не всегда удавалось поужинать, по крайней мере, поужинать должным образом. Он выяснил, что те, кто скопил богатство, могут адаптироваться к своему состоянию, а не довольствоваться хлебом нашим насущным.

Прошлой ночью мы поели остатки спагетти в одном итальянском ресторане, которые должны были быть выброшены в мусорный бак. Эдсон Чудотворец, умолив повара, смог достать порцию холодных спагетти, не очень сочных и в недостаточном количестве, чтобы насытить желудки изголодавшихся. Рестораны редко отдавали бродягам остатки пищи из страха отравить их и попасть на судебный процесс. Система наказывала несчастных различными способами.

Короткий социальный разогрев, проведенный при встрече в булочной господина Гуттенберга с остальными членами группы, заставил нас забыть об опасностях, через которые мы прошли. Твердые булочки португальца вновь спасли Мэра, поскольку свежего хлеба оказалось недостаточно, чтобы он хоть немного заморил червячка.

Внешний вид Учителя был проникновенным, но спокойным. Выпив свой кофе, он вышел. Причем, как всегда, не говоря нам, куда мы идем. В спешке мы последовали за ним. Он спустился по улице Феликса Джанетты, прошел еще несколько кварталов вперед, свернул налево, а потом, примерно через двадцать минут, привел нас в красивейший сад.

Разноцветные бабочки красиво оживляли все вокруг, не ожидая аплодисментов. Колибри в безудержном восторге парили в воздухе, созерцая чайные розы, прежде чем бесплатно извлечь из них нектар. В моем университете тоже был огромный овальный сад, но я никогда не тратил время, чтобы проникнуть в его тайны. Казалось, жизнь там, в отличие от аудитории или комнаты преподавателей, не пульсировала.

Там, где есть только знание, процветает тоска. Мысли без веселья подобны существованию без цветов. На факультете мы переоценивали здравый смысл, подавляли эмоции. Мы были специалистами по коллизиям, неуравновешенными и нервными. Редко встречался интеллектуал, у которого бы не было врагов.

Человек, который меня спас, научил нас простым, но фундаментальным вещам, без которых почти невозможно не подавлять себя. Здравый смысл и эмоции никогда не были разделены для него. Он обучал нас искусству проникновения в себя, наблюдения, дедукции и индукции. Он учил нас, как затеряться в микро, прежде чем начать всматриваться в макро. Он вел нас днем и ночью к тому, чтобы мы стали обладателями непродаваемого. Наши глаза были подобны кинокамере, которая схватывала мелочи, невидимые для невнимательных глаз. Мы старались проникнуть в судьбы людей. Мы жили, словно в опьянении. Мы переживали великие чувства, участвуя в маленьких событиях. Знаменитости, которые нас знали, завидовали нам.

В тот период, когда уровень самоубийств пугающе возрастал — на сто процентов каждые десять лет, причем главным образом в богатых странах, — мы были сумасшедшими для жизни. Мы считали, что столетие было периодом для тех, кто жил каждый момент с величием.

Как только мы вошли в сад, один мусульманский лидер со своими последователями подошел к Учителю и поцеловал его. Он хотел послушать его этим утром. Через двадцать шагов один ортодоксальный еврей с несколькими мальчиками сделал то же самое. Все хотели услышать его. По той же причине здесь была группа из двадцати женщин, сотрудниц одного неизвестного учреждения. Все эти люди хотели испить несколько кубков его мудрости. И каждый из них спрашивал себя: «Что это за человек, который притягивает к себе столь разных людей?»

Когда мы шли, Учитель просил нас, чтобы мы смотрели на деревья, и обращал наше внимание на сухие листья, которые, оторвавшись от маленьких веточек, безудержно летели и, кружась, ложились на землю, чтобы затем удобрить ее своим крошечным телом.

— Социальная функция человеческого существа заключается в том, чтобы удобрять в последней инстанции общество, в котором оно находится. Жить для самих себя — значит пятнать роль нашего существования, — прокомментировал он.

Никаких неожиданностей в то великолепное утро с нами не произошло. Но хождение с Продавцом Грез было непредсказуемым. Он замедлял шаг, часто отставал от группы и озабоченно оглядывался. Все останавливались, пытаясь увидеть то, что видел он, но никто ничего не замечал. В действительности он с восторгом рассматривал маленькие травинки, пробивающиеся сквозь трещины в бетоне и не замечаемые прохожими, которые наступали на них. Его потрясали маленькие закругленные листики, составляющие темно-зеленые букеты.

Как может мудрый человек тратить время на травинки, на которые никто не обращал внимания, даже вдохновленные садовники? Почему перед этой публикой он не воодушевлялся на произнесение речи? Это походило на разбрасывание своего ума! Но для него подлое общественное мнение, и даже наше, не имели значения. Он приседали почти неслышно бормотал несколько слов. Но мы читали по его губам:

— Героические травинки… Вы рождаетесь в негостеприимных местах, без воды и почти без земли и сопротивляетесь безразличию прохожих. Вы, как дети улиц, которые живут несмотря ни на что. Я воздаю вам честь.

Произнесенные полушепотом слова переходили от одного к другому, из уст в уста, чтобы все услышали. Если сумасшедшие разговаривают сами с собой, то Учитель был на вершине сумасшествия. Это был человек, который посещал свою душу и общался с образам, находящимися у него в голове. Видя, что мы за ним наблюдаем, он поднялся и без всяких пояснений сказал нам:

— Если бы мир был в состоянии войны с вами, можно было бы вынести сражение, но, если вы будете в состоянии войны с собой, это будет невыносимо. Не вступая в дискуссию со своими внутренними врагами, почти невозможно не создавать психических войн или же выжить в них.

«Что это за война?» — подумал я про себя. Пока я пытался обдумать этот вопрос, Бартоломеу, который был специалистом реагировать, не задумываясь, заявил:

— Дорогой шеф, я человек миролюбивый. У меня нет врагов.

— Кто знает, Бартоломеу, но все мы — специалисты создавать их, даже самые здравомыслящие из людей. А наихудшие враги — это те, кого мы не замечаем или не признаем.

Пустомеля Мэр тоже настаивал на том, что у него нет врагов. Он забыл, как предыдущей ночью сражался со своим воображаемым противником.

— Великий Учитель, я… прими… прими… — Он запутался в словах. И, рыкнув на самого себя, крикнул: — Выходи, наглое слово! — И Мэр вновь произнес, теперь уже успешно: — Я — примиритель идей. Запутанные дела, которые у меня есть, являются интригами оппозиции. И он посмотрел на меня так, как будто бы я был из команды, которая на него нападала.

Учитель, должно быть, подумал: «Что я здесь делаю с этой бандой неисправимых?» Но вместо того чтобы возмутиться, он терпеливо заметил:

— Я говорю о войне, ведомой большими и маленькими, богатыми и нищими. Война, которая отнимает блеск у знаменитостей, звук у церковников, спокойствие у интеллектуалов и превращает смелых в трусов. Я говорю о войне, которую мы выносим из социальной среды или создаем в интеллектуальной среде.

— Это — война миров? спросил Саломау, думая о фильме «Путь в звездах».

— Нет, Саломау. Я веду речь о войне, переодетой в улыбки, спрятанной за культуру, прикрываемой филантропическими жестами, таящейся за строгостью моды и темными очками.

Сразу же после этого Продавец Грез стал говорить более понятным языком, ведя речь с проницательностью, которую мне никогда не доводилось наблюдать с тех пор, как человеческое существо начало ставить пьесу своего существования на загадочной сцене времени.

— Одни окапываются от своих страхов, другие от избытка эйфории. Одни сражаются со своей озабоченностью, другие со своей отчужденностью. Одни испуганы навязчивыми мыслями, другие — болезненными мыслями. Одни погружены в будущее, другие — в прошлое. Одни борются с избытком экономии, другие — со своими вынужденными растратами. Одни терзаются от беспокоящих их воображаемых образов, другие — от ощущения тоски. Кто воспитан для того, чтобы выжить в этой войне? Кто обучен для того, чтобы убежать невредимым или с минимальными ранениями?

«Никто», — подумал я. Ни на каком конгрессе, ни в какой диссертации, ни в какой научной статье я не видел и не читал ни малейших комментариев об этой легкой войне в человеческой психике и о том, как себя экипировать, чтобы в ней выжить. Ежегодно сотни миллиардов долларов тратились на экипировку и тренировку солдат для войн, на которых проливают кровь, но не тратилось и нескольких долларов на экипировку и тренировку молодых и взрослых для войны, где получают удовольствие, учатся альтруизму, творчеству и приобретают мудрость.

Я знал, что более семидесяти процентов школьников испытывают состояние подавленности, но это была чистая статистика, как если бы я знал, что в стране была эпидемия холеры, при которой люди умирали повсюду, и ничего бы не сделал для того, чтобы бороться с болезнью или предупредить ее. Эпидемия подавленности отрицалась академией. Все больше и больше я соглашался с Учителем, что система образования была больной и формировала больных людей для больного общества.

Я был болен. Должен признать, что я был измучен переживаниями, плохо разрешаемыми трудностями, чувством вины, фатальной ревностью, невротической потребностью контролировать других и прочими другими пороками. Пока я думал о своей войне, Учитель говорил о своей:

— Сегодня я — оборванец, чье лицо некоторые уже видели. Но когда-то я был человеком, которому завидовали и которого считали непобедимым. Все знали мою внешнюю защищенность, но не знали, насколько я был незащищен в единственном месте, которое я должен был считать надежным. Я был побежден, разгромлен. Все вокруг думали, что я уже никогда больше не поднимусь из-за невосполнимых потерь, однако мне удалось соединиться со своим внутренним существом. Я восстал из пепла. Я не уничтожил призраков своего воображения. Моим обязательством является приручить их, дисциплинировать.

Многие пытаются скрыть свои ошибки, но мой Учитель излучал искренность в связи со своими заблуждениями. Он не занимался самовыдвижением, не разглагольствовало своих богатствах, о своем академическом образовании и социальном статусе. Он говорил только о главном. Затем пророк философии шокировал нас следующими словами:

— Я всегда говорил вам, что слабые нападают, а сильные толерантны. Слабые исключают, а сильные терпят. Теперь я прошу вас, чтобы вы не были толерантными к своим призракам. Боритесь изо всех сил против всего, что беспокоит ваш мозг. Нет двух властителей. Или вы будете властвовать над своим беспокойством, или оно будет властвовать над вами. Или вы приручите свое чувство вины, или оно превратит вас в своих рабов. Кричите, имейте доступ к ненависти по отношению к грустному настроению, навязчивым мыслям, отчужденности, принужденности. Нет гигантов. Пусть ваши друзья принимают участие в ваших сражениях. И, если вы в них не победите, вы получите специалиста. Существование ценно без заточения себя в карцере.

Впервые он сказал, что мы должны иметь доступ к ненависти, не по отношению к другим, а по отношению к нашим призракам. Впервые он порекомендовал нам, чтобы мы обращались к психиатрам или к психологам. Я думал, что он их презирает. Мы погрузились в самую возвышенную сферу тишины. Внезапно тишина рассыпалась на кусочки. Появился дежурный психолог.

— Люди, у меня «отлично»! Мне дают полтинник за консультацию, — сказал Бартоломеу, вызвав взрыв хохота у присутствующих.

Да, у него есть опыт раздувать конфликты у других.

— Этот человек уже привел к сумасшествию десять психологов, — сказал Эдсон о Бартоломеу. Чудотворец всегда был верующим, но никогда не признавал своих призраков.

— Клевета! Я — сложный человек, ищущий упрощения, — пылко заявил Бартоломеу. И добавил: Кто меня не упрощает, тот меня усложняет. — И, обращаясь к самому себе, воскликнул: — Я гений! Зверь мозга.

Мэра подхлестнули эти слова, он почувствовал желание стать выше своего друга.

— Люди, хоть я и умнее Краснобая, я получаю бутерброд для терапии.

— Но, Мэр, вы уже довели до инфаркта трех психиатров из общественной службы, — сказала Моника, отбирая у него корочку.

— Да, но… но… — И Мэр не смог додуматься до чего-нибудь достойного, чтобы парировать Монике. Он обратился за помощью к Бартоломеу: — Пусть ответит мой секретарь по вопросам образования.

— Мэр довел до инфаркта психиатров, потому что его болезнь необъяснима, не поддается исследованию, неизлечима.

Думая, что его хвалят, Барнабе поцеловал Бартоломеу в опухший глаз. Я так никогда и не узнал, был ли Мэр бесхитростным или самым большим экспертом среди всех. Оживившись, он поблагодарил Краснобая и добавил:

— Великие люди нуждаются в том, чтобы их сопровождали засоренные умы.

— Засоренные? — удивился Краснобай, не поняв и невзлюбив это слово. Но политик группы объяснился, не объясняясь:

— Засоренные информацией. Иметь мозг, насыщенный и обалдевший от старых данных.

Но Бартоломеу запутался еще больше. Он не понял, оскорбили его или похвалили.

Усмехнувшись украдкой, я стал думать, что уже наступило время, когда учебную программу нужно подвергнуть серьезной хирургии, и, кто знает, возможно, этот человек, Продавец Грез, станет одним из хирургов. Я вспомнил, как он фантазировал, когда мы изучали маленький атом, который никогда не видели, и огромную планету, на которую никогда не ступали. Но мы не изучали планету души, по которой мы ежедневно ходили. Наши ученики разрушали себя, делали себя больными, подавляли себя, а мы просто отрицали психические явления, подрывающие нас. Когда некоторые из них кончали свою жизнь самоубийством, это вызывало в обществе скандал, замешательство, и мы тайно испытывали чувство вины.

Мы прятали себя за школьные предметы и экзамены, как будто бы экзамены измеряли самое известное образование. Много раз экзамены превращались в накидку, под которой мы прятали пробелы системы образования и благодаря которой маскировали нашу отчужденность.

Продавец Грез никогда не заставлял нас молчать. Даже зная, что мы могли бы говорить самые большие глупости в мире, он стимулировал нас к дискуссии. Никому не нужно было ходить на юмористические программы, чтобы посмеяться, достаточно было походить несколько минут с этой группой, чтобы увидеть, как мир превращается в цирк.

И из-за этого с каждым разом за нами все больше ходили следом не только интеллектуалы, записывая революционные идеи Учителя, но и группы молодежи. Вчера я стал свидетелем того, как мальчики и девочки писались в штаны, давясь от смеха. Мы начали замечать, что некоторые психиатры и психологи советовали определенным пациентам, подавленным и депрессивным, находиться возле сумасшедших. Казалось, что наша необычная группа содержала в себе антидепрессивный и транквилизирующий эффект.

Я не верил, что Учитель выбрал этих бродяг, чтобы закалить свои идеи. Учитель был серьезным, проницательным, спокойным, но учил шутя. Возможно, из-за этого мы то пребывали на небесах, то спускались на землю; в один момент мы оказывались на вершине идей, в другой — в долинах болтовни, другими словами, страдали словесным поносом. Большой проблемой было то, что мои друзья перебарщивали, переходили границы, из-за чего Учитель и другие ученики оказывались в драматической ситуации.

Я читал лекции как для студентов, так и для университетских преподавателей. Я никогда не позволял себе шутить в университетской аудитории, никогда не использовал юмор для преподавания. Я шел на знакомство без эмоций. Мои лекции были рестораном, в котором люди ели по принуждению. Признаться, меня считали самым красноречивым преподавателем на факультете.

Учитель никогда не обозначал адрес своей аудитории, находящейся под открытым небом, никогда не предусматривал расписания своих лекций. И тем более темы, о которой должна была пойти речь, но люди разного возраста, культуры, уровня узнавали это, желая услышать его. В отличие от Учителя, у меня было расписание, аудитория и тема лекции, но люди не оживлялись, слушая меня. Мне трудно признать, но, если бы не было такого наказания, как экзамены, моя аудитория была бы пустой.

Когда я совершал путешествие в свое прошлое, один политик прошел через мое настоящее. Мэр, оживленный присутствием целой группы женщин, которые в этот солнечный день пришли послушать Учителя, взобрался на скамейку на площади и перед иудеями, мусульманами, молодежью и прочими случайными прохожими произнес речь:

— Дорогие избиратели этого щедрого города! Как один из лидеров, которые устремляют взгляд в будущее среди этой массы смертных, я хотел бы сказать вам, что женщины умнее, миловиднее, чувственнее, рассудительнее, чем мужчины, и… более творческие.

Учитель ему зааплодировал. Моника, профессор Журема и остальные женщины также с энтузиазмом хлопали ему. Я подумал: «Этот бессовестный в очередной раз появляется в финале лекции и завоевывает аудиторию». Чтобы не выделяться из всех, я тоже захлопал мошеннику.

Увидев, как женщины восторженно аплодируют ему, он снова взял слово и громогласно завопил:

— Но-о-о-о!

Женщины пришли в себя и стали вразнобой высказываться.

— А-а-а-ах! — Я знал, что Мэр никогда не воздавал хвалу бесплатно. И действительно, после паузы наглец договорил: — Но они изобрели шопинг.

Женщины попадали со смеху, а с ними и все мужчины, включая меня. Они осознали, что навязывание покупок шло от их наихудших врагов. Я не понимал, как этому субъекту удавалось вызывать столько симпатии. Он приправил соусом речь Учителя о войнах в душах. Перед его «настоящим анекдотом» я решился рискнуть.

— Женщина всегда найдет место, где потратить деньги. Как вам удается совершать такой подвиг? — заговорил я, пребывая в хорошем настроении, теряя свою сдержанность.

Как социолог, я знал, что женщины определяли совершение большей части покупок в семье.

Димас, мошенник, который в прошлом воровал сумки у женщин, тоже вставил свою шутку. Немного запинаясь, он произнес:

— Люди, сегодня уже нет необходимости де… де… делать ультразвук, чтобы определить пол ребенка. Знаете, каким образом?

— Нет! — ответили мы.

— Нужно только провести кредитной карточкой по животу женщины. Если внутри девочка, она невообразимо возбудится.

Неожиданно обстановка стала меняться в худшую сторону. Профессор Журема подняла свою трость, зацепила ею Димаса за шею и сказала ему:

— А ты какого пола?

Хулиган вытаращил глаза, раскрыл свой клюв и ответил:

— Я дур… дурею от вас, бабушка!

Пожилая профессор взяла в руки уличную кошку, которая проходила мимо в этот момент, и прижала ее к губам Димаса. Кошка облизала ему губы и громко мяукнула. Димас начал плеваться… Я понял, что женщины являются специалистами в демонстрации мужской глупости.

Бартоломеу, как всегда, не мог оставаться в стороне. Но после плевка Димаса мы увидели, как он опустил голову и застыл, спокойный, сосредоточенный и размышляющий. Впервые он не был шумным.

— Вы больны, Бартоломеу? У вас болит голова? — деликатно осведомилась озабоченная Моника.

Моника была бесхитростной. Девушка понимала, что, разговорив его, она тем самым даст ему возможность вызвать у нее самую большую головную боль. И это произошло. с дрожью в голосе он высказался:

— Прекраснейшая Моника, умнейшая Журемушка и женщины, которые меня слышат! Вы более великодушны, чем мужчины!

«Великодушны? — подумал я. — Этот уличный философ не знает значения данного слова». И Бартоломеу, словно прочитав мои мысли, поправился:

— Для тех, кто не понял, о чем речь, объясняю: слово «великодушный» означает щедрый, не скупящийся, не скряга, готовый поделиться, дарящий.

Я проглотил обиду и промолчал. Женщины аплодировали ему. Соблазненные помешанным, они были внимательны к каждому его слову. И он продолжил:

— Если бы не женщины, я и мой мозг не были бы здесь.

Мы рассмеялись, услышав эту глупость.

— А ваш отец, разве он не принял участия в вашем создании? Или, может быть, вас клонировали? — спросил проницательный мусульманин, который внимал ему.

Толпа засмеялась бесхитростности Бартоломеу, но эксперт парировал удар.

— Да, папаша потратил девять минут, а мамаша девять месяцев на это строительство. Не без основания евреи считают, что только тот, у кого мать еврейка, является истинным евреем. — И, подражая Учителю, важно произнес: — Я склоняюсь перед женщинами!

Ортодоксальный еврей зааплодировал ему с воодушевлением. И, в свою очередь, женщины тоже были покорены. Необычайно возбужденный, Краснобай продолжил свою историю восхваления женщин.

— Посещая свои нервные клетки и входя в труднодоступные уголки моего привилегированного мозга, я вспомнил одну историю, которая демонстрирует общепризнанность и превосходство женщин. Как-то раз я прогуливался по одному прекрасному пляжу в Майами, думая о загадках жизни. Внезапно появилась ослепительная бутылка, пришедшая с берегов Атлантики. Как всякий мыслитель, наделенный любознательностью, я открыл ее. Ага! Кто оттуда вылез? — спросил Краснобай у слушателей, которые до сих пор не знали, говорил ли он серьезно или рассказывал анекдот.

Поскольку наступила определенная пауза, Мэр отважился сказать:

— Клад.

— Нет, my friend! Из бутылки вышел джинн. Но это был другой джинн. Он был в стрессе, возбужден, раздражен, совсем как мой друг Мэр. Джинн настолько торопился, что с поспешностью сказал мне: «Из трех желаний я выполню только одно! Ну давай, а то мне нужно идти к терапевту». Мир джиннов, как и наш, тоже превратился в одну большую психиатрическую больницу. Встретить спокойного джинна — большая редкость. Джинн, который говорил со мной, был умным и сумасшедшим, как Юлий Цезарь. Пользуясь возможностью, я не попросил у него фабрику с водкой. Я сказал ему высокопарно: «Хочу познакомиться с Кубой!» — «Познакомиться с Кубой? Только это?!» спросил джинн, счастливый жизнью. Было видно, что ему не терпится побыстрее избавиться от меня. «Да, я хочу познакомиться с Кубой, но-о-о… я боюсь самолетов и кораблей. Поэтому я хочу, чтобы вы построили мост от Майами до Кубы!» — «Что? Такой большой мост? Вы хотите довести меня до инфаркта? — проворчал он. — Имейте терпение, я не очень разбираюсь в инженерии, а мосты требуют много работы». В нетерпении он попросил, чтобы я объявил второе желание, дабы угодить мне и тут же убежать. И он сказал: «Помните, у нас сейчас финансовый кризис, поэтому я выполняю только одну просьбу!»

Бартоломеу сделал паузу и продолжил самую сумасбродную из всех историй:

— Тогда я заговорил о желании, которое хотят воплотить в жизнь все политики, представители исполнительной власти и экономисты. Я сказал ему: «Я желаю знать, как функционирует мировая экономика, какова ее логика и как предупредить новые кризисы». Как только джинн услышал мое второе желание, к нему стала возвращаться тоска, у него появились желудочные колики. Он начал задыхаться. И, прижимая руки к животу, он раздраженно произнес: «Говорите, какое третье желание. И быстро».

Бартоломеу сделал еще одну паузу и приступил к продолжению своей невероятной истории. Никто и глазом не моргнул, слушая навязчивого говоруна, даже Учитель.

— И тогда, люди, я молниеносно объявил свое третье, из ряда вон выходящее желание. Желание, которое мыслители и философы всех времен и народов мечтали реализовать.

А мы, любопытные, стали подгонять его:

— Говорите же скорее!

— Вот и джинн в нетерпении требовал: «Говори же скорее! Говори скорее!». Я направил на него взгляд и сказал: «Джинн, мое желание простое. Я хочу познать женский ум!» В тот же миг я понял, что мое третье желание стало для джинна фатальным ударом. У него настолько усилились желудочные колики, что он испачкал себе штаны. Стеная и почти не дыша, он пробормотал: «Вы хотите мост до Кубы с одной или с двойной полосой, с садом и ресторанами по бокам?»

Я не сдержался, ибо давно уже так сильно не смеялся. Патриции, иудеи и мусульмане присели на скамейки, стоявшие на площади, чтобы не упасть от приступа смеха. Присутствующие женщины также смеялись без остановки. Будучи в добром расположении духа, они побежали за Бартоломеу.

Профессору Журеме удалось зацепить своей клюкой уличного философа за шею. Окруженная женщинами, она сказала:

— Женщины и в самом деле сложные создания. Настолько сложные, что мужчины, боясь нашего ума, затыкали нам рот на протяжении веков.

Все женщины понимали, что Бартоломеу был навязчивым, наглым, подлым, но в глубине души он любил и очень высоко ценил их.

Когда страсти поутихли, Учитель добавил:

— Заявляю, что общественная и экономическая система, которая действовала на протяжении веков, была мужской и перенасыщенной грубыми ошибками. Чрезмерные амбиции мужчин порождали войны, религиозные раздоры, дискриминацию, финансовые кризисы, хищническую конкуренцию в международной торговле. Я буду рад, если женщины займут главенствующие посты в самых разных странах. Но если они будут действовать в пределах мужских инстинктов, они совершат те же ошибки. Если же они будут действовать в рамках своей интуиции, женственности, щедрости, чувственности, то им удастся изменить основы мироздания.

Эти слова постоянным эхом звучат в моей памяти. Я вспомнил кое-какие работы по социологии, посвященные описанию поведения мужчин и женщин, и проанализировал некоторые данные. Мужчины всегда совершали больше преступлений, больше убийств, в них было больше Насилия, и они были более продажны, чем женщины. Их инстинкты были другими.

Внезапно налетел порыв ветра. Учитель повернул голову навстречу ветру и завершил общение этого дня. И, как и ветер, который дует так, что никто не знает, откуда он пришел и куда двигается, Учитель ушел, не оставив адреса. Ходить было его судьбой, думать было его обязанностью.

Разнообразные и интересные события произошли в течение недели. Я сделал множество записей на разрозненных листах бумаги. Наступит день, когда мне придется собрать их воедино. Поскольку я рассказываю об избранных событиях, подчеркивая, что мой критерий порочный и искаженный, я бы прокомментировал один выдающийся эпизод, который произошел в следующую субботу. Это событие проникло до самых глубин моей души. Нечто немыслимое, такое, о чем я, однако, думал в надежде, что оно произойдет.

Мы прогуливались перед зданием самой главной нотариальной конторы городских регистров. Это была огромная общественная площадь в окрестностях города. Отдельно стоящее заведение редко посещалось публикой. Нас собралось около сорока человек — самые верные ученики и случайные последователи. Количество было невелико, поскольку мы никогда раньше не посещали это заведение. В группу вошли пять студентов психологии и шесть студентов медицины, обучавшихся на последнем курсе и уже участвовавших в других встречах. Поэтому мы не считали их чужими, у них была определенная близость с нами.

