Русская литература знает много имен, которые заблистали в ней внезапно, знает много произведений, успех которых сразу покрывал славою дотоле безвестного автора; но это не значит, что такой успех, такая победа давались автору и его произведению легко: они зачастую сопровождались тяжелыми нравственными переживаниями, колебаниями, борьбою, сомнениями, ударами по самолюбию… Для достижения успеха надобна была сумма многих и многих благоприятных условий и обстоятельств: надо было, чтобы автор нашел себе достойного, на должной высоте стоящего судью, чтобы судья этот был вполне беспристрастен, чтобы он отнесся к автору и к его произведению со всем вниманием и благожелательством. Как трудно встретить все это вместе!

На обычных состязаниях не всегда побеждает сильнейший или достойнейший: помимо слепых случайностей, часто на результат состязания влияет и лицеприятие; недаром еще Карамзин говорил: «где люди, — там пристрастие и зависть». Заслуженное или популярное имя, импонирующее уже этою одною заслуженностью или популярностью, общепризнанность репутации, яркость фабулы или прельщающая форма произведения, обычный подход к нему критики, не всегда, к тому же, беспристрастной, — вот что зачастую, влияя на читателя, создает успех автору и его произведению.

Все эти отрицательные стороны жизни литературы парализуются в этом конкурсе, на котором выступают авторы «без лиц», как бы в масках, а критиком является также безликий, а потому и вполне беспристрастный судья — безымянный читатель.

Успех достается на долю того, кто действительно более дорог этому читателю и лучше, с его точки зрения и на его вкус, исполнил свою задачу, т. е. дал небольшое, но изящное по форме и богатое по содержанию и мысли, произведение.

Вот почему конкурс, состязание анонимов, скрывшихся под девизами, присуждение наград достойнейшим авторам по признанию безимянных же судей-читателей нельзя не признать делом целесообразным, остроумным и обеспечивающим автору и вполне беспристрастное к нему отношение, и безусловно нелицеприятный суд, основанный на коллективном суждении того, к кому писатель обращается, для кого он тратит лучшие силы своего ума и сердца, — т. е. самого читателя.

Литературные требования конкурса обеспечивают доброкачественность того, что будет прислано и отобрано, способ премирования анонимных произведений самими читателями ручается не только за беспристрастие и нелицеприятие суда, но и за соответствие произведений вкусам, потребностям и запросам современности…

С волнением будем ожидать результатов состязания: оно, — мы в том уверены, — к именам, уже ныне известным, прибавит несколько новых имен молодых авторов, и имена эти станут нам так же близки и дороги, как имена многих и многих писателей, которыми привыкла гордиться русская литература.

Член Жюри, писатель, Председатель Союза Писателей в Ленинграде,

Ф. К. СОЛОГУБ:

Может быть, и хорошо было бы устранить из жизни случай и заменить его точным расчетом, но, несмотря на все успехи наук, случай еще играет не малую роль в делах и судьбах человека. Наблюдая за тем, как быстро развивается наука и как она помогает людям предузнавать все большее число явлений и все лучше приноравляться к ожидающим нас переменам, все основания имеем мы ждать, что через то или иное число лет или столетий случай и совсем перестанет помыкать нами.

Тема о литературном конкурсе, — могут сказать мне, — а при чем тут случай?

Случай здесь очень при чем. В наше переходное и трудное время, когда жизнь только начинает, не без гримас и ворчанья, становиться на социалистические рельсы, все еще пошаливает случай, иногда совсем шальной. Он и при выборе профессии иногда сбивает людей с наилучшего для каждого пути.

В старое время можно было иному молодому человеку лет до тридцати размышлять, на что он в жизни годен. Времена пришли торопливые, засиживаться без дела нельзя, надобно поскорее зарабатывать свою жизнь. Вот тут-то случай зачастую заставляет юношу или девицу браться не за то, что более всего соответствует их способностям, а за то дело, к которому скорее можно стать. При этом иногда случай мешает молодому человеку стать на его настоящее место и дать максимум общеполезной работы.

В старину говаривали: клин клином вышибай. А мы иногда случай побеждаем случаем же, дисциплинируя его и заставляя служить устроению социально-правильной жизни. Влег[1] юноша в лямку, недурно тянет, да что-то и веселости настоящей в нем нет. Вот к таким, в лямку влегшим хорошо, да не совсем весело, надобно иногда подпустить случай дисциплинированный, веселый, с бодрым окриком:

— Эй, друг милый, не хочешь ли другую лямку испробовать? Пробеги в ней немного, всего какой-нибудь километр (скажем, печатный лист), или хоть половину того, — может быть, наша лямка и тебе по плечу окажется. Чем рискуешь?

Вот такой бодрый окрик дисциплинированного случая — этот литературный конкурс. Молодые люди, которые, может быть, уже пробовали писать кое-что, да не имели еще случая проверить свои способности к этому делу, вот для вас этот случай. Попытайтесь еще раз, соберите к одному предмету все ваше внимание, напишите небольшой рассказ так хорошо, чисто, грамотно, занимательно и жизненно, как только можете, и посылайте его по указанному адресу. В случае неудачи ваш секрет будет сохранен, а тот из вас, кто окажется в числе десяти, порадуется. Надежда порадоваться пусть придаст вам смелости; пожалуй, и самой работе она поможет.

Будет очень радостно, если прирученный конкурсом случай откроет среди молодежи десяток новых писателей и поможет этому десятку стать на хорошую и любимую работу.

Член Жюри

В. А. БОНДИ:

Было время, и еще очень недавно, когда русская литература по праву и по общему признанию занимала первое место. Что же, настало оскудение? Выродились таланты на нашей земле? Нет и нет.

Стихийный плуг революции, величайшей, какую знал цивилизованный мир, не только перепахал засеянные поля: он поднял целину, выворотил из глубин и взгромоздил на необозримых полях России новые пласты. Но разве зацветут пышные цветы, разве зазеленеет самая простая трава на сегодняшней пахоте? Есть свои сроки. Нужно еще разрыхлить землю острой и упругой, но сглаживающей бороной, пока улягутся вздыбившиеся валы чернозема. И тогда обильные жизненные соки, в нем сокрытые, снова начнут плодотворно обтекать его жилы, пронизывать все его поры.

Времена исполняются. Читатель ждет писателя. Какая радость для членов Жюри, любящих литературу, приветствовать новое дарование, насладиться первым благоуханием нарождающегося таланта.

Мы надеемся, мы верим, что Литературный Конкурс даст такие цветы, может быть еще не вполне распустившиеся, не окрепшие, но уже сильные своей жизненностью. И на ряду с новым автором, мощный своей многоголосностью суд читателя укажет и увенчает того, кто уже и нынче стал ему дорогим и близким.

_____

 -

На борту «Линкольна», большого американского парохода линии Сидней — Франциско, произошло сенсационное событие. Мистер Сенбим, ловкий репортер «Нью-Иорк Экспресса», проведал, кто этот одинокий пассажир, сидящий впереди на палубе и молча глядящий на море.

Сделав свое открытие, он прежде всего побежал к телеграфисту. Он торопливо продиктовал двадцать строк, и телеграф заработал. Потом он взял кодак[3] и побежал на переднюю часть палубы. Не успел пассажир опомниться, как в распоряжении Сенбима уже было три снимка. Потом он, точно шарик, покатился по кораблю. 13 минут спустя, пассажиры заволновались. Палуба сразу закишела людьми.

Целый полк кодаков окружил сидевшего в кресле пассажира. Он заметил это слишком поздно, но спокойно остался сидеть, насмешливо улыбаясь. Любопытные, восхищенные, благодарные люди окружили его. Сначала подошли отдельные смельчаки, потом другие много…

— Оа, мистер Нагель! Удивительно! Это вы!..

Из толпы выскочила молодая американка, протягивая ему руки. Доктор Нагель встал. В то же мгновение десятки людей протянули ему руки. Он любезно пожал их, мечтая бежать от этой толпы, но белокурая мисс уже держала его руки.

— Оа, мистер Нагель, вы не знаете меня… оа! Мод Систертаун, Бостон… Вы знаете? Нет? оа? А я ездила за вами от Берлина до Нью-Иорка, из Нью-Иорка в Токио, из Токио… оа! Ну, теперь я вас поймала!.. Вы должны мне позировать, да? А мистер Верндт, где он у вас? В каюте? Я напишу сегодня с вас обоих портреты. Я сделаю вас обоих знаменитыми, очень… неслыханно знаменитыми. Все стали знамениты, с кого я писала портреты. У меня штрих, такой штрих, который никто не может у меня перенять.

Нагель вдруг сообразил, кто была эта женщина. Он видел ее картины на выставке новых направлений. Портреты ее были написаны кричащими красками, были каким-то хаосом линий и диких фигур. Тот раз публика издевалась над ее картинами. Мод Систертаун… да, теперь он вспомнил.

— Господин Нагель! — протискался вперед Сенбим. — Вы едете в Сидней?

Он держал наготове карандаш. Мод Систертаун злобно оттолкнула его.

— Оа! Вы будете мне позировать!.. Скажите «да». Вы обещаете?

На Нагеля сыпались вопросы и приветствия. Он, смеясь, отвечал на пяти языках. Американка не выпускала его.

— Где вы будете позировать? Когда я могу начать?

— Через два часа, пожалуйста, если я еще буду здесь.

— Как же вас не будет? Мы приезжаем в Гаваи только через четыре часа.

— Где мистер Верндт, сэр? В своей каюте?

— Он не на пароходе. Я здесь совсем один.

— Оа, я увижу. Через два часа… непременно.

Джон Сенбим снова выполз из толпы. Маленький человек вертелся вокруг Нагеля.

— Вы едете в Сидней?

Тот засмеялся.

— Меня везут, господин Сенбим. Пароход, ведь, идет в Сидней.

— Ну да, Сидней, — усердно занес в свою записную книжку репортер, сочувственно улыбаясь. — Вы избрали пароход по серьезным причинам?

— Да, сэр. Чтобы не потонуть. Иначе мне пришлось бы отправиться на Гаваи пешком.

Нагель отвечал спокойно, с самым серьезным лицом. Он знал, что это было единственное спасение в борьбе с репортерами. Пассажиры не отставали от него ни на шаг, и американцы приходили в восторг от его ответов. Не выдать себя интервьюерам считалось в этой стране любопытства особым спортом. Но Сенбим не терял мужества.

— У вас там серьезное дело?

— Конечно, сэр.

— Оа! Могу я узнать, какое это дело?

— Умеете вы молчать? Это тайна.

Репортер навострил уши.

— Оа, сэр, я могу молчать.

— Я тоже, уважаемый.

Тот по смеху пассажиров понял свой промах. Но это не смутило его.

— Вы едете один, сэр?

— Нет, в вашем обществе.

— Где теперь мистер Верндт?

— С мистрис Нагель.

— А где мистрис Нагель?

— С доктором Верндтом.

— Где можно найти мистера Верндта и мистрис Нагель?

Нагель взглянул на часы.

— По всему вероятию, на расстоянии 1.500 метров под знаком Рака.

Сенбим лукаво улыбнулся и торопливо набросал несколько строк.

— Вы были тогда в Индии в большой опасности, сэр. Вы благополучно пережили это? Как ваше здоровье?

— Великолепно. Только продолжительные вопросы меня иногда утомляют.

— А что случилось с этими преступниками?

— Профессор Кахин сидит, итальянец лежит, 178 соучастников стоят.

— Благодарю вас! — кивнул головой маленький репортер. — Конечно, я понимаю, профессор Кахин сидит в тюрьме, итальянец лежит в могиле, а 178 соучастников состоят под судом.

Сочувствующий смех окружающих ободрил репортера. Он довольно улыбнулся.

— А Повелительницу индусов притянули?

— Конечно!

— Ах! — удивленно воскликнул репортер и облизнул карандаш.

— Кто же?

— Притягательная сила. Она осталась на земле.

Он понял ловушку.

— Так она бежала? Ее преследуют?

— Да.

— Кто?

— Мистер Сенбим своим любопытством…

Толпа пассажиров отхлынула назад. Подали чай. Доктор Нагель встретил знакомых и, облокотившись о перила, вел оживленную беседу. Среди канатов возле него вынырнула голова репортера. Глазки Сенбима весело поблескивали.

— Какого вы мнения о странной подводной лодке, которую заметили на прошлой неделе на мысе Горн?

Нагель громко рассмеялся. Выражение лукавых глаз было так забавно. — Вы смеетесь? Вы не верите? Ну? Газеты, ведь, постоянно пишут об этом. Стройная, гигантская лодка золотого цвета. Совершенно не похожая на другие лодки. В первый раз увидал ее рыбак. Лодка плыла на воде. Но когда он подъехал к ней, она исчезла со скоростью 50 морских миль. Он клянется, что это правда. Потом ее видели возле Оклэнда. Она вынырнула из воды недалеко от транспорта и, несколько секунд спустя, снова исчезла. К северозападу от Токио ее совершенно ясно видел летчик. Она шла глубоко под водой и была ярко освещена.

Нагель кивнул головой.

— Я вижу, что вы осведомлены, мой дорогой. Я тоже читал все это в газете.

