Вероятно, некоторые люди на земле — не совсем люди, а засланные агенты иной цивилизации. И, будучи опытным засланным агентом, однажды вы узнаёте, что начальство играло с вами в тёмную. В тот момент, когда с вашим ребёнком (приёмным человеческим детёнышем) что-то происходит, вы понимаете, что всё пошло совсем не так…
И тогда в силу вступает «План Б». Ведь и некоторые кошки на земле — вовсе не кошки…
Рассказ опубликован в антологии 2015 г. «Другие миры».
1.0 — создание файла
Среда, 19 апреля
Уважаемый______________,
Оставляю пробел, потому что, кто бы это сейчас ни читал, я понятия не имею, к кому обращаюсь. Я ещё даже не решил, куда засунуть письмо, когда закончу его. Нужно какое-нибудь потайное место, укромное и труднодоступное. Наверняка пройдёт много времени, прежде чем вы до него доберётесь. Год. Или десять лет. Или, может, больше.
Невозможно написать эсэмэску или и-мейл и спрятать так, чтобы кто-нибудь когда-нибудь это нашёл. Нет, нужны именно карандаш и бумага. И ещё отстоящие большие пальцы. Кстати, о пальцах: наверное, надо было начать писать много часов назад, когда я услышал, как в дверях спальни лязгает ключ.
Я сижу и слушаю, не заскрежещет ли замок или вдруг повернётся ручка двери. Даже не знаю, на что я больше надеюсь: что дверь откроется или что нет. Кроме того, я не знаю, сколько ещё буду физически в состоянии держать этот карандаш.
Отстоящие большие пальцы, говорите… Ха! Вот что я вам скажу, кто бы вы там ни были: если у вас действительно есть отстоящие большие пальцы, вы, скорее всего, принимаете их как должное. Ну пальцы и пальцы, подумаешь. Да если бы вы только знали, как на самом деле обожаете свои большие пальцы, как привязаны к ним, вы бы самолично написали им серенаду, спели бы её в одних трусах на камеру и выложили на Ютьюб. Вы бы пошли на всё, на любое унижение ради этих прекрасных, удивительных пальцев.
А что, если их у вас нет? Ну, это сразу бы ответило на кучу вопросов, крутящихся у меня в голове в этот самый момент.
Давайте договоримся так: я очень
Предполагалось, что я никому не стану о нас рассказывать. Нет, честно. Но в прошлом году я пошёл в шестой класс и неожиданно нашёл там настоящего друга. А ведь я хранил нашу тайну долго, очень долго — и мог бы хранить ещё дольше.
Мама говорит, у меня «сорок девять лучших друзей». Ну да, мы каждый месяц общаемся с ними по скайпу: с Калебом из Калифорнии, с Исааком из Индианы, с Тони из Техаса, с Коуди из Колорадо и так далее. Но когда на заднем плане постоянно маячат нервные родители, скайп — это полный отстой. Нет, дружба — это прежде всего возможность тусоваться без присмотра. А это, сами понимаете, нелегко, когда взрослые только что в уши тебе не заглядывают с увеличительным стеклом.
Юэн не похож на других. Он переехал в Нью-Йорк только в прошлом году, и он просто хороший друг, понимаете? Он всё время хохочет, даже когда шутят над ним. И он, в отличие от меня, не имеет привычки париться сутки напролёт о чём ни попадя. И вот в один прекрасный день (кстати, зимний) я взял да и сказал ему всё. Ну, да, я рассказал ему о нас. Мне всего только и нужно, чтобы кто-то меня знал, чтобы кто-то понимал. Я терпеть не могу прятаться и всё время притворяться. Я и так притворяюсь всю свою жизнь, у меня уже знаете где это всё сидит?
Я был уверен, что Юэн не станет вертеть пальцем у виска и не полезет на меня с кулаками — ну, он и не стал. Он повёл себя просто офигенно, очень разумно, очень спокойно. И мне стало настолько легче — да что там, я просто счастлив, что теперь у меня есть кто-то, с кем можно поговорить о действительно важных вещах. Но сейчас я за него слегка беспокоюсь. Мы договорились, что он зайдёт сегодня после школы, после врачей. Вдруг он случайно захватит пакет эмпанадас от мисс Пены?
Я уже говорил, что у нас сегодня в школе день испанской кухни, и мне ужасно жалко, что я не там?
Пока я торчу тут, взаперти, сеньора Пена угощает наш испанский класс всей этой потрясающей вкуснятиной. Я на самом деле заговорил о дне испанской кухни, потому что жутко хочу есть. Сегодня с утра все носятся как угорелые, никто даже не подумал меня покормить…
О, чёрт! Я опять вырубился. Второй раз с тех пор, как меня тут заперли. Или даже третий.
Уже некоторое время через дверь ничего не слышно.
Интересно, с родителями там всё в порядке?
И интересно, чем сейчас заняты доктора?
И что они сделают с Юэном, если он вдруг припрётся с тарелкой эмпанадас?
Эмпанадас? Ха! Мечтать не вредно.
А теперь я расскажу вам, что, собственно, произошло. (Вы уж извините, мистер Баркер, смена темы действительно никуда не годится. Надо было сказать что-нибудь вроде: «И кстати о больших пальцах, вот что произошло…» или: «Так вот, сижу я запертый у себя в комнате, и тут…». Надеюсь, вы, кто сейчас всё это читает, — не учитель английского в шестом классе, потому что если вдруг вы — это он, вы от этого письма просто…
Так, кажется, я опять заснул.
В общем, вот что произошло.
Пять дней назад мы вернулись с каникул, которые провели во Флориде. Мама сказала, чтобы всё своё барахло мы кидали на пол прямо у входной двери. Она сама несла пляжную сумку с формочками и совочками для песка, ластами и фальшивым кремом от солнца — так вот, она её просто скинула с плеча, и всё рассыпалось по полу, а это для Ма довольно странно, потому что она всегда притворялась идеальной домохозяйкой с идеальным мужем, идеальным сыном (это я, если что) и идеальным домом. (Ну, в нашем случае, с идеальной квартирой.) Я глядел, как маленький резиновый мячик прыгает по полу, потом закатывается под столик в холле, где уже были аккуратно сложены стопками мои учебники к понедельнику. Ма даже не заметила. Наверное, до сих пор думала о жареной рыбе, которую мы так и не попробовали.
Когда мы только заселялись во флоридский отель, нам сказали про Субботний Фестиваль Жареной Рыбы — а для гостей, которые живут в отеле полную неделю, там всё бесплатно, представляете! Большой стол, за ним куча семей, родители, детишки — это Ма любит больше всего на свете. Оно ей как бы доказывает, что она всё делает правильно. Она думает, что другие ничего не замечают, что на нас никто и внимания лишний раз не обратит: такие мы приличные, обыкновенные — и такими нас сделала она, Ма! Прежде всего, меня, конечно. Я у неё идеальный. И совершенно вне подозрений.
Ну, вот, оказалось, недостаточно идеальный.
Потому что стоило Ма увидать субботним утром, что со мной творится, как мы съехали, не дожидаясь завтрака. Мы ни с одним другим семейством из гостей не попрощались — только с тем, что из соседнего бунгало, да и то потому, что они увидали, как мы в спешке кидаем вещи в арендованную машину, и спросили, не случилось ли чего.
Ма сказала, что я сломал руку. Они странно на нас посмотрели, потому что в этот самый момент к машине подрулил я, таща сразу два чемодана. Когда Ма волнуется, она лепит ошибки одну за другой, но по большей части она всё делает очень, очень хорошо.
Как только мы открыли входную дверь, на нас прыгнули коты. Все, кроме Тото, разумеется, который всегда играет крутого: «Ой, а вы, ребята, куда-то уезжали? Я был так занят, что даже не заметил».
Па наклонился и поручкался с котами. Сначала с Алексом, потом с Айданом.
— Стивен! — заорала благим матом Ма. — Немедленно прекрати пожимать лапы котам!
Мы с отцом несколько секунд таращились друг на друга. Наша Ма в общем-то не любительница домашних скандалов.
— Посмотришь почту? — спросил Па, протягивая толстую пачку конвертов и каталогов.
Это он попытался её развеселить. Мать любит почту. Отец говорит, на Корабле «почтовый ящик» был её любимой игрой.
Но Ма только потрясла головой.
— В душ, — сказала она. — Быстро.
Как все родители, Ма принимает душ дважды в день. Каждый день. Даже в тот раз.
Алекс и Айдан, которые на самом деле ещё не совсем взрослые, затеяли играть с мячиком: катают его по полу, а потом мчатся следом, будто это живая тварь, которая пытается от них удрать.
— Проверь кошачью поилку, Натан, — сказал Па, не глядя на меня. — Пожалуйста.
Я понимал, что он изо всех сил пытается быть хорошим. Я ведь не виноват в том, что случилось во Флориде. Совсем-совсем не виноват.
На кухне всё было покрыто ровным слоем мусора — в основном яичных скорлупок и пустых консервных банок из-под тунца. На полу на плитке красовалась грязная сковородка.
— А это всё кто будет убирать? — сказал я вслух самому себе, стоя у раковины и глядя, как набирается в поилку вода. — Надо думать, Натан?
Тото незаметно подкрался сзади и потёрся об ноги. Поскольку никакой особой приязни ко мне он отродясь не выказывал, я решил, что кот извиняется за беспорядок. Иногда я жалею, что Па вообще научил эту троицу готовить.
Я поставил миску с водой на пол и сел рядом. Тото покрутился вокруг ног и в конце концов взгромоздился на колени. На самом деле его зовут Бартоломью. Ма говорит, я стал звать его Тото, когда был совсем ещё маленький — потому что ничего даже отдалённо похожего на «Бартоломью» выговорить, как ни старался, не мог.
Через несколько минут явилась Ма — в сарафане, который берегла для Субботнего Рыбного Фестиваля.
— Вздох, — сказала она.
Ого. Мама говорит «вздох», только когда дела совсем плохи: ты думаешь, что опустился уже на самое дно, а тут снизу стучат.
Словечко это она подцепила ещё малышкой на Корабле — потому что неправильно поняла учителя. Она не догнала, что вздох — это то, что ты ДЕЛАЕШЬ, а не то, что ГОВОРИШЬ. С тех пор всякий раз, желая выразить 1) крайнюю степень разочарования; 2) или глубокую печаль; 3) или неземное блаженство; 4) или невыносимый сарказм — она говорила «вздох».
Ма — отличница от природы, она постоянно учится и тренируется. Поэтому ко времени, когда кто-то заметит и поправит, она обычно успевает так зазубрить ошибку, что её потом не вырубишь топором. Это не значит, что она не пытается. Конечно, пытается, ещё как.
Короче, теперь, испытав 1) крайнюю степень разочарования (что иногда случается); 2) или глубокую печаль (что, к счастью, явление редкое); 3) или ужасно обрадовавшись (что тоже бывает нечасто, по крайней мере, насколько мне известно); 4) или погрузившись в пучину сарказма (никогда), Ма просто вздыхает, как все нормальные люди.
За исключением тех редких и особенных случаев, когда она совсем-совсем расстроена. Вот тогда она срывается и говорит: «Вздох». Заслышав это, мы с Па наперебой принимаемся рассказывать, как чудесно выглядит её кожа, и предлагать помочь со всякими делами.
— Я тут всё приберу, — быстро сказал я, небрежно махнув в сторону тунцовых банок, яичных картонок и сковородки, на которой коты явно жарили омлет. — Как твой душ? Кстати, с лёгким паром! Кожа выглядит просто потрясающе, Ма.
— Да? — Она скосила глаза на плечо, потом подняла руку и поводила ею перед глазами. — Да. Спасибо, милый.
Я поглядел на часы.
— Наверное, они там, во Флориде, сейчас как раз жарят рыбу, а?
Идиот. Ну зачем я это ляпнул? Иной раз, когда я о чём-то думаю, оно само собой выпрыгивает изо рта.
Ма уселась рядом со мною на пол.
— Кому какое дело до жареной рыбы, дорогой? Есть ведь вещи и поважнее дурацкой отельной вечеринки, правда?
Вот никогда не знаешь, о чём на самом деле думает Ма. (И надо же, она только что сказала «дурацкой»!)
Она принялась гладить Тото, а тот притворился, что не замечает. Мы сидели себе и сидели, пока Тото, наконец, не отбросил всякую гордость и не начал громко мурлыкать. Через некоторое время Ма набрала воздуху, раскрыла рот и сказала:
— Вздох.
Там нас и застал Па.
— Я связался с врачами, — сообщил он. — Мы договорились на среду.
— На среду? — взвилась Ма. — Но я думала, они захотят увидеть его как можно скорее!
Па покачал головой.
— Корабль сейчас на дальней точке.
— Им нужен Корабль? Что, всё и правда так плохо?
Тут Ма поглядела на меня.
— Что-то ты у меня сонный. Хочешь спать? Отправляйся-ка в постель.
Ма стояла над душой, пока я чистил зубы — сначала обычной пастой, потом специальной, которую нам каждый месяц присылают с Корабля. При этом она всю дорогу таращилась на моё отражение в зеркале, будто ждала, что оно с ней вот-вот заговорит.
Пока я не улёгся в постель, до меня как-то не доходила одна простая вещь: сейчас только пять часов дня. На самом деле я так вымотался, что и не подумал спорить. Кажется, я проспал весь следующий день напролёт и проснулся только в понедельник.
А утром в понедельник я открыл глаза и обнаружил, что прямо у меня на груди стоит Тото — и внимательно смотрит.
— Надо полагать, Ма забыла тебя покормить? — осведомился я.
Встав, я подцепил футболку и пару шорт пообъемистее, и мы с котом двинули в кухню.
Никаких формочек у входной двери, никакой плитки на полу. Квартира пахла тостами. Я насыпал в кормушку кошачьего корма и сел завтракать. Все обычные коробки с хлопьями стояли на столе. Ма вышла из комнаты и встала, глядя, как я насыпаю себе в тарелку понемногу из каждой. Много я всё равно не съел. Съешь тут, когда кто-то вот так торчит в дверях и пожирает тебя глазами.
Она протянула руку и пощупала мне лоб.
Я мотнул головой.
— Что будет в среду, когда придут врачи? — неприветливо спросил я.
Она меня, кажется, не услышала. Просто стояла напротив и щупала кожу у себя на лице.
— Ма, кожа выглядит отлично.
— Спасибо, милый, — улыбнулась она.
Я понял, что сейчас взорвусь. Не то чтобы в буквальном смысле. Но мне до зарезу хотелось сейчас оказаться в школе, с Юэном.
Я до сих пор понятия не имею, кто вы, — но знаете что? Мне уже немного лучше. Вроде как вы и я — уже друзья или типа того, что само по себе странно: я ведь прекрасно понимаю, что сижу тут совершенно один. Это трудно объяснить. Просто мне, в общем, стало лучше.
Мистер Баркер, наш учитель английского, ненавидит все эти «типа» и «в общем». Он бы обвёл их в кружок и поставил рядом целую кучу восклицательных знаков, вот так —!!!!!!!!!!!!!!!
Но это письмо — к вам, а не к мистеру Баркеру, и я хочу, чтобы вы узнали настоящего меня, пока ещё не слишком поздно. Если вы случайно и есть мистер Баркер — ну что ж, извините. Не валите меня, типа, потом на экзамене, о’кей?
Хотя какая разница, даже если завалите?
Ма любит, когда я говорю «типа», как все настоящие американцы. Типа мы как бы местные. Таков и был наш план. И всё, заметим, шло хорошо — прямо до этого самого проклятого утра во Флориде.
Большинство людей и не подозревает, насколько велика Земля в сравнении, скажем, с Луной.
Если вы — один из них, давайте проделаем несложный эксперимент.
Представьте, что у вас есть большой ком пластилина. Представили?
Теперь мысленно разделите этот ком на пятьдесят маленьких комочков, и чтобы все одинакового размера.
Один отложите в сторону. Остальные сорок девять слепите обратно в один большой ком.
Теперь возьмите большой ком в одну руку, а маленький — в другую. У вас получились, типа, Земля и Луна.
Теперь возьмите Луну и разделите её на десять миллионов комочков поменьше. Возьмите один в руку. Поздравляю, вы только что взяли Материнский Корабль. Или просто Корабль. Там в основном и прошло детство моих родителей — по дороге на вашу планету.
А во Флориде, собственно, произошло то, о чём нам в голову бы не пришло подумать заранее. Сейчас до меня постепенно начало доходить, что, помимо всех вещей, о которых я
Предупреждение: снова перескок темы, дурной стилистический приём номер два.
Так вот что случилось в прошлую субботу во Флориде.
Рано утром я полез за своими синими плавками. Я каждое утро плавал в бассейне с папой, который всё ещё пытается преодолеть врождённую водобоязнь. Мама мне купила ещё оранжевые с акулами, но для двенадцатилетнего мужчины это как-то несолидно.
А случилось то, что я не смог надеть плавки. Понимаю, это звучит дико. Я хочу сказать, я честно сунул в них одну ногу, потом другую, но до верха дотянуть не смог. Ну, никак. О’кей, решил я, может, Ма по ошибке сунула их в сушилку в прачечной, которая недалеко от нашего бунгало, нужно только пройти по мощёной галькой дорожке… короче, вот они и сели. Ма любила тусоваться там и болтать с другими мамами. Говорила, это помогает не расслабляться.
Я попробовал оранжевые, но и они на меня почему-то не налезли. Создавалось впечатление, что у меня что-то торчит из… скажем так, из копчика. Я попробовал оглянуться, насколько было возможно, — и заорал.
Тут ворвалась Ма, чтобы выяснить, чего это я так ору, увидела и стала очень белого цвета. Такое случается, когда она перестаёт контролировать кровоток: вся кровь сразу уходит в ноги. Ма тогда бледнеет, и у неё есть где-то минута на восстановление системы, потому что потом она упадёт в обморок. Поскольку я родился уже здесь, я с самого рождения умею регулироваться, мне даже думать об этом не надо, а Ма уже достаточно прожила на свете до прибытия сюда, так что когда она удивляется (или, как в этот раз, пугается), она может забыть.
Как бы там ни было, тут вошёл Па, посмотрел на неё, рявкнул:
— Рэйчел! Кровь! — Мама кивнула и стала приблизительно нормального цвета.
— Что это там такое? — спросил я, вертясь и пытаясь разглядеть свою задницу. — Я умру, да?
— Нет, конечно, нет, — ответил Па. — Это просто… ну…
Он посмотрел на Ма.
— Это просто твой хвост, сынок. Он решил вырасти обратно.
В понедельник в школе Юэн повёл себя крайне благородно.
— А у меня вон миндалины тоже обратно выросли, я тебе говорил? Мне их в пять лет удалили, а в восемь — бабах! — и они снова тут. Храпел потом, как трактор.
— Они выросли у тебя
Извините, это было после двух чашек кофе. В последнее время мне приходится пить по утрам кофе, а то я засыпаю в школе.
Юэн покачал головой.
— Ходил потом, как дебил, не закрывая рта. Пришлось опять удалять.
Развивать дальше эту тему мне расхотелось.
Один доктор оказался длинный, а другой — короткий. Когда они, наконец, объявились сегодня (то есть в среду, то есть в День Испанской Кухни), оба были только что из-под душа — от них пахло нашим специальным мылом, которое с Корабля. Я подумал, что они, наверное, будут меня ругать: хвосты определённо в наши планы не входили. Не для того они двенадцать лет бороздили Галактику, дрессируя моих родителей и всех остальных, не для того учили их, как походить больше на людей, чем на котов, чтобы явился я с моим хвостом и всё им на фиг испортил.
Но они, кажется, совсем не сердились. На самом деле они даже улыбались. Попросили показать хвост. Потом ещё долго измеряли его, осматривали меня целиком, указывали друг другу на какие-то детали, которых я даже не замечал, — вроде того, что наружные углы глаз у меня приподнялись к ушам, а на руках и ногах стал пробиваться рыжий пух.
— Оно работает! — сказал, наконец, длинный. — Ух ты, оно работает!
— Мы можем остаться! — подхватил короткий.
И они принялись обниматься, что само по себе странно, потому что кошки, даже те, которые выглядят как люди, по природе своей к обнимашкам не склонны.
Мама явно была не в своей тарелке. Папа откашлялся и заявил, что не понимает, как мой хвост может быть хорошей новостью.
Один из врачей похлопал его по спине.
— Это значит, что у нас всё получится. Мы сможем трансформировать человеческую расу. Земля будет нашей!
— Но мы же всю дорогу пытались
Они глубокомысленно покивали.
— Ну да, — подтвердил длинный. — Мы пытались.
Он оглядел Ма и Па с головы до ног.
— Вы двое выглядите довольно прилично. Даже, я бы сказал, первоклассно. Но не всем так повезло. Некоторые другие сейчас в плохой форме. То есть в откровенно кошачьей. Нам придётся забрать их обратно на Корабль.
— Обратно на Корабль? — ахнула Ма (ахает она просто замечательно). — Это которых?
— Нью-Мексико, — короткий принялся загибать пальцы, — Джорджию, Юту…
— Поверьте, — перебил его длинный, — теперь тут станет гораздо лучше. Кругом одни кошки, совсем как дома. Да и людям понравится быть нами!
Я пощупал свой хвост и обнаружил, что по сравнению с утром он стал заметно длиннее.
— Идиотизм какой-то! — не сдавалась Ма. — Натан — один из
— Точно-точно, — встрял Па. — Он просто возвращается в изначальную форму. Может, ему просто душ надо почаще принимать?
Длинный и короткий заулыбались от уха до уха.
— А вот чего вы не знаете, — сказал длинный, — так это что Натан
Короткий с энтузиазмом закивал.
— Маленькие человеческие инкубаторы, культивирующие разные штаммы вируса. Правда прелесть?
— Вируса? — теперь уже ахнул папа.
Мама схватила меня, притянула к себе и обняла.
— Ну да. За эти годы мы опробовали много разных штаммов. Ни один не сработал — до этих самых пор.
— Но… когда вы ввели его ему? И как? — Ма довольно-таки чувствительно сдавила меня.
— Через зубную пасту. Однако когда дело дойдёт до всей популяции, думаю, будет гораздо эффективнее заразить источники пресной воды. Мы заберём Натана на Корабль, проведём полное обследование и станем наблюдать за завершением трансформации, а потом…
— Ему вообще-то в школу надо! — сурово перебила его Ма.
— Какая школа? — Оба врача непонимающе уставились на неё. — Как вы не понимаете! О какой школе может сейчас идти речь! Ему нельзя больше оставаться здесь. Мы должны закрепить результат на другом лабораторном материале, на новых детях, а потом останется только распространить вирус. Нью-Йорк — просто идеальное место для этого! Подумать только, восемь миллионов человек!
Не уверен, когда именно на протяжении этого монолога Ма опять перестала следить за кровообращением, но в обморок она грохнулась именно сейчас. А потом у Па сдали нервы, и он полез в драку.
Увы, пока Ма лежала холодная на полу, их было двое против одного. Я попробовал вмешаться, но доктора засунули папу в кресло и привязали к нему. А меня заперли в детской — дожидаться Корабля.
Видимо, они привели Ма в чувство, так как вскоре после этого через дверь донеслись её крики.
— Тото, План Б! Тото, План Б! — вопила она.
Звучало довольно жутко. Тото, если вы вдруг забыли, — это наш КОТ. Наверное, всё дело в кислородном голодании.
Забавно, как хотелось бы мне походить на Юэна. Оказывается, мы с ним похожи куда больше, чем я думал. Начать с того, что нас обоих усыновили. Правда, меня скорее украли, но это сути дела не меняет.
Так, кажется, кто-то пытается открыть дверь с той стороны…
Инспектор: Какого чёрта у вас тут вчера случилось? Вы же один из наших ведущих сотрудников!
Агент Б.: У вас на столе мой доклад.
Инспектор: В нём есть лакуны.
Агент Б.: Всё очень сложно. Возьмите эмпанаду.
Инспектор: Всё всегда сложно, агент Б.
Агент Б.: Да, но на этот раз всё по-другому.
Инспектор: Я вас внимательно слушаю.
Агент Б.: Дело в агенте Р. С ней возникли… затруднения.
Инспектор: Кончайте шутить. Вас туда затем и послали. Следить, чтобы не было никаких затруднений. Чтобы никто не сорвался. И своевременно докладывать.
Агент Б.: Она не сорвалась. Она никогда не срывается.
Инспектор: Вы вообще о чём сейчас говорите?
Агент Б.: Агент Р. вела себя идеально. Просто происходили всякие вещи, которых я не заметил.
Инспектор: Это потому, что вы плохо смотрели.
Агент Б.: Это потому, что увидеть их было невозможно.
Инспектор: И что же это было?
Агент Б.: Представьте себе, любовь.
Инспектор: Любовь?
Агент Б.: Агент Р. полюбила мальчика. Своего мальчика.
Инспектор: Мальчик был человеком, агент Б. Это расходный материал.
Агент Б.: Вы эмпанаду будете или как?
Инспектор: Может, штучку. Я всё ещё не понимаю, что вы хотите мне сообщить об агенте Р.
Агент Б.: Я хочу вам сообщить, что она стала Натану настоящей матерью.
Инспектор: И?
Агент Б.: И на тот момент он значил для неё гораздо больше, чем миссия.
Инспектор: Вздор! Ни для кого миссия не значила больше, чем для агента Р. Ого, а это вкусно! Как вы сказали, эти пирожочки называются?
Агент Б.: Эмпанадас, они из Мексики. Возможно, агент Р. была не той, кем вы её считали.
Инспектор: Да уж, я догадался — после того, как она захватила Корабль и отбыла в неизвестном направлении вместе с агентом С. и ребёнком. И всем наличным вирусоматериалом до последней пробирки!
Агент Б.: Вот именно.
Инспектор: Врачи сообщили, что в какой-то момент агент Р. закричала что-то вроде «План Б!» Вы это слышали? У вас в докладе это не указано.
Агент Б.: Не припоминаю такого.
Инспектор: Не припоминаете? А между тем это последнее, что слышали доктора перед тем, как очнулись в пустой квартире. Пустой за исключением вашей команды, я имею в виду.
Агент Б.: Вы не забывайте, что непосредственно перед этим на докторов напал Стивен — простите, агент С. Они, скорее всего, были слегка контужены. Это всё есть у меня в докладе.
Инспектор (сверяясь с докладом): И ещё она, судя по всему, назвала имя — Тото. Был ли в помещении кто-то, кого она могла бы называть таким образом? Что вам об этом известно?
Агент Б.: Нет, никого такого не было. Я бы отразил это в своём докладе.
Инспектор: Есть ещё кое-что. Каким образом, по вашему мнению, агент Р. могла научиться управлять Кораблём? По дороге на Землю она была слишком мала.
Агент Б.: Смотрела и училась, наверное.
Инспектор: Вы должны это знать. В ваши обязанности входило наблюдение за ней.
Агент Б.: (никакого ответа)
Инспектор: Вы — квалифицированный инженер, агент Б. Это так?
Агент Б.: (никакого ответа)
Инспектор: Это вы научили агента Р. управлять Кораблём?
Агент Б.: У неё было достаточно времени.
Инспектор: Вы понимаете, что без корабля мы все оказались пленниками на этой планете? Вы это понимаете, агент Б.?
Агент Б.: (никакого ответа)
Инспектор: Надеюсь, у вас есть какие-то планы. Наши ресурсы не безграничны. Вы не можете ожидать, что после такого мы примем вас обратно с распростёртыми объятиями.
Агент Б.: Обо мне не волнуйтесь. Со мной всё будет в порядке.
Инспектор: Куда вы пойдёте?
Агент Б.: У меня есть кое-что на примете.
Инспектор: А откуда у вас эти эмпанадас?
Агент Б.: Один друг недавно завалился в гости.
Инспектор: Да откуда у вас вообще друзья? Вы же работали под глубоким прикрытием, как домашнее животное!
Агент Б.: Мы уже закончили? Мне ещё собираться.
Инспектор: Осталось последнее: как агент Р. сумела проникнуть на Корабль без ключа? Это совершенно невозможно.
Агент Б.: Да уж, настоящая загадка.
Инспектор: В документах значится, что у вас был полный набор ключей от Корабля. Не то чтобы в них теперь был какой-то смысл, но мне велено их забрать.
Агент Б.: (никакого ответа)
Инспектор: Вы можете предъявить ключи, агент?
Агент Б.: Я их, кажется, куда-то задевал.
Инспектор: Вы утверждаете, что куда-то задевали ключи от Корабля?
Агент Б.: Алекс и Айдан с ними всё время играли. Я имею в виду своих стажёров.
Инспектор: Играли с ключами?
Агент Б.: Ну, понимаете, тренировки, упражнения, физкультура всякая.
Инспектор: Агент, вся наша беседа заносится в протокол. Можете вы сообщить нам местонахождение ключей от Корабля или нет?
Агент Б.: Я не могу сообщить вам точное местонахождение моих ключей. Абзац.
Инспектор: Абзац?
Агент Б.: Да, абзац.