Войдя в заведение, мы сразу же обратили внимание на двух братьев-близнецов, абсолютно одинаковых, которые прошли мимо нас. Они обсуждали наследство, которое должны были получить. Рядом с каждым из них шел адвокат; Они проводили часы за письменным столом, пытаясь прийти к соглашению о разделе имущества, но все было безрезультатно. Близнецы были необычайно дружны до смерти отца, подолгу жили в доме друг у друга и казались неразлучными. Однако после переписи имущества, когда они начали делить свое добро, эти люди превратились во врагов. Они хотели судиться друг с другом.

Учитель смотрел на них с явным сочувствием. Столкновение между братьями воодушевило его, и он сразу же спросил о самых важных благах человеческого существа:

— Кто из вас провел инвентаризацию наиболее значительных фактов, из которых, словно из лоскутков, сшито покрывало вашей жизни?

— Инвентаризацию? Как это? — спросила любопытная Моника.

— Проводить такую инвентаризацию и думать о прошлом? — поинтересовалась профессор Журема.

Учитель остроумно ответил:

— Проводить инвентаризацию нашей жизни — это гораздо большее, чем думать о прошлом. Даже психопат думает о своем прошлом, но многие неизменны, они не восстанавливают пути своей психики. Проводить инвентаризацию — значит описывать наиболее релевантные факты перед своим собственным «я». Это значит соединять собственные осколки и реорганизовывать их. Это значит быть инженером психики, который построил мосты между тем, что он пережил, подобно тому, как соединяют одно шоссе с другим, один проспект с другим.

И, окинув взглядом группу студентов, прокомментировал:

— Мы — общество, составленное из людей, разделенных на осколки. Какова связь между потерями и удовольствием, между отчаянием и спокойствием? Каков мост между страхом и умиротворенностью? Разве они непримиримы? Подавленное настроение совершенно отделено от торжества или может снабдить нас картой для встречи его?

Студенты с психологического факультета переглянулись. Они никогда не изучали мосты между страхом и умиротворенностью, между депрессией и торжеством. Они знали теории и диагностики психических расстройств, но никогда не обсуждали создание карты психики, способной соединить различный опыт, чтобы продвинуть ученичество и зрелость. Студенты-медики тоже были смущены.

— Многие мыслители умерли в тоске, они не построили мостов между властью анализа и силой веселья, между великолепным наблюдением и созерцанием существования, между обособлением и обобществлением, — сказал взволнованный Учитель.

Меня снова поразил этот человек. Ему удалось поместить в один миксер и в одно и то же время психологию, социологию, философию и образовательные науки. Великие люди были людьми надломленными. Ньютон был малообщительным. Эйнштейн был знаменитейшим, но на нем были следы депрессии, пятна избыточного субъективизма. Они были специалистами в определенных областях и нулями в других. Возможно, они никогда не думали о том, чтобы собрать элементы своего прошлого с проходными туннелями. И, словно прочитав мои мысли, Учитель завершил:

— Где находятся знаменитости, которые объединили свой инвентарь и установили связи между общественным событием и событием эмоциональным? А великие журналисты? Кто из них научился создавать мосты между критикой и расслабленностью? А великие политики истории? Кто из них построил улочки в каждом моменте существования? Кто из них способен соединить власть с простотой, усердие с сознанием собственной хрупкости? Кто не создаст мостов в душе, тот строит острова в черепной коробке. В одно время он может быть агнцем, а в другое— хищным волком. В одно время спокойным, а в другое — взрывным. В эти времена общей подавленности молодежь мира с исключительными обязанностями переживает эту драму, — заявил он категорически.

Я присел, чтобы отдышаться и поразмыслить над этими заявлениями. Я не знал, была ли его информация корректной, ибо впервые услышал объяснения, подходящие для противоречий человеческого поведения. Я всегда изучал великих людей истории и никогда не понимал, почему его реакции варьировали между крайностями. Кора головного мозга не была сосудом.

— Калигула был слабаком, но считал себя красивее Рима, — продолжил Учитель. — У него были периоды благородства и приступы ярости. Нерон был юношей, любившим искусство, но оказался одним из самых жестоких людей истории. Он не задумывался ни на минуту, когда надо было убрать оппозиционера. Сталин отправлял на казнь вероятных врагов ночью, а на следующее утро как ни в чем не бывало пил кофе с их женами. Гитлер поглаживал и кормил свою собаку, но заморил голодом и холодом миллионы еврейских детей и подростков.

Продавец Грез сделал паузу, чтобы дать нам время критически осмыслить его идеи. Но Мэр нарушил молчание.

— Люди мои, я человек мостов! — сказал он с гордостью, присущей политикам. — Если я приду к власти, я понастрою мостов для всего города. Я сделаю это быстрее, чем джинн из бутылки, который предстал перед Краснобаем. Я построю мосты между мэрией и трущобами. Я построю мосты между национальным Конгрессом и психиатрическими больницами города.

Подбадривая своего друга, Краснобай произнес:

— Очень хорошо, благородный Мэр. Прошу тебя построить мосты между банками и кладбищами.

— Для чего, Бартоломеу? — спросил любопытный Саломау.

— Потому что именно там находятся мои задолжавшие друзья, банкроты, безработные. — И он вытащил платок, чтобы утереть слезы.

Тут вышел на сцену Разрушитель.

— Однако вы не говорили, что они похоронены внутри собственных банков…

— Да, но пространство слишком маленькое, чтобы приютить стольких обанкротившихся.

На этот раз они похоронили идеи Учителя. Они смешали надломленные умы с обанкротившимися людьми, политиков с хосписом, Настоящий винегрет. Но Учитель был счастлив видеть своих учеников, размышляющих над этими вопросами. Полный энтузиазма, он продолжил:

— Когда человек умирает, начинается инвентаризация его добра. Но какое добро является наиболее подходящим? Драгоценности, машины, дома, акции, особняки? Нет! Это, прежде всего, тот набор событий, из которого они состоят как исторические существа. Человеческое существо без истории все равно что книга без букв. Мы должны провести инвентаризацию наиболее провальных и наиболее значимых событий из нашей жизни и раздать их тем, кого мы любим. В противном случае у нас есть шанс воспитать больные умы.

И, как будто бы он был вне себя, Учитель посмотрел на большие здания, а потом начал кричать как сумасшедший:

— Ни об одной боли не следует думать, не построив путей облегчения! Ни одна поломка не должна быть восстановлена без создания обучения! В противном случае страдание — это бессмыслие. Не будьте бесхитростными. Не запрещается, чтобы внутренняя боль способствовала обогащению человеческой личности. Не делай мы определенных связей, боль ухудшит человеческое существо, страх его искалечит, вина его задушит.

Последние слова Учителя мгновенно напомнили мне мою терапию. Мои терапевты стимулировали меня к тому, чтобы я перевернул внутренности моего прошлого, пережевал грязь моих конфликтов, но мне не удалось этого сделать. Я чувствовал себя бессильным.

Я ходил, запыхавшись, по улицам, мне не хватало воздуха, мои мышцы болели, моя память отказывала, мне не удавалось рассматривать общие факты, моя умственная энергия была истощена. Я чувствовал себя пожилым человеком, столетним старцем в теле хилого сорокалетнего человека.

Когда у меня был кризис, я не сумел построить мосты, чтобы спасти свои успехи. Мои кризисы становились вечными. Когда я тосковал, у меня не было каналов, чтобы пробудиться и заставить себя предвидеть, что моя жизнь не наркотик, что она красочна и что в ней, кроме всего прочего, есть веселье. Но окна моего мозга не сообщались. У меня в голове была библиотека, но я был пожилым, одиноким и отверженным интеллектуалом.

На собрании, когда Учитель выступал с речью об инвентаризации психики, помимо студентов психологии и медицины, присутствовал и Фернанду Латару, директор знаменитой тюрьмы с особо строгим режимом, прозванной «Остров Демонов». Его сопровождали двое полицейских и трое смотрителей из этого учреждения. Это был день, следующий за концом недели, и было очень трудно оставить работу, домашний комфорт, машины и стать путником, не имеющим ни места для жилья, ни пищи.

— Тот, кто не научится добывать золото не только из своей жизни, никогда не будет способен переделывать себя и превзойти себя.

Некоторые из моих учеников употребляли кокаин и марихуану, другие играли в карты, а третьи отличались страстью к расточительству. У некоторых наблюдались приступы зависти, и они становились параноиками, когда их выбрасывали, другие меняли фирмы, как белье. У некоторых был страх, что они не будут успешны в жизни, другие жили в отчуждении, как будто бы будущего не существовало. Ни я, ни они не научились добывать полезное из нашей истории и соединять необходимые фрагменты.

Продавец Грез попросил, чтобы слушатели погрузились в прошлое и задумались над пятью самыми печальными эпизодами из собственной жизни по нисходящей по уровню страдания, от большего к меньшему. Еще он попросил, чтобы мы проанализировали мосты, которые мы возвели или должны были возвести между этими и другими эпизодами нашей истории.

Целый час мы провели в молчании, чтобы каждый чувствовал себя максимально расслабленным в поисках печальных событий, которые произошли с ним. Некоторые сидели на скамейках, другие продолжали стоять. Это было великолепно.

После этого упражнения появилась бомба. Учитель велел нам сесть в круг и попросил, если кто-нибудь из нас чувствовал себя непринужденно, описать эти пять эпизодов и прокомментировать хотя бы один. Он хотел поговорить о мостах, которые мы сделали или должны были сделать за это время. И подчеркнул:

— Не говорите, если вы не чувствуете себя комфортно.

Я подумал, что никто не откроется. Мы все были изначально заторможены. Я посмотрел на Бартоломеу и Барнабе и взглядом подбодрил их в надежде, что они заговорят. Освежая мою память, они сказали то, что уже говорили. Они напомнили мне эпизод о щенке Террористе и собаке, которую звали Призрак. «Эти двое уже в нескольких километрах перед нами», — подумал я.

После двух долгих минут, как бы невероятно это ни выглядело, Эдсон открыл рот и удивил нас. Человек, который любил творить чудеса, чтобы выдвинуться, опустился на более низкий уровень человеческого состояния. Он провел инвентаризацию своих печалей и сделал заявление, которое он никогда никому не делал, кроме Бога. Он говорил о пяти наиболее тягостных эпизодах своей жизни по убывающей — от более к менее печальным. Я никогда не представлял себе, что кто-нибудь, облегчая свою душу, может быть таким прозрачным.

— Первое испытал сексуальное насилие в детстве; второе — потерял в юности мать; третье — был унижен на работе; четвертое — мой отец избил меня, когда мне было тринадцать лет; пятое — я потерял своего лучшего друга, умершего от рака в пятнадцать лет.

Эта шкала страданий показала, что сексуальное насилие было более печальным, чем потеря собственной матери. Боль от потери матери была неописуемой, но боль от сексуального насилия была почти непреодолимой, по крайней мере, для Эдсона. Последовательность также показывала, что для него публичное унижение было болезненнее, чем потеря лучшего друга, умершего от рака. Публичное унижение вызвало надлом в его личности. Возможно, поэтому он всегда хочет выдвинуться. Потом он стал говорить о наиболее значительном эпизоде, о мостах, которые он построил, и о тех, которые он должен был разработать. Он был необычайного ума.

— Я узнал, что насиловать ребенка — это преступление, которое разрушает весну нашей жизни. Я узнал, что среди лиц, вызывающих доверие и ставших послушными, могут прятаться психопаты, лишенные человеческого лица; они не думают о последствиях своего поведения, а только хотят насытить свои инстинкты.

Не вдаваясь в подробности, Эдсон заметил, что до насилия он был открытым, свободным и общительным, но после этих эпизодов, которых было больше одного, он утратил спонтанность, общительность, он замкнулся. Он превратился в излишне запуганного человека с поникшей головой. Он чувствовал себя дискриминированным, изгоем, ничтожным. Он рос с гневом на родителей за то, что они его не защитили. Он никогда не принимал ни их объятия, ни их ласку. Он вырос с ненавистью к своему обидчику. Он ежедневно мечтал задушить или сбросить его в пропасть. Через общение с Богом он нашел механизмы толерантности и тормоз для обуздания своих инстинктов. Он заметил:

— Но, к сожалению, я не построил моста диалога. Сначала я замолчал из-за шантажа психопата. Потом я молчал из-за стыда перед обществом. Ну а затем я молчал, потому что считал, что сумел превзойти свой конфликт, но отрицал то, что некоторые из его корней оставались активными в моей личности.

Эдсон еще коснулся мостов, которые он сооружает в настоящее время. Он сказал, что, будучи с Учителем, он начал замечать, что помимо сексуальной есть и другие формы насилия над личностью, как, например, шантаж или давление, используемые для того, чтобы заставить человека принять наши идеи и истины.

Некоторые интеллектуалы также совершают насилие такого типа, размышлял я. Они прибегают к насилию над умом тех, кто им противоречит и зависит от них. Я — интеллектуал-социалист и предположительно гуманист, но теперь я вижу, к моему ужасу, что в моем интеллекте есть зверь, алчущий пожирать незащищенные умы, которые мне противоречат.

Эдсон завершил свои знаменитые откровения, сказав:

— Я надеюсь все больше и больше понять различия между выставлением напоказ и внушением наших мыслей.

Жаль, что я никогда не просил, чтобы мои ученики произвели инвентаризацию своих жизней. Ясно, что им бы не потребовалось рассказывать Об этом при всех, но сегодня я думаю, что, если бы они хоть чуть-чуть научились быть старателями в своей психике, у них было бы меньше шансов быть рабами своих конфликтов.

История Эдсона сильно тронула меня. Я считал его шантажистом, эгоцентриком, верующим растратчиком. Мне стыдно за мою поверхностность. Я его не знал, хотя мы уже несколько месяцев спали в одном «приюте». Теперь я понимаю, что за страстным желанием находиться на всеобщем обозрении скрывалась его жизненная потребность быть воспринятым. Я лучше, чем он? Ненамного. Мой авторитаризм в лекционной аудитории был отражением моей болезненной потребности быть принятым обществом. За любым авторитарным человеком скрывается ребенок, желающий поразвлечься.

Мы похлопали в ладоши Эдсону за смелость, с которой он рассказал нам свою историю, и за мосты, которые он воздвиг.

Моника сошла со своего места и долго стояла, обнимая его.

— Вы супер! — воскликнула она. — Я верю в чудеса. В особенности в чудеса дружбы. Те, кто имеет друзей, обладают сокровищем.

Мэр и Краснобай, стоявшие сзади, запели и стали мило подшучивать над ним. И воспользовались этим, чтобы задеть меня.

— Эдсон — хороший товарищ! Эдсон — хороший товарищ. Такой же нудный, как Юлий Цеза-а-а-арь! Никто не может этого отрицать.

Саломау должен был говорить вторым о своей инвентаризации. Хотя у него были рецидивы, его тик и ипохондрия уменьшались по мере того, как он общался с этим странным человеком, который продавал грезы, и с этой непривычной группой эксцентриков. Но, говоря о себе, он обострил свое навязчивое поведение. Он начал открывать и закрывать рот по нескольку раз и класть руку на грудь, чтобы убедиться, что его сердце бьется. Саломау провел инвентаризацию своих пяти главных драм, которые он сознательно разместил в таком порядке:

— Первое — я был унижен в школе; второе — я потерял своих родителей в аварии; третье — я голодал в юности; четвертое — я пострадал от ожогов в детстве; пятое — я попал в автокатастрофу.

Меня впечатлила градация его драм. Я заметил, что он понимал очень мало в «материи» психосоциологии Саломау любил родителей. Они были щедрыми и общительными. Потеря родителей в четырнадцатилетнем возрасте смешалась с корнями его существа, потрясла его структуру, но, каким бы невероятным это ни казалось, она не была самой большой травмой, которую он перенёс. Для Саломау быть униженным перед всеми в школе стало самым худшим из того, что он перенес. Любой наблюдатель ошибся бы, если бы проанализировал историю его жизни. Это указывает на то, что есть эпизоды, которые проходят незамеченными для психиатров и психологов и которые более соответствуют человеческому существу, чем наша пустая наука может себе представить.

Чтобы не оставлять сомнений, Саломау описал пик своей драмы:

— Мои навязчивые идеи всегда были предметом внимания моих товарищей по школе. И время от времени они мигрировали, я менял мании. Я побеждал одну, и появлялась другая. — И он перечислил некоторые навязчивые идеи, которые у него уже были или которые еще оставались: — Прежде чем зайти в аудиторию, я совершал пять прыжков, чтобы не допустить чьей-нибудь смерти. Я бил руками по голове, без остановки прощупывал шею, чтобы увидеть, не было ли у меня рака. Я постоянно кашлял, повторял последние пять слов, которые кто-нибудь говорил по телефону, пересчитывал окна в зданиях, мимо которых проходил, делал дыры, чтобы вставить туда палец.

Мы пришли в смущение от страданий этого юноши. После паузы, д ля того чтобы перевести дыхание, он продолжил:

— Однажды, когда мне было тринадцать лет, одноклассники устроили для меня праздник-сюрприз по случаю моего дня рождения. Я был счастливее всех. Они принесли пирог, и мальчики и девочки начали петь поздравительные песни. Внезапно я прочитал предложение, написанное на пироге: «Саломау — больной на голову». Я не смог петь. Я убежал весь в слезах. Я почувствовал боль изгоя. До сегодняшнего дня празднования дней рождения вызывают у меня дрожь.

И еще он рассказал, что время от времени на школьном дворе ученики из самых разных классов, видя, как он без остановки двигал руками и постоянно похлопывал себя по груди, окружали его и начинали кричать: «Суматик!» И шлепали его по голове. Он сказал, что однажды, расплакавшись, пошел к директору школы, но тот, наблюдая его тик, сам начал слегка посмеиваться. Он не поговорил с учениками и не построил мостов между теми, кто вел себя по-разному.

— Посещение школы превратилось в мучение. Это было как поход к Колизею перед толпой, жаждущей чужой боли. Я хотел умереть, утонуть, исчезнуть из этого мира. Когда мои родители умерли, я целый год голодал, но ничто не было таким жестоким, как голод понимания. Я не хотел, чтобы они меня любили, но хотел, чтобы со мной обращались как с человеком, а не как с животным из цирка.

После перерыва перед этой сухой главой его истории, он продолжил:

— Прошли годы, и я построил мосты. Один психиатр помог мне. Я понял, что не должен был стать жертвой в мире, если я хотел построить свою жизнь. Я понял, что, несмотря на то что у меня навязчивые идеи, я не являюсь отбросом общества, что я человеческое существо. Но я не узнал некоторых фундаментальных мостов. Тем не менее я должен был узнать, как нас учил Учитель, не требовать того, что другие не могли нам дать, потому что самые близкие являются теми, кто больше остальных вызывает в нас разочарования. Как требовать хорошего отношения от моих одноклассников, если они пребывали в состоянии войны с самими собою?

Саломау облегченно вздохнул. Он утратил страх быть тем, кем он был. Он спал под виадуками, но научился чувствовать себя человеческим существом, звездой в театре общества. Проведя свою инвентаризацию, он почувствовал, как некоторые закоулки его мозга наполнились свежим воздухом. Я поднялся и обнял его как собственного сына. И сказал ему:

— Вы — один из безымянных героев, которых Голливуд не знал. Более блистательный социальный актер, чем самые известные актеры. Поздравляю!

Бартоломеу поднялся со своего места и также пошел обнять Саломау.

— Парень, вы прекрасны! Я в чрезмерном восторге от вас.

Мэр, будучи более болтливым, заявил:

— Иду осыпать вас поцелуями. — И направился к Саломау.

Но тот убежал, как черт от ладана.

Поаплодировав ему, профессор Журема тоже провела свою причиняющую боль инвентаризацию. Я никогда не мог представить себе, что за этой знаменитой женщиной, которой восхищались главные учителя и профессора системы образования всей страны, стояла такая душераздирающая история. В каком-нибудь предположении я мог допустить, что за ее книгами и статьями стоит совсем израненный ребенок. Мне нужно пересмотреть свой процесс интерпретации, мне нужно построить мосты в моем мозгу, чтобы читать между строчками.

— Умственная болезнь моего отца стала самой грустной главой моей жизни. Потом была кончина моего любимого брата-близнеца, когда мне исполнилось десять лет. Моей третьей драмой стал рак груди. Позже я потеряла мужа. А пятой драмой были столкновения, которые я вела против системы образования.

Потеря брата, рак груди, смерть любимого мужа смешались с ней самой, но ничто не потрясло этого солидного ученого так, как умственная болезнь ее отца в то время, когда лечение было неэффективным, а предубеждение большим. У нее было предостаточно причин, чтобы иметь расчлененную историю.

— Мой отец, — сказала она, глубоко вздохнув и сделав паузу, — был моим героем, моим другом, моей опорой, моим убежищем. Это был человек, который больше всего в этой жизни любил меня и которого я любила больше всего на свете. Он был хозяином большого магазина продовольственных товаров. Блестящим и гуманным коммерсантом, Он был самым старшим сыном. Он помогал своим шести братьям. Он был настолько гуманным, что давал все, что у него было, тем, кто нуждался, даже если не получал это назад. Моя мать терпеть не могла такое поведение. Мой отец не выносил, когда кто-нибудь из тех, кто ему помогал, голодал. Тогда он брал большую корзину для нуждающейся семьи и мы вместе отправлялись к этим людям. Давать было для него не обузой, а праздником. Инвестировать в человеческое существо было для него удовольствием.

И, пристально глядя на Продавца Грез, она сказала:

— Когда я начала ходить с Учителем, я каждый день стала видеть в нем своего отца. И он был такого же возраста, когда его мир разрушился.

Ее глаза наполнились слезами. Она немного всплакнула, прежде чем заговорить о самом печальном периоде ее жизни. У всех нас есть глава нашей жизни, о которой трудно говорить, и слова рудиментарны, чтобы рассказать ее. История Журемы была непостижима. Она рассказала, что наступило время кризиса. Ее отец был поручителем по векселю за своего самого младшего брата. Поскольку тот не уплатил долг, он должен был принять его на себя. Страна переживала кризис. У него не было запасов. Менее чем за год он потерял все то, что добывал десятилетиями. И это был первый абзац этой главы.

— Многие теряют и начинают все снова. Мой отец начал бы, но во время кризиса моя мать слегла, как и мой самый младший дядя, именно тот брат, который довел отца до разорения. Возможно, из-за меня или потому что он сильно любил мать, не знаю, отец ее не покинул. Потом некоторые из людей, кому он был должен, обвинили его в нарочном доведении себя до банкротства. При этом они воспользовались попустительством дяди. Его несправедливо осудили и унизили перед обществом. Он был арестован на месяц.

Она рассказала, что ее отец, стыдясь, уединился у себя дома. И самое худшее то, что у него начались приступы паники. Он так кричал, как будто умирал. Его отвезли к врачам, но они ничего не обнаружили. Его припадки стали происходить все более часто. Он утратил дух сопротивляться им. Поскольку ее отец был потомком итальянцев, он искренне радовался, усаживая маленькую Журему на шею и рассказывая ей истории о Римской империи.

Сдавленным голосом, охваченная самыми глубокими чувствами, она говорила о том, что никто из родственников их больше не проведывал. Его братья не протягивали ее отцу руки. Они боялись «заразиться» его умственной болезнью.

— Мой герой деградировал. В конце концов случилось нечто ужасное. Моя мать силой поместила его в дом для душевнобольных. Мне было десять лет. У меня отобрали мою опору, мое право шутить, украли мою бесхитростность.

Не выдержав, Журема расплакалась. Моника дала ей платок. После несдерживаемых рыданий Журема заговорила об эпицентре ее боли, о фактах, которые ее больше всего угнетали.

— В тот момент, когда его собирались упрятать в лечебницу, я слышала, как мой отец звал меня: «Журемушка! Журемушка! Не давай меня заточить! Я не сумасшедший, дочка. Я люблю тебя, помоги мне!» Я побежала, чтобы обнять его, но моя мать и мои дяди не пустили меня. «Это для его же блага, дочка», — сказала мать, уставшая от человека, которого она не любила и за которым не хотела ухаживать. Я — пожилая женщина, но даже сейчас мне снится мой отец, как он зовет меня, просит о помощи.

Этот эпизод произошел более семидесяти лет тому назад, но конфликт, который беспокоил ее, который до сих пор делал голос Журемы приятным, жил в театре ее психики. Все последователи Продавца Грез были впечатлены тем, что открыли для себя еще раз то, как мало мы знаем друг друга. Мы поняли наконец, что, не проведя инвентаризации наших жизней и не поделившись хоть немножко нашим душевным богатством с теми, кого мы любим, наши социальные контакты останутся виртуальными, фальшивыми, чистой театральной пьесой. Мы были группой чужаков под одной крышей.

Журема умоляла мать проведать отца. Но та говорила, что он должен оставаться изолированным. Это было против главного принципа психиатрии. Маленькая Журема почти каждый день посылала открытки своему отцу, но они никогда не попадали к адресату. Ее мать их не отправляла.

После стольких просьб через два года семь месяцев и шесть дней мать в конце концов уступила и повела ее проведать изолированного от общества отца. До этого она не брала дочь. Девочка была поражена, увидев отца. Это был совсем другой человек по сравнению с тем, каким он вышел из дома, — как физически, так и умственно. Его уничтожили. Он был обезображен медикаментами, дурным обхождением и бесконечными сеансами электрошока. Плача, она побежала к нему и сказала: «Папа, папа, это я, твоя доченька, я — Журема». Но он не узнал ее.

В этот момент она пристально посмотрела на всех нас и закончила свою инвентаризацию словами:

— Я выкрикивала имя отца. Я хотела, чтобы он пробудился от своего сна. Видя мое отчаяние, бесстрастный психиатр, сухой и бездушный, сказал моей матери, — в моем присутствии! — что болезнь моего отца имеет генетическое происхождение и что у его дочери есть большие шансы стать такой же, как и он. Врач порекомендовал ей срочно найти специалиста. Таким образом, я выросла с врагом в моем окружении. Я выросла, думая, что рано или поздно я разделю судьбу своего отца.

Через год ее отец умер и сразу же был похоронен. Она не провела ночь у его тела. Потом Журема рассказала, что много лет спустя, уже став профессором университета, она приняла решение изучать психопатологию и узнала, что у ее отца была совершенно излечимая болезнь, синдром паники. Но психиатрия на своем зачаточном этапе поступала бесчеловечно.

Вздохнув, она заговорила о своих мостах:

— Я узнала, что в течение всей нашей жизни мы должны строить мосты прощения, в особенности для того, чтобы прощали нас, в противном случае нам не удастся выжить. Я узнала, что никакая умственная болезнь не уменьшает достоинство человеческого существа, Я узнала, что уединять или изолировать кого-либо — это значит убивать его эмоционально, убивать, не прерывая биения его сердца, не проливая его крови.