Он взглянул на часы.

— Господин Сенбим, так вы жили в Вальпарайзо?

— Ну, да, сэр. Еще год тому назад.

— Вы были там репортером «Аутлук?»[4].

— Вы знаете, господин Нагель? Я очень польщен.

— Я сам прожил там несколько месяцев. Тогда говорили о каком-то Джоне Генри Сенбиме. Он спас из огня ребенка. На двадцатом этаже. Безумно-смелый поступок! Я знал родителей ребенка…

Репортер кивнул головой и вылез из канатов.

— О, да, сэр. Было довольно жарко. Я помешан на детях. Это был такой блондинчик…

— У вас у самого есть дети?

— Двенадцать! — просиял Сенбим.

^{Репортер Сенбим.}

— Что вы получите от вашей газеты, если дадите известие об этой подводной лодке?

Он взволнованно ухватился за дорожную куртку Нагеля.

— Вы знаете что-нибудь о золотой подводной лодке?

— Сначала отвечайте мне. Что вы заработаете за известие, которое будет истинной правдой?

— Целое состояние. Один, два, три миллиона!..

— Вы получите от меня это известие через 15 минут.

— Через 15 минут? Вы не шутите опять? Сэр, я не Крез… Это было бы счастьем. Только не шутите надо мной! Накормить двенадцать детей… моей работой… что с подводной лодкой?

— Через 15 минут! — успокаивал Нагель пляшущего на месте человека. — Вы будете довольны моим известием. Терпение! Оставайтесь возле меня.

Пассажиры снова собрались и стояли группами. Взгляды все время обращались на Нагеля, бывшего темой всех разговоров. Молодой друг Вальтера Верндта тоже стал знаменитостью, которой все увлекались. Рассказывали тысячи анекдотов о его поступках, поговорках и шутках. Последние события окружали его дымкой таинственности. На этом пароходе не было человека, который не гордился бы личным знакомством с Нагелем. Нагель добродушно относился к этому благоговению перед его особой. Он чувствовал себя представителем учителя и на каждый вопрос находил любезный ответ. Он не уставал подписывать свое имя на бесчисленных карточках и очаровывал всех своей жизнерадостной молодостью.

Понемногу толпа стала редеть. Пассажиры стояли, прислонившись к перилам. Говорили о городе Верндта. Океан точно заснул. Южный ветерок едва рябил синезеленую пучину. Вода была прозрачна как зеркало на глубине нескольких метров.

Наверху, на капитанском мостике, вдруг началось движение. Рядом с капитаном стоял второй офицер и указывал рукой на сверкающие волны. С вахты подали короткие сигналы. Молодой помощник капитана торопливо бросился вперед. Пассажиры стали тесниться у перил. Бинокли были направлены к северу и некоторые уверяли, что видят то, что вызвало это волнение.

— Акулы! — сказал американец.

— Дельфины!

— Обломки корабля! Ясно видны мачты!

Восклицания чередовались, взволнованные и торопливые.

Вдруг, совсем близко в море, блеснула золотая полоса и стала быстро приближаться.

— Перископ! — крикнул Сенбим, стоявший с биноклем.

— Подводная лодка… подводная лодка — узнали теперь многие. Все бросились вперед, чтобы лучше видеть.

Только Нагель спокойно остался на своем месте. Он смотрел блестящими глазами на золотую полосу, стремительно приближавшуюся к кораблю. Она поднялась над водой. Теперь ясно были видны ее очертания. Башня открылась. Наверх поднялся человек. Он наклонился и ловко помог выйти даме.

— Золотая подводная лодка! — вдруг закричал Сенбим. Эта весть разнеслась, точно пожирающий огонь. Все головы были заняты золотой подводной лодкой. Снова ожили газетные известия и сказочные росказни прошедших недель. Золотая подводная лодка! Все точно съума сошли. Точно удар сотряс весь пароход. Большая сирена резко свистела. Машины дали задний ход. Едва ли два километра разделяли лодку и пароход. Она летела стрелой, точно подводная мина. Стройная, сверкающая, точно в золотом панцыре. Быстрота ее движения поражала. Пассажиры обменивались удивленными вопросами. Никто не находил объяснения. Смотрели вниз, открыв рот.

Дама на подводной лодке подняла кверху руку.

— Она делает знак… — закричали со всех сторон.

Затрепетали флажки, давая сигнал. Доктор Нагель заволновался в первый раз. Он понял сигналы: Стоп! опасность кораблекрушения.

Капитан оперся на перила и дал вниз команду. «Линкольн» почти неподвижно стоял на волнах. Теперь он медленно повернулся, в воду шлепнулся канат. Золотая лодка подплыла к самому борту. Пассажиры шумно и торопливо бросились на другую сторону парохода.

Нагель тоже поспешно пробрался вперед.

— Идемте, Сенбим — крикнул он. Но он напрасно искал репортера. Тот исчез в толпе.

Необыкновенная подводная лодка была теперь на виду у всех. Она была похожа на гигантскую рыбу. На переднем конце ее сверкал глаз, — зеркальное стекло. А вокруг этого глаза группировались фантастические и угрожающие щупальцы, и когти, и насосы с колоколами. По обе стороны лодки можно было видеть рули, похожие на плавники. Посредине лодки возвышалась изящная башня высотою в два метра. На хвосте был также сверкающий глаз и под ним кружилось несколько винтов.

По нижней лестнице «Линкольна» поднимался человек. Офицеры с поклонами провели его наверх. Это очевидно, был хозяин подводной лодки. Капитан бросился по лестнице. Пассажиры теснились вслед за ним.

Человек с подводной лодки уже ждал перед курительной комнатой. Офицер поднес руку к фуражке, все стояли в почтительных позах.

Сверху прибежал Нагель. Незнакомый гость сердечно пожал ему руку, и они вместе подошли к капитану. Теперь всем было видно загорелое, энергичное лицо незнакомца. Белоснежные волосы спускались на его лоб.

— Верндт! — послышались громкие восклицания.

— Верндт! Верндт! Верндт! — раздалось со всех сторон. Все теснились вперед, на лестницах и в корридорах была давка.

— Оа! Мистер Верндт! — это был отчаянный крик. Мисс Систертаун свесилась над перилами, беспомощно болтая ногами и руками. Но никто не изъявлял желания пропустить ее вперед.

Капитан стоял перед гостем, точно медведь, и крепко жал ему руки.

— Привет, сэр! — Это праздник для моего «Линкольна».

Он онемел от радости. Верндт крепко пожал руку суровому моряку.

— Я к вам всего на несколько секунд, чтобы забрать моего молодого друга. И, кроме того, чтобы сделать вам сообщение. Мы повстречались в море с кораблем, потерпевшим крушение. В восьми милях к северо-западу. Пришлите, пожалуйста, с Гаваи помощь. Он плывет по волнам… вот тут, не хотите ли взглянуть? — Он указал точку на своей цветной карте. 200 здоровых и 14 раненых людей. Опасность незначительная, провианту достаточно.

Капитан поблагодарил и сейчас же отдал приказание.

— Если бы там только не поднялся такой чертовский циклон, как позавчера днем. Этот чертов метеор плюется теперь по всему морю.

Верндт добродушно засмеялся.

— Нет, циклона, наверно, не будет. На этот раз метеор совершенно неповинен.

Он знал людское суеверие. Метеор давно стал объяснением всякого происшествия, которое казалось загадочным. Он был виною дождя, бури, неурожая, холода и жары, пожаров и землетрясений. Метеор казался всем злым духом, существующим для того, чтобы мучить весь мир.

— Ну! ну! — произнес ворчливо и не совсем доверчиво капитан. Уважение перед Верндтом не позволяло ему спорить. Верндт должен был все знать. Только он и никто больше.

— Трижды ура — мистеру Верндту! — раздалось вдруг сверху. Напряжение толпы разразилось криком. Три бурных «ура!» нарушили тишину.

Верндт благодарил поднятием правой руки. Пассажиров едва сдерживали, хотя матросы и протянули две цепи.

— Все теперь ясно?

Капитан кивнул головой.

— Отлично! Благодарю вас!

Верндт спокойно обернулся к Нагелю. Потом эластичными шагами спустился по лестнице.

— Трижды ура — доктору Верндту! — снова раздалось сверху. Но он уже исчез в нижнем помещении парохода. Как раз во-время. Цепи не выдержали под напором толпы. Человеческий поток помчался по лестнице. Но они опоздали. Золотая подводная лодка уже отчаливала от парохода.

С тысячи уст сорвался крик удивления… Море заколыхалось, образовался водоворот… Золото блеснуло, лодка исчезла…

_____XVIII.

Нагель облегченно вздохнул, когда лодка опустилась, как камень, в пучину. Он любовно привлек к себе молодую жену.

— Вот я и опять с вами. Эти люди там, наверху, в конец замучили бы меня своим любопытством. Еще час и Мод Систертаун писала бы с меня, безоружного, портрет. Это при жизни-то! Внуки видели бы меня во сне по этому портрету.

— Господи! — рассмеялась Мабель. Она знала картины этой художницы. Нагель нахмурился.

— Мне только жаль Сенбима… Смелый парень! С удовольствием дал бы ему материал о нашей лодке. Но его нигде не было видно.

— Сенбим? Кто это?

Из соседнего помещения послышалась громкая брань.

— Карамбо!.. brigante[5], голубчик, я сделаю из тебя фрикассе…!

Стальная дверь распахнулась. В ней показалось красное от злости лицо Эбро. Он держал за ворот барахтающегося, громко кричащего человека.

— Входи, входи, бездельник! Я научу тебя шпионить…

Нагель удивленно взглянул на Эбро.

— Кто это? — спросил Верндт, входивший в эту минуту из переднего помещения лодки.

В вопросе его было недовольство и угроза.

Нагель удивленно покачал головой.

— Господин Сенбим? Тут? Как же вы, несчастный, попали в лодку?

Маленький человек барахтался в цепких руках Эбро.

— Через дверь башни. Я уже давно искал золотую лодку… и вот она появилась… я поскорей и залез…

— Стойте! Мабель, что же это такое? Ты же была наверху, на башне. Как мог этот человек незаметно пробраться вниз?

— Мне неприятно было любопытство людей. Я спустилась в лодку и ждала вас там.

— Совершенно верно, — весело подтвердил Сенбим. — Я это увидел и сейчас же спустился вслед, сэр. Потом я спрятался за кресло.

— Что вам тут нужно? — резко и мрачно спросил Верндт. — Отпустите его, Эбро. Этому молодцу некуда убежать под водой.

Репортер потер свою покрасневшую шею.

— Ну, и рука у этого человека! Одни кости!

— Отвечайте же!

— Скелет! — еще раз выругался Сенбим в сторону Эбро. — Я только хотел осмотреть лодку. Это мое призвание. Мистер Нагель обещал мне…

— Одну минутку! — пришел ему на помощь Нагель. Он рассказал все в коротких словах, и лицо Верндта посветлело. При рассказе о геройском поступке Сенбима Верндт посмотрел на репортера своим острым, проницательным взглядом. Он улыбнулся доброй улыбкой.

— Гм, — произнес он, наконец. — Так вы такой храбрый человек? Знаете ли вы, что мы сейчас находимся на глубине 3000 метров? На такую глубину не спускалась еще ни одна подводная лодка.

— Благодарю вас, — Сенбим быстро вытащил карандаш. — 3000… это интересно.

Верндт лукаво улыбнулся.

— Но может случиться, что наша лодка погибнет на такой глубине. Тут не разгуливают без риска…

Маленький человек облизнул карандаш и ухмыльнулся.

— Опасность? Да? Вы сами построили эту лодку, правда?

— Да.

— Этого с меня довольно. — Он усердно писал. — За Вальтера Верндта я всегда спокоен.

Верндт принудил себя нахмурить брови.

— Моя лодка не игрушка, уважаемый. До сих пор она была тайной для всех людей. Я могу пожелать сделать на веки немыми людей, вторгшихся ко мне, и не выпустить их на свет живыми.

Репортер все еще потирал себе шею. Он весело ухмылялся.

— Так, две недели спустя, я стал бы сенсацией. Моим двенадцати деточкам не было бы больше никаких забот! Их отец убит самим Вальтером Верндтом! Аттракцион! Нет, сэр, Сенбим не так глуп. Опасности тут нет никакой. Если вы… вынырнете и высадите меня… ну, тогда я расскажу все свое приключение и сделаюсь миллионером. Если же вы меня убьете, я стану сенсацией и жертвой печати.

— А если я оставлю вас у себя в плену и потащу с собой во все свои путешествия? И в водоворот метеора?

— Тогда исполнится мое страстное желание!..

— Господин Сенбим, я должен был бы сердиться…

— Не надо! — взмолился человек, забавно мигая глазами. — Ведь, вы тоже — не просили у нигилия позволения преследовать его по пятам, господин Верндт. Вы только делаете это химическим способом, а я — карандашом. Это наше призвание, сэр!

Верндт подал ему руку, смеясь от души.

— Так постараемся же оба возможно лучше работать. Доктор Нагель рассказал мне про Вальпарайсо. Он обещал дать вам сведения. Через несколько часов мы поднимемся наверх и высадим вас на сушу. Я вам дам тогда поручение…

Тот услужливо и благодарно кивнул головой.

— Я кончил свои пробные поездки и хотел бы познакомить теперь человечество с моим изобретением. Исполните ли вы за меня эту работу, г-н Сенбим? Надо приблизительно описать новую систему лодки, решение некоторых технических вопросов. Я бы вам сам все объяснил, если нужно продиктовал бы…

Сенбим стоял, широко открыв рот, глазки его блестели от волнения. Потом две слезинки скатились по его щекам.

— Отрубите мне, пожалуйста, руку, уважаемый учитель… иначе сон будет продолжаться, — попросил он почти грустным голосом. — Это же не может быть правдой!..

Верндт ласково кивнул ему.

— Но это правда. Идемте, голубчик, мне нужно вам многое показать

— Не сердитесь на меня, уважаемый учитель, — просил Сенбим, сходя с Верндтом в общую каюту лодки. — Я так одурел от этого осмотра, что у меня в голове точно мельница вертится. За один этот час я увидел столько великого, поразительного, нового… я боюсь, что случится несчастье, если я теперь же стану все описывать. Разрешите мне еще порасспросить вас?

Верндт сел в кресло.

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Как вы сделали, чтобы вашу лодку, не раздавило? Все клялись, что давление слишком сильно на такой глубине.

— Это ошибка, как и другие. Ошибки часто задерживают развитие мысли. Полое тело только тогда может быть раздавлено внешним давлением, если это давление больше, чем сила сопротивляемости тела плюс внутреннее давление. Если внешнему давлению противопоставить каким-нибудь образом соответствующее внутреннее давление, то и при совершенно слабых стенках это полое тело не будет раздавлено. Если я, например, опущу в воду стальную бутылку, в которой сконцентрировал 100 атмосфер воздуха, и если я ее опущу на 1.000 метров глубины, то снаружи и извне на бутылку будут давить 100 атмосфер. И давление на стенку бутылки равнялось бы нулю.

Сенбим внимательно записывал.

— Позвольте, — сказал он, — это звучит очень просто и в этом нет ничего нового. Но, ведь, старый принцип еще не может создать такой лодки. Если я наполню какое-нибудь полое тело сжатым газом высокого давления, то куда же денутся люди? Они же не смогут жить в таком помещении.

— Правильный вопрос, — кивнул Верндт. — Вот в том-то и было дело. Надо было устроить остов лодки, в котором внутреннее давление было бы нормальным, но стены построить по принципу полого тела, наполненного газом так, чтобы выдержать 1.000 атмосфер.

— И это было разрешимо?

— Вы сами видите решение. Мои вычисления открыли мне, что полые круглые трубы совершенно особенно противодействуют внешнему давлению. Давление действует только на их окружность, но не на центр, как вода давила бы на круглую трубу, если бы ее бросить в воду. Остов моего «Кракона» сделан из одних рядом лежащих круглых труб, плотно прилегающих одна к другой, при 24 сантиметрах внутреннего пространства пустоты и 3 сантиметрах толщины стенок.

— Минутку, пожалуйста, — попросил Сенбим, — вы избрали в качестве материала еще неизвестную до сих пор массу?

— Совершенно верно, аргаурон.

— Этот новый металл и способствовал разрешению вашей задачи?

— Нисколько. Моя первая модель была из обыкновенной стали. Весь проект был основан на давно известных материалах. Мою лодку можно было с таким же успехом выстроить и в 1900 году. Она бы и тогда выдержала давление воды.

— А зачем же вам был аргаурон?

— Ради метеора. «Кракону» предстоит не только опуститься на 10.000 метров. Он еще должен бороться со всасывающим действием вампиров-корпускул нигилия II. Аргаурон и даст эту возможность борьбы. Это — новое соединение золота, аргона и геокорония[6].

— Это просто сказочно, учитель! Отсюда этот золотой цвет?

— Этим металлом были позолочены все части, приходившие в какое-нибудь соприкосновение с водой. Кроме того, я отполировал всю внешнюю поверхность лодки, чтобы она лучше переносила всякое химическое воздействие.

— Круглые трубы тоже из аргаурона?

— Нет, из альминаля. Из закаленного аллюминия мировой фирмы Стивсена.

— Сколько вы поставили труб?

— Всего 200. В средней части больших труб двенадцать. К ним примыкают остальные трубы, становясь все меньше и меньше, давая таким образом лодке силуэт рыбы. Длина лодки снаружи 67,5 метра, наибольший диаметр 12 метров, объем 37,5 метра.

— Внешняя оболочка плотно прилегает к трубам?

— Нет, она охватывает пластичными изгибами и киль, и башню, и руль. Кроме того, она скрывает между собой и мускулами — трубами «Кракона» — щупальцы и клешни, краны и насосы. Обе последние трубы у головы и хвоста образуют отверстие на метр вглубь.

— Эти отверстия, наверно, закрыты стальной полосой или полым стальным шаром?

— Нет, там мои стекляные окна.

Сенбим насторожился.

— Вы уже говорили мне раз об этом. Но я думал, что ослышался. Стекляные окна? Невероятно! Но, ведь, стекло не может вынести давления больше 200 атмосфер.

— Этого и достаточно.

— Это для меня загадка. Мы, ведь, уже сейчас на глубине 3000 метров. Стекляные окна уже выдерживают давление 300 атмосфер.

— Все это совершенно верно. Но вспомните мой принцип о давлении и противодействии. Тут вы видите его на практике. На обоих концах моей лодки по круглому окну. Кроме того, есть еще четыре окошечка для прожекторов. Они так устроены перископически, что освещают пространство вокруг лодки. Я всегда знаю, таким образом, что вокруг меня происходит. Всего еще 16 форточек, 8 для кают, 8 для кают-салона.

— Почему не иллюминаторы?

— Только форточки можно было безопасно проделать между трубами. Они 12 сантиметров шириною и 80 высотою.

— Это мне понятно. Не понимаю только, как это происходит с давлением. Вы изобрели новое стекло?

— Я и не думал об этом. Это обыкновенное стекло.

— Но как же это возможно?

— Это заключительная точка моей идеи о подводной лодке. Мои окна состоят из нескольких стекол, с пространствами между ними для давления газа.

Маленький человек растерянно смотрел на него. Верндт спокойно продолжал.

— Каждое окно состоит из 8 толстых стекол, выгнутых в сторону давления. Чтобы они не действовали, как чечевицы, радиус их выгиба равный с обеих сторон. Каждое стекло достаточно крепко, чтобы выдержать 200 атмосфер.

— Так при 300 они лопаются?

— И не думают! Между этими стеклами есть, ведь, пустые пространства. И между каждой парой этих изогнутых стекол я накачиваю воздух или газ.

Сенбим в отчаянии закусил карандаш.

— Не понимаю! Это слишком ученые вещи, сэр.

Верндт терпеливо улыбнулся.

— Спокойствие, тогда все пойдет хорошо. Когда я теперь опускаюсь в глубину, мне только нужно все давление воды распределить на семь пространств между стеклами, увеличивая каждый раз это давление.

Семь раз 200 равняется 1400 атмосферам, что позволяет глубину в 14.000 метров… Таким образом, мне нужно накачать между первым и вторым стеклом 200 атмосфер, между вторым и третьим — 400…

— Но тогда стекла лопнут…

— Это ошибочное представление, мой милый! Второе стекло будет испытывать только давление 200 атмосфер. 200 атмосфер между первым и вторым стеклом уравновешиваются 200 атмосферами из 400 атмосфер между вторым и третьим стеклом.

Сенбим взмахнул карандашом.

— Этакий я осел! Школьник поймет это! Значит, вы накачаете между третьим и четвертым стеклом 600 атмосфер и так далее, все увеличивая на 200, пока в последнем помещении давление воздуха не дойдет до 1400, что достаточно, чтобы выдержать внешнее давление воды.

— Совершенно правильно. Таким образом на каждое окно давит не больше 200 атмосфер. Но последнего положения никогда не может быть, потому что глубины больше 10.000 вообще нет.

Репортер смотрел на Верндта сияющими глазами.

— Все это так просто, так понятно даже для детей. Поразительно, как это не изобрели все другие!

— Яйцо Колумба. Сам мистер Сенбим и тот находил, над чем задуматься.

Репортер медленно потер себе лоб.

— Как мог дойти до этого человеческий мозг? Эта лодка кажется мне живой рыбой с бьющимся сердцем и с дыханием.

— У нее, действительно, есть сердце и сердцебиение. В то мгновение, когда манометр, находящийся снаружи лодки, покажет давление в 5 атмосфер, то есть на глубине 50 метров, в машинном помещении автоматически опускается рычаг. Освобожденная им масса взрывчатого вещества переходит в помещение для взрывчатых веществ. Туда попадает искра и происходит взрыв заранее определенной силы. Силой этого взрыва открывается вентилятор в котле и поршень, служащий для урегулирования движения, отталкивается до крайней точки. В то время, как он возвращается, газ вытекает в большой котел. Все это происходит почти мгновенно. Из главного котла газ сейчас же проникает через два вентилятора в 20 котлов и очень быстро, но уже равномерно, идет через трубки в круглые трубы. Если лодка опускается на большую глубину, то при каждых 50 метрах повторяется то же самое. Я опускаюсь глубже, а сердце моего «Кракона» пульсирует ровно и безостановочно, равномерными взрывами, без всякого участия с моей стороны. Если же я стану подниматься кверху, то вентиляторы позаботятся об уменьшении внутреннего давления. Теперь, милый господин Сенбим, картина вам ясна. Вы уже видели устройство всех помещений. Я напоминаю вам в коротких словах: спереди — помещение для штурмана, длиною в 9 метров, с медной дверью, закрывающейся герметически. За ним — корридор. Когда все двери лодки открыты, то можно видеть ее от головы до хвоста. Но штурман видит все через систему труб с призмами, и башенные перископы. То, что он не видит таким способом, появляется на матовом стекле перед его сиденьем. В штурманском помещении находятся все главнейшие аппараты и рычаги для управления лодкой, регуляторы биения сердца «Кракона», рефлекторы с обыкновенным и ультрафиолетовым светом, все регистрационные аппараты, как счетчик, манометр, целая система указателей давления в помещении для взрывчатых веществ, в котлах и в трубах, и давления, производимого на вентиляторы, рычаги для щупальц и клещей, киноаппараты и таблицы для вычислений. И все так устроено, что один человек может всем управлять. При очень быстром движении я могу переносить в башню центр управления лодкой. При малом движении я сажусь в салон. Указатели там наверху дают мне все сведения. А тут у стола имеется еще рычаг, чтобы в случае опасности остановить все машины разом.

Сенбим так и привскочил.

— Машины! Мы два часа говорим про лодку, и я еще ничего не знаю про машины!

Верндт улыбнулся.

— Я выбрал четыре электрические машины, но они могут развивать свою мощность в 80.000 лошадиных сил и при анитрине. Обыкновенно эти машины снабжаются беспроволочным способом электрической энергией, получаемой с мощной станции в Нагасаки. На случай перерыва радиодинамической связи с внешним миром запасены моторы для анитрина. Я запасся им на шесть месяцев.

— А где помещаются машины?

— Под жилыми помещениями, за салоном и под кухней. Помещение для взрывчатых веществ находится под полом крайней каюты, позади. Теперь вы знаете все. Больше технических подробностей вам нечего сообщать, не то читатели начнут зевать.

— А если дать очень мало, то критика сейчас же начнет браниться, что техническую часть сокращают, что пишущему не хватает знаний. Ведь это же коллеги нас критикуют! Так лучше уж напишу больше, чем меньше. Кому скучно, тот может не читать.

Верндт рассмеялся.

— У вас голова на настоящем месте, уважаемый господин Сенбим. Но пока мы говорили, мы уже успели подняться на поверхность. Башня открыта. Там снова сияет солнце. Мир ждет вас и ваших сообщений.

_____XIX.

Мадам Барбух взволнованно ходила по комнате. Ее большие глаза сверкали от злобы и ненависти. Лебрен был поражен. Лицо мадам Барбух было искажено до неузнаваемости.

— Верндт! Верндт! Вечно этот Верндт! — шептала она, задыхаясь. — Я уже чувствовала, что этот человек не дремлет. Он в связи с самим чортом! Вы читали сообщение «Нью-Иорк Экспресс», мосье, научные объяснения проекта? Конструкция гениальна, это откровение. Что значим мы с вашим проектом в сравнении с ней!

— Мадам! — возмутился он. Она и не слушала его.

— Его лодка в форме рыбы, она не опускается на цепи, у нее много окон, собственная двигательная сила, у нее… чорт возьми! Что мы станем теперь делать с этим несчастным шаром?

Лебрен весь вспыхнул.

— Мадам, не я вам предлагал свой проект. Вы сами пожелали приобрести его.

— Потому что это был единственный, к которому можно было серьезно отнестись.

Она преодолела злобу и посмотрела планы.

— Сколько вам еще нужно времени, чтобы закончить постройку лодки?

— Две недели.

— Через две недели этот дьявол тоже опустится к метеору. Эта лодка… это изобретение… почему оно не принадлежит нам!

Лебрен соображал.

— Теперь, когда известна идея его изобретения, мы могли бы выстроить такую лодку. Я взял бы его систему, и мы боролась бы с ним его же оружием.

Она окинула его сверкающим взглядом.

— А время постройки? А наш выигрыш?

— Четыре недели придется работать и днем, и ночью.

— Четыре недели, четыре недели! А он отправится за добычей через две недели! На что нам его подводная лодка, когда все опустеет!

Инженер склонился над чертежами. Потом он поднял голову.

— Еще одно было бы возможно. Мы можем взять остов моей шарообразной лодки, вставить в него мои машины для подводных лодок и взять окна Верндта. Тогда соединились бы в одно оба изобретения.

— Время постройки? — снова спросила она.

— Я удвоил бы число рабочих, я заставил бы каждую смену работать по три часа. Можно было бы премиями подгонять людей, выкачивать их силы. Мы могли бы справиться тогда через две недели.

— Две недели? Что это значит? Он выезжает из Токио. Мы строим в Сиднее. Мы должны выиграть еще три дня, чтобы спуститься на дно одновременно с этим дьяволом.

— Не знаю, мадам… но я попробую. Мне это кажется почти невозможным.

Она топнула ногой.

— Это должно стать возможным! Я заплачу вам еще 100 миллионов, если вы добьетесь. 15 февраля мы должны спуститься в море.

Она отчеканила:

— Тридцатого в полночь отправка из Сиднея. 15 февраля путешествие на дно!

_____XX.

Гавань Иокогамы превратилась в какой-то праздничный стан. Колоссальные трибуны тянулись по берегу на целые километры. Сам город утопал во флагах. Со всех домов, пароходов, башен, столбов и мачт развевались эти флаги. Скорые поезда привозили каждую минуту гостей из Токио. Бесчисленные автомобили мчались по всем направлениям. Воздух до жути был полон аэропланами. Быстрые, как молния, ласточки воздушной полиции разрезали темные тучи аэропланов. Площадки становились тесны для этого нашествия летательных аппаратов.

На всех устах был Верндт и его «Кракон». Болтали, спрашивали и давали радостные ответы. На бесчисленных языках, на немецком и японском, на английском и русском. Людской муравейник был необозрим. Уже в самом начале этого солнечного дня пришлось натянуть на трибунах цепи. Ни один человек не мог бы найти больше себе там места. Хоры музыкантов Японии и других стран разбрелись по городам и селам. Вся страна была полна радостных звуков. Отрывки национальных гимнов реяли над толпой.

«Кракон»! Это слово кричало со стен и с гигантских плакатов. Столбы, высотою с дом, указывали на море. Там стояло, охраняемое со всех сторон моторными лодками, — золотое чудо немецкого изобретателя. «Кракон»! Это было настоящее переселение народов. Миллионы и миллионы людей приехали из городов и трущоб.

15 февраля было всемирным праздником. Кто сам не явился паломником на место отправления, тот с трепетом сидел в то утро в кинематографе и видел, как в зеркале, на мерцающем полотне далекие события в Иокогаме. Гигантская фильма вертелась в кинематографах всего мира. Видели, как изобретался «Кракон», видели Верндта в его комнате, как он быстрым карандашом набрасывал на лист интегралы и формулы. Перед глазами перелистывались таблицы с вычислениями, логарифмы, нагромождающиеся и сразу точно ветром развеянные, числа. Видели как вырастал из небытия «Кракон». Остов, трубы, гигантские котлы. Следили за производством измерительных аппаратов, за отливкой стекла, постройкой машин. Из труб постепенно образовался остов, котлы взлетели на высоких, точно башня, кранах и опустились на свои места. Первый газ пробежал через трубы и заиграл вентилятором и поршнем. Пустое пространство внутри лодки превратилось на глазах в жилые помещения. Они, точно по мановению волшебника, наполнились мебелью, морскими картами и измерительными аппаратами. На полотне появился и привел зрителей в восторг целый музей морских инструментов. А потом появилась и сама золотая рыбка, сверкающая своей гладко отполированной золотой поверхностью. Она медленно поворачивалась, показывая винты и снова бока. Остов «Кракона» вырос, стал приближаться, круглое окно уставилось в толпу, окно «Кракона», о котором все говорили, окруженное страшными щупальцами и когтями. Чудище бездны, живой гигантский спрут жадно тянулся щупальцами к толпе. Холодное ощущение неизвестных опасностей закралось в сердца. Волнующееся море точно хотело поглотить это людское чудо. Вот чудовище сверкнуло. Картина стала бледнее, на полотне было яркое световое пятно… играли прожекторы… все закрыли глаза… и снова поражались рождавшимися картинами…

Море было залито лунным светом. Звезды сверкали на ночном небе. А внизу, в глубине мерцающих волн, бежала тень. Но вдруг тень выросла, точно в сказке, золотая оболочка «Кракона» засветилась каким-то внутренним светом, волны и лодка были объяты неземным блистанием…

И вдруг все оборвалось, точно во сне… Яркая звезда завертелась на полотне и рассыпалась бесшумными искрами. В ту же минуту из ликующих грудей вырвался один звук, один крик… В сверкающем круге появилась голова человека: белые, как лунь, кудри над высоким лбом, красивая, изогнутая линия носа, стальные глаза и добрая улыбка, проникавшая во все сердца…

— Верндт!!! — раздался ликующий крик истерического восторга.

— Верндт!!! — пробежало по всей земле, точно дрожь.

И в Иокогаме подхватили этот крик. Сверкающая точка загорелась над головами и превратилась в золотого воздушного гонца. Он круто спустился вниз и, будто играя, встал на берегу моря. Точно волна всколыхнула людские массы. Взгляды всех приковались к величественной кафедре, возвышавшейся надо всем окружавшим, как башня… И на верхней площадке появился человек. В виде приветствия на кораблях раздались выстрелы. Там, наверху, перед взглядами всего мира, стоял учитель, радостно приветствуемый спаситель земли, создатель «Кракона», победитель нигилия, величайший гений всех времен… он обратился с речью к человечеству, молча глядевшему на него, держа возле ушей радиофоны…

И все, здесь в Иокогаме и далеко в Европе узнали: их наставник, их кумир прощается с ними, отважно отправляясь со своим другом, чтобы разрешить последний вопрос. Он снова жертвовал человечеству своей жизнью в борьбе с демоном, перед которым все трепетали. Грустная нотка ворвалась во все это ликование. Была ли земля накануне освобождения? Переживала ли она сегодня день глубочайшего траура? Было ли это прощанием на недолгие часы? Не было ли это прощальным приветом приговоренного к смерти..?

Кафедра была пуста… Толпа стояла молча… Давно уже замолк голос там, наверху… И вдруг на кораблях раздался гром выстрелов, сотрясая землю, пронзительно загудели трубы…

Золотая лодка поднимала бренчащий якорь. Запенили воду винты. «Кракон» исчез в открытом море…

(Окончание в № 9 «Мира Приключений»)._____

-

— Что с вами, господин офицер? — спросил Вайнтрауб… — У вас горе?

— Господин Вайнтрауб, — начал Николай, — вы угадали. Я пришел к вам, как к доброму, хорошему человеку. Я много о вас слышал хорошего. Помогите!

— Всегда рад, господин офицер… Чем могу…

— Мне нужно 4.000 рублей.

— Четыре тысячи!.. О…

— Они мне нужны больше моей жизни…

— Но… четыре тысячи… Если продать меня самого со всеми часами моими… но у меня не наберется такой суммы…

— Ах, господин Вайнтрауб, если бы только вы знали, для чего мне нужны эти деньги… Вы не подумайте, что я их проиграл в карты… Или что…

— Боже мой, господин офицер… Спаси бог так думать. Но четыре тысячи…

— Вот что, господин Вайнтрауб, я знаю, что, когда я вам открою эту тайну, вы мне поможете. Я вам ее открою… Я знаю, что вы добрый и честный человек, но вы должны мне дать клятву, что никому никогда вы не откроете того, что я вам скажу.

— Клянусь всемогущим богом…

— Дело очень большое, уверяю вас. Я вам верю. Но… все-таки я прошу вас… Принесите присягу, дайте торжественно самую большую клятву, как полагается по вашей вере.

Вайнтрауб внимательно посмотрел в лицо Николая, медленно поднялся с места, зажег пятисвечник, надел талес[9] и комната огласилась торжественной клятвой на древне-еврейском языке.

Волнуясь, Николай рассказал Вайнтраубу все, посвятил его во все подробности выработанного им плана спасения брата.

Старик задумался. Дело было нелегкое, рискованное… Смущал не только денежный риск… Само по себе дело было такого характера, что ему, особенно еврею, было небезопасно за него браться. Но, ведь, шло дело о спасении человека, не просто офицера, а человека, который шел против царя… Шел с людьми, которые все же хотели сделать что-то такое, после чего и ему, Вайнтраубу, и всем евреям, так много страдавшим от давивших их властей, стало бы легче… И, кто знает, может быть, если он поможет этому офицеру, этому бунтовщику уйти от виселицы… Может он еще и сделает то, что хотел сделать…

— Хорошо, — сказал он… Видно так богу угодно, если он направил вас, господин офицер, к Вайнтраубу. У меня таких денег нет, но мне верят… К вечеру я их достану…

— Как вас благодарить!..

— Вам не надо меня благодарить… Пусть это будет — моя… моя мицве. Мицве — это доброе дело, которое завещает бог сделать каждому еврею… Будет сделано… Зайдите вечером…

Вайнтрауб сдержал слово. Часы не пробили еще восемь раз, как четыре тысячи ассигнациями были уже в руках офицера. Он написал расписку. Вайнтрауб не то жалобно, не то насмешливо пожал плечами, усмехнулся, посмотрел на офицера и сказал:

— Ну, пусть будет для порядка…

На отдачу этих денег он, повидимому, не рассчитывал. Николай, запрятав их в карманы сюртука, быстро направился в госпиталь…

— Только бы Браун не умер раньше времени, — сидело у него в голове.

В госпитале все шло своим порядком. Фельдшер и служителя, получив в задаток крупную сумму, ждали только минуты, когда можно будет приступить к исполнению плана…

Еще полчаса, умирающего Брауна понесут в ванную… а на его место вернется выздоравливающий Нертовский.

Но тут осторожному фельдшеру бросилась в глаза одна подробность.

— Ваше высокородие, — доложил он доктору, — как быть с серьгой?..

— С какой серьгой?..

— Да в ухе, у Брауна, которая?..

Действительно, о серьге не подумали. Между тем серьгу эту, которую носил всегда Браун, наверно, заметили и комендант, и карауливший арестанта полковник, и многие другие. Припомнилось, что даже разговаривали о ней. Удивительно было, что офицер с серьгой!..

— Да, серьга эта… того, — сказал доктор. — Нужно будет как-нибудь взять ее у одного и прицепить другому.

Попробовал было фельдшер — не может вынуть серьги из уха больного… Вросла, что ли… Попробовал и сам доктор… Ничего не выходило… крепко засела.

А оставить серьгу — погубить и арестанта, и себя… Что делать… Ничего другого не оставалось, как просить все того же Вайнтрауба… Он, только он один и мог помочь. Он — ювелир, он это сделает.

Когда Николай явился к нему с этой новой просьбой, старик, к его удивлению, отнесся к делу совершенно спокойно.

— Что ж, — только сказал он, — пусть исполнится судьба… Идем!..

Надев шубу, он вместе с Николаем пришел в лазарет. Прошли черным ходом. Подождали. Вайнтрауба ввели в ванную.

— Ну, — даже сострил он, — чем-таки я не доктор? И разве из часовщика не может выйти хирурга?

Больному Брауну дали снотворный порошок… Не прошло и пяти минут, как могшая стать роковой серьга оказалась в ухе арестованного, а своеобразный хирург, спокойно закутавшись в шубу, возвращался домой, где не без тревоги ждала его с вечерним чаем красавица Лия, сердцем чуявшая, что в доме творится что-то необычайное, что ее добрый отец делает что-то для нее непонятное, наверно хорошее, но страшное… Иначе, почему бы так часто прибегал к нему этот офицер? И почему у этого офицера такое тревожное лицо, такие глаза?

На другой день утром доктор официально рапортом доложил караульному полковнику, что с арестованным государственным преступником Евгением Нертовским очень плохо…

— …Не чаю, — писал в своем донесении доктор, — чтобы и до вечера дожил…

Встревоженный полковник немедленно, вместе с другими конвоирами, направился к постели умирающего бунтовщика… — хоть бы допрос снять…

Евгений Нертовский, укрывшись одеялом, видел, как мимо его кровати, торопливо звякая шпорами, направлялись к заменившему его Брауну полковник со свитой…

— А, что, — однако шевелилась у вего мысль, — если вдруг Иван Карлович да придет в сознание?..

Эта же мысль не мало волновала и Николая, да и фельдшера, и самого доктора.

В самом деле, ведь, чего не бывало и не бывает!.. Вдруг этакое просветление. Одна минута, а может погубить все и всех. Преступник-то, ведь, государственный!.. Его величество государь император сам ведет следствие по этому делу…

Тревога, однако, оказалась напрасной… Умирающий с трудом открыл глаза, но как его ни спрашивали, как к нему ни приставали, он не произнес ни единого звука.

К вечеру он умер. Дрожащей рукой полковник писал рапорт, в котором докладывал, что государственный преступник Евгений Нертовский, тяжко в пути заболевший, был помещен в Динабургский крепостной лазарет, где, не приходя в сознание, и умер, почему не мог быть и допрошен по делу…

А казавшийся безнадежно больным Иван Карлович Браун начал заметно поправляться…

Прошло не более трех недель, больной выписался из лазарета. Первым делом его было пойти к Вайнтраубу и горячо его поблагодарить.

Возвращаться к месту службы Брауна, в Минск, Евгению было невозможно, и он просил о переводе его на Кавказ. Конечно, просьба была исполнена, так как на Кавказе было «неспокойно» и служба там считалась серьезной.

Тут, как нельзя более, пригодилось ему его удальство…

Не было, кажется, стычки с горцами, в которой он не принимал бы участия. Кавказ давно его манил, как он манил Пушкина, Лермонтова и других, кому тяжело было дышать в затхлой, казенной атмосфере петербургских казарм и гостиных…

Тут вольней дышишь… Горы, точно щитом, закрывали от испарений петербургских болот…

Через год даже родной брат не узнал бы в этом стройном, черном от солнечного загара черкесе прежнего бледного, с розовым румянцем на неясных щеках, Евгения Нертовского.

— Если настоящие мертвецы, — думал Евгений — не раз сам разглядывая себя в зеркало, — выглядят плохо, то живые мертвецы — дай бог всякому.

Действительно, «живой мертвец», как сам себя называл частенько Евгений, привыкший уже откликаться, когда его звали Иваном Карловичем, весь ушел в боевую кавказскую жизнь… Приезжавшие из Петербурга гвардейцы, рядившиеся Печориными или Байронами, вызывали у него только насмешливую улыбку…

— Дуэлянты, — иронизировал он по их адресу…

С ними он не сходился не потому, что хотел подчеркнуть их пустоту, а так просто, ему были не интересны эти говорившие пустые слова люди. Тут, на Кавказе, где кипела первобытная жизнь, на фоне дикой природы, особенно ярко выступала вся пустота этих якобы культурных людей с их цивилизацией…

Однако, как ни далеко отошел от этого круга людей Евгений, а все же судьба столкнула его с ними и заставила даже прибегнуть к дуэли.

Случилось это совершенно для него неожиданно. В один прекрасный день, когда он вернулся из обычной своей прогулки в горы, он застал у себя на столе письмо.

Незнакомый почерк. Подпись — Лия Вайнтрауб… В уме Евгения сразу воскрес образ красавицы еврейки, так поразивший его тогда, когда он пришел благодарить ее отца. Девушка теперь умоляла спасти отца и ее от приставаний служившего там же, в Динабурге, капитана Романова, который каким-то образом проник в тайну спасения Нертовского и сейчас вымогательствами не только раззоряет ее отца, но страшными угрозами добивается, чтобы и она сама отдалась ему…

Ни минуты не колеблясь, Евгений принимает решение.

Не прошло и нескольких недель, как он был уже в Динабурге, в квартире Вайнтрауба, и диктовал Лие письмо капитану Романову с приглашением притти к ней… домой….

Трудно описать то изумление, с которым капитан, явившийся на свидание, вместо Лии увидел молодого, здорового, загорелого кавказского офицера с двумя большими кинжалами и пистолетами у пояса.

— Здравствуйте, господин капитан, — встретил его Евгений… — Позвольте представиться: Иван Карлович Браун… Вернее — живой мертвец Евгений Нертовский…

— Однако, — попробовал что-то говорить Романов…

— Разговаривать нам с вами не о чем. Вы знаете мою тайну. Жизнь вместе нам неудобна. Кто-нибудь из нас должен уйти туда… Понимаете? Я вам предлагаю на узелки. Кому узелок — тот должен пустить себе пулю в лоб…

^{— Жизнь вместе нам неудобна… Я вам предлагаю на узелки: кому узелок — тот себе пулю в лоб.}

— Позвольте, сударь… По какому праву…

— По такому-с… Предупреждаю, что иначе вы не уйдете отсюда живым. Мне терять нечего… Выбирайте…

— Хорошо-с… Я согласен…

— Заготовим только, на всякий случай, записочки, что «в смерти моей, дескать, прошу никого не винить». Садитесь… Вот перо…

Дрожащей рукой написал капитан Романов записку.

— Покажите, — потребовал Евгений, прочел ее и вернул Романову. — В порядке. Вот моя записка. Идемте.

С тревогой смотрела Лия, как оба офицера отправились за город.

Вечером, когда усталый с дороги и на этот раз оставшийся в живых «живой покойник» Евгений Нертовский расположился отдохнуть перед дорогой, так как на другой день утром из своего краткосрочного отпуска он уже собирался отбыть к себе на Кавказ, в комнату постучались.

— Кто там? — спросил он не без досады. — Войдите.

Перед ним стояла Лия… Мужской костюм еще больше подчеркивал ее блистательную красоту.

^{Перед ним стояла Лия…}

— Лия! — только мог воскликнуть Евгений.

— Да… Я пришла… вас благодарить…

— Меня? Это я вам, вашему отцу обязан жизнью.

— Не знаю… но… я люблю вас…

_____

Иван Карлович Браун вернулся на Кавказ с красавицей женой… Душа в душу прожили супруги Браун больше пятидесяти лет… И лишь после их смерти, только сейчас, родные рассказали подлинную историю, в которой мы привели все настоящие имена, кроме одного — капитана Романова.

Миколке не спалось. Хотя щекот самолюбия на сердце унялся, но насчет вождей дело обстояло очень неважно.

— Ишь ты, — высокий — мысленно с горечью повторял Миколка, лежа на спине и вглядываясь в звезды, казавшиеся ему маленькими мохнатыми паучками, прилипшими к синему стеклу неба.

Ему вспомнилось, что в исполкоме он видел изображения вождей, и все они показались гигантами. Особенно его прельстил Буденый, о котором красноармеец Апанас, когда приезжал на побывку, песню пел. Нечего греха таить, после того Миколка из отцовской смушковой шапки папаху делал, а из елового мху усы приставлял, но мальчишки засмеяли, потому что ростом Миколка не вышел.

Постепенно глаза Миколки, отравленного честолюбивыми мыслями, стали смыкаться, звездные пауки начали все более и более мохнатиться. — Соловьи запрятались в какую-то глухую мякину.

Вдруг злобный собачий лай заставил его очнуться. Миколка приподнялся. У ног его сидела Скабка и, вглядываясь в сторону дороги, щетинилась и лаяла хриплым, отрывистым басом.

— Цыц ты, Скабка! — окликнул ее Миколка. Но Скабка не унималась. И когда Миколка сделал попытку притянуть ее к себе, она вскочила, с упреком взглянула на него и с еще более свирепым лаем понеслась по лугу.

Первое мгновение Миколка думал растолкать Юрку, но, усмотрев в этом опасность для своего авторитета, а также действие, несовместимое с личностью вождя, он вскочил, схватил оброть[10] и побежал за Скабкой. Слышно было, что она вертелась на одном месте, на кого-то бросалась. Луна уже зашла за лес. Ночь насупилась и притаилась. По мере того, как Миколка бежал, ледяшки страха сыпались ему За ворот рубахи и облепляли ему спину. Когда же он увидел на дороге силует человека, сидящего верхом, вокруг которого, пластаясь от злости, кружилась Скабка, Миколке неистово захотелось обратиться вспять и поднять всех ночлежников. Но опять по его сердцу, как по кремню огнивом, ударил Юркин крепкий камень — слово — «вождь», и в груди Миколки рассыпались искры силы и смелости. Он понесся прямо на верхового.

— Чего ты по ночам тут шляешься! — срывающимся от страха голосом звонко закричал Миколка.

— Ишь какой строгий паренек, — послышался насмешливый, глухой голос. — Так тебе сейчас и доложи, чего шляешься, а ты мне вот што лучше скажи, как на Трилесино проехать.

— На Трилесино-то? — переспросил Миколка и, мгновение помолчав, добавил деловито: — мудреное дело рассказать, больно дорога плутается.

— Плутается, говоришь? А ты-то сам, паренек, дорогу знаешь?

— Не ведась бы, так и не говорил, — огрызнулся Миколка и, чувствуя в себе прилив храбрости, он даже размахнулся обротью на Скабку, все еще прыгавшую с лаем перед мордой лошади.

— Так, — задумчиво проговорил незнакомец.

Миколка стал всматриваться в него. Это был высокий, слегка сутуловатый человек, с крупным, серым, как из жернова высеченным лицом, обрамленным черной бородой. Глаз его не было видно, вместо них — темные, глубокие впадины.

— А далеко до Трилесина будет?

— Проселком верст с 12, а прямиком, через казенный лес, верст 8.

— А ты через лес-то дорогу знаешь?

Миколка презрительно свистнул через зубы:

— Чего я тутотки не знаю, — добавил он, встряхивая головой.

— Слушай, паренек, — сказал незнакомец. — хочешь полтину заработать, так проводи меня до Трилесина, чай до зари бы доехали. — Он поднял голову и посмотрел на звезды. — теперь близко полночь будет.

— Полтину? — с каким-то восторженным недоумением переспросил Миколка.

— Ну, ладно, — засмеялся незнакомец. — целковый дам, больно ты мне понравился паренек, только смотри, лошадь покрепче выбирай, а то приставать начнет, с моим скакуном не справится.

— Уж не бойся, коня ладного найду — крикнул Миколка и кинулся с дороги на луг.

Незнакомец ехал за ним. Миколка, как ласка, метался от коня к коню.

— Вот, — наконец вскрикнул он, — самый што ни на есть лучший конь. Земотдел нашинский бедноте прислал, — и с этими словами он закинул на голову лошади оброть.

Лошадь мотнула головой, сбросила оброть и отпрянула в сторону.

— Подожди, — крикнул незнакомец, спрыгивая с седла, — я ее сам зануздаю, у меня к тому же запасная уздечка есть, подержи-ка, паренек, моего коня. Тотчас вынырнула Скабка. Медленно, с глухим рычанием, она приблизилась к незнакомцу и, вдруг, поджав хвост, испуганно озираясь, галопом бросилась от него в темноту. Незнакомец передал Миколке поводья, отвязал от седла уздечку и направился к лошади. Но едва он приблизился к ней, как она, слегка приподнявшись на дыбы, повернулась на задних ногах и, фыркая, легкой рысью побежала от него. Тогда случилось нечто удивительное. Незнакомец, не двигаясь с места, поднес ко рту обе руки, сложил их рупором и стал издавать какие-то непонятные гортанные звуки, они напоминали верещанье медведки на высоте, но были значительно слышнее и раздельнее. Лошадь остановилась, подняла голову и стала прислушиваться к этой унылой, однообразной трели, затем не прошло и минуты, как она тихо подошла к этому странному человеку, и он, мгновенно, совершенно беззвучно, продел ей в рот удила.

— Ну вот, — сказал он, подводя лошадь к Миколке, — теперь садись, не бойся, она у тебя как овечка будет.

Миколка вдруг почувствовал неизъяснимый страх. Его развязность исчезла, он покорно вскочил на лошадь и они поехали.

V.

Едва они выехали на дорогу, как незнакомец гикнул каким-то диким голосом: у зимней вьюги есть такие же ужасные, надрывные посвисты, и Миколкина лошадь, помимо его воли, понеслась по дороге, вытянувшись как заяц, спасающийся от наседающих на него гончих. Миколка пригнулся и судорожно схватился за гриву. Ветер свистел в его ушах, душистые пригоршни воздуха, насыщенные густым лаковым запахом березовой листвы, зажимали его рот, но грудь его, пружинясь от неведомой удали, была полна молодого, безграничного восторга. Миколка забыл уже о своем страшном спутнике, неотступно несущемся за ним, забыл о радостях, таящихся в обещанном целковом, забыл о завтрашнем хвастовстве своем. Его маленькое сердце цвело стихийной, безрассудной радостью. Зажженное скоростью движения, оно горело, как метеор. Сколько времени они пролетели так, Миколка не знал, как вдруг на его поводья легла чья-то рука.

— Смотри, паренек, заря! — проговорил его спутник.

Миколка вздрогнул и посмотрел на небо. Зеленый лед ночи уже сполз с востока, обнажая алеющие воды зари. Мгновенно Миколка сообразил, какими крупными осложнениями, включая сюда и отцовскую порку, могла окончиться вся эта ночная поездка, если ночлежники вернутся в деревню без казенной лошади.

Миколка остановился.

— Слушай, — обратился он к своему спутнику, — теперича и сам ты дорогу найдешь в Трилесино, вонотка, видишь тот бугорок, как до него доедешь, так повернешь на правую дорогу, там тебе люди ужо покажут.

— Люди! — говоришь, паренек, — зло усмехнулся незнакомец, — а на кой дьявол мне твои люди?

Миколка вскинул глаза и обомлел. На Миколку он смотрел с оскаленными зубами. Все лицо его было в каких-то сизых от рассвета тенях. Черная, седеющая борода страшно ерошилась, из-под густых колючих бровей мерцали глаза разъяренного копчика.

^{На Миколку смотрел с оскаленными зубами…}

— Ты у меня, мальча, не юли! Давно в ваших краях не был, чай мужики уже позабыли Данилу Стрекача.

Миколка едва не свалился с лошади. Неожиданно дернулась под ним земля, а небо осело на нее какой-то серой холстиной.

— Небось сомлел! — сквозь туман ужаса услышал он глухой голос Стрекача, и в то же время его детское костлявое плечо сжалось в стальных тисках и весь он затрясся, как куль, из которого вытряхивают муку.

Повидимому это средство помогло, потому что Миколка окончательно пришел в себя. И, если бы Стрекач менее поддался бы своей ярости, то он, вероятно, заметил бы, что в тот момент, когда его рука, скрюченная жилистой, хищной лапой, еще впивалась в Миколкино плечо, глаза мальчика блеснули коротким, острым, мстительным огоньком.

— Помни, малый, ежели ты меня до солнца не доведешь до казенного лесу, так я сверну тебе голову, как паршивому котенку, — сказал Стрекач, наклоняясь над мальчиком. — А теперь пошел вперед!

VI.

Они ехали по широкой долине, наполненной розоватым молоком рассветного тумана, ехали целиной, на ощупь. Миколка решил взять направление просто на лес, точно туча, расползшийся по горизонту нескончаемой, узкой полосой. И когда старческий, красный от сна глаз солнца выполз из-под пухлой перины холмов, они достигли цели.

— Тут спешиться надо, верхами не проедем, — сказал Стрекач, останавливая свою лошадь.

— Не бойсь, — ответил Миколка, — трошки по-над краем проедем, а там пойдет стежка.

— Смотри, малый, к леснику меня не заводи, а то… — вдруг Стрекач прислушался. — Что это там стучит? — с беспокойством спросил он.

— Известно што — дятел, — хмуро ответил Миколка и поехал вперед.

В его детской голове зрел план, жестокий, дьявольский план мести, который мог бы сделать честь любому инквизитору. В нем заговорила крепкая, здоровая, трудовая, насыщенная потом мужицкая кровь, которая чует в конокраде своего искреннего, заклятого врага. Миколка замкнулся, свернулся и ощетинился, как еж, завидевший ненавистную крысу. Все его ребяческие честолюбивые мечтанья от него отлетели. Казалось, что за эти несколько часов он возмужал на целые годы. Он медленно подвигался по опушке леса, все время всматриваясь в темные, таинственные провалы, образуемые широкими рукавами старых, угрюмых монахинь-елей.

— Ты, паренек, не взыщи, — весело сказал Стрекач, чуя себя теперь в безопасности, — целковый-то я тебе дам, да придется тебе со мной до ночи в лесу посидеть, а там — разъедемся. Ты пехом пойдешь домой, а я с лошадками восвояси потрафлять буду.

— Ладно! — бросил Миколка и вдруг повернул в лес.

— Куда ж это ты собрался? — окрикнул его Стрекач.

— В чащобу, а то неподалеку лесниковая хата будет.

Миколка, ловко лавируя между деревьями, то и дело поглядывал на их вершины, слегка осыпанные блестками рассвета. Повидимому он что-то соображал, что-то рассчитывал, испытывая крайнее нервное напряжение. Он чувствовал, что, несмотря на озноб от прохватывающей тело сырости, его голова горела.

— Ой, кажись, ты запутался и все по одному месту кружишь, — сказал Стрекач. — Лучше давай-ка, брат, стоянку сделаем, тут нас сам леший не сыщет. — Сердце у Миколки ухнуло, это разбивало все его планы.

— Тише, — останавливая лошадь, цыкнул он на Стрекача, — тут рукой подать объезчик живет, надобно нам доле ехать, — и Миколка дернул поводья.

— Тебе, паря, и карты в руки, — тихо проговорил Стрекач.

Мало-по-малу физиономия леса стала изменяться, появились осина и ольха. Миколка призвал к себе на помощь все самообладание. Наступил момент, когда ему приходилось погибнуть самому или погубить Стрекача. Кроме этих двух мыслей у Миколки не умещалось ничего иного ни в его мозгу, горящем как факел безветренной ночью, ни в его сердце, звеневшем от напряжения, как самое тонкое стекло.

— Слухай, — сказал он тихо, ровняясь с лошадью Стрекача и смело смотря ему в глаза, — скоро будет лог. Это самое што ни на есть страшное место, потому возле него делянка есть и народ завсегда толчется, так надыть нам одним духом проскочить этот лог. А как по ту сторону опынемся — ни один чорт не страшен нам.

Стрекач молчаливо кивнул головой.

Миколка выехал вперед и начал неистово бить ногами по животу свою лошадь и нахлестывать ей бока концами повода. Лошадь понеслась, Миколка почти прижался к шее, чтобы не зацепиться за ветки. Здесь начиналась просека, по которой вероятно возили дрова. Вот, впереди, засквозил туман. Казалось, что лес упирался в мутную, холодную стену. Миколка поглядел назад. Голова лошади Стрекача — на крупе его лошади. Заметив это, он улыбнулся какой-то злой, не детской улыбкой.

С каждой секундой жуткая, непроницаемая пелена надвигалась на них, и вдруг, когда уже до луга оставалось не более сажени, Миколка откинулся назад и изо всей силы рванул левый повод, лошадь задрала голову и круто метнулась в сторону. Мимо него промчался Стрекач. Почти в то же мгновение послышался не то плеск, не то чмоканье какого-то огромного чудовища, прерванное криком невыразимой, нечеловеческой ярости. Среди разорванной пелены тумана, в дымящихся клочьях его, лежа на спине, барахталась и беспомощно билась лошадь Стрекача. Шагах в двух от нее, судорожно вцепившись руками в ярко-зеленую, зловеще привлекательную бархатистую поверхность, силился приподняться Стрекач.

^{Миколка забрал повод. Лошадь метнулась в сторону. Мимо него промчался Стрекач прямо в трясину.}

С каждым движением ноги его все глубже и глубже погружались в бездну. Недаром эта трясина называлась Чортовым логом. Стрекач быстро снял пиджак и отбросил его в сторону, не сознавая еще, что это ничтожное напряжение сокращало его жизнь на несколько секунд. Вдруг он поднял голову и, уставившись на недвижного, точно зачарованного Миколку, большими, выдавленными ужасом глазами, хрипло закричал:

— Што ж ты, стервец проклятый, смотришь. Давай жердину!

Миколка очнулся. Он стегнул коня и помчался домой. Вопль звериного отчаяния, напоминающий вой издыхающего волка, навалился на его спину и гнал, гнал его без конца.

Медленно, мучительно и жестоко расправлялась земля со Стрекачем. Уже над неподвижным, спокойно зеленеющим мшистым, покровом, едва виднелись копыта несчастной, засосанной лошади, а синяя голова Стрекача, с окровавленными, искусанными от мук губами, все еще торчала, как какой-то страшный, уродливый, сказочный гриб, принявший человеческий образ.

VII.

Только после полудня Миколка вернулся в деревню. С большим трудом ему удалось уговорить парней поехать на Чортов лог, потому что никто не верил ему.

Миколкин отец хотел приступить к порке немедленно, но соседи убедили его отложить расправу до вечера, когда люди вернутся с болота. Действительно, на поверхности трясины нашли шапку и пиджак. Пиджак зацепили жердью и вытащили. В нем было несколько фальшивых документов, а среди них царский паспорт на имя Даниила Стрекача и двести рублей. После этого порку отменили и Миколку торжественно, как победителя, всем миром довели в исполком.

Миколка шел бледный, сосредоточенный и понурый, будто на его худых, угловатых лопатках, жалостливо выпирающихся из-под холстинной рубашки, лежала огромная тяжесть.

Так исполнились честолюбивые помыслы Миколки, хотя действительность оказалась гораздо страшнее мечты.

Безукоризненно приготовленный и сервированный обед настоятеля пришел к концу и убрана была скатерть с длинной бахромой. Приор уже присылал ключи с докладом, что в монастыре все благополучно, и их тотчас же вернули обратно со словами:

— Да будет так до зари!

В камине разожгли огонь и на небольшой столик поставили изысканнейшие вина, фиги, виноград, имбирь и пахнущие корицей сладости. Настоятель снял с пальца перстень, уронил его со звоном так, чтобы все могли слышать, в пустой серебряный кубок, протянул к огню ноги и устремил глаза на большую точеную золотую розетку на сводчатом потолке. Тишина, царящая в промежутке между повечерием и заутреней, охватила и их мирок. Монах из Оксфорда с бычачьей шеей следил взором за лучем солнца, преломлявшимся на краю хрустальной солонки. Рожер из Салерно продолжал с братом Фомой дискуссию о типе пятнистой лихорадки, поразившей не только Англию, но и другие страны. Джон заметил тонкий профиль Рожера, и рука его невольно потянулась к груди. Настоятель заметил это движение и кивнул головой. Джон вынул тетрадь для наброска.

— Скромность хорошая вещь, но все же скажите ваше личное мнение, — наступал итальянец на монаха, заведывавшего госпиталем.

Из внимания к иностранцу почти вся беседа за столом велась на разговорном латинском языке. Вдумчивая и красноречивая беседа мало походила на монашескую болтовню. Фома заговорил, заикаясь от смущения.

— Должен сознаться, что я плохо разбираюсь в причинах этой лихорадки. Но, быть может, как говорит Варро в De Re Rustica[14], — некие маленькие животные, которых нельзя проследить глазом, входят в тело через нос и рот и причиняют серьезное недомогание. Но, с другой стороны, этого нет в писании.

Рожер из Салерно пожал плечами и тряхнул головой, как сердитая кошка.

— Всегда про то же! — сказал он, и Джон уловил гримасу его тонких губ.

— Ты никогда не знаешь отдыха, Джон, — улыбнулся художнику настоятель. — Ты должен был бы прекращать работу для молитвы каждые два часа, как это делаем мы. Св. Бенедикт не был глуп. Больше двух часов трудно выдерживать глазам или рукам.

— Для копировщиков — да. Брат Мартин теряет твердость руки уже через час. Но когда человека захватывает работа, он должен отдаваться ей.

— Да, это и есть «демон Сократа», — проворчал, склоняясь над своим кубком, оксфордский отшельник Бэкон.

— Познание ведет к самонадеянности, — сказал настоятель. — Запомни: «может ли смертный быть благоразумнее своего творца?»

— Заблагоразумие тут нечего опасаться, — с горечью сказал монах. — Но можно было бы человеку разрешить хоть подвигаться вперед в искусстве или мышлении. Но если церковь, наша мать, видит или слышит, что кто-то подвигается вперед, она говорит: «нет»! И всегда: — «нет»!

— Если маленькие животные Варро останутся невидимыми, — обратился Рожер к Фоме, — как же мы узнаем способ лечения болезни?

— С помощью опытов, — неожиданно обернулся к ним Бэкон. — Разумом и опытом. Одно бесцельно без другого. Но наша мать-церковь…

— Слушайте, господа! — Рожер ринулся точно щука на приманку. — Ее епископы, — наши князья, — усеяли наши пути в Италии скелетами ради своего удовольствия или удовлетворения своей мести. Великолепные создания! Но если мы, доктора, захотим заглянуть под кожу, чтобы изучить создание божие, наша мать-церковь говорит: «святотатство»! «Занимайтесь вашими свиньями и собаками, не то вы будете преданы огню»!

— Так говорит не одна только церковь, — вступил в разговор Бэкон. — Нам закрыты все дороги словами одного человека, который умер тысячу лет тому назад. Слова его признаны раз и навсегда. Кто такой сын Адама, что его слово должно навсегда закрыть дверь к правде? Я не сделал бы исключения и для моего великого учителя Петра Перегринуса[15].

— А я для Павла из Эгины, — крикнул Рожер. — Послушайте, господа! Вот вам наглядный случай. Апулей утверждает, что, если человек съест натощак соку лютика — мы называем эту разновидность sceleratus, что означает вредный, — то душа его покинет тело со смехом. И вот эта-то ложь опаснее истины, потому что в ней есть зерно истины.

— Теперь его не остановишь! — с отчаянием шепнул настоятель.

— Я сам по опыту знаю, что сок того растения сжигает, вызывает волдыри и судорожно стягивает рот. Я также знаю rictus, или мнимый смех на лицах тех, кто погибал от этого страшного яда. Конечно, эти спазмы похожи на смех. Мне кажется, что Апулей, увидев тело одного из отравившихся этим ядом, поторопился выводом и написал, что человек умер со смехом.

— Он не стал наблюдать и не подкрепил наблюдения опытом, — прибавил, нахмурясь, Бэкон.

Аббат Стефан мигнул глазом Джону.

— А как ты думаешь?

— Я не врач, — ответил Джон, — но думаю, что Апулея могли в течение всех этих лет подвести его переписчики. Они делают для быстроты сокращения. Допустите, что Апулей писал, что, кажется, что душа покидает тело со смехом. Мое мнение, что три переписчика из пяти выпустят слова: «кажется, что». Ведь Апулея никто не спросит. Раз он так говорит, то так и должно быть. А лютик знаком каждому ребенку.

— Вы знакомы с травами? — коротко спросил Рожер из Салерно.

— Все мое знание в том, что когда я еще был мальчиком в монастыре, я сделал себе соком лютика лишаи вокруг рта и на шее, чтобы не ходить холодной ночью на молитву.

— А! — сказал Рожер. — Я не стою за фокусничество со знанием. — Он холодно отвернулся.

— Пустяки! А покажи-ка нам твои собственные фокусы, — вмешался тактичный аббат. — Покажи-ка врачам свою Магдалину, гадаринских свиней и дьяволов.

— Дьяволов? Я производил дьяволов с помощью лекарственных снадобий и уничтожал их теми же средствами. Я еще не сделал вывода, живут ли дьяволы вне или внутри людей, — Рожер был все еще сердит.

— Вы и не смеете, — резко сказал Оксфордский монах, — мать-церковь сама создала дьяволов.

— Не вполне. Наш Джон вернулся из Испании с новенькими, как с иголки, дьяволами.

Настоятель взял переданный ему свиток и любовно разостлал его на столе. Гости собрались вокруг него. Магдалина была написана в бледных, почти прозрачных сероватых тонах, на фоне беснующихся женщин-дьяволиц. Каждая из этих бесовок была во власти своего греха и каждая отчаянно боролась с силой, покорявшей ее.

— Я никогда не видел ничего похожего на этот серый теневой рисунок, — сказал настоятель. — Как вы пришли к этому?

— Non nobis![16] Он пришел ко мне! — сказал Джон.

— Почему она так бледна? — спросил Бэкон.

— Все зло вышло из нее, она примет теперь любой цвет.

— Ах, как свет, проходящий сквозь стекло. Я понимаю.

Рожер из Салерно смотрел молча, все ближе и ближе придвигаясь носом к листу.

^{Настоятель сидел у камина. Рожер Салерно рассматривал новых дьяволов художника Джона.}

— Да, это так, — произнес он, наконец. — Так бывает в эпилепсии, — рот, глаза, лоб, даже опущенные кисти рук. Здесь все признаки эпилепсии. Этой женщине необходимы подкрепляющие средства и затем, конечно, сон. Не надо макового сока, от этого ее станет тошнить при пробуждении. А потом… но я не в своих школах. — Он выпрямился. — Господа, вам бы следовать нашему призванию. Клянусь змеями Эскулапа, вы видите!

Он, как равному, пожал руку Джону.

— А что вы скажете о семи дьяволах? — продолжал настоятель.

Эти исчадия ада превращались в перевивающиеся цветы или тела, похожие на пламя, то фосфоресцирующе-зеленые, то густо-пурпуровые. Чувствовалось, как внутри оболочки бились их сердца.

— А теперь гадаринские свиньи, — сказал настоятель. Джон положил картину на стол.

Тут были изображены растерянные дьяволы, страшащиеся пустоты и теснящиеся и толкающиеся, чтобы найти себе место в каждом отверстии тел животных. Некоторые свиньи, все в пене, брыкались, борясь с нашествием. Некоторые сонно сдавались, точно подставляя спину приятному почесыванию. Другие, уже одержимые, мчались вниз, к озеру.

— Это, действительно, дьяволы, — заметил Бэкон, — но совсем нового сорта.

Некоторые дьяволы были просто какими-то комками с лопастями и горбами — намек на сатанинскую рожу, выглядывающую из-за прозрачных, как студень, оболочек. Была целая семья нетерпеливых, шарообразных дьяволят, вырвавшихся из брюха гримасничающей мамаши и отчаянно тянущихся к своей жертве. Другие по одиночке или по нескольку сразу, превратившись в веревки или цепи, обвивались вокруг шеи или морды визжавшей свиньи, из уха которой вылезал узкий, прозрачный хвост дьявола, нашедшего себе хорошее убежище. Были и раздробившиеся или слившиеся в один клубок дьяволы, смешавшиеся с пеной и слюной там, где горячее всего было наступление. Дальше глаз переходил к неестественно-подвижным спинам мчавшихся вниз свиней, к полному ужаса лицу пастуха и к объятой страхом собаке.

Рожер из Салерно сказал:

— Я убежден, что эти дьяволы созданы под влиянием наркотических снадобий. Они стоят вне обыкновенного мышления.

— Только не эти, — сказал брат Фома, которому, как монастырскому служке, следовало бы спросить у настоятеля разрешения говорить. — Только не эти, — взгляните на бордюре…

Бордюр был разделен на неправильные части или ячейки, где сидели, плыли или вертелись дьяволы, еще, так сказать, без физиономии. Их силуэты напоминали опять цепи, хлысты, алмазы, бесплодные почки или фосфоресцирующие шары.

Рожер сравнил их с бесовским навождением, напавшим на церковного человека.

Фома полуоткрыл рот.

— Говори, — сказал аббат Стефан, наблюдавший за ним. — Мы все здесь более или менее доктора.

— Я бы сказал… — Фома заговорил так стремительно, точно ставил на карту убеждение всей своей жизни… — что эти низшие формы в бордюре не выглядят так злобно и жутко, как модели и образцы, по которым Джон выдумывал и разукрашивал своих собственных дьяволов там, среди свиней.

— А это значит? — резко спросил Рожер.

— По моему бедному суждению это значит, что он видел такие формы без помощи наркотиков.

— Но кто, кто же, — сказал Джон, — вдруг просветил тебя так?

— Меня просветил? Боже упаси! Только вспомни, Джон… Однажды зимой, шесть лет тому назад… снежинки, которые таяли на твоем рукаве у дверей кухни. Ты показал мне их через маленькое стекло, которое делало маленькие вещи большими.

— Да. Мавры называют такое стекло «глазом Аллаха», — подтвердил Джон.

— Ты показал мне тогда, как они таяли, и назвал их своими образцами.

— Тающие снежинки, виденные через стекло? С помощью оптического искусства? — спросил Бэкон.

— Оптического искусства? Я никогда не слышал про это! — воскликнул Рожер.

— Джон, — начальническим тоном сказал настоятель, — это было… было так?

— Отчасти, — ответил Джон. — Фома прав. Эти формы в бордюре были моими образцами для дьяволов на картине. В моем искусстве, Салерно, мы не смеем прибегать к наркотикам. Это убивает руку и глаз. Я должен видеть свои образцы честно в природе.

Настоятель придвинул к нему кубок с розовой водой.

— Когда я был в плену у… у сарацин, — начал он, заворачивая кверху свои длинные рукава, — там были некие маги… врачи…, которые могли показывать, — он осторожно обмакнул указательный палец в воду, — целый ад в такой капле.

Он стряхнул каплю воды с полированного ногтя на полированный стол.

— Но это должна быть не чистая вода, а гниющая, — сказал Джон.

— Так покажи же нам всем, — сказал аббат Стефан. — Я убедился бы еще раз.

Голос настоятеля звучал официально.

Джон вынул из кармана тисненую кожаную коробку, длиною в шесть или восемь дюймов. В коробке, на выцветшем бархате, лежало нечто похожее на оправленный в серебро циркуль из старого буксового дерева, с винтом в верхней части, с помощью которого можно было складывать или раздвигать ножки аппарата. Ножки кончались не остриями, а лопаточками. В одной лопаточке было отверстие, обделанное металлом, меньше чем в четверть дюйма в разрезе, в другой — отверстие в полдюйма. В это последнее Джон просунул металлический цилиндр, в который с двух сторон были вставлены стекла.

— А! Оптическое искусство! — сказал монах. — Но что это внизу?

Это был маленький вращающийся серебряный листок, который ловил свет и концентрировал его на меньшем отверстии в лопатке.

— А теперь надо найти каплю воды, — сказал Джон, беря в руку маленькую щеточку.

— Пойдемте на верхнюю галлерею, — предложил настоятель. — Солнце все еще освещает свинцовую крышу, — сказал он, вставая.

Все последовали за ним. На полдороге течь из водосточной трубы образовала в источенном камне зеленоватую лужицу. Джон очень осторожно влил капельку в меньшее отверстие лопатки и приготовил аппарат для глаза.

— Отлично! — сказал он. — Мои образцы все там. Взгляните-ка теперь, отец. Если вы не сразу найдете их глазом, поверните эту зарубинку направо или налево.

— Я не забыл, — ответил настоятель. — Да. Вот они тут… как тогда… в былые годы. Им нет конца, говорили мне. Да, им, действительно, нет конца!

— Солнце уйдет! Ах, дайте мне взглянуть! Разрешите мне взглянуть! — умолял Бэкон, почти оттесняя аббата Стефана от стеклышка.

^{— Солнце уйдет! Дайте мне взглянуть, — умолял стоявший у колонны Бэкон.}

Настоятель отошел. Его глаза видели давно прошедшие времена. Но монах, вместо того, чтобы смотреть, вертел аппарат в своих ловких руках.

— Ну, ну, — прервал Джон монаха, уже возившегося с винтом. — Дай взглянуть доктору.

Рожер из Салерно смотрел минута за минутой. Джон видел, как побелели его скулы, покрытые синими жилками. Он отошел, наконец, точно пораженный громом.

— Это целый новый мир… новый мир… О, господи! А я уже стар!

— Теперь ты, Фома, — приказал аббат Стефан.

Джон настроил цилиндрик для Фомы, руки служки дрожали. Он тоже смотрел долго.

— Это сама Жизнь, — сказал он, наконец, надорванным голосом. — Это не ад! Это ликующая жизнь. Они живут, как в моих мечтах! Значит не было греха в мечтах! Не было греха!

— А теперь я хочу посмотреть, как это устроено, — сказал оксфордский монах, выступая вперед.

— Неси аппарат назад, — сказал аббат Стефан. — Здесь кругом уши и глаза.

Они спокойно пошли по галлерее назад. Кругом, в свете вечернего солнца, простирались три английских графства. Церковь возле церкви, монастырь за монастырем, келья за кельей, и тяжелый силуэт огромного собора на горизонте.

Они снова уселись вокруг стола с винами и сладостями, все, кроме монаха Бэкона, который, стоя у окна, вертел в руках аппарат.

— Понимаю! Понимаю! — повторял он про себя.

— Он не испортит его, — сказал Джон. Но настоятель, уставившийся вперед, как и Рожер из Салерно, ничего не слышал. Фома опустил голову на дрожащие руки.

Джон потянулся за кубком вина.

— Мне показали еще в Каире, — как бы про себя заговорил настоятель, — что человек всегда стоит между двумя бесконечностями — между макрокосмом и микрокосмом. Поэтому нет конца… либо к жизни… либо…

— А я стою на краю могилы, — злобно крикнул Рожер. — Кто меня пожалеет?

Он вдруг засмеялся с лукавством старика.

— А как же наша мать-церковь? Святая мать-церковь? Что с нами будет, если она узнает, что мы заглянули в ее ад без ее разрешения?

— Нас сожгут тогда на костре, — сказал настоятель, слегка повышая голос, — слышишь ты меня? Рожер Бэкон, слышишь ты?

Монах у окна обернулся, крепче сжимая в руках циркуль.

— Нет, нет, — крикнул он, — я, я могу засвидетельствовать, что тут нет никакой магии. Это всего только оптическое искусство, мудрость, постигнутая трудом и опытом. Я могу это доказать, а мое имя имеет значение у людей, которые смеют мыслить.

— Найди их! — закричал Рожер из Салерно. — Пять или шесть человек во всем мире. Это составит меньше пятидесяти фунтов пепла у костра. Я сам видел, как таких людей превращали в ничто.

— Я не откажусь от этого! — в отчаянии страстно крикнул Бэкон. — Это было бы грехом против истины.

— Нет, нет. Пусть живут маленькие животные Варро! — сказал Фома.

Стефан наклонился вперед, вынул из кубка свой перстень и надел его на палец.

— Дети мои, — сказал он, — мы видели то, что видели.

— Что это не магия, а простое искусство! — настаивал монах.

— Это не имеет никакого значения. В глазах церкви мы видели больше, чем позволено человеку.

— Но это же сама жизнь, созданная и ликующая жизнь, — сказал Фома.

— Нас обвинят, что мы заглянули в ад, а это разрешается одним священнослужителям. Но священнослужитель не может видеть в аду больше, чем это ему разрешает церковь.

— Но ты же сам знаешь, знаешь — снова страстно заговорил Рожер. — Весь мир во мраке, никто не понимает причины вещей. Возьми хоть лихорадку там, в долине. Подумай только.

— Я думал об этом, Салерно! Я думал.

Фома поднял голову и заговорил, не заикаясь на этот раз:

— Как в воде, так и в крови они должны бороться и бесноваться. Я мечтал все эти десять лет и думал, что это грех. Но мои мечты и мечты Варро — истина! Вот тут, в наших руках, свет истины!

— Потуши его! Ты не легче, чем другие, вынесешь огонь костра.

— Но ты же знаешь! Ты уже видел это раньше. Ради несчастных всего мира! Ради нашей старой дружбы, Стефан!.. — Бэкон в отчаянии старался запрятать на груди аппарат.

— То, что знает Стефан де-Сотрэ, то знаете и вы, его друзья. А теперь я хочу, чтобы вы покорялись настоятелю монастыря Св. Иллода. Дай мне! — Он протянул свою украшенную перстнем руку.

— Но, может быть, я могу зарисовать хотя бы один только винтик? — сказал убитым голосом Бэкон.

— Ни в каком случае! — Аббат Стефан взял аппарат. — Джон, дай твой кинжал.

Он вывинтил металлический цилиндр, положил его на стол и рукояткой кинжала раздробил обе линзы в сверкающую пыль, которую собрал в руку и бросил в камин.

— То, что вы видели, — произнес он, — я давно видел у врачей в Каире. И я знаю, какие они познания извлекли отсюда. Ты мечтал об этом, Фома? Я — тоже, но с большими познаниями, чем ты. Но эти роды, сын мой, преждевременны. Это было бы матерью других смертей, пыток, раздоров и еще большего мрака в наш темный век. Я беру этот выбор на свою совесть. Идите! С этим кончено!

Он швырнул деревянные части аппарата далеко в камин, где они сгорели вместе с буковыми дровами.

Прошло недели две с того времени, и мастер забыл про разговор, да и Загрязин как будто изменился, в работе стал прилежнее, иной раз и с товарищами словом-другим перекинется. Нам тоже приятно. Не хорошо, когда с человеком рядом работаешь, а он с тобой слова сказать не хочет.

Ладно… Пришел я как-то на работу, стал на место. Видел, небось, как мы крючьми крана подхватываем ковш под цапфы? Так и тогда было. Как дали знать с мартэновской, что металл готов, подали под жолоб ковш и наполнили его.

Крючьями под цапфы подхватывали с одной стороны я, с другой — Загрязин. А надо тебе сказать, перед этим он все на живот жаловался. Так вот, сделали мы все, что каждому полагалось. И только передали ковш с лебедки на кран, Загрязин и кричит:

— Ой, не могу, живот схватило! — Да бегом к выходу.

Ну, думаю, наплевать!

Я уже хотел крикнуть наверх машинисту, чтобы крану ход давал, да словно что силой толкнуло меня ковш обежать и посмотреть.

Взглянул на Загрязинскую цапфу, а она еле-еле на крюке держится. Так и затрясся я как лист, в глазах помутнело.

Чуть толкнуть — крюк соскочит, и ковш с тысячью двумястами пудов плава на землю грохнется!

И сам, и двадцать ближних рабочих, и мастер, и машинист, да и дальше — в момент сгорят, а то от взрыва и все отделение рухнет. Уж о том, что тысяча двести пудов плава в козля (испорченный, застывший плав) превратится, в то время и в голову не пришло.

Крикнуть? — думаю, — подымется паника. все бросятся к выходу, а машинист может не разобрать и дать машине ход. А как даст ход с толчком — ковш обязательно рухнет. И знаю я, что он моего сигнала ждет.

Волосы дыбом у меня встали. Секунды часами показались. И вдруг осенило меня. Тут — наверняк погибать, а там, может, и пронесет. Подскочил я к товарищам и тихо им:

— Не смейте сигнал давать, пока не вернусь. В кране неисправность!

А сам словно вихрь — наверх, к машинисту.

Сразу тот недоброе учуял, как увидал, что я бегу белый, как полотно.

— Товарищ! — кричу. — Ковш еле держится. Отведи в сторону, да поставь тихо на свободное место! Тихо… осторожно, без толчков…

Машинист было бежать. Я его за горло!

— И себя, и нас погубить хочешь?! Умру, не пущу! Минуту промедлишь — пропадем.

Сел он, дрожит весь…

— Эй, — кричу, — возьми себя в руки! — Взял рычаг, ничего… Отвел в сторону и опустил плавно ковш на землю. Никто ничего не понимает.

Соскочил я вниз, кричу:

— Ну, теперь спасены! Давай лебедку!

И только когда взял снова ковш с лебедки на крючья крана и вылился плав в изложницы, силы оставили меня. Грохнулся я как сноп на землю, целый час без памяти лежал. Заводский доктор думал, что крышка будет, да ничего, очухался.

Тут я все товарищам рассказал и слова забытые Загрязина припомнил, и то, что свадьба Евгения Мартыныча через три дня состояться должна.

Что тут было — сказать трудно! Кто куда, искать разбойника, а его и след простыл. Даже как и каким выходом с завода ушел — никто не мог сказать. Словно сквозь землю провалился.

Поднялась на заводе суматоха, сбежались инженеры, управляющий, рабочие, перерыли весь завод, да так и не нашли.

Да, милый, никогда не забуду этой минуты!

Сергей с ожесточением выпил стакан пива.

— Так и не нашли? — спросил я.

— Не нашли. Да только история его еще не кончилась. Мы не нашли, — судьба нашла. Вот, пройдемся еще по заводу, тогда доскажу, — ответил Сергей.

Мы расплатились и снова вернулись на завод.

Сергей забыл в мартэновском табак и я воспользовался случаем, чтобы поглядеть на плавку.

По моей просьбе рабочий открыл мне завалочную дверцу одной из печей и дал мне фиолетовое стекло.

Дивное и сказочное зрелище! Освещенный фиолетовым цветом стекла, в ванне бесновался сверкающий, кипящий металл. Посреди ванны, под поверхностью расплавленной массы, возвышался причудливый гористый островок из еще не успевшего расплавиться металла.

Картина была до того прекрасна, что трудно описать ее. Такие картины нужно видеть.

Но медлить было нельзя. Мне хотелось посмотреть еще прокатное отделение и кузню с прессовочной.

Полумрачное, такое же закоптелое и такое же огромное отделение тихо вздрагивало всем корпусом. Неживое — оно жило, ибо оно творило.

Если мартэновское отделение только переваривало на разные лады металлическую пищу, рассылая по отделениям болванки стали и железа весом от 75-ти до 1.200 пудов, то здесь уже из этого варева приготовляли необходимые стране блюда.

Тут главным образом прокатывали рельсы.

Огненным дыханием душат раскаленные печи, в которых накаливаются грубые железные болванки. Немного поодаль — ряд прокатных станков. Железными крючьями рабочие подсовывают в вальцы накаленные добела болванки и могучая машина медленно протягивает болванку между крепкими вальцами. Так удав втягивает в пасть свою жертву. Вот втянулась голова, туловище, ножка… и нет кролика.

Только тут болванка не исчезает. Стискиваемая и протаскиваемая с невероятной силой, она выскакивает по другую сторону вальцев, сделавшись только тоньше и длиннее, направляется в соседние вальцы и так далее, постепенно превращаясь в рельсу. Она проходит сначала отжимные, потом обделочные вальцы, придающие ей форму рельсы, ползет красная и злобная по вращающимся валам в железном полу под дисковую пилу. С визгом, разбрасывая тысячи искр, крепкие зубья врезаются в железо и отпиливают по мерке рельсу, как мы отпиливаем острой пилой кусочек палочки. Одни за другими тянутся красные сияющие полосы, растут груды рельс. Отсюда их развезут по всей Республике и сотни поездов побегут по ним, громыхая на стыках. Тут артерия путей.

Мы заходим в кузницу. Старую, темную кузницу, где в десятках печей стонет и мечется пламя, где непрерывно хохочут тяжелые, паровые молоты. Однотонные, двух- и трехтонные, прокатывающие валы для авиации, части для моторов, паровозных и пароходных машин и проч.

То и дело подымаются и грузно опускаются тяжелые молоты. Легкого нажима человеческой руки достаточно, чтобы поднять молот в десятки пудов весом. Тут темно и дымно, тут гремят несмолкаемые удары. Наука победила. Одним движением руки человек может поднять тяжесть, равную по весу двадцати слонам.

Взгляните на эти три семитонные паровые молота в помещении новой кузницы. Они ждут своей очереди, чтобы бить раскаленное железо с силою 434-х пудов.

Но это только ягодки.

В прессовочном отделении уже действуют пятнадцати и двадцати-тонные молоты, огромные, черные, похожие на какие-то восточные арки, с наковальнями, над которыми мечутся вверх и вниз огромные кувалды.

Тысячадвухсотпудовые удары сыпятся на тысячепудовые, раскаленные болванки, превращая их удар за ударом в колоссальные коленчатые оси для Волховстроя и других надобностей. Грохот и свист пламени глушат голоса.

Мертвой хваткой давит болванку тысячетонный пресс, тоже похожий на огромную черную арку. Какая необыкновенная силища! Трудно себе представить давление в 62.000 пудов.

Этот пресс — Ленинградский гигант. Он свободно расплющит в порошок огромную гранитную глыбу.

Молоты, прессы, молоты, кучи тысячепудовых тяжестей. Дальний конец здания почти скрывается в полумраке.

Пот льется градом, дыхание теснит пропитанный углем и газами воздух.

Нет, довольно, скорей к свету, к солнцу, к простору и шуму улиц! Пусть отсюда выбегают ежедневно тысячи рельс и всевозможных машин, пусть выкатываются паровозы Пасифики, Прерки и Деканоды[17], — я тоже выкатываюсь!

Сергей смеется.

— Ну, а конец? — спрашиваю я.

— Конец? Конец скоро пришел. Через год я получил письмо от товарища с Сормовского завода. Он писал, что с одним из их рабочих случилось несчастье. Поступил он к ним месяцев шесть тому назад, по паспорту Михеев, и работал у пятнадцатитонного молота, подавал болванки для проковки. Как то при отковке коленчатого вала, он споткнулся, упал на раскаленное железо и получил страшные ожоги.

Через два дня он умер и перед смертью сказал, что фамилия его Загрязин и просил написать матери.

Сергей усмехнулся:

— Так мы и узнали про него.

Старый, опытный директор-распорядитель «Кастильского Кино», дон Ромуальдо Гнейпера, сидел со всею дирекциею в темном зале и, нахмурившись, смотрел на фильмы, которые демонстрировались на экране доном Каррихамецом и Матиасом. Режиссер, с гордостью начавший эту демонстрацию беспримерных фильм, вглядывался в его лицо все с большею тревогою.

— Мы обсудим, — сухо сказал ему директор.

И все правление акционерной компании «Кастильского Кино» проследовало в роскошный кабинет, за дверями которого героические операторы остались, как подсудимые, ожидающие своего приговора.

— Я думаю, господа, что здесь не может быть двух мнений, и мы все будем единогласны. — произнес дон Гнейпера: — эти фильмы никуда не годятся!

Раньше всего, конечно, совершенно невозможна их идея. В кино, как в мелодраме доброго, старого времени, публика любит возвышенность человеческого духа, все, что характеризует человека с его идеальной стороны. Публика любит благородство, подвиги самоотвержения. А тут мужчины во время кораблекрушения ведут себя какими-то зверями. Это отвратительно. И еще, заметьте, матросы. Злодеем в кино может быть банкир, как и было написано автором, но никак не весь морской экипаж, состоящий из доброго испанского народа. Ни один испанец не может выпустить подобной фильмы.

— Да, это не патриотично, — согласился один из членов правления.

— И не демократично, — добавил другой.

Третий молчал и лишь сосредоточенно сосал свою сигару. Дон Гнейпера продолжал:

— Это не патриотично, не демократично и не художественно. И вот именно с художественной стороны фильма не удовлетворяет самой снисходительной критики. Видели ли вы, господа, на фильме, снятой снизу, этих двух пассажиров на переднем плане? Ведь их рвет. Рвет самым невозможным образом.

— Качка…

— Может быть, сделать купюру?

— Невозможно! В это время происходит главная сцена! Герой, бьющий свою невесту по глазу прикладом револьвера. Помилуйте, какая же публика стерпит подобную мерзость?

— Я нахожу, что дети вообще ревут с самыми противными и неестественными гримасами, — заметил один из членов правления. — Они не вызывают ни малейшей симпатии. Прямо комическое впечатление.

Тут третий вынул сигару изо рта.

— Как неестественными? Можно сказать все, кроме этого. Господа, разве вы забыли, что фильмы с натуры? Ведь, это — мировая сенсация!

— Никакой сенсации, — холодно ответил дон Гнейпера.

Но третий спросил: — А правда?

— Какая правда? Кино, как театр, условность, а не правда. Так на экране не плачут, так на экране не дерутся и не терпят крушения. Падать надо эстетично, а не так, как эти девченки, и драться, не разбивая друг другу физиономий, — особенно женщинам.

— Я предлагаю, все же, — сказал третий член правления, — по крайней мере, назначить сверхурочные награды режиссеру и оператору, свертевшим их с опасностью жизни.

— К этому мы все присоединимся, — ответил второй: — Но фильмы следует уничтожить — и выполнить вновь.

— Я предложил бы, — сказал дон Гнейпера: — все же использовать для рекламы создавшееся положение. То есть выполнить новые фильмы с полным соблюдением морали и художественности так, чтобы матросы пускали детей и женщин в шлюпку, лейтенант вел себя героем, а банкир подлецом, — и затем эту новую съемку объявить снятою с натуры во время кораблекрушения нашими героическими операторами.

Это предложение было принято единогласно.