Небосвод на востоке набухает сочным апельсиновым светом. Влажное, прохладное утро. Палуба судна, планшир, стрелы — все, будто «гусиной кожей», покрыто блестящими пупырышками от обильной росы.

Где же этот чертов Андре? Алая краска растекается по небу. На покрытой мазутом и нефтью воде бухты вспыхивают оранжевые, зеленые и голубые разводы. Становится светлее, предметы приобретают ясные очертания. Портальные краны кажутся скелетами доисторических животных — вытянули свои железные костлявые шеи к небу, застыли все враз, замерли напряженные и величественные.

Время идет. Где же Андре? Вон как светлеет небо. Еще немного, и солнце выкатится из-за горизонта. Пора, пора ехать!

— Четверть шестого, — говорит вахтенный матрос Сашка Хлыстов, мучительно зевая в кулак. — Не заводится, видно, «Чарли». Плюнь ты на эту дохлую рыбалку, поехали-ка лучше на коралловый риф за ракушками. А, вот… слышишь?

— Это не Андре, — уверенно говорю я. — Грузовик. За волопасовцами.

Я угадал. Между складами и механической мастерской показывается зеленый с брезентовым верхом грузовик. Он тормозит у «Волопаса», траулера, стоящего позади нашего теплохода, и тотчас в кузов грузовика с криками и смехом лезут загорелые, в белых рубашках и шортах парни с траулера. Ярко посверкивают лезвия мачете. На сафру отправляются моряки. Наиграются они там! Вернутся к вечеру чуть живые.

Уж я-то знаю: шесть воскресений подряд рубили мы сахарный тростник. Кажется, до сих пор першит в горле от красной едкой, как перец, пыли.

— А это он! — восклицает Сашка. — Пари?

— Проиграешь, — отвечаю я.

Мимо судна проезжает оранжевый кадиллак. Такси. Возле тунцеловного клипера «Акула», что стоит у пирса впереди нас, машина резко тормозит. Хлопают дверцы. Слышны возбужденные голоса. Из машины вылезают и просто вываливаются низенькие, похожие на очень чистеньких, опрятных мальчишек японцы: из ночного клуба вернулись. Галдят, щебечут, как воробьи, потом враз замолкают: на палубе клипера показывается широкоплечий, могучего сложения, весь оплывший жиром пожилой японец. Это боцман, «Дракон», как его зовут тунцеловы. Слышны тяжелые удары и вскрики. Боцман лупит матросов широкой и увесистой, как кирпич, ладонью по спинам и задам. Пирс и палуба мгновенно пустеют. Сейчас матросы переоденутся и закопошатся на палубе судна, как муравьи. Они сегодня уходят в океан: от слабых порывов ветра чуть шевелится на фок-мачте «Акулы» «лысый флаг» — флаг отплытия.

— Видал, как он им по задам? Жуткие обычаи загнивающего общества, — говорит Сашка. — Ага, слышишь?

Слышу. «Чарли» мчится по улице Сан-Педро. Ревет, как гоночный автомобиль: глушитель, прогоревший за долгие годы службы, уже давно потерян, и чудовищный треск будит, кажется, весь город. Пальба приближается. Стая чаек, сидевшая на крыше механической мастерской, взмывает в воздух. Я поднимаю тяжелую сумку, в которой лежат спиннинговая катушка, блесны, крючки да кое-что поесть, и сбегаю по трапу на бетонный пирс. Из-за угла мастерской показывается «Чарли» — видавший виды, проживший на свете уже лет тридцать двухместный фордик. Пронзительно заверещав тормозами, машина останавливается. Зеленая крыша «Чарли» продавлена, как яичная скорлупа, заднего буфера нет и правой дверки тоже, фара лишь одна — левая. Такие машины, как «Чарли», редко увидишь. Но что поделаешь? Запасных частей к ним давно нет, и наряду с великолепными крайслерами, поптиаками и мерседесами встречаются в Гаване и такие «крокодилы». Для полиции важно одно: чтоб тормоза держали мертвой хваткой.

В проем правого борта машины я вижу согнутую фигуру Андре: конструкторы автомобилей не предполагали, видимо, что шоферы могут быть такого высокого роста — колени Андре находятся на уровне руля, спина изогнута колесом, внушительный нос упирается в ветровое стекло.

— Давай-давай!.. — кричит он мне, высовываясь из машины. Одной своей огромной ручищей Андре держит рвущийся из пальцев руль, другой — ручной тормоз. Машина глухо урчит и трясется. — Давай-давай, прильдятель, чьерто тебя растяни!

Я прыгаю на продырявленное пружинами сиденье и вцепляюсь рукой в скобу, прикрученную под ветровым стеклом. Андре выжидательно глядит на меня: когда мы вдвоем, он практикуется в знании русского языка. А я — в освоении испанского. И это доставляет нам порой много веселья. Но сейчас мне не до того: почти час заставил нервничать, вечно опаздывает.

— Не прильдятель, а приятель, — говорю я, — не растяни, а раздери.

— О-оо! Раздери! Раз-де-р-ррри! Чьерто тебя раз…

— Андре! Трогай.

— О-ооо, тр-рбг-гай?! А что это есть?

Я не отвечаю. Закусив нижнюю губу, Андре осторожно отпускает рычаг, жмет ногой на акселератор, и «Чарли», взревев двигателем и пальнув из выхлопной трубы, срывается с места. У меня замирает сердце. Всякий раз, когда сажусь в машину Андре, становится страшно: так и кажется, что вот-вот раздастся взрыв и полетишь вместе с железками и болтиками в тартарары… Едва не зацепив колесом угол, «Чарли» проносится мимо механической мастерской, и я привычно гляжу в громадное застекленное окно. В обычные, рабочие, дни там у станка можно увидеть Арику. Точит она разные детали, в том числе и для нас. И мастерица «на большой», и девчонка, что — ах! Чуть-что — бежим к Арике «детальку сделать»…

— А, чьерто! Карррамба!.. — вскрикивает вдруг Андре. — Мой собак пришел. Джо, иди назад, иди каса!..

Рядом с автомобилем несется, вывалив язык, пес неизвестной породы. У него добрая, заросшая густой жесткой шерстью морда, мягкие, болтающиеся, как две тряпки, уши, веселые карие глаза. Обычно Андре берет его с собой на работу, и пес целыми днями слоняется по пирсам порта. Как старый знакомый, он поднимается по трапам на палубы теплоходов, знает, что перепадет что-нибудь вкусное.

— Оставил дома, закрыл на ключ, — поясняет Андре, прибавляя скорость. — В окно выпрыгнул. Джо, назад!

— Возьмем, — говорю я, — пускай подышит морским воздухом.

Андре сбрасывает газ, «Чарли» чуть замедляет бег, и пес с ходу прыгает в машину. Тяжело дыша, он пробирается за сиденья и затаивается там. К едкому запаху бензина примешивается острый дух псины.

— Вперед!.. — командует сам себе Андре, отпуская ручку.

Быстрее, быстрее в Морской клуб! Стрелки прыгают в приборах, но ни один из них не работает. Уровень бензина в баке Андре измеряет палкой с зарубками, а что в радиаторе, подтекающем во многих местах, уже мало воды, Андре узнает по белому пару, который начинает струиться из-под пробки. Машине, конечно, давно пора на покой, но Андре вновь и вновь чинит ее, что-то прилаживает, заменяет одни детали другими, и опять «Чарли» мчит своего хозяина на побережье, к коралловым рифам, где можно понырять с подводным ружьем, или в Морской клуб.

Познакомились мы в порту: Андре работает в механической мастерской, а я в ремонтной команде, которая приводит в порядок советские рыболовные суда, промышляющие рыбу в Карибском море, на Патагонском шельфе и в Мексиканском заливе. Андре «шлепает», как о его работе отзывался наш стармех, на механическом молоте. Специалист: крышку карманных часов может закрыть своим громадным, тяжко ухающим молотом…

Резкий визг тормозов отрывает меня от размышлений: на светофоре вспыхивает красный глаз. Упираясь спиной в сиденье, Андре топчет ногами педали и тянет рукоятку ручного тормоза на себя. «Чарли» сопротивляется и, глухо охая, ползет к перекрестку, который уже пересекают автомашины. К счастью, зажигается желтый свет, потом зеленый, и Андре, шумно выдохнув воздух, отпускает ручку. Но теперь что-то заело. Двигатель ревет, а колеса еле крутятся, тормозные колодки словно влипли в диски. Шепча проклятия, Андре раскачивает ручку из стороны в сторону, тянет опять на себя, со всей силы бьет по ней кулаком. Зажигается желтый свет, ручка наконец-то поддается. «Чарли», прыгнув вперед, сразу развивает бешеную скорость и проносится через перекресток. Вслед несется оглушительное разнозвучье сигналов выезжающих на перекресток машин.

— Мустанг, — хохочет Андре. Он утирает тыльной стороной ладони пот с лица и дотрагивается толстыми, грубыми пальцами до щегольской щеточки усов под крупным носом.

«Морской рыболовный клуб Барловенго» — виднеется еще издали громадная вывеска, стоящая у дороги на бетонных опорах. Андре резко поворачивает, «Чарли» кренится (наверняка он бежит сейчас только на двух колесах), весь его многострадальный корпус скрипит и стонет, потом выпрямляется. Впереди показывается здание с изображением синей меч-рыбы на стене и стоянка автомобилей. Среди блестящих морд разноцветных лимузинов, выстроившихся тесными рядами у клуба, побитая, много раз крашенная и много раз облуплявшаяся физиономия «Чарли» выглядит удручающе. Согнувшись пополам, Андре вылезает из машины. Он уже повернул ключ зажигания, но двигатель продолжает работать. На всякий случай я держу рукоятку тормоза двумя руками. Андре поднимает капот (при этом слышен скрежещущий звук петель) и вырывает из чрева машины толстый, похожий на жирную гусеницу красный проводок. Я морщусь: «Чарли» кажется мне живым существом. Вздрогнув, он затихает.

— …Андре, старый болван, зачем ты взял своего вонючего пса? У тебя в башке мозги или песок? — низенький, краснолицый человек не идет, а стремительно катится нам навстречу. Козырек его спортивной фуражки надвинут на глаза, брюки на животе еле сходятся. Это Энрико Гонсалес, по прозвищу Бип, в прошлом — юрист, а ныне — коммерческий директор судоремонтного завода и по вечерам преподаватель испанского языка курсов Пабло Лафарга. К тому же он еще поэт и страстный рыболов, всю жизнь мечтающий поймать громадного, пятисоткилограммового, марлина. Я занимаюсь у него, учу испанский и кое-что понимаю, но имею в запасе не более пятисот слов да три десятка зазубренных предложений.

Бип жмет мою руку и, не дожидаясь ответа, продолжает:

— Двигатель я уже опробовал, но этого мальчишки Рикардо все еще нет. Что? Ты взял запасную катушку? Списки экипажей утверждены, выход в океан в восемь, взвешивание рыб до восемнадцати ноль-ноль. Катушку запасную, я спрашиваю, ты не забыл? Андре, собаку на судно мы не возьмем, разве ты не знаешь, что это дурная примета? Что?

— Черт с тобой, Бип, заткнись же наконец! — восклицает Андре.

Мы идем по скрипящим доскам пирса. Тут уже много народу. Большинство в синих, как и у Бипа, спортивных фуражках и белых майках с изображением меч-рыбы, с надписью: «Приз Эрнеста Хемингуэя»[1]. Джо, важно, добродушно и приветливо помахивая хвостом, идет рядом с нами, но порой с тревогой косится на Бипа, видно догадывается о его намерениях.

Почти все тут, на пирсе, друзья Андре. Он на ходу здоровается, жмет руки.

— Хеллоу, Хосе, как твоя крошка? Передай ей привет. Хеллоу, Санчес, чего так осунулся? — весело, громогласно гудит он. — Да ты в руках удилище не удержишь! Я же тебе говорил: либо Росита, либо рыбная ловля… Привет, Арика. Опять никто не берет? Жаль, что команда «Морского конька» уже подобрана.

Арика Менендес, тоненькая, сероглазая мулатка, сидит на пирсе, свесив над водой ноги. Волосы у нее распущены, и ветер колышет тяжелые пряди. Она улыбается в ответ грустной улыбкой и, как обиженный ребенок, ковыряет пальцем настил.

— Андре, я ведь все умею, — говорит она нам вслед. — Андре, ты мужчина или нет? Я так хочу в океан! Ну же, Андре, ты обещал…

Андре, словно споткнувшись, замедляет шаг. Бип хватает его за локоть, шепчет яростно и настойчиво:

— Святая Мария! Явно у тебя сегодня не все дома, Андре. Взять с собой женщину на рыбалку! Что? Да каждому мальчишке с Малекона известно: если взять женщину в море, то…

— Какая она женщина, — вяло сопротивляется Андре, — она еще ребенок.

— Ты меня решил сегодня убить: ребенок! Да это дьяволенок в юбке. Да если моя Анна узнает, что с нами была Арика, то она сдерет с меня скальп ногтями! Да если и твоя Карина пронюхает про Арику, то… Катушку ты взял? Запасную? Что?

— Взял! — рявкает Андре. — Оставишь ты меня сегодня в покое или нет?

Шум, смех… Я отстаю, Арика догоняет меня и, приподнявшись на носках, касаясь горячими губами моей щеки, шепчет:

— Упроси Андре и Бипа, пускай возьмут меня. Понял? А не то больше ни одной детали вам не выточу, хоть стреляйтесь.

— Но я же…

— Я сказала: упроси!

Жаль, что ничего нельзя поделать: команда у пас подобрана, да и не я хозяин катера. Вот если бы вдруг не пришел Рикардо, с ним такое порой случается… Если бы он не пришел!

Урчат разогреваемые двигатели, лопочет вода, похрюкивает в шпигатах. Суда, суда вдоль пирса. Сверкают бронзовые леера, обода иллюминаторов, ручки рулевых колес, буквы надписей: «Спек», «Пикуда», «Эмпирадор», «Анна-Мария», «Мучача». Хороши посудины. Какие обводы, как блестят надраенные палубы, сколько стремительности в длинных белых, голубых или благородного шоколадного цвета из настоящего красного дерева корпусах! А вот и наш «Морской конек»: вишневые борта, золотистая палуба, маленькая каютка и крошечное машинное отделение со стосильным двигателем «Вулкан». Мы часто ездили вместе с Андре на этом славном «Коньке» и на подводную охоту, и на рыбалку в открытый океан. Много раз я его мыл, скреб, подкрашивал, драил «медяшку» и соскабливал ракушки морских желудей с днища.

Андре, попыхивая сигарой, выволакивает из чехла разобранное на три колена спиннинговое удилище. Кивает мне на другой чехол: у меня своего удилища пет, я пользуюсь снастями Андре. С легким трепетом развязываю тугие брезентовые тесемки, потом снимаю с чехла резиновые кольца, они плотно стягивают разобранное удилище в чехле, не позволяя ударяться частям друг о друга. Вот комель с большой пробковой рукояткой. Вот средняя часть, янтарно золотистая, склеенная из восьми крепчайших планок, и вот хлыст — конец удилища. Тяжела эта морская удочка: в океане обитают такие крупные рыбки! Прилаживаю катушку. Толстая, зеленая леса способна выдержать пятьсот килограммов. Проверяю тормоз, который возбуждающе трещит. Андре то улыбается, то хмурится. Видно, и он волнуется, как и я, наверно, вспоминает и о пойманных рыбах, и о сорвавшихся. Настроив свое удилище, Андре вставляет его в специальный паз на корме. Место моего удилища с левого борта, Бипа — с правого. А все же, где Рикардо? Он должен идти на «Морском коньке» как механик. По правилам соревнований на каждом судне может находиться лишь три ловца… Без четверти восемь. Если Рикардо не придет, кому-то придется следить за двигателем, а не за своим удилищем… Андре садится на край борта, расстилает на палубе газету и высыпает из большой брезентовой сумки блесны — длинные и узкие, широкие, изогнутые, самодельные и магазинные. Вот каучуковые рыбки: синяя спинка, белое брюшко, внутри — стальной крючок. И еще пяток кальмарчиков. Резиновые туловища, резиновые щупальца и опять же внутри — крепчайший, кованый из нержавеющей стали крюк. Немного подумав, Андре прикрепляет к стальному поводку каучуковую рыбку.