Учитель поднялся, прервал рассказ Журемы и торжественно зааплодировал ей. И со слезами на глазах тихо произнес, обращаясь к профессору:

— Вы лучше, чем я. Вы продаете больше грез, чем я.

Мы все были тронуты. А поэтесса педагогики продолжила:

— Мне нужно видеть жизнь как шоу из шоу и понимать, что слезы и смех являются привилегией живых. — И, пристально глядя на группу близких друзей, она договорила: — За месяцы и годы, которые мне еще осталось прожить, я хочу научиться принимать вещи складом ума. Быть более свободной и гибкой, жить, получая больше удовольствий, более сумасбродно, восхищаясь существованием. И для этого мне нужна помощь этой банды сумасшедших. — Журема указала на нас, включая и меня.

Мы все, а также студенты-медики и психологи побежали обнять ее. Некоторые из них сопоставляли случаи из своей жизни с эпизодами из инвентаризаций, которые они услышали. Некоторые чувствовали такую облегченность, как будто побывали на небесах.

Наглый Мэр сказал профессору Журеме:

— Мамаша, я иду осыпать вас поцелуями. Вы прекрасны.

И он поцеловал ее несколько раз в голову и щеки. Она пыталась увернуться от него, прося помощи у банды.

Когда эмоций улеглись, Краснобай заявил:

— Мамаша, если вы станете умственно больной, знайте, что здесь есть два полностью здоровых человека, которые изобрели революционную терапию криком. Нет такого демона в голове, который бы не превратился в укрощенное животное с помощью нашего способа.

— Я буду кричать, — заверила она его и добавила: — Но при этом постараюсь оставаться вдали от вас, сеньор психолог.

Поднялся шум. Мы танцевали, пели, кричали, обращаясь друг к другу. Мы все прошли через землетрясения и бури и нашли укрытие, мы все нуждались в том, чтобы соединить свои осколки.

Инвентаризация профессора Журемы была бальзамом, который оросил наши жизни. Я не мог сдерживать себя от радости. Мы выяснили для себя, что есть возможность трансформировать иссушенную почву нашей психики в таком искреннем саду, как тот, в котором мы пребывали.

Годами я изучал в книгах по социологии человеческие драмы, но в моем мозгу никогда не возникало мысли, что небеса и ад, боль и облегчение были такими близкими к нам. Я никогда не представлял себе, что было так трудно и в то же время так просто поделиться некоторыми нашими секретами. Я никогда не думал, что так сложно и в тоже время вполне возможно построить мосты, которые соединят островки коры нашего мозга.

После торжественного праздника мы наслаждались разгаром весеннего периода. Никто из нас не был в Диснейленде, но мы никогда так не веселились. Никто не был в кинотеатре, но мы никогда так не переполнялись эмоциями. Никто не был на сеансе психотерапии, но никогда социотерапия так не воодушевляла нас. Никто не был в школе, но мы никогда еще столько не узнавали.

Мы сидели вокруг Учителя в ожидании его последних слов. Таинственный человек, за которым мы следовал и, несколько раз глубоко вздохнул с чувством явного удовлетворения. Он продал грезы свободной истории, которая соединяет свои фрагменты, стягивает свои раны, ломает свои засовы и проветривает свои подвалы. Это были грезы Будды, Конфуция, Сократа, Платона и других великих мыслителей. Это были грезы Учителя Учителей, человека, родившегося в Назарете.

Хотя мы и были группой маргиналов, эти грезы бороздили нашу суровость, аскетизм, строгость. После радостной паузы Учитель закончил свое учение такими словами:

— Снятие всего макияжа освежает, как и освобождение от того обличья, в котором мы всегда были в своей жизни, обличья человеческих существ, смешных и светлых, бессвязных и мудрых, непостоянных и надежных, наконец, парадоксальных. Тот, кто не придумывает своей жизни, не переписывает своих текстов. Запомните, нет такого человеческого существа, у которого бы не было призраков или которое не создавало бы своих призраков.

Он сделал еще одну паузу и договорил:

— Плакать хочется от сознания того, что от начальной школы до университета мы порождаем незащищенных детей, которые не могут стать добытчиками в своем мозгу. Они как дома, построенные под тонким слоем информации. Случись бури — у них нет ни зонта, чтобы защитить себя, ни эмоционального фильтра, чтобы выжить.

В отличие от многих учителей прошлого и настоящего, мой Учитель не продавал мотивационных слов и оптимистических посланий. Он не говорил о победоносной и насыщенной успехами жизни. Для него существование являлось контрактом риска, и в параграфах этого контракта было написано, что стресс и облегчение, слезы и смех, сумасшествие и здоровье составляют часть жизни каждого человеческого существа. В этом водовороте они и должны были давать свои уроки.

Это был прозрачный человек, человек более кристальной честности, чем занимающиеся умственным здоровьем профессионалы, которых я знал. Он продавал грезы свободного ума, но эта свобода должна была быть завоевана среди наших призраков в интеллектуальном поту. И, как будто бы рассматривая свою собственную жизнь, погружаясь в свою собственную инвентаризацию, Учитель добавил:

— Даже если какой-нибудь человек живет в достатке и никогда не пугается финансовых призраков, он может мучиться от социальных призраков: предательств, обманов, несправедливостей, наветов, утрат. Даже если у него нет социальных призраков, его могут беспокоить умственные призраки: вина, грусть, комплекс неполноценности, робость, навязчивые идеи, язвительные образы. И даже если у него нет умственных призраков, он может быть обеспокоен призраками экзистенциальными: смертью, трансцендентностью, отсутствием чувства жизни. И даже если у него нет экзистенциальных призраков, он может быть встревожен хрупкостью тела, усталостью, головными болями, мышечными болями, бессонными ночами, кошмарами.

И, внимательно наблюдая за своими слушателями, Учитель утвердительно произнес:

— Великий вызов человечества не в том, чтобы устранить призраки, которые мы привносим, а в том, чтобы приручить те, которые мы создаем. Я говорю это, потому что мы способны на удивительную созидательность.

Да, мы действительно видим проблемы там, где их не существует. Его мудрость не подлежит сомнению, она пронзительная и захватывающая. Его идеи наносят удары, но в то же время послушны, они сверкают в наших ста миллиардах нейронах, возбуждая потайные места нашего мозга. Тщательно разбирая собственную мускулатуру, он закончил словами:

— Я знаю, что мой проект продавать грезы порождает восхищение и скандал. Я знаю, что одни считают меня сумасшедшим, другие — обманщиком, а третьи — еретиком, лгуном и обольстителем. Но, когда я смотрю на инвентаризацию моих призраков, когда проверяю драмы, которые я уже пережил, чудовища настоящего становятся меньше, а будущего прекращают сбрасывать меня в пропасть. Moсты между моим прошлым, моим настоящим и ожиданиями моего будущего приносят мне облегчение.

Студенты психологии, имея привилегию познакомиться с некоторыми идеями Учителя, могли упорядочить свою жизнь. Они поняли, что, если не признают своих призраков и свою путаницу, у них будет ограниченная способность общаться с другими. Я заметил, что юный Саломау был в восторге от того, что он услышал, и в то же время испытывал некую напряженность.

— У меня есть призраки, которые меня пугают, Юлий Цезарь.

— У меня тоже, мой юный друг, но мы не должны подчиняться им.

Наступило время ужинать. Мы чувствовали себя настолько счастливыми, что все, что бы мы ни съели, было бы для нас деликатесом. Все шло превосходно, когда снова появились двое бродяг, чтобы взбаламутить праздник. Барнабе сказал:

— Уважаемые избиратели, я обещаю вам, что, если я стану мэром этого города, я помещу призраков людей в тюрьму. Не останется ни одного несчастного, который бы пугал вас.

Споря со своим другом, Бартоломеу открыл рот и заявил:

— Мэр — демагог. Вот он я! Я — профессиональный охотник за призраками. У меня высший балл.

У Мэра, который понял, что Краснобай принижает его авторитет и находится при этом на вершине самовосхваления, не осталось сомнений. Он вытащил плюшевого мышонка из сумки, которого нашел в мусоре и которого тщательно хранил на всякий случай, привязал к нему веревку и кинул игрушку в лицо Бартоломеу. Произошло нечто невероятное. Маленький зверек вызвал у Бартоломеу настоящую панику. Мы не могли поверить, что у непобедимого и неудержимого Краснобая был призрак, о котором мы не догадывались: боязнь мышей.

Бартоломеу издал пронзительный крик и прыгнул на шею Разрушителю. Философский климат этой великой инвентаризации снова сменился обычной обстановкой: мы словно спустились с небес в центр сумасшедшего дома.

Но, с другой стороны, мне понравилось наблюдать, как Краснобай, возмутитель общественного спокойствия, сжался перед мышонком. Мы никогда так не смеялись. Казалось, нас вот-вот вывернет наизнанку,

Мэр продолжил свою шутку. Провокатор, он захотел усадить маленького игрушечного мышонка на руки Краснобаю. Но тот был настолько напуган, что не мог здраво мыслить. Учитель, пользуясь удобным случаем, назидательно произнес:

— Призраки появляются, когда мы не отличаем фантазию от реальности.

Мы, глядя на дрожащего от страха Бартоломеу, не испытывали особого желания смеяться над ним. В конце концов, это была одна из его драм. Но, поскольку он насмехался над всеми и в самое неподходящее время, мы не могли не расхохотаться. Впервые я помог превратить драму в комедию.

— О великий оратор, победитель динозавров, вы пришли в панику от мышонка, сказал я ему с издевкой.

Не меняя позы заскорузлого философа, он вынужден был слезть с рук Разрушителя, смахнуть пыль со штанов и рубашки и возразить мне:

— Юлий Цезарь, знаменитый император этого общественного приюта. Знайте, что у всякого великого человека есть свои секреты.

Пока мы все изгалялись над призраками Бартоломеу, на сцене появился Фернанду Латару, директор тюрьмы с особо строгим режимом. Он был поражен всем тем, что увидел и услышал. Прежде чем принять участие в проведении инвентаризации жизни, он осознал, что его учреждение — это общественная клоака, конец света, скопище жестоких уголовников, неисправимых социопатов.

Это учреждение было повсюду известно своими беспорядками и бунтами, насилием и потоком наркотиков. Оно находилось на острове Солнца, в пятидесяти километрах от побережья и было названо «Островом Демонов», поскольку представляло собой приют для самых опасных людей страны. С тех пор как Латару начал руководить им, прошло два года. За это время было организовано пять бунтов, погибло трое полицейских, один надзиратель и пятеро арестованных.

Для большинства из этих преступников жизнь не представляла никакой ценности. Они совершали невообразимые зверства. Некоторые убивали своих жен, другие — своих отцов, а третьи — даже своих детей. Среди них!были разбойники, грабители банков и торговцы наркотиками. Там были также террористы и те, кто принадлежал к мафии; они считали, что чужая жизнь стоит не больше пули.

Работать на Острове Демонов означало встречаться с другим типом призраков. Музыканты их не посещали. Священников к ним не посылали. Филантропы делали вид, что учреждения не существует. Никто не хотел рисковать. Текучесть кадров — полицейских, общественных помощников, психологов и надзирателей — была невообразимой. Некоторые становились больными уже с первого месяца работы. Каждый год половина сотрудников получала медицинскую справку с невыдуманными причинами.

Я знал довольно хорошо Остров Демонов и его славу. В прошлом я просил, чтобы мои ученики выполнили социологическую работу о перспективах жизни этих уголовников. У студентов ничего не получилось. Им угрожали, а затем выгнали с острова. Некоторые из заключенных командовали бандами изнутри тюрьмы. Мои ученики боялись, что им будут угрожать снаружи. Кокаин, героин, конопля, галлюциногенные препараты неоднократно проходили сквозь строгую систему изоляции этого учреждения.

Директор и служащие были в отчаянии оттого, как себя в последнее время вели заключенные. Они подозревали, что те планировали бежать. Сам директор, трое полицейских и пять надзирателей были приговорены уголовниками к смерти. Они были вынуждены ходить с охраной даже за пределами тюрьмы. Будучи обеспокоенным, директор сказал:

— Нынешнее насилие достигает невообразимых масштабов. Не только те, кто лишен социальных привилегий или имеет серьезные проблемы в семье, совершают преступные деяния, но и молодые люди из среднего класса совершают зверства по отношению к невинным людям. Во многих школах насилие превратилось в рутину. — И в момент напряженности и подавленности Фернанду Латару подтвердил: — Я не понимаю… ведь следовало бы ожидать, что насилие искоренится в этом столетии. — И, вспоминая слова Учителя, услышанные при других обстоятельствах, он добавил: — Мы совершили гигантский прыжок в области технологии, но мы находимся в зачаточном состоянии в плане альтруизма и толерантности.

После своего короткого рассказа удрученный директор обратился с просьбой к Учителю, которая меня поразила:

— Учитель, на меня произвела впечатление техника проведения инвентаризации пяти драм из нашей жизни. Может быть, вы и ваши ученики смогли бы научить заключенных моего учреждения или хотя бы некоторых из них этой социотерапевтической технике? Кто знает, возможно, у них появится шанс зажечь искру социальной чувствительности и сопричастности?

Задохнувшись, я подумал: «Как это возможно? Кому удастся заставить этих психопатов проникнуть в самих себя? Это очень рискованный социологический опыт, очень опасный. Как заставить их увидеть необходимость в том, чтобы поделиться своими историями с другими, если они убивают друг друга без предупреждения?» Один надзиратель с Острова Демонов был более резким:

— Общество обращается с нашими заключенными как с мусором, а мы, работающие там, боимся их. Несмотря на преступления, они — человеческие существа. Неужели вы не смогли бы внести свой вклад?

Ясно, что Учитель не собирался соглашаться. Хотя бы потому, что он недавно подвергся риску умереть. Разумеется, он не подвергнет больше этому страшному риску ни себя, ни тем более свою хрупкую группу. Но прежде чем он дал отрицательный ответ, Краснобай поставил всех «на угли». Ответив за Учителя и за всех нас, он сказал:

— Мы принимаем предложение обучить этих пацанов!

— Парочка хороших шлепков — и все придет в норму, — пошутил Мэр.

Наивные, они не знали, о чем говорят. Но прежде чем я успел возразить им, директор и его служащие зааплодировали:

— Браво! Большое спасибо!

Несчастные подумали, что это учреждение было общественной школой с недисциплинированными учениками. Они не знали, с кем собираются иметь дело и что такое Остров Демонов. Их поджарят, как сардин, в первые же секунды, как только они откроют рот, чтобы рассказать анекдот.

Придя в экстаз, один полицейский, тоже наивный, громко заговорил:

— Наконец-то знаменитые мыслители сделают свой вклад в Остров Демонов.

«Мыслители? — подумал я. — Только если без глупостей…»

Думая, что полицейский шутит, упоминая название острова, Бартоломеу поправил его:

— Не говорите так о малютках. Это — остров ангелов.

— Воспитайте детей так, чтобы тюрьмы превратились в музеи, — сказал Мэр.

Учитель на этот раз оставался особенно задумчивым, он почти не дышал. Он знал место, куда его приглашали прогуляться.

— Вы только что согласились на задание, чтобы работать в тюрьме строгого режима, — произнес Учитель, обращаясь к двум наглецам.

Краснобай тут же замкнулся в себе и с комком в горле уточнил:

— Тюрьма особо строгого режима, Учитель?

После того как он немного поразмыслил, Краснобай заговорил, сохраняя при этом спокойствие:

— Да! И, если вы на самом деле этого хотели, то перед вами возможность продавать грезы в той среде, где почти нельзя грезить.

Фернанду Латару поддержал его и добавил:

— Я предлагаю вам всю службу безопасности, которой мы располагаем.

Поправляя себя, Бартоломеу попытался найти предлог, чтобы не соглашаться на эту миссию, однако решил использовать Барнабе.

— Мэр, — сказал он товарищу, — я чувствую, что вы удручены, угрюмы, у вас головокружение и вас качает.

— Нет, со мной все прекрасно. Я всякой бочке затычка. — И, замыкаясь в себе, продолжил: — Мне нехорошо, у меня мужская менопауза.

Тем не менее Учителю пришелся по душе этот проект. Он сказал этой парочке бродяг и всем нам:

— Почему бы вам не театрализовать боязнь мышей Бартоломеу для этих заключенных и на этом примере объяснить им возникновение эмоциональных призраков? В конце концов, все мы боимся каких-нибудь мышей в закоулках нашей психики. Кто знает, может быть, Юлий Цезарь станет режиссером-постановщиком этой пьесы!

Внезапно безответственный Мэр распалил свои биполярные эмоции, переходя от упадка духа к вершинам эйфории, и сделал из себя самого главного героя среди нас.

— Замечательная идея! Кто знает, а вдруг нам удастся пробить брешь в душах уголовников на примере тяжелой жизни этого сложного человеческого существа… — И он показал на Краснобая.

Краснобаю это не понравилось, и он не стал терять время. Подражая Мэру, он напыщенно произнес:

— Послушайте, этот человек, простолюдин Мэр, является отверженным. У него есть все, чтобы заблуждаться. И в конце концов он таки заблудился. Бартоломеу расхохотался.

— Красноба-а-а-ай! — закричал Мэр.

И тот поправился:

— Но, поскольку мой друг учится укрощать свои странные призраки, у меня есть реальная надежда, что он немного изменится. — Краснобай снова расхохотался.

Двое негодяев насмехались надо всем и всеми, причем в самое неподходящее время. Но они были такими остроумными, что мы практически не могли не смеяться над ними. Некоторые улыбались, не имея ни малейшего представления о том, что нас ожидает. Смущенный, я посмотрел на профессора Журему и, склонившись, сказал ей тихонько:

— Вы знаете, что такое Остров Демонов?

— Да. Нас зажарят заживо. И, если кто-нибудь выйдет оттуда живым, он, разумеется, будет приговорен к смерти!

Моника, услышав этот разговор краем уха, задрожала. Профессор знала это знаменитое учреждение. Она уже направляла некоторых из своих учеников, закончивших курс, применять в определенных группах заключенных педагогические техники, основанные на теориях Морена, Пьяже, Фрейда, Выготского, но ничего не получилось. Ее ученики выходили оттуда почти без одежды.

Спасать самоубийц с вершины моста или монумента было легким заданием по сравнению с перевоспитанием преступников, которые прожигали свою жизнь. В свои двадцать, тридцать или сорок лет каждый из них пережил больше драм, чем десять пожилых людей в свои восемьдесят.

Перед этой рискованной миссией я отступил.

— Учитель, простите меня, но я вне игры! Риск громаднейший. Ходить вместе с Бартоломеу и Барнабе — это куда ни шло, но работать вместе с ними, перевоспитывая преступников с Острова Демонов, просто немыслимо.

Бартоломеу попытался спровоцировать меня.

— Смотрите сюда, люди! Великий воспитатель уписался! — Его слова укололи меня в самое сердце.

К моему изумлению, в этот момент на сцену вышел один студент-медик, Жоау Витор, употребляющий наркотики. За последние недели он несколько раз плакал у меня на плече.

— А почему бы нет? — сказал он. — Я тоже готов рискнуть, чтобы помочь им. Я тоже был арестован.

Жоау Витора должны были вот-вот выгнать с факультета. Проходив с Учителем последние два месяца, он начал реорганизовывать свою жизнь. Он пользовался кокаиновыми инъекциями. Его вены затвердели, стали волокнистыми от ежедневных уколов. В отчаянии он искал вены в других местах и начал колоть где придется. В этом Жоау Виторе я видел своего сына Жоау Маркоса. Похожие имена, такая же разбитая жизнь.

В начале общения с Жоау Витором я заставал его в конвульсивных приступах от передозировки. Я страшно паниковал, думая, что он умрет у меня на руках. Я вкладывал в этого юношу всю свою душу. У нас были встречи под виадуками, где он спал. Порой мы беседовали с ним с восьми вечера до четырех утра.

Я был счастлив за него и начал мечтать, что он тоже станет учеником Учителя. Я знаю, что он бы не стер своего прошлого, связанного с наркотической зависимостью, но мог бы восстановить его. Я стал мечтать, что свобода словарных страниц могла бы быть запечатлена на страницах его жизни. Но задание было крайне рискованным. Аресты, которым Жоау Витор подвергался за маленькое количество наркотиков, и полицейские участки, где его допрашивали, никак нельзя было сравнить с учреждением, которым руководил Фернанду Латару.

Кроме Жоау Витора, были и другие наркозависимые, которые следовали за Учителем. Они понемногу узнавали, что можно было впрыснуть приключения в вены, не используя никакого вида наркотиков, достаточно было ходить с Бартоломеу и Барнабе. Но приключение на Острове Демонов было западней.

Мне не хотелось оставлять в заблуждении Жоау Витора, но я колебался даже при наличии гарантий безопасности, даваемых директором. Нужно было продемонстрировать, что мне небезразлична человеческая боль. Нужно было вырваться из статуса интеллектуала и показать мою человечность, но я продолжал сомневаться.

Чувствуя, что я загнан в угол, я задумчиво покачал головой. Моника, Саломау, Димас и Эдсон, которые склонялись к осуществлению этой задумки, подбадривали меня. Бартоломеу, сообразив, что я все еще колеблюсь, снова спровоцировал меня, воскликнув:

— Если бы великий Юлий Цезарь был директором этого театра, он бы организовал незабываемое действо!

— Да! Если бы мной руководил император сценических искусств, я бы разжег огонь в этом учреждении изнеженных людей! — сказал Мэр.

По-прежнему неуверенный, я все-таки решил принять вызов. И, как только это произошло, немедленно появился свет. Зажегся мой животный инстинкт. «Эго будет моей великой возможностью отомстить этим жалким пустомелям. Они унижали меня, превращали меня в ноль, насмехались надо мной, и вот теперь они за все заплатят», — подумал я.

— Хорошо, я согласен! — подтвердил я под аплодисменты толпы и добавил, лукаво улыбнувшись: — Я совершу это путешествие и подготовлю героев к невероятным ролям.

Все остались счастливы. Двое друзей похлопывали меня по плечам. Они попались в мою ловушку. Но в глубине души я боялся попасть в свою собственную ловушку.

Чтобы написать сценарий театральной пьесы, которую мы будем ставить на Острове Демонов, я внимательно выслушал рассказ о некоторых эпизодах из жизни Бартоломеу. Мне хотелось понять процесс формирования «мышиной» травмы и причину этой травмы, которая начала затмевать его подобно призраку. Болтун говорил и говорил, часто возвращаясь к началу, преувеличивал, притворялся, а я тем временем делал пометки. Искренне скажу, что мне пришлось проявить ангельское терпение. Работая над сценарием, я подготовил свои западни — как для уличного философа, так и для политика из забегаловки.

Создав своих персонажей, я думал о том, что они, разумеется, будут изгнаны, им будут угрожать, их зажарят или, возможно, они даже «будут съедены заживо» толпой уголовников. Ясно, что мне не хотелось, чтобы это зашло так далеко, но признаюсь, что я мечтал о незабываемых уроках. Это был мой великий шанс заменить Учителя и учить по-своему этих непослушных и неконтролируемых учеников. Я знаю, что совершил множество ошибок как преподаватель, но мой авторитарный инстинкт пробудился, я выпустил когти, а вместе с ними мою несознательность, и начал ставить пьесу в сознании.

Но одно дело — написать сценарий, а другое — репетировать с персонажами. У меня чуть было не случился сердечный приступ. Они не украшали текст, но зато создавали несуществующие диалоги и бесконечно шутили. Нужна была дисциплина, причем даже не для спасения. Мы репетировали под виадуками, на площадях, на улицах.

— Режиссер, я удивляюсь, — заявил Краснобай, восхваляя себя передо мной. — Я понял, что являюсь актером с тонким талантом.

— Если бы режиссеры Голливода узнали обо мне, я бы занял место Томика, Ниришки и Чаплина, — сказал Мэр.

— Не Голливод, а Голливуд, — поправила его Моника.

— Хорошо, я знаю, дорогая Моника, но политик моего уровня должен говорить так, как говорит народ, — не смутившись, ответил он.

— Чаплин уже давным-давно умер, — напомнил Саломау.

— Умер? Но не в моем сердце, Саломау, — вышел из положения плут.

Эдсон казался заинтригованным. Он знал, что Мэр бредил, говоря, что Том Круз, или «Томик», был его другом, но никогда не слышал о другом персонаже.

— Кто этот Ниришка? — стал допытываться Эдсон.

— Вы не знаете Роберта Де Ниро, человека чудес?

После того как мы в течение недели репетировали, нашу группу посадили в лодку и отправили на знаменитый Остров Демонов. Присутствовали все самые верные ученики, включая и прекрасную Монику. Хотя мы и советовали ей остаться из-за непредвиденного риска, которому она могла бы подвергнуться перед этими сексуально озабоченными мужчинами, девушка настояла на том, чтобы ехать. Лодка, которая отвезла нас, была старой посудиной, приспособленной для сотни человек. Сиденья были из дерева. Коричневая краска облупилась. Моторы устало хрипели. На борту находилось пятеро охранников.

Наши волосы развевались на ветру, мягко прикасаясь к нашим глазам и даря нам приятные ощущения. Морской бриз наполнял благоуханием наши ноздри и врачевал нас от зловонных запахов мрачных виадуков. Старая посудина разбивала гордые валы, порождая маленькие волны, которые растворялись у нас перед глазами. Этот день казался незабываемым. И он действительно таковым был. Не зная о той пустыне, которая его ожидала, Бартоломеу заметил:

— Ах! Я обожаю роскошь.

— Я заставлю публику плакать, — вставил Мэр.

Рулевой, услышав эти слова, потер нос и согласился:

— Все уходят в слезах с этого проклятого острова, друзья.

Я почувствовал, как комок подступил к горлу. Усталость от репетиций омрачала мое настроение, заставляя меня осознать, что мы едем не в театр, а на бойню. Наблюдая за островом издалека, я почувствовал, как забилось сердце. Я подозревал, что там проливалось множество слез. Я повернулся лицом к маленькому порту, из которого мы вышли, и убрал волосы с глаз, чтобы увидеть континент, который прощался с нами. Будучи пессимистом, я задался вопросом: «Неужели я на него больше никогда не ступлю?»

Я отнюдь не был ни человеком-оптимистом, ни преподавателем-оптимистом. Увы, пессимизм — любимая диета большинства интеллектуалов. Мы с уважением относимся к боли и нищете. Оптимизм, как мы не раз думали, годится д ля глупых гонцов, оторванных от действительности. Но в тот день у меня были конкретные причины, чтобы балансировать на лезвии пессимизма. Интуиция подсказывала мне, что моим планам не суждено осуществиться. По мере того как мы приближались к острову, мое сердце и легкие теряли спокойствие, частота сердцебиения и вдохов возрастала, я умолял свой мозг быть рассудительным и хотел… отступить. Но как? Вплавь? Весь в напряжении, я продолжал думать: «Где была моя голова, когда я принимал предложение?»

Вокруг Острова Демонов не было пляжей, только скалы, которые поднимались почти на высоту десяти метров. Волны с яростью обрушивались на скалы, производя оглушительный шум. Унылый пейзаж, лишенный жизни, обнаруживал разоренную прибрежную растительность, как и души, помещенные там.

Вверх простиралась каменная стена высотой в пятнадцать метров. Политические заключенные и заговорщики содержались там в прошлом. Как и в случае с Великой Китайской стеной, страх служил мотивацией для великих строек. После серьезной реформы величественное строение превратилось в тюрьму с повышенной системой безопасности, в наиболее почитаемое и наиболее наводящее страх учреждение в стране. Тем не менее вырисовывался парадокс. В тюрьму были заключены тела, а не умы. Мысли никогда не подчинялись бетону и не сгибались перед железом, то есть перед решетками, засовами или кандалами.

Войдя в тюрьму, мы подверглись тщательному осмотру. Пять человек полностью обыскали нас. Проникнув во дворец заключенных, мы испытывали страх и отвращение. Внешний пейзаж был необычным, а внутренний — едким. Маленькие садики с плохо подстриженным газоном не вызывали нашего восхищения. Здесь не было ни цветов, ни деревьев. Здесь не было красоты. Полуразрушенные стены, выцветшая краска, ямы на узких улочках — все это создавало гнетущее впечатление. Это было более чем приговором для опасных преступников. Их грезами была не расплата за свои долги перед обществом, а бегство от хаоса. Люди с автоматами, стоящие на самом верху стены, охраняли тюрьму, зная, что рано или поздно возникнет очередной бунт.

Многие заключенные были осуждены на пожизненный срок. Убить или умереть не представляло большой разницы для тех, чьи надежды иссякли. Направляясь к театру, мы прошли через огромный центральный двор с камерами по обе стороны. Иногда мы встречали заключенных, которые свободно ходили по двору. Одни получили эту возможность за хорошее поведение, другие — за взятки, а третьи — для снижения внутренней напряженности. Те, кто ходил свободно по двору, занимались самыми банальными делами под строгим надзором охранников. Я почувствовал холод от их взглядов. Заключенные смотрели нам прямо в глаза, не скрывая своей ярости.

Один заключенный с татуировкой на плечах и на груди крикнул, обращаясь к своим товарищам:

— Они смотрят на нас, как смотрят на зверей в зоологическом саду. — И стал копировать различных животных, от слонов до львов.

Профессор Журема утратила равновесие, и у нее закружилась голова. Димас, специалист по мелким кражам, казался младенцем перед опасностью, исходящей от этих людей. Саломау трясся от страха и покрылся потом. У Эдсона дрожали губы, и он истово молился, чтобы прогнать призрак паники. У Разрушителя пропал голос. Жоау Витор испугался и стал раскаиваться в том, что подбодрил меня принять вызов. Я не мог понять, что чувствовала Моника, поскольку у нее, как всегда, были растрепаны волосы, скрывая лицо, а широкие одежды прятали кривизну тела.

Краснобай и Мэр по привычке чувствовали себя так, будто находились на другой планете. Они шли пританцовывая, как два плейбоя. Они походили на командиров батальона. Они были на десять метров впереди группы с тремя невооруженными охранниками, поскольку во дворе запрещалось носить оружие. Проходя мимо заключенных, они кивали им, здоровались, скалили зубы, совсем так, как поступали с незнакомцами, когда бродили по улицам.

Один психопат в камере с правой стороны, находящейся метрах в двенадцати от этой парочки, увидев, как они идут по его территории, делая передышки, чуть не задохнулся от ярости. Он плюнул на пол и показал, что он собирается сделать с ними. Эти двое тоже сплюнули, демонстрируя неприличное поведение. Я не знаю, сплюнули ли они, чтобы спровоцировать его, или же поступили так, чтобы показать, что они равны с ним.

Один убийца, уничтоживший семью из пяти человек, увидев, как Мэр с удовольствием проглатывал бутерброды, крикнул:

— Приготовься к похудению, толстячок! Ты сбросишь пятьдесят килограммов!

— Фантастика! Это моя мечта, мальчик, — ответил наглец.

Но я почувствовал, что Барнабе начало трясти. Его дух политика поостыл. В десяти шагах впереди один грабитель оскорбил Краснобая. Он крикнул под смех своих сокамерников:

— Куда ты идешь, трусишка? Иди сюда, цветочек.

Я подумал, что на этот раз Краснобай заткнется, но, К нашему ужасу, он посмотрел на охранников, которые шли у него по бокам, и сказал:

— Эта морда заставляет меня нервничать. Держите меня! — И показал кулаки.

Заключенные отреагировали, как гориллы. Они вцепились в прутья решетки, стараясь сломать их. Я похолодел, у меня стали стучать челюсти.

Будучи в напряжении, охранник склонил голову и предупредил Краснобая:

— Парень, тот, кто здесь не переносит оскорблений, может идти спать на кладбище.

Краснобай нервно сглотнул и притих. Он и Барнабе отошли от нас еще дальше. Страх заставлял их ускорять шаг. Учитель, который казался беспечным, шел рядом с нами. Я не понял, откуда исходило его спокойствие. Но у всех спокойных людей есть свой предел, Учитель не был другим. Прошло немного времени, и я увидел, что он тоже подавлен.

Один человек по прозвищу El Diablo[16] с выбритой головой и со шрамом на каждой стороне лица сидел во дворе на скамейке с левой стороны, возле другого уголовника по прозвищу Щебень. El Diablo и Щебень были опасными террористами, главарями банд и лидерами в тюрьме. Их здесь боялись, они диктовали «кодекс чести», давали приказы убивать внутри и за пределами Острова Демонов. У каждого из них было свыше ста лет приговора, не считая сроков за преступления, за которые они еще не были осуждены. Они были во дворе благодаря своей власти. Фернанду Латару считал, что лучше было дать им какую-нибудь власть, чем будить в них зверя и позволить показывать зубы, устраивая бунты. По моему мнению, это была сомнительная и слабо действующая тактика.

El Diablo медленно поднялся со скамейки и уставился прямо в глаза Учителю. Щебень сделал то же самое. Неторопливым шагом они стали приближаться. Помимо двух охранников, которые сопровождали Бартоломеу и Барнабе, еще четверо шли возле нас. По мере приближения заключенных охранники стали проявлять беспокойство. По их сигналу мог бы появиться вооруженный эскорт. Но террористы не испугались. Как и Лусиу Лоббу, президент госпиталя Меллона Линкольна, El Diablo был поражен, увидев Учителя. Казалось, он встретил чудовище.

Когда заключенный находился в двух метрах от загадочного человека, за которым мы следовали, он громко произнес:

— Не может быть! Вы живы? Вы пришли отомстить?

Впервые на моей памяти Учитель был заинтригован. Он не понимал, как и мы, что имел в виду этот уголовник. Такого слова, как «мщение», не было в лексиконе Учителя. Он жил искусством терпимости. «О чем это он? Разумеется, он перепутал», подумал я.

Мщение? Главное мщение недругу — это его прощение! — ответил Продавец Грез.

— Ложь! Вы не простили своих обидчиков! Вы пришли сюда, чтобы отомстить. Но вам все равно не выжить. — И он, угрожающе посмотрев на Учителя, стал надвигаться на него. Мы были в отчаянии. К счастью, появились другие охранники с оружием, которые заступили дорогу нападавшему.

— Вы не видите, что он обычный бродяга? — сказал один из охранников, пытаясь успокоить El Diablo.

Я был встревожен. За последние недели Учитель подвергся двум попыткам убийства. С кем же его перепутали? У всякого театрального режиссера в какие-то моменты, когда начинается новая гроза, появляется неуверенность. Я отдал бы весь свой талант, чтобы отказаться от этой должности.

Мы быстро пошли за «кулисы театра», чтобы сосредоточиться. Бартоломеу и Барнабе уже были там. Но никто из нас не сумел взять себя в руки. Нам грозил полный провал. Мы вряд ли смогли бы произнести слова роли, не говоря уже об игре. Кроме того, мы бы, вероятно, еще подожгли фитиль бунта. Позже нам сообщили, что некоторые главари, включая членов китайской мафии, хотели использовать это событие для попытки побега на той лодке, на которой мы приплыли.

Фернанду Латару узнал о вероятном побеге в день спектакля и, вместо того чтобы отменить его, не нашел ничего лучшего, как продемонстрировать силу, подготовив сложную систему безопасности. Он не хотел создавать атмосферу неудовлетворенности среди заключенных, поскольку о нас, как об артистах, объявили еще неделю назад. К тому же ему хотелось, чтобы самые опасные уголовники присутствовали на спектакле, ибо так за ними лучше наблюдать. А еще же Латару надеялся, что техника инвентаризации жизни, возможно, произведет эффект на его подопечных. С этой целью он собрал около ста пятидесяти наиболее опасных уголовников, томящихся в учреждении.

Между кулисами и сценой висел старый красный занавес, порванный по бокам и в центре. Постепенно толпа стала заполнять зал. Уголовники входили, недовольно переговариваясь. Мы слышали некоторые из их ругательств:

— Уйдем отсюда! Зачем нам эта ерунда!

— Театр для девчонок!

— Открывай сейчас же этот дерьмовый занавес!

Услышав оскорбления и поняв, что нас ожидает бочка с порохом, я почувствовал горячие приливы, подобные тем, что появляются у женщин во время менопаузы. В то же время мой мозг сжался и я был не в состоянии мыслить. В боковых коридорах толпились тридцать сверх, меры вооруженных охранников. Учитель, директор тюрьмы, трое надзирателей, двое общественных помощников и один психолог сидели в первом ряду с левой стороны. El Diablo и Щебень, как и другие вожаки преступного мира, сидели в первом ряду с правой стороны.

Уголовники стали еще больше возмущаться.

— Если мне не понравится, я кого-нибудь убью! — прорычал El Diablo под аплодисменты собравшихся.

— Если мне не понравится, я съем печенку каждого актера, — проворчал Щебень.

У них был приступ ярости, потому что они поняли уловку директора, рассчитывавшего сдержать бунт с помощью театральной пьесы. Поскольку в пьесе речь шла о создании призраков в человеческом мозгу, я подумал, что одна лишь игра актеров недостаточна для того, чтобы объяснить суть дела. Я почувствовал, что пьеса нуждалась в ведущем, и решил стал таковым. Поэтому я вышел на сцену до начала спектакля и взял микрофон, собираясь дать краткие пояснения к пьесе. Наивный, я только позже заметил, что попался в собственную ловушку.

Поскольку я пребывал в нерешительности, Мэр подтолкнул меня, и я, пройдя сквозь занавес, внезапно оказался на сцене. У меня опустилась рука с беспроводным микрофоном. Меня стали освистывать. И, пользуясь выражением наших друзей, заключенные закричали без остановки:

— Давай, начинай, мудак!

Пытаясь собраться с духом, я вспомнил то время, когда мои ученики дрожали передо мной от страха, вспомнил гробовое молчание на экзамене. Поэтому я повысил голоси начал выступление. Но уголовники не уважали никакую власть, только револьверы и автоматы.

— Я хочу поблагодарить директора Фернанду Латару за приглашение.

Когда я упомянул имя директора, они чуть меня не проглотили. Они зарычали, как хищники при виде слабой добычи. Похоже, у них был план «Б». Они перешли бык столкновению с охранниками и, хотя некоторые были бы ранены, завладели бы оружием. Это была бы катастрофа. Эти люди совершали серьезные преступления, и, испытывая биологические потребности гарантированного выживания на этом проклятом острове, они напрочь утратили умственные, эмоциональные и культурные потребности. Это были растоптанные, сломленные человеческие существа, которые чувствовали себя подобно мышам внутри водосточной канавы.

Будучи запуганным, я попытался представить участников пьесы, чтобы снизить напряжение.

— Уважаемые зрители, большая честь…

Услышав эти восхваления, некоторые закричали:

— Заканчивай свои кривляния!

Другие заорали:

— Мы тебе сейчас все кости переломаем! Убирайся, дурак!

Таким образом они разжигали свои животные инстинкты, чтобы испортить все, что мы задумали. Отчаявшись, я сразу перешел к тому, что должен был сделать, и вновь заговорил:

— Мне бы хотелось рассказать вам о том, как будет проходить спектакль.

Но никто не был даже чуточку заинтересован в том, чтобы услышать или увидеть какое-нибудь театральное представление.

— Глупый умник! Подхалим!

Расстроившись и понизив голос, я стал искать Учителя, чтобы увидеть, удастся ли мне вытянуть хоть немного его энергии. Но я ничего не увидел. Мое сердце билось так сильно, что пульсация была видна через ткань рубашки. Я хотел бы оказаться в любом другом уголке мира, только не здесь. Все мои обширные знания о насилии и преступности обернулись в пыль. Главные преступники страны находились за стальной решеткой, а я — за решеткой паники. Мы все были напуганы нашими призраками. Мы все были узниками, мы все хотели бежать.

Сильно обеспокоенный таким началом, Фернанду Латару, как директор учреждения, попытался навести порядок. Он поднялся на сцену и попросил вести себя как подобает. Вместо того чтобы подчиниться ему, заключенные поднялись и стали стучать ногами по полу. Казалось, помещение вот-вот провалится. Я не знал, убегать или оставаться. Гам стоял невыносимый. Когда полицейские уже собирались накинуться на уголовников, появился призрак, который нанес удар в десять тысяч вольт по всем присутствующим. Это был Бартоломеу.

Бартоломеу возник настолько неожиданно и закричал так громко, что у меня едва не начался сердечный приступ. Директор тоже испугался. Публика, застигнутая врасплох, несколько секунд пыталась понять, что это был за ураган.

На Краснобае был парик с волосами, заколотыми вверх и в стороны, как будто бы взятый из фильма ужаса. Это был парик Моники. Он надел темно-синий костюм, состоящий из юбки и пиджака, и туфли на высоком каблуке. Вещи, которые он использовал, были из времен употребления бриллиантина, взятые взаймы у профессора Журемы. Он был настолько уродливым, вернее, настолько уродливой, что не пробуждал внимания у самых невменяемых мужчин тюрьмы. Тут же на сцену вышел Мэр в парике блондина и, издавая примитивные звуки, стал метаться по сцене вместе с Краснобаем. По сути это была терапия крика на сцене.

Увидев performance[17] двух бродяг, я потерял дар речи. Что это они делают? Разумеется, они раздували огонь начавшихся беспорядков. Бартоломеу походил на львицу, разрывающую добычу. Создавалось впечатление, что он не знал, где находится, и не имел представления об опасностях, которым подвергался. Я даже представил себе, как хищники из зала разрывают его живьем.

El Diablo и Щебень, заметив, что их товарищи отвлеклись, уставившись на двух сумасшедших, начали задыхаться от негодования. Они окинули взглядом охранников, и в тот момент, когда уже собирались отдать приказ поднимать мятеж, Бартоломеу и Мэр подошли к ним. Они сняли с себя парики, бросили их с яростью на пол и скрестили пальцы. Я понял, что они скрестили пальцы, потому что чувствовали, что умрут.

El Diablo и Щебень остолбенели. Они сразу же успокоились. В париках наши друзья были ужасными, без париков — страшными. Уголовники подняли правые руки, раскрыли и сжали кулаки три раза. Они предпочли подождать несколько минут, прежде чем начнется кровавая баня.

Тут же кто-то приглушил свет на сцене. Заметив, что зал чуть поутих, Бартоломеу и Мэр, вместо того чтобы тоже успокоиться и отправиться за кулисы, снова надели парики и начали подражать различным животным — от медведей до динозавров. Нельзя сказать, чтобы у них это получалось. Они походили на двух сумасшедших в момент самых страшных приступов.

Фернанду Латару снова сел на свое место. Он был в таком же недоумении, как и заключенные. Он подумал, что, вероятно, пьеса уже началась. Но все это было импровизацией. Некоторые заключенные стали смеяться над «сумасшедшими». Внезапно «сумасшедшие» остановились. Наступила полная тишина. Затем заиграла музыка, от которой волосы встали дыбом, как в фильмах Альфреда Хичкока.

Краснобай медленно пошел к центру сцены, пристально посмотрел на притихших зрителей, словно пожирая их глазами, и издал страшный звук, как будто бы у него разорвалось сердце, как будто бы это было его последним вздохом. После этого он камнем упал на сцену. Он ударился головой об пол и замер. Психопаты, отцеубийцы, грабители, террористы, насильники в изумлении смотрели друг на друга и спрашивали, что это означает.

А тем временем Мэр, который потихоньку ушел за кулисы, вновь появился на сцене, уже с гробом на плечах. Этот реквизит он втайне от меня попросил у одного из надзирателей. Его внешний вид наводил ужас. С трудом уложив Бартоломеу в гроб, Мэр медленно поднял голову и с застывшим взглядом, словно он был главным героем фильма ужасов, разразился потусторонним смехом, сказав при этом:

— Я — смерть. — И, обращаясь к зрителям, закричал: — Я съем ваш мозг, растопчу ваши мысли! — От его смеха по телу побежали мурашки. — Я — смерть! Ха-ха-ха! Я зверски убиваю могущественных, уничтожаю психопатов! Ха-ха-ха!

В это мгновение кто-то вновь приглушил освещение сцены, создавая еще большую напряженность эпизода. Мэр вытащил из-под рубашки нож, склонился над гробом, заколол ножом Краснобая и стал делать вид, будто бы он разделывает его череп. Я в самом деле испугался. Невероятно, но все это казалось таким реальным… Несколько мгновений спустя, измазавшись «кровью», он что-то вырвал из нашего друга. Я находился примерно в четырех метрах и чуть не упал в обморок, когда увидел, что это было.

— Я выта-а-а-щил его мо-о-о-о-озг! — закричал Мэр, словно ему достался трофей. Это действительно походило на мозг. И, как бы ужасно это ни выглядело, он начал есть его, измазываясь в крови.

— Люблю мозг убийц, — произнес Мэр, имитируя радостные завывания и вызывая страх.

Я был настолько поражен этими словами, что не верил происходящему на сцене. Это казалось сверхдействительным. Пока он говорил, из-за кулис доносились какие-то звуки, что делало и без того напряженную обстановку более реальной.

Я украдкой посмотрел в зал и был впечатлен. Мы были в мгновении от того, чтобы нас линчевали, а в следующее мгновение мы могли оказаться беспомощными, как дети. Некоторые заключенные положили руки на голову, пытаясь защитить черепную коробку. Впервые уголовники чувствовали себя маленькими жертвами страха. Но у меня было опасение, что, если их что-нибудь смутит, обстановка напряженности будет нарушена и начнется бунт.

Мэр играл роль психопата из психопатов. Он давил на психику осужденных, не спрашивая позволения. Он вошел в их мир. El Diablo остолбенел от ужаса, он не отводил взгляда от старого гроба. Задумавшись, этот преступник, видимо, вообразил, как однажды он, незащищенный, предстанет перед каким-нибудь призраком, который для устрашения общества использовал собственную смерть. Как и подавляющее большинство насильников, он всеми силами избегал думать о смерти. Но сейчас ему приходилось думать, что все, что он любил, все то, за что боролся, все, к чему стремился, разрушится в маленькой гробнице. И ничто не вернется. Ничто.

Учитель видел на сцене маленькую революцию безымянных. Мэр поднялся и, стоя рядом с гробом, заорал:

— Молча-а-а-ать! — Но публика и так уже была в напряжении. — Я сейчас буду говорить с вами о самой конспиративной теории, которая только существует. Теория, которая бы поразила Эйнштейна, разрушила бы эту тюрьму и заставила бы дрожать агента 007!

«Теория? О чем это он? Многие заключенные даже не знают, что означает слово “теория”. Они провели в школе максимум несколько лет, вряд ли прочли хоть одну книгу и умели выполнять самые простые арифметические действия. Как они поймут, что такое теория?» — думал я.

А тем временем Мэр подошел к полностью успокоившейся публике, которая ловила каждое из его движений, и закричал:

— Теория выхода газов из кишечника!

— Выхода газов из кишечника? — переспросил директор Фернанду Латару, чрезмерно озабоченный.

— Выхода газов из кишечника? — поинтересовался Учитель.

«Теория чего?» — стали спрашивать друг у друга присутствующие в зале. Ни один человек не засмеялся, поскольку обстановка, которая была создана, оставалась такой напряженной, что никто не представлял себе, что эта теория означала. Возможно, речь шла о каком-то химическом оружии, новом горючем для ракеты. Но внезапно, к нашему облегчению, снова усилилось освещение сцены, Бартоломеу вышел из гроба, заиграла цирковая музыка:

«Та, тара… тара, та-та-та… та-та!!!»

Мы переходили от ужаса к комедии. В моем мозгу поменялись полюса. В мозгах заключенных тоже. Эти люди, привыкшие к риску умереть, быть изувеченными, арестованными, наконец, к приключениям, впрыснутым в вену, не были подготовлены к такой быстрой перемене настроения. Похоже, они не знали, смеяться им или плакать.

Даже Учитель казался смущенным. Он только знал, что двое необузданных персонажей могли бы бросить бомбу в театр. Озабоченный, он подумал, что, вероятно, Бартоломеу и Барнабе знали этих уголовников лучше, чем любой полицейский комиссар или судебный психиатр. Возможно, они были опаснее для общества, чем преступники с Острова Демонов.

Когда зажегся свет, эти двое так, чтобы мы не заметили, надели на себя шутовские носы и цилиндры. Они заставили зрителей аплодировать им, а потом Мэр заговорил с ними о своей «сложной» теории. Я снова чуть не упал в обморок.

Мэр повернулся своей грандиозной задницей к толпе, и Краснобай завершил свою «запорную» мысль:

— Досточтимая публика, кто поймет теорию выхода газов из кишечника, никогда больше не будет смотреть на свои ягодицы так, как прежде. — И Мэр издал громоподобный звук, который смешался со зрительным залом. Все наконец-то поняли, что означает теория выхода газов из кишечника.

Уголовники, услышав звук, исходящий из кишечника Мэра, пришли в неистовство. Все они, пережив вершину напряженности, расслабились. Сначала их мозг был поглощен мыслями о смерти, теперь они стали выпускать газы, как дети. У меня разболелась голова. Настаивая на своих теориях, я спросил себя: где же педагогическая атмосфера? Где учение об инвентаризации событий жизни?

Учитель закрыл лицо руками. Я не знал, хотел ли он выбежать оттуда, как я, или его это забавляло. Но, казалось, он улыбался. Я не знал, придумали ли эти двое план «Б» с его согласия, или все это было импровизацией, как всегда. Я ничего не знал. Меня никто не поставил в известность, я злился на себя самого и на группу. Я узнавал обо всех событиях последним

Директор тюрьмы был озабочен. Он считал, что на этот раз цирк разожжет огонь. У полицейских, стоящих в коридорах, было двойственное чувство. Одни расслабились и улыбались, другие сжимали оружие, боясь худшего. Сразу же на сцене появился другой персонаж, чтобы противопоставить себя им и объяснить самую сумасшедшую из всех теорий: профессор Журема. Я не мог себе представить, чтобы такой блестящий специалист, как она, принял участие в этом сумасшествии.

— Дети мои, воздух демократичен. Он принадлежит всем, используется всеми, и все должны о нем заботиться, — сказала она, обращаясь к преступникам. — Подсудимый выпускает газы, полицейские выпускают газы, интеллектуалы тоже это делают. А значит, мы все находимся в одной лодке. — Потом она с пафосом произнесла: — Никто от этого не убежит: ни младенцы, ни дети, ни взрослые, ни пожилые, ни знаменитости, ни безымянные, ни богатые, ни обездоленные. Все делают звук «пум». Не выпускает газов тот, кто мертв! — И она указала на гроб.

— Каждое человеческое существо выпускает газы из кишечника десять тысяч раз за время своего существования, увеличивая при этом эффект нагрева. Мы все — пердуны! — хором произнесли Краснобай и Мэр.

— Существует несколько типов выпуска газов, — продолжила профессор Журема.

И двое бродяг стали объяснять пресловутые типы:

— Есть выпуск газов психопатический. — И Мэр принялся играть роль, чтобы объяснить это. — Психопат кроткий, ханжеский, надушенный. «Как дела? Все в порядке?» Словно ангелочек, он поговорит то тут, то там, а затем, когда меньше всего ожидают, выпустит тихую торпеду, которая попадет в жертву.

Потом вышел Краснобай и тоже стал объяснять:

— Есть выпускание газов «друг леопарда». Это самое наглое выпускание газов из всех. Вы доверяете этому выпусканию газов, считаете его своим лучшим другом и чувствуете, что оно никогда вас не предаст. Вы глубоко дышите, умоляете несчастного выйти потихоньку и не выдавать вас. Но внезапно, когда этого меньше всего ждешь, «друг леопарда» выходит, разрывая шину, и вызывает скандал. И вы натянуто говорите: «Думаю, сегодня будет дождь», но все вокруг знают, что это вы выпустили гром.

Я посмотрел на заключенных и увидел, что они уже не напряжены и чувствуют себя свободно. Трудно было поверить, что эти люди совершали столько насилия в обществе. Я додумал: «Всякое человеческое существо, пусть это преступник или его жертва, алчет и жаждет удовольствий». Фрейд был прав, когда сказал, что принцип удовольствия управляет человеческой психикой. В продолжение Краснобай, уличный философ, напыщенно сказал:

— Есть socialite[18] выпускание газов. Представьте себе, встретились три подруги из высшего света. Каждая из них носит очки с темными линзами, больше, чем их головы, за которыми можно спрятать морду слона. Одна из них спокойно, бесшумно выпускает газы и с невозмутимым лицом имеет смелость заявить: «Я нахожу, что здесь есть что-то гнилое».

— Дорогие слушатели, есть еще и интеллектуальное выпускание газов! — закричал Мэр, глядя на меня. — Это самое бесстыжее выпускание газов из всех! Такой субъект знает, что газы вот-вот выйдут. — И он посмотрел на профессора Журему, которая одобрила педагогический жаргон.

— Давай, давай.

— Да, и он с величайшим бесстыдством их выпускает. При этом интеллектуал спокойно продолжает разговаривать с другими, как будто бы ничего не произошло.

Заключенные резвились, как дети. Было непохоже, что они находились в тюрьме с особо строгим режимом. В этотмомент я подошел к профессору Журеме и спросил ее тихонько:

— А где же Пьяже? А Выготский? А Морен?

Профессор была резка со мной:

— Сын мой, а что мы будем делать? Даже Маркс уже был с этими ненормальными. Воспитание не является искусством передачи идей, это искусство делать их понятными. Уголовники сыты советами и уроками морали. Бартоломеу и Барнабе покорили нас. — И, критикуя меня, добавила: — Выпустите газы из своей головы. Облегчитесь!

Я погрузился в самого себя. Мне никогда не удавалось постичь моих учеников, я никогда не говорил на их языке. Я чувствовал, что сойти с пьедестала и проникнуть в их мир было бы для меня слишком высокой ценой. Пока я раздумывал над этим, Мэр, чувствуя, что толпа была в восторге от его учений, погрузился в транс. В нем снова зажегся дух политика.

— Граждане этого великого учреждения, скоро кампания моих следующих выборов. Она будет основываться на честности! Никто не достоин своей задницы, если не возьмет на себя ответственность за свои газы! — Публика не сдержалась. Все поднялись и зааплодировали непослушному. — А он добавил: — Если каждый избиратель, который выпускает газы, проголосует за меня, у меня будет самое большое количество набранных голосов в истории!

Позже я узнал, кто управлял освещением и занимался звуковыми эффектами. Это были Жоау Витор, Димас, Саломау и Эдсон, посвященные в план нашей парочки. Они участвовали в плане «Б», а я лишь оставался простым зрителем.

После представления все трое поклонились публике вместе с теми, кто находился за кулисами. Мне не нужно говорить, что театр почти рухнул. Впервые за столетнюю историю Остров Демонов превратился в Остров Ангелов, по крайней мере, на несколько часов.

Заключенные продолжали аплодировать труппе. Мне ничего не оставалось делать, как стоять в стороне. Я также им аплодировал. Сумасшедшим удалось сделать то, что ни один психиатр, психолог, воспитатель или социолог не смог добиться в этом учреждении. Когда есть свободный ум, можно думать о других возможностях воспитания.

После этого дурдома, который приготовили мои друзья, они ушли за кулисы, а я занял сцену. Подошел мой черед выступить в качестве рассказчика сценария, который я написал. Исполинский труд. Но я был более расслабленным. Я решил не быть вдали от их униженности. Я хотел приблизиться к допустимой границе.

Прежде чем начать свой рассказ, я посмотрел на этих мужчин, которые вели себя как подростки, и увидел в них мальчиков, чье детство было украдено. Да, на них лежала ответственность за содеянное, они были виновны в преступлениях, но у них были разбитые жизни. Как ожидать от них спокойствия, если в детстве агрессивность превратилась в перо, которым писались основные главы истории их жизни?

Я направился в центр сцены. Мне не нужно было делать усилий, повышать голос или осуществлять какое-либо давление. Они просто успокоились в ожидании моих слов. Я быстро объяснил, что буду рассказчиком истории. Старый занавес закрылся, и Бартоломеу с остальными пошли готовиться. Я попросил зрителей обратить внимание надвижение персонажей и постараться понять, как легко сделать травму. Затем, чтобы разбудить их, я спросил:

— Если родители-защитники могут травмировать своих детей, представьте себе отсутствие таких родителей. Или присутствие родителей, способных на насилие, лишения, потери и другие формы агрессивности. Мы не хотим оправдать ошибки, а хотим показать, как возникают призраки.

Занавес открылся, и зрители заулыбались в предвкушении. Бартоломеу, переодетый в женщину, читал журнал. Его имя было Клотильда. На нем был другой парик, более изящный, чем первый. Мэр, которого в пьесе звали Ромео, был второй половинкой романтической четы. В этом была моя месть по сценарию. Оба будут максимально осмеяны. Они поженились десять лет назад, были капризными, ворчливыми, специалистами покритиковать друг друга. Они играли родителей Бартоломеу в первые годы их жизни, до того как отец умер, а мать оставила его в приюте.

Ромео только и делал, что смотрел телевизор, ругал правительство и дурно отзывался о своей работе. Донья Журема, мать Клотильды, была бесчеловечной, безалаберной, безмозглой. Клотильда была умелицей по части вышивки и сплетен. Димас и Саломау играли двух сыновей этой четы, пяти и двух лет. Остальная часть группы оставалась за кулисами, обеспечивая звук.

Не теряя времени, я начал рассказывать историю:

— Представьте себе гостиную в доме современной семьи. Красивая, замечательная женщина читает журнал мод. — Публика посмотрела на Клотильду, которая в возбуждении листала журнал с конца. И, перевирая слова пьесы, крикливо говорила: — Красивая! Красивая! Вы похожи на меня!

Я продолжил:

— Представьте себе, что в этих журналах есть только лица и другие вещи. Например, фотографии худосочных, отощавших моделей, которые нередко больны с медицинской точки зрения. Чем больше Клотильда читает журнал, тем больше «растут» ее знания, — пошутил я.

И я попросил, чтобы они и дальше освобождали свое воображение.

— В этой самой гостиной отец смотрит по телевизору полицейский фильм. — Я показал на Ромео. — Этот фильм подобен большому пирогу — в нем заранее знают о дальнейших событиях. Там есть герой и бандит. Пареньку нужно любым способом захватить или убить бандита, нечестного, похожего на некоторых лиц, знакомых вам. Но никто не знает, как он из ничего превратился в преступника. Часто в кинематографе уголовники представлены как отбросы, человеческий мусор, который следует убрать. Похоже, у них нет грез, они не плачут, не любят, у них нет бессонницы.

Публика зааплодировала мне, и я удивился этой реакции. Уголовники начали узнавать себя в героях пьесы. Вероятно, у них впервые появилась возможность разобраться в самих себе, подумать и сделать выводы. Ромео, забыв сценарий, переживал, надеясь, что бандит победит героя. Наносил удары ногой по воздуху, рукой по креслу, выкрикивал. Он хотел влезть в сам телевизор.

— Дай-ка этому пареньку, господин слабак! — восклицал он.

Я приостановил рассказ и поправил актера:

— Ромео, по пьесе вы не на стороне бандита.

— Неужели? Простите, люди, но вы меня заразили, — остроумно пошутил он. Не знаю, как Мэру удавалось построить такие тирады, знаю только, что публике понравилось его чувство юмора. Я продолжил рассказывать содержание с большей дрожью.

Мэр и Бартоломеу принялись перекидываться фразами, которых не было в сценарии. У Клотильды-Бартоломеу начался зуд в голове. Он отложил в сторону журнал мод, встал со своего кресла и направился к Ромео. Подойдя к нему, он показал на телевизор и произнес;

— Бензиньу, мой великий политик потерпел поражение. Посмотри на негодяя, который бьет женщину. Как великий лидер, ты допускаешь это насилие?

На самом деле Бартоломеу сыграл плохо, он хотел привлечь к себе внимание, хотел поднять дух Мэра. И он попал в цель. Внезапно Мэр забыл о персонаже Ромео и, чувствуя себя защитником прав женщины, воскликнул:

— Как один из лидеров этой великой страны, заявляю: тот, кто бьет женщину даже цветком, не достоин быть мужчиной!

— Ты — самый лучший мужчина в мире, — сказала Клотильда, доводя Ромео до экстаза.

Но на самом деле она приготовила ему западню. Стараясь, чтобы «муж» не заметил, она протянула правую руку и хлопнула его так, что он покатился в сторону.

— Что это значит, Краснобай? — в ярости взвился Мэр.

Он уже поднял кулаки и приготовился к драке. Ничто бы его не сдержало.

Но Клотильда, мастерица стрелять глазами, напомнила ему:

— Бензиньу! Нельзя даже цветком!

Мэр закусил губу, перевел дыхание и почувствовал, что несчастный Краснобай использовал театр для того, чтобы поквитаться. Все это было очень глупо, и он, посмотрев на публику, а потом на свою «супругу», постарался сохранить лицо мужчины.

— Кло, дорогуша, ты почти заставила меня поцеловать пол!

— Этот нокаут за меня и за Учителя, дурачок, — сказал Краснобай, вспомнив, что Мэр дал ему по лицу под виадуком, после того как его побил китайчонок.

Не замедлил сымпровизировать и другой персонаж. Профессор Журема, она же бабушка, подошла сзади к Ромео и, пока он дискутировал с Клотильдой, с удовольствием дала ему ногой под зад. Тот в панике отскочил и услышал от бабушки объяснение причины нападения:

— Забери свою задницу из этого кресла и иди работать, сеньор бродяга.

Полная энтузиазма, Клотильда вознесла ей хвалу:

— Ты самая лучшая мама в мире.

— Благодарю, дорогая, — отозвалась бабушка и заметила Клотильде: — Молния у тебя по бокам опустилась, дай мне поднять ее.

— Конечно, мама! — беззаботно произнес Бартоломеу.

Когда Клотильда повернулась, профессор Журема тоже дала ей пинок под зад, причем с еще большим удовольствием. Краснобай пулей убежал от нее и, оглядываясь, сказал с опаской:

— Ты сошла с ума, женщина?

Профессор Журема, давно ожидавшая возможности поквитаться, ответила:

— Только начинаю, сеньор плут. Извините, я хотела сказать плутовка.

Ромео это понравилось.

— Хороший удар, бабушка, — похвалил он. — Иди в сборную.

Представьте себе, что ощущала публика при виде того, как два любителя человеческих мозгов и теоретики выпускания газов из кишечника получили под зад от старушки. Еl Diablo, будучи угрюмым человеком, постоянно пребывающим в дурном настроении и позволяющим себе разве что иронично улыбнуться, никогда так не веселился. Этот мужчина, казалось, превратился в ребенка.

— Дай-ка ей, бабушка! — с энтузиазмом воскликнул El Diablo и добавил: — Вы этого заслуживаете, сеньор выпивоха.

Выпивоха? Откуда он знал, что Бартоломеу был алкоголиком? Должно быть, он угадал, подумал я. Даже я не сдержался. За последние месяцы я ни разу не чувствовал себя таким счастливым. Наконец-то мои ловушки сработали, счеты были сведены. Эти ученики довели бы любого Учителя до сумасшедшего дома. Учитель, вероятно, подумал: «Что делают эти люди? Где же то учение, которое я им передавал?»

Когда все успокоились, персонажи снова стали играть по сценарию, по крайней мере, несколько мгновений. Мать Клотильды занялась своим шитьем, Ромео погрузился в телевизор, а Клотильда снова уткнулась в журнал мод. Я вздохнул с облегчением и вернулся к тексту.

— Внезапно в этой сумасшедшей семейке, когда ничего не предвещало никакой бури, появился угрожающий персонаж. Он вошел в гостиную, где находились члены семьи, и прервал молчание. Все вокруг изменилось. Кто же это был?

Уголовники задумались. Один пожилой убийца, которого заточили еще тридцать пять лет тому назад, добродушно сказал:

— Пожиратель мозгов.

— Хуже того, сеньор, — возразил я. После довольно долгого ожидания, так и не услышав нужного ответа, я не выдержал и крикнул: — Мышонок!

Зал выдохнул:

— Ааааххх!

Зрители, обманутые в своем ожидании, не догадывались, что теперь наступила моя очередь создавать обстановку ужаса. Они не знали, что великий Бартоломеу боялся мышей. Они не знали, что я должен заранее заменить мышонка, двигающегося на батарейке, на маленького кролика, тоже из меха, чтобы у Краснобая, исполняющего роль Клотильды, не начался приступ паники.

Но я не заменил. Хуже того, мышонок, которого я спрятал в кармане, был не на батарейке — он был настоящим! Мой инстинкт мщения всплыл на поверхность. Я быстро вспомнил, как несколько раз меня называли Суперэго и говорили, что интеллектуалы — дураки и наивные. Я почувствовал, что это был удачный момент для сведения моих собственных счетов.

Люди, которые присутствовали на нашем спектакле, уже встречались с пулеметами, автоматами, винтовками, дробовиками. Теперь они увидели, что землетрясения рождаются от маленького смещения пластинок, что гора состоит из маленьких частичек песка, а океан — из крошечных капелек воды. В человеческом мозге происходило то же самое.

Я выпустил настоящего мышонка. Реакция Клотильды или, вернее, Бартоломеу, была подобна взрыву бомбы перед крошечным животным. Он не догадывался, что я собирался сделать это с ним. Он пронзительно закричал, из-за чего Мэр чуть было не умер от инфаркта. Примерно секунд тридцать Бартоломеу находился в трансе, не зная, то ли он находится в тюрьме, то ли началось землетрясение или атака террористов.

Профессору Журеме, когда она заметила, что мышь была настоящей, стало плохо по-настоящему. Она тоже боялась мышей. Я начал обмахивать ее одной рукой, в то время как другой держал микрофон, чтобы продолжить рассказ. Публика, в свою очередь, испугалась из-за паники Клотильды. Сообразив, что ситуация выходит из-под контроля, Журема забралась на самый верх кресла и закричала как сумасшедшая:

— Убейте этого бандита, Мэр!

А я продолжал комментировать:

— Но на экране был только один бандит. Тогда кино в доме Ромео ожило, стало живым и цветным. Этот человек, — напыщенно произнес я, — долгое время не убивал даже мухи. Но он снял свою туфлю с самой большой верой в мире и запустил его в мышонка. Тем не менее мышонок увернулся. Охваченный яростью, он снял вторую туфлю и, глядя на монстра, промахнулся снова. Он снял сандалию с Клотильды и запустил ее с еще большей силой в мышонка, который бегал то туда, то сюда. И опять не попал в цель.

Выдержав паузу, я объяснил:

— Ясно, что он не попал в цель, сеньоры! У этого мышонка есть больше жизненных качеств, чем у Ромео, потому что последний только и делал, что сидел в кресле и жаловался. Он не занимался зарядкой, в то время как мышонок мотался целый день.

Клотильда, заметив, что Мэр был никудышным артиллеристом, постаралась поддеть его, чтобы он уничтожил своего воображаемого противника, добавил огня и справился со своим чувством беспомощности и подавленностью.

— Вы — мышь или мужчина? Даже зверек тобой управляет!

Поняв, что его обижают, Мэр ответил:

— Que pasa, hombre?![20]

Воспользовавшись этим шансом, я стал говорить:

— Десять лет тому назад Клотильда и Ромео поженились и пообещали перед алтарем, что ни в радости, ни в горе, ни в богатстве, ни в бедности они никогда не прекратят любить друг друга. Но сейчас какой-то благословенный мышонок распалил войну в их доме. — Я вспомнил свою собственную расстроенную женитьбу и, импровизируя, добавил: — Мы спотыкаемся не на больших горах, а на маленьких камешках.

Я вспомнил, что меня поглощали. Бартоломеу забыл, что он играл роль Клотильды, а Мэр забыл, что был в роли Ромео. Оба смешали театральных персонажей с реальной жизнью. В ярости, что его назвали мышью, Мэр выхватил у Клотильды журнал и запустил им в мышонка, но снова не попал в цель. Клотильда сказала:

— Только не журналом, Ромео!

Но на войне годится все. Во время кризиса Клотильда воспользовалась возможностью высказать Мэру все, что она хотела сказать, но из-за присутствия Учителя сдерживалась. Войдя в роль, она изрыгнула из себя:

— Вы — мудак, Мэр! Я не выдержу больше тебя, сеньор тупица! Ты ничего не можешь решить в жизни!

Ромео начал лопаться от ярости. Несмотря на свой огромный вес, он попытался в прыжке достать мышонка, издав при этом вызывающий ужас рык, как первобытный homo sapiens.

Внезапно мышонок соскочил со сцены и побежал в зал. И произошло нечто невероятное. Некоторые из этих скотов стали забираться с ногами в кресла. Они не боялись встреч с федеральной полицией и армией, но дрожали, как зеленые тростинки, перед мышами. Мышонок играл роль чудовищ, которые бродили в закоулках их мозга. Две минуты спустя один заключенный с разбойничьим лицом со шрамами схватил мышь за хвост и вернул на сцену.

Когда он поместил мышь на сцену, она была уже экспертом. Она бегала из угла в угол, и преисполненный ярости Мэр попытался приманить ее.

— Иди сюда, Микки-Маус, иди к папе Диснею, — говорил он, желая бросить мышонка в микроволновку, как бывшая теща чуть было не поступила с ним. Но с мышонком не получилось. Вот он с впечатляющей ловкостью поменял положение. Зверек увернулся от Мэра и оказался у него за спиной, как будто бы смеялся над своим агрессором. Этого не было в моем сценарии. Как не было и непредвиденного происшествия: мышонок скользнул в брюки к Мэру.

Мэр прыгнул назад и застыл, как статуя. Потом он издал душераздирающий крик, как Клотильда, и сказал:

— Уауууу! Que pasa, ratón?[21] Только не туда, брат мой!

Потом он начал трясти ягодицами в попытках избавиться от подлого захватчика. Но ничего не получалось. Мышонок карабкался по монументу без канатов с невероятной цепкостью. Заключенные лопались от хохота. Будучи в стесненных обстоятельствах и не в силах покончить с несчастным, Мэр наконец уступил своей несостоятельности и не придумал ничего лучше, как попросить о помощи профессора Журему.

— Бабусенька, идите, дайте этому психопату.

Это было именно то, что профессор Журема хотела услышать. Она была готова помочь своему другу и в то же время понимала, что у нее появилась привилегия еще раз стукнуть ногой по заднице уличного политика. Находясь в эйфории, она подумала, что это было хорошей насмешкой. Однако он никогда не говорил так серьезно. Любая попытка подошла бы. Поскольку профессор Журема сделала тридцати секундную паузу, чтобы хорошо рассмотреть мишень, Мэр потерял терпение.

— Давайте же, старушка! Он находится в левой части. — И, пытаясь описать местоположение наглого мышонка с максимальной точностью, добавил: — Осторожно! Чужак находится чуть ниже Сахарной Головки, со стороны туннеля времени. — В то же время Мэр, описывая, где затаился неприятель, корчился от щекотки.

Профессор Журема с величайшим пылом подошла к отметке для штрафного удара, закрыла правый глаз и открыла левый, который был близоруким, но в последний момент смутилась, отступила, остановилась в нерешительности. Тем не менее старушка воспользовалась возможностью, чтобы насмеяться над великим политиком.

— Опустите немного свою объемную ягодицу, — сказала Журема.

Мэр никогда не чувствовал себя настолько обезоруженным. Он был публично унижен и подчинился. Профессор приготовилась снова, прицелилась и — бац! Человек на подмостках взвыл:

— Уа-а-а-у! Que pasa[22], старушка?!

И профессор с любопытством спросила:

— Я убила?

Завывая, он прокричал:

— Не-е-е-ет! — И пожаловался: — Пусть это будет худший удар черт знает куда, бабуля!

От смеха у молодого Жоау Витора, стоявшего за кулисами, едва не случился инфаркт. Он стал задыхаться и намочил штаны. Он перепробовал крэк, кокаин и галлюциногены, но ничто из них не доводило его до такого состояния.

Потом Мэр сказал:

— Прости меня, Боже, за то, что я ненавижу эту мышь, и прости эту благоденствующую женщину за то, что она злоупотребила моим терпением.

Наблюдая, как Ромео извивается от щекотки и как он задвигался от удара старушки, один мрачный заключенный спросил:

— А куда делся мышонок?

Ромео был не в состоянии говорить. Этот бессовестный заставил его почувствовать стыд.

Клотильда рискнула спросить у своего «мужа»:

— Он перешел проспект Европы?

Мэр посмотрел на Клотильду и, чуть не плача, подтвердил:

— Перешел! Этот бессовестный перешел через… через другую полосу, — сказал он, страдая.

У меня началось удушье от смеха. Весь в напряжении, «великий политик» снова стал умолять пожилого профессора:

— Еще ударьте, бабушка. Но совершенствуйтесь. Смотрите внимательно и бейте безжалостно по этому негодяю.

Дошло до того, что я предложил свои услуги для столь замечательного мероприятия. Он отказался с такими словами:

— Супер… Суперэго, только женщина бьет в этот буфер!

Профессор Журема казалась самой счастливой, получив еще один шанс. Но, чтобы она еще раз не послала мяч мимо, Мэр попытался с хирургической точностью описать местоположение захватчика:

— Мерзавец находится над Сахарной Головкой, с правой стороны, в четырех сантиметрах от туннеля времени ив десяти от проспекта Европы.

«Она не ошибется», — подумал он. Но, как говорится, профессор не была специалистом в космическом плавании, и ей, к сожалению, пришлось применить свою наихудшую временно-пространственную интуицию.

Перед ударом она попросила:

— Опусти сильнее свое мясистое седалище. — И улыбнулась, заметив, что он содрогнулся.

Каждая провокация бабули накаляла нетерпеливость Мэра. Он уже начал подумывать, что проклятый мышонок был подготовлен к сопротивлению. Он чувствовал себя побежденным. Его дух политика пребывал в кризисе, он подозревал, что проиграет кампанию уже в первом туре. Мэр жертвенно опустил задницу и, поскольку мышонок не переставал двигаться, сжался, как танцовщица, покачивающаяся на паркете. Профессор Журема хотела быть этичной, но перед этой сценой она не знала, смеяться или плакать. Она не могла промазать снова. Она посмотрела на футбольное поле, увидела выдающийся объем в области правого кармана Мэра, сосредоточилась, подготовилась и с удовольствием нанесла удар.

— Айййййй! Вы хотите убить меня, бабуся. Посмотрите, какой плохой пример для этих мальчиков, — пожаловался Мэр, еще не зная, была ли поражена цель.

С титаническим усилием он провел рукой по тому месту, по которому ударила профессор, засунул руку в карман и торжественно запротестовал:

— Вы нанесли удар по моему бутерброду с сыром, бабуля. — Мэр вытащил бутерброд, превратившийся в пластинку. Он был горячим и расплавился от трения. Внезапно, вместо того чтобы продолжить войну, Мэр сделал паузу. Он поднес бутерброд к носу, понюхал, как будто бы тот был мышью, рассудительно одобрил запах и сунул его в свою пасть.

Мэр подозревал, что мышь поднялась к холму Сахарной Головки, потому что хотела съесть его бутерброд. Но он его не отдал. Он готов был умереть, но никогда бы не оставил свою добычу. В этом случае он решил пофилософствовать:

— Каждый человек нуждается в передышке во время своих войн. Я не железный. Дайте мне перерыв, чтобы перекусить. — И он с удовольствием начал жевать.

— Но ведь я не попала даже по хвостику мышки! — настойчиво произнесла профессор Журема.

— Только по моему, — с набитым ртом рассерженно ответил Мэр.

Заметив, что мышь свободно расхаживает по ягодицам Мэра, она сказала:

— Теперь я вижу своего противника.

— Тихо, бабушка, — перебил ее Мэр, желая прочувствовать маршрут, по которому следовал мышонок. Несчастный залазил к нему в трусы. Непредвиденное, невообразимое, к сожалению, произошло. Как будто бы проигрывая войну, Мэр закричал:

— Не-е-ет!

Никто ничего не понял. Но Клотильда почувствовала драму. Переполненные любопытством заключенные и охранники спросили хором:

— Где он?

Мэр молчал, находясь в затруднительном положении, да еще и с набитым ртом.

Клотильда, пытаясь поиздеваться над Мэром, подключилась к ним.

— Он, похоже, заходит в туннель времени, Ромео! — воскликнула она.

Мэр, всхлипывая, повернулся к ней лицом и огорченно поинтересовался:

— Откуда ты знаешь?

— Женская интуиция!

Мэр возбужденно стал прыгать, завыл, зарычал, захрюкал и заявил:

— Не сюда, террорист! Не сюда, убийца! Не сюда, педераст!

Присутствующие почти сошли с ума от смеха. El Diablo, вспомнив о теории выпускания газов, стал выкрикивать рекомендации:

— Выпусти газы, психопат.

Находясь в состоянии шока, Мэр сказал:

— Я пытаюсь, hombre de Dios! Но машина заглохла, проход забился, и теория не сработала.

Клотильда не выдержала:

Какое прекрасное высказывание! Жаль, что мышь победила гения!

Учителя забавляли невероятные приключения его сумасшедших последователей. Комическая связь между Бартоломеу и Барнабе была социологическим и философским случаем, не предвиденным в книгах. Я же, всегда угрюмый, проникновенный и рассудительный заведующий кафедрой социологии, должен признаться в том, что впервые освободил свой кишечник и помочился в штаны.

Будучи осмеянным Клотильдой, Мэр тоже стоял перед дилеммой. Он не знал, залепить ли ей оплеуху или сделать сальто-мортале, чтобы приземлиться на ягодицы и таким образом наконец-то расплющить захватчика. Он решился на сальто-мортале. Это было отчаянное и мужественное решение.

Он посмотрел вверх, глубоко вздохнул и с непоколебимостью совершил прыжок почти на сорок сантиметров. Вероятно, это было не так уж высоко, но достаточно, чтобы почти убить себя. Таким образом, Мэр пережил самое большое удушье в своей жизни. Это было слишком сильное страдание для одного-единственного мужчины.

Когда его ягодицы с силой стукнулись об пол, он почувствовал, что больше не в состоянии подняться сам. Он был ослаблен, разбит и деморализован.

— У каждого человека есть свой черный день, и он нуждается в помощи, даже от людей, которых он не переваривает, — тихо заговорил Мэр, обращаясь к бабушке.

Он нуждался в помощи Клотильды, бабушки и в моей помощи, чтобы подняться. Мы поставили мужчину на ноги и возвратились на свои места. Обе стороны Сахарной Головки Мэра сильно болели. Чтобы облегчить боль, Мэр стоял, расставив ноги и согнув колени. Он думал, что ему, по крайней мере, удалось уничтожить своего пресловутого противника, поскольку тот успокоился. Осмотрев свой зад, Мэр вздрогнул; его лицо перекосилось от ужаса, оно стало белым, фиолетовым, а потом красным. Случилось нечто невероятное.

Он понял, что мышонок жив. Правой рукой он попытался схватить проклятого зверька и убить его, но ему это не удавалось. В этот момент несчастный мышонок решил возопить. Он двинулся по особой дороге, быстрой и опаснейшей. Настолько опасной, что Мэр сделал еще односальто-мортале, на этот раз на шестьдесят сантиметров, ноне упал. И грубо крикнул:

— Не сюда, бесстыдник! Не вопи, сеньор мошенник!

Никто ничего не понял. Любопытствуя, мы хотели знать, где разгуливал зверек. Клотильда снова угадала:

— Он дошел до метро?

Почти рыдая, Мэр подтвердил:

— Дошел!

«Метро?» — спросили мы в растерянности. Несколько секунд спустя, видя, как сильно расстроен Барнабе, мы поняли их кодированный язык. Мышонок прошелся по ягодицам, нырнул между ногами и выбрался с другой стороны, прямо к запрещенному месту, где находились его половые органы. Крайне озабоченный, Мэр, кусая губы, почта безголосо причитал:

— О, сеньор мерзавец, истукан, захватчик! — И, будучи крайне подавлен, воскликнул: — Уй! Уй! Этот лишенец играет в баскетбол.

Мои друзья и публика в зале покатились со смеху. Психопаты, которые никогда не расслаблялись, впервые запачкали штаны.

Но это не было вершиной кризиса. Наихудшее случилось, когда мышь дошла до мочеиспускательного аппарата.

— Бесстыдник, он взбирается на мою статую Свободы! — закричал Мэр. Все на острове услышали его стенания.

Политик, который насмехался над всеми, который вел жизнь в развлечениях, который лишал других слова, который любил чаевые и который во всем, что он делал, искал аплодисменты и общественную похвалу, был испуган, унижен, ужасался, дрожал, чувствовал себя пристыженным, смущенным, подавленным. Он был меланхоличен, угрюм, хмур, угнетен, изнурен, ослаблен, надломлен.

С другой стороны, этот демон мышонок со своими удивительными приключениями, чтобы переполошить политика, дошел до последней степени бесславия, подлости, низости, бесчестья, позора, падения, пятнания, наглости, бессовестности, цинизма, навязчивости, хамства и гнусности. Это была битва гигантов: мышь и политик. В конце концов мышь победила политика. Победила, снискав себе славу в этой борьбе.

Не хватает слов, чтобы описать двоих сражающихся. Подобно мифологическому дракону, Мэр выпускал огонь из ноздрей, а мышь насмехалась над ним. Дошло до того, что, будучи осторожным, я заметил, что мои ловушки превзошли все ожидания. У меня появилось чувство сострадания. Я понимал, что Мэр уже заплатил, причем с лихвой, за все прегрешения, которые он совершил по отношению ко мне и остальной части группы. Я хотел помочь ему. Но что можно было сделать? Он не позволял прикасаться к себе руками. К сожалению, он должен был терпеть эту муку в одиночку.

Я вспомнил слова Учителя: «Есть моменты, когда мы остаемся одинокими, глубоко одинокими среди толпы. В эти моменты не ожидайте и не требуйте ничего ни от кого. Только вы сами не можете покинуть себя». Мэр был глубоко одинок в толпе из более чем ста человек, которые хотели помочь ему, но не могли. Уголовники тоже хотели прийти на помощь Мэру, охранники, умирая со смеху, готовы были бросить оружие, чтобы оказать ему моральную поддержку, но у них не было возможности. Улыбка и комедия объединяли уголовников и полицейских. Даже сам элитный снайпер хотел застрелить врага Мэра. Но Мэр был безымянным и одиноким революционером.

Ни один мужчина не стал бы терпеть вторжение в свои интимные сферы. Его статуя Свободы, его яички были неприкасаемы. Поэтому в этот момент положение дел изменилось. Внезапно великий политик на глазах у всех изменился. Он дал выход своей храбрости. Он больше не был политиком-миротворцем, он хотел стать диктатором, покончить с демократией, контролировать мнение других, соединить законодательную власть с исполнительной — наконец, создавать законы и их исполнять.

Никто больше не помешает его решениям — ни я, ни Бартоломеу, ни профессор Журема, ни кто-либо другой. Он занимался законодательством, создавал закон, согласно которому его враги будут устранены, в особенности проклятый оппонент. Он набрал в грудь побольше воздуха, разозлился, разъярился, вышел из себя. Но решиться на все или вообще ни на что не решиться было весьма опасно.

У него был запасной вариант: снять штаны и достать мышь из закоулков своей интимности перед логовом мужчин. Но опытный политик никогда не покажет свою обнаженность и свои «прегрешения» перед другими; это было бы концом — так подумал Мэр. Поэтому он выбрал первый вариант.

Публика почувствовала твердость в этом человеке. Он решит проблему самостоятельно. Достаточно было фатального удара под точным углом по месту, где уже был его противник. Но он все еще сомневался, поскольку места, прилегавшие к цели, были деликатными. Если он промахнется, то расплющит яички и никогда не будет иметь детей. Момент был деликатным; все затаили дыхание в ожидании диктаторского поступка. Итак, Мэр вдохнул воздух, поднял правую руку, выверил направление и собрался ударить по мышонку, но тут появилась бабуля и отвлекла его внимание.

— Давай со мной вместе, сын мой, на этот раз я попаду. — И она подошла, чтобы ударить его.

— Нет! Не сюда, бабушка. Если не попасть по цели, даже тонна виагры меня не спасет. Это мишень для профессионалов, — убежденно произнес он.

Мы еще никогда прежде не видели его таким решительным. Итак, Мэр совершил вторую попытку. Он закрыл глаза левой рукой, поднял правую руку вверх, как генерал, командующий последним сражением, и нанес оглушительный удар. Осознавая риск, все в зале, включая меня, инстинктивно постарались защитить собственные половые органы. С величайшей скоростью Мэр безжалостно опустил руку.

Шлепок был такой сильный, что мы все вместе скривились в гримасе, как будто бы почувствовали ту же боль.

— Аааааааайййййййййййй!

Испугались даже те, кто не присутствовал в театре. Мэр был буквально парализован. Мы не знали, жив он или мертв. В зале наступила минута молчания в знак уважения к его смелости. После этого момента, полного драматизма, когда было слышно даже, как муха летит, мы все спросили:

— Убил? Убил?

Мэр не отвечал. Он продолжал стоять с открытым ртом. Боль была такой, что он не мог произнести и слова.

— Убил? — настойчиво повторили мы.

По истечении двух минут он наконец заговорил — отрывисто, всхлипывая, тягучим голосом:

— Я раздавил свои яички. Теперь я стерилен. Ай, ай! — К несчастью, легкому мышонку удалось сбежать с последней битвы. Он выиграл войну. Великие политики, в особенности эксперты, бывают уничтожены маленькими мышками. Политики создают мышей, а мыши разрушают политиков.

Мэру, совершенно униженному, побежденному и разбитому, пришлось уйти со сцены и спустить брюки. Мало было обиды и боли, так еще на сцене появилась Клотильда и максимально ранила его гордость:

— Никаких проблем, Ромео, у тебя уже и так давно не действует.

Мэр пригрозил ей кулаком. Политик не победил мышонка, значит, ему надо было дать несколько оплеух кому-то другому. Он пошел к «жене», чтобы выплеснуть свою раздраженность.

Вспыльчивый и неузнаваемый, Мэр двинулся навстречу Бартоломеу. Но, когда он сделал первый шаг, произошло непредвиденное. Мышонок покинул статую Свободы, подошел к метро, спустился на холм Сахарной Головки и медленно двинулся по ногам Мэра. Без негодования сошел на пол. Мышонок пошатывался, был оглушен, ошеломлен, у него кружилась голова.

Я страстно прокомментировал сцену:

— Шлепок Мэра, сеньоры, не имел эффекта, но его примитивный выкрик был фатальным. Он смертельно ранил бедное животное.

Все следили за медленными движениями мышонка. Он им понравился, да и мне тоже. Я бы хотел пустить вот таких мышей по всей общественной системе. Проказник-мышонок шел, не в силах сохранять равновесие, его заносило то вправо, то влево. Он то останавливался, то медленно шел вперед. Пройдя пару метров, он поднял правую лапку, положил ее на правую сторону груди, посмотрел в зал, как блестящий актер, и умер. Он упал на пол лапками вверх. У него случился инфаркт.

— Несчастный протянул ноги, — констатировал Краснобай, который в этом замешательстве совершенно пересмотрел свою фобию к мышам и приручил этот призрак. Полный сочувствия, он добавил: — Впервые я в восторге от мыши.

Тогда я пояснил публике:

— Мышонок умер от стресса. — И предупредил: Осторожно, люди, стресс гораздо опаснее, чем оружие, которое вам приходилось использовать.

Было такое ощущение, что главные уголовники страны поняли: все они умирают, как мышонок, от слабого оружия ускоренной мысли и тягостного чувства. Из-за того что мы не были продуктивными, конструктивными, созидательными и созерцательными в карцере, они жили в напряжении, полные горечи и стресса. В этом году десять уголовников уже получили инфаркт на Острове Демонов, у двадцати был рак, а большинство имело другие болезни эмоционального происхождения. И это подтверждало, что независимо от того, в тюрьме или на свободе находится человеческое существо, оно живет в большом сумасшедшем доме.

Учитель всегда говорил нам, что в этой глобальной психиатрической больнице многие из тех, кто находился на свободе, не совершали преступлений по отношению к другим, но редко не совершали их по отношению к самим себе. Я был одним из этих уголовников, я был машиной для работы и учебы, специалистом по раздраженности и нетерпеливости. Я был заключен в особую тюрьму, хотя преподаватели и студенты из моего университета считали, что я был на свободе. Заблуждение.

Клотильда, видя, что ее противник по-прежнему лежит на ковре, сползла с вершины кресла и посмотрела на Ромео, который не казался ей таким красивым с их медового месяца. Она медленно подошла к нему и с нежностью произнесла:

— Ромео, дорогой, ты — мой герой.

Ромео, чувствуя себя героем из фильма, самым бесстрашным из мужчин, набрал в грудь воздуха и стал клясться в любви. Его голос звучал возвышенно:

— Клотильда! Из-за тебя я раздавил свои баскетбольные мячи, пожертвовал своей статуей Свободы и одним только ударом выровнял свою Сахарную Головку. Но не рассчитывай больше на меня, потому что после этого несчастного мышонка я уже не тот мужчина, каким был раньше.

Они поцеловались по-голливудски.

Ясно, что это была всего лишь сцена. Клотильда испытывала отвращение к Ромео и наоборот. Оба поставили маленькое яблочко между зубами и делали вид, будто целуются. Клотильда, настоящий провокатор, запрыгнула на шею к Ромео, и тот упал, чуть не поперхнувшись яблоком. Необходимо было похлопать его по спине, чтобы благословенный плод вылетел из горла. После избиения в области поясницы ошеломленный Мэр еще имел смелость сказать:

— Клотильда, несчастная, мышь убила меня, а ты похоронила.

Закончив представление, оба оказались в центре сцены, возле профессора Журемы. И, прежде чем они поклонились, уголовники, которых боялись судьи, прокуроры, сотрудники ФБР, поднялись все вместе и зааплодировали в эйфории.

После продолжительных аплодисментов я снова взял слово и сказал:

— Мораль истории: Клотильда и Ромео будут счастливы, когда…

И все присутствующие ответили разом:

— В истории появится другой мышонок!

Заключенные, во всяком случае, начали понимать немного, что мыши, прешедшие извне, могут умереть, а те, которые находятся в тайных пространствах нашего мозга, остаются на долгое время. Их нельзя оглушить, стереть, их можно только приручить. Они начали понимать, что не следует торопиться ранить или поразить внешнюю цель, поскольку их истинные враги находятся внутри них. Это был фантастический урок.

Внезапно я свистнул, мышонок проснулся, и я его схватил. Все были поражены. Они наконец-то догадались, что я нанял обученного мышонка. Это был великий актер. Все зааплодировали маленькому животному. В том числе и Краснобай. Мэр поднял руки и тихо заговорил:

— Голосуйте за меня, сеньор несчастный, ибо я прощаю вам все это унижение.

Он вспомнил о молитве, которую совершил в жалком домике, где я съел крылышко цыпленка, и закончил ее, но теперь уже громким голосом:

— Да размножатся куры на земле, да снизойдет мир на сердца экспертов и растяп, да возмутят мыши спокойствие всех политиков-оппозиционеров.

В тот же миг я повернулся к залу и спросил:

— Похоже, мы забыли некоторых персонажей.

Взгляды уголовников обратились к сцене, и они увидели двух персонажей. Да, мы забыли деток.

В этот момент я попросил Учителя подняться на сцену. Он сопротивлялся, но я настоял. Его выход не был запрограммирован, но люди с растерзанными жизнями должны были услышать этого человека, как услышал его я.

Оборванец уступил мне. Уголовникам было трудно понять, как такой несчастный мог быть лидером группы. Учитель обвел взглядом зрительный зал, почувствовал, что присутствующие расслаблены и постепенно начинают приходить в себя от шока. То, что на этих людей снизошел свет, потрясало.

Учитель не хотел давать какие бы то ни было объяснения, не хотел быть лектором в традиционном смысле, поэтому он еще раз отдал предпочтение сократовскому методу.

— Может ли мышонок превратиться в чудовище? Может ли камешек превратиться в стену в наших головах? — спросил он, а после этого добавил: — Они смогли бы исследовать ваши жизни и попытаться встретить маленькие факты, которые трансформировались в большой конфликт?

Двадцать человек подняли руку. Дробовик, хладнокровный убийца, поднялся со второго ряда и, не дожидаясь, чтобы кто-нибудь попросил его рассказать о своей жизни, заговорил:

— Каждый раз, когда я собираюсь помочиться, я слегка подпрыгиваю. Причина в том, что, когда я был ребенком, один доберман зло залаял и укусил меня именно в тот момент, когда я мочился. С того времени я не мочусь, не подпрыгивая, — рассказал он, смеясь над самим собой.

Я был впечатлен его остротой и непринужденностью. Я считал, что эти люди не способны тонко мыслить. Учитель продолжил:

— Дети в этой театральной пьесе восприняли образ мышонка как образ скандала между их родителями. Образы сливались на бессознательном уровне, превращаясь в одно и то же. Данный процесс сделал возможной разрушительную и угрожающую силу этого маленького животного. Мышонок превратился в настоящее чудовище, призрак, травму.

Свет на сцене уменьшился, появилась обволакивающая мягкая музыка. И демонстрируя то, что жизнь циклична, что есть время для улыбок и плача, для тишины и криков, Учитель призвал присутствующих стать путниками в поисках самих себя.

— Путешествие по своей жизни. Вспомните о слезах, которые были сдержаны за кулисами ваших жизней и которые никогда не выступят в качестве актеров театра. Сколько утрат и насилия вы перенесли, когда были детьми? Сколько несостоявшихся объятий? Сколько лишений? Сколько раз вас тошнило от безумных взрослых? У многих из вас было разбитое детство, а ведь в действительности вы должны были бы шалить, как все дети.

Заключенные путешествовали во времени и были очень взволнованы. El Diablo и Щебень были удивлены великодушием Продавца Грез. Второй лично обвинял и угрожал Учителю. После того как им была предложена жилетка, чтобы выплакаться, человек, за которым мы следуем, вскрыл практически без наркоза преступления, которые они совершили. Террористы, убийцы, мошенники, воры были обезоружены всем тем, что они только что увидели и услышали. Это был момент, когда они вышли на поверхность, чтобы проникнуть в самые глубокие пласты человеческого мозга.

— Подумайте сейчас без страха о детстве, которое вы уничтожили, о жизнях, которые вы разорвали, и о грезах, которые вы раздавили. Сколько увечий! Сколько зла вы совершили! Сколько невосполнимых утрат вы вызвали! Есть множество причин, которые объясняют ваши увечья и страдания, но ни одной из них нельзя оправдать страдания других, — заговорил он прямо, без оглядки на то, что его могут растерзать.

И внезапно он выработал социологическую мысль, достойную запоминания:

— Насилие объясняет насилие, но никакое насилие не оправдывает собственное насилие.

Слушая его, я вспомнил двоих работников, которые умерли там за последние два года из-за бунтов. Я также вспомнил, что Фернанду Латару и другие работники этой тюрьмы были приговорены к смерти. Еще я вспомнил моих учеников, которых выгнали с этого острова и которым не удалось взять ни одного интервью у каких бы то ни было заключенных, представлявших даже меньшую опасность. Сейчас здесь и вживую Учитель, стоя рядом с Бартоломеу и Барнабе, произносил речь для вожаков этой тюрьмы, говорил об их тяжелейших ошибках, и они слушали его без дрожи на губах, без ненависти к нему.

Не давая больших объяснений, он говорил об одном из наиболее известных в истории и в то же время наименее понятном эпизоде. Он говорил о призраках предательства, отрицания и вины.

— На последней вечере Учитель Учителей был глубоко опечален своими учениками. Самый умный из них, Иуда Искариот, собирался предать его; а самый сильный, Петр, собирался отказаться от него. Какое из этих преступлений больше?

Я никогда не думал об этих двух знаменитых заблуждениях в истории под социологическим углом зрения. К чему клонит Учитель? Пока я размышлял, он завершил свое рассуждение:

— Оба преступления были величайшими. Иуда предал его один раз, Петр отрекся от него трижды и страстно. Но уроки, которые он нам дал, грандиозны. Он не наказал предателя. Наоборот, он дал ему кусок хлеба, открыто продемонстрировав, что не боится быть преданным, но боится потерять друга. Таким образом, он показал, что наши ошибки должны быть исправлены с помощью воспитания, символом которого является хлеб. Он не осудил Петра, отрекшегося от него. Наоборот, он одарил его возвышенным взглядом именно в тот момент, когда Петра тошнило от события, которое они вместе пережили. Он крикнул ему, не используя голоса: я это понимаю! Он дал Петру и Иуде кандалы, чтобы они приручили призрак вины и заблуждений и начали все сначала. И только Петр ими воспользовался. Иуда был разорван своим призраком. А вы?

Продавец Грез пошел гораздо дальше. Противопоставляя их самим себе, укрепляя их прозрачностью, Учитель спросил:

— Вы виновны? Да. Тот, кто боится признать свои ошибки, придет к могиле своих призраков, которые затемняют их рассудок. Пускай они встретятся со своими призраками, и тогда у них будет некий шанс приручить их. — И, к удивлению заключенных, Учитель им категорически заявил: — Более восьмидесяти процентов вас, то есть большинство людей, которым нет и сорока лет, состарятся в тюрьме, покроются плесенью в этой среде. Многие только выйдут с искривленным позвоночником и с клюкой в руке. И почти пятьдесят процентов покинут остров мертвыми, поскольку их приговорили к пожизненному заключению или же их срок невозможно отсидеть. — И, выдержав напряженную паузу, добавил: — Я прекрасно знаю, что ежедневно, когда вы думаете, что ваши волосы седеют, ваши мышцы утрачивают силу, а ваши глаза теряют зрение в этой темной и холодной тюрьме, у вас начинается паника. Усмирить эти призраки для выживания с достоинством — вот великий вопрос! Преступление совершается за минуты, но его последствия могут длиться целую жизнь.

Пока он вскрывал души этих несчастных, я спрашивал себя: «Что это за человек, у которого такая смелость и ловкость?» И в момент вдохновения Продавец Грез твердо произнес:

— Я так же совершал преступления, но не такие, которые предусмотрены в юридических кодексах. У меня есть долги перед моим сознанием, по которым, как я знаю, я никогда не расплачу́сь. — Слышать, как активный лидер группы без костюма-тройки и галстука, одетый хуже уголовников, признавался в том, что у него есть неоплаченные долги, было более чем странно. Это задело за самое сокровенное. Никогда никто не листал перед заключенными, сидящими в тюрьме с повышенными мерами безопасности, страницы своей жизни.

El Diablo в этот самый момент шепнул что-то Щебню и другим вожакам, сидевшим вокруг него. Учитель, стоя на сцене, раскрыл перед людьми свою разбитую судьбу.

— Мое преступление? Сегодня я — оборванец. Но, как один из вас, я любил деньги больше, чем людей; числа были моими богами. Я был мальцом в театре времени и не погружался в феномен существования. Я был мертв, будучи живым. Я никогда не проводил инвентаризации моей жизни.

И он с чувством продолжил проводить инвентаризацию своих главных заблуждений:

— Я никогда не говорил о моих слезах моим детям, чтобы они научились плакать над ними. Я никогда не говорил им о моих страхах, чтобы они встретились с ними. Я никогда не говорил им о моих ошибках, чтобы они научились преодолевать их. Но в тот момент, когда я решил, что буду делать все по-другому, когда я мечтал обнять их, попросить прощения, выйти из моей психологической тюрьмы, время меня предало. Двое моих детей погибли в авиакатастрофе среди большого леса.

Сделав глубокий вдох, Учитель спросил:

— Кто может заплатить по этому долгу за меня? Какой закон? Какая тюрьма? Какой психиатр? Какие друзья? Какая сумма денег? Я виновен и не могу от этого спрятаться. Мне ежедневно приходится укрощать призраков, которые выдают мои просчеты, обвиняют меня за мои сумасшествия и мешают мне начать все заново. Я не ищу понимания, сочувствия и даже облегчения. Я ищу самого себя. Я — путник. Нет оазиса в моей пустыне, мне нужно создать его, чтобы выжить и переделать себя.

Потом он попросил заключенных задуматься над двумя великими моментами: один, когда они были ранены, второй, когда они ранили кого-нибудь другого, — и навести мосты между ними. Он хотел, чтобы они нашли единственную свободу, которую нельзя упрятать за железную решетку. Единственную, которая — в случае ее потери — может переделать существование в более невыносимую подземную тюрьму.

Мы считали, что эти люди никогда бы не задумались над столь важными моментами и тем более не открыли свою душу. Мы ждали, как будут развиваться события. Постепенно более двух третей заключенных, люди, у которых никогда не было смелости поговорить о самих себе или открыть раны другого, стали поддаваться. Они знали смелость друг друга, преступления и статьи, за которые их наказали. Они знали оружие, которое сжимали в руках, ноне знали о понесенных утратах и пролитых ими слезах.

Некоторые признавались, что, когда брали первую дозу наркотиков, клялись, что никогда больше не прикоснутся к ним, но была вторая доза, потом третья. И, как Иуда, предавали таким образом свое обещание. Другие рассказывали, что, совершив первую кражу, переживали кризис и клялись, что никогда этого не повторят, но совершали вторую, третью. И, как Петр, они отказывались от своей клятвы. Третьи признавались, что, впервые лишив жизни человеческое существо, они страдали бессонницей. Однако они продолжали совершать преступления, и в конце концов их сознание и самокритика сводились на нет.

Некоторые преступники расплакались прямо в зале, говоря о ранах, от которых они пострадали и которые нанесли сами. Это были неисправимые ошибки. Жизни были потеряны, детям был нанесен ущерб. Проведя короткую инвентаризацию собственной жизни, они разодрали сердце своей психики. Казалось, они возвращались в лоно материв поисках защиты. Двадцать минут спустя мы потихоньку вышли, не попрощавшись, Мы оставили их в разговорах о своих чудовищах, и эти разговоры велись теперь без остановки и страха.

Фернанду Латару, а также некоторые надзиратели, общественные помощники и двое присутствовавших в зале психологов сияли. Они не знали, как нас благодарить. Директор чувствовал, что все, что он увидел и услышал, не только пошло на благо преступников, но и на пользу ему как человеческому существу. Увидев его энтузиазм, Учитель устроил ему холодный душ.

— Все, что произошло в этот день, было едва ли каплей в океане их потребностей. Никто никого не меняет. Нет волшебства для преодоления конфликтов. Память не угасает. Никто не выходит из ада своих ошибок, если не встречает врата рая: сочувствие и воспитание.

И как будто бы в бреду договорил:

— Кто знает, возможно, здесь могли бы быть школы театра? Кто знает, возможно, здесь, на Острове Демонов, можно было бы давать фундаментальное образование, профессиональное обучение и устроить факультет технологии через спутник? Кто знает, возможно, здесь можно было бы создать залы для музыки и искусства пластики? Кто знает, возможно, здесь можно было бы открыть компьютерные залы с доступом к запрещенным зонам Интернета, чтобы они отвлекались и развивали свою культуру, вместо того чтобы думать о глупостях и подпитывать свои призраки и неудержимое желание бежать?

Фернанду Латару засмеялся с иронией и был лаконичен:

— Учитель! У нас нет денег. В теории с заключенными обращаются как с человеческими существами, а на практике — как с отбросами общества. Один надзиратель сказал:

— Даже федеральное правительство забросило этот остров.

Администратор вставил:

— Ресурсы нашего учреждения недостаточны для содержания самих себя.

Психолог заметил:

— Никакое предприятие не вложило бы и сентаво в этот человеческий отстойник.

Реальность была жесткой и болезненной. Все возвращалось к тому, что было на этой фабрике преступлений. У нас были идеи, но не было денег. Единственным человеком, обладающим средствами, была профессор Журема. На самом деле у нее были активы, но не было доходов. Ее имущество и добро, оставленные мужем, едва покрывали ее собственные расходы и содержание дома.

После того как Учитель услышал жалобы Фернанду Латару и еще двоих работников Острова Демонов, он отозвал Димаса в сторону, пристально посмотрел ему в глаза, дотронулся до его плеч своими руками и почти неслышно отдал ему приказание, от которого мы снова чуть не умерли со смеху. Человек, продающий грезы, попытался говорить тихо, но получилось так, что мы услышали.

— Димас, достаньте средства!

Слова Учителя вызвали у Бартоломеу импульсивную реакцию. Он сказал:

— Димас, иди и ограбь Центральный банк.

— Вот следующий постоялец Острова Демонов, — прокомментировал Мэр, а потом попросил прощения у Учителя.

Но, поскольку тот тоже засмеялся, мы подумали, что он критически отзывался о финансовом кризисе.

Если даже эти двое безмозглых сочли, что приказ Учителя был самым большим анекдотом года, то можно представить, что подумали остальные.

— Вам не нужно защищать свой кошелек, люди, — уверенно произнес Эдсон. — Мы все нищие. — И он рассмеялся вместе с остальными, включая Фернанду Латару.

В довершение я тоже захотел вставить свои пять копеек.

— Учитель, Димасу потребуется Эдсон, чтобы совершить чудо преумножения.

Краснобай и Мэр впервые одобрили мое высказывание. Они похвалили меня:

— Люди, интеллектуал теряет здравый смысл. Поздравляем!

На самом деле я всего лишь учился не воспринимать жизнь чересчур серьезно.

Я собственными ушами слышал, как о Димасе вскользь говорил один адвокат, который совсем недавно спас его от тюрьмы за небольшую кражу. На нем уже не было места, чтобы поставить клеймо. Ладно, мы были бандой сумасшедших. И Димас, и Учитель были в одной лодке. Но, к нашему удивлению, бесхитростный Димас счел, что Учитель говорил серьезно. Он пребывал в благостном расположении духа. Как министр короля, он говорил восторженно, но, как всегда, запинаясь:

— Вы го… го… говорите серьезно, Учитель?

— Да, Димас, совершите чудо преумножения без Эдсона. Можно обойтись без его молитвы, — ответил Учитель с улыбкой.

Тем временем Димас напевал и танцевал, как ребенок. Он обнял Учителя, поцеловал его в щеку и, взяв его правую руку в свою, стал танцевать с ним.

Толпа почти взорвалась от хохота. День начался с цирка и заканчивался на манеже. Философия приобретала хорошее настроение, ранее невиданное. Директор и его служащие не воспринимали всерьез предложения Учителя. В конце концов, грезы и бредни являются близкими родственниками.

Два дня спустя мы шли по большому проспекту Новый Китай, и внезапно листок из одной газеты, не имевшей особого спроса, полетел и попал мне в лицо. Я схватил эту страницу и уже собрался отправить ее в урну. Однако тут один из заголовков бросился мне в глаза: «Меллон Линкольн-сын, возможно, жив».

«Что это? Не может быть!» — подумал я. Меллон Линкольн-сын был одним из кандидатов в президенты страны от важной политической партии. Но, поскольку смерть не выбирает своих посетителей, она постучала к нему в дверь. Когда он умер, я, разведясь с супругой, жил в России, вдали от Жоау Маркоса.

Целый год меня не было в стране, когда я писал свою работу после докторской диссертации. Будучи вдали от новостей, я не знал подробностей бед, свалившихся на этого могущественного лидера. Он был человеком, о котором так часто сообщалось в новостях, что я подумал, что комментарий одной газеты о Меллоне Линкольне был еще одним сенсационным репортажем, необходимым для увеличения ее тиража.

Учитель также был серьезным критиком этого человека. Я помнил, что, когда мы впервые были в гостях у профессора Журемы, он не давал хвалебных комментариев о нем.

Я поспешно отправился к Учителю и дал ему газету. Выражение его лица изменилось. Качая головой, он подтвердил:

— Они хотят воскресить мертвого. Это — нелепость. Глупое общество отправляется на поиски старых героев. Не вкладывает в революцию безымянных!

Была среда, три часа дня. Учитель дал нам несколько груш и яблок, которые он получил от одного почитателя. Мы еще не обедали, и нам хотелось есть. Пока мы ели свежие фрукты, я смотрел по сторонам и заметил, что человек, который продавал грезы, ел гнилую грушу. Так было всегда: он отдавал лучшее нам, оставляя себе худшее.

Поскольку голод не проходил, мы остановились напротив одного изысканного французского ресторана и попросили остатки пищи. Я сказал группе:

— Это место не для нас.

— Человек малой веры. Пойдем, попытаемся, брат мой! — возразил Эдсон.

Богато одетые люди выходили из ресторана и смотрели на нас с негодованием. Мэр показал жестом, что ему плохо из-за недостатка еды. Впрочем, все так и было. Мы знали, что если еще пару часов он чего-нибудь не пожует, то у него начнется головокружение. Фрукты не решили проблему его диеты.

Владелец увидел толпу перед его великолепным заведением и быстренько попросил нас пройти на задний двор, чтобы он сам нас угостил. Мы были счастливы попробовать блюда этого знаменитого ресторана. Профессору университета не рекомендовалось посещать его. Мне пришлось бы работать неделю, чтобы провести там час.

Угрюмый человек появился с двумя охранниками и поставил порции пищи в одноразовой посуде. Подавая еду руководителю группы, Учителю, он повел себя с кошачьей агрессивностью. Он плюнул в его тарелку и произнес:

— Больше никогда не появляйтесь здесь, если не хотите, чтобы вас арестовали.

Учитель отставил тарелку в сторону, туда, куда ступил владелец ресторана, и, когда тот уже заходил в свое заведение, сказал ему:

— Благодарю, Жан-Пьер, за вашу доброту. Соус для жаркого — просто объедение.

У владельца ресторана едва не выскочили глаза, он стал задыхаться и не мог говорить. Как и президент госпиталя Меллона Линкольна, он отреагировал на Учителя, как будто бы увидел чудовище. Мы в очередной раз не поняли значения происходящего.

На следующий день, после того как мы два часа шли от моста, иод которым спали, наша группа приблизилась к одному огромному зданию. Синего цвета, в сорок этажей, окруженное великолепным садом с тюльпанами, разноцветными ромашками и хризантемами, оно все блестело. Это было центральное здание могущественной группы предприятий «Мегасофт».

Учитель глубоко дышал, как будто хотел вдохнуть весь воздух. Его волосы свободно развевались на легком ветерке. Он наклонился и стал с восторгом рассматривать тюльпан. Он попросил нас понюхать цветок, почувствовать его аромат и понаблюдать за его анатомией. Потом подошел агрессивно настроенный охранник, чтобы прогнать нас с этого места. Мы находились на тротуаре и прикасались к ближайшим цветам. Это было общественное место. Однако, не доверяя такой эксцентричной группе, охранник посоветовал нам уйти. Это было только предупреждение.

Мы снова ощущала голод, но французской еды нам уже не хотелось. У Моники нашлось немного мелочи, которой бы хватило максимум ей на обед. Профессор Журема забыла кошелек. Разрушитель был сыт. Жоау Витор едва имел денег на что-нибудь горячее.

Мы пели, Учитель декламировал стихи, произносил речи, и люди давали нам безотчетно то, что им хотелось дать. Это был наш главный источник сбора средств. Это был обмен. Мы не просили милостыни, мы не были профессиональными попрошайками. Мы были нищими по собственному выбору. Учитель никогда не заставлял нас просить денег на улице, и очень редко мы просили в ресторанах. Но его ученики всегда нарушали правила.

Мимо нас проходили четверо хорошо одетых мужчин, похожих на работников группы «Мегасофт». Когда они направились к центральной канцелярии, Мэр, подталкиваемый голодом и нисколько не сомневающийся, попросил у них мелочь. Он подошел к ним с каменным лицом и сказал:

— Досточтимые бизнесмены, вы не могли бы профинансировать обед для будущего лидера страны и его помощников? — И он показал на нас.

— Убирайся, бродяга, — ответил ему мужчина с тупым выражением яйца, который казался самым важным из них.

Мэр понизил требования:

— Достаточно какой-нибудь монетки.

Чтобы к ним больше не приставали, этот тип достал две монеты низкого достоинства, на которые нельзя было купить даже булочку, и, вместо того чтобы отдать в руки, с презрением бросил их на тротуар. И, уже отходя, добавил:

— Этих нищих следовало бы отправить в Ирак.

Учитель посмотрел на негуманного служащего и, охваченный негодованием, сказал:

— Я вспоминаю одного молодого человека, который в своей речи директору предприятия сказал: «Большой чиновник должен ценить человека, пользующегося продуктом, больше, чем продукт, который он производит». — И, сделав паузу, сказал: — Но время искажает речи.

Человек, бросивший мелочь, отступил на шаг, испугавшись. Он вытаращился и удивленно спросил:

— Кто вы?

Осмелев, Учитель преподал ему урок:

— Это не важно. Важно то, кто вы.

Продавец Грез пробежался глазами по великолепному зданию, в котором размещалась группа «Мегасофт», и покачал головой. Потом он заметил красивое дерево, стоявшее в пяти метрах, и сложил, импровизируя, стихотворение, которое возмутило «богов» в галстуках и коснулось самого сокровенного во мне:

— Более щедрые, чем люди, — деревья, которые простирают свои руки к проходящим, отдыхающим в их тени. Отдохнув, люди поворачиваются спиной и уходят, не попрощавшись. Деревья, будучи покинутыми, ничего не требуют и даже не просят взамен. — Он сделал паузу и прочитал вторую часть своего стихотворения: — Деревья более солидарны, чем люди, которые пускают к себе птиц, занимающих ветви, чтобы передохнуть на них. На следующее утро птицы улетят, не заплатив за ночлег и не поблагодарив. Но деревья счастливы, они прощаются с ними, рукоплеща своими листьями под дуновением ветерка. Они дарят себя с удовольствием.

Четверо чиновников стояли как вкопанные. Они были поражены речами оборванца. Они не могли объяснить охватившие их ощущения. Они были не в состоянии двигаться. Они молчали, сосредоточившись. Учитель наклонился, поднял две монетки и возвратил их со словами:

— То, что дается не от сердца, не приносит облегчения.

Один из чиновников с седыми волосами попросил прощения, а чиновник, который швырнул монеты, не смог отреагировать. Его повели под руки.

Когда мужчины повернулись, чтобы уйти, Учитель нанес им окончательный удар. Я думаю, что они не спали несколько следующих ночей.

— Если меня похоронят на улицах, а вас в большом мавзолее, все будет одинаково. Мы сравняемся в нашей малости.

После этого события Учитель снова склонился над тюльпанами, стал рассматривать их и разговаривать с ними. Мы тоже принялись восхищаться маленькими цветочками. Вместо того чтобы уйти прочь от охраняемого учреждения, Учитель поступил необычно. Он решил войти в главный подъезд корпорации «Мегасофт».

Нам преградили дорогу трое охранников, которые регистрировали документы людей, и четверо, стоявших в вестибюле. Они выступили перед нами, даже не спрашивая документов, как только увидели нашу странную внешность. Внешность открывает двери, но ум определяет путь. Двери никогда не открывались для нас спонтанно.

— Выходите отсюда немедленно, иначе вас арестуют! — заявил один из охранников, и они стали выталкивать нас.

Теряя терпение, Учитель закричал нечто запретное:

— Это — наследие Меллона Линкольна-сына, миллиардера, который создал культуру, прогоняющую людей! Больное наследие, эксклюзивное, элитное. Позовите богов этого учреждения, я хочу поговорить с ними.

Другие служащие, проходившие по вестибюлю, услышав, что Учитель критикует великого создателя империи «Мегасофт», почувствовали себя оскорбленными. Он разрушал догмы религии этого предприятия, финансового храма. Ранил их неприкасаемого гуру. Один служащий, окинув каждого из нас презрительным взглядом, шутливо поинтересовался:

— Из какого приюта вышла эта банда психов?

Мы не были группой, проходившей незамеченной. Учитель носил черные штопаные брюки и белую рубашку с синим пятном на груди, которое появилось в результате вытекания чернил из шариковой ручки. На мне была белая рубашка поло и синие джинсы. Саломау носил зеленые парусиновые брюки и желтую рубашку без воротника. Бартоломеу и Барнабе походили на бедняков. Все мы были одеты не по моде, за исключением двух женщин, профессора Журемы и Моники.

— Никто не достоин быть лидером театра предпринимательства, если перед этим он не был лидером театра психики. И никто не станет лидером театра психики, если не научится замечать то, что находится под одеждой, — сказал Учитель, потрясая молодых служащих.

— Кто этот нищий, который украшает фразы мыслителей и декламирует их, чтобы впечатлить нас? — спросил другой служащий, обращаясь к охранникам.

Те не смогли ответить. Тогда, явно относясь к нам с предвзятостью, они отдали приказ охранникам:

— Чего вы ждете? Вытолкайте этих террористов!

— Молчунов, а не террористов, друг мой. Мы здесь с добрыми намерениями, — заявил Краснобай. И попросил Мэра; — Давай артиллерию.

— Что? — не сразу понял Барнабе. — Убийственное выпускание газов?

И Мэр выпустил целый отборный фейерверк газов.

Служащие оскорбились и поспешили прочь. Они сели в лифт и, поднявшись, сообщили главной службе безопасности, что какие-то террористы находятся в вестибюле великой корпорации. Это была толпа. Мы чуть не умерли от страха. Два десятка охранников с самым разнообразным оружием, включая некоторые армейские винтовки и АК-47, немедленно захватили помещение. Они попросили нас не делать ни одного резкого движения.

Нас захватили сразу же. Они грубо уложили Учителя, Бартоломеу, Барнабе и Саломау на пол. Остальные оставались стоять. Они обыскали нас, унизили нас и напали на нас. От охранников, стоящих у входа, они узнали, что Учитель был предводителем группы. Один охранник безжалостно поставил ногу ему на шею, а второй ногой прижал ему правую руку и надавил, вызывая непереносимую боль. Учитель задыхался, ему не хватало воздуха.

Они кричали, требуя, чтобы Учитель назвал себя, но он продолжал молчать. Они спросили его имя, но он не ответил. Они попытались найти его документы, но ничего не нашли. Они действительно думали, что речь шла о террористе, переодетом в оборванца.

Они подняли его с пола. И, поскольку один из нападавших придавил Учителю трахею, у него начался приступ кашля. Один из охранников шлепнул его рукой по лицу, чтобы он прекратил симулировать приступ кашля. Учитывая демократические времена, сила удара была невообразимой. Получить упрек от террориста хуже, чем быть прокаженным. Субъекта сначала убивают, а потом идентифицируют. Справившись с приступом кашля, Учитель набрал воздуха, чтобы отреагировать:

— Кто вам платит зарплату?

— Это не ваше дело! — сказал начальник охраны.

— Меллон Линкольн или его наследие платит вам зарплату, чтобы вы были вежливыми или агрессивными, чтобы предупреждать или наказывать?

Начальник ударил его в живот, а потом еще по левой щеке. Он свалил Учителя с ног и угрожающе приставил пистолет к его рту, раня губы и челюсть. Покорный Продавец Грез истекал кровью. Женщины плакали, глядя на него. Они называли холодных охранников убийцами.

Бартоломеу попытался помочь ему, но получил удар в грудь и вынужден был сдержаться.

— Что вы знаете о Меллоне Линкольне? — закричал начальник охраны. И, вытащив пистолет изо рта Учителя, громко спросил. — Кто вы? Назовите себя!

Ответ Учителя был более чем неуместным.

— Этот бесчувственный миллиардер, у которого все время уходит на зарабатывание денег, не сделал свое предприятие гуманным. Такая жестокость — его политика?

Услышав эти слова, начальник полиции нанес Учителю удар по голове, раня его кожу иод волосами. У Учителя потекла кровь по лбу. Кровь залила ему лицо, и мы стали свидетелями еще более ужасного и драматичного зрелища, чем то, что нам пришлось наблюдать несколько недель тому назад, когда на него напали возле дома господина Луиса Лемуса.

Человек, который был против любого рода насилия, подвергся нападению без всякого сожаления. Мы все оставались под прицелами револьверов. Не переживая по поводу нанесенных Продавцу Грез ран, начальник охраны, который уже, несомненно, убивал людей во время своей профессиональной деятельности, прижал револьвер к его затылку и снова закричал:

— Вы из Аль-Каиды!

Он бы и сам не мог сказать, было ли это утверждением или вопросом. Револьвер делал его богом, который мог решать, жить человеку или умирать. В прошлом Меллон Линкольн-сын уже пережил одно покушение террористов. После этого нападения группа, которая сама занималась его безопасностью, стала параноидальной. Самые главные чиновники ходили с эскортом.

Сцены, свидетелем которых я стал, привели меня к постижению критики Учителя против общественной системы. Человеческое существо принадлежит системе. Без идентификации и без документов невозможно ни существовать, ни даже выжить в обществе. Руссо действительно нужно было бы исправить свою лемму: человек рождается со своими инстинктами, а общество его воспитывает или сажает в тюрьму. Если бы Учитель продолжал настаивать на таком неподходящем образе жизни, он должен был бы осознавать, что вскоре умрет. Социологический опыт, побудивший меня экспериментировать, закончился бы несчастьем. Человеческое существо превратилось в хищника, охотящегося на самого себя.

Несмотря на головокружение и кровотечение, Учителю удалось немного повернуть голову, чтобы посмотреть на агрессивного охранника и привести его в замешательство своими словами:

— Умберту, без человеческого существа и его благополучия все равно что без огня… «Мегасофт» практикует некоторые формы террора.

У начальника охраны ослабли руки, ему едва удалось удержать револьвер.

— Откуда вы знаете мое имя?

Я попытался разглядеть, есть ли у начальника охраны бейджик с именем, что позволило бы Учителю прочитать его имя, но мне не удалось это сделать. Умберту повторил вопрос, но он был заглушен звуком, исходящим от десяти полицейских автомобилей. Тридцать вооруженных до зубов полицейских наводнили вестибюль. Они надели наручники на предполагаемых террористов и повели нас, как бандитов, на досмотр. Никто не поинтересовался ранами человека, продающего грезы. «Он был террористом, значит, сейчас не до сантиментов».

Сотни людей быстро приближались к этому месту. Некоторые из них знали Учителя. Они смотрели на его залитую кровью голову и левую щеку и, наблюдая за холодностью и грубостью, с которыми с ним обращались, возмущались. Они начали протестовать, кричать. Но никто их не слышал. Несколько журналистов фотографировали Учителя в наручниках. Когда мы уже собирались войти в спец помещение, прибыл шеф полиции. Он подошел к группе и остановил взгляд на Учителе и его кровавых ранах.

— Это снова вы? сказал он, явно сочувствуя ему. И добавил: — Я шел за вами по пятам. Хотя я и не знаю, кто вы. Но я боюсь за вашу жизнь. Уезжайте из этого города и молчите для вашего же собственного блага.

— Если я замолчу, значит, я буду побежден и победит система.

— У вас нет никакого шанса на успех, — безапелляционно заявил шеф полиции.

— Я — сеятель идей. Моя ответственность состоит в том, чтобы заложить в почву эти семена.

И шеф полиции в знак того, что его невозможно заставить молчать, покачал головой. Потом он сказал, чтобы нас освободили, говоря, что он нас знает, что он уже допрашивал нас и что мы не представляем опасности. Нас отпустили.

— Ну, видите, люди? Мы победили полицию. Никто не может заставить нас молчать, — с энтузиазмом сказал Мэр.

— Даже Мэр, — отозвалась Моника.

Начальник полиции, глядя на кровоподтеки и гематомы Учителя, предложил отвезти нас в какое-нибудь лечебное учреждение, но тот отказался, сказав, что хорошо себя чувствует. Несколько человек хотели обнять его, однако сохраняли дистанцию, потому что его руки, которыми он вытирал глаза, были запачканы кровью. Несмотря на это, многие люди говорили:

— Большое спасибо за ваши слова. Вы изменили наше мышление. — А потом прощались.

Подошла профессор Журема, она дала Учителю платок и произнесла:

— Сын мой, я горжусь вами. Следовать за вами — это честь для меня.

— Но это небезопасно, вы должны уехать.

Да, мы знали, что должны уехать. Но мы смотрели друг на друга и понимали, что не сможем этого сделать. Какая-то непостижимая сила объединяла нас. Находиться рядом с ним было опасно, как в безводной пустыне, но в тоже время близость к нему действовала освежающе, как родник.

На следующий день газеты вышли с кричащими заголовками. Некоторые защищали Продавца Грез, говоря, что предвзятое общество нетерпимо относится к людям другого типа. Они утверждали, что охранники напали на спокойного и умного человека. Другие говорили, что Учитель опасный человек. У меня начался приступ ярости, когда я увидел этот заголовок. Краснобай в гневе смял газету, а Мэр начал жевать ее. Но Учитель оставался спокойным. Он мягко сказал, обращаясь к ним:

— Мы такие, какие мы есть. По мере нашей убежденности в том, кто мы есть, определяются уровни нашей защищенности или нашей слабости.

Однако наибольший приступ бешенства я испытал, увидев его фото на первой странице «Свободы», главной газеты государства, принадлежащей группе «Мегасофт». Над снимком, запечатлевшим окровавленного Учителя, стоял заголовок: «Продавец кошмаров нападает снова». А далее следовал комментарий о том, как Учитель ходил с проститутками, бродягами и алкоголиками и, наконец, с наихудшими представителями общества. Люди должны избегать контактов с ним. Молодежь должна уходить от него. Они писали также, что речь идет о главном психопате, которого уже заметили в городе.

Даже Учитель не смог скрыть своего разочарования. Репортеры взяли интервью только у одной стороны этой истории, то есть у служащих самой группы «Мегасофт», которые подозревали, что Учитель был террористом, и у охранников, которые напали на нас на территории корпорации.

В репортаже также говорилось, что он был безбожником и верил только в самого себя, ибо хотел быть кем-то вроде Христа, Богом этого столетия. Газета повлияла на некоторых людей. У одной женщины прочитавшей статью, случился приступ бешенства. Придя в ярость, она внезапно ударила Учителя и плюнула ему в лицо.

— Вы хотите быть Христом, — сказала она ему, — но на самом деле вы — безбожник, человек, не достойный существования.

Вытерев лицо, Продавец Грез посмотрел на особу, напавшую на него, и спокойно ответил ей:

— Да, я был безбожником среди безбожников. Для меня Бог был плодом суеверного и урезанного мозга. Я не защищаю религию, но, проанализировав поведение «сына человеческого», Иисуса, Учителя Учителей, его способность формировать великодушные человеческие существа(пока он не был предан и его не сочли отбросом общества), я заметил свое ребячество и признал свою инфантильность. А тот, кто следует за ним, признает свое ребячество?

Женщина казалась потерянной. Она утратила голос.

Как социолог, я дискутировал с моими учениками, пытаясь доказать, что журналист, не исследующий в одинаковой степени две стороны истории, не достоин своей профессии. Было почти невероятно, что газета «Свобода» оказалась такой предвзятой. Оговор был не типичен для ее редакции.

Я чувствовал, как у меня щеки горели от этого оскорбления. Интервью получилось пристрастным, тенденциозным и клеветническим. На первой странице суетно комментировалось, что оборванец по прозвищу Продавец Грез вызвал беспорядки на большом стадионе, напал на президента госпиталя Меллона Линкольна, подбивал к выступлению на Острове Демонов, оклеветал основателей группы «Мегасофт» и, наконец, беспричинно накинулся на охранников этой группы.

Задачей репортажа было ниспровергнуть Учителя как критического мыслителя. В нем говорилось, что он был пройдохой, фальсификатором, обманщиком, мошенником. А кроме всего прочего, этот бродяга был потенциально опасен, ибо он, возможно, психопат и действует мстительно, как насильник. Поэтому газета рекомендовала читателям отстраняться, игнорировать его. Я посмотрел на Учителя и увидел, что он погрустнел. Самый любезный и остроумный по своим мыслям человек, которого я Когда-либо знал, был отнесен к социальным отбросам. И самое худшее заключалось в том, что ему нечем было защититься. Оставалось только поместить его в тюрьму на Острове Демонов.

Правда, говоря об этом острове, газета сделала ремарку, довольно поразительную, которая переполнила нас радостью. Две театральные труппы начали совместно работать в этом учреждении. Преподаватели музыки и пластического искусства получили там контракт. Помимо этого на Остров Демонов отправили сотню компьютеров. До наших ушей дошла неофициальная информация, что наконец-то в тюрьму были направлены федеральные ассигнования. Мы почти профинансировали остров, и теперь он мог воспользоваться результатами наших трудов.

Мы были счастливы за Остров Демонов, но огорчены клеветой в газете. Прочитав этот репортаж, я вспомнил слова Учителя. Он ценил газетную критику, однако считал предвзятость раком на теле общества.

— Критика обвиняет существование, предвзятость его аннулирует, заявлял он. — На земле слепых тот, у кого есть глаз, — чужой, предмет насмешек и отторжения.

После того как мы прочитали несколько репортажей, наша группа начала ходить по самому главному проспекту в городе. Я и мои друзья были безутешны. Один мужчина лет семидесяти, в черной тройке, белой рубашке и галстуке с желтыми полосками, поспешно направился к нам. Мы думали, что он пройдет мимо нас, спеша на какую-то встречу, но он, подойдя на расстояние около десяти метров, улыбнулся как-то по-особенному, раскрыл объятия и с неудержимой радостью побежал к Учителю. Это была встреча, полная восторга. Но мы ничего не понимали. Возможно, это был некто, кто почитал Учителя, но не знал его.

Незнакомец крепко обнял его и, продолжая сжимать в своих объятиях, заговорил:

— Вы живы! Какая радость видеть вас!

И, к нашему удивлению, Учитель ответил ему слезами на глазах. Одна из ран от вчерашнего избиения начала кровоточить. Учитель сказал ему:

— Простите меня, я вас запачкал. — Однако человек дал понять, что он не только умен, но и хорошо воспитан.

— Для меня честь — быть запятнанным кровью человека, которого я больше всего люблю и почитаю.

Учитель прикоснулся к его плечам и поблагодарил легким кивком. Потом незнакомец поприветствовал всех нас, но с Димасом поздоровался теплее и даже пошутил:

— А как с клептоманией, ты преодолел ее?

— Вы по-прежнему шутник? — сказал Учитель.

Впервые он пресек вопрос.

— Вы стали хуже, добавил Продавец Грез, у которого явно испортилось настроение.

Я ничего не понял. С тех пор как я решил ходить с Учителем и стал писать этот учебник по грезам, я с каждым днем все больше запутывался и беспокоился. Утешало то, что идеи рождались на почве беспокойства. Незнакомец был потрясен обезображенным видом Учителя.

— Боже мой, вы ранены и с вами плохо обошлись! Что с вами сделали? В какой гостинице вы находились?

Бартоломеу рассмеялся и ответил вместо Учителя:

— В самых лучших гостиницах города: под виадуками, на городских скамейках, в приютах.

— Что? Вы спите под виадуками? Остановитесь, по крайней мере, в одной из своих гостиниц.

— Дорогой мой, вы говорите с человеком заблудшим. Учитель тверд как мрамор, — сказал Мэр, иронизируя над словами о том, что у Учителя есть гостиница.

Мы все внимательно слушали необычный разговор. Он походил на театр и, во всяком случае, был не драмой, а комедией. Учитель, не обращая внимания на Мэра, ответил незнакомому мужчине:

— Я отдыхаю на ложе мира и укрываюсь покрывалом из звезд. Вы не знаете, что значит быть обыкновенным человеческим существом.

— Но вы можете заболеть. Вы так ослаблены! В каком ресторане вы ели?

Эдсон вставил:

— В булочной сеньора Гуттенберга. Вчерашний, позавчерашний и позапозавчерашний хлеб, а также остатки пищи.

— Что? Это невозможно! Вы питались в самых лучших ресторанах. Это была ваша самая большая экстравагантность. Какой ресторан вы хотите, чтобы я вам купил?

Содержание разговора поразило меня. Нас унижали, когда мы добывали еду. Мы должны были превращаться в акробатов, петь, паясничать и зависеть от благоволения других, чтобы поесть. Теперь приходит этот человек и предлагает купить ресторан для оборванца. И не спрашивает о цене. Тут вмешался Краснобай:

— Я разбираюсь в еде. Я выберу ресторан.

— Нет! Разбирааааюсь я! — запихнув в рот половину бутерброда и чуть не подавившись, сказал Мэр.

Левой рукой он держал остатки бутерброда, а правой тыкал в грудь, говоря, что он великий специалист по части питания.

Человек, который обратился к Учителю, посмотрел на «произведения искусства», которые за ним следовали, и нашел их изысканными. Наверное, это объяснялось тем, что он только познакомился с ними. Представьте себе, что было бы, если бы он походил с этой парочкой хотя бы день!

— Вы не можете отрицать, кто вы есть! — напыщенно произнес собеседник.

Учитель, мягко и иронично улыбнувшись, ответил ему:

— Кто я есть? Сегодня мои глаза видят меня, и я поражен, убеждаясь в том, что знал только поверхностные слои моего существа.

— Вы не можете отрицать вашего выдающегося прошлого. Вы были главным предпринимателем минувшего десятилетия и стали одним из самых богатых людей на земле даже во время биржевого кризиса.

Несмотря на то что этот человек превозносил его, Продавец Грез вел себя странно. Вместо того чтобы выпячивать грудь, как это делали Бартоломеу, Барнабе, я и большая часть смертных, он вышел из обороны и перешел к наступлению. Казалось, ему не понравились слова собеседника.

— Я — богатый? Какое богатство может возвратить то, что я больше всего люблю? За какие деньги можно купить источник радости, оазис спокойствия, рождение надежды, родник грез? Скажите мне, великий человек? Если вы обвиняете меня в том, что я богат, я подтверждаю: да, я богат. У меня есть то, что нельзя купить за деньги. — Он сделал паузу и, указав на нас, продолжил: — Посмотрите на моих друзей, они — мое богатство. Они любят меня таким, каков я есть. Они любят оборванца, человека без гламура, статуса, денег, несчастного, которому даже негде умереть. Да, я богат. У меня есть глаза, чтобы видеть цветы, у меня есть время для безымянных вещей. У меня есть детская улыбка, чтобы подкармливать себя приключениями, опыт пожилых людей, чтобы учить себя спокойно, и сумасшествие психопатов, чтобы замечали мою болезнь. Да, я богат. У меня есть то, что дорого. У меня есть то, что даже за золото и серебро нельзя достать. А у вас есть такие богатства?

Незнакомец ничего не предпринимал и лишь приоткрыл рот в полуулыбке. Он онемел перед мудрыми словами. Он заметил, что Учитель продолжал блестяще рассуждать, и даже лучше, чем во времена, когда они общались. Позже он ответил:

— Я думаю, что очень мало. — Но он не признал себя побежденным и продолжил: — Я не говорю об этих пышных богатствах, Учитель. — Пожилой человек впервые назвал его Учителем, демонстрируя свое почтение. Потом он добавил: — Я говорю о том, чего домогаются люди.

Учитель продолжал наносить ему удары. Он сказал:

— Вы знали, что деньги сближают врагов и разлучают истинных друзей?

— Я в восторге от этого человека, — заявил Мэр, сморкаясь и показывая, как он расчувствовался.

Пожилой мужчина согласился, что деньги — это одна из возможных ловушек.

— Да, я знаю. Это — система.

Краснобай, вдохновленный уличный философ, заявил:

— Деньги — это то же самое, что и труп, который питает бактерии и привлекает гиен. — А потом снова воодушевился: — Вот тебе и раз, из каких нейронов я вытащил эту фразу!

Учитель продолжал безжалостно припирать человека к стене:

— Если бы вы потеряли все, что имеете, включая ваших детей и ваш общественный имидж, много ли людей остались бы на вашей стороне?

Незнакомец после довольно продолжительной паузы ответил:

— Возможно, гораздо меньше, чем я осмелюсь поверить. — Но он все еще пылко возражал: — Вы не можете отрицать свою власть. Она простирается на все континенты. Короли преклоняются перед вами. Знаменитости становятся маленькими перед вами. Президенты сопровождают вас.

Краснобай вновь вмешался, чем вызвал путаницу;

— Что? Президенты перед ним преклоняются? — И, показав на Барнабе, сказал: — Вот человек! Вот политик, который преклоняется перед Учителем.

Вдохновившись, Мэр поднял руки и подтвердил, что он перед ним преклоняется. А затем сказал еще одну глупость:

— Да, как будущий президент страны, я склоняюсь к его ногам.

Краснобай, видя, что друг очень сильно возбудился, поставил его на место:

— Унижение, Мэр, поскольку даже мышь заставила вас проиграть выборы.

— Заткнись, Клотильда, — огрызнулся Мэр, тем самым провоцируя Краснобая.

После шумихи, вызванной учениками, Учитель ответил своему собеседнику:

— Власть? Какая у меня есть власть, Шарль? — Он в первый раз назвал друга по имени. — Каждый день я понемножку умираю. Каждый день три триллиона клеток, которые составляют мое хрупкое тело, нуждаются в питании, чтобы не прийти к коллапсу. Каждый день время вопит в моем мозгу, напоминая, что жизнь, какой бы серьезной она ни была, является лишь простой шуткой времени. Каждый день время кричит, что вскоре я сыграю свой последний акт на жизненной сцене. Какая у меня власть, Шарль, скажите мне?

— Проснитесь, друг мой, мы самые бедные в городе, мы в жалкой набедренной повязке. Вы разве не видите? — заявил Бартоломеу.

— Достопочтенный Шарль, у вас есть одно зернышко, чтобы дать взаймы? — попросил Мэр.

Прежде чем продолжился диспут, незнакомец посмотрел на двоих навязчивых болтунов, но на этот раз сверху вниз, и заговорил без намеков:

— Вы не находите, что ваши ученики калейдоскопичны?

Мэр подошел к Краснобаю и спросил его тихонько:

— Этот субъект нас хвалит или оскорбляет?

— Хороший вопрос. По-моему, я сомневаюсь! — ответил тот.

— Но мне понравилось имя, — заметил Мэр.

Потом незнакомец сказал:

— Вы не находите, что должны были бы иметь среди своих последователей команду интеллектуалов?

Чувствуя себя униженным, Краснобай решил высказаться:

— Интеллектуалы? В школе Учителя интеллектуалы и сумасшедшие на одном и том же уровне. А именно науровне «Е». — И посмотрел в мою сторону, очевидно желая спровоцировать меня. Но я оставался задумчивым, ибо действительно заинтересовался разговором Учителя и чужестранца.

Продавец Грез, не позволяя собеседнику принижать своих учеников, категорически заявил:

— Если бы вы знали моих последователей, вы бы поняли, что это люди незамысловатые, прозрачные, бесхитростные, не похожие на нас. Их мудрость не от академического мира, их чувствительность не проявляется на биеннале[23] искусства, их слава не распространяется с помощью средств массовой информации. Они живут в безвестности, вдали от прожекторов, как будто бы у них нет заслуг, но я вам гарантирую, что это восхитительные человеческие существа.

После этой похвалы Бартоломеу и Барнабе стали поздравлять всех присутствующих, воздавая им почести за то, что они восхитительные.

— Бедный Голливуд, бедное телевидение, бедные журналы, которые нас не знают, — с гордостью произнес Краснобай, жестикулируя и принимая актерские позы.

— Да, мы многих не знаем, — сказал Мэр, вместо того чтобы сказать, что нас многие не знают.

Чужестранец не знал, что ответить. Казалось, он проглотил язык, глядя на хвастливую группу, которая следовала за Учителем. После комплиментов двух бродяг Продавец Грез, заметив, что мы молчим, почувствовал, что он должен дать некое удовлетворение нашему любопытству относительно своего прошлого. И он в мгновение ока перенес нас от несчастья в другой мир. Вместо того чтобы отрицать, что когда-то его сопровождали короли и знаменитости, Учитель сказал:

— Забудьте, кем я был. Важно то, кто я есть сейчас.

Услышав это, я чуть не упал. Раз Учитель велел нам забыть, кем он был, значит, подтвердил, что был великим. Я растерялся. Невозможно было осмыслить эту информацию. Она не вмещалась ни в какое рациональное осмысление.

Мой разум превратился в пучок негодования. Если Учитель был очень богатым в прошлом, он мог бы дать по меньшей мере остатки, но у него почти ничего не было, он был щедрым до безумия, раздавал то немногое, что имел, всем, кто нуждался. Он не ел, чтобы накормить самых бедствующих. Если бы в настоящее время Учитель был мультимиллионером, он просто мог бы воспользоваться кредитной карточкой и покинуть унылые, сырые и мрачные места, в которых пребывал.

Даже самые непреклонные социалисты не лишали себя привилегий комфорта. Некоторые из них, такие как Сталин, Брежнев, Чаушеску, Ким Чонг-II, любили роскошь больше, чем почитатели капитализма, хотя их народы голодали. Марке произносил речи о правительстве пролетариев, но не решился отказаться от прелестей комфорта.

Используя термин Ницше, мой Учитель был гуманным, слишком гуманным. Я не мог представить, что он оставил все. Да, он заявлял, что общественная система превратилась в фабрику больных людей. Да, он хотел продавать грезы свободного разума. Но он этого не делал, потому что был не духовным пророком, мессией, а пророком философии. Он изобличал варварство современного общества, потому что стремился развить у людей критическое мышление.

До этого момента все было ясно. Но если Учитель был богатым, как он мог презирать регалии своего труда и своего успеха? Если только на самом деле он не был психом, сумасшедшим, помешанным. Но он не помещался в эти рамки. Его разум побеждал мою глупость, его мудрость вскрывала мое безрассудство, его зрелость обличала мою инфантильность.

Поразмыслив над этим, я сделал заключение, что информация, которую незнакомый человек принес для Учителя, не была достойна доверия. Это был скорее почитатель, который восхвалял его как героя общества за попытку изменить судьбу общества. Человек, за которым я следовали который часто ездил в метро, чтобы сэкономить деньги на еду, не мог приводить в восхищение королей, если они были не из одной колоды карт.

Пока я задумался над возникшими вопросами, Учитель спокойно ответил пожилому человеку, который его умолял, чтобы он перестал быть бродягой. В действительности Учитель подтвердил мои подозрения относительно того, что он был несчастным.

— У меня нет покрывала д ля сна, но есть уют спокойствия. У меня нет денег для праздников, но я праздную жизнь каждый день. Я самый бедный, но я — хозяин всего, чем восхищаются мои глаза. Мне не за что купить, ноя вижу грезы.

Шарль стоял, ничего не предпринимая, бездеятельно, словно парализованный. Учитель всегда путал людей, которые его слушали, даже при таком хаосе. Но друг решил нанести последний удар:

— Если вы хотите продавать грезы, вам по меньшей мере следует позаботиться о своих ранах. Идите в больницу, которой вы пожаловали имя своего отца.

Когда Шарль упомянул эту больницу, я стал пунцовым, у меня перехватило дыхание. После того как я вновь смог вдохнуть, я не выдержал и тоже включился в разговор. Я спросил:

— О какой больнице вы говорите?

Незнакомец некоторое время хранил молчание. Он посмотрел на Учителя и получил его позволение ответить.

— Госпиталь Меллона Линкольна.

— Что? Меллон Линкольн? Это невозможно?! Это не может быть правдой! — И я заговорил, громко и нормальным голосом: — Так, значит, вы — Меллон Линкольн-сын? Могущественный хозяин группы «Мегасофт»?.. Человек, призванный руководить этой страной?

Учитель молчал, я же был поражен. Все мои друзья тоже стояли в оцепенении, даже те из них, кто имел навязчивую потребность болтать. Глубоко вздохнув, я всмотрелся в его израненное лицо и достал газету со старой и красивой фотографией Меллона Линкольна-сына, которую я выудил из мусорного бака после того, как Учитель выбросил ее. Я сравнил и почувствовал, как у меня похолодело внутри. Я понял одно из высказываний Продавца Грез: жизнь — это шутка времени.

Учитель заметил, насколько я был поражен. В моей голове снова роилась туча идей. Мне не удавалось сосредоточиться. Миллиарды нейронов метались, оглушенные непостижимой реальностью. Оставаясь под развалинами моих мыслей, я пристально посмотрел на человека, который спас меня от самоубийства в здании Сан-Паблу, и сказал ему:

— Я критиковал вас множество раз в аудитории. Я считал вас властным, холодным, далеким от социальных недугов и стоящим в стороне от человеческих конфликтов. Но вот сейчас, когда вы превратились в оборванца, вы стали моим Учителем. — И, вспоминая некоторые обстоятельства и события, я озабоченно заметил:

— Я слышал, как вы воинственно критиковали Меллона Линкольна-сына. Как это возможно? Я слышал, как вы провоцировали служащих группы «Мегасофт», подстрекая их против основателя этого учреждения, которое принадлежит вам. Но почему, боже мой? — спросил я, удивившись тому, что упомянул слово «бог», ибо, став безбожником, я употреблял его крайне редко.

Человек, за которым мы следовали, глубоко и размеренно вдохнул три раза. Наступил поворотный момент в наших отношениях. Глядя на нас, он заявил:

— Вы поражены? Homo sapiens, который не способен критиковать свои знания, недостоин быть sapiens. Как бы я мог выжить, не разрывая свой ум перед самим собою? Как бы я мог спасти ясность своего ума, не признаваясь в своих безумствах? Как бы я смог смирить своих психических чудовищ, не проникнув туда, где они дремлют? Как бы я мог покупать запятые, не признавая своего аскетизма, переломов и моих глупых конечных точек?

Все мои друзья были поражены не меньше Шарля, не был поражен только лишь Димас. Мы считали его мошенником, обманщиком, лжецом, плутом, но, к нашему удивлению, он был молодым помощником Меллона Линкольна-сына. Димас страдал клептоманией, и у него было сложное прошлое. Когда какой-нибудь предмет, не имеющий ценности, попадал в его поле зрения, в нем как будто спускался психологический курок, который пробуждал нестерпимое желание стать обладателем этого предмета.

Когда Димас был юношей, он иногда воровал у Меллона Линкольна-сына. Однажды охранники схватили его на месте преступления. Вместо того чтобы наказать Димаса, Меллон Линкольн пожалел его, защитил и вырастил. Он оплатил учебу юноши и сделал его кем-то вроде секретаря своей семьи. Позже мы узнали, что дети Учителя любили Димаса. Но потом у него начался кризис, и он потерялся со смертью детей и обвалом у Учителя. Мы не знали подробностей их отношений. Казалось, у Журемы на этот счет всегда были какие-то подозрения, но я думал, что она просто бредила. Однако теперь я не сомневался, что она предпочитала молчать.

Бартоломеу, Барнабе, Эдсон, Саломау, Моника, Разрушитель и некоторые другие, которые следовали за оборванцем, пытались переварить в своем мозгу все, что узнали об Учителе. Они всполошились от того факта, что он отрекся от своего комфорта, посмеялся над своей властью и повернулся спиной к своему общественному статусу и славе. Они прокрутили перед собой события двух последних месяцев и пришли в еще большее смущение. Эта оглядка назад заставила их сделать целый ряд быстрых и интригующих комментариев:

— Учитель, на большом стадионе вас унижали и даже проклинали лидеры мировой цепочки магазинов женской одежды La Femme, предприятие вашей группы! И вы позволили это оскорбление. Как это возможно? спросила Моника, чувствуя себя неуютно.

— Учитель, вам не позволяли войти в центральную канцелярию вашей корпорации, как будто бы вы были развратником, — вторил ей Эдсон.

— Учитель, вас избивали охранники, которым вы платите зарплату, — сказал Бартоломеу. И добавил: — Пусть меня держат, но я залеплю пару раз по этим лицам.

— Учитель, вас оболгали, наговорили, что вы сумасшедший и даже психопат, в газете вашей группы «Мегасофт», — произнес остолбеневший от страха Саломау.

— Учитель, вы чуть не умерли от летальных инъекций анестезиологов в вашем же собственном госпитале, — вспомнил я, тоже возмущенный.

Продавец Грез поднял голову и увидел нескольких ласточек, щебечущих и танцующих в воздухе. Глубоко дыша, он перевел взгляд на своих друзей и сказал:

— Господь милостиво позаботился о своем создании, оно выросло и, вместо того чтобы ответить ему любовью, показало зубы. Животное, которому нужен кнут, чтобы его укротить, никогда не будет другом, оно никогда не даст вам спокойно спать, — говорил он и, придя в уныние, добавил: — Если группа «Мегасофт» стала пожирателем своего создателя, представьте себе, что она сделала бы с другими.

— Я прекрасно знаю. Друзья, которым вы доверяли, превратились в стервятников, — заявил Шарль, придя в ярость. — Люди, которые его ранили, не знают его.

Учитель продолжал размышлять:

— Что значит они меня не знают? Возможно, те, кто меня ранил, не знали, кто я на самом деле, но некоторые, кто хочет погубить мою жизнь, знают очень хорошо.

Рассердившись, Шарль перешел в наступление.

— Я к вашим услугам, Меллон Линкольн. Кто ваши клеветники? Кого бы вы хотели наказать? Я сделаю это. Каких работников следует выгнать и отправить в тюрьму? — Он не употреблял сослагательное наклонение. Как огромный пес из охраны Учителя, он говорил взвешенно и категорично. Мы были ошеломлены.

Прежде чем ответил Учитель, Бартоломеу и Мэр уже составили список голов, которые следовало гильотинировать. Они принялись перечислять:

— Негодяй, который руководит госпиталем. Отправьте его на год в Ирак, чтобы он научился хорошо отзываться об американцах. Двое журналистов, пятеро охранников, четверо служащих. Сделайте из них отбивную. И дайте нам подумать и вспомнить, кого еще. Ах! Тулио де Кампоса, противника Юлия Цезаря.

Я обрадовался, что они поместили в этот список моего врага.

Но Учитель прервал их и веско произнес:

— Пока я не наказываю никого!

— Никого, Учитель?! — явно неудовлетворенный ответом, протянул Мэр. — Это наш великий шанс покончить с оппозицией.

Возмущенный Шарль поддержал его:

— Как это никого? Они почти убили вас. Они недостойны быть членами корпорации и не должны оставаться на свободе.

— В этой истории нет святого. Я виноват в том, что внушал философию, подавляющую гуманизм моих бойцов. Отсутствие денег делает нас бедными, их неправильное использование делает нас несчастными, — прокомментировал Учитель с удивительной непринужденностью.

Услышав его, я подумал: «У меня нет его зрелости и достоинства. Если бы в моих руках была власть, головы бы покатились. По меньшей мере я бы подрезал корни учеников и преподавателей факультета социологии, которым я руководил».

Мой Учитель был миллиардером, который жил под виадуками. После того как он обеднел, он обогатился тем, что нельзя продать. Далее он попробовал выразить мысль, которую высказал террористу El Diablo на Острове Демонов.

— Помимо этого, Шарль, самым большим мщением врагу является…

И, прежде чем Учитель договорил, Шарль сказал:

— Я знаю, знаю. Речь идет о прощении… так говорил ваш отец. И вы хорошо знаете, что из-за этого он умер.

Я понял, что Шарль знал нашего Учителя с его самого раннего детства. И я пошел дальше. Будучи сильно озабоченным условиями жизни человека, которому я служил, и в особенности продуманной попыткой убить его в госпитале Меллона Линкольна, я высказался категорично:

— Или вы берете в руки власть, или вы должны изменить страну и продавать идеи в отдаленных и изолированных местах. Возможно, на одной из своих дач на греческих островах, в Скандинавии или во Французской Полинезии.

— Мои чемоданы готовы, — сказал Мэр, будучи в восторге от предложения.

Я был под впечатлением от всего, что узнал. Как преподаватель университета, я страдал оттого, что приходилось платить за мой маленький и скромный дом в течение тридцати лет, а у Учителя было несколько дач, и он ими не пользовался. Что это была за отрешенность?

Учитель, обращаясь к Мэру, шутливо заметил:

— Мне не надо носить чемоданов. — И, отвечая на вопрос Шарля, сказал: — Я чуть не умер от скуки, от состояния вины, от депрессии, от тоски в этих местах проживания. — Это признание помогло понять то, что висело тяжелой ношей у него на душе. И добавил: — Пусть каждый день приносит свои собственные проблемы и свои собственные решения. Кто знает, что оборванец реорганизуется в поисках смысла жизни, пытается понять, кем он является? Кто знает о том, что несчастный, который с вами говорит, однажды будет иметь удовольствие принять свой несчастный золотой трон?

Прежде чем он перешел к драмам, которые ему довелось пережить, в особенности к тому, что касалось потери его детей, Шарль уже бесконечно преклонялся перед Меллоном Линкольном-сыном. Он знал, что тот был бесстрашным и отважным, обладал незаурядным творческим характером и неукротимой решимостью, Никто не был в состоянии следить за его рассуждениями и упорством. Шарль наконец понял, что ему вряд ли удастся переубедить этого человека сменить избранный им путь и вновь стать самим собой. Озабоченный, он почувствовал, что ему следует сойти со сцены, но не удержался, чтобы сказать:

— Я пообещал вашему отцу, лежащему на смертном одре, что никогда не покину вас. Вы знаете, где меня найти — И добавил: — Ах, этот телефонный звонок, который зазвенел и прогнал пять человек, почти убивших вас… Это не было ударом судьбы. Я пытался защитить вас, но не представился случай. Информатор, которого я поставил сопровождать вас, увидев, что вы оказались перед ними, доложил мне, что вы были в форме, однако не удалось определить, кто нанял этих убийц. Только сейчас я сделал столь унизительный вывод.

И, глубоко вздохнув, он с нежностью произнес свои последние слова:

— Меллон, сын мой, вы очень важны для многих людей, но вы подвергаетесь риску умереть. Берегите себя. — Он вытащил бумажник и хотел дать ему больше тысячи долларов. Но Учитель отказался. У Шарля на глазах появились слезы, и он молча ушел.

Бартоломеу и другие, включая меня, кусали себе пальцы, желая получить сокровище. Но оно исчезло. У Продавца Грез было двадцать охранников, пять бронеавтомобилей, два собственных самолета, но он предпочел свободу, отказавшись от защищенности в подземной тюрьме, омываемой лучами прожекторов общества. Непостижимо? Да, человек, за которым мы следовали, имел сложный склад ума. И он попытался объясниться:

— Если бы у меня была тысяча лет жизни, возможно, я бы вернулся назад и потратил время на то, что считаю вторичным. Но, по моему мнению, между младенчеством и старостью есть несколько мгновений, и я не могу позволить себе роскошь жить без свободы. Я не прошу вас, чтобы вы меня поняли, а прошу, чтобы уважали.

Когда мы услышали всю эту историю, с наших глаз слетела пелена. Все мы были поражены. Учитель вышел в мир, обеспечив адрес внутри себя самого, чтобы сталкиваться с конфликтами, которые ему угрожали. Он уже много поработал. Он уже сделал вклад в систему, которую критиковал. У него уже были компас и программа. Было время, чтобы чувствовать себя свободным.

Я снова посмотрел на ласточек и, вспомнив гимн путника, процитировал его, желая, чтобы его слова отправились в полет и были свободными, как и они:

— Кто я? Могущественный? Знаменитый? Нет! Я — всего лишь путник, утративший страх потеряться. Они могут называть меня сумасшедшим, могут насмехаться над моими идеями. Не важно… Важно то, что я — путник, который научился выходить из тюрьмы рутины.

Час спустя мы снова встретились в саду двора Федерального собрания. Мы напевали, поскольку теперь следовали за могущественным человеком. Это приводило нас в экстаз. Все будет проще и привлекательнее. Наши пути выровняются, в нашем утре не будет бурь, в нашем существовании будет больше комфорта и больше удовольствия. Наивное заблуждение. Мы сразу же слетели с вершины эйфории в обрывистую низину страха.

Появился какой-то мулат с седоватыми волосами, выглядевший лет на пятьдесят, который быстро приблизился и вложил мне в руки письмо. И ушел, не назвав себя. Письмо предназначалось Краснобаю и Мэру и было подписано не больше и не меньше… как El Diablo.

Я испугался. Задумался. Получалось, что двое моих спутников были друзьями вожаков знаменитого Острова Демонов. Я вручил им конверт, который осмотрел с некоторым опасением. Бартоломеу вышел вперед и дал мне обобщенное пояснение:

— El Diablo и Щебень были нашими друзьями в приюте. Мы были их вожаками в молодости. Но мы пошли по пути алкоголизма, а они по пути преступности.

Я набрал в легкие воздуха, чтобы лучше насытить кислородом мозг и более глубоко поразмыслить над услышанным. Я вспомнил, что Бартоломеу и Барнабе скрестили пальцы перед собранием уголовников, и я заметил, что это был знак.

Мои друзья развернули письмо и стали читать его вместе. Я стоял в стороне, чтобы не мешать им. Я только наблюдал за ними. Когда они читали, их губы начали дрожать. И Краснобаем, и Мэром внезапно овладела тревога. Они стали задыхаться, а затем замерли, словно парализованные. В следующий миг они упали на колени на газон, их лица были в слезах.

Я стал проникаться их реакцией. Я никогда не видел, чтобы эти двое весельчаков утратили самообладание, но они его действительно утратили, как и свое привычное остроумие, хорошее настроение и дух. Будучи взволнованным, я хотел прочитать то, что прочитали они. Тогда, почти обессиленные, они вручили мне письмо.

Это было письмо, предназначенное для них, но на самом деле оно было адресовано Учителю. Я стал читать фразу за фразой этого маленького послания и был в равной степени поражен. Я бессмысленно и безутешно качал головой. Они изувечили человека, которого мы больше всего любили, ударами и клеветой, но сейчас они его хоронили.

Последнее, что мне бы хотелось сделать в жизни, так это вручить письмо Учителю. Все остальные друзья хотели прочитать письмо, но я не мог отдать его. Задыхаясь, весь пунцовый, напряженный, я медленно, шаг за шагом приближался к ним. Учитель увидел, в каком состоянии я был, и, не понимая, что происходит, задумался.

Продавец Грез развернул письмо. Едва он прочитал первые строчки, как мы увидели происшедшую с ним перемену. Теперь это не был непобедимый и отважный человек, за которым мы следовали, а человек ошеломленный, потрясенный до глубины души.

Закончив чтение, он упал на колени, как Бартоломеу и Барнабе. Казалось, у него безжалостно вырвали сердце. Он поднял руки вверх и закричал:

— Не-е-е-ет! Не может быть! — Он выкрикивал без остановки имена своих двух детей — Фернанду и Жульеты. Из его закрытых глаз потекли слезы.

Вся площадь остановилась. Все испугались. Подумали, что Учитель умирает. Так оно и было, но происходило внутри. Испытывая невыразимую боль, он начал рыдать и быстро говорить:

— Нет! Нет! Ради меня, нет!

Письмо выпало из его рук, и ветерок легонько донес его до груди профессора Журемы. Она взяла его и прочла для остальных членов группы.

Журема — в бразильском варианте португальского языка обозначает название дерева, из которого делают наркотики. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

Кашаса — бразильская водка из сахарного тростника.

Что происходит, парень? (исп.)

Гораздо (исп.).

Верь в Бога (англ.).

Человек (исп.).

Такова жизнь (фр.), мой друг (англ.).

Человек Божий (исп.).

Что происходит, парень? (исп.)

С соусом (итал.).

Что происходит, парень? (исп.)

Моды (англ.).

Пьяже — швейцарский психолог, Юнг — немецкий философ.

Что происходит, парень? (исп.)

Что происходит, парень? (исп.)

Дьявол (исп.).

Представление (англ.).

Светское (англ.).

Сценарий (англ.).

Что происходит, парень? (исп.)

Что происходит, мышь? (исп.)

Что происходит? (исп.)

Биеннале — международная выставка изобразительного искусства, кинофестиваль или музыкальный конкурс, проходящие каждые два года.