Ночью старый Борисфен[4]) расшумелся. Это было маленькое, но довольно сердитое море. Сырой наглый ветер забивался за воротник и в рукава. Кругом ухала и шипела зыбкая тьма, и только где-то на горизонте мерцали подслеповатые огоньки.

Я сошел вниз. В каюте было душно, затхло, и как-то предательски подавалась под ногами палуба. Соседней по каюте у меня не оказалось. Я открыл настежь оба иллюминатора. Через минуту я прильнул к подушке и заснул. В то же мгновение внешние впечатления своеобразно преломились в сонном сознании.

Мне казалось, что я иду по какой-то пустынной местности. Неожиданно впереди появилась толпа босяков. Они неестественно подпрыгивали, крутились, размахивая руками. Подражая им, редкие кусты тоже метались из стороны в сторону, будто от сильного ветра, Впереди толпы особенно безобразно кривлялся старик с длинной седой бородой. «Ага! Это Борисфен!» — догадался я во сне. Отвратительная толпа двигалась прямо на меня. Я делал отчаянные волевые потуги, но никак не мог сдвинуться с места. Борода старика со свистом извивалась по ветру. Я уже чувствовал ее кислый, отдающий гнилыми водорослями запах. Вот она взметнулась еще раз и обвилась вокруг моего тела. Холодные скользкие пряди…

Я в ужасе дернулся с койки… Мрак. За бортом шумело и плескало. С головы до пояса я был окачен холодным душем. Первая мысль: «Авария!» Ринулся в коридорчик — и тут только пришел в себя. В коридорчике было сухо и тихо. Сконфуженно вернувшись назад, я прикрыл предательские иллюминаторы, перевернул подушку и снова задремал. Но старик Борисфен продолжал издеваться: он нашел щель и плевал мне на голову холодной слюной. Пришлось завинтить иллюминаторы по всем правилам.

Когда я снова открыл глаза, в каюте было тихо и темно как в могиле. Внезапно меня охватило неприятное чувство одиночества и заброшенности. Я выглянул в коридорчик — ни звука. Заглянул в одну, в другую каюту — ни души. Было уже светло. В две минуты я собрался и побежал наверх. Пароход был уже разгружен — значит, мы пришли в Николаев около двух часов назад.

Мне нужно было найти лодку, чтобы спуститься километров на тридцать к югу, до села Парутино. Я пошел вдоль набережной, шагая через причальные цепи и канаты. Слева при впадении Ингульца в Буг возвышались громады Судостроительного завода им. Марти. У самой реки гигант-пароход, зажатый в две шеренги исполинских крючконосых кранов, добродушно подставлял ржавые бока под удары созидающих рук. Неутомимо и в’едливо тарабанила пневматическая клепка. Ухали могучие удары. Шипел, ворочался и лязгал завод. А справа, у каменной стены набережной дремотно покачивались на воде катера, шлюпки, шаланды, баркасы, «дубы». Поглядывая из-за мыска на эту мелкую братию, черноморские красавцы попыхивали с самоуверенно пренебрежительным видом, как бывалые лоцманы при виде новичков.

Мне указали на парутинский «дуб». Я ухватил хозяина как раз в тот момент, когда он проваливался сквозь палубу кормы в крытое отделение. Люк, как на сцене, был в ширину плеч; когда лодочник стал на дно, оттуда торчала только его голова с клочком полинявшей бороды.

— Отец, отец, погоди! — уцепился я за этот клочок.

— А я, кожа с рожей! — отрекомендовалась голова.

— Когда отчаливаешь?

— Да ить наше расписание у баб: придут с базару — и поедем, — голова провела глазами по небу. — Попутничка бы!

— И я в Парутино!

— Мне што — поезжай, кожа с рожей. В Ольвию, чай?

— Да.

И голова провалилась в трюм. Я присел на тес, сложенный грудкой на берегу. Из кормы послышался храп. Время потянулось еще медленнее. Приблизительно через час голова, еще более встрепанная, снова показалась над кормой.

— Ну, что же, скоро поедем? — спросил я.

— Да итъ как знать? Вот попутничка нанесет — часам к пяти будем в Парутине.

— А если не нанесет, то к утру? — старался я с’язвить и вывести голову из возмутительного равновесия.

— Может и к утру, кожа с рожей, — был ответ. И голова снова скрылась.

Время подходило к полудню — проходили драгоценные часы. Я чувствовал, что если эта кукушка появится из люка еще раз, то захлопну крышку и сяду на нее сверху.

Тем временем на востоке поднималась сизая кайма облаков. Потянул свежий ветер. Голова опять вынырнула.

— Никак, и попутничка, паря, дождались! — послышалось оттуда с зевком. Я был уверен, что голова издевается надо мной, и молчал.

Вскоре прибыли две телеги с грузом, а с ними и толпа парутинских девок и баб. Началась погрузка. «Дуб» кряхтел и оседал. Наконец раздалась команда каштана:

— А ну, девчата, коренись!

Это значило, что разрешение было взято на провоз десяти человек, а понасело десятка полтора. Девчата рассыпались как судовые крысы: кто втиснулся между мешками и тесом, кто нырнул в знаменитый трюм.

Между тем ветер подло, исподтишка изменял — теперь уж он забирал почти с юго-востока. Едва мы вышли из бухточки, наш капитан многозначительно сказал:

— Эх ты, кожа с рожей! — и велел поставить правый галс.

За правым последовал левый, за левым снова правый — и началась галсовая страда. Мы подходили до отказа к берегу, а потом, делая неширокую ижицу, неслись к противоположной стороне. Это было черепашье испытание.

Берега были желты и сутулы. Кое-где густыми пятнами расплылись селения. Ни деревца, ни кустика. Ландшафт был открытый, степной. Он располагал к раздумью. Но едва мы поудобнее устраивались на мешках, как снова нас выбивала из колеи назойливая команда:

— Эй, береги головы!

Мы распластывались и забивались в щели, а над головой скрипела тяжелая перекладина, заводившая парус на другую сторону.

День склонился к вечеру. Вечер перешел в ночь. Одиннадцатичасовой зигзаг по лиману! На закате мне показали впереди вышку, за которой начиналась территория древнего города Ольвии. Но вышка сгорела в последних лучах, а мы, как незадачливые одиссеи, все еще блуждали по водам. Под конец ветер выбился из сил, и мы на последнем его вздохе причалили к «счастливым» берегам[5]).

Парутинское население встрепенулось, высыпало из «дуба» и скрылось в ночи. Хозяин решил отложить выгрузку до утра и тоже ушел в село. Работник предложил мне переночевать в «дубе». Мы отошли намного от берега и бросили якорь.

Лиман сиренево поблескивал. Над головой от края и до края раскинулся звездный полог. Стояла торжественная тишина. Закутавшись в бараний полушубок, я крепко заснул на мешках с рисом.

Когда-то, в легендарные времена предприимчивые аргонавты[6]) во главе с героем Язоном задумали отправиться в сказочную Колхиду (теперешнюю Грузию). Их мечты о торговых барышах и золотоносном песке превратились в устах последующих поколений в красивое сказание о золотом бараньем руне. Баран, как полагается, был чудесный. При жизни он летал по воздуху и спас греческого юношу Фрикса, а после смерти барана его руно, прибитое Фриксом к дубу, охранял дракон. Но золото сильнее всех драконов. Оно и приманило аргонавтов.

Много всяких злоключений ожидало Язона с товарищами: на них налетали чудовищные железноклювые птицы гарпии, в море их ловили пловучие скалы, пытаясь раздавить в своих тисках, на суше им приходилось пахать для царя Колхиды на огнедышащих быках с медными копытами. Но ничто не сломило предприимчивой воли. Где хитростью, где интригами, где мечом аргонавты продвигались вперед. Миновали Эгейское море, вошли в Геллеспонт (Дарданеллы), потом в Пропонтиду (Мраморное море). Наконец перед искателями открылся необъятный Понт Эвксинский (Черное море). Долго они блуждали по нему, пока жестокая буря не подхватила их корабля. Никакие жертвы не могли успокоить расходившегося моря. Аргонавты готовились к смерти. И вдруг на горизонте, за черными безднами они увидели землю. Радостно налегли на весла и вскоре вышли на сушу. Раскинув стан на этих берегах, они назвали их «счастливыми».

С легкой руки аргонавтов на скифский берег перебрались и купцы из греческого города Милета. Оказалось, что здесь «никогда не бывает лихорадки и воздух прозрачен как кристалл»[7]). Караванные пути потянулись через степи в самое сердце Азии. Вскоре в обмен на металлические изделия и ткани греки стаж вывозить из Скифии соль, рыбу, мед, меха и зерно. Купцы остались весьма довольны таким оборотом дела и назвали свою новую факторию Ольвией.

И вот две с половиной тысячи лет назад на горбатом берегу Борисфена начал расти беломраморный город. Величественные стены, гармоничные колоннады, лестницы, портики будто чудесные белоснежные цветы густо покрыли пустынное ковыльное взгорье. А внизу, у лимана, как достойный постамент для мраморного города, раскинулась пристань, выложенная бронзой. Утром, когда из скифских степей вставало солнце, город казался воздушно-розовым каскадом, низвергавшимся в бронзовый бассейн. И милетский купец с головного корабля своего каравана, восхищенный легчайшим видением, восклицал:

— О, румяноланитая Ольвия! Кто посмеет осквернить тебя слезами и нищетой?

_{Утром город казался воздушно-розовым каскадом, низвергавшимся в бронзовый бассейн}

А со стен, крыш и пристаней города на приближающиеся суда смотрели ольвийцы. Корабли горделиво бороздили нежную акварель лимана, и паруса над ними были как распущенные крылья. В восторге от зрелища горожане восклицали:

— О, седовласый Борисфен! Пусть по волнам твоим! в Ольвию всегда приходит только небесная радость и пышная красота!

Таким образом желания возвращавшихся и встречавших трогательно совпадали. А через некоторое время городской совет старейшин вынес постановление:

«Ольвийцы! Боги и вы поручили нам заботиться о красоте города. Мы рассудили и нашли, что для этого следует, во-первых, разрушить на берегу все лачужки из глины и грубого камня, а во-вторых, не подпускать к пристани лодок и кораблей, которые не украшены бронзой и пурпуром. Мы полагаем, что ослушников можно обращать в рабство…»

* * *

Пиррак, обуреваемый страхом и сомнениями, долго стоял у внешних ворот дома богатого рыботорговца Архенея. По условию он должен был доставить купцу полный утренний улов, но Борисфен как норовистая лошадь еще с вечера встал на дыбы: его бледноголубые ковры смялись, взгорбились и покрылись белопенными трещинами.

Пиррак пришел просить отсрочки.

Заслышав мерные уверенные шаги домохозяина, рыбак совсем потерялся: он хорошо знал обычаи купца. Через минуту Пиррак, униженно горбясь, просил:

— Послушай, Археней! Отложи эту партию рыбы до следующего раза. Ты видишь, Борисфен сердится.

— Довольно разговоров, Пиррак! Через два дня мои корабли уйдут, а ты не получишь ни драхмы. Прощай! И да хранят тебя боги! — Археней повернулся и, мягко поскрипывая сандалиями, скрылся во внутреннем дворе.

Пиррак помялся около входа, беспомощно развел руками и направился к рыбачьему поселку, расположенному неподалеку от пристани. Жена встретила его немым вопросом, но с первого же взгляда ей все стало ясно.

Пиррак любил свою жену, но сейчас старался быть суровым, чтобы избежать тяжелых разговоров. Молча он собрал сети и снасти и направился к берегу. Ксанфа ему помогала. Пропустив вперед десятилетнего сына, Пиррак сел в челнок и отчалил. Ксанфа тише, чем обычно, прошептала:

— С попутным ветром!

С севера холодными синими кучами громоздились облака. Борисфен зловеще отливал вороновым крылом. Держась вдоль берега, Пиррак ловко справлялся с волнами. Он решил подняться вверх по лиману. Дойдя до намеченного места, он быстро поставил сети, а сам причалил к берегу на ночлег.

Под утро ветер покрепчал. Тучи словно полчища скифов помчались по небу. Борисфен разметал свои белые космы. Чуть свет Пиррак поспешил к сетям. Среди волн и пены он едва разглядел поплавки. В ту же минуту по лицу его пробежала судорога боли: он увидел, что один конец сети сорвало с грузила и она билась в волнах. Рыбак забыл про улов — он думал теперь о спасении своей кормилицы. Но пока он возился с другим концом, челнок едва не захлеснуло волнами. Его сынишка Калипп был слишком слаб, чтоб справиться с их неистовым напором. Тогда Пиррак отрубил грузило и привязал сеть одним концом к челноку. Он надеялся таким образом подтянуть ее к берегу. Но не тут-то было! Сеть во всю длину растянулась по волнам и натуго вплелась в их клокочущую ткань. Как ни старался Пиррак, он не мог приблизиться к берегу и на десять шагов. И сеть и челнок неуклонно гнало к югу почти по самой середине лимана.

_{И сеть и челнок гнало к югу.}

Справа уже забелели ольвийские колоннады. Пиррак знал, что, если его утащит за городской мыс, ему с сыном придется плохо: лиман там разливается как море. И рыбак простился со своей сетью. Теперь было не до нее. Он поставил челнок наискось к берегу. Но ветер раздраженно визжал и сбивал его в лиман. Пиррак поджался как зверь и отчаянными ударами бросал воду за корму. Не больше двух тысяч шагов оставалось до мыса. Но и пристань была близко. Оттуда уже кричали люди, размахивая руками: они тоже показывали на мыс. Пиррак разве. не видит? Он хорошо знает, что там смерть. Вот еще пять… десять взмахов, и челнок забился у самых бронзовых ступеней.

А навстречу крики:

— Эй ты, дельфиний огрызок, баранья требуха! Куда лезешь со своей посудой? Не знаешь своего места за тем мысом?

Тут только Пиррак вспомнил про дощечки, на которых было написано распоряжение старейшин: запрет простым челнам причаливать к пристани. Но было уже поздно. Смотритель пристани передал рыбака страже.

Через несколько дней старейшины города судили первого нарушителя закона о красоте и благолепии города.

Знаменитый оратор Критий, один из почтенных граждан города, владевший лучшей фабрикой щитов, произнес на процессе замечательную речь в защиту наук и искусств. Он патетически восклицал:

— Граждане! Есть много людей, которые по самой природе своей являются врагами науки и искусства. Их удел — норы и вертепы, ибо красота трепещет от их прикосновения…

Старейшины все же приняли во внимание бурю на лимане как соучастницу преступления и смягчили свой приговор: вместо продажи в рабство они приказали заковать Пиррака в цепи и отправить его на несколько лет в городскую каменоломню.

Но недолго Пиррак работал во славу городского благоустройства; на втором году сорвавшийся сверху камень жестоко ударил его в спину, по лопаткам. Думали, что человек больше не встанет, но Пиррак отдышался. Правда, вместе с отрывистым дыханием изо рта у него теперь вылетали кровавые сгустки. Но зато благодаря этому удару он сразу отбыл свое наказание: его отпустили на все четыре стороны.

Вернувшись в Ольвию, Пиррак не нашел своей лачуги на берегу лимана: ее снесли во исполнение закона о красоте. По расспросам он нашел свою семью за некрополем[8]), в Заячьей балке — она жила в землянке. Здесь много было таких врагов красоты, чей «удел— норы и вертепы».

Пиррак снова принялся за свой старый промысел. Но силы его были не прежние. С каждым куском кровавой мокроты, вылетавшим из груди, он чувствовал, как руки его все сильнее дрожат, а вода под веслом становится все неподатливее. Так прошел еще год, а на следующий Пиррак уже не выходил на лиман — он отправился в далекое невозвратное плавание, в страну мертвых. Товарищи принесли на его могилу простую гранитную плиту. По просьбе жены они выбили на камне только те слова, которыми она всю жизнь привыкла провожать мужа на лиман:

«С попутным ветром!»

А года через три и Ксанфа отправилась догонять мужа.

Калипп, сын рыбака, стал рослым юношей. Похоронив. мать, он с очередным караваном ушел в Скифию. И уходя, он даже не обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на пышные колоннады и мраморные лестницы «счастливого» города.

Я смотрел на этот продолговатый серый камень, на отшлифованной верхней его грани стояли древнегреческие письмена: «С попутным ветром». Слов немного, но они сильнее многословия. Через две с половиной тысячи лет они пронесли суровую историю ольвийского рыбака.

Я наклонился над камнем. Он был цел и чист, и мне казалось, что только вчера пролились на него слезы женщины, которая в счастливом городе посмела быть несчастной.

Заведующий ольвийскими раскопками профессор Фаворский остался доволен двумя последними днями работ. Одной из его партий удалось откопать каменный детский гробик, который был наполнен миниатюрными сосудами, статуэтками богов и игрушками. А в другом месте, уже на территории города, профессор сам проник из бокового прокопа в подвал одного дома и нашел там целый склад посуды: тут были и большие амфоры для вина, и энохои для воды, и гидрин, и кратеры[9]). Когда находки были принесены в ближайшую хату, профессор расставил весь этот древний обиход на лавках вдоль стен. И вот в обыкновенной крестьянской хате, под ручниками, образами и «Конницей Буденного» возникло видение Эллады. Кувшины посерели, растрескались, но в их изысканных и уверенных овалах чувствовалось дыхание подлинного искусства. Приступая к составлению описи находок, профессор смаковал удачу. Увлекаясь, он даже разговаривал с древними кувшинами:

— Итак, милейший кратер, вы имеете двойной расширяющийся воротник… И вы несомненно употреблялись для смешивания воды с вином… Так и запишем… Посторонитесь, плечистая тетушка амфора! Вы совсем загородили маленький киликс — эту чудесную широкую вазочку… Вероятно, из такой же Сократ выпил свою цикуту…[10]) Двадцать три века живешь ты, малютка!..

Окончив опись, профессор еще раз окинул удовлетворенным взглядом свой музей и вышел из хаты.

Лиман уже темнел. За макушки сиротливых колонн некрополя зацепились последние лучи и зажгли их как факелы. На дворе у сарая возился с инструментами Лукин — студент-практикант. Он с промежутками сильно бил молотком по тонкому ломику, стараясь выпрямить его на камне, и удары резко вонзались в вечернюю тишину.

Профессор на секунду насторожился, затем подошел к Лукину. Студент приостановился и поднял голову.

— Кончили? — спросил он.

— Какой странный звук! — не обращая внимания на вопрос Лукина, заметил профессор. — А ну, бейте, бейте еще!

Камень сидел в земле. При каждом ударе он сильно сотрясался, и ударам глухо и едва уловимо что-то вторило из-под земли.

— Вы слышите? — снова спросил профессор.

Но Лукин ничего не слышал.

— Чорт возьми, неужели здесь? Под сараем? — продолжал профессор свои таинственные догадки.

Лукин по его просьбе еще несколько раз ударил молотком, теперь уже по камню. Профессор заходил с разных сторон и одобрительно кивал головой. Тем временем в углы двора густо набились сумерки, и исследователям пришлось отложить свою работу до утра.

На другой день профессор встал спозаранок. Приятно озабоченный, он расхаживал с хозяином хаты по двору и жестами намечал какие-то невидимые линии. А когда пришли рабочие, он велел опустить в землю щупы[11]). Два из них, которые вогнали со стороны ворот, не дали положительных показаний, а третий, опущенный около самого сарая, после первых усилий легко пошел в землю, будто гвоздь, пробивший насквозь дощечку. Профессор снова подошел к хозяину. После небольших переговоров тот отпер сарай. Люди вошли. Когда опустили щуп в правом углу сарая, он сразу наткнулся на что-то твердое. Так повторилось несколько раз.

_{Схема щупа}

Когда профессор отложил у себя в блокноте прямую линию, отметил на ней точки уколов щупа, затем опустил от них перпендикуляры соответственной длины и концы их соединил, то у него получился отчетливый рельеф свода.

Приступили к раскопкам. Поиски начали со двора. План подземных сооружений теперь был ясен профессору. Он показал исходную точку. Вскоре на полуметре под землей была обнаружена каменная ступенька. За первой вниз пошла другая, третья, и перед исследователями открылся величественный «дромос»[12]), который вел к подземной усыпальнице.

— Дыра! — неожиданно крикнул Лукин, копавший в яме вместе с рабочими. — Никак, покойнички улизнули, Владимир Иванович!

И, действительно, над дверью склепа, задвинутой изнутри тяжелой каменной плитой, в своде зиял пролом шириною в человеческие плечи. Лукин со свойственной ему быстротой и беззаботностью выхватил из кармана электрический фонарик и крикнул:

— Товарищи, задрыгаю ногой — это значит: тащите меня обратно!

И студент нырнул головой в отверстие. Минута прошла в нетерпеливом ожидании.

Наконец ноги шевельнулись, и Лукина вытащили из отверстия.

— Владимир Иванович, там земли до чорта! — сказал он. — От самого верху. И ни одного покойничка.

Приступили к тщательному обследованию склепа. Камень из входного отверстия вытащить было нельзя: его не пускали дверные косяки. В этом заключался секрет греческих погребальных построек. Дверной камень — огромную гладкую плиту — можно было задвинуть только изнутри. Спрашивается: кто же ее задвигал? Не покойники же? Искусный прием греков остался неизвестен. Когда исследователи попробовали протолкнуть камень внутрь, он не подался; бить сильнее не решались из опасения расколоть. Оставалось отверстие над дверью. Профессор заглянул в него. Наскоро был составлен план действий. Оказалось, что земной наплыв понижался от пролома к противоположной стене. Решено было расчистить пробитое отверстие и спустить в склеп сначала Лукина, а потом одного рабочего. Они должны были постараться проникнуть в небольшую камеру перед склепом и там обследовать изнутри плиту-дверь.

_{Схема археологической разведки}

Когда землю под отверстием разгребли, Лукин, извиваясь ящерицей, протиснулся в пролом!. На всякий случай его обвязали веревкой и стояли наготове, потому что в склепе за долгие века могли скопиться вредные газы. Веревка медленно поползла внутрь. Потянулись томительные минуты. Наконец из могилы глухо раздалось:

— Ого-го-го! Даешь помощника!

Спустили рабочего. Бросили в дыру два заступа. Из-под земли теперь доносилась смутная возня и глухие звуки разговора.

Через некоторое время Лукин приник к отверстию с донесением из могильных недр:

— Тут пониже еще две дыры, Владимир Иванович! Вот черти — вытряхнули наших покойничков! Мы там прокопали щель в прихожую. Дверь наполовину в заплыве. Будем копать.

— Сережа, осторожнее только! Помните, что вы в данную минуту на ответственном научном посту, — поучал профессор в дыру.

— Ну, еще бы, Владимир Иванович! Каждую песчинку, можно сказать, на зуб… — неслось снизу.

На этот раз ждать пришлось дольше. Из-за двери слышались глухие удары и голоса. Но вот оттуда дали сигнал. Снаружи рабочие уперлись в плиту. Но она осталась неподвижной. Хитрецы были греки! Тогда профессор послал внутрь еще двух рабочих с ломами. После долгих усилий камень подался, а вскоре и совсем вышел из пазов. Его повернули на боковое ребро и выдвинули наружу.

Началось археологическое священнодействие, которым руководил профессор. Заплыв на каждой четверти метра прощупывали. Заступами не столько копали, сколько состругивали землю. Постепенно очистилась передняя камера. Она была выложена плитками из отличного зернистого серого камня. Начали очищать и самый склеп. Уже много было вынесено земли, как вдруг щупы уперлись во что-то твердое. Постепенно откопали каменную плиту с надписью. Профессор тут же прочел имена: «Еврисивий и Арета». По надписи, а также по другим признакам он отнес склеп ко II–III веку нашей эры. Лукин торжествовал: покойники по крайней мере не утащили своих имен.

Склеп был почти весь очищен — оставался у одной стены слой земли не более четверти метра толщиной. Начали осторожно стачивать этот остаток. И каково же было общее удивление, когда у стены, прямо на каменном полу постепенно обнаружился скелет человека. По археологической привычке, огребая землю, старались не нарушить положения костей. Но вот луч одного из фонариков скользнул по руке скелета, золотой блеск привлек общее внимание. Когда очистили место, то оказалось, что скелет накрепко зажал в костлявой руке золотую цепь, а рядом валялись два кольца и браслет.

Профессор приступил к тщательному осмотру скелета. Не прошло и пяти минут, как на черепе был обнаружен пролом кости: человек умер насильственной смертью.

— Вот это да-а! — протянул вполголоса Лукин.

Под мрачными сводами склепа, на четырехметровой глубине под землей разыгралась какая-то драма. И люди, столпившиеся вокруг находки, молча вопрошали того, кто не мог уже им ничего рассказать.

Бартоломео сидел на камне, положив подбородок на рукоятку меча. Его лицо, сплющенное с боков, имело собачье выражение, особенно когда атаман улыбался и скалил из-под черных усов белые зубы. Перед ним яркой копной трепетало пламя, отчего под сводом! пещеры суетливее бегали тени. Около костра был раскинут дорогой ковер. На нем группа корсаров кидала кости. Еще один, прислонившись к стене, храпел. Тут же стояли кувшины и кружки. По ковру валялись об’едки, и было разлито вино. В глубине пещеры у стены стояли алебарды и какие-то ларцы.

Бартоломео не обращал внимания на споривших игроков. У него не выходила из головы сегодняшняя ночная сцена и случайно подслушанный разговор.

Ночью ему не спалось. Желая освежиться, он вышел из пещеры и спустился к морю. Не доходя несколько десятков шагов до галеры, он услышал сдержанные, но страстные голоса и осторожное позвякивание цепей, которыми рабы были прикованы к бортам. Это его удивило. Обычно сторожевой корсар принуждал рабов ко сну, чтобы они были работоспособнее днем.

На страже был Лоренцо — рыжий генуэзец, сбежавший недавно из колониальной крепости. Бартоломео принял его в сообщество за силу и военные знания. Лоренцо, повидимому, оправдал его доверие. И вдруг теперь…

Атаман замедлил шаги. Море затаенно шуршало береговой галькой. Ни на берегу, ни на помосте галеры не видно было силуэта сторожевого. Бартоломео проник к камню шагах в десяти от берега.

— Он зверь, а не человек! У меня железный обруч сточил мясо и висит на кости, — говорил один.

— А помнишь, в бурю он сбросил четверых в море, чтобы облегчить галеру? — спрашивал другой.

— Спаси нас, добрый рыцарь! — стонал третий.

— Да, он жаден на золото — вероятно, и в груди у него вместо сердца кусок золота…

Что это? Голос Лоренцо? Бартоломео вскипел. Он готов был сейчас же броситься на изменника и только нечеловеческим усилием сдержал себя от преждевременной расправы. А Лоренцо продолжал:

— Слушайте, горемыки! Он высматривает теперь торговые корабли. После поживы они устроят пир и перепьются. В ту же ночь я принесу вам пилы и алебарды…

Восторженный шопот рабов заглушил дальнейшие слова. Бартоломео скрипнул зубами и, крадучись, отступил. В пещере он растолкал очередного часового и лег. Атаман ничем не выдал себя…

И вот теперь у костра он раздумывал над заговором. Конечно, он мог бы, не откладывая, убить Лоренцо, но что-то подзадоривало его испытать судьбу, а кроме того он ждал более подходящего случая для расправы.

Внезапно в устье пещеры появился Лоренцо, а сзади него как тень чернела какая-то фигура. Бартоломео невольно, откинулся. Но Лоренцо самым безобидным голосом говорил, повернувшись вполоборота:

— Входи, входа, бабуся! Погрейся — сегодня холодно в горах.

— Эй, Лоренцо! — закричал один из игроков. — Что это за ведьму ты привел?

— Клянусь пяткой дьявола, он расколдует эту старуху в прекрасную принцессу! — орал другой.

Громко храпевший Рагиб проснулся и, расслышав только последние слова, сразу захохотал. Он был безобразен, его лицо походило на кусок сырого мяса, прилепленного к могучему квадратному телу.

Лоренцо об’яснил:

— Вижу, трясется старуха, — знать, от своих отбилась. А что бормочет — непонятно.

Корсары с хохотом потеснились и усадили гостью. Рагиб прислушался к шамканью старухи, затем и сам что-то буркнул. Старуха сразу оживилась и забормотала еще чаще, теперь уже обращаясь к одному Рапибу. Оказалось, Рагиб знал готское наречие, на котором говорила старуха. Вскоре он передал товарищам, что ее сородичи стоят на вершине горы[13]), а она опускалась к морю, да в дороге затомилась и села.

Мало-по-малу старуха отогрелась у огня, а остатки ужина и вино привели ее в хорошее настроение. Желая очевидно отплатить за гостеприимство, она рассказала корсарам старинное сказание, которое передавалось в горах из поколения в поколение. Время от времени старуха переводила дух и приостанавливалась, как бы собираясь с силами и с памятью. Этими перерывами пользовался Рагиб и в нескольких словах передавал товарищам то, что слышал от рассказчицы.

— Далеко за этими горами и за морем, в той стране, где падает солнце, жили счастливые люди, — говорила старуха. — Оттого, что они часто держали золото в руках, их руки стали золотыми. Им много приходилось ходить по золоту, отчего и ноги у них вызолотились. А так как они больше всех людей думали о золоте, то их головы тоже стали золотыми. Золото было живым в этом городе и росло не по дням, а по часам.

И приходили к тем людям большие караваны с полночи, восхода и захода солнца. Приходившие тоже хотели быть счастливыми. Они натирались золотыми пластинками, но у них ничего не выходило. А счастливые люди не выдавали своей тайны. Так продолжалось до тех пор, пока один юноша не убежал из счастливого города. Он прошел многие страны и везде рассказывал, что золото потому прилипает к счастливым людям, что оно у них смешано с человеческой кровью. Для этого они держат в подземельях обреченных рабов, из которых понемногу и выпускают кровь. Рабы те немощны, бледны, и многие из них преждевременно умирают. Тогда некоторые цари и полководцы сами захотели быть счастливыми. Они подняли свои народы и пошли войною на счастливый город. Но золотые люди перехитрили их: они выпустили против них обреченных рабов, а сами спрятались в подземелье. Цари и полководцы перебили слабое войско, но золотых людей не нашли. Так и сидят они до сих пор в земле…

Едва было произнесено слово «золото», Бартоломео сразу насторожился, а когда старуха кончила, он попросил Рагиба подробнее расспросить ее о той стране, где находился счастливый город. Но как тот ни бился, он узнал только, что надо обогнуть горы и плыть все время на заход, пока не встретится большая река — там и будет счастливый город.

Бартоломео снова оперся подбородком о меч. У стены, за костром теперь стоял Лоренцо. Красные прорези около плеч и бедер на его обтяжном костюме багровели словно раны. Бартоломео мельком, но внимательно взглянул на него — ив глазах его мелькнула хищная злорадная мысль.

Наутро был об’явлен поход. Бартоломео решил попытать счастья у золотых людей. Его не смущало, что из морского корсара ему придется на время превратиться в подземного: для нею попутный ветер всегда дул туда, где лежало золото.

И вот галера, то распуская паруса, то подгоняемая десятью парами весел, пошла в неведомую страну. Атаман стоял на носу и зорко оглядывал землю. Сначала они шли вдоль гористого берега стеной упавшею в море. Потом галер: повернула на полночь. Берега пошли низкие, песчаные. Через несколько дней взяли на заход и вскоре достигли большой реки, называемой Борисфеном[14]). Тут на высоком берегу они и увидели мертвый город.

Величественные руины покрывали берег тысячи на четыре шагов. Развороченные плиты, обвалившиеся стены и дома, обломки колонн, позеленевшие лоскутья бронзы на пристани — все это говорило о страшной катастрофе, когда-то постигшей город.

Внизу, у лимана Бартоломео заметил жалкие хижины рыбаков и, чтобы не возбуждать подозрения, решил остановиться за мысом. А едва лиман подернулся ночной синевой, он приказал снять с галеры рабов. Забрав необходимый инструмент, двинулись на разведки. Окружающая обстановка была мрачна. Люди шли по узким темным уличкам, то и дело спотыкаясь о камни.

Впереди шел Бартоломео с небольшим факелом — он держал его низко, чтобы с берега не было видно огня. Сзади атамана шли рабы, позвякивая кандалами, а с боков молча шагали корсары. Тени, лохматые и пугливые, прядали по сторонам, словно сбегались и шептались встревоженные обитатели разрушенного города.

_{Впереди шел Бартоломео с небольшим факелом}

Наконец Бартоломео остановился. Он разделил свой отряд на две части: одна должна была обследовать прилегающую к морю часть города, а с другой он отправился в глубь территории. С ним были Рагиб, Лоренцо и еще несколько сотоварищей и рабов. Они миновали площадь с изуродованным и забитым мусором бассейном, с широкой лестницей, ведшей к развалинам когда-то пышного дворца, прошли в какие-то ворота с разлезшимися плитами свода — и неожиданно очутились в некрополе. Под ногами застучали плиты. Тут и там на земле белели мраморные торсы, головы и ноги, наполовину вросшие в дерн. Кое-где плиты были сдвинуты и под ними зияли черные дыры подземелий.

Бартоломео решил приступить к работе. Сначала он обшарил несколько открытых могил; как и следовало ожидать, там было пусто — очевидно он был не первым охотником за золотыми людьми. Тогда он стал разыскивать склеп с нетронутой начинкой. Рабы поднимали одну плиту за другой, разворотили не один бугорок. И вот наконец под одной из плит открылась пустота, но дальше ход был забит обвалом. Бартоломео решил пробиться в могилу сверху. Вскоре на небольшой глубине наткнулись на каменную преграду. Начали пробивать — могила глухо отвечала. После получасовой работы из свода вылетело несколько камней — внизу что-то звякнуло.

Когда спустили двух рабов, а за ними Лоренцо и осветили подземелье — глазам ошеломленных грабителей предстало редкое зрелище: весь склеп был забит серебряной и медной посудой, ларцами и вазами. Очевидно какая-то богатая семья, спасая свое добро от превратностей судьбы, устроила из склепа потайной склад. Бартоломео смотрел в дыру, пробитую в своде, и в восторге скалил хищные зубы.

Началась выгрузка. Рабов одного за другим подтягивали к отверстию и принимали от них добычу. Лоренцо внизу вскрывал ларцы. Некоторые из них хранили гниль и труху наглевших одежд, другие — мелкие безделушки, но две шкатулки ослепили его золотым сиянием: в них оказались пряжки, браслеты, цепи, кольца… Сказочное богатство мутным угаром ударило в голову искателям легкой наживы.

— Поворачивайся, Лоренцо! Или ты опьянел от золота? — хриплым, сдавленным голосом крикнул Бартоломео.

Лоренцо передал ларцы рабам и еще раз оглядел склеп. Около сброшенной с камней плиты, среди полуистлевших костей он заметил золотую цепь, браслет и два кольца и, подняв их, обвязал себя веревкой.

В ту же минуту Бартоломео что-то быстро шепнул Рагибу. А едва голова Лоренцо показалась из отверстия, Бартоломео крикнул.

— Стой! — и, обращаясь к Лоренцо, он грозно спросил: — Что скажешь, изменник? Сегодня или завтра ты думаешь отнести рабам пилы и алебарды? Перебежчик! Бунтовать этих собак? Рыжая лиса! Чтобы доказать тебе, что у Бартоломео золотое сердце, я дам тебе возможность породниться с золотыми людьми.

С этими словами он схватил камень и ударил Лоренцо по темени. Голова как сказочный цветок вмиг расцвела багровыми лепестками. Бартоломео выхватил меч, разрубил веревку и сказал:

— Итак, сеньоры, в дележке одним меньше! Кто возражает?

_{Бартоломео ударил Лоренцо по темени.}

Корсары приветствовали атамана. Рабы молчали как могилы…

* * *

С тяжелым чувством я стоял в склепе. Мне рисовалась эта кровавая минута, когда Лоренцо, висящий над сводом, судорожно вздернул ногами, а потом грохнулся на каменный пол. И затем все смолкло. Только вверху дрожали две звезды, случайно заглянувшие в склеп… Я поблагодарил сторожа и с облегчением вздохнул, выбравшись из подземелья на крестьянский двор. Опрятно подрезанная солома на крышах, белые мазанки, высокое солнце и гудки с машинно-тракторной станции сразу вернули меня из глубин истории к нашим социалистическим рубежами.

«Основанная во второй половине VII века до нашей эры, Ольвия к V веку была уже богатым городом. С богатством пришли и невзгоды. В IV веке к ее стенам подступил Запирион — полководец Александра Македонского, а в последующие столетия ее постоянно беспокоили дикие племена. В последнем веке до нашей эры на Ольвию обрушились полчища готов под начальством Бурвиста и не оставили здесь камня на камне. Но скифы снова пригласили греков. Ольвия встала из мусора и пепла. Она пыталась восстановить свою былую славу, пока новый разгром не превратил ее в захудалую римскую колонию. А в половине IV века нашей эры Ольвия совсем сошла с исторической сцены»… Так бесстрастно записывает история.

Теперь Ольвия ушла под землю. Об ее существовании говорят только ямы, канавы да кое-где обнажившиеся груды камней и черепков. Но наука не боится тяжелых покровов времени и смело заглядывает в отдаленнейшие эпохи. На территории Ольвии есть уже несколько расчищенных участков.

Старые истории культуры обычно снимали только сливки с античных эпох, они вели свое повествование от героя к герою, от великого художника к знаменитому философу. Но мы органически не можем так относиться к прошлому. Нас интересуют не только великие люди древности, но и не могучие народные волны, которые подняли их на такую высоту. Советская молодежь часто ставит в тупик старых культурников. Те говорят:

— Посмотрите, какой гармонией дышат эти архитектурные линии!

А у них спрашивают:

— Окажите, пожалуйста, а каким образом вырубали и обтесывали тогда эти двухметровые плиты?

И потому не удивительно, что в глазах нового человека часто тускнеют те бронзовые набережные, к которым нельзя было приставать простым! рыбакам…

Выйдя из склепа Еврисивия и Ареты и обойдя две крестьянских избы, мы подошли к самой Ольвии. Моим случайным спутником оказался рабочий-металлист из Николаева — Панов.

Справа от нас раскинулось изрытое бугроватое поле — древний некрополь, известный теперь под именем «Ста могил». А прямо, по самому краю берегового перегиба открылись широкие ямы, огороженные проволокой. Это и были очищенные от земли подошвы Ольвии.

Вот слева клочок римской военной дороги, вымощенный белым плитняком, — когда-то эти казенные пояса как цепями связывали сотни племен и народов в одно целое. Дальше вскрыт целый конец улицы. Вы видите на глубине метра очертания фундаментов, доподлинный план античного жилья с внутренними двориками, перистилями, бассейнами, алтарями, портиками и жилыми комнатами. Домики стоят один к одному, между ними игрушечные, метра в три шириной улички, вымощенные булыжником.

— А какая, к примеру сказать, у них была теснота… как в нашем старом поселке, — заметил Панов. — Я думаю, доставалось санитарным тройкам!

— У них, товарищ, главным санитаром было солнце, — внес я свою поправку.

Вскоре мы набрели на один из интереснейших уголков раскопок. На самом краю береговой террасы возвышался куполообразный Зевсов курган. Он был окружен каменным поясом. Его северный бок был срезан до основания, и тут на глубине двух-трех метров открывалась панорама более древних построек. Это была наглядная история города, этажи его расцвета. Внизу — остатки древнегреческого здания. Быть может тут некогда стоял дворец скифского царя Скида, который, по свидетельству Геродота, был украшен мраморными сфинксами и крылатыми фигурами.

Мы вошли в усыпальницу. Вниз вел дромос с крупными ступенями. По бокам стояли амфоры и лежали плиты, внесенные сюда из других могил. Внизу — склеп. А в своде виднелись несколько воровских лазов. Курган был начисто обокраден до того момента, как к нему подошла наука.

— Ишь ты, черти, какую толщину пробуравили! — удивлялся Панов. — Я так думаю, товарищ, что здесь белобандиты хозяйничали.

— Нет, Панов, это пробито гораздо раньше, — улыбнулся я.

С высокого уступа перед нами открылся береговой амфитеатр мертвого города. По всему склону до самой воды виднелись рытвины и борозды. А дальше раскинулась зеленовато-синяя равнина лимана. Белыми птицами в ней затерялись паруса.

Мне рассказывали про одного недавно умершего старика, который всю жизнь проработал на «греческой пристани». Началось это с того, что еще мальчишкой он нашел в воде несколько монет с изображением бородатого старика. Приехавшие из города люди купили у него монеты. Он слышал, как они называли старика Борисфеном. Парень решил, что гораздо выгоднее ловить в лимане деньги, чем рыбу. Он изготовил лопату с загнутыми краями, а на шею надел мешочек. И лет сорок шарил по берегу и лиману в том месте, где, по преданию, была ольвийская пристань. Лопата скребла по дну, а в мешочек время от времени попадали монеты, кольца, пуговицы, безделушки. Старику кричали с берега:

— Эй, водяной, сколько «стариков» нашел?

— А ну вас, борисенята! — на древний лад отшучивался деньголов. Он так и умер на лимане во время работы…

А когда село одним концом угнездилось на некрополе, кладоискательетво спало совсем домашним делом. Один крестьянин так рассказывал про свое «счастье»:

— Я это, понимаешь, еду по усадьбе, а земля ровно лед под телегой подминается. Что за фокус, думаю? Перепугался, понимаешь. А о ту пору я свиней пару держал. Они и почали в яме копаться. Ну, гляжу только, а там в роде отдушина такая. Я и возьми заступ. Ну, думаю, клад! Копаю, понимаешь, а у самого руки дрожат. Докопался я донизу, а там в роде горница. И кости лежат. А промеж костей пуговицы. Поднимаю, а в них красный и зеленый цвет так и ходит. Потом кольца. А в сторонке ваза. Уж кака ваза! На ней, понимаешь, в три ряда представлено: в первом — дерутся, во втором — целуются, а в третьем — вино пьют. Мне за ее одное триста целковиков отвалили…

Сокровища античного искусства попадали в руки очаковских перекупщиков и затем разбредались по всему миру. Ольвийские коллекции имеются и в Эрмитаже, и в Историческом музее, и в Лондоне, и в различных краевых музеях, и у частных лиц. Прежде чем за дело взялись настоящие ученые, ольвийские недра ковыряли все, кому не лень. На ряду с деревенскими археологами искали счастья и сановные налетчики. Рассказывают, что в дореволюционное время этими местами интересовалась некая княгиня Половцова. Когда у ней начинался античный припадок, она ехала в Ольвию, выбирала здесь какой-нибудь эффектный курган и, разбив около него шатер, приказывала копать.

Только с начала нашего века начались регулярные раскопки ученых, которые дали блестящие результаты. Но во время войны работы были прерваны. Эти несколько лет, когда на ольвийских полях возобновилось хищничество, унесли с собой последние наружные камни — два столба и несколько огромных плит, оставшихся от шрот некрополя. Один местный хозяин приспособил античную плиту под корыто для пойла лошадей, а другие из последних ольвийских столбов устроили себе катки для молотьбы хлеба. По обилию греческих форм в крестьянском обиходе это время можно было назвать эллинским периодом в местном сельском хозяйстве. Через несколько лет он сменился новым, о котором свидетельствует теперь рев, всхлипы и тарахтение тракторов.

На границе ольвийских земель стоит деревянный маяк. Когда еще не было телефона, отставные матросы принимали и подавали с него сигналы о выходе пароходов. Отсюда видны маяки Николаева, Очакова и Херсона, а триста сорок гектаров ольвийской сокровищницы — как на ладони. Научно обследовано не более одной двадцатой части всей территории. Античный город — форпост, сыгравший огромную роль в формировании северо-черноморских культур, еще ждет широкого систематического изучения. С 1920 года древние земли взяты. под охрану. Несомненно, здоровый ветер революции надует паруса новых исследователей.

И хочется по древнему рыбацкому обычаю сказать им:

— С попутным ветром!

В пятницу 29 ноября 1929 г., в 8 ч. 55 м., под куполом гигантского небоскреба газеты «Нью-Йорк Таймс» оператор Гильферти записал следующую радиограмму.

Гильферти был очень взволнован. Он только что сменил товарища, тщетно старавшегося поймать весточку от Бэрда.

Еще накануне, в 10 ч. 29 м. вечера, с главной базы экспедиции, южно-полярного лагеря «Малая Америка», была получена радиограмма, что Бэрд с тремя сотрудниками вылетел по направлению Южного полюса. Всю ночь радио-операторы не отходили от аппаратов. Заведывающий станцией Мейнгольц уехал к себе домой на Лонг-Айленд только через шестнадцать часов после получения известия об отлете Бэрда. Шестнадцать часов— достаточно долгий срок для того, чтобы не сомневаться в трагическом окончании смелого полета.

Теперь приходилось ожидать печальную весть с базового судна экспедиции «Сити оф Нью-Йорк», находящегося вблизи «Малой Америки», у ледяного барьера Россова моря, за 9000 миль (15 750 километров) от Нью-Йорка. С этого судна ежедневно посылалось широковещание о достижениях антарктической экспедиции. А так как у Мейнгольца имелась на дому радио-установка, то он мог услышать о судьбе, постигшей Бэрда, у себя на квартире. Непосредственно послать запрос «Сити оф Нью-Йорк» радиостанция газеты не имела возможности.

До от’езда домой Мейнгольц приказал вызвать радиостанцию второго базового судна экспедиции — «Элинор Болинг», стоявшего в порту Дунедин в Новой Зеландии. С ним радиостанция «Нью-Йорк Таймс» находилась в постоянной связи.

С «Элинор Болинг» сообщили мало утешительного. Там также потеряли надежду на счастливое возвращение Бэрда.

Приехав домой, Мейнгольц прилег отдохнуть. Прошло около двух часов. С «Сити оф Нью-Йорк» начали обычную широковещательную передачу. Мейнгольц надел наушники, а чтобы его не отвлекали телефонные звонки, снял трубку с телефона и положил ее на стол.

Дальше произошло следующее. Оператор Гильферти, получив сенсационную радиограмму Бэрда, немедленно позвонил начальнику — Мейнгольцу. Но… трубка была повешена.

Гильферти сразу понял причину молчания начальника. Он знал привычку его снимать с аппарата телефонную трубку во время подачи широковещания с «Сити оф Нью-Йорк». Положение становилось серьезным. Без санкции заведывающего полученная радиограмма выпущена быть не могла. Таков уж был строго установленный порядок. Оператору приходилось решить — или задержать такую важную депешу или доложить главному редактору об отсутствии Мейнгольца и о невозможности с ним связаться. Послать к нему на, квартиру курьера или телеграмму? На это придется потратить около часа, а за такую задержку ридограммы заведывающему станцией может сильно влететь. Дорога каждая минута.

Гильферти был в дружеских отношениях с Мейнгольцем и ломал голову, как бы вывести его из неприятного положения. Вдруг счастливая мысль осенила голову оператора.

Он вызвал радиостанцию судна «Элинор Болинг»[15]) и передал следующее:

Оба судна поддерживали между собой непрерывную радиосвязь. Для оператора «Элинор Болинг» исполнить просьбу Гильферти было сущие пустяки. Не прошло и трех минут, как ошеломленный Мейнгольц, сидя у себя в кабинете, услышал голос из рупора:

— Мейнгольц, Мейнгольц, Мейнгольц! Повесьте на место трубку, с вами хочет говорить «Таймс».

В первый момент Мейнгольц растерялся. Невольно мелькнула мысль: как это они там, в Антарктике, знают, что он снял с аппарата телефонную трубку?

Вдруг он сообразил, в чем дело, и, схватив трубку, выслушал сенсационную новость.

Все обошлось благополучно. Историческая радиограмма Бэрда была своевременно выпущена.

Другой случай, доказавший могущество радио, имел место 12 января нынешнего года, когда заведывающий советской радиостанцией на Земле Франца-Иосифа, т. Креннель, беседовал с Бэрдом, находившимся на противоположном конце земного шара. Они разговаривали в продолжение часа, отдаленные друг от друга расстоянием в 20 000 километров.

Впервые в истории человечества антиподы переговаривались между собой, да еще таким образом. Разговор происходил на коротких волнах в 41 метр.

Бэрд справлялся о судьбе пропавшего летчика Эйельсона, рассказывал о работах экспедиции и обменялся с заведывающим станцией метеорологическими сведениями.

Таким образом антарктическая экспедиция Бэрда и советская арктическая радиостанция на Земле Франца-Иосифа заложили один из краеугольных камней в историю радиосвязи.

Что должен был переживать знаменитый старик Эдисон, читая сообщения о подобных рекордах? Ведь когда-то Эдисон крайне скептически относился к пригодности беспроволочного телефона для больших расстояний и категорически не допускал возможности телефонного сообщения без провода даже через Атлантический океан.

Еще во время приготовлений Бэрда к экспедиции в 1927 г., радиоэксперты считали невозможным установить прямое сообщение южно-полярной базы экспедиции с Нью-Йорком. Предполагалось посылать радиограммы сначала в Буэнос-Айрес. Между тем радиотелефон уже работает непосредственно с Антарктикой и оказался верным стражем и утешителем смелых служителей науки даже на Южном полюсе.

_{Ричард Бэрд — исследователь Антарктики, в эскимосском костюме}

Могильная тишина Антарктики за все время пребывания среди ее льдов экспедиции Бэрда была нарушена звуками оркестров, пением знаменитых певцов, речами ораторов и нежными обращениями родных и близких к смельчакам, заброшенным на шестой континент нашей планеты.

Знаменитый Дарвин, по возвращении в Англию в 1836 г. из пятилетнего кругосветного путешествия на корабле «Бигль», писал о достижениях человека в области его борьбы со стихией следующее:

В какие-нибудь шестьдесят лет путешествия совершенно изменили свой характер. Во времена Кука мореплаватель подвергался тяжелым лишениям. Теперь же (1831–1836 г.) можно об’ехать весь свет на яхте, снабженной всеми удобствами… Как не похоже положение современного путешественника, потерпевшего кораблекрушение в Тихом океане, на положение мореплавателя, испытавшего такое же бедствие во времена Кука.

Это писал Дарвин девяносто четыре года назад. Что бы сказал он в наши дни пловучих городов, гигантских дирижаблей, подводных транспортов и могучего радио.

Что бы сказали теперь Скотт и Шекльтон, узнав о том, что громадная серая металлическая птица свободно проносится над теми ледяными пустынями, по которым они с сверхчеловеческими лишениями, ощупью, на собаках и на лыжах, медленно пробирались к своим могилам.

Могли ли Скотт и Шекльтон предполагать в 1911 году, что в 1930-м Нью-Йорк получит радиограмму с летящего над Южным полюсом аэроплана, а из Антарктики будут передаваться по радио отчеты смелых исследователей и в тот же самый день печататься, заполняя целые страницы мировых газет![16])

Нет, не могли.

Бэрд и его неутомимые сотрудники в настоящее время еще на пути домой. Прибытие их в Америку ожидается не раньше конца июня. А в Нью-Йорке уже вышла в свет книга о достижениях антарктической экспедиции, продиктованная по радио с Антарктического континента корреспондентом экспедиции Бэрда, Русселем Юном, специальная брошюра выпущена также Американским географическим обществом.

Первые попытки обследования Южного Полярного моря относятся ко второй половине XVIII столетия.

Прорвавшись. через льды, капитан Джим Кук в 1773 году достиг 70° 10’ ю. ш. По его стопам в 1819—21 гг. ходил русский мореплаватель Беллингхаузен, а в 1823 году полярный путешественник Веддль открыл море, названное его именем. Вскоре другой английский мореплаватель — Джемс Росс — почти достиг южного полярного круга со стороны Австралии, исследовав неизвестное до тех пор море, получившее имя Россова моря. Дальнейшее исследование этого водного бассейна было произведено американцем Вильнюсом.

С тех пор перед учеными полярными исследователями возникает вопрос, разрешение которого должно иметь огромное значение для возможности достигнуть Южный полюс.

Существует ли в Южном Полярном море континент?

Лишь 16 января 1840 г. вопрос этот был разрешен капитаном американского флота Джоном Вильксом, который открыл огромный южный материк, получивший название Земли Вилькса.

Открытие Вилькса доказало, что, кроме пяти частей света, существует еще шестая, в центре которой и помещается Южный полюс. О новом континенте до сих пор имеются чрезвычайно скудные сведения. Известно лишь, что со стороны Австралии он омывается Россовым морем. Часть же его, обращенная к Южной Америке, выходит в так называемое Ведделево море, более или менее знакомое китоловам Огненной Земли и прилегающих к ней островов.

Представляет ли собой Антарктический континент сплошную массу суши, представляет ли он систему островов, разделенных проливами, — оставалось полнейшей загадкой.

В 1899 г.[17]) Боргревик достигает 78°50′ южной широты, но недостаток средств а главное, — невозможность бороться с суровым полярным климатом, прерывают его работу. Та же участь постигает целый ряд исследователей. Одни погибают, другие возвращаются разбитыми физически настолько, что уже не способны для дальнейшей работы.

Полярные исследователи никогда не пользовались поддержкой широкой общественности. На полярные экспедиции капиталистические правительства с трудом отпускали средства. Капиталистов трудно было склонить на пожертвование необходимых сумм для такой цели. Ни на Северном полюсе, ни на Антарктическом континенте, скованном вечными льдами, они не видели для себя наживы.

Научные общества были единственным источником, где полярные путешественники могли встретить более или менее реальную поддержку. Но даже научные общества не могли оказать им полномерной помощи. Лишь только дело касалось Арктики или Антарктики, сбор пожертвователей для нужд ученых экспедиций шел вяло и часто затягивался на многие годы.

С другой стороны, делу исследования шестой части света сильно мешал крайний национализм ученых работников капиталистических государств. На словах они всегда проповедывали, что наука интернациональна. На словах все они были готовы поддерживать один другого для «блага человечества». Но об’единиться для общей работы они не могли, или, вернее — не хотели. Каждый из них всеми силами старался вырвать из рук соперника лавры победителя — или из-за личного тщеславия или из-за болезненного нелепого патриотизма. Вот почему атака на Южный полюс и исследование Антарктичеокого континента получили такой затяжной характер.

Полеты — Бэрда на аэроплане и одновременно Амундсена на дирижабле «Норвегия» над Северным полюсом в 1926 г. служат тому лучшей иллюстрацией.

В 1902 г. капитану английского флота Роберту Скотту наконец удалось склонить английское адмиралтейство снарядить экспедицию для исследования Антарктического континента. На основании материалов, собранных разными антарктическими исследователями, капитан Скотт убедил морского министра и нескольких капиталистов в том, что Антарктический континент без сомнения представляет собой неисчерпаемый источник угля.

Малейший запах угля или нефти сейчас же пробуждает аппетит у английского капиталиста.

Более или менее достаточная сумма денег была собрана сравнительно скоро, и Роберт Скотт отправился в экспедицию.

Двигаясь от Земли Виктории к югу, Скотт дошел до горного хребта, покрытого чудовищными ледниками. Геологические работы исследователя подтвердили предположения о богатых месторождениях угля в горных системах шестого континента. Было установлено, что в свое время он был весь окутан низкорослым хвойным кустарником. Другая антарктическая ученая экспедиция — шведа Норденекиолда — также утверждала, что исследования американской стороны Земли Грагэма дали неопровержимый материал, подтверждающий, что в более или менее отдаленную эпоху Антарктический континент был покрыт не только кустарником, но и богатой растительностью, так как периодически с него исчезли весь лед и снег.

Процесс утоньшения ледяного покрова отмечен и в настоящее время. Сопоставляя современную его толщину с данными ранних наблюдений, видим, что толщина его сократилась примерно на 300 метров.

Скотт был первым из исследователей Антарктического континента, заявившим, что эта часть земли является самой суровой, холодной и вряд ли доступной для человека.

Что побуждало Скотта сделать такое заявление, когда он готовился к новой антарктической экспедиции, — осталось его тайной.

Тем не менее это заявление не испугало других исследователей, в распоряжение которых капиталисты теперь начали охотнее давать деньги.

В 1907–1909 гг. экспедиция Эрнеста Шекльтона сделала попытку пробиться к Южному полюсу. В сущности, Шекльтоном и была проложена к полюсу первая верная тропа. Без нее вряд ли Амундсену и Скотту удалось бы позднее дойти до Южного полюса. Геолог экспедиции Шекльтона, Франк Уайльд, не только подтвердил наблюдения Скотта, но обнаружил в голове ледника Бирдмора семь огромных угольных прослоек, из которых по крайней мере одна доступна для немедленной разработки[18]).

Шекльтон прошел расстояние от 82°17′ до 88°21′ ю. ш., произведя научную работу огромной ценности. Он вынужден был вернуться, не дойдя до полюса всего лишь 160 километров.

В сентябре 1909 г. с далекого Севера прилетело известие: капитан американского флота Пири открыл Северный полюс!

Ученый мир торжествовал новую победу человека над стихией.

Этот успех смелого полярного исследователя как громом поразил Роальда Амундсена. Сенсационная новость застала его в самый разгар приготовлений к третьей экспедиции на знаменитом «Фраме»[19]), для исследования Северного Полярного моря.

На этот раз Амундсен рассчитывал, наконец осуществить сбою заветную мечту — первым открыть Северный полюс.

И вдруг… американец Пири опередил его, норвежца…

Там, где Амундсен должен был водрузить норвежский флаг, уже развевается американский.

Национальное чувство ученого капиталистической страны было до того сильно задето, что он, не колеблясь, решил вырвать лавры победителя на Южном полюсе у своего английского коллеги капитана Скотта.

Всему миру было уже известно, что Ричард Скотт снаряжает экспедицию в Антарктику с целью достичь южную оконечность земного шара. Газеты подробно описывали снаряжение этой экспедиции. Не мало говорилось о двух гусеничных моторных санях — последнем слове современной техники, о манчжурских пони и о какой-то особой одежде, а также о сборных домах, которые грузятся на полярное судно «Терра Нова».

На этот раз экспедиция Скотта, казалось, была снабжена всеми техническими средствами, долженствующими обеспечить ее успех. За то же говорили и прежние исследовательские труды на Антрактическом континенте самого ее руководителя.

Каких бы неоценимых результатов достигли эти два смелых ученых исследователя, если бы они предприняли совместную работу!.. Если бы между ними не лежала непреодолимым препятствием бездна капиталистического соревнования.

Но ни Амундсен, ни Скотт не могли действовать сообща. Они не имели права даже согласовать своей научной работы. Оба всецело находились в зависимости, с одной стороны — от своих правительств, а с другой стороны — от капиталистов, давших им деньги для. выполнения намеченных планов.

Амундсен понимал, что выступать так неожиданно конкурентом Скотта не вполне этично. Он сам высказывался, что за принятое им решение повернуть на Юг многие бросят ему упрек. Он знал также, что его стремление опередить англичан не даст ни ему, ни сопернику возможности полномерно проделать ту научную работу, которая должна была быть выполнена. Форсированный марш к Южному полюсу не мог ей содействовать ни в каком случае.

«Неужели англичане опередят нас, норвежцев?»

Эта мысль, как черный призрак, все время преследовала Амундсена. Он долго хранил в тайне свое намерение даже от близких ему помощников. Весь мир был уварен, что «Фрам» пойдет в Северное Полярное море. А между тем его путь уже был предрешен.

Атлантический океан должен быть пройден с севера на юг, и к 15 января 1911 г., пробившись сквозь плавающие ледяные глыбы Россова моря, «Фрам» войдет в Китовую бухту ледяной антарктической равнины, носящей название Ледяного барьера.

Китовая бухта лежит на целый градус южнее пролива Мак-Мурдо, где Скотт наметил для своей экспедиции исходную базу. Поэтому и путь до Южного полюса из Китовой бухты значительно был короче. Наконец, в Китовой бухте водится много тюленей, пингвинов и разновидности китовых пород. Это обеспечивало экспедицию неограниченным запасом свежего мяса и жира.

Все это было учтено осторожным норвежцем.

— Скотт, — говорил он своим товарищам, — прежде всего рассчитывает на моторные сани и на манчжурских пони, которые несомненно сильнее собак. Поэтому он взял с собой всего тридцать три собаки. По газетным описаниям, его нарты (сани) не того типа, который в данном случае необходим; их полозья чересчур узки и будут врезываться в снежный покров. Скотт недостаточно знаком с одеждой эскимосов, со способами питания в стране вечных льдов, с типом подходящего жилья и со множеством мелочей, имеющих первостепенное значение для полярного путешественника…

Амундсен брал с собой девяносто семь лучших гренландских собак. Он знал, что они легко и свободно переходят через трещины в ледниках, угрожающие смертью полярным исследователям. Он был в совершенстве знаком с обхождением и управлением этими собаками. Покрой одежды для членов своей экспедиции он заказывал по моделям, взятым у эскимосов, но из такого материала, который не пришел бы никому в голову: из толстых шерстяных одеял. Амундсен взял с собой и аэроплан, но воспользоваться им не пришлось. Все до мельчайших деталей было предусмотрено опытным полярным исследователем, и в этом отношении он неоспоримо стоял выше Скотта.

Словом, Амундсен отправился на Юг с такой же уверенностью, с какой ходил на Север.

Только в начале сентября 1910 г., через месяц после выхода «Фрама» из Христиании, на острове Мадейре Амундсен впервые посвятил всех своих спутников в тайну задуманного им плана. Он об’явил им также, что послал телеграмму капитану Скотту о решении итти к Южному полюсу.

— Товарищеский долг выполнен, — прибавил Амундсен. — Теперь остается ждать: кто победит — англичане или мы.

В феврале, когда «Фрам» уже находился в Китовой бухте, в нее зашло судно Скотта «Терра Нова», по пути из пролива Мак-Мурдо на Север. Амундсен не на шутку встревожился. От английских офицеров он узнал, что Скотт уже готовится к походу на Юг.

Появление норвежцев в Китовой бухте не могло, в свою очередь, не встревожить англичан и больше всех, конечно, самого Скотта. С этого момента темп его работы был уже нарушен. Приходилось торопиться тогда, когда нужна была выдержка, и только суровые климатические условия страны сдерживали и регулировали стремление на Юг Скотта.

Только 22 августа должна была закончиться суровая полярная зима и впервые показаться солнце. Как в норвежском, так и в английском лагерях, с одинаковым нетерпением ожидали этого момента. Лишь с наступлением его можно было тронуться в путь.

И вот — этот момент наконец настал.

По темному небу, усеянному бесчисленными звездами, скользнули разноцветные полосы. Бледнорозовая сливалась с золотистой, которая, в свою очередь, будто растворялась в темнолиловой, синей, зеленой, затем вспыхнули желтые, оранжевые и красные световые лучи.

Вдруг все это исчезло, и по темнофиолетовому небосклону неслись разорванные клубы золотистых облаков с багрянокрасными каймами. Горные хребты розовели, а над головами теперь расстилался золотистый небосвод. Это был первый восход и заход южно-полярного солнца.

Невольно вспомнилось южное сияние во время долгой, темной зимы. В первый раз его увидела группа Амундсена 28 марта. Оно всплывало на юго-восточной стороне небосвода и проносилось на северо-запад через красновато-зеленый зенит в виде зеленовато-синих и белых снопов лучей и волнующихся лент. Северное и южное сияния — две сестры-красавицы. И на Севере и на Юге они одинаково прекрасны.

Как предвидел Амундсен, так и случилось. С первых же шагов экспедиция Скотта убедилась в непригодности моторных саней и пони. Сани зарывались в снег и не шли, их пришлось бросить. Одна за другой гибли манчжурские лошадки. Их пристреливали и ели. Теперь все надежды были лишь на собак, но справиться с ними оказалось труднее, чем предполагал Скотт. Одна за другой они погибали от истощения.

Боязнь, что норвежцы первыми достигнут полюса, заставляла Скотта непомерно спешить, а тут еще не всем членам экспедиции оказалось по силам тяжелое форсированное путешествие. Некоторым пришлось вернуться на исходную базу к оставшейся там части спутников.

Главной причиной тому была спешка. Именно благодаря спешке устраиваемые по пути склады для обратного следования недостаточно снабжались с’естными припасами и топливом.

Теперь со Скоттом оставалось всего четыре человека: доктор Вильсон, лейтенант Отс, Бауэрс и Эванс.

И вот, после неописуемых мытарств и лишений, эта маленькая группа смельчаков приблизилась к цели. До полюса оставалось 50 километров.

«Только бы не опередили норвежцы!»— тревожно твердил Скотт.

Рано утром 17 января принялись за постройку последнего продовольственного склада. Закончили работу и пустились в путь.

На небе не было ни одного облачка. Оно сияло прозрачной лазурью, а солнце заливало ярким светом окутанные снегом горные хребты.

Вдруг что-то показалось вдали. Не то трещина, не то какая-то странная веха.

Скотт остановился, поднес к глазам сильный бинокль. Его лицо мертвенно побледнело:

— Флаг!..

На снегу виднелись следы человеческих ног и собачьих лап…

Молча глядели на них англичане. Никто не задавал друг другу вопросов, никто не сделал ни одного замечания. К чему? Для всех было ясно: Амундсен первый дошел до полюса.

Удар был чересчур жестокий. Его не вынесла даже закаленная натура Скотта. Лицо его приняло пепельный оттенок. Глаза потускнели. Мысли начали путаться. Он сел на снег, низко опустив голову.

— Пойдемте, капитан!

Скотт поднял голову. Увидев своего друга Вильсона, он насупил брови.

— Итти? Куда итти? Зачем?..

Вдруг он пришел в себя, встал и зашагал по снегу.

Дул резкий холодный ветер. Мороз усиливался. Последняя ночевка прошла без сна. Это окончательно подорвало силы путешественников. Все сидели молча вокруг костра, никто не решался начать разговора. Всех терзала одна и та же мысль:

«Норвежцы нас опередили».

Для спортсменов-англичан это было равносильно смертному приговору. Тут не могло быть и речи о реванше…

Наконец, 18 января, англичане достигли полюса. Они увидели маленькую палатку. Над ней развевался норвежский флаг и вымпел с «Фрама».

Молча вошли в палатку. К подпиравшему ее бамбуковому шесту был прибит щит, на котором четко кистью выведены имена:

На земле лежала сумка. В ней — письмо на имя Скотта и пакет королю Норвегии…

Амундсен писал Скотту:

И только…

Обратный путь англичан был медленным и верным приближением их к могиле.

Пищевые запасы истощались. Каждый день проволочки в пути мог стоить жизни. Нужно было торопиться, а потому каждый напрягал последние силы, чтобы не отстать от товарищей.

Эванс шел шатаясь, вытянув вперед отмороженные руки. Его глаза дико блуждали. Ночью он умер, Его зарыли в снег и пошли дальше.

Стояли чудовищные морозы. Температура доходила до—47°. Лейтенант Ото не был в состоянии итти дальше на отмороженных ногах. Он понимал, что является обузой и лишним ртом. На одном из привалов Отс попросил, чтобы его подняли. Сделав неимоверное усилие, он встал и пошел куда-то в сторону… Больше его не видели… Отс ушел в вечность.

18 марта Скотт, Вильсон и Бауэрс остановились на ночевку в тридцати девяти километрах от базисного продовольственного склада. У Скотта были отморожены все пальцы на правой ноге. На следующий день кое-как одолели еще десять километров, а 21 марта пришлось остановиться в двадцати километрах от склада. Вильсон и Бауэрс были совершенно истощены, им нужен был отдых…

Началась страшная метель.

29 марта Скотт еще имел силы записать в свой дневник следующие строки:

Затем дрожащим почерком сделана приписка:

А в двадцати километрах товарищи Скотта ждали, пока не стихнет метель. Они с собаками вышли с базы навстречу своему руководителю…

Лишь через восемь месяцев спасательной экспедиции удалось отыскать палатку Скотта. В ней нашли трупы отважных исследователей, а в сумке Скотта его знаменитый дневник, письмо к жене, к матери доктора Вильсона и другие документы — в том числе пакет Амундсена на имя короля Гаакона…

А норвежцы, оставив Южный полюс 18 декабря 1911 г., благополучно достигли своей базы в Китовой бухте 26 января.1912 г., где их уже ожидал «Фрам».

Так был открыт Южный полюс.

Экспедиции Скотта и Амундсена дали огромный толчок исследованию Антарктического континента.

Пустые пространства на картах за южным полярным кругом запестрели множеством новых названий. Теперь все больше и больше подтверждалось предположение, что Антарктический континент имеет почти круглую форму с диаметром около 2000 километров, что он окружен кольцом трудно проходимых, а местами и вовсе не проходимых ледяных нагромождений.

Наиболее доступная его часть, омываемая Россовым морем, с ее знаменитой Китовой бухтой, представляет собой так называемый Австралийский сектор, наиболее исследованный. Противоположная сторона континента, обращенная к Южной Америке и выходящая в Ведделево море, оставалась почти совсем неизвестной, и даже береговая ее линия еще более или менее точно географически не установлена.

Тем не менее полярные исследователи пришли к заключению, что наружная часть Антарктического континента должна представлять собой полосу в 700 километров шириной, с небольшим уклоном, допускающим возможность расстановки вех путем сбрасывания их с аэропланов.

Исследования Скотта, Шекльтона, Маусона и в особенности Амундсена подтверждают, что Австралийский сектор Антарктики с севера на юг прорезывается огромной системой гор, называемых Антарктическими Горстами, которые в своей южной части носят имя хребта Королевы Мод. От вершины Нансена (5000 метров), высящейся на 85 параллели, хребет этот принимает юго-восточное направление, тогда как Горсты тянутся на юг и оканчиваются широким снежным плато, лежащим на высоте 3300 метров. В центре этого плато и находится Южный полюс.

Доходят ли отроги горного хребта Мод до берегов Ведделева моря или сливаются они с так называемыми Антарктическими Андами, тянущимися западнее Земли Грагэма, — неизвестно.

Земля Грагэма находится как раз против Огненной Земли, то-есть против самой южной оконечности американского материка.

Предполагалось, что Антарктические Анды представляют собой продолжение Южно-американских Анд. На это указывало вулканическое происхождение обеих горных систем, тогда как Антарктические Горсты по своему геологическому строению ни в коем случае не могли быть отнесены к горам вулканическим. В большей степени они состоят из песчано-сланцевой глины, известняка и угольных наслоений. Они более пологи и по своему геологическому образованию несравненно старее Антарктических Анд. Все это было необходимо проверить.

Множество второстепенных горных систем и целых «земель», нанесенных исследователями на карту, также требовали точной проверки.

География не может опираться на данные, собранные на основании предположений путешественников. Сколько погибло исследователей из-за нанесения на карту точно не проверенных местностей. Нередко, руководствуясь даже сравнительно не старыми картами, искали землю там, где находится океан, а там, где в действительности была земля, та карте обозначалось море.

С самим Амундсеном, твердившим о соблюдении крайней осторожности при нанесении на карту вновь открываемых земель, произошел аналогичный случай. Открытой им в 1911 г. и нанесенной на карту «Земли Кармен», как точно установлено теперь экспедицией Бэрда, в действительности не оказалось. Повидимому, даже такой опытный исследователь, как Амундсен, был введен в заблуждение миражем.

Нечего и говорить, что для проверки всех этих данных и для дальнейшего обследования шестого континента необходимо было проникнуть в его дебри.

Но как? Проникновение на Антарктический континент для всестороннего его изучения с суши, обследование его берегов с моря являлось делом очень трудным, если не совершенно невозможным. Оставалось одно средство: разведка с воздуха и затем проникновение в глубь материка частью на летательных машинах, частью на собаках и специально сконструированных тракторах.

Первую попытку исследования полярных стран с воздуха можно отнести к 1897 г., когда шведский инженер Соломон Август Андрэ вылетел на воздушном шаре, поставив целью проникнуть возможно дальше в область Северного Ледовитого моря..

Андрэ погиб, но идея его осталась живой. Она не могла не волновать умы полярных исследователей.

В период мировой войны работа научных экспедиций была приостановлена. Тем временем техника шла вперед чудовищным темпом, и колоссальные успехи ее навели Амундсена на мысль использовать для исследования полярных областей современный аэроплан.

В 1925 г., после долгих приготовлений, ему с товарищами удалось достигнуть 88° с. ш. на двух специально сконструированных гидропланах. Бесстрашные исследователи спустились на полыньи среди ледяных торосов, и после целого ряда невзгод и приключений, какие могут лишь встречаться на страницах фантастических романов, благополучно вернулись в Норвегию на одном гидроплане, оставив другой в об’ятиях полярного льда.

Это был пробный полет Амундсена — разведка воздушного пути для предстоящего перелета через Северный полюс в Аляску на дирижабле «Норвегия» в 1926 г.

После этого знаменитого перелета Амундсен пришел к заключению, что для полярных полетов с исследовательской целью, как и для установления воздушного пути между Европой и Америкой через Северный полюс, — пригодны лишь мощные дирижабли.

Этим взглядом великий исследователь поделился с т. В. А. Поповым во время их беседы в августе 1927 г. в Москве.

Автор настоящего очерка присутствовал при этой беседе и обратил особенное внимание на отрицательное отношение Амундсена к аэропланам для полярных исследований.

Смелый перелет над Северным полюсом американского летчика Ричарда Бэрда на аэроплане Фоккера «Жозефина Форд», а затем австралийца Губерта Вилькинса[20]) с Аляски на Шпицберген и, наконец, катастрофа, постигшая дирижабль «Италия» в 1928 г. на пути к Северному полюсу, заставили изменить взгляд Амундсена на аэроплан.

И вот, несмотря на то, что Ричард Бэрд вырвал у него первенство завоевания с воздуха Северного полюса, пролетев над ним раньше «Норвегии» на своем «Фоккере», Амундсен близко сошелся с молодым американцем. Старик понял, что современному полярному исследователю мало быть ученым и хорошим шкипером, нужно быть к тому же пилотом.

В Бэрде, начавшем свою карьеру с авантюристического, на первый взгляд, полета, опытный глаз Амундсена сразу угадал будущего ученого исследователя.

Перелет через Атлантический океан, совершенный Бэрдом вслед за Линдбергом, укрепил в Амундсене веру в молодого летчика. Старик Амундсен решил поделиться с молодым американским коллегой всеми своими знаниями и опытом для осуществления грандиозного плана исследования с воздуха Антарктического континента и проникновения в глубь его на самолете.

Нелепая смерть прервала сотрудничество Амундсена с Бэрдом. Но главное было сделано. Великий норвежец успел передать свое наследство молодому, энергичному и смелому товарищу.

В скромном летчике американского флота Амундсен не видел соперника. В лице его старый полярный волк наметил себе преемника, перед которым открыта возможность достижения того, к чему в течение многих десятков лет стремилась целая плеяда бесстрашных путешественников: сорвать наконец завесу, скрывающую от мира тайну шестой части света.

Бэрд с восторгом принял покровительство великою путешественника. Хорошо понимал молодой американец, что в 1911 г. Амундсен не избежал бы трагической судьбы Скотта, если бы не имел огромного опыта и знаний, почерпнутых от северо-американских эскимосов, — то-есть именно того, без чего исследование полярных стран совершенно невозможно.

Амундсен годами постигал секреты борьбы туземцев с полярной стихией. От его наблюдений не ускользнула ни одна мелочь эскимосского обихода. Даже при пользовании в стране вечного льда летательными машинами, складными жилищами и другими выдумками современной техники Амундсен советовал не забывать эскимосских приемов.

— Я всегда думаю о том, как бы эскимос воспользовался этими усовершенствованными предметами, — говорил он. — Антарктическая зима несравненно тяжелее арктической, и условия пребывания за южным полярным кругом совсем иные, чем за северным.

Главный бич Антарктики — моральная депрессия. Здесь нет даже белых медведей, охотникам нечего делать в Антарктике — и это гнетуще действует даже на испытанных членов экспедиции. Необходимо запастись всем, что только может разнообразить жизнь человека в этой ледяной пустыне.

В Антарктике, кроме того, свирепствуют сильный ветер и снежные бури, каких не бывает нигде в мире. Антарктический континент представляет собой как бы круглую, покрытую слоем льда шапку, надетую на южную оконечность земного шара. Нагретый на экваторе воздух устремляется к югу. Охлаждаясь, он спускается и со страшной силой проносится над землею. Не встречая серьезных препятствий, он кружится над ней, сталкивается с местными воздушными течениями, несущимися со стороны Южного полярного моря, образуя ряд воздушных водоворотов. Под действием этих водоворотов образуются довольно большие ледяные площади, удобные для спуска аэропланов и отсутствующие за северным полярным кругом.

Амундсен подыскал для экспедиции Бэрда прекрасный норвежский ледокол «Самсон» (названный позднее «Сити оф Нью-Йорк») и вместе с Бэрдом занялся снаряжением экспедиции и детальной разработкой ее планов. Амундсен являлся душой этого грандиозного предприятия.

_{«Сити оф Нью-Йорк» на пути к Антарктике за участниками экспедиции Бэрда.}

И вот, в самый решительный момент, почти накануне отправления в путь, его не стало.

Бэрд был убит известием о гибели своего учителя. Вдобавок стало известно, что для обследования Антарктического континента с воздуха англичане тоже снаряжают две экспедиции, одну возглавляет Губерт Вилькинс, а другую— морской офицер Джеффри[21]). Обе эти экспедиции должны начать работу со стороны Ведделева моря, то-есть в южно-американском секторе Антарктики.

На этот раз все антарктические экспедиции решили держать между собой связь при помощи радио.

Бэрд рассчитывал пробыть на шестом континенте не менее двух лет. Число членов его экспедиции достигло шестидесяти пяти человек. Большинство были научные работники и разного рода специалисты.

На заводе Форда был сооружен специальный трехмоторный аэроплан «Флойд Беннет», удовлетворявший особым требованиям — максимальной грузопод’емности при максимальной высоте полета.

Большой «Фэрчайлд» и два меньших аэроплана системы «Фоккера» предназначались для картографических работ, — они должны были доставлять геологов на места работ. Эти аэропланы были построены применительно к условиям спусков и под’емов во льдах, разрешавших лишь кратчайший разбег. Известный инженер Баррет спроектировал разборные дома, лаборатории и склады.

Они были сделаны из материала, обеспечивающего от стужи живущих в них людей и животных. Был выработан план расположения этих зданий. В центре помещалось общежитие, вокруг него группировались мастерские, лаборатории и склады. Городок этот должен был возникнуть вблизи старой базы Амундсена, недалеко от Фромгейма, на берегу Китовой бухты.

Нарты были сделаны по чертежам Амундсена, и из Гренландии выписано шестьдесят лучших собак. Однако и Бэрд и Амундсен на этот раз остановились на типе особых гусеничных тракторов, предложенных Фордом. Их легкость, подвижность и мощь заставили даже поклонника собачьей тяги признать превосходство машины над живой силой, но все же совершенно отказаться от собак Амундсен не решился.

Механическому пианино, трем граммофонам, джаз-инструментам, и громкоговорителям было уделено особенное внимание. Взято 800 смен белья, 2 электрические машины для стирки, 30 дюжин зубных щеток, 1200 безопасных лезвий для бритья, 8400 кусков мыла, 500 000 папирос, тонна табаку и много другого.

К 25 августа 1928 г., приняв последний груз, «Сити оф Нью-Йорк» поднял якорь в нью-йоркском порту, а 10 октября Бэрд с частью своих сотрудников на китобойном судне «С. А. Ларсен» вышел из Лос-Анжелоса в Новую Зеландию, где в порту Дунедин их ожидало второе базовое судно — транспорт «Элинор Болинг».

К шестому января 1929 г. постоянная база антарктической экспедиции была окончательно установлена. «Малая Америка», залитая ярким электрическим светом, казалась воплощенной в жизнь феерией среди южно-полярных ледяных глыб.

Радиостанция уже работала. В главном здании раздавались звуки оркестров. Слышалась симфоническая музыка, пение и речи ораторов, доносящиеся по радио из Нового и Старого Света.

В наскоро собранных ангарах шли спешные приготовления аэропланов к предстоящим разведывательным полетам. Без предварительной воздушной разведки Бэрд считал невозможным высылать партии научных работников в глубь континента.

Подготовиться к продолжительным полетам при температуре в 47° мороза было делом не легким, а тут еще предстояла тяжелая работа по устройству продовольственных складов в тех районах, куда после разведки должны были направиться экспедиционные партии. Наконец, 15 января раздался треск пропеллера, и огромная металлическая птица, пробежав по гладкому снежному полю, плавно поднялась, постепенно исчезая в морозной мгле. Это был первый полет самого руководителя экспедиции. Бэрд взял курс на бухту Дисковери, откуда, благодаря прозрачности воздуха, он мог осмотреть значительное пространство Антарктического континента. До сих пор- в этот район еще не проникал ни один исследователь, несмотря на тю, что их суда заходили и в бухту Дисковери и в Китовую бухту. Бэрд взял северо-восточное направление, рассчитывая долететь до горной системы, находящейся севернее Земли Эдуарда VII. Однако вскоре аэроплан был окутан такими густыми облаками, что исследователю пришлось повернуть обратно на юг.

_{Карта изображает часть Антарктики, обследованную экспедицией Бэрда. Границы обследованной территории заштрихованы точками.Круг слева включает генеральную карту Антарктики. Черный силуэт на ней, повторяющий очертания заштрихованной на большой карте точками фигуры, обозначает обследованную Бэрдом территорию.Круг справа — карта европейской части СССР, на которой для наглядности изображена та же черная фигура, очертаниями и площадью равняющаяся территории, обследованной Бэрдом.}

Тем не менее во время этого полета был открыт гигантский горный хребет, названный хребтом Рокфеллера.

Три дня спустя неустрашимый исследователь предпринял новый полет. На этот раз в экспедицию отправились два аэроплана: «Фэрчайлд» и один из «Фоккеров». С последнего производилась воздушная с’емка только что открытого хребта. Работа затруднялась облачностью; пришлось прервать ее до более благоприятной погоды. Тем не менее и этот полет не пропал даром. Южнее хребта Рокфеллера была обнаружена часть континента, получившая название Земли Марии Бэрд.

Во время этих разведовательных полетов намечались районы для всестороннего геологического исследования и места для устройства продовольственных складов. Их обозначали при помощи особых «вех, сбрасываемых разведчиками с аэроплана.

По возвращении Бэрда на главную базу, в разведанный район для его с’емки вылетел капитан Мак Кинлей, топографические работы которого являются громадным географическим достижением.

Одновременно с горы Рокфеллера снаряжалась геологическая экспедиция доктора Гуда. Горсточка смельчаков-ученых должна была вылететь на «Фоккере» и, выполнив возложенную на нее задачу, вернуться в «Малую Америку». В то же время сам Бэрд на «Фэрчайлде» и «Флойд Беннете» неустанно производил разведывательные полеты, исследовав около 40 тысяч кв. километров еще совершенно неизвестной части Антарктического континента.

8 марта экспедиция Гуда вылетела е базы, а 18-го радиостанция «Малая Америка» приняла его просьбу о помощи. Налетела буря, и «Фоккер» геологов, вынужденный спуститься на чудовищные торосы, разбился. Геологическая партия, почти закончившая работу, находилась в безвыходном положении.

Не теряя ни минуты, Бэрд на своей металлической птице бросился на помощь товарищам, и 22 марта все члены экспедиции вместе с геологическими коллекциями были доставлены на главную базу.

Потеря одного из трех аэропланов очень опечалила исследователя. Это не могло не отразиться на ходе дальнейшей работы, и Бэрду оставалось утешить себя тем, что при наличии достаточного количества аэропланов и хорошей радиосвязи детальное исследование Антарктического континента с воздуха вполне осуществимо. Теперь предстояло организовать новую геологическую экспедицию, но уже на собаках.

К ней готовились до начала ноября. В задачу геологам ставилось исследование знаменитого горного хребта Мод.

Уцелевшие три аэроплана работали беспрерывно, намечая путь для экспедиции и места для продовольственных баз.

И только благодаря неустанной работе подготовительной партии и бдительному надзору за каждым шагом геологов с воздуха, экспедиция блестяще выполнила свою задачу, пройдя на санях. расстояние в 3000 километров.

Как и Амундсен, так и геологи Бэрда встретили у подножья горной системы Мод очень странные снежные образования.

Некоторые долины были заполнены большими снежными шарами, которые, очевидно, вследствие ненормальных колебаний атмосферного давления и циклонических перемещений атмосферных масс иногда принимали форму цилиндров. Они свободно носились по равнине, представляя собой весьма оригинальное зрелище. Шары эти оказались пустотелыми, с хрупкой оболочкой, которую не трудно было разбить ударом кулака.

Точно установив географическое положение хребта Мод и его отрогов и произведя детальное исследование геологической структуры, партия 26 декабря сообщила по радио в «Малую Америку», что ею найдены документы, зарытые Амундсеном в одном из его путеводных снежных курганов восемнадцать лет назад.

Надо ли говорить, что на своем пути геологам приходилось бороться с тяжелыми препятствиями сурового Антарктического континента. Сильные морозы, чудовищные вьюги, бездонные трещины— с ними боролись и Скотт, и Шекльтон, и Амундсен, и другие бесстрашные исследователи шестой части света. Но геологи Бэрда находились в иных условиях. Они не шли вперед вслепую. Стальные птицы намечали им путь. О каждой нужде, опасности или затруднении смелые ученые могли сейчас же дать знать по радио на главную базу, будучи вполне уверены, что их не оставят в беде.

* * *

Вскоре весь мир был оповещен о достижении Бэрдом по воздуху Южного полюса.

В этот полет отважный исследователь пустился на аэроплане «Флойд Беннет» после полудня 28 ноября. В полночь аэроплан уже пролетал над южной оконечностью земного шара.

Путь Бэрда проходил над ледником Лива и затем правее ледника Аксель Гейберг. В одном месте, пролетая сквозь узкое ущелье — своеобразные ледяные «ворота», открывающие выход на огромное плато, — аэроплан едва не погиб. Пришлось сбросить почти все. пищевые запасы, чтобы облегчить вес стальной птицы и подняться выше.

На обратном пути спустились на Россовом ледяном барьере, запаслись горючим в устроенном там складе и полетели дальше на главную базу.

Но и это достижение не удовлетворило неутомимого Бэрда. Он снова предпринял длительный полет, и в результате, гигантская, совершенно неизвестная часть территории Антарктического континента запестрела на карте множеством названий.

Подводя итоги работ 1929 года, Бэрд особенно серьезно отнесся к проверке своего сомнения относительно существования Земли Кармен, открытой Амундсеном на 82° ю. ш. Разоблачая ошибку своего учителя и вдохновителя, он опасался сам. впасть в ошибку. Бэрд лично произвел разведку в направлении Земли Кармен. Партии геологов было вменено в обязанность тщательная проверка этого района. В результате ни двух «открытых» Амундсеном гор, ни Земли Кармен не оказалось. У великого норвежца не было возможности проверить свое наблюдение, оказавшееся, очевидно, миражем. Разведка с воздуха для него не была доступна в то время — и в результате на карте появились несуществующие географические пункты.

После долгих и серьезных дебатов ученых членов экспедиции все эти районы были официально географически аннулированы.

Неоценимые результаты дали также метеорологические наблюдения как отдельных разведывательных партий, так и специалистов главной станции на «Малой Америке». Наблюдения велись беспрерывно и зимой и летом. Температура измерялась не только на открытом воздухе, но и в помещениях, на чердаках, в простенках, в подземных и подснежных естественных тоннелях, в глубине трещин и т. д. Несомненно, что добытый экспедицией научный материал даст неисчерпаемый источник данных при дальнейшем изучении Антарктического континента.

Для успешного достижения этого Бэрд считает вполне возможным основание в шестой части света постоянного поселка, специально приноровленного к климатическим условиям Антарктики.

1930 г. был ознаменован возвращением в «Малую Америку» геологической партии, привезшей вместе с богатейшими геологическими коллекциями образцы пластового угля, богатые залежи которого были обнаружены у подножий горной системы Нансена. К 19 января все мелкие ученые партии и разведывательные группы были уже в сборе на главной базе.

В лабораториях шла неутомимая работа по классификации и упаковке собранного материала. Южно-полярный городок Бэрда готовился к возвращению домой. «Малая Америка» доживала свои последние недели.

К началу февраля в Китовой бухте ожидали прибытие «Сити оф Нью-Йорк».

Судно это, выйдя из Дунедиш, уже находилось в сфере пловучих льдов.

Наступили первые числа февраля, а о «Сити оф Нью-Йорк» не было никаких известий. Новозеландская и ньюйоркская радиостанции потеряли связь с базовым судном Бэрда.

В маленьком южно-полярном городке не на шутку стали тревожиться о судьбе, постигшей «Сити оф Нью-Йорк». Члены экспедиции проводили бессонные ночи, теряясь в догадках. Случись какая-нибудь катастрофа с этим судном, положение экспедиции было бы очень тяжелым. Запасы истощались. Перспектива новой антарктической зимовки зловещим призраком висела над головами смелых исследователей.

Правда, командиром «Сити оф Нью-Йорк» был старый испытанный волк полярных морей — капитан Фред Мельвилль. Не раз ему приходилось пробиваться сквозь строй пловучих ледяных глыб. Но человек все еще не отвык от мысли о непобедимости стихии. Сомнение, ужасное сомнение начало одолевать обитателей южно-полярного городка.

«Неужели капитан Мельвилль не доберется до ледяного барьера?» — думал каждый.

Была бурная морозная ночь. Ледяная мгла скрывала от глаз Китовую бухту. В двух шагах не было возможности различать предметы.

На рассвете 18 февраля тишина южнополярной ночи была нарушена пронзительным воем сирены. Несколько секунд — и все обитатели «Малой Америки» были на ногах. Под действием лучей восходящего солнца туман, окутавший бухту, медленно рассеивался, и на серо-синем фоне моря стали обрисовываться белые контуры ледяных гор. Среди тающей морозной мглы, словно через кисейный занавес громадной театральной сцены, стали вырисовываться мачты и неясные очертания корпуса судна.

«Сити оф Нью-Йорк»!

Очертания долгожданного гостя становятся все резче. На капитанском мостике — знакомая фигура Фрэда Мель-билля. Слышен его повелительный голос. Он делает знаки рукой. Раздается глухое громыханье якорной цепи. «Сити оф Нью-Йорк» замирает в нескольких метрах от ледяного барьера…

В городке суматоха. Желанных гостей ведут в клуб. Обмен приветствий, радостные возгласы, улыбки и смех, близкий к рыданию. И наконец почта! Нетерпеливые руки роются в кипе писем. Некоторые написаны тринадцать месяцев назад. Их схватывают и бегут кто куда, чтобы прочесть дорогие строки наедине… Тринадцать месяцев!..

К завтраку все в сборе. Приходит Бэрд в сопровождении капитана Мельвилля.

— Нам нельзя терять ни одной минуты. За дело, друзья! Письмами и газетами займетесь во время пути!

Все снова на ногах. Дружно кипит работа. Живые конвейеры тянутся к судну с тюками и ящиками, наполненными драгоценными трофеями. Гремят под’емные краны. Трещат лебедки…

К утру 19 марта все погружено. «Сити оф Нью-Йорк» готовится к поднятию якоря.

Бэрд еще на берегу.

Сосредоточенным взором обводит опустевший городок. Медленным шагом подходит к мачте у главного здания. На ее флагштоке реет флаг. Тянет за конец веревки — и флаг медленно спускается и падает на снег. Затем поворачивается к невысокому снежному холму — и долго не может оторвать от него взора.

Две огромные металлические птицы, распустив блестящие крылья, как бы готовые ежеминутно спорхнуть и умчаться в туманную высь, сидят на его вершине. Это — два уцелевших аэроплана «Фэрчайлд» и «Фсмскер», которые не раз носили над Антарктикой отважных исследователей.

Бэрд в раздумье:

«Взять их с собой? Но как? Нет ни места, ни времени».

С болью в сердце смотрит летчик на родные машины. Он переживает трагические минуты, понятные каждому авиатору при разлуке со своим аэропланом, не раз выносившим его из об’ятий смерти.

Бэрд салютует.

— Прощайте, товарищи!

Он взволнован, Глаза подернула влага.

— Готово! — слышится голос капитана.

Твердой поступью Бэрд входит на борт корабля…

В небольшой кают-компании молодые и старые моряки за чашкой кофе слушают капитана Мельвилля.

Спокойно и просто рассказывает старый моряк о тех испытаниях, которые выпали на долю «Сити оф Нью-Йорк» во время его рейса от берегов Новой Зеландии до Китовой бухты.

Глаза всех устремлены на рассказчика. Ведь такие же испытания вполне возможны и на обратном пути при прохождении через кольцо пловучих льдов.

— Да, только солидная постройка корабля, его удивительная прочность спасли нас от гибели, — говорит капитан. — Амундсен знал, какое судно он выбирает для нашей экспедиции.

О «Сити оф Нью-Йорк» капитан говорил с неподдельной любовью, как о живом существе, как о товарище и друге, добросовестно выполнившем свой долг.

Он затягивается, окутываясь сигарным дымом, и продолжает:

— Трудно представить, как стойко боролось наше судно с рассвирепевшей стихией. Я рассчитывал во-время добраться до Китовой бухты. Вдруг нас захватило лавиной движущегося льда. «Сити оф Нью-Йорк» начало дрейфовать к ледяному барьеру. Порою глыбы льда поднимались до высоты мачт. Я не мешал этому движению. Меня оно устраивало. Нас мчало туда, куда мы держали курс. Но вот 7 февраля поднялась снежная буря. Температура сильно упала. На воде начал образовываться новый лед. Мы плыли в ледяном сале, а по сторонам качались громадные ледяные горы, ежеминутно грозившие превратить судно в щепки. Я знал, что мы находимся уже вблизи открытого моря и теперь старался вывести «Сити оф Нью-Йорк» из лабиринта качающихся ледяных скал. Это было действительно страшное путешествие. Ничего подобного мне еще не приходилось испытывать за многие годы плавания в полярных морях Севера и Юга. Ночью ураган усилился. Снасти и палуба покрылись толстой ледяной корой. На носу ледяные скопления достигали неимоверных размеров. Я опасался, что обвалится бугшприт, и мачты будут снесены в море. Водяные валы стали выбрасывать на борт целые ледяные глыбы. Они катались по обледеневшей палубе, угрожая снести на своем пути все, что им ни попадалось. Удержать их не было никакой возможности. К счастью, эти ледяные чудовища скользили по обледенелому борту и благополучно скатывались обратно в море. Пришлось решиться на крайность и повернуть судно кармой к ветру, чтобы освободить его носовую часть от чрезмерного скопления льда. В окружении пляшущих кругом ледяных глыб это было нелегко сделать. Но под давлением отчаяния иногда достигаешь недостижимого. Маневр удался. Преодолевая страх и напрягая все силы, мы освободили нос корабля от льда. Ветер стал утихать, волнение заметно ослабевало… Наконец мы вышли из ледяного кольца и на другой день были уже вне опасности. Началась сколка льда с обледеневших частей корабля. По моим подсчетам, мы скололи не менее двухсот тонн ледяной коры…

Долго еще слышалась оживленная беседа в кают-компании.

К полуночи начал раздаваться треск. Казалось, что огромные тараны бьют в борт маленького судна.

На лицах присутствующих выразилось беспокойство.

Капитан Мельвилль улыбался.

— Такие бури, какую пришлось нам пережить на пути в Китовую бухту, повторяются не так часто, — сказал он. — Идите спать, друзья. «Сити оф Нью-Йорк» не выдаст. Я обещаю вам благополучное прибытие в Дунедин. А оттуда до Нью-Йорка путь пройдет как увеселительная прогулка. В середине июня вы будете дома.

Медленно полз форд, словно гигантское насекомое, ощупывая световыми усами влажную тьму джунглей. Шофер-негр умело вел машину по невозможной дороге. Автомобиль подскакивал на буграх, проваливался в грязевые ямы. Мокрые от росы ветки порой шлепали Аллана по лицу. Когда молодой врач поднимал голову, глазам становилось почти больно от ослепительного блеска звезд, крупной алмазной росой усеявших небесный луг. Ему казалось: он слышит, как дышит земля тропиков, напившаяся дождем и зноем. Пряные и душные ароматы висели в воздухе.

Аллан Флэм уже много лет работал в Лондонском бактериологическом институте, изучая тропические болезни. Его талантливые труды по исследованию малярии создали ему имя в ученом мире.

Жизнь Флэма катилась размеренно: лаборатория, лекции в Оксфорде, работа в кабинете над очередным трудом, по праздникам — спортивные прогулки за город с друзьями-бактериологами. Аллан был неплохим спортсменом и на ряду с охотой за микробами увлекался охотой за более крупными вредителями человечества — зайцами, лисами и волками. Мускулатура у него была стальная и глаз на редкость меткий. Мировая война, которая бросила юношу Аллана на германский фронт, была для него суровой школой, дала закалку на всю жизнь. Дала она и ненависть к империализму, ко всей государственной и политической системе, царящей в Западной Европе. Едкие насмешки Флэма, его острая и беспощадная критика правительства заставляли приходивших к нему на дом студентов прислушиваться к его словам.

Когда Флэму предложили стать во главе экспедиции, отправлявшейся в Африку на борьбу с мухой цеце, молодой ученый чуть не подпрыгнул на стуле от радости. Нимало не колеблясь, Аллан согласился. Сонная болезнь давно его интересовала, он был в курсе новейших методов ее лечения, и борьба с этим бичом чернокожих увлекала его. Предстояло проникнуть в самое сердце Западной и Центральной Африки, изучить зоны распространения цеце, нанести их на карту. Заразы Флэм не боялся, а бороться привык и любил борьбу. Он отложил начатый труд, прервал на неопределенный срок лекции и лихорадочно занялся подготовкой экспедиции. Два врача и сестра милосердия выехали на неделю раньше Аллана и теперь поджидали его в городке Кумаси, намеченном отправным пунктом экспедиции. На следующее утро Аллан должен был с ними встретиться.

Внезапно шофер резко затормозил.

— В чем дело? — тревожно окликнул его Аллан.

— Проезда нет, сэр. Придется поворачивать назад.

Аллан выскочил из машины с электрическим фонариком в руках. Форд уперся радиатором в кучу хвороста, перегородившую дорогу. Совсем близко слышался шум воды.

— Хворост нарочно навалили на дороге, это значит, что мост через речку снесен, — об’яснил шофер.

Аллан сделал несколько шагов вперед и остановился на самом краю обрыва. Внизу бурлила река, вспухая от недавних дождей. Свет фонаря запрыгал по черным лохматым струям.

«Если бы мы ехали быстрее, то обязательно перемахнули бы через хворост и полетели под обрыв», — с содроганием подумал Аллан.

Он начал осматривать берег, выискивая место, где бы можно было переехать в брод. Поиски не привели ни к чему: берег, чем дальше, тем становился круче, да и река была слишком бурной и глубокой. Уныло побрел Аллан назад, к блеклым огням машины. Слоено глаза чудовища мерцали они во мгле. Смутная жуть охватила Аллана. Но невольно вспомнил о хищниках. Быть может, в этот самый миг из гущи джунглей за ним наблюдает другая пара глаз. Он ускорил шаги и стал размахивать перед собой фонариком, описывая световые круги.

Через несколько минут добрался до машины.

Шофер сидел неподвижно, пристально вглядываясь в тяжелую тьму.

С большим трудом, удалось повернуть машину, вязнувшую в грязевом киселе. Волей-неволей приходилось ехать и делать огромный крюк. Едва тронулись, как совсем рядом послышался грузный топот и хруст. Прямо на авто из непроницаемой тьмы джунглей двигалась черная гора.

_{Прямо на автомобиль из тьмы джунглей двигалась черная гора.}

— Носорог! — задыхающимся топотом сказал шофер.

Свет фонарей привел в недоумение гиганта. Он остановился и, громко сопя; уперся крохотными глазками в машину. Аллан с шофером замерли на своих местах, ледяной пот катился по спине мелким горохом.

Внезапно носорог шумно фыркнул, повернулся и затопотал по дороге, удаляясь от форда.

Оба вздохнули с облегчением.

— Хорошо, что свет не ударил ему в глаза, — тихо сказал шофер, — а то бы он разозлился и разнес и машину и нас на клочки…

Авто медленно покатился. Впереди, в каком-нибудь метре, колыхался бугристый зад носорога. Животное и не думало сходить с дороги. Шоферу предстояла трудная задача: во что бы то ни стало удержать машину и не дать ей налететь на бегущего впереди зверя.

Дорога, как назло, шла под гору. Негр изо всех сил нажимал тормоза, но форд плохо слушался. Глаза Аллана приросли к неуклюжей фигуре гиганта.

«Катастрофа неизбежна, — мелькало в его голове. — Еще несколько минут, и мы налетим на носорога. Одним ударом он подбросит машину на воздух — доктору рисовалась кровавая картина: среди обломков автомобиля два растерзанные трупа. Каждый нерв напрягся и ныл.

Время тянулось бесконечно.

Но вот носорог свернул в сторону. Слоено птица, вырвавшаяся на свободу, форд полетел вперед. Шофер послал вдогонку своему врагу два пронзительных хриплых гудка. Испуганный зверь кинулся в чащу, с треском ломая кусты.

«Африка кишит врагами человека, — думал Аллан, закуривая папиросу. — Их две, основных группы. Огромное свирепые хищники, открыто нападающие на человека, или же крохотные насекомые, коварно и незаметно разносящие ужасную заразу сонной болезни и желтой лихорадки. С дикими великанами куда легче бороться, чем с этими лилипутами. К тому же хищник далеко не всегда нападает на человека, а только когда голоден или же когда покушаются на его детенышей. А цеце и комары вечно охотятся за теплой человеческой кровью. И статистика показывает, что гораздо больше людей гибнет от укусов насекомых, чем от диких зверей. Нет, насекомые — вот подлинные враги человека…».

Кособокие грязные хижины Кумаса остались позади. Экспедиция вступила под душные тенистые своды джунглей. Длинной змеей растянулся отряд. Впереди крупно шагали два квадратных круглоголовых гиганта-проводника — Квека и Абосса, за ними Аллан и его трое спутников, позади вереница носильщиков, нагруженных гамаками, тюками и ящиками с медикаментами. Носильщики были набраны Алланом из представителей всевозможных африканских племен. Тут были и красивые светлокожие фульбе с величавой осанкой, и губастые плосконосые гаусса, и черные, блестящие, как сапожный вар, вангара, и фанта и многие другие. Большинство были в цветных рубахах и штанах, иные в одних набедренниках. Перед выступлением все туземцы были подвергнуты тщательному медицинскому осмотру, и им были сделаны прививки против всевозможных болезней.

Во главе носильщиков стоял Умвати, пожилой сухопарый негр. Он знал чуть ли не все африканские наречия и пользовался большим авторитетом среди туземцев. Шел он с видом полководца, выпятив впалую грудь и сосредоточенно сдвинув клокастые брови.

Аллан расширенными ноздрями жадно пил крепкие ароматы леса. Его поражало безмолвие, тяжело повисшее в джунглях. Блики солнца огненными бабочками порхали в ветвях, рассылались в траве золотыми осколками. Узлистые, раздутые, словно подагрические, корни переползали через дорогу. Аллан то и дело спотыкался. Свисавшие с ветвей лианы казались ему то пожарными рукавами, то щупальцами чудовищ, канатами, сдавившими тела лесных гигантов.

Ридли и Стон, спутники Аллана, погрузились в ученый спор. Их мало трогали тропические красоты. Ридли был тонок, как червь, с лицом, похожим на куколку бабочки-капустницы, — очень дотошный малый, прекрасный работник. Другой — Стон — кругловатый крепыш, почти без шеи, с хриплым быстрым голосом, энергичный и суетливый. Сестра милосердия, смуглая крепкая женщина средних лет, шла большим шагом, прислушиваясь к спору врачей. Миссис Даусон видала всякие виды, у нее был солидный боевой стаж и два серьезных ранения.

Внезапно туземцы словно по команде дружным хором затянули бравурную песню с гортанными выкриками, присвистывавшем и щелканьем.

— Что это они поют, Коку? — спросил Алшан у поровнявшегося с ним коренастого круглолицего негра.

— Это старая походная песня, масса, — отозвался Коку.

Он говорил на довольно приличном английском языке. Два года проработал он в лазарете в Кумаси и был опытным санитаром. Аллан выбрал его себе для личных услуг, с первого взгляда почувствовав к нему симпатию.

— Что же, мы ведь и в самом деле идем в поход на страшных врагов человека, — улыбнулся доктор.

— Ты говоришь про цеце, масса?

— Ну, конечно.

— А почему это белые люди вдруг надумали с нею бороться? Неужели им стало жалко негров? До сих пор они нас не слишком жалели.

— Нет, Коку. Белые люди беспокоятся прежде всего о самих себе. Сонная болезнь уж слишком широко распространилась за последние годы. Эпидемия в центральной Кавиронде уничтожила более ста тысяч человек. В районе Уганды, граничащем с озером Виктория-Нианца, за шесть лет население уменьшилось втрое. Нужно оздоровить страну, чтобы чиновники и купцы могли в ней безопасно проживать.

— Расскажите мне, масса, что в книгах пишут про цеце. В наших местах ее нет. Мне хочется получше знать врага, с которым мы будем воевать.

— Умно сказано, Коку! Я охотно тебе расскажу. Существует до двадцати разновидностей мухи цеце. Водится она в Африке, больше всего в западной и центральной ее части, гнездится по берегам рек и озер, в низких болотистых местах, в густых зарослях. Самка-цеце вынашивает в себе единственное яйцо, из которого выводится личинка. Некоторое время она живет в теле матери. Когда же она достаточно разовьется, самка выбирает подходящее место, под стволом поваленного дерева или под густым кустом, и выкидывает личинку. Та живо зарывается в мягкую влажную землю. Через час она превращается в куколку. Кожица ее темнеет и становится твердой, как скорлупа. Пройдет месяц — два, и из куколки выйдет молодая муха. Своим хоботком она пробивает себе дорогу сквозь рыхлую землю к свету. Когда крылышки мухи окрепнут, она присоединяется к стаям взрослых мух. Обычно самка выкидывает личинку каждые две-три недели, так что цеце быстро размножаются.

_{Муха цеце и ее личинка}

— Ну, а почему цеце такие ядовитые?

— Сами по себе они не ядовиты, Коку. Дело в том, что они питаются горячей кровью людей и животных. Укусит такая муха человека, больного сонной болезнью, и вместе с его кровью проглотит микробы болезни. Ты знаешь, что такое микроб, Коку?

— Очень даже знаю, масса. Мне в лазарете доктор много про них говорил.

— Ну вот, микроб сонной болезни называется трипас. Он быстро размножается в желудке мухи. Когда цеце сядет потом на здорового человека и укусит его, трипас попадет к нему в кровь, и он скоро заболеет.

— Значит, цеце носильщик заразы?

— Правильно, Коку. Всю свою жизнь цеце разносит заразу. От одной ничтожной мухи, быть может, погибнут десятки людей. Живет цеце несколько месяцев и где только не успеет побывать за это время.

— А какая она с виду, масса, чтобы я сразу мог ее узнать и убить.

— Ее легко отличить от других мух. Темнокоричневая, тельце длинное и узкое, спереди на голове — длинный толстый хоботок. Когда садится, крылышки складываются совсем как лезвия ножниц. Вот ее портрет, посмотри, Коку.

Аллан вынул из кармана книжку и показал Коку рисунок, изображавший цеце. Негр долго внимательно вглядывался, наморщив лоб.

— Долгое время, — продолжал доктор, — с сонной болезнью не велось никакой борьбы. Только за последние годы придумали способ ее лечения. Больному делают впрыскивание особого препарата, убивающего микробы сонной болезни. Иногда уже через двадцать часов больной чувствует облегчение. Вот эти прививки мы и будем делать жителям зараженных мест.

— Я растолкую все это, масса, моим товарищам, — воскликнул, блестя глазами, Коку, — чтобы они знали, зачем мы идем, и не ленились. А сам я до самой смерти буду вместе с тобой, масса, воевать с цеце!

— Ты молодец у меня, Коку!

Экспедиция не спеша углублялась в леса Слонового берега, приближаясь к зараженным районам. На восьмой день пути отряд подошел к широкой быстрой реке. Обходить ее заняло бы слишком много времени, и Аллан решил попытаться перейти в брод. Проводник Квека, отличный пловец, вызвался первым переправиться через реку.

Члены экспедиции остановились на берегу и стали наблюдать за Квекой. Мускулистое тело негра быстро рассекало воду. Он уже приблизился к противоположному берегу и только что ступил на камни, как вдруг из-за кустов показались два леопарда. Видимо, звери пришли на водопой и были озадачены внезапным появлением человека из воды. Они слегка попятились и замерли на месте, прижав уши и бичуя хвостом бока.

При виде зверей Квека черной молнией метнулся в реку. Леопарды кинулись было за ним, но в этот миг раздался выстрел Аллана. Один из зверей упал на камни, из горла хлынула кровь, другой кинулся в заросли.

Квека, задыхаясь, серый от испуга, подплыл к берегу. Решено было в этом месте не переправляться через реку, а поискать брода.

Вечером, когда члены экспедиции сидели у костра за ужином, Квека робко приблизился к Аллану, взял его ружье, нежно погладил блестящий ствол, прижал обеими руками к сердцу и забормотал какие-то заклинания.

— Что это значит, Коку? — удивленно спросил Аллан у своего слуги.

— Это, масса, он молится, чтобы великий дух помог ружью всегда попадать прямо в зверя.

Экспедиция выступала в, путь обычно в пять часов утра, когда в джунглях стояла еще предрассветная прохлада. Часов в восемь делали первый привал на завтрак, в полдень — время палящей жары— останавливались на обед и отдыхали. В шесть часов вечера располагались лагерем на ночлег. Повар Менза готовил примитивным способом сытный ужин, а носильщики тесным кольцом окружали членов экспедиции, закидывали их вопросами, рассматривали вещи.

Больше всех полюбили туземцы Аллана, который всегда охотно с ними беседовал. Если между носильщиками., вспыхивала ссора, они прибегали к нему, и он живо их мирил. Переводчиком служил обычно Умвати или Коку.

Особенную популярность заслужил Аллан благодаря, своему стеклянному глазу. Еще на войне молодой врач потерял правый глаз, и ему вставили великолепный протез.

Однажды утром, проснувшись, Аллан по обыкновению полез в карман за часами. К его удивлению, их не оказалось на месте. Потерять часы он не мог, — очевидно, их украл один из туземцев, прельстившись блестящей игрушкой. Но как получить их обратно? Прибегать к угрозам Аллану не хотелось.

Внезапно его осенила блестящая мысль. Он позвал Умвати и велел ему собрать всех носильщиков. Через несколько минут они сгрудились вокруг палатки доктора. Аллан вышел к туземцам с видом судьи, произносящего приговор, остановился и медленно начал речь:

— Слушайте, что я вам скажу, люди фульбе, гаусса, вангара и фанти! Сегодня ночью я крепко спал в своей палатке, но не спал мой правый волшебный глаз. — С этими словами он вынул стеклянный протез из глазницы и, высоко подняв руку, показал его туземцам. Ропот удивления и страха пронесся в их группе. — Он всегда все видит — продолжал отчеканивать Аллан, — и на этот раз он увидел, как один из нас, — я не буду его называть, чтобы не покрыть его имя позором, — подполз ко мне в темноте и вытащил из моего кармана блестящую круглую штуку, которая показывает время. Вот сейчас, — он повысил голос, — волшебный глаз смотрит прямо в глаза похитителю. Он приказывает ему сегодня же вечером положить тихонько на место украденную вещь… Если вор этого не сделает, тяжелая беда обрушится на его голову…

Умвати перевел туземцам речь Аллана. Они заволновались, загалдели, тыча пальцами друг в друга.

Вечером, когда Аллан лежал у костра и курил трубку, раздался слабый шорох. Доктор не шевельнулся, только скосил свой единственный глаз. Слева из-за кустов протянулась худая черная рука, бросила часы на землю рядом с Алланом и исчезла.

Это был первый и единственный случай кражи. Туземцы прониклись глубочайшим уважением к Аллану. Перед его стеклянным глазом они испытывали священный трепет. Почему-то они решили, что протез обладает целебными свойствами. Когда кто-нибудь из туземцев чувствовал недомогание, он приходил к Аллану и умолял одолжить ему на одну ночь волшебный глаз. Чтобы не рисковать протезом, Аллан давал туземцам запертый на ключ ящичек с болтавшимся внутри камешком. Туземцы с благоговением брали коробочку, прижимали ее к сердцу. Ложась спать, клали ее под голову — и Наутро уверяли Аллана, что чувствуют себя отлично. Такова была сила самовнушения.

Без особых приключений экспедиция прибыла в Сенегамбию, где свирепствовала сонная болезнь. Однажды вечером, когда отряд расположился на отдых, к Аллану подошел проводник Абосса:

— Масса, не надо ходить в деревню Квено, там очень много больных людей.

Оказывается, он ходил на разведку, набрел на зараженную деревушку и насмотрелся там всяких ужасов.

После ужина доктор вдвоем с Абоссой отправился за несколько километров в деревню. Он велел негру тщательно закрыться от мух. Абосса был мрачен и что-то глухо бормотал себе под нос.

Было еще светло, когда они подошли к довольно широкой обмелевшей реке. На ее холмистом берегу, сквозь стену пальм там и сям выглядывали, словно гигантские муравейники, конические хижины.

Аллан вошел на площадь поселка, и его глазам представилась жуткая картина. У изгородей, у дверей хижин, под деревьями — всюду валялись больные. Иные уткнулись лицом в землю и лежали неподвижно, как трупы, другие метались в бреду, стонали, выкрикивали бессвязные слова.

Сотни ястребов усеяли деревья. Некоторые из них неуклюже ковыляли по земле и что-то поклевывали. Зараза, казалось, висела в воздухе.

Два еще здоровых негра привели Аллана к хижине больного вождя племени. Когда Аллан вошел, лежавший на куче леопардовых шкур, худой, узколицый старик даже не повернул головы. От ужасного истощения его кожа приняла коричневато-пепельный оттенок. Остро выступавшие кости, казалось, намеревались прорвать ее. Все тело больного было покрыто кровоточащими буграми язв. Губы вздулись, как огромный, готовый лопнуть нарыв.

_{На леопардовой шкуре лежал худой, узколицый старик}

Только когда Аллан вплотную подошел к больному, тот заметил его. Абосса поспешил растолковать старику, в чем дело. Вождь приподнял голову, попытался что-то сказать, но изо рта его хлынула пена, он захрипел и замолк.

— Безнадежен… — пробормотал Аллан и вышел из хижины.

* * *

На другое утро на рассвете Аллан снова пошел в деревню вместе с Даусон, Ридли, Стоном, Коку и Абоссой. Негры несли ящики с медикаментами и дезинфекционными средствами.

Когда они подходили к реке Бауле, на берегу которой расположена деревне Квено, навстречу из лесу показалось несколько рослых негров с огромными копьями. Впереди шел необыкновенно худой человек лет сорока. Аллан узнал в нем сына вождя. Движением руки сухопарый негр приказал спутникам остановиться, а сам подошел к Аллану и заговорил, возбужденно жестикулируя. Коку переводил доктору его слова.

Оказывается, старый вождь умер ночью, и согласно обычаю племени старший сын принял начальство над деревней. Он очень просил Аллана остаться на некоторое время и полечить больных.

Вокруг хижины умершего вождя собрались все здоровые жители поселка, приползли и несколько больных. Тамтамы рокочущей бурной дробью отбивали траурный марш.

_{Тамтам — туземный барабан}

В толпе туземцев выделялся маленький тощий человечек, одетый в львиную шкуру. Его тело было, покрыто красной глиной и посыпано золой, а шершавое, как кора, лицо разрисовано белыми знаками. Человек зычно выкрикивал заклинания, завывал, всхлипывал гиеной. То и дело он вбегал в хижину вождя, кидался на землю и обхватывал костлявыми руками тело старика. Потом вскакивал, выкатывал глаза и принимался гулко колотить себя по груди кулаками.

Вихрь безумия пролетел по толпе. Все присутствующие тоже начали себя бить в грудь, в то же время отбивая ногой ритм погребальной музыки.

— Что это за дьявол в львиной шкуре? — спросил Аллана Стон.

— Верно, колдун, — догадался Аллан.

Коку поспешил им об’яснить действия тощего человека. Он выгонял злого духа из тела умершего и просил великого доброго духа принять покойника в свое лоно.

Аллан решил не дожидаться конца церемонии и приступить к лечению. Выбрал самую большую хижину и организовал там лечебный пункт. Врачи, сестра и Коку надели белые халаты и стали распаковывать лекарства. Закипела работа.

Один за другим в хижину входили здоровые и больные туземцы. Их внимательно осматривали, брали на исследование кровь, отпускали лекарства, впрыскивали сыворотку против сонной болезни.

Из трехсот жителей деревни сто семьдесят требовали немедленной помощи. Позже исследование крови обнаружило, что больных около девяноста процентов.

Даусда ласково успокаивала ревевших от страха пузатых ребят, совала им в рот леденцы. Угощение нравилось, малыши затихали и принимались звонко сосать лакомство, выпучив округленные глазенки на большую белую женщину, делавшую что-то непонятное.

_{Даусон делала прививки негритянским детям.}

Стон и Ридли работали усердно, но как-то механически. Казалось, они не чувствовали ни капли жалости к больным.

Аллан, наоборот, вкладывал всю душу в лечение. Он старался ободрить больных, внушал им надежду, с иными шутил, коверкая негритянские слова, которые ему подсказывал Коку. Молодой негр весь ушел в работу. Аллан невольно любовался его четкими, ловкими движениями. Он понимал с полуслова и выполнял указания врачей с величайшим усердием. От напряжения брови сошлись на переносице, и пот крупными каплями стекал по широкому полудетскому лицу.

Проработав много часов под ряд, уложили медикаменты и отправились на ночлег в лагерь.

Пять дней вел отряд работу в деревне. Обычно приходили туда вечером, работали всю ночь и перед зарей, когда цеце не просыпалась, возвращались в лагерь. Всем больным были сделаны впрыскивания, многие из них почувствовали значительное облегчение. Они трогательно благодарили членов экспедиции, пытались целовать им руки, призывали на них благословение добрых духов.

Лишь колдун искоса злобно поглядывал на Аллана и его товарищей. Авторитет его быстро упал. Теперь уже никто не обращался к нему за помощью, все шли к белым врачам. Несмотря на все убеждения, колдун не пожелал лечиться, хотя на груди его вздулась зловещая опухоль — признак заражения.

_{Колдун искоса поглядывал на Аллана и его товарищей.}

Когда отряд покидал деревню Квено, многие туземцы плакали, и толпа мужчин с копьями долго провожала членов экспедиции.

Все дальше углублялся отряд в отравленные недра Сенегамбии. Близ каждой из зараженных деревень останавливались на несколько дней, производили исследования крови, делали впрыскивания и двигались дальше.

Отряд приближался к Медине, откуда должен был проехать до Бамако по железной дороге. Все трое врачей и сестра от напряженной работы сильно осунулись, щеки их втянулись, глаза были красные от бессонницы.

— Вы обратили внимание, — говорил Аллану Ридли, — на странный факт? Совсем близко от зараженных сонной болезней деревень, всего в нескольких километрах, попадаются деревни с совершенно здоровым населением.

— Я давно уже это заметил, — ответил Аллан, — и, по-моему, это доказывает, что распространение цеце носит поясной характер. Подобно граду или циклону, эпидемия поражает отдельные узкие полосы территории. Конечно, соседние районы находятся под постоянной угрозой. Засуха или слишком обильные ливни всегда могут заставить цеце перекочевать на новое место.

— А вот еще любопытное явление, — вставил Стон. — Когда сонной болезнью заболевает европеец, он или быстро выздоравливает или так же быстро умирает. А у негров болезнь может тянуться месяцами…

После короткого переезда по железной дороге экспедиция продолжала свой путь на восток, пересекая французский Судан.

Зараженные поселки попадались то и дело, и работы врачам и сестре было по горло.

Однажды вечером отряд расположился биваком в полукилометре от одной деревни. Аллан с товарищами уютно сидели у костра и кончали ужин, когда ночную тишину нарушил высокий звенящий крик.

Все насторожились.

Крик повторился. В нем был предсмертный ужас.

— Это кричит женщина! — воскликнула, вскакивая на ноги, Даусон. — Бежим в поселок, мистер Флэм!

В последний раз совсем глухо прозвучал женский крик — и оборвался. Ночь снова насупилась зловещей тишиной.

Аллан крикнул Коку, и они двинулись к деревне. По дороге им попался возвращавшийся оттуда Умвати.

— Там владыка джунглей разорвал женщину, — взволнованно сказал он.

Вскоре в черноте ночи замигали робкие огоньки, деревья раздвинулись, и все трое вышли на площадь поселка. У колодца тесной гудящей кучей сбились испуганные туземцы. Над толпой колыхались клубясь дымным пламенем, факелы. Из нестройного гама голосов тонкой режущей нотой вырывался плач старухи.

Аллан ступил ногой в какую-то черную лужу. Осветив место фонарем, он увидел, что это кровь.

Коку крикнул что-то туземцам, и они раздвинулись, пропуская вперед врача и сестру. Возле колодца лежала, раскинув руки, девушка-туземка. Одежда ее была разорвана, по всему телу виднелись ужасные следы леопардовых когтей. Из огромной черневшей на шее раны хлестала кровь.

Аллан нагнулся к девушке. Сердце остановилось. Тело уже холодело.

— Все кончено, — глухо сказал Аллан вопросительно смотревшей на него Даусон.

У самого колодца валялась пустая тыква, которая об’яснила Аллану все. Молодая девушка пошла в темноте к колодцу по воду. Леопард, подстерегавший в кустах добычу, прыгнул на нее и задрал железными когтями. Он не успел унести свою жертву в лес, так как на крики девушки сбежался весь поселок.

Пока Аллан разузнавал через Коку у туземцев все подробности разыгравшейся драмы, Даусон вместе с плачущими женщинами обмыла тело девушки и одела его в чистое платье. Мать девушки раздирала себе грудь ногтями и колотила кулаками по голове. Она то обнимала неподвижное тело дочери, то принималась с воем кататься по земле.

Старый охотник рассказал врачу о повадках зверя. В эту же ночь, когда в поселке все успокоится, он непременно вернется к своей жертве; хищник ни за что не упустит случая закусить свежим человеческим мясом.

— Мы должны убить его! — заявил Аллан подошедшим) к месту происшествия Стону и Ридли.

С помощью туземцев они соорудили из веток нечто в роде помоста на дереве, росшем у самого колодца, и забрались туда с ружьями.

Мало-по-малу туземцы разошлись по хижинам. Все стихло. Один за другим погасли огоньки. Луны не было, и тьма черным океаном затопила окрестности. Ожидание было томительно. Аллан и его товарищи переговаривались придушенным топотом и не решались закурить папиросу из боязни выдать свое присутствие. Москиты несметным роем обрушились на охотников, облепили им лицо и руки.

— Во всем есть своя хорошая сторона, — ободрял приунывших товарищей Аллан. — Не будь москитов, нас немилосердно клонило бы ко сну.

Время ползло удручающе медленно. Напряженно всматриваясь в темноту, охотники поджидали хищника. Но он не показывался.

Наконец, когда предрассветные сумерки дымносерым туманом заволокли небо, Аллан в кустах заметил какое-то движение и подтолкнул товарищей.

Раздвинув листву, показалась морда леопарда. Зверь чутко повел ушами, втянул воздух — и бесшумно выскочил на поляну.

Охотники застыли на месте. Первые лучи солнца, брызнувшие из-за пальм, зажгли красноватыми бликами шкуру зверя. Пятна на ней казались угольно черными. Мягко, беззвучно ступая, огромная кошка приближалась к луже крови, черневшей у колодца.

Внезапно зверь замер, резко потянул воздух и поднял голову. Еще миг, и глаза Аллана встретились в упор с зелеными искрящимися глазами хищника. Леопард припал к земле и сжался, готовясь к прыжку.

Момент был решающий. Аллан смотрел на зверя, и ему казалось, что тот гипнотизирует его. Палец лежал на курке, но не было воли нажать.

— Чорт возьми! Что за трусость! — выругался он вслух и опустил курок.

За выстрелом Аллана разорвались выстрелы его товарищей. Две пули попали в леопарда. Бархатистый хищник метался по земле в пляске предсмертных судорог, и его кровь смешивалась с кровью его последней жертвы…

_{Хищник метался по земле в предсмертных судорогах}

Отряд вступил в центральную Нигерию. Местность становилась все более гористой. Приходилось итти по извилистым долинам, среди лесистых многогорбых хребтов. Озера и болота попадались редко, и о цеце почти не было слышно.

Как-то Аллан забрел с Коку в один поселок и натолкнулся на любопытную сцену. Группа голых туземцев сидела кольцом вокруг развесистого зонтообразного дерева.

— Это «жужу», — священное дерево, — шепнул доктору Коку.

У самых корней гиганта, в центре круга людей сидел вождь племени. Аллан подошел к нему с вытянутыми вперед руками и предложил одну из своих трубок. Вождь не спеша, с достоинством поднялся, принял трубку как залог мира и движением руки указал белому место рядом с собой. Он рассказал ему, что все мужчины поселка собрались под сень «жужу» просить лесного духа, чтобы он послал тучи и убил палящий зной засухи. Если не будет дождя, они не соберут урожая, не смогут уплатить белым людям налоги. И тогда будет им от белых беда!

Между тем мужчины возобновили церемонию. Вокруг дерева в кольце людей волчком кружился жрец. Через каждые два круга он гулко ударялся о дерево. Тогда вождь вскакивал на ноги и затягивал бурную песню, которая подхватывалась всеми присутствующими. Так продолжалось с полчаса. Неожиданно на резкой ноте мужчины оборвали песню, и жрец с пеной у рта упал ничком на землю и забился в конвульсиях.

Аллан перешел к группе девушек, расположившихся под другим большим деревом, неподалеку от первого. Они сидели маленькими кучками по три-четыре, трескуче о чем-то лопотали и делали друг другу замысловатые прически. Доктор залюбовался их тонкой уверенной работой. Девушки заплетали пряди во множество мелких косичек, смазывали их какой-то черной клейкой жидкостью и лепили из них, как из глины, причудливые сооружения в роде гребнистых шлемов и раковин. Девушки делали вид, что не замечают белого человека, а сами искоса с любопытством на него поглядывали..

_{Негритянские девушки за прической}

Аллан подарил туземкам бусы и мелкие зеркальца, которыми были набиты его карманы. Девушки радовались как дета, хлопали в ладоши и щелкали языком.

— Какие красавицы! — сказал Коку, с восхищением глядевший на прически девушек. — Женщины нашего племени не умеют так хорошо убирать голову. Когда я надумаю жениться, масса, то обязательно возьму себе жену из этого племени.

Значительную часть Нигерии экспедиция проехала по железной дороге, так как в этих местах не было эпидемии сонной болезни.

Только вступив во французский Камерун, снова встретились с цеце. Болезнь свирепствовала в сырых диких лесах. Опять началась напряженная работа.

В городе Франсвиле отряд сделал остановку на несколько дней для закупок провианта.

Аллана возмущало полное равнодушие французских чиновников к эпидемии.

Вечера Аллан и его товарищи проводили за чтением газет и научных журналов в клубе, куда собирались местные врачи, инженеры и чиновники. Вся эта публика производила на Аллана удручающее впечатление. Не стесняясь присутствием иностранцев, они нагло хвастались друг перед другом своими достижениями в области эксплоатации «дикарей».

Не знавшие французского языка Ридли и Стон не обращали внимания на окружающее и сидели, уткнувшись носом в журнал, между тем как Аллан остро наблюдал и прислушивался.

Особенно выделялся своей грубостью инженер Роше, массивный, бычьего типа детина с морковно рыжей шевелюрой и колючими усами… Он со смаком рассказывал о том, как лупит кнутом провинившихся или просто ленивых рабочих.

Как-то вечером, в разгар шумной беседы, в клуб вбежал запыхавшийся туземец:

— Скорей! Скорей! — кричал он. — Идемте в дом мосье Роше, а то он убьет Гинку…

— Какого там Гинку?

— Убьет, и чорт с ним!

— Нам какое дело! — посыпались голоса.

Аллан вскочил с места, крикнул товарищам, чтобы они следовали за ним, и кинулся за туземцем. По дороге он в двух словах рассказал в чем дело озадаченным Ридли и Стону.

Они перебежали через улицу к нарядному бунгало мосье Роше. Им навстречу неслись задушенные стоны, свист ударов и выкрики пьяного голоса..

Аллан первым вбежал по лестнице на веранду и остановился потрясенный. Перед ним нелепо металась огромная фигура Роше в расстегнутой рубахе. Француз что есть силы полосовал ременным кнутом беспомощно лежавшего на веранде туземца-слугу. Со свистом впивался кнут в обнаженную спину, вырывая из нее клочки кожи и мяса. Кровь заливала судорожно бьющееся тело, сбегала ручейками на пол.

— Опомнитесь! Перестаньте! — крикнул Аллан.

_{Француз полосовал ременным кнутом слугу-туземца}

Француз остановился, повернул к доктору красное, перекошенное от ярости лицо…

— Что вам за дело! Кто вы такой? Я у себя дома и делаю, что хочу! — хрипел он.

— Как врач, я не могу допустить такого истязания, — настаивал Аллан. — Смотрите, он еле жив. Ему надо немедленно оказать помощь.

Роше немного протрезвел под твердым холодным взглядом доктора. Когда же он заметил Ридли и Стона., которые стояли и смотрели на него как на свирепый экземпляр гориллы, — то ему стало не но себе. Он несколько смущенно поглядел на свои окровавленные руки, на расстегнутую рубашку. В хорошеньком виде застали его англичане!

— Я вовсе не хотел его убивать, мосье, — пробормотал он. — Мне надо было лишь проучить этого негодяя. Он разбил мой любимый дедовский графин…

— Это все меня не касается, — сухо отрезал Аллан. — Наше дело отправить искалеченного вами человека в госпиталь.

— Как хотите! — Роше пожал плечами, круто повернулся и исчез в двери.

Трое врачей осторожно подняли и понесли окровавленное тело туземца.

* * *

Прошло два дня, и по городу распространилась сенсационная весть: исчез мосье Роше!

Оказывается, он не явился в обычный час на работу. За ним послали человека, но инженера не оказалось дома. Решив, что он по обыкновению запил, обыскали все местные клубы и кабаки — напрасно. Может быть, Роше куда-нибудь уехал? Произвели подробный осмотр бунгало. Чемоданы инженера стояли на месте, платье висело на спинке стула возле кровати. Между тем полог от москитов, закрывавший кровать, был разодран надвое. Полицейскими были обнаружены в комнате и другие следы ночной борьбы.

Очевидно, Роше был кем-то похищен.

Вскоре прилетела вторая новость.

Исчез из госпиталя Гинка, слуга мосье Роше.

Теперь уже никто не сомневался, что Роше сделался жертвой мести туземцев. Глухие волнения охватили область. Еще недавно негры ночью пробрались на европейское кладбище, выкопали из могилы тело недавно похороненного чиновника, изувечили его, искромсали на куски, поволокли в соседние джунгли и там под грозные песни всех собравшихся сожгли на огромном костре.

Рассказывали также о таинственных сходках в лесах, на которых негры будто бы клялись истребить всех до одного ненавистных белых насильников.

В городе поднялся переполох. Отряд полицейских, который хотели направить в джунгли на поиски Роше, отказался итти «на верную гибель».

Аллан обсуждал это событие со своими товарищами, сидя на веранде бунгало, когда явился полицейский агент и пригласил его в префектуру.

Костлявый, малярийного типа, с выпирающим кадыком префект рассыпался перед доктором в любезностях:

— Мы все так много слышали о вашем личном мужестве, мосье. Туземцы превосходно к вам относятся, они так благодарны вам за лечение…

«К чему он клонит?» — недоумевал Аллан.

— Так вот, не согласились бы вы, мосье, оказать нам одну важную услугу? Не взяли ли бы вы на себя розыски похищенного туземцами инженера Роше?.. У нас вся надежда только на вас, мосье Флэм. Я убежден, что вы, как доблестный сын Великобритании, не откажетесь. Вы, конечно, не допустите, чтобы погиб от рук дикарей талантливый инженер.

Первым побуждением Аллана было отказаться — инженер внушал ему отвращение. Но тут же он подумал о своем долге врача. Местный врач, глубокий старик, принять участие в розысках не мог. К тому же экспедиция представляла чисто спортивный интерес, обещая новые острые и свежие впечатления.

— Хорошо, — решительно сказал он. — Я отправлюсь в джунгли со своими носильщиками и доставлю вам Роше живым или мертвым.

Мышиное лицо префекта просияло.

— Я всегда восхищался геройством британцев — воскликнул он.

Вернувшись домой, Аллан стал совещаться с товарищами по работе, а также с Коку и Умвати. Ридли и Стон заранее отказались от участия в поисках Роше:

— Что нам за дело до этого француза!

Но туземцы откликнулись на предложение итти в джунгли на поиски Роше. Они обещали навести справки о судьбе инженера среди местного населения.

На заре Коку пришел в комнату Аллана и разбудил доктора:

— Все узнал, масса. Гинка бежал из лазарета и все рассказал своему племени. В ту же ночь два воина пошли вместе с ним в город и стащили белого в лес. Я знаю, где та деревня. Сейчас белый еще жив. Он лежит на поляне связанный. Его сильно мучают, а когда наступит полнолуние, жрецы принесут его в жертву великим духам.

— Сейчас же отправляемся в путь, Коку! — вскочил Аллан с кровати.

Захватив лишь необходимое продовольствие и лекарства, Аллан и двое туземцев двинулись в путь. Весь день шли они глухими дебрями, придерживаясь еле заметной тропы, и остановились на отдых только, когда стемнело. Развели костер, поужинали. Спать не удалось, так как густые тучи москитов роились вокруг и, несмотря на дым, беспощадно кусали лицо, руки и ноги.

На заре пошли дальше. Вскоре путь перегородила широкая полноводная река. Решили переправиться через нее на стволах поваленных бурей деревьев. Каждый выбрал себе по такому стволу. Общими усилиями сволокли их в воду.

Коку и Умвати один за другим, сидя верхом на стволе и работая палками как веслами, быстро переправились через поток. Аллан внимательно следил за их движениями.

Наступила очередь доктора. Оседлав бревно, он оттолкнулся от берега. Ствол медленно, неуклюже поплыл, разрезая буровато-зеленую воду.

Аллан уже был на середине потока, когде раздался пронзительный окрик Коку:

— Берегись, масса! Крок!

В этот же миг Аллан услышал позади нарастающий шум, подобный рокоту прибоя. Обернулся и замер от ужаса. Прямо на него со скоростью торпеды несся огромный крокодил. Его мощный хвост пенил воду. Сверкала на солнце мокрая чешуя.

До берега оставалось еще метров десять. «Не добраться. Все равно он меня настигнет», — пронеслось в голове.

Не выпуская из рук палки, Аллан выхватил из кармана револьвер и выстрелил в голову отвратительного пресмыкающегося. Никакого впечатления. Крокодил и не думал замедлять своего бега. Второй, третий выстрел. Чудовище продолжало наступление, словно было забронировано от пуль.

_{Аллан выхватил из кармана револьвер и выстрелил в голову крокодила}

На берегу туземцы выли от ужаса. Умвати простирал руки к небу, моля великих духов о помощи. Коку окаменел, зажав голову в тиски рук.

Аллан машинально взглянул на берег, и новая волна ужаса хлеснула по сердцу. Медленно, но неуклонно поток нес бревно на золотую песчаную отмель, где лениво грелась на солнце целая семья крокодилов. Чудовища были неподвижны, как бревна. Они смотрели прищуренными глазами на приближавшуюся жертву. Аллану показалось, что морды их плотоядно ощерены…

Он судорожно принялся грести, поворачивая ствол поперек потока. На миг Аллан забыл о своем преследователе. Но крокодил тут же напомнил о себе. За спиной доктора совсем близко лязгнули челюсти. Доктор вскочил на ноги и схватился за револьвер. В следующее мгновенье справа раздался короткий всплеск, из воды взметнулась блестящая черная рука. Вспыхнуло лезвие ножа. Что-то с силой толкнулось о ствол, и Аллан, потеряв равновесие, упал в реку.

Когда Аллан открыл глаза, он увидел себя на берегу. Голова его лежала на коленях Коку. Негр заботливо вливал ему в рот виски из походной фляги. Тут же стоял Умвати и широко раскрытыми глазами напряженно следил за доктором.

— А где же крок? — спросил доктор, поводя мутными глазами по воде.

Коку торжествующе расхохотался:

— Я убил его, масса! Я видел, как он разинул пасть и хотел сожрать тебя. Тогда я схватил нож и нырнул в реку. Я подплыл ему под брюхо и вспорол его ножом. Кишки вывалились, и крок издох. Потом я схватил тебя, масса, и вытащил на берег.

— Ты спас мне жизнь, Коку, — пробормотал Аллан, стискивая руку негру.

* * *

Отдохнув и подкрепившись едой, пошли дальше. Джунгли становились все гуще. К полудню экспедиция приблизилась к деревушке, где должен был находиться Роше. Издали доносился собачий лай, детский плач и отрывистые голоса. Аллан и Коку остались сидеть на полянке, а Умвати отправился на разведки.

Через полчаса он вынырнул из кустов, ни слова не говоря, приложил палец к губам и кивнул Аллану и Коку, чтобы они шли за ним.

Все трое, осторожно ступая, двинулись гуськом по узкой тропе. Лес был так густ, что дороги впереди почти не было видно. Но вот Умвати встал на четвереньки и пополз влево под навес кустов. Остальные последовали за ним.

Как змея, извивался Аллан в траве, пятки Коку то и дело задевали его по носу. Над головой низко висели лохматые колючие ветви.

Впереди стало светлеть. Аллан осторожно просунул голову сквозь ветви. Перед ним была небольшая полянка, образовавшаяся вокруг подножия гигантского дерева. Длинное белое пятно справа привлекло его внимание. Вглядевшись, Аллан с содроганием узнал Роше.

Его обнаженное тело было растянуто ничком на земле. Руки и ноги скручены веревками. По всему телу роились черными точками муравьи. Они ели Роше заживо.

Аллан решительно вылез из кустов на поляну, за ним оба негра. Подойдя к Роше, доктор первым делом пощупал пульс. Он еще бился. Веревки были быстро перерезаны, и Аллан принялся промывать и перевязывать раны инженера. Коку ему помогал, а Умвати стоял на страже. Где-то совсем близко перекликались голоса, но на полянке никто не показывался.

Вокруг сердца Роше был обведен кровью круг, указывающий место, куда должен был вонзиться в миг жертвоприношения нож жреца.

Когда Роше пришел в себя, ему дали выпить глоток виски и немного поесть.

Потом спешно тронулись в обратный путь. Раненого несли двое в гамаке. Роше то и дело стонал и метался. Приходилось частенько останавливаться на отдых.

Когда, наконец, добрались до Франсвиля и сдали мосье Роше в префектуру, французские чиновники засыпали Аллана благодарностями. Отряд в полном составе покинул Франсвиль, держа направление на восток.

После утомительных переходов по дебрям Бельгийского Конго и работы в зараженных поселках отряд прибыл в город Леопольдвиль, конечный пункт своего маршрута. Цель экспедиции была выполнена. Покрыли несколько тысяч километров. Аллан составил детальную карту зараженных местностей, четко нанеся пояса распространения цеце. За семь месяцев экспедиция оказала помощь тысячам туземцев. Новые методы лечения сонной болезни блестяще оправдали себя.

В Леопольдвиле Аллан распростился со своими товарищами. Они отправились по железной дороге к порту Бома на побережье, а он остался в городе, решив немного отдохнуть, а затем предпринять исследование его окрестностей, зараженных желтой лихорадкой. Неугомонный доктор не хотел уезжать из Африки, не изучив на месте и эту тропическую болезнь.

Эпидемия желтой лихорадки вспыхнула в этой местности с небывалой силой. Среди суеверных туземцев распространился слух, будто болезнь наслали на страну разгневанные лесные духи. Колдуны об’явили неграм запрет передвигаться с места на место: нельзя, мол, тревожить лесных духов.

Один за другим стали отказываться носильщики итти в поход. В конце концов остались только Коку и Умвати, как наиболее сознательные. Аллан решил итти налегке, втроем.

В Леопольдвиле чиновники и обыватели предупреждали Аллана об опасностях экспедиции. Весь район, по их словам, был неспокоен. Бельгийцы прокладывали сквозь леса и холмы новую караванную дорогу, рабочие-туземцы мерли, как мухи, от желтой лихорадки и каторжных условий труда. Во время подрывных работ почти не принималось мер предосторожности, и чуть ли не каждый день бывали несчастные случаи.

По ночам окрестные лесные поселки грохотали погребальными тамтамами, гудели заунывными песнями. Жрецы запретили неграм работать у белых. Рабочие стали сотнями бежать с дороги. Бельгийцы ловили их, избивали и принуждали работать под строгим надзором.

Все это обострило до крайности ненависть туземцев к белым.

Но у Аллана не было оснований бояться туземцев. С Коку и Умвати он чувствовал себя в лесах в полной безопасности.

Поход с самого начала оказался очень утомительным — Аллану приходилось много нести на себе — и маленькая группа медленно углублялась в дебри. Аллан смело входил в деревушки, пораженные эпидемией, и оказывал туземцам посильную помощь.

Однажды вечером, расположившись у костра на отдых, Аллан почувствовал сильный озноб. Весь день он боролся с нараставшей головной болью, уверяя себя, что это последствие бессонной ночи.

Доктор вынул из кармана градусник и поставил его себе в рот. Ртуть подскочила до ста четырех градусов[22]).

«Должно быть, малярия, — тревожно подумал Аллан. — Скверно. До ближайшего госпиталя в Лулуабурге сто километров…»

Однако он ни слова не сказал носильщикам о болезни, вошел в палатку и лег спать. Среди ночи он проснулся. Все тело словно налито было жидким огнем. Голова звенела и гудела, как морская раковина, и казалась огромной. Долго лежал неподвижно Аллан, прислушиваясь к ночным шумам. У костра Умвати мурлыкал вполголоса протяжную песнь. Сухо потрескивали в огне поленья. Из лесу доносился плачущий лай гиен, скрипучие крики обезьян и тяжелое дыхание какого-то крупного зверя. Напрасно пытался Аллан задремать.

Утром он заставил себя встать. Несмотря на принятую накануне порцию хинина, температура не понизилась и самочувствие не улучшилось. Значит, у него была не малярия. «Уж не желтая ли лихорадка?» — мучительно кольнула мысль, но Аллан тут же ее прогнал.

Выступили, как обычно, в поход. Аллан шел как автомат, механически передвигая ноги. Он старался не думать о болезни, но она каждую секунду давала о себе знать жужжанием пчел в ушах, назойливыми молотками в висках, ознобом и ватностью мускулов.

Весь день шли они по глухим тропам, перебирались через потоки, болота и холмы. Даже для полуденного отдыха и еды не было сделано остановки. У Аллана из-за болезни не было аппетита, а двое негров жевали маисовые лепешки на ходу.

К концу дня по ряду зловещих признаков доктор окончательно убедился, что у него желтая лихорадка. Это было равносильно смертному приговору. До ближайшего госпиталя оставалось еще много километров, ему все равно их не пройти, а малорослым неграм ни за что не донести его на плечах: рослый Аллан чуть ли не вдвое больше каждого из них. Неужели он умрет, и его тело будет брошено на тропинке на растерзание диким зверям? Коку и Умвати, как и другие негры их племени, испытывали непреодолимый ужас перед покойниками. Когда умирает кто-нибудь из их единоплеменников, его относят в лес подальше от поселка, и там он в одиночестве встречает свой конец. Если кто-нибудь внезапно умрет, хижину вместе с трупом немедленно сжигают.

Итак, Аллану оставалось итти и итти вперед, хотя с каждым шагом увеличивалась и боль во всем теле, и смертельная усталость, и слабость.

Часы тянулись бесконечно. Неослабная воля продолжала толкать вперед обессилевшее тело. Аллану казалось, что он по горло залез в болото и с каждым шагом все глубже погружается в бездонную засасывающую пучину.

Коку и Умвати с озабоченными лицами шли по пятам за доктором. Всякий раз, как он спотыкался о корень или останавливался, шатаясь как пьяный, они спешили подхватить его.

Когда окончательно стемнело, Аллан остановился. Он чувствовал, что силы его истощились, что болезнь неутомимо идет своим ходом и прикончит его, прежде чем он достигнет цели.

Опять разбили палатку. Опять бессонная ночь в мучительных думах, в бредовых видениях. Наутро ему стало хуже.

Чувство обреченности охватило Аллана. Каждая клеточка его тела вопила о покое. Хотелось лежать неподвижно и ждать, пока нахлынет желанный мрак и затопит боль и сознание. Страха перед смертью у Аллана не было. Он слишком часто видел умирающих и мертвых, и часто бывал на волосок от гибели.

И все-таки он не мог примириться с мыслью о смерти здесь, в джунглях. В его сознании вставали картины одна другой ужаснее. Он видел раздутые трупы животных, медленно плывущие по мутным водам Конго. Ястребы чудовищными наростами сидели на телах и терзали их окровавленными клювами. Он видел и обглоданные человеческие трупы, брошенные в дебрях на с’едение гиенам. И при мысли о том, что его тело будет точно так же растерзано на клочки, все существо его охватывал леденящий ужас.

Стряхнув с себя оцепенение, Аллан позвал Коку и Умвати. Негры вошли в палатку и остановились, глядя испуганными глазами на больного.

— Слушай, Коку, и ты, Умвати, — начал он слабым, но твердым, голосом, — вы много дней верно мне служили. Сейчас я прошу вас о последней услуге: выройте могилу у самой палатки и, когда я умру, положите туда меня.

Негры отшатнулись в ужасе.

— Я так хочу, друзья мои, — повторил Аллан. — Сделайте это для меня…

…К полудню справа от палатки уже чернела длинная узкая яма. Когда Аллан, опираясь на плечи негров, выглянул из палатки, могила показалась ему отрезком одного из тех окопов, которых он столько насмотрелся за войну. Голова закружилась, и он снова свалился на койку. Очнувшись, подозвал к себе негров.

— Поклянитесь, Коку и Умвати, что вы исполните все, о чем я вас прошу.

Негры подняли руки:

— Мы клянемся великим духом наших предков. Пусть упадет на нас с неба огонь и сожжет наши головы, если мы нарушим свое слово.

— Хорошо. Итак, вот что вы сделаете. Утром, если вы увидите, что я больше не дышу, вы опустите мое тело вместе с койкой в могилу, засыплете его землей… Не бойтесь меня мертвого, — голос Аллана чуть дрогнул, — мертвые никогда не делают зла живым… Все мои вещи вы отнесете в Лулуабург и заявите там о моей смерти. Чтобы вас не обвинили белые люди в том, что вы убили меня, — вот письмо, вы передадите его им. — И он протянул Коку конверт. — А теперь прощайте, друзья мои, и спасибо вам за все…

Жестом руки Аллан отпустил взволнованных негров. Странное оцепенение овладело им. Мысли остановились, словно колесики часов, у которых завод на исходе. Незаметно он потерял сознание…

Через два дня на заре к воротам госпиталя в Лулуабурге двое шатающихся от усталости негров поднесли грубо сколоченные из бамбуковых стволов носилки. На них лежало неподвижное тело белого человека.

Тело внесли в палату, его обступили врач и сестры.

— Он еще жив, — сказал доктор, уловив слабый пульс.

Аллану был оказан тщательный уход, и железный организм доктора восторжествовал над смертью. Через две недели Аллан стал медленно поправляться.

• • •

Иметь скворца было моим давним желанием. Ловить старую птицу весной я не стал (хотя поймать в это время скворца очень легко), так как они почти не переносят неволи весной, а если и выживают, все же остаются дикими. Поэтому счел лучшим взять птенцов. Не желая портить отношений со скворцами, живущими в скворечниках у дома, я решил взять птенцов из гнезда в лесу.

Такое гнездо с птенцами было у меня на примете. Оно находилось в дупле старой осины, метрах в десяти над землей. На стволе дерева до дупла было только два сука, и много пришлось попотеть, карабкаясь и цепляясь руками и ногами, пока я достиг цели. В дупле было тихо, рука моя проходила в него не дальше запястья.

Пришлось расширить отверстие под крики уже прилетевших родителей, собравших с собой не только соседних скворцов, но и дроздов и иволг. Все это пернатое население возмущалось моим разбойничьим поступком, кричало на весь лес, а некоторые смельчаки без страха пролетали над моей головой. Повиснув над верхушками молодого подлеска, уцепившись левой рукой за обломленный сук, я ножом в правой руке расширил леток.

Тесно прижавшись друг к другу, замерли на дне дупла пять черных, совсем уже оперившихся скворчат. Возраст их меня немного огорчил, потому что птенцы эти научились уже различать добро и зло, но все же я крикнул вниз брату, чтобы он подтянул мне на веревке (конец которой я заблаговременно захватил с собой и сбросил через сук вниз) ведерко, в чем я думал благополучно спустить их на землю. Птенцы опередили меня: один за другим они быстро выскочили из дупла и неуверенным полетом разлетелись во все стороны. Три из них тут же были окружены стариками и уселись на дальних осинах, а два самых младших не удержались на слабых крыльях и опустились тут же на землю. Они с удивлением и испугом смотрели на меня, когда я, весь исцарапанный, изорванный, держал их в руках.

Скворцов поместил в своей летней квартире (в беседке, в саду).

Они дичились, летали по комнате и прятались под постелью на полу. Пришлось посадить их в клетку.

По приходе я пробовал кормить скворчат, но они не имели ни малейшего желания принимать от меня муравьиные яйца.

Так прошел вечер и половина следующего дня. Скворцы отказывались принимать от меня пищу, и я решился на последнее средство, и оно помогло. Я стал кормить их насильно. Эта процедура была очень неприятна птенцам, и на пятый раз, когда я поднес им на гусином пере корм, они стали клевать, а также и подбирать падающие личинки. После этого дня приручение скворцов пошло быстро вперед, и также сильно возрос их аппетит. Скворцы с’едали в день десять спичечных коробок муравьиных яиц, и первые две недели им этого было мало.

Очень потешны были скворчата, когда хотели есть. При моем появлении они начинали кричать, тянулись ко мне через клетку, успевая в это же время хлопать крыльями и драться между собой. На пищу первое время они набрасывались жадно, мгновенно распределяя ее по своим желудкам.

Характер этих птиц был самый живой. Рано утром, когда еще солнце не показывалось из-за горизонта, скворцы просыпались, переговаривались друг с другом и принимались за какое-нибудь дело: обдирали подстилочную бумагу с выдвижного дна клетки и, по кусочкам просовывая между проволокой, выбрасывали ее вон; за ней шли туда же жердочки. Превратив в хаос все содержимое клетки, скворцы обыкновенно принимались за шпалеры (клетка висела на стене), умудряясь оторвать их, просовывая носы за пределы клетки. Когда задранный кусочек шпалер отдирался большим лоскутом, скворцы схватывали его сообща, и если ее хватало у них сил оторвать, старались сделать это тяжестью своего тела. Нельзя было без смеха смотреть, как две неуклюжие птицы, уцепившись клювами за кусок бумаги, висят, болтая ногами и крыльями, пока не падают вместе с оторвавшейся бумагой на дно клетки. Отвоеванный кусок шпалер немедленно разрывался на мелкие кусочки. Иногда птенцы не рассчитывали своих сил, бумага разрывалась пополам легко, и они с кусками бумаги в клювах падали вверх тормашками в разные стороны. Набезобразив вдоволь, скворцы вспоминали про меня и поднимали крик, пока я не просыпался.

Скворцы скоро научились открывать сами клетку, поворачивая вертушку, и вылетали, когда им хотелось. В комнате они безобразили так же, как и в клетке, срывали картины со стен, садились на клетку чижа и бросали на него все, что попадалось им в клюв.

Однажды я проснулся от неприятного ощущения на лице и увидел скворечные головы по обе стороны моего носа. Скворцы со вниманием его исследовали, поочередно пощипывая клювом. Увидев мои открытые глаза, проказники застыли в изумлении. Я не удержался, чихнул. Птенцы испуганно разлетелись. Вечером я оставил на столе неубранную коллекцию бабочек, а теперь от них ничего не осталось. Не пощадили они и папирос: все было изорвано на мелкие кусочки и разбросано по столу.

_{Стоило одному скворцу запеть, как другой садился на жердочку и несколько минут слушал}

Скворцы оказались самцами и, слушая пение чижа, стали его передразнивать. Но что это было за пение! Без смеха его нельзя было слушать. Песня чижа произносилась густым, скрипучим басом, и разница с настоящим пением чижа резко била в ухо. Скворцам пение, повидимому, нравилось. Когда мой смех прерывал его, скворцы вытягивали удивленно шеи в мою сторону и опять с тем же воодушевлением басили на всю комнату. Обыкновенно они пели вместе, так как поодиночке не давали друг другу это сделать. Стоило одному скворцу запеть, как другой садился сзади него на жердочку и несколько минут слушал спокойно. Когда же певец приходил в экстаз, слушатель коварно ударял его сзади клювом по спине и голове. Певец в таких случаях безропотно падал на пол клетки, а слушатель занимал его место и начинал свою песню. Бывший певец превращался в слушателя и проделывал то же самое, что и его обидчик. Положения певца и слушателя скворцы меняли несколько раз, пока не приходили к соглашению и начинали петь вместе.

_{Придя в согласие, начинали петь вместе}

Дверь беседки, где жили скворцы, всегда была открытой, так как солнце сильно накаливало ее и внутри воздух делался душным. Уходя, я завязывал дверцу клетки сверх запора вертушкой еще и веревкой, но последнюю развязывать птицы научились еще скорее, и однажды, вернувшись из леса, я нашел клетку пустой. Скворцы развязали веревочку, открыли дверцу и улетели. После долгих поисков я наконец нашел одного скворца, сидевшего на верхушке сливы. Он вытягивал шею к вьющейся над ним ласточке, и, смешно открывая большой рот, громко просил у нее есть. Я поймал его и посадил в клетку, а другого скворца так и не нашел.

Скоро подошло ненастье, а за ним и осенние дни. Мы перешли со скворцом на зимнюю квартиру. В доме скворец держал себя степеннее, но вылетал сам из клетки. Я ловил ему на окнах мух, и скворец так привык к этому, что при зове: «Скворец, на муху!» открывал клетку и летел ко мне. Он любил купаться, и каждый день я ставил ему на полу дома глубокую тарелку с водой.

Скворец не терпел одиночества и любил публику, при чем все обеды и другие семейные заседания за столом не оставлял без своего присутствия, неожиданно плюхаясь сверху на стол. Не обходилось без курьезов: скворцу ничего не стоило выкупаться в полоскательнице, забрызгивая стол и людей, но ему все прощалось.

К весне скворец из рябого стал делаться черным, с синим отливом и петь стал лучше, обещая много хорошего в будущем, но в марте его жизнь оборвалась трагически. Он неосторожно сел, внезапно спустившись сверху, у носа только что приобретенной, недостаточно дисциплинированной легавой собаки, и та придавила его лапой.

Так кончилась жизнь моего любимца, этой веселой, близко сживающейся с человеком птицы.

Сообщил Н. Лебедев,г. Людинов, Брянской губернии.

6 первой половине октября 1928 года в Тиманской тундре наблюдалось довольно редкое явление массового переселения особого вида полярных грызунов-пеструшек, или леммингов.

Немного превосходя по величине обыкновенную волевую мышь, этот зверок отличается от нее буро-желтою окраской меха, более мягкой и длинной шелковистой шерстью и коротким, покрытым шерстью хвостом. В арктических тундрах лемминг является обычным представителем приполярной фауны.

Как только выпал первый снег, в тундре начали появляться в большом количестве пеструшки. Через несколько дней вся тундра была буквально наводнена ими. Всюду раздавался их писк. На каждом шагу шныряли они во всех направлениях и, спеша скрыться от человека, сразу по несколько штук бросались в одну норку. Нередко мне приходилось наблюдать, как при этом у них завязывались ожесточенные драки.

С каждым днем количество леммингов все увеличивалось и увеличивалось. Тысячами двигались они по направлению с северо-востока на юго-запад. Маленькие речки и разлившиеся от дождей и таявшего снега ручьи не задерживали их движения: я неоднократно наблюдал, как зверки свободно переплывали речку или ручей до 10 метров ширины.

Вскоре после появления пеструшек среди них начался падеж. В местности Карга-Нос (около устья реки Индиги), представляющей собою узкую песчаную косу, лишенную растительности, трупы пеструшек были рассеяны повсюду. Но еще больше их тут было живых. Достаточно было оставить на несколько минут дверь открытой, как в дом забегало 2–3 зверка. О том, как велико было их количество, можно судить хотя бы по следующему случаю: мною возле дома в течение 40 минут самой обыкновенной палкой было убито около сотни леммингов, при чем я бил только самые крупные экземпляры, имея в виду использовать их шкурки[23]).

Интересно поведение леммингов при приближении к ним человека. Сначала они пытаются спастись бегством или спрятаться за какое-нибудь прикрытие. Но так как в тундре местность открытая и спрятаться там негде, а бегством от человека не спасешься, то в таких случаях зверок оборачивался к своему противнику, приседал на задние лапки, поднимал голову и, угрожающе щелкая зубами, с громким писком принимал оборонительное положение. Иногда эта храбрость отчаяния доходила до того, что он весьма недвусмысленно обнаруживал попытку к нападению первым, делая несколько коротких прыжков по направлению к человеку.

Не менее интересную картину мне пришлось однажды наблюдать из окна своей квартиры.

Перед окнами моей комнаты, в 5 метрах от дома, находится усыпанная песком площадка. Вокруг этой площадки возвышаются небольшие песчаные холмики, покрытые чахлой растительностью. В этих холмиках пеструшки вырыли множество норок, в которые они скрывались во время непогоды или в минуту опасности. Там же ютились заболевшие и умирающие. В ясные солнечные дни больные пеструшки вылезали из своих убежищ на площадку погреться на солнце. Как по своему наружному виду, так и по поведению они заметно отличались от своих здоровых собратьев. Вялость движений, вз’ерошенная, торчащая в разные стороны шерсть, безучастное отношение к окружающему были характерными признаками заболевания. И вот как только такая пеструшка усаживалась на средине площадки, сейчас же вокруг нее собиралась группа здоровых и терпеливо (иногда около часа) ожидала ее смерти. При появлении первых признаков агонии голодные лемминги вплотную придвигались к умирающей и вдруг впивались в нее зубами.

Через 20–30 минут от нее оставались только шкурка и кости.

С наступлением зимы лемминги куда-то исчезли. Ушли ли они глубоко под снег, продвинулись ли дальше в юго-западном направлении или же погибли от эпидемии — неизвестно. Но тундра внезапно опустела, волки, для которых пеструшки служили обильной пищей, возобновили свои нападения на стада оленей.

Отразилось исчезновение леммингов и на поведении оленей: они начали разбегаться из стада, преследуя отдельных пеструшек и жадно их поедая. Очевидно, бескормица, явившаяся следствием гололедицы, и потребность в животной белковой пище заставили оленей питаться таким образом.

Весною 1929 года, по приезде моем в Тиманскую тундру, нигде уже нельзя было встретить пеструшек. Не видно было и их трупов. Вероятно, песцы и лисицы, а также хищники из царства пернатых — канюки, вороны и чайки — эти естественные санитары тундры, уничтожили последние следы редкого нашествия.