На берегу гремит колокол. Все мы вздрагиваем, Бип растерянно глядит на Андре. Тот разгибается, вынимает изо рта сигару, тушит ее о борт и сует в карман рубахи. Ревут моторы. Мимо в сторону океана проносится голубой «Снек», за ним легко, почти беззвучно (отличный, новый двигатель!) скользит по воде канала изящная «Анна-Мария».

— Берем Арику, — говорю я, — она ведь знает двигатель «Конька» лучше, чем этот соня Рикардо.

— Только через мой труп, — заявляет Бип решительно. — Что?

— Вот тебе запасная катушка, — говорит Андре и поднимается на пирс, оборачивается: — Заводите. Сейчас я кого-нибудь приведу. Джо, хоть ты не крутись под ногами!

Двигатель завелся сразу, лишь только я нажал на белую кнопку стартера. Осматриваю приборы: давление масла нормальное, бензомер показывает, что бак залит горючим по самую пробку. За моей спиной слышится слабое восклицание. Оборачиваюсь. Бип, сняв с головы фуражку, тискает ее, потом с ожесточением швыряет на палубу: по пирсу бегут Андре, Арика и Джо.

— О мадонна, не зря мне Анна говорила: сегодня тринадцатое число, оставайся дома, разве можно ждать удачи в тринадцатый день месяца? — говорит Бип, устало опускаясь на скамейку.

Андре отвязывает швартовый конец. Арика прыгает в катер.

— Бип, дорогой, я так мечтала прокатиться с тобой в море! — восклицает она, чмокая Бипа в щеку. — Ну, мужчины, за дело. Готовьте снасти, пустите-ка меня к двигателю.

— Но если вы возьмете еще и собаку! — предостерегает Бип и поднимается, — то я… то я…

— Ладно, так и быть, сделаю тебе приятное, — соглашается Андре, сбрасывая с тумбы гашу швартового конца. — Но пусть тебе икается всю дорогу! Джо, дружище, это же не человек, аллигатор, но я тебя возьму в следующий раз. Арика, полный!

Под кормой катера вспухают голубые пузыри. Покидаем бухту последними. Джо мчится по сырому пирсу, лает обиженно и просяще. Но вот и конец пирса. Джо испускает отчаянный вопль и с разбегу бросается в воду. Выставив из воды лохматую морду с темным носом, он шлепает по воде лапами. Андре разворачивает катер. Бип в безмолвной ярости сжимает кулаки и бьет себя по потному лбу. Наклонившись, я выволакиваю из воды Джо. Тот встряхивается, веер брызг разлетается во все стороны и достигает Бипа, но тот, тупо уставившись за борт катера, даже внимания не обращает. Он — в шоке.

Снова разворачиваемся. Крупная зыбь, вкатывающаяся в канал, поднимает и опускает катер. Арика прибавляет обороты. Глазам открывается колеблющаяся, сверкающая ослепительными золотыми искрами океанская ширь. Джо вскакивает на крышу каютки, жмурится, втягивает влажными, трепещущими ноздрями резкий, душистый морской воздух и, радостно, шумно вздохнув, ложится. Арика глядит на меня:

— Спасибо. Если бы не ты, меня бы не взяли.

— Пустяки, — говорю я.

III

Берег удаляется. Солнце, превратившееся в маленький, ослепительно белый сгусток, поднялось в самый зенит. Небо от зноя словно выцвело, стало не голубым, а желтым. Брызги, летящие из-за борта, кропят лицо, руки, но не освежают: вода за бортом теплая, как в ванне. Ветер и солнце осушают брызги, и они испаряются, оставляя на коже белый едкий налет соли. Покосившись на Арику, Бип снимает куртку, рубаху, стягивает майку, но, передумав, вновь заправляет ее в брюки. Андре уже давно сбросил рубашку. Он смугл и костляв. На спине, правом плече и левом боку белеют шрамы. Тут вся биография Андре: шрамы на спине — память о демонстрации против батистовского режима. Арестовали, били в полицейском участке мотоциклетной цепью. Вмятина на боку — след пули, полученной в бою за город Санта-Клара. Два года воевал в отряде Камило Сьенфуэгоса. Бежал по узенькой, заваленной горящими машинами улочке, за углом наткнулся на вражеского солдата — безусого мальчишку. Крикнул «бросай винтовку», а тот пальнул, вот и скользнула пуля по ребрам. А шрам на плече совсем свеж. Год назад как командир портовой организации комитета защиты революции ездил он со своим отрядом на побережье Карибского моря. Там, в джунглях болотистого, населенного крокодилами полуострова Сапата, ликвидировали они банду Антонио Гомеса, по кличке Барракуда. Был приказ: взять Гомеса живым, но не получилось. Окруженный в хижине углежогов, Гомес застрелился… О своих ранах Андре любит поговорить в любую минуту. И о том, каким жирным был полицейский, который лупил его цепью, а устав, долго пил холодное пиво «Сибоней», вытирал лицо и грудь мохнатым полотенцем, а потом снова лупил, допытываясь, куда делся Рауль Санчес, организовавший рабочих порта на выступление. И о том, как не может себе простить, что ухлопал того мальчишку из Санта-Клары, хотя, конечно, не пальни он, чико[2] продырявил бы его насквозь второй пулей. И что Барракуда был очень красивым парнем. Но вот душа-то у него оказалась черная.

IV

Мягко урчит двигатель, плещет вода. Жужжит, сматывая с себя прозрачную леску, катушка спиннинга Андре. Бип готовит резинового кальмарчика, а я подсоединяю к карабину стального поводка блесну, называемую «сарган».

— Ловись рыбка большая и маленькая, — говорю я и плюю на блесну. — Бип, как это по-испански?

— Ты самый бездарный мой ученик, — ворчит Бип, — ну-ка, вот тебе задание: вспомни слова и составь фразу по-испански.

Пристроив кальмарчика, он, прежде чем пустить его в воду, подходит ко мне и плюет через левое плечо. Андре вытирает лицо ладонью и показывает Бипу кулак, но тот пожимает плечами: каждый мальчишка с Малекона знает, что для удачи надо плюнуть в воду с левого борта судна и обязательно через левое плечо.

— Гм… большая — «гранде». Маленькая — «покита», — начинаю свинчивать я испанскую фразу. — Да, кажется, «покита». А вот рыба как? А, вспомнил: абуело!

— Рыба — «абуело»? Пор-разительно! — удивленно подняв густые выцветшие брови, восклицает Бип. Вставив комель удилища в специальный паз, он с интересом вглядывается в мое напряженное лицо. — Великолепно! Да вы не так глупы, мой друг, как мне казалось на уроках. Ну-ка, целую фразу.

Всю фразу? Пожалуйста. Я произношу ее громко, с выражением. Глаза Андре лезут из орбит, Арика хохочет, а я, сохраняя невозмутимый вид, жду.

— Значит: «ловись дедушка большой и маленький»? — переспрашивает Бип немного растерянно. — Святая Мария! Ну-ка произнесите любую фразу на выбор. Что?

— Ео ту керо, — говорю я, глядя на Арику. Ее щеки розовеют.

— Считайте!

— Хоть до миллиона, — бодро соглашаюсь я. — Уно, дос, трес…

— Хватит. Экзамен принят, — прерывает меня Андре. — Человек. который может произнести фразу: «Я тебя люблю» и умеет считать на любом языке до трех, не пропадет ни в одном порту мира.

Арика все смотрит на меня. Ей-ей, с интересом! Ждет, может, я еще что-нибудь придумаю. Гляжу ей в глаза. Они у нее теперь не серые, а голубые. Наверное, это отблеск воды играет в них. До чего ты хороша, Арика. до чего же ты красива. Помню, как в портовом клубе мы болели за тебя, когда проходил конкурс на сеньору «Рыбный порт». Увы, Арика тогда заняла лишь четвертое место, почетное звание присудили накрашенной машинистке из управления порта. Мы громко свистели, когда объявили результаты конкурса: Арика — и четвертое место!.. Правда, у нее не такие плавные, мягкие движения, как у той машинистки, но зато Арика ловко и быстро вытачивает самые сложные детали! И маникюр она не делает. Пальцы Арики темные от въевшегося под кожу масла, в рубцах шрамов, ведь она все время возится с металлом. Что поделаешь, девчонка стоит у станка, а не сидит за сверкающей лаком пишущей машинкой «Рейнметалл». Может, мы судили по-своему, по, посоветовавшись, присвоили ей звание «сеньора Ариадна» (в те дни мы потрошили траулер «Ариадна»). И еще мы преподнесли ей подарок — ожерелье из зубов акулы, боцман наш Федосеевич две ночи корпел над этой штуковиной…

Ладно, Арика, я еще что-нибудь придумаю, но только потом: сейчас надо следить за спиннингом, мы же на соревнованиях, а не на прогулке в парке «Рио-Кристалл».

V

Ровно гудит мотор, похрюкивает и бормочет трубка, через которую выбрасывается горячая вода из охлаждающей системы. Мечется в кильватерной струе искусственная рыбка.

Увы, не клюет. Из горловины морского канала, стиснутого берегами, выходит «Акула». Мне и надписи читать не надо, уж очень характерен силуэт тунцеловного клипера. Высоко задранный острый нос, надстройки на корме. Как букашки, мечутся по нему фигурки матросов. Гоняет их «Дракон». Теперь появится «Акула» в гаванском порту месяца черед два, не раньше.

А вдоль Малекона поднимаются белые, розовые и голубые прямоугольники небоскребов. Похожий на мехи растянутой гармони стоит четырнадцатиэтажный дом. А вон и отель «Девиль». Когда у нас простой, нет судов для ремонта, мы живем в «Девиле». Там на седьмом этаже отличный бассейн, и так хорошо оттуда глядеть и на Малекон, на вереницы мчащихся по набережной жуков-автомобилей, и на суда, возвращающиеся в порт из рейса пли уходящие в открытый океан.

Джо гулко, возбужденно гавкает. Оглядываюсь. Пес лежит на самом носу катера и лает на летучих рыб, которые из-под самого форштевня «Морского конька» разлетаются веером в разные стороны. Вначале они, разгоняясь, виляют хвостиком, как бы скользят у самой поверхности, и на воде остаются извилистые следы. Потом, выскочив и широко расставив грудные, сверкающие фиолетовым и красным, как крылья у стрекозы, плавники, рыбы летят, вернее, парят над самой водой, отражаясь в ней серебряными брюшками. Все мы внимательно следим за их полетом. Рыбы падают одна за другой в волны и тотчас взмывают в воздух вновь.

— Право руля, — командует Андре.

Катер послушно уходит вправо. Летучих рыб могли вспугнуть кроме нас лишь хищники-макрели.

— Глядите — вот они! — кричит Бип, поспешно выхватывая удилище из паза. — Морские псы!

Теперь рыб вижу и я. У самой поверхности воды мчатся с большой скоростью несколько крупных золотисто-зеленых рыбин. У них уплощенные с боков тела и крутолобые, будто обрубленные под прямым углом, головы с выступающими мощными нижними челюстями. Рыбы своим видом и стремительным «бегом» в воде действительно напоминают псов, точнее, бульдогов. Эх. если бы какая-нибудь из морских собак схватила мою блесну! Я тоже держу удилище в руках. Конец его слегка гнется и вибрирует. Пальцы чувствуют эту вибрацию, и я представляю себе, как моя сверкающая блесна скользит в воде, виляя из стороны в сторону.

Оп! Словно тяжелый удар по ладоням. Удилище чуть не выскальзывает из рук, конец его изгибается к самой воде, а леса, вспарывая воду, уходит отвесно в глубину, влево от борта. Пронзительно трещит тормоз. Чуть придерживая катушку, я даю смотаться лесе: рыба сильна, рывком может порвать и такую крепчайшую снасть.

— Арика, самый малый… — просит Андре.

Его удилище тоже изгибается колесом. Значит, и его резиновой рыбкой соблазнился морской пес. Катер замедляет бег, Андре вставляет комель удилища в специальный кармашек на широком кожаном поясе. Такой пояс имеет каждый морской рыболов: удобнее держать удилище. И у меня есть, по я его на сей раз не достал. Стыдно при Арике надевать самодельный брезентовый пояс, не то что у Бипа и Андре — широченные, кожаные, с бронзовыми бляшками, горящими, словно золотые.

Рывок!.. Удилище рвется из рук, мне кажется, что я слышу, как похрустывает клееное дерево. Рывок, еще один. Леса рубит воду, но ней ползут сверкающие капли воды, всем своим напрягшимся телом я ощущаю, как рыба мечется, крутится, как она извивается и дергается, пытаясь освободиться от крючка. Рядом, возле своего плеча, я чувствую горячее, возбужденное дыхание: Арика, широко раскрыв глаза, вглядывается в воду. Ветер треплет ее волосы, и она, нетерпеливо мотнув головой, забрасывает их на спину.

— Трави! Не давай натягиваться лесе, — советует Андре. Он то коротко, быстро поворачивая голову, следит за мной, то, откидываясь назад, подтягивает свою рыбу к корме катера. — Остерегайся резких рывков.

«Остерегайся»! Легко сказать. Попробуй-ка удержи такую рыбину!

— Тебе нужен пояс. Слышишь? — говорит Арика. Она слизывает языком с верхней губы бисеринки пота. — Почему у тебя нет рыбацкого пояса?

— Их дарят рыбакам девушки… А у меня нет ее…

— Вот как? Ладно. Я подумаю… Может, и подарю. Ну, подводи ее, рыба устала.

Осторожно мотаю лесу на катушку. Рыба сопротивляется, но идет: выдохлась. Возбужденно лает Джо, скребет задними лапами палубу. Еще оборот катушки, еще… Только бы не сошла с крючка. Рыба все слабее дергает лесу, которая уже не уходит отвесно под воду, а вытягивается параллельно поверхности океана. Кручу катушку быстрее… В зеленой воде дробятся солнечные лучи. Вот она, моя рыба! От нее отваливаются и ярко вспыхивают разноцветными огоньками чешуйки. Рыба разевает пасть, грызет стальной поводок, но нет, даже такими зубами его не перекусить. Всплеск воды. Краем глаза вижу, как Андре ловко выдергивает багорчиком из воды свою добычу.

Рывок!.. Верещит тормоз катушки. Рыба опять пытается уйти в глубину, но ничего у нее не выйдет. Там, за бортом, осталось всего метров сорок лесы. Двигатель катера выключен. «Морской конек» раскачивается в волнах, Андре шумно, жадно затягивается сигарой. Бип обмахивается носовым платком, Арика нетерпеливо глядит вниз: из глубины скользит к поверхности тень рыбы. Джо. свесившись через планшир, щелкает зубами и ворчит. Ну вот, кажется, все. Сверкнув боком, будто золотой поднос, макрель всплывает. Наматываю последние метры лесы.

Красив же ты, морской пес! Бока рыбы будто покрыты чистейшим, начищенным до ослепительного блеска золотом. Выше к спине оно переходит в зелень, зелень — в глубокою небесную синеву.

И по всему телу разбросаны синие же звездочки. Макрель вяло шевелит жабрами. Я подцепляю ее багром за бок и бросаю в катер. Совершив несколько прыжков, рыба успокаивается, и чудесный небесный цвет ее спины меркнет; рыба словно линяет, становится почти белой, только точки-звездочки проступают четче, потом цвета вновь восстанавливаются, но это уже не то. Золото тускнеет, на спине появляется серый налет, потом синий цвет густеет и становится траурно-черным.

— Поздравляю тебя… абуело! — говорит мне Андре, хлопнув тяжелой ладонью по спине. — Как по-русски «абуело»?

— Дед, — устало говорю я. Руки мелко дрожат, а лицо влажно от пота.

Арика протягивает полотенце. Измотал меня основательно морской пес.

— Молодец, дед, но пояс тебе надо. Парусника или марлина в руках не удержишь.

— Я ему обещала. Подарю, — говорит Арика.

— Ого! Значит, в любом иностранном порту достаточно уметь считать до трех и знать всего одну фразу? — саркастически спрашивает Вин. — Выпьем по этому поводу кофе. Такой удивительный кофе может готовить лишь одна женщина на свете — моя Анна. Арика, а ты что же? Давай, дитя, свой стаканчик.

— Я не дитя, Бип, запомни это, — отвечает Арика. — С чего ты взял, что я дитя? Да и кофе я умею готовить не хуже твоей Анны. Дед, в следующий раз я тебя угощу своим кофе. Или и ты считаешь, что я ребенок?

— Нет. Я так не считаю. Ты… — нет, мне не произнести того, что я хочу сказать. Видно, все же нельзя обойтись в иностранном порту лишь одной фразой.

VI

Свежий ветер, немного остужая лица и тела, дует со стороны открытого моря. Там, у самой кромки горизонта, чуть виднеется голубой силуэт военного судна. Это американский эсминец. Каждое утро он появляется на границе территориальных вод Кубы. Через мощные телеобъективы оттуда вглядываются в Гавану и фотографируют каждое судно, заходящее в порт, чтобы потом не пустить в порты США.

Табунок чаек пролетает над самой водой; птицы лениво переговариваются. Всплескивает крупная рыба. По воде расходятся круги. Легкие и стройные силуэты небоскребов словно парят над волнами. Белой, гранитной иглой вонзается в небо обелиск Хосе Марти. В порт мимо мрачных стен крепости Моро вползает грузно осевший в воде танкер, а навстречу ему спешит из порта в открытый океан рыболовный траулер. Андре кивает мне в сторону судна: «Паллада». Мы ремонтировали этот корабль. Пришел он с Патагонского шельфа помятый и проржавевший до рыжего цвета за полгода рейса. Полтора месяца копошились мы — русские и кубинские ремонтники — в чреве судна, обдирали старую краску, выпрямляли помятые борта, ставили железные заплаты, заменяли проржавевшие трубы новыми. И вот, вылеченный, сверкающий свежепокрашенными бортами и надстройками, траулер уходит на промысел. А мы уже лечим другую посудину — траулер «Альферас»… Счастливого пути тебе, «Паллада», хороших уловов и три фута под килем!

VII

— За дело, крокодилы! — восклицает Андре и поднимается. — Бип, мы тебя взяли в море, чтобы ты ловил рыбу или пил кофе? Лови рыбу, лентяй, ведь ты родился на берегу океана. Арика, заводи двигатель.

Бип, обиженно надувшись, убирает термос и, хмуря мохнатые брови, переоборудует спиннинг: снимает резинового кальмара и прикрепляет длинную и узкую блесну… Помню, как я впервые, немного опоздав, пришел к нему на занятия и еще с улицы услышал рев многих глоток, разносящийся из открытых окон одного из зданий. «А! Бе! Се! Че!..» — дружно, во всю силу легких орали слушатели. Я вошел в дом, поднялся на второй этаж и просунул голову в дверь аудитории. За столами сидели красные от духоты люди — капитаны рыболовецких судов, инженеры, матросы. Бип ходил между рядами и взмахивал рукой. «О!.. Пе!.. Ку!.» — выпаливали курсанты. Через минуту я тоже сидел за столом и выкрикивал буквы испанского алфавита. Потом учили счет и слова. «Уно! Дос! Трес! Абриго! Абрир! Абертура!» Не знаю, кто и где еще так изучает язык, но слова запоминались легко. Правда, я оказался весьма неспособным: понимать — понимаю, а сказать почти ничего не могу. Но теперь, Бип, я буду самым внимательным, самым прилежным твоим учеником.

— Арика, подними два маленьких вымпела на мачте, — говорит Андре.

Его спиннинг уже укреплен на корме, и синяя резиновая рыбка ныряет в мелких волнах. Чайка-дуреха думает, что это живая рыба, то и дело бросается в воду, пытаясь схватить ее. Андре оглядывает небо, жмурится на солнце, говорит задумчиво:

— А не испортилась бы погодка…

Паутинка какая-то на небе появилась, будто множество серебристых нитей затянули небосвод и солнце запуталось в них, потускнело, умерило свой жар. Бип наконец-то прицепил к поводку «стилет» и пустил блесну в воду, а девушка подняла на мачте два узких голубых вымпела с черными силуэтами рыб. Невдалеке от нас прошел «Эмпирадор». На его мачте тоже развевается голубой вымпел, только чуть больше, чем наш. Значит, они поймали парусника или меч-рыбу. А вот если попадется марлин, должен быть поднят самый большой, почти метровый, голубой вымпел. Эх, нам бы марлина!.. Но немногим удается победить эту рыбу, даже если она попадается на крючок. Того, кому посчастливится это сделать, ожидает прекрасный приз — рыбацкий кожаный пояс с серебряным марлином в качестве украшения.

— Фоладора! — вскрикивает вдруг топким, сорвавшимся голосом Бип.

— Двигатель, — резко, коротко произносит Андре.

Слышу шумный всплеск воды и быстро сматываю на катушку лесу, убираю спиннинг. Андре тоже убирает свой. Наши лесы могут только помешать, к тому же Арика выключила двигатель, и катер вот-вот остановится. Вставив комель удилища в кармашек ремня, покрасневший от натуги Бип еле удерживает рвущийся из рук спиннинг. Вода метрах в сорока с правого борта вскипает. «Д-дззз-зззыыы!..» — пронзительно, резко трещит тормоз катушки, с которой убегает в воду леса. Какая-то рыбина крутится в волнах. Парусник?.. Или тарпун, гигантская рыбина из породы сельдевых, достигающая ста килограммов веса, прозванная за свою красоту «серебряным королем» Мексиканского залива? Одинокий морской бродяга — марлин? Или стремительная, яростная меч-рыба?.. Бип, по лицу которого струится пот, почти падает на спину. Он пытается сдержать бег лесы, но рыба легко уволакивает с катушки десяток за десятком метров в воду. Андре закуривает сигару и отходит в сторону, а я взбираюсь на крышу маленькой каютки и всматриваюсь в глубину. Опять всплеск. Круги по воде. Брызги. Удилище дугой. Только бы не разогнулся крючок… только бы удилище не поломалось, леса не лопнула. Длинная, черная тень несется из океанской глубины к поверхности. Вот она как бы проявляется, становится четче, яснее. Вздымаются каскады брызг, и в воздух взлетает удивительное создание — длинный, острый, будто мушкетерская шпага, нос, фиолетовое, в светлых — полосах, тело, громадный черно-синий, похожий на парус спинной плавник. Да, это фоладора, или парусник. Несколько мгновений рыба стоит на хвостовом плавнике, а потом тяжко рушится в воду.

— Тормоз! — кричит Андре. — Тормоз отпусти!

Бип отпускает тормоз. Когда рыба выскакивает из воды, а потом вновь падает в нее, в этот момент она может легче всего порвать лесу. Парусник. Конечно же он! Когда я работал на тунцеловном клипере, нам нередко попадались на ярус такие красавцы, как этот, что крутится сейчас в глубине, пытаясь освободиться от крючка.

— Бип, сбрось еще десяток метров, — командует Андре. — Опять!

Парусник вновь мчится к поверхности. Теперь он не выпрыгивает, а как бы вывинчивается из воды. Вращаясь вокруг своей оси и колеблясь из стороны в сторону, рыба выскальзывает из океана, какую-то секунду стоит на развилке хвостового плавника, и нам прекрасно видны громадные, черные, в желтом янтарном ободке глаза парусника. Потом он шлепается с гулким звуком плашмя в волны. Ах, рыбка! Ах, хороша! Бип, не упусти ее, держи покрепче удилище, тебе так повезло, Бип!

Рыба ходит за кормой. Катер мотается на волнах — мы и не заметили, как они разрослись, взгорбились. Белых гребешков еще нет, всего балла три-четыре, но и такое волнение океана усложняет рыбную ловлю. То стравливая лесу, то немного выбирая ее, Бип от правого борта переходит к левому, потому что рыба пошла влево, и, выбрав момент, плюет на всякий случай еще разок через левое плечо.

— Хватит плеваться, рыба уже устала, подтягивай к борту, — говорит Апдре. — Ну же, старина, не расслабляйся, на тебя смотрит женщина.

Бп, согнувшийся под тяжестью напрягшегося удилища, распрямляется, вскидывает голову и даже приподнимается на носках, чтобы казаться выше. Улыбнувшись, Арика подходит к нему и отирает полотенцем пот, заливающий лицо Бипа. Осторожно, парусник еще шив, он не перестал сопротивляться. Какой рывок!.. Замешкавшийся Бип падает на колени, а парусник уходит за корму; вибрируя, леса ползет по кромке борта. Наконец Бип вздергивает удилище выше, леса опять решет воду, и катер кренится то на один, то на другой борт. Бип поднимается, тяжело выдохнув воздух, подтягивает парусника к катеру. Помочь бы ему, но это запрещено правилами спортивной ловли. Да и какой рыбак позволит помогать ему? Он, только он, и никто другой должен победить рыбу — один, а не вдвоем или втроем! Теперь парусник словно уперся во что-то. Удилище гнется, леса туго вибрирует. Бип, напрягая мышцы, крутит катушку, но не может сделать и одного оборота.

И вдруг леса слабеет… Что, неужели?.. Нет, рыба на крючке. Длинная черная молния мчится к катеру. Никак, он решил пас таранить?.. Оттолкнув Арику, Андре включает двигатель, катер делает бросок вперед, и парусник проносится в пяти метрах за кормой, а Бип крутит катушку, выбирая излишнюю лесу. Андре выключает двигатель, опасаясь, что винт обрубит лесу, когда она будет проходить под кормой. Вдруг катер вздрагивает. Бип растерянно оглядывается, крутит катушку, леса туго натягивается и уходит отвесно под корму.

— Зацеп, — растроенно говорит Андре и ударяет кулаком по крыше каютки. — Леса захлестнулась вокруг ступицы винта.

Он бежит на корму, становится на колени и заглядывает в воду. Я тоже гляжу вниз. Точно: леса захлестнулась петлей вокруг ступицы. Андре берет багорчик и, свесившись за борт, пытается отцепить лесу, но ничего не получается.

— Дед, давай-давай, — говорит он мне, кивая в воду.

— Глядите! — восклицает Арика.

Мы вскакиваем на ноги. Метрах в шестидесяти от катера торчит из воды высокий синий, в черных пятнах парус. Маленькая шхуна курсирует невдалеке от катера. Это наш парусник. Устав, изнемогая, он пытается теперь уйти от нас, выставив из воды свой великолепный плавник. В море, на промысле, мне приходилось не раз видеть такую картину. Бразильские рыбаки рассказывали нам, тунцеловам, что, когда парусники переходят из одной части океана в другую в поисках более обильных кормом мест, они для экономии сил вот так и плывут армадами, выставив из воды свои паруса.

— Дед, — трогает меня за плечо Андре, — давай-давай!

Раздеваюсь, прыгаю в воду. Расставив лапы, валится за мной в воду Джо. Я дергаю его за хвост, тяну в глубину, пес шлепает лапами, кашляет. Отпускаю его. Возле самого лица колеблется на волнах красное брюхо «Морского конька», и тень от него косым столбом падает в густо-зеленую глубину. Мелькают какие-то тени, ощущается движение… Немного жутковато. Так и кажется, что выплывет сейчас оттуда какое-нибудь морское чудовище и — хап!

Вынырнув и набрав в легкие воздуха, снова погружаюсь и разглядываю блестящий бронзовый винт. М-да, вот так штука. Леса глубоко засела в зазор между винтом и ступицей. Пробую перекинуть лесу через винт, но нет, одному не справиться, кто-то должен помочь.

— Андре, лезь в воду, — говорю я, вынырнув, — одному ничего не сделать.

— Сейчас, — отвечает Андре, расстегивая ремень.

Ныряю. Слышу всплеск воды и чувствую легкое прикосновение к плечу. Это не Андре, Арика. Все же у нее глаза не синие, а серые… Они широко раскрыты, намокшие ресницы слиплись острыми стрелками. Волосы колеблются и раскачиваются, поднимаются вверх к поверхности, как диковинные черные водоросли. Я берусь за туго напрягшийся конец лесы, тяну к себе, Арика перебрасывает другой конец через винт. Раз, еще раз… Вот и все. Мы оба выныриваем у правого борта катера и держимся за брошенный в воду штормтрап. Океан качает нас. Вверх-вниз, вверх-вниз. Арика серьезно, внимательно вглядывается в мое лицо и в ее глазах скользят зеленые отблески воды.

— Встретимся? Не в море, а на суше? — говорю я.

— Все может быть, — отвечает она. — Отчего бы и нет?

— Вылезайте. Быстрее! — кричит вдруг Андре. — Арика, руку!

Девушка протягивает руку. Я карабкаюсь вверх, штормтрап мотается из стороны в сторону, уходит под днище. Андре помогает мне, и я наконец перекидываю ноги через планшир. Все смотрят в воду. Вспенивая поверхность, к катеру мчится парусник. Он уже сложил свой великолепный парус. Теперь это не шхуна — торпеда!.. Бип судорожно крутит катушку, наматывая лесу, он не то пляшет, не то прыгает на палубе и что-то выкрикивает. Арика стоит наклонившись, она выжимала воду из волос, да так и застыла. Слышен тяжкий удар, катер вздрагивает, каскады воды обрушиваются на палубу. В воде мелькает черное тело. Слышен хруст. На поверхности показывается бурое облако. Волны относят его в сторону, и мы видим всплывающую рыбу. Парусник лежит на боку, из его широко раскрытой пасти бегут струйки крови. Нос-шпага обломан у самого основания. Андре берет багор, но Бип, бросив удилища, вырывает багор из рук Андре.

— Я сам… — кричит он. — Пустите! Что?

Острый крюк багра скользит но скользкой блестящей чешуе. Бип пыхтит, Андре насмешливо смотрит на него, уперев руки в бока, но Бип наконец зацепляет парусника багром под правую жабру и выволакивает рыбу из океана. Парусник слабо шевелит хвостом, вздрагивает, с него стекает вода. Вот Бип переваливает рыбину через борт, и она падает на палубу.

— Это ты говорил, что Бип — лентяй? Что? — восклицает Бип, поворачиваясь к Андре. — Значит, Бип лентяй? Если ты поймал какую-то жалкую макрель, то, значит, Бип лентяй? Арика, кофе. Значит, Бип не умеет ловить рыбу? Что? Арика, налей, пожалуйста, руки дрожат. Ах, какой кофе… Только Анна… видела бы Анна, как «лентяй» Бип поймал такую громадную, такую прекрасную рыбу. Андре, или ты возьмешь свои слова обратно, или я буду сожалеть, что в свое время вырвал тебя из лап полиции… Лентяй! А?

— Бип, вы молодчина, — говорит Арика и целует его в щеку. Тот испуганно оглядывается. Наверное, Анна не менее ревнива, чем жена Андре. Засмеявшись, Арика успокаивает его: — Не бойтесь, Бип, это поцелуй ребенка.

— Ты молодчина, поздравляю, — говорит Андре, звонко хлопнув широкой ладонью Бипа по плечу, потом наклоняется, поднимает что-то с палубы и разжимает кулак. В ладони маленькая, с рубчатой присоской на голове рыбка. Это прилипала. Как и акулы, парусники содержат свиту — юрких серебристых, в синих поперечных полосках рыб-лоцманов и прилипал. Рыбешки путешествуют в океане вместе с парусниками и кормятся с их «стола». Лоцманы не боятся никаких расстояний, они могут плыть и плыть без устали, сопровождая хозяина, а вот прилипалы плохие пловцы. И когда устают, присасываются к телу рыбы-хозяина своими присосками. Андре разглядывает находку, потом говорит рыбешке:

— Теперь у тебя будет новый хозяин.

Он прижимает рыбку к руке Бипа, и та накрепко присасывается к коже. Бип доволен, жмет руку Андре.

Потом я спускаюсь по трапу в воду. Костяная шпага парусника врезалась в днище сантиметров на пять, и я с трудом выдергиваю ее из доски. Придется днище немного подлатать.

VIII

Ветер усиливается, волны становятся круче, а серебряная паутина плотнее затягивает небосвод. Все небо будто задернуто тюлем, и на солнце можно глядеть не щурясь. Возвращаются в порт «Снек», «Анна-Мария», «Бонито». На мачте «Бонито» развевается длинный голубой флаг. Неужели им удалось поймать марлина?.. Обедаем.

— И все же ты меня, Андре, обидел: я — лентяй? Нехорошо. Если бы ты знал, как я боролся за твою дырявую шкуру в суде, ты бы никогда, Андре, не назвал меня лентяем. Что? — говорит Бин, разрывая руками холодную курицу. — Мне припомнили все. Даже песенки. Я сам, защищая тебя, чуть не угодил в каменный мешок, а ты…

— Заткнись, Бип, — говорит Андре, — ты отличный парень, хоть тебя Анна и держит под каблуком…

— А тебя лупят туфлей по башке. И никакие там не пули, а все это дело рук Карины.

Они дружно смеются, наступил подходящий момент, и я небрежно говорю:

— Эй, Бип, а мы решили сократить ремонт «Альфераса» на две недели. Ну-ка, оторви мне лапку курицы… Так вот: дело это выгодное, но нужна помощь завода.

— Он рехнулся, — благодушно произносит Бин, подавая мне кусок курятины. — Сроки и так сжаты до предела.

— Надо им помочь, — говорит Арика. — Правда, Андре?

— Ну хорошо, — говорит Бип. — Что-нибудь придумаем.

Качаемся, как на качелях: вверх-вниз… вверх-вниз… В сон клонит. Арика сидит рядом, и я ощущаю тепло ее смуглого плеча, чувствую легкий, горьковатый запах сохнущих волос и дешевого одеколона. Вверх-вниз, вверх-вниз… Тонко посвистывает в снастях ветер, голубые вымпелы порой резко хлопают, и черные рыбы на них трепещут, как живые. Вверх-вниз… Арика опускает голову на мое плечо и закрывает глаза. Девушка дышит ровно и спокойно. Будто издалека доносятся голоса Андре и Бипа.

— …Нет, не в Гаване. Мы с ней познакомились под Санта-Кларой, — неторопливо рассказывает Андре. — Она была тоненькая и гибкая, как росток сахарного тростника, а таскала на себе ствол ручного пулемета, Бип, честное слово. Там же, после штурма, мы и поженились. Свадьбу сыграли в ресторане «Каллипсо». Это была настоящая солдатская свадьба, Бип, какие все были славные ребята и девчата!.. Пришел Камило, все встали двумя шеренгами посреди зала, и над нашими головами подняли винтовки и автоматы… Когда мы проходили с ней под этой крышей, парни палили в потолок и гильзы сыпались на паркет. А потом мы пели твою песню, Бип, «Плечом к плечу, ребята!». Отличная песня, с нею наша третья колонна вошла в Гавану.

— Спасибо, Андре. Я ее сочинил в крепости Моро. Уж и не думал, что выберусь оттуда. Что? Трое суток сидел в «нише», потом полдня в «лягушатнике». Три раза тонул, три раза меня выволакивали из «лягушатника» и опять в «нишу» заталкивали, а бедняга Рафаэль не выдержал — на бутылку с отбитым горлышком его сажали, я тебе говорил про него. Взяли нас вместе, и он сказал, что списки людей из портовой организации у меня. Что? Я уж думал: конец. Кинут к акулам, они меня притащили к «аквариуму» поглядеть, как это делается: какого-то мальчишку бросили к рыбкам, так они его за пять минут разорвали в клочья. И вдруг выстрелы, крики, вбегают бородатые парни, вытаскивают меня из «ниши»…

Вверх-вниз, вверх-вниз… Крепость Моро маячит за кормой. Белые, покрытые налетом соли стены, уходящие в воду; башни, узкие бойницы. Когда-то крепость охраняла вход в бухту от карибских пиратов, но в годы диктатуры Батисты там была тюрьма. Душили обручем, пытали. «Нипш» — это узкие зарешеченные выемы в стене, «лягушатник»— бассейн три метра на два, но глубокий, с отвесными стенками. И еще в тюрьме был «аквариум», в котором жили акулы. Их кормили трупами заключенных, а иногда и живыми людьми.

— … Толстомордого, что колотил меня цепью, я нашел на другой день, после того как мы вошли в Гавану. С ним рассчитались по заслугам. Плакал, как баба…

— …А мои тюремщики все сбежали. Что? Сбежали.

— …Карина научилась готовить курицу по-бразильски. Приходи. Ты давно у нас не был.

— …Работа, Андре. С утра до ночи: видишь, как русские парни жмут? «Давай-давай!» Думал, после Революции отдохну, черта с два. А помнишь, какую я речь закатил на твоем процессе? Что?

Когда-то Бип защищал Андре в гаванском городском суде и сумел добиться его освобождения. Андре рассказывал, что Бип в первую очередь вел дела рабочих, пока сам в конце концов не угодил в тюрьму за связи с революционерами. И стихи неплохие сочинял. Всем известна его песенка «Бип-бип» — ее он написал, когда в небе летал первый советский спутник, а «Плечом к плечу, ребята!» пели повстанцы в батальонах Че и Камило Сьенфуэгоса. Отличный парень, Бип. «Уно… дос… трес…»

IX

— Подъем! — кричит Андре. — Арика, дитя, проснись!

— Я не дитя, — бормочет девушка. — Только я чуть-чуть полежу. Я сегодня так рано встала.

Она перебирается в каюту, устраивается на диванчике. Андре заводит двигатель. За кормой вскипает вода. А погода-то портится: усиливается ветер, и волны становятся все круче. Когда катер проваливается между ними, днище с громом ударяется о воду. Удилища вставлены в пазы, мечутся в волнах блесны и резиновые рыбки. Чайки табунками летят со стороны океана к берегу. Наверное, будет шторм. Пора возвращаться.

Обгоняя нас, один за другим проходят в бухту Морского клуба катера участников соревнований. Вот уже и пирс показался и на самом его краю… Что это так забеспокоились Андре и Бип? Там стоят две женщины. Одна — высокая, худощавая, брюнетка, другая — низенькая, розоволицая, огненно-рыжая толстушка.

— Дед, обними Арику, — говорит Андре. — Быстрее.

— Вот еще! — восклицает Арика.

— Арика, это Анна и Карина, — осипшим вдруг голосом шепчет Бип. — Святая мадонна, если Анна что-нибудь заподозрит! Что?

— Ладно уж, Бип, так и быть. Дед, обними меня, если хочешь, — засмеявшись, говорит Арика. — И это — революционеры, продырявленные вражескими пулями?! «Плечом к плечу, ребята!»

Я обнимаю Арику. С лиц женщин на пирсе соскальзывает настороженное выражение. Бип и Андре реабилитированы полностью.

Х

Потом мы взвешиваем и измеряем рыб возле столика судейской коллегии. Две макрели потянули на двадцать шесть килограммов, парусник — на сорок три. Рыб подвешивают к специальной перекладине, и, довольный, улыбающийся, Бип с одной, Андре с другой стороны от парусника фотографируются.

Через час мы едем домой. Бип и обе женщины — в его еще почти новом кадиллаке, а мы — Андре, Арика, я и Джо — в нашем «Чарли».

Вечереет. Вспыхивают огни рекламы. Со стороны океана слышен гул: разгулявшиеся волны со всего маху ударяются о гранитную набережную и кое-где выплескиваются на асфальт. Хорошо так ехать. Тесно, неудобно, но хорошо. Ехать бы и ехать, все мчаться бы по набережной и слушать рокот мотора, грохот бьющихся в гранит волн, видеть, как в глазах девушки мелькают алые, фиолетовые, синие и зеленые блики рекламных огней. Но лепта набережной не бесконечна, вот уже и улица Сан-Педро. «Чарли» втискивается в ее узкое русло, показываются корпуса холодильника, портовых мастерских, мачты рыболовных судов. Визжат тормоза. Приехали.

— Прости, дед, но мы не сможем встретиться на суше, — говорит Арика и показывает обручальное колечко, тускло блеснувшее на пальце. — Такое тесное стало, не снять… Ждут меня дома. Но если тебе понадобится деталь…

— И рыбацкий пояс, — вздохнув, говорю я. — И черный кофе.

— Конечно! Мы же еще пойдем в море.

— Дед, забирай рыбу, — прерывает ее Андре. — Чао!

Машина уходит. Волоку рыбину. Сейчас я приду на теплоход и отдам ее коку — пускай пожарит, прополоскаюсь в душе и лягу. Конечно, если Сашка не натащил ракушек и кораллов. Тогда их придется чистить. Почему-то у меня лучше всех это получается. Нет: спать. Кончился выходной, завтра новый рабочий день. Завтра все тут наполнится грохотом и лязгом, заскрежещут портальные краны, забухают в железные листы тяжелые кувалды. И будет еще очень много таких гремящих, прокаленных солнцем рабочих дней, недель, месяцев.

Покрытый красной пылью проезжает грузовик и останавливается возле борта «Волопаса». Обожженные солнцем, осунувшиеся, тяжело вылезают из кузова парни с траулера. Не слышно ни смеха, ни разговоров. Такими и мы возвращались когда-то после первых поездок на сафру.

— Эй, ребята, наш кормилец идет, — слышу я голос Сашки. — Кок, смотри рыба по пирсу топает. Ну подними свою физиономию, рыболов, я тебе во-от такую ветку кораллов приволок! И раковин!

Так и есть. Я же знал: теперь возиться с ними будем до полуночи.

Поднимаюсь по трапу. Прислушиваюсь. Нет, не слышно уж «Чарли». До свидания, Арика, конечно же, мы еще встретимся. Только меня тоже ждут. Далеко-далеко от этих соленых и знойных мест.

Об авторе

Иванов Юрий Николаевич. Родился в 1928 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский институт физической культуры имени Лесгафта. Работает первым помощником капитана в управлении «Мортрансфлот» в Калининграде. Член Союза писателей СССР. Им опубликовано девять книг, в том числе такие: «Путь в тропики», «Атлантический репс», «Карибский сувенир», «Тайна Красного камня», «История погибшего корабля», «Кассиопея» и другие. В нашем сборнике публикуется впервые. В настоящее время работает над сборником морских повестей и рассказов «Всем, кто меня слышит…»

Келабиты утверждают, что человек из племени пунан может превратиться в тень дерева, а та обернуться человеком.

— Он даже не касается земли, когда ходит, он парит в воздухе. Его не видно и не слышно. О встрече с ним узнаешь лишь тогда, когда в твоем теле уже торчит стрела, — говорят келабиты.

Пунаны и келабиты враждуют друг с другом, но все же торгуют, правда весьма оригинальным образом: пунаны постоянно кочуют по джунглям, редко задерживаясь на одном месте дольше одной-двух недель. Когда они приходят туда, где, как они полагают, обитают боги джунглей, то приносят им дары. Приношение может состоять из наконечников копий и плетеных циновок. Все племена на Калимантане умеют плести, но наиболее искусно это делают пунаны. Их циновки мягки и в то же время прочны. Плетением циновок занимаются женщины, мужчины куют наконечники копий.

Через неделю после обряда приношения даров пунаны возвращаются на то же место и забирают рис, который боги джунглей положили взамен их даров. Роль богов в данном случае играют келабиты, знающие обычаи пунанов. Однако келабиты должны быть очень осторожны при таком товарообмене: случись пуна-нам оказаться поблизости от священного места, очень легко стать мишенью для ядовитой стрелы «лесных дьяволов», прежде чем обнаружишь их самих.

Хотя келабиты относятся к числу наиболее рослых и сильных обитателей Калимантана, они не выдерживают никакого сравнения с пунанами. Последние передвигаются по джунглям бесшумнее леопарда; на своем пути они не повредят листика, не сомнут травинки.

Стрелу, которой боятся келабиты, пунаны выпускают или, вернее, «выдувают» из духовой трубки. Стрела всего с вязальную спицу, но яд ее смертелен.

Несколько лет назад произошел такой случай. Небольшая община пунан покинула территорию, на которой обычно охотилась, и неожиданно появилась на лесной поляне рядом с домом келабитов. Келабитов охватил ужас, когда они увидели своих «торговых партнеров» в непосредственной близости. Они бросились к реке, к своим каноэ, вскочили в них и уплыли прочь. Беглецы построили себе другое жилище на новом месте.

Пунаны с любопытством вошли в старый дом келабитов и зажили в нем на широкую ногу, найдя здесь рис, кур, свиней и т. д. Этот «подарок» привел их в такое хорошее расположение духа, что, когда другая семья келабитов, ничего не знавшая о происшедшем, приехала навестить своих сородичей, пунаны встретили ее обильными дарами. Однако келабиты не осмелились надолго остаться в гостях у «лесных дьяволов» и вскоре отправились в путь вниз по реке. По дороге они рассказывали, какой приветливый прием был им оказан.

Келабитам — бывшим хозяевам дома — очень захотелось вернуться и тоже получить дары в качестве компенсации. Однако никто из них не отважился на обратный путь. Именно в той деревне, где келабиты обосновались после своего бегства, я впервые услыхал о мирных «лесных дьяволах». Именно здесь мне в конце концов удалось уговорить четырех человек проводить меня за щедрое вознаграждение к этим оседлым пунанам. Я надеялся, что последние отведут меня потом к своим кочующим сородичам, живущим в Улу, на «краю земли». Все четыре келабита, которых я нанял, казались настоящими атлетами, особенно великолепен был их предводитель Техуга. Но предстоящая поездка совсем их не веселила.

Путешествие на «край света», вверх по реке было нелегким. Из-за засухи, длившейся необычайно долго, водопады на реке стали опаснее, чем всегда, из воды везде выступали подводные скалы. Но мои келабиты были непревзойденными гребцами, я отлично понимал, что заполучил для этой опасной поездки четырех храбрейших людей, каких только можно пожелать…

Однажды мы преодолели участок водного пути, где было особенно много скал и камней. К вечеру мы увидели дом, где жили мирные пунаны, и я несказанно обрадовался, предвкушая встречу с ними. Но, пробыв в их доме всего несколько часов, я твердо решил уехать оттуда на следующее же утро… Оказалось, что оседлая жизнь, в которой такой кочевой народ, как пунаны, не имеют никакого опыта, имела для моих хозяев самые губительные последствия. Пока пунаны свободно кочуют, они здоровый ловки. Эти же люди, ставшие оседлыми, представляли собой грустное зрелище, удручающий пример того, каково приходится детям природы, меняющим образ жизни.

Во время своих скитаний в джунглях пунаны оставляют отбросы на том месте, где они разбивают стоянку. Это не имеет для них никаких неприятных последствий, потому что вскоре они переходят на другое место. Но у дома, где пунаны жили теперь уже длительное время, выросла зловонная куча. Поскольку пунаны в отличие от большинства других племен не держат свиней, то пожирать отбросы было некому. Собаки, жившие под домом, были невероятно худы, страдали чесоткой и другими болезнями.

Многие из них уже не выдержали соприкосновения с цивилизацией. Теперь очередь была за людьми. Будущее этой маленькой общины нетрудно себе представить. Ее члены неизбежно погибнут, если не вернутся в лес.

Долго не мог я заснуть в первую ночь пребывания в доме пунан. Размышления о судьбе этих людей не давали мне покоя. Я вспоминал небольшой эпизод, свидетелем которого оказался в тот вечер. Вокруг вождя Тумолунгери расселись его молодые сородичи, и он начал свой рассказ. Позднее переводчик передал мне содержание его повествования. Тумолунгери рассказывал о жизни в лесах, о той вольной жизни, которую он вел, когда был ребенком. Видно, он тосковал по прошлому и таким завуалированным способом выражал свои чувства. В рассказе упоминался «большой враг» — орангутанг. Наверное, вождь говорил обо всем этом уже не первый раз, но молодые пунаны слушали его с напряженным вниманием. Их фантазия была разбужена, но вряд ли у них хватило бы решимости вернуться к свободной жизни.

_{На лице старого вождя пупан отражались его размышления о новом времени: «Жизнь кажется легче, но я не уверен в том, что она стала лучше»}

Закончив, Тумолунгери сидел несколько минут молча. Во всем доме не раздавалось ни звука. Все ждали, когда вождь сделает заключение.

— Теперешняя жизнь кажется более легкой, но я не уверен, что она стала лучше, — произнес он.

Вскоре все поднялись и разошлись спать. Вероятно, они теперь лежали и раздумывали о словах вождя. Может быть, они признавали, что лучше было бы вернуться к прежней жизни, которую вело их племя, но… «теперешняя жизнь кажется более легкой». А может, они даже и не желали размышлять о таких вещах, эти молодые пунаны, к которым обращался Тумолунгери.

Некоторое время откуда-то доносились приглушенные голоса, шепот. Но скоро маленькая община заснула. Лишь иногда покой нарушала какая-нибудь чесоточная собака, издавая протяжный вой.

Однако мне довелось познакомиться с пунанами в гораздо более приятной обстановке, более того, посчастливилось прожить среди лесных пунан несколько недель.

На следующий день в доме оседлых пунан я проснулся, не ожидая ничего интересного. Мне очень не хотелось возвращаться к действительности из крепкого сна, которым я наконец забылся. Не хотелось просыпаться и вновь видеть моих немощных хозяев, сознавая, что встреча с пунанами потерпела фиаско.

Похоже было на то, что и обитатели дома не испытывали большого желания начинать новый день. Я хорошо понимал их и сочувственно наблюдал, как бесконечно медленно принимались они за самые неотложные утренние дела.

Я сидел в доме на полу и укладывал свои вещи. И тут мои хозяева вдруг оживились, начали переговариваться друг с другом. Это возбудило мое любопытство, и я выглянул наружу: пришли гости — лесные соплеменники.

Мое появление вызвало настороженную тишину, длившуюся несколько минут. Затем пунаны вновь принялись болтать, словно меня здесь и не было. Я порадовался тому, что пришел сюда днем раньше, и теперь меня считали другом оседлых пунан и могли доверять.

Непостижимо, что между представителями одного и того же племени могут быть такие различия! Гости и хозяева казались совсем разными людьми как внешне, так и по своему поведению. Лесные пунаны были стройны, держали себя независимо, с достоинством, но без всякой кичливости.

Сюда пришли человек десять, общины же их состоят из 40–50 членов. Предполагают, что сейчас насчитывается около 1800 пунан, но эти данные весьма приблизительны.

Когда гости из леса отправились к себе домой, я пошел вместе с ними. Два дня мы пробирались через густые заросли. Маленькие пунаны с трудом прорубали путь для своего рослого спутника, и поэтому мы проходили задень совсем небольшое расстояние. Иногда приходилось балансировать над рекой на поваленных стволах деревьев, которые были такими скользкими, что зачастую легче было передвигаться так, как ото делает ленивец, — повиснув спиной вниз и цепляясь за ствол всеми четырьмя конечностями.

На третий день мы увидели несколько хижин.

Они были небольшими и так сливались с окружающим лесом, что я долго не мог осознать, что нахожусь в населенном месте.

Хижины эти были выстроены на сваях, но резко отличались от тех, какие мне довелось видеть до сих пор. И, уж конечно, они совсем не походили на дома других племен острова. Жилище лесных пунан представляет собой хижину для одной семьи.

Оно приподнято над землей примерно на полметра. Пол в хижине на разном уровне, в одном ее конце поверхность пола на 20–30 сантиметров выше, чем в другом, там, где находится очаг. Приподнятая часть хижины — спальня. Потолок здесь так низок, что нельзя встать во весь рост. Крыша делается из больших кусков коры, довольно небрежно набросанных друг на друга.

В этом селении я насчитал всего пять хижин, разбросанных по лесу. Хотя хижины и невелики, в каждой живет человек десять. Но пунаны малы ростом, большинство взрослых не выше полутора метров. Мужчины причесывают свои волосы таким образом, чтобы возле ушей кокетливо торчала прядь. Иссиня-черные волосы женщин доходят почти до поясницы, а иногда до колеи. У женщин чрезвычайно красивый овал лица и живые темные глаза. В ушах они носят большие металлические серьги, как правило довольно тяжелые. Эти серьги совершенно одинаковы, в ушных украшениях пунан нет такого разнообразия, как, например, у ибанов, кайянов и других племен Калимантана.

Когда видишь взрослого пунана впервые, то изумляешься тому, как поразительно узки его брови. Представители племени тратят много времени на их выщипывание. Часто можно наблюдать такую сцену: голова мужчины покоится на коленях женщины, которая выщипывает ему брови при помощи небольшого металлического или бамбукового пинцета, пока от бровей не остаются две тонкие линии. Такие брови чаще встречаются у мужчин. Женщины, видимо, проявляют больше интереса к уходу за бровями своих мужей, чем за своими собственными.

_{Девушка с серьгами из племени пунан}

Меня удивляла эта своеобразная косметическая процедура, а когда через несколько дней я познакомился с пунанами поближе, то получил разъяснение.

Выщипывание бровей, так сказать, форма ухаживания. Этим объясняется, почему женщины вечером могут часами заниматься этой процедурой, даже если брови молодых мужчин уже почти выщипаны.

В скромном ухаживании пупан было что-то трогательное. Когда солнце заходило и вечерняя трапеза была закончена, пожилые сидели еще часок-другой, занимаясь чем-нибудь при свете смоляного факела, а молодые удалялись в хижину или усаживались перед входом в жилище. При этом они никогда не садились напротив или друг подле друга, а всегда мужчина занимал место позади своей избранницы, положив подбородок на ее плечо. Так они могли молча сидеть часами, никак больше не проявляя своей нежности…

Как мне удалось выяснить, у пунан нет церемонии вступления в брак. Если девушка ждет ребенка, семья решает, кто должен быть его отцом. Теоретически можно выбрать любого мужчину, но важно, чтобы он был достаточно силен и крепок и мог содержать семью. После такого выбора пара должна жить совместно до самой смерти. Если мужчина очень хороший охотник и приобрел большое влияние среди своих соплеменников, он может взять еще одну жену.

Пунаны любят детей и всегда заботятся о них. Может показаться странным, что матери кормят детей грудью примерно до трехлетнего возраста. Подобные обычаи существуют у различных первобытных племен, и это оправдано в условиях джунглей, где всегда трудно найти подходящую еду для маленьких детей.

_{Трехлетним детям из племени пунан продевают в уши тяжелые латунные серьги. Детей, достигших этого возраста, прекращают кормить грудью, и они начинают курить табак}

Как женщины, так и мужчины носят бисерные ожерелья, на которых вяжут большие узлы. Мужчины надевают и особое украшение — шапку из шкуры орангутанга, она придает своему обладателю весьма воинственный вид.

Снова и снова ловил я себя на том, что сравниваю пунан с моими африканскими друзьями — пигмеями, у которых я прожил много месяцев. И те и другие малы ростом. И те и другие занимаю!ся охотой, сбором диких плодов и постоянно кочуют. И те и другие улыбаются и поют с утра до вечера и всегда в хорошем настроении.

Подобно тому как пигмеи — специалисты кузнечного дела в Африке, пунаны — признанные кузнецы на Калимантане.

Рядом с одной из хижин находилась небольшая кузница с мехами. Мехи очень примитивны: это две связанные вместе трубки из выдолбленных пальмовых стволов. Внутри их имеются поршни. Это устройство и служит для нагнетания воздуха в горн.

Африканские пигмеи давно научились добывать бурый железняк. Есть основания полагать, что пунаны разработали аналогичную технологию добычи. Правда, в наши дни они не слишком увлекаются кузнечным ремеслом, хотя и продолжают изготовлять хорошее оружие, которое пользуется спросом у большинства племен Калимантана. Пунаны изготовляют только металлическую часть оружия, например лезвия ножей. Их ближайшие соседи — келабиты или кенья — делают деревянные рукоятки.

Таскать с собой в джунглях железный товар и инструменты тяжело, поэтому, когда нужно, пунаны приходят в то место, где спрятана их мастерская, и разбивают временную стоянку. Изготовив все необходимое для товарообмена, они снимаются с места, оставляя кузницу с мехами и все прочее.

Кочуя, пунаны берут с собой лишь очень скромные пожитки. Но одну вещь они всегда носят с собой — плетеные циновки из лыка особого рода. Одна из циновок прикрепляется за спиной так, что, если пунан захочет присесть, у него уже наготове подстилка… Я видел, как женщины одного из конголезских племен ходили с прикрепленной подобным образом подушкой для сидения. А вообще пунаны используют циновки для того, чтобы укладывать в них свой скарб.

Во время скитаний пунаны питаются в основном сердцевиной саговой пальмы, корнями, личинками и тем, что они добывают во время охоты.

Племя достигло фантастического умения в изготовлении и применении духовых трубок с отравленными стрелами. Индейцы иваро в Южной Америке делают духовые трубки, связывая и склеивая два куска дерева, в середине которых с помощью песка и железного дерева выточен желобок. В отличие от иваро пунаны изготовляют трубки из ветвей деревьев; длинным тонким стержнем они удаляют из них сердцевину. Иногда можно увидеть духовую трубку с приделанным к ней лезвием ножа наподобие штыка.

Главная причина, заставляющая пунан кочевать, это, конечно, охота, но не всегда она единственная. Всякий раз, когда в общине кто-нибудь умирает, все немедленно отправляются в путь. Если встречаешь подобную покинутую стоянку, кажется, будто ее обитатели бежали оттуда сломя голову. Это действительно так. По представлениям пунан, в умершего вселяется злой дух и угрожает остальным членам общины.

Можно, конечно, покачать головой, услышав о таком суеверии, по так ли уж оно бессмысленно? Злой чух убил человека. Не перейдет ли этот злой дух, которого мы назвали бы заразной болезнью, из умершего в других? Поэтому пунаны и спасаются бегством.

Пробыв в лесной деревне несколько дней, я достал из чемодана кинокамеру, чтобы попытаться приучить моих хозяев к такому аппарату. Сначала они не проявили к нему особого интереса и встрепенулись только тогда, когда камера начала стрекотать. Пунаны думали, что туда залетела цикада, и очень хотели достать ее. Когда я открыл камеру и показал, что там никого нет, их интерес остыл. Я держал камеру на виду в течение целого дня, и назавтра уже никто не желал больше смотреть на нее. Тогда я приступил к съемкам. Кадры вышли естественными и удачными, потому что снимавшимся было совершенно безразлично, что я делаю.

Когда я снимаю среди первобытных людей, то всегда стараюсь подружиться с ними и заранее ознакомиться с их бытом. В первую очередь я хочу запечатлеть их повседневную жизнь, причем без какого-либо предварительного инструктажа с моей стороны…

Записывать звуки на магнитофон — другая проблема. Реакция представителей некоторых племен, когда я воспроизводил их голоса, великолепна: все шумно веселятся. Вначале они не могут узнать свои голоса. Когда же до них, наконец, доходит, что они слышат себя, то веселятся еще больше. Таким путем удается очень быстро сломать лед недоверия, и тогда все изъявляют готовность выступать перед микрофоном, петь.

Однако подобный метод не годится для очень отсталых, пугливых или недружелюбных племен. Тут нужно приниматься за дело чрезвычайно осторожно. Никогда не забуду, как однажды я записал несколько песен конголезских пигмеев и дал им послушать запись. Через несколько секунд все пигмеи разбежались: бедняги вообразили, что я похитил их души.

У пунан я записал вначале несколько песен и отложил магнитофон до поры до времени. Закончив кино- и фотосъемки, решил воспользоваться случаем и включил запись. Пунаны очень перепугались, и лишь через несколько дней мне удалось вернуть их доверие. По магнитофон пришлось убрать.

Чтобы делать съемки ночью или в хижинах — а это очень важно для получения полной картины жизни первобытных народов, — я взял с собой большой электрический фонарь, получающий ток от дорогостоящей и ужасно тяжелой никелевой батареи. Я не мог удержаться от соблазна включить его в один из последних вечеров своего пребывания у пунан.

Сначала они были потрясены, сидели минуту словно окаменевшие, и кто-то громко вздыхал. А затем все разразились бурным ликованием и бросились к ослепительному свету. Это напоминало кульминацию какого-то фильма, кадры которого неожиданно возникли на темном экране.

На яркий свет слетелся рой насекомых всех видов и размеров. Они ошалело толклись в снопе лучей, бились крыльями о фонарь и друг о друга. Это была почти копия в миниатюре буйной пляски пунан.

Но через несколько минут напряжение в никелевой батарее упало, и я вынужден был выключить фонарь…

Дни в джунглях летели незаметно, словно играючи, ибо все существование пунан кажется игрой. Картины их повседневной жизни полны идиллической безмятежности. Особенно много очарования в том, как женщины направляются к реке и возвращаются оттуда, неся воду в длинных бамбуковых трубках. Их прогулки к реке длятся долго, потому что всякий раз они услаждают себя музыкой, которую воспроизводят при помощи водной глади и своих рук!

Это весьма своеобразная музыка, но мне уже довелось познакомиться с ней у африканского племени бабембе. Тот, кто никогда не слышал такой музыки, не поверит, конечно, что, играя по воде руками, можно извлечь какую-либо мелодию. Тем не менее это так, хотя здесь, на Калимантане, ритм всегда был главным элементом музыки.

_{Подобно многим первобытным племенам обитатели джунглей Калимантана любят детей, они никогда их не бьют и дают им возможность расти в соответствии с традициями и законами племени}

Когда я жил среди племени бабембе, мне удалось узнать, каким образом можно «играть по воде», но это отняло много времени… Я разгадал загадку лишь с помощью киноаппарата и магнитофона, на который записал эти удивительные музыкальные сочинения. Я просматривал отснятый фильм, включив малую скорость, и, сопоставляя кадры с магнитофонной записью, уяснил принцип. Музыка получалась в результате того, что струю воздуха прибивали одной рукой к поверхности воды, а другой поперечным ударом разбивали эту воздушную струю под водой. От места, куда приходился поперечный удар, зависела высота тона; делая этот удар в различных местах, можно было сочинить целую мелодию.

Увидев, что пунаны применяют, видимо, тот же метод, что и бабембе, я, конечно, заинтересовался, так ли это. Анализ записи «водяной музыки» позволил сделать вывод, что это абсолютно тот же способ.

Занятия женщин в маленькой общине пупан носят чисто женский характер. Довольно много времени тратят они на приготовление пищи. Я погрешил бы, однако, против истины, утверждая, что какое-либо блюдо, созданное их стараниями, показалось бы европейцу вкусным. Как уже говорилось, пунаны питаются в основном сердцевиной дикой саговой пальмы (в обработанном виде знакомой нам в виде саго).

Саговая пальма, растущая на Калимантане, представляет собой очень импозантное дерево. Она цветет и плодоносит на двенадцатом — пятнадцатом году жизни, затем погибает. Но пальма редко умирает «естественной смертью», потому что, когда ее ствол достигает примерно десяти метров в высоту и полметра в диаметре, ее, как правило, рубят. Кора вокруг сердцевины составляет к тому времени три-четыре сантиметра толщины. У основания ствола сердцевина ржаво-красного цвета, а выше снежно-белая. Сердцевину переплетают жесткие волокна, и при дальнейшей обработке ее выколачивают, вытряхивают, промывают в долбленых стволах из саговой пальмы. Сердцевина становится густой липкой массой.

За годы моих странствий по свету я ел весьма диковинные блюда, но мне никогда не доводилось пробовать такую неудобоваримую пищу, как саго, которую едят пунаны. Эта сероватая клейкая масса весьма отталкивающая по виду и еще хуже на вкус.

В некоторых местах сердцевину саговой пальмы сушат на солнце, после чего она легко отделяется от волокон. Затем ее просеивают и пекут в глиняных формах на слабом огне. Возможно, после такой обработки она становится немного аппетитнее.

В пищу идут также корни некоторых лесных растений. Их измельчают сучковатой палкой. Лесные пунаны почти не едят риса, разве только тот, что доставляют им боги, то есть келабиты. Лишь в одном месте я видел, как пунаны толкли рис в ступках. Это были оседлые пунаны, живущие в доме келабитов.

Каждый час, проведенный в общине лесных пунан, был наполнен впечатлениями, но самое интересное я наблюдал по вечерам.

Я много странствовал среди отсталых народов, знакомился с племенами, о которых до тех пор не имел никакого представления. И всякий раз я убеждался, что среди них находишься в большей безопасности, чем в каком-либо цивилизованном обществе. Если уж тебя приняли как гостя, то с тобой ничего плохого случиться не может. Также — я был уверен в этом заранее — будет и здесь, и потому мог спокойно укладываться на боковую.

_{Помогать женщинам по хозяйству не входит в обязанности мужчин племени. Однако длинная палка, которой они толкут рис, была для оседлых пунан чем-то новым, а кроме того, при работе она издавала приятный звук, поэтому мужчины приняли участие в приготовлении}

Но в один из первых вечеров, когда меня уже сморила дремота, я был внезапно разбужен. Казалось, пела вся деревня. Вот две семьи одновременно затянули песню, напоминающую колыбельную. Когда они кончили, пение продолжали другие.

Нежные женские голоса журчали, как ручейки, а время от времени в хор вступали низкие голоса мужчин. В ночном мраке это звучало просто сказочно, и я даже ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, что все это наяву.

В маленькой хижине, где я спал, лежало много людей. Некоторые из них держали в руке палку, чтобы отгонять собак. В селении было полно собак, и нередко они становились слишком назойливыми, нарушая чей-нибудь сон. Пунан, разбуженный лизнувшей его собакой, ударял ее как следует палкой. Как правило, он попадал в животное, но случалось, что, промахнувшись, колотил палкой людей, лежавших рядом. Тогда раздавались громкие вопли, врывавшиеся в пение резким диссонансом.

Но вот крики стихали, и над деревней опять звучало пение, словно прекрасная музыка ночи. Часто пение длилось по нескольку часов.

Затем начинали петь цикады. Ночной концерт продолжался…

Об авторе

Датский путешественник и писатель Йорген Бич родился в 1922 году в семье служащего. Работал преподавателем. Затем занялся этнографическими исследованиями пародов разных стран мира. Он — президент датского Клуба международных путешествий. Й. Бич принимал участие в нескольких экспедициях в различные части света — Южную Америку, Азию, Африку. Результаты этих поездок отображены автором в 15 книгах и 12 кинофильмах. Книги Й. Бича переведены на многие языки. На русском изданы две из них — «За аравийской чадрой» и «К сердцу Африки» (издательство «Мысль»). В нашем сборнике печатается второй раз. В публикуемом нами отрывке рассказывается о путешествии автора в Индонезию в конце 50-х годов.

Мы могли бы отправиться в рейс еще засветло. Но 3 августа был понедельник. А по давней морской традиции в этот день покидать порт нежелательно.

— Уйдем ночью, можешь не торопиться, — предупредили меня на судне, когда я пошел в гостиницу за своим чемоданчиком.

И действительно, «Бауска» отошла от причала в полночь, когда часы начали отсчитывать первые минуты следующих суток. Наступил вторник. В этом и заключался смысл нехитрой уловки, к которой прибегают моряки, отдавая дань все еще бытующему предрассудку. Но конечно, когда нужно, суда выходят в море и в понедельник и тринадцатого числа.

Выбравшись из скопища кораблей у причала, «Бауска» движется к выходу из Авачинской губы. Слева проплывают россыпи огней ночного Петропавловска. Скоро огни города пропадут из виду, и перед рассветом нас станут покачивать волны Тихого океана.

Где-то под палубой, в машинном отделении, отбивают бесхитростную чечетку клапаны двигателя. Кажется, что они работают в том же ритме, в котором бьются сейчас сердца рыбаков. Еще бы! Кончилась суматошная жизнь — ремонт судна, подготовка к выходу в море. Сейчас вахтенный штурман прокладывает по карте курс к району промысла. Мы идем за рыбой.

Для рыбацкой Камчатки август — самая горячая пора. Ее можно сравнить с разгаром уборочной страды в хлеборобных областях страны. Предельно расширяется фронт рыбного промысла, на лову все суда, какие есть в наличии. В первой половине года у камчатских рыбаков лишь четыре-пять районов лова. А в августе — больше десятка. К тому же вовсю идет речной лов, а также прибрежный с малых судов.

Рыбная промышленность Камчатки и Корякского национального округа располагает ныне самыми современными промысловыми судами. Бат, лодку-долбленку из тополевого ствола редко где увидишь. Такому суденышку место в музее. И колхозные рыбаки выходят сейчас в море на больших и средних морозильных траулерах, океанских сейнерах.

По заданию радио Корякского национального округа я должен был попасть в район работы Охотоморской рыболовецкой экспедиции. Там среди прочей рыбы добывается сельдь, которая поступает на прилавки магазинов под названием «тихоокеанская». В Охотском море ее ловят рыбаки Камчатки, Сахалина, Приморья, Магаданской области. Участвуют в осенней путине и суда всех семи рыболовецких колхозов Корякского округа.

В Камчатском областном союзе рыболовецких колхозов мне предложили на выбор два варианта. Можно было лететь в Магадан и там ждать оказии, чтобы добраться до района промысла. Или же подождать в Петропавловске, где заканчивался ремонт нескольких колхозных траулеров. Первым должен был выйти в море СРТ «Бауска». Я решил остановиться на этом варианте, обо всем договорился с капитаном «Бауски», раздобыл необходимые разрешения и справки.

Средний рыболовецкий траулер «Бауска» заканчивал подготовку к своей первой путине в дальневосточных водах. Судно не новое — у него около десятка лет трудового стажа. На этом СРТ ходили в Атлантику рыбаки одного из колхозов Латвии. Потом латыши сочли, что для них это промысловое судно нерентабельно, и продали его камчатскому колхозу имени Горького.

Последние дни перед отходом были, как водится, самыми беспокойными и напряженными. После ремонта судно было предъявлено Государственному Морскому Регистру. Проводилась девиация компасов. Объявлялся аврал, во время которого экипаж накладывал пластырь на воображаемую пробоину в борту. Только после всего этого портнадзор дал «добро» на выход в море. Но еще оставалась прорва неотложных дел. Капитан оформлял судовые документы, боцман добивался от матросов полнейшего порядка в палубном хозяйстве, кок разрывался между камбузом и продовольственной кладовой, которую продолжали набивать и набивать, старпом поехал сдавать экзамен на киномеханика, так как без этого нельзя было получить в прокатной конторе фильмы, радист доставал у своих коллег на других судах какие-то дефицитные детали к локаторам и эхолотам.

Словом, у каждого члена экипажа была масса дел и забот. И еще всем приходилось выступать в роли гостеприимных хозяев, особенно в самый последний день, когда пришли прощаться члены семей рыбаков. Детишки сновали по всем закоулкам «Бауски», исследуя «папин корабль».

Однако все это было днем, а сейчас ночь. Но никому не спится. Даже те, кто свободен от вахты, не спешат разойтись по каютам.

Когда уходишь в море надолго, кроме радостной приподнятости ощущаешь и грусть расставания с берегом. Это у всех: и у новичков, и у бывалых моряков.

Кок Володя Мананников курит, стоя в дверях камбуза и поглядывая в сторону удаляющегося берега. На крышке люка сидят трое матросов, вполуха слушают байки боцмана, а мысли их (по всему видно!) тоже где-то на берегу. Над поручнями мостика ходовой рубки светятся огоньки сигарет. Там стармех, два штурмана и рыбмастер. Не скоро увидят их родные, месяца через четыре, когда «Бауска» вернется с путины…

Утро как на заказ: спокойное море, безоблачное небо. С левого борта — тысячекилометровые просторы Тихого океана, который сейчас вполне оправдывает свое название. Справа виднеется побережье Камчатки. Кажется, что берег стеной поднимается из океана. Обрывы розоватые, желтые, коричневые. Они напоминают мне знакомые скалистые обрывы на западном побережье, только там с моря не увидишь вулканов, как здесь. Уже начало августа, а снег на вершинах вулканических конусов еще не растаял. Похоже, и не растает…

Утки и чайки сидят на воде поодиночке и небольшими стаями. Даже когда они оказываются в нескольких метрах от борта, судно их нисколько не пугает. «Бауску» сопровождает стадо дельфинов. Стремительные тела их проносятся у бортов, некоторые подныривают под судно у кормы и выскакивают из воды перед форштевнем. Одни цвета кофе с молоком, другие светлые с черными пятнами на спинах и боках.

— Пройди на нос, редкое зрелище увидишь, — советует мне боцман.

Я перевесился через поручень у носового флагштока и ахнул. В брызгах, поднятых форштевнем, вспарывающим морскую гладь, стояла радуга. Точнее, не стояла, а словно летела впереди «Бауски». А из этой радуги один за другим выскакивали дельфины и снова без всплеска уходили в глубину. Такое зрелище не забывается.

Три дня идти нам до района промысла. Но на «Бауске» уже готовятся к лову. На палубе рыбмастер Олег Гончаренко и несколько матросов ладят сетевой порядок, связывая одну за другой двадцативосьмиметровые сетки. Из сотни таких сеток они делают примерно трехкилометровый «забор», который будет выставляться на пути рыбных косяков. Вдоль нижнего края сетевого порядка пройдет стальной трос, который играет роль грузил. У него есть и другое назначение: наматывая этот трос на лебедку, вытаскивают сеть из воды. Он как бы ведет за собой сеть, поэтому в обиходе рыбаки называют его вожаком. На плаву сетевой порядок будет держаться с помощью надутых резиновых кухтылей. Их тоже надо заблаговременно подготовить — накачать воздухом.

Радист Виктор Василюга еще и еще проверяет поисковые гидролокаторы. Эти приборы прощупывают звуковыми импульсами толщу воды под днищем судна и по сторонам. Незаменимые помощники в поисках скоплений рыбы.

Боцман, орудуя малярной кистью, обновляет на носовой надстройке предупредительную надпись: «Берегись вожака!» Когда тащат из воды сеть, трос-вожак натягивается как струна. Конечно, его прочность рассчитана с запасом, но все-таки необходимо соблюдать правила техники безопасности.

Бондарь Владимир Крысин занят своим делом — бочками. Штабеля новеньких пустых бочек громоздятся на палубе. Нужно поплотней насадить на них обручи, приготовить крышки, поднять из трюма мешки с солью, пересыпать ее в большой ящик, из которого она будет подаваться в рыбопосольный агрегат.

Механики, понятное дело, не вылезают из машинного отделения. Двигатель должен работать «как часы». А капитан… Капитан распоряжается всеми приготовлениями к началу промысла. Время от времени поднимается в радиорубку послушать сводки о ходе осенней путины. Эти сводки регулярно передает радиоцентр Охотоморской экспедиции.

Промысловая обстановка в этой экспедиции в последние дни июля была скверной. То рыба неплохо ловилась, а то вдруг исчезла. Косяки ушли куда-то за кормом, но куда? Неделю потребовалось на поиски рыбы, неделю рыбаки брали мизерные уловы. Несколько поисковых судов экспедиции метались по морю в погоне за исчезнувшими косяками. Как назло, погода стояла ненастная, и нельзя было использовать самолеты. Только на днях определились новые границы района промысла.

Огибаем мыс Лопатку — южную оконечность Камчатского полуострова. Проходим через Первый курильский пролив. Теперь на штурманском столе лежит карта с иной надписью: «Охотское море». По карте видно, что мы идем неподалеку от острова Камбального. Стрелка на картушке компаса перед глазами рулевого стоит против цифры «300». Это прямой курс к району промысла. Каждые четыре часа сменяются на вахте рулевые, но стрелка остается на одном и том же делении.

Дрожит, вибрирует корпус судна, четыреста лошадиных сил главного двигателя крутят винт, который гонит нашу «Бауску» по вспененному морю туда, где под волнами ходят рыбные косяки и где сейчас собрались десятки судов.

Третий день плавания. После обеда из радиодинамика звучит извещение: «Всем свободным от вахты членам экипажа собраться в кают-компании на общесудовое собрание».

Оно короткое и деловое. Слово берет капитан.

— Нам надо добыть девять тысяч центнеров рыбы. Это вполне по нашим силам, но поработать придется как следует. Из-за того, что задержались в ремонте, нам остается ловить сетями месяц и двадцать дней. А если учесть время штормовой погоды, то считайте, что у нас всего месяц. Немного опоздали мы к началу путины, но это ничего. Пока рыба идет неважно. Правда, некоторые суда, пусть их и немного, все же берут хорошие уловы. Вот сегодня «Камчатский пионер» взял уже 600 центнеров, и в сетях за бортом у него кое-что еще есть. Но в основном флот из четырех десятков колхозных судов Камчатки пока отстает от плановых показателей.

— Как с прогнозом? — не выдерживает кто-то из рыбаков. — Поговаривали, в этом году косяки ожидаются малочисленные.

— Отвечу на этот вопрос. Действительно, прогноз в этом году скромный. Очень скромный. Но я по своему опыту знаю, двадцать лет рыбачу, плохой прогноз — для плохих рыбаков. Сколько раз случалось, что напугают нас, а мы все равно возвращаемся с рыбой. Тут от нас всех очень многое будет зависеть. Мы должны организовать работу так, чтобы на промысле ни минуты не терять впустую. Все — палубная команда, штурманский состав, механики — будут участвовать и в выборке сетей, и на погрузочно-разгрузочных работах. Когда найдем косяк, он от нас не должен уйти. Эхолоты у нас в этом рейсе хорошие, новые. Думаю, уже сегодня вечером они нам помогут взять улов…

После собрания спускаюсь в каюту капитана. Перед отплытием мы с ним беседовали лишь урывками: я старался не отнимать у него времени. И в первые дни плавания мне не удавалось поговорить с капитаном обстоятельно. Но дальше уже нельзя откладывать: через несколько часов мы окажемся в районе промысла, и тогда ему будет не до интервью.

Человек, занимавший на «Бауске» капитанскую каюту, по судовым документам числился вовсе не капитаном. В списке членов экипажа было написано: Попов Иван Евгеньевич — матрос. В чем дело? Оказывается, в прошлом рейсе инспектор Морского Регистра на год лишил его капитанского диплома. Наказали его за то, что судно было загружено больше, чем разрешается. Перегруз может привести к печальным последствиям. Вот почему такие проступки наказываются столь сурово.

— Рыбы в тот раз в сетях много было, — вспоминает Иван Евгеньевич. Почти в каждой ячее по рыбине застряло. Ну и не поднялись у нас руки половину улова выбросить за борт. А погода стояла хорошая, почти штиль. До плавбазы, на которую мы сдавали улов, рукой подать. Посовещался я с командой и решил рискнуть. Забили трюмы бочками, на палубу навалили рыбы вровень с фальшбортом. И тронулись потихоньку к плавбазе. Пришвартовались благополучно. Тут к нам на палубу и спустился по трапу инспектор Морского Регистра. Никаких объяснений он не принимает, раз факт перегруза налицо. Составили протокол. И лишили меня диплома. Чтобы и мне, и другим капитанам неповадно было…

Диплом можно и отобрать, но богатейший двадцатилетний опыт рыбацкий ведь остается. В правлении колхоза рассудили так: капитан допустил перегруз, он за это наказан, и справедливо, но за что наказывать колхозных рыбаков, лишая их опытного судоводителя, прекрасного рыбодобытчика? И, переговорив с Поповым, все-таки доверили ему командовать судном, хотя формально он мог числиться в этом рейсе лишь матросом. А в глазах всего экипажа он по-прежнему оставался капитаном.

У того же причала, где перед отходом в море стояла «Бауска», был пришвартован полузатонувший СPT, на ржавом борту которого можно было разобрать название — «Ястреб». На этом судне Иван Евгеньевич проплавал много лет. Начинал третьим помощником капитана вскоре после окончания мореходного училища, потом стал капитаном.

— Я и горел на этом «Ястребе», и на камнях сидел, — рассказывает Попов. — Судно было старое, давно отслужившее все сроки. Электропроводка тоже была аховая, и вот однажды произошло короткое замыкание. Краска на рубке костром вспыхнула. Пока провода вырубили, пока погасили пожар, всякое перечувствовал. А еще как-то раз скисла у нас машина. Да почти у самого берега. Ветром стало сносить на каменистый мыс. Якоря за дно не могли удержаться. В тот миг, когда днище «Ястреба» заскрежетало на камнях, слезы у меня выступили. Так жалко стало свое судно.

К своему судну у моряка особое отношение. Несколько раз я проходил с Иваном Евгеньевичем мимо приговоренного к переплавке «Ястреба» и обращал внимание на то, как каменело лицо капитана. Так проходят возле последнего пристанища человека, который был очень дорог.

Кроме капитана на «Бауске» еще несколько человек из экипажа «Ястреба». Большинство остальных Иван Евгеньевич знал по прежним путинам. Но есть на борту и новички, еще не просоленные морем. Это трое парней, недавно демобилизовавшиеся из армии. Служили в Приморье, оттуда и завербовались на Камчатку. Что их сюда позвало — мысли о завидных рыбацких заработках, жажда романтики, желание испытать себя в большом деле? Сейчас на этот вопрос они, пожалуй, и сами не ответят. Вот будет за плечами хотя бы одна путина, узнают, как достается нелегкий рыбацкий хлеб, почувствуют цену морской дружбе — тогда все прояснится. Парни крепкие, с армейской закалкой. Пока привыкают к морю, присматриваются. А вообще из таких со временем получается хорошее пополнение для рыбацкой гвардии Камчатки.

У моряков и рыбаков особая работа, поэтому в их лексиконе и слов немало специфичных. Кроме слова «радист» на судне часто слышишь и другое название этой профессии — «маркони». Фамилия итальянца, одного из изобретателей радио, стала здесь понятием нарицательным. Рыбмастера обычно кличут «тузлуком», и он не обижается: кому, как не ему, приходится иметь дело с тузлучным раствором? Когда же говорят о капитане, то кроме фамильярного «кэп» употребляют еще и уважительное «мастер». Оно в ходу на палубах судов, плавающих под самыми разными флагами. Это слово английского происхождения. В языке британцев «мастер» — это не только знаток своего дела, но и учитель, хозяин и руководитель. Когда так называют капитана судна, все эти смысловые оттенки имеются в виду.

Мне хочется понять, в какой степени успех рыбаков зависит от мастерства капитана рыболовецкого судна. Ведь сейчас большинство сейнеров и траулеров оборудованы рыбопоисковыми приборами. Но приборы на судах одинаковые, а уловы разные. Чем это объяснить?

Этот вопрос я и задаю капитану «Бауски».

— Приборы… — задумывается Иван Евгеньевич. — Что приборы? Во-первых, они не рыбу указывают, а ловят отраженное от чего-то сигналы. Лента самописца лишь регистрирует эти сигналы. Надо еще уметь в них разобраться. Иногда запись вроде многообещающая, но поставят сети на ночь, а утром они пусты. Почему? К примеру, был косяк молоди. Мелкая рыба не застревает в ячейках сетки, «прошивает» ее насквозь, как иголка марлю. Бывает, что густое скопление медуз неопытный капитан примет за косяк рыбы. Записи в том и в другом случае очень похожие. Но если глаз наметан, все же углядишь различие. Ну, а не углядишь… Зря сети будут всю ночь полоскаться в воде, да и медуз из них надо будет потом выбирать, а это дело не из приятных. Они ведь жгучие, как крапива, медузы-то… Выбираешь их из сетей — на лицо и руки попадают киселеобразные брызги. Кожа от этого воспаляется, болезненные ожоги долго не проходят. Ну, опытный рыбак на медуз не клюнет.

Второе обстоятельство. Нужно хорошо знать повадки рыбы. Сейчас, в период нагула, густые косяки рассеиваются ночью на огромных пространствах. А днем рыба ненадолго собирается в плотный косяк. В это время ее и ищут. Допустим, нашли. Думаете, поставить сети вблизи большого косяка — верная гарантия доброго улова? Как бы не так. Тут тоже нужно соображать. Сети ведь можно и у поверхности поставить, и в глубину опустить. Наугад сети ставить — толку не будет. — Надо предвидеть, как рыба станет себя вести, когда косяк рассеется. На какой она глубине будет держаться, в каком направлении пойдет. Для этого и температуру воды учти, и ветер, и облачность. Как сказывается облачность, спрашиваете? Знаете ведь, рыба планктоном питается, а он перемещается вверх и вниз в зависимости от освещенности воды. И еще: в лунные ночи косяки зачастую почему-то не рассыпаются…

Стук в дверь. Появляется вахтенный штурман.

— Иван Евгеньич, — говорит он, — самописец интересные картинки начинает малевать. Может, взглянете?

Мы поднимаемся в рубку. Прибор с рыбьим названием «Омуль» включили Несколько часов назад, когда наш СРТ только подходил к району промысла. Сначала на ленте самописца фиксировалось только морское дно. Но сейчас перо прибора рисует какое-то штриховое пятно. По лицу капитана чувствую: это рыба.

— Косяк?

— Косяк-то косяк… Только… Смотрю вот, не минтай ли. Эта рыба дает почти такую же запись, как и сельдь. Правда, от минтая пятно на ленте самописца не такое четкое, оно как бы образовано мозаикой темных капелек, похожих на кометы. Но здесь… Нет, это явно сельдь!

Стоящий у ручки машинного телеграфа старпом Анатолий Черевань по команде капитана сбавляет ход до среднего. Рулевому отдается команда: «Лево на борт». Накренившись, судно разворачивается и ложится на обратный курс. Мы снова приближаемся к косяку, над которым прошли несколько минут назад.

— На палубе! — командует капитан в микрофон. — Приготовиться к постановке сетей.

Для рыбаков эта команда — как объявление боевой тревоги. Все знают свои места, понимают, что действовать надо быстро и сноровисто.

Вспыхивают на гребнях волн отсветы прожектора, падает в воду концевой буй, и за ним начинает соскальзывать с борта сетевой порядок. К каждой из сотни сетей, привязанных одна за другой, нужно успеть прикрепить надувной резиновый кухтыль. Рыбмастер вяжет узлы столь быстро, что глазом как следует не схватишь его манипуляции, отточенность движений можно оценить, видимо, лишь с помощью замедленной киносъемки.

Кухтыли желтые. Этот цвет лучше других различается на водной поверхности. Поддерживаемый кухтылями, сетевой порядок тянется от борта «Бауски» к горизонту.

Сети выставлены. Судно лежит в дрейфе, держась за порядок, как за плавучий якорь. По судовой трансляции объявляется отбой. До утра все, кроме вахтенных, могут отдыхать. Завтра, похоже, экипажу будет работенка.

Рассветает. Море тихое, негустой туман рассеивается, как только солнце всплыло над горизонтом. Пологие волны лоснятся, будто смазанные жиром. Даже на борт «Бауски» они накатываются без всплесков. Пора приниматься за выборку сетей. Есть ли в них рыба? Да, должна быть. Вдоль гирлянды кухтылей кружатся шумные стаи чаек — вестников рыбацкой удачи. Рядом о пустыми сетями птицы не стали бы устраивать такой базар, это рыбаки знают.

Взвывает лебедка, начиная вытягивать из воды стальной трос, к которому прикреплена нижняя подбора сетей. Первая из сеток переваливается через борт и подается к сететряске. Есть рыба, есть! Сетка ощетинилась застрявшими в ячеях рыбинами. Взбудораженные чайки носятся над палубой. Специальное устройство — сететряска вытряхивает рыбу из сетей на палубу.

Первая за путину выборка сетей. Опытный глаз капитана замечает иногда неслаженность между теми, кто работает на вытряске рыбы, на лебедке, на засолке. Ио ведь это первая выборка. Еще несколько раз поднимут рыбаки «Бауски» на борт сети с уловом и приладятся друг к другу, сработаются.

Галдят чайки у бортов, стучит сететряска, тарахтит, как пулемет, рыбопосольный агрегат, бухает молоток бондаря, бочка за бочкой заполняются уловом. Уже палуба сплошь покрыта живым серебром, уже по колено рыбы, по пояс.

Какая же она красивая, только что вынутая из воды тихоокеанская сельдь! Она играет в солнечных лучах голубыми и фиолетовыми отблесками перламутровых тонов. Краски чистые, сверкающие. Жаль, что они быстро тускнеют и блекнут. Селедка, которую мы покупаем в магазинах, внешне похожа на свежевыловленную не больше, чем содержимое банки с говяжьей тушенкой на сочную отбивную из говядины. Только рыбаки и могут ею любоваться. Но им не до этого.

Боцман Тарас Строгуш и матрос Сергей Антонов сноровисто цепляют закупоренные бочки стропами, опускают в отверстие трюма.

Оранжевые рыбацкие робы облеплены чешуей. Палуба и, борта тоже. И вода у бортов «Бауски» замешана на рыбной чешуе. Даже на капитанской фуражке с «крабом» она посверкивает.

Капитан, словно режиссер на репетиции, старается, чтобы каждый понял суть своей роли. Особенно внимателен он к новичкам. Поправляет их, дает советы, а если надо, сам встанет на месте матроса, покажет, как надо справляться с делом. Он все знает и умеет: и принимать из воды сеть на бортовой барабан-ролл, и характер сететрясной машины ему известен, и тонкостями работы с лебедкой он может поделиться, и в засоле рыбы хорошо разбирается. Недаром ведь на судне его называют мастером.

Кок сегодня старался вовсю, готовил прямо-таки праздничный обед, чтобы отметить начало путины. Но у рыбаков нет времени обедать, они отмахиваются: потом, потом, когда будет выбрана из сетей рыба. Аврал продолжается почти одиннадцать часов. Только в шестом часу вечера вахтенный штурман Петр Каурцев записывает в судовом журнале: «Закончили выборку порядка. Продолжается посол полуфабриката. Начинаем поиск косяков».

Опять винт будет вспенивать воду за кормой, опять будет звякать эхолот, прослушивая морские глубины. А потом снова зазвенит авральная трель, снова уйдет к горизонту гирлянда кухтылей, и снова бочка за бочкой станут заполняться пересыпанными крупной солью серебристо-жемчужными рыбинами.

250 бочек заполнили рыбаки «Бауски» в первый же день путины. Это примерно 200 центнеров рыбы. Для начала неплохо.

«Бауска» пахнет рыбой. С первого промысла этот запах пропитывает все на рыбацком судне и само судно. Он будет держаться несколько месяцев, пока длится путина. Завершат ее рыбаки, пойдут снова в Петропавловск, отмоют свою «Бауску», запах исчезнет.

После ужина вместе с капитаном поднимаемся в радиорубку. По радио будет проводиться вечерний капитанский час. Интересно, как обстоят дела на других судах?

«Говорит «Мангали», говорит СРТ «Мангали»! Добрый вечер всем, кто меня слышит! Сообщаю обстановку. Координаты: 151—10, 58–35. Улов 300 центнеров, всего на борту 700 центнеров. Идем к плавбазе «Ламут». Как меня поняли? Прием!»

Прозвучал в эфире доклад Бориса Михайловича Максимова, капитана траулера «Мангали». Это судно принадлежит корякскому колхозу имени XX партсъезда. Вслед за ним рапортуют капитаны других колхозных судов. На соседних радиодиапазонах переговариваются сахалинские рыбаки, магаданские, можно поймать торопливую скороговорку японцев.

По окончании капитанского часа я поднимаюсь на верхний мостик. Куда ни глянешь — всюду на горизонте огоньки. Каждый огонек — рыбацкое судно. Днем столько не увидишь — их скрывает туманная дымка. А в темноте огни на мачтах хорошо заметны. Начинаю считать: одно судно, второе, третье… десятое… двадцатое…

Пока я считал огни на горизонте, над палубой опять прогремела команда:

— Приготовиться к постановке сетей!

Все занимают свои места, вспыхивает прожектор на мостике, и при свете его видно, как с борта уходит в воду трехкилометровый сетевой порядок.

Всего пять часов прошло с тех пор, как кончился аврал на палубе. Но отдохнуть времени у рыбаков не было. Помылись, пообедали. Потом снова на палубу: укладывали сети для очередной постановки, готовили запас пустых бочек, поднимали из трюма мешки с солью. И вот теперь новый аврал. Когда он кончился, я прикинул: в этот день рыбаки проработали около 20 часов.

— Ничего, — подбадривал боцман новичков. — Крепитесь, коль взялись рыбку ловить. Вот скоро пойдут осенние шторма, тогда отдохнете. Сутками будете на койках валяться. И будете мечтать о том, что вот шторм кончится и опять можно будет сети с рыбой тянуть. Пока погода хорошая, надо работать и работать.

Из записей в судовом журнале «Бауски».

«10 августа. 00.00. Стоим на порядке. За бортом — 90 сеток. 6.10. Начали выборку сетей. Улов на, сетку 1–2 центнера. 12.00–13.00. Обед. 17.00. Закончили выборку порядка, продолжается посол полуфабриката. 20.00. Начали ходить переменными курсами в районе лова. Включены приборы «Омуль» и «Судак». 22.40. Начали выметку сети. 23.20. Закончили постановку порядка.

11 августа. 4.00. Лежим в дрейфе на порядке. 05.30. Подъем. 06.25.Начали выборку сетей. Улов в первых сетках 5–6 центнеров, потом до 10 центнеров на сетку. 28.00. Закончили выборку порядка. Идем сдавать рыбу».

Дни лова похожи один на другой. Это рыбацкие будни с поисками рыбы, с постановкой сетей и выборкой улова. Но вот судно загружено рыбой. За три дня на «Бауске» были заполнены все 720 бочек, взятые на борт в Петропавловске, завалена рыбой и палуба — на ней метровый слой. Прежде чем продолжать лов, надо освободить трюмы и палубу, получить новую тару, пополнить запас топлива.

Сначала — забота об улове, для которого не хватило бочек. Капитан связался по радио с буксиром «Олимпиец», который тащит баржу для приема россыпной рыбы. Идем к нему. Море разыгралось, из-за сильной качки нельзя пришвартоваться к барже и передать ей часть груза. Посовещавшись, капитаны решают отойти под прикрытие острова. Там море поспокойнее.

Идти туда больше двух часов. Качает все меньше и меньше. Наконец «Бауска» швартуется к барже. Между нашим бортом и баржой натягивают сетку. С палубы «Бауски» на нее льется живой поток, который матросы подталкивают лопатами. Рыбонасос на барже засасывает рыбу с сетки через резиновый хобот.

Для рыбаков такая форма сдачи улова удобна. Вытряхнул его из сеток на палубу, подошел к судну-приемщику и сдал рыбу. И хотя за рыбу, сданную в виде полуфабриката (то есть присоленную в бочках), платят дороже, трудов приходится затрачивать больше.

Не всегда, однако, поблизости оказывается судно, на которое можно сдать улов. Если до него несколько часов ходу — куда ни шло. А если дальше? Свежая рыба — вещь деликатная, длительного хранения не выносит. Полуфабрикатный засол — иное дело.

После того как рыбонасос выкачал 220 центнеров рыбы, мы идем сдавать бочки с полуфабрикатом на плавбазу «Северодонецк», к которой прикреплена «Бауска».

Наш «маркони» вызывает радиостанцию «Северодонецка». Договариваемся о том, где состоится встреча. Ночью поступает радиограмма с плавбазы: обстановка изменилась, ищите другого приемщика. Капитан опрашивает по радио приписанные к рыболовецкой экспедиции плавбазы. Откликается находящийся неподалеку от нас «Генерал Багратион». На рассвете «Бауска» швартуется у базы. В 8 утра начинается выгрузка бочек и продолжается до полуночи. Одна за другой бочки с рыбой извлекаются из трюма. В каждой примерно 100 килограммов. Из них в среднем 80–85 килограммов придирчивый приемщик засчитывает первым сортом. Бочки проверяются выборочно. Поврежденная при вытряске из сетей или подавленная рыбацкими сапогами рыба (по ней ведь ходили) считается непищевой, идет на рыбную муку, на тук. За нее рыбакам платят отнюдь не густо. После долгих споров с приемщиками капитан получает квитанцию о сдаче 538 центнеров рыбы первым сортом. Он недоволен, считает, что приемщики завысили процент поврежденной рыбы. Но попробуй поспорь с ними. Услышишь в ответ: «Недоволен — сдавай на другую плавбазу». А пока с другой плавбазой договоришься, пока дойдешь до нее, выстоишь очередь на сдачу (бывают и очереди), можешь потерять сутки и больше. Упустишь возможность лишний раз выставить сети, поднять на борт еще сколько-то там центнеров рыбы. Так что с приемщиками приходится соглашаться. Без сомнения, существующий порядок приемки рыбы с промысловых судов нуждается в усовершенствовании. Требуется объективный способ оценки работы рыбаков. Сейчас приемщики делают это фактически на глазок.

Отошла «Бауска» от борта «Генерала Багратиона» ровно в полночь, а уже через 20 минут эхолоты обнаружили три близко расположенных косяка…

Наутро нас ждало разочарование. Рыбы в сетях немного, а та, что застряла, мелкая, при подъеме на борт вываливается из ячей, падает в воду. По оценке капитана, из каждой сетки теряется примерно около центнера. Пустые сети выбирают быстро.

Не успели поднять на борт половину сетевого порядка, как «маркони» позвал капитана в радиорубку. Принята тревожная метеосводка. В нескольких десятках миль от нас бушует шторм. Семь-восемь баллов. Часа через полтора, глядишь, он и до нас докатится. Поторапливайтесь, рыбаки, поторапливайтесь. Ведь если налетит шторм, придется перерубить стальной трос и отдать морю оставшиеся за бортом сети. Но терять их не дело. Чем же ловить рыбу потом, когда шторм кончится?

— Понятно, почему улова в сетях нет, — растолковывает мне капитан. — Рыба, предчувствуя шторм, заблаговременно ушла в глубину.

Сети успели выбрать незадолго до того, как море стало кидать траулер словно щепку. Оно стало седым от пенистых прядей на гребнях волн. Направляемся туда, где нашла убежище от шторма плавбаза «Северодонецк». Ее называют супербазой — так внушительны размеры судна. СPT рядом с ним как дачный домик у подножия многоэтажной громадины.

Мне пора прощаться с рыбаками «Бауски»: надо воспользоваться возможностью попасть в штаб Охотоморской экспедиции. С борта «Северодонецка» спускают штормтрап. Палуба «Бауски» то взмывает на волне, то проваливается. Амплитуда — метра три. Выбрав подходящий момент, цепляюсь за штормтрап и карабкаюсь вверх. Матрос с плавбазы кидает на СPT канат, к которому внизу привязывают мой чемоданчик.

Знакомлюсь с «Северодонецком». 23 тысячи тонн водоизмещения, может взять на борт семь тысяч тонн груза. К плавбазе, сменяя друг друга, швартуются рыболовецкие суда. Иногда по шесть — восемь судов одновременно сдают уловы.

Эта супербаза — огромный плавучий рыбокомбинат. «Северодонецк» из рейса привозит десятки тысяч банок рыбных консервов, тысячи бочек соленой рыбы, много кормовой рыбной муки, минтаевой икры и даже витамина А. На плавбазе работает около 200 человек. Комфортабельные каюты, отделанные пластиком. В помещениях кондиционеры, телевизоры. Солидно выглядят производственные цехи. За сутки от рыбаков принимается до 160 тонн рыбы. Часть ее перерабатывают, часть перегружают на транспортные суда-рефрижераторы.

Ходом осенней путины руководит штаб Охотоморской экспедиции. Начальник Камчатского отряда колхозных рыболовецких судов Валентин Александрович Чевочин ежесуточно посылает радиодонесения в Петропавловск. Он сообщает обстановку на промысле. Это не только цифры уловов. Приходится оперативно решать массу всякого рода проблем. На СРТ «Муксун» сломалась сететряска. В эфир летит просьба: срочно самолетом доставить детали для ее ремонта. Рыбаки с «Ильичевска» недовольны своим капитаном. Он молод, неопытен. И уже одиннадцать раз сети после ночного дрейфа оказывались пустыми. А ведь на «Ильичевске» те же самые поисковые приборы, что и на других судах. Ничего не поделаешь, придется дать «Ильичевску» другого капитана…

Радиоцентр штаба на плавбазе «Северодонецк» — вот где особенно чувствуется напряженный пульс путины. Отсюда держат связь со многими десятками рыболовецких судов, с плавучими и береговыми базами, с областными рыбопромышленными организациями Дальнего Востока, с поисковыми судами и самолетами.

Эдуард Измайлов, флагманский специалист по добыче рыбы судами Камчатского отряда, ежедневно составляет карты промыслового района, вырабатывает рекомендации для капитанов. Многое приходится ему учитывать. Следить за перемещениями рыбных косяков помогают поисковые суда. Они, кстати, не только ищут косяки, чтобы наводить на них рыбаков. Выставляя сети с различными размерами ячеи и на различных глубинах, поисковики определяют еще и оптимальную технологию лова. Вся эта информация поступает в штаб на «Северодонецке». На основе ее предлагается оптимальная расстановка судов на ближайшие сутки, а значит, и обслуживающих экспедицию плавбаз. К работающим здесь базам скоро должны подойти еще несколько: с каждым днем путина набирает темпы.

По радиорасписанию наступает время выходить на связь с Петропавловском. Валентин Александрович сообщает в облрыбаксоюз итоги трудового рыбацкого дня…

Кроме колхозных судов Камчатки здесь ловят рыбу и другие суда камчатских управлений океанического рыболовства и тралового флота. И в это же самое время в других промысловых районах Тихого океана камчатские рыбаки добывают треску и сайру, камбалу и десятки других пород рыбы. Отсюда, с Камчатки, она поступает во многие районы нашей страны.

Об авторе

Ковалевский Владимир Степанович. Родился в 1936 году в Новосибирске. Окончил Московское высшее техническое училище имени Баумана. Занимался переводом художественной литературы. Член Союза журналистов СССР. Автор многих статей и очерков в научно-популярных журналах, для АПН и Всесоюзного радио и ряда переводов научно-художественных книг. Три года работал корреспондентом радиоредакции Корякского национального округа на Камчатке. В нашем сборнике выступал несколько раз. В настоящее время заканчивает книгу очерков о своих поездках по Камчатке.

…Почему мне вдруг вспомнился тот мексиканский мальчишка? И где: на другом конце земли, на севере Японии… Был поздний вечер в заснеженном Саппоро, а тогда — яркое солнечное утро в веселом Мехико. Улучив несколько свободных от дел часов, мы отправились взглянуть на знаменитый «Меркадо курьезес» — «Рынок диковинок». Спешить не хотелось: приятно шагать по незнакомому городу, разглядывая и улицы, и публику, порой останавливаясь выпить сок или коктейль из молока и свежей клубники, приготовленный уличным торговцем. Город еще хранил ночную свежесть, солнце ласкало, и трудно было поверить, что к полудню это нежное светило разъярится и начнет немилосердно преследовать, словно прицеливаясь в тебя жгучим лучом фантастического гиперболоида. Но до полудня было далеко, и ничто не мешало наслаждаться утром.

Люди спешили на работу, по своим делам, густой поток машин нескончаемо мчался мимо. Картина, обычная для большого города. Но тут мы увидели сценку, выпадавшую из общей идиллической картины.

На широком мраморном подоконнике шикарной витрины спал мальчик лет семи-восьми. Босые ноги он поджал под себя, руки спрятал на груди, ворот поношенной рубашонки натянул на голову, прикрываясь от слепящего солнца, но и не решаясь перебраться в тень: ночи в Мехико прохладны, и бездомному малышу, видимо, хотелось утром погреться.

Заметили мы парнишку в тот момент, когда к нему приближался полицейский. Он неторопливо коснулся мальчика концом дубинки. Тот, кажется, спросонок не сразу сообразил, где он и кто рядом. Но пауза, которую полицейский выждал с каменным спокойствием, длилась недолго. Малыш вскочил и сонно побрел по улице. Полисмен зашагал в другую сторону, даже не обернувшись ему вслед: порядок восстановлен, чего же, мол, больше? По-видимому, встреча с беспризорным ребенком была для него привычной. А тот, пройдя десятка два метров, вновь свернулся калачиком на ступеньках подъезда…

Вечером в отеле к нам подошли инженеры-строители из Перу:

— Простите, сеньоры, правда ли, что вы из Москвы? Первый раз встречаем русских…

Разговорились и незаметно просидели в холле допоздна. Один из перуанцев спросил:

— Нравится Мехико?

— Очень красивый город. И народ здесь приветливый. Но-…

И мы рассказали о том мальчике, которого видели утром неподалеку от «Меркадо курьезес».

— Да, сеньоры, дети — огромная проблема для Латинской Америки, — сказал наш собеседник. — Причем в нашей стране еще более острая, чем в Мексике. Накормить их досыта, одеть, дать образование — многие семьи об этом только мечтают. Ваше государство решило многие социальные проблемы, и вам нельзя не позавидовать, если встреча с беспризорным мальчишкой для вас столь непривычна…

«Непривычна» сказано, пожалуй, слишком мягко. Несколько лет прошло с тех пор, а мексиканский мальчишка все не выходит из головы. Но почему вдруг он вспомнился в Японии, в Саппоро?

Столица Хоккайдо затихает рано. С наступлением коротких зимних сумерек все реже и реже поток машин, все пустыннее и пустыннее улицы. Час пик миновал, и вот уж вагоны новенького метро, построенного к открытию XI зимних Олимпийских игр, полупусты. Оживленно лишь в центре, теперь он обозначен здесь довольно точно, что можно сказать далеко не о каждом японском городе. Их веками застраивали без какого-либо единого плана.

Ну а в Саппоро есть подземный центр, которым очень заинтересовались в Токио. Дело в том, что главный город Японии, как утверждают, упустил несколько отличных возможностей перестроиться по плану. Первая такая возможность представилась после страшного землетрясения в 1923 году. Но разгребли развалины, ставшие могилой для ста тысяч человек, и учинили тот же «строительный хаос», в котором путаются даже всезнающие шоферы такси. Еще раз Токио оказался в развалинах во время второй мировой войны после налетов американской авиации. И вновь каждый владелец земли на принадлежащем ему участке строил то, что было ему по вкусу и деньгам. Третью возможность «отцы города» использовали, насколько могли: во время подготовки к летним Олимпийским играм 1964 года проложили ряд современных магистралей, построили много новых зданий. И тем не менее от широких планов, способных кардинальным образом преобразить облик города, пришлось отказаться из-за той же частной собственности на землю: выкупить многие подорожавшие участки оказалось не под силу.

В Саппоро дело обстояло попроще: здесь, на севере страны, серьезное освоение которого началось лишь недавно, земля не столь дорога, да и незанятых участков вокруг столицы Хоккайдо было немало. Тут и выросли в период подготовки к Белой Олимпиаде кварталы новых домов, лишь на короткое время предоставленные участникам Игр, журналистам, гостям, а затем перешедшие к хозяевам Олимпиады. От новых районов на окраине города к центру протянулась ветка метро. Огромная труба, в которой мчатся поезда, пролегла по поверхности там, где не было строений, чтобы затем уйти под землю в старых районах Саппоро.

_{На перроне Токийского вокзала}

— Если бы не зимняя Олимпиада, наш город еще долго не имел бы того, что построено в период ее подготовки, — сказал мэр Саппоро, имея в виду не только спортивные сооружения, но в первую очередь кварталы современных домов, метро, дороги, водопровод, канализацию, появившиеся в ряде районов, и, конечно, «подземный город», ставший своего рода центром Саппоро.

На подземные проспекты можно попасть прямо из вагонов метро. Потоки людей движутся под низким, ярко освещенным «небом», замедляя шаг у бесчисленных витрин. Здесь покупают мало: цены в магазинах прямо пропорциональны стоимости помещения на таком бойком и удобном месте. А вот столики подземных кафе не пустуют.

Надо отдать должное японским архитекторам, мастерам интерьера, удачно разместившим среди бесчисленных магазинов и кафе фонтаны, экзотический, в несколько метров длиной аквариум, яркие цветники, при виде которых ив голову не придет, что они искусственные. Здесь можно увидеть даже клетку с пестрыми тропическими птицами. Чисто, светло, тепло. Сначала кажется, что отсюда и уходить не захочется. Но вскоре с удивлением замечаешь: тянет подняться на поверхность, пусть там валит мокрый снег и посвистывает ветер с Тихого океана. Оказывается, никакие ухищрения архитекторов и оформителей не могут скрыть чисто коммерческую «направленность» подземного сооружения, в общем-то оказывающегося огромным торговым центром.

Улицы же на поверхности гораздо интереснее своей необычностью для европейца. На широкой Одори, вдоль которой по центральной оси протянулся бульвар, высятся огромные снежные фигуры и постройки. Тысячи людей толпятся около сверкающих дворцов и храмов, разглядывают ледяных великанов, мальчишки несутся с гор… Десятки мелких торговцев, пользуясь конъюнктурой, не жалеют ни горла, ни ног: снуют в толпе, расхваливают свой немудреный товар, стараясь всучить его каждому пришедшему на традиционный «Снежный фестиваль», который проводится здесь ежегодно.

Как всегда, оживленно и на Экимаэ — Привокзальной улице, перпендикулярной к Одори. Залитая светом реклам, беснующихся в темном небе и, словно полчища хамелеонов, ежеминутно меняющих свою окраску, улица жадно всасывает вечернюю пеструю толпу. Тут идет откровенное соревнование: кто больше народу заманит. Витрины подмигивают лампочками, манекены ослепительно улыбаются, приглашая заглянуть в магазин. Девушки в ярких кимоно и с ультрасложными прическами изящно склоняются на пороге в поясных поклонах. Так многочисленные кафе привлекают клиентуру. На этом фоне действия торговцев пластинками и радиотехникой выглядят грубовато. Вынесенные из лавок динамики оглушающе хрипят модные мелодии: авось кто-нибудь завернет.

Некоторые уличные торговцы взяли на вооружение… запахи. Над тротуарами плывут ароматы вареной кукурузы, печеных каштанов, даров моря, начиная от жареных осьминогов и кончая совсем уж неизвестными новичку обитателями глубин. Такая «реклама» действует весьма эффективно: невольно поведешь носом на запах и увидишь тележку с японскими лакомствами или железный бочонок, где автомат перемешивает какую-то темную массу, или котел, пар из которого отводится в неумолчно свистящую трубку.

Впрочем, усилия торговцев в большинстве случаев тщетны. Толпа равнодушно течет мимо. Куда? В кинотеатры, бары, дансинги. Некоторых соблазняют рекламы… бань, где посетителям обещают и просто массаж, и специальный массаж, и даже «сверхмассаж». О последнем уличные зазывалы говорят, многозначительно подмигивая…

_{У Национального музея в Токио в дни работы советской художественной выставки}

Развлечения незатейливые. А многие предпочитают убить время в пачинко.

Вдоль Танукикодзи — Барсучьей улицы (барсук в Японии — символ гуляки и прожигателя жизни) среди небольших магазинчиков, кафе и сувенирных лавок, увешанных гирляндами бумажных фонариков, то и дело видишь за стеклянными дверями ряды каких-то механических коробок. Это — пачинко.

В помещении, где установлены десятки одинаковых автоматов, неумолчно звучат щелчки. Получив у входа за сотню иен пластмассовую коробочку с шариками, посетитель высыпает их в лоток автомата и, нажимая никелированную рукоятку, один за другим посылает шарики в цель. Шарик мчится по ободу за стеклом, потом срывается, скачет в лабиринте из гвоздиков… Мгновение — и он уже безвозвратно пропал в чреве автомата, легко миновав отверстия, в которые его нужно загнать.

Щелкают рукоятки, с легким звоном металлические шарики ударяются о гвоздики, чтобы тут же быть проглоченными автоматом. — Можно с разной силой нажимать спусковое устройство, можно колотить по ящику кулаком, незаметно толкнуть его плечом, даже пнуть в сердцах ногой — результат обычно один и тот же. Вскоре посетителю приходится вытаскивать новую стоиеновую монету, чтоб получить очередную порцию шариков. Коробочку из-под них на всякий случай ставят на специальный лоток: вдруг повезет и насытившийся автомат отрыгнет часть шариков обратно. Тогда сонная кассирша может выдать приз: куколку, шоколадку или подобную мелочь. Но призы, видимо, мало кого интересуют.

Новички задают наивный вопрос: «Ну а дальше-то что?» Да ничего! Просто времяпрепровождение. Скучно? Для кого как. Пачинко не пустуют, иногда около кассирши даже выстраивается очередь…

А вот рекламные щиты зарубежных фильмов. Супергерой нескончаемой серии боевиков Джеймс Бонд, прижав одной рукой полуобнаженную красотку, между делом от кого-то отстреливается. С другого щита в прохожего целится этакая «белокурая бестия» в лихо заломленной шляпе. Не нужно разбирать иероглифов, чтобы понять: здесь крутят вестерн.

Ну, а что предлагает японская кинематография?

…Маленький прокуренный зал. Лениво пережевывая резинку, зрители равнодушно взирают на очередную историю «из современной жизни». Ловкие дельцы в погоне за выгодными контрактами подсовывают богатым клиентам своей фирмы специально подобранных молоденьких сотрудниц в мини-юбчонках. Девицы оказываются тоже не промах: пускаются в ловкий шантаж и заполучают довольно кругленькую сумму с тех, кто боится огласки своих тайных похождений. Хэппи-энд сводится, таким образом, к старому: «вор у вора дубинку украл».

Нет, это не Курасава и не Синдо, создавшие своими работами всемирную славу японской кинематографии. Да и вряд ли стоило ждать каких-то глубоких, интересных мыслей от авторов такого фильма: их задача сводилась к показу нескольких скабрезных сцен.

В Японии нам говорили, что бизнес все больше губит истинное искусство. Не так-то просто даже известному режиссеру найти средства для съемки серьезного фильма. Гораздо охотнее дельцы вкладывают деньги в производство бандитских, шпионских или любовных лент.

Конечно, было бы в корне неверно представить дело таким образом, будто только низкопробная продукция определяет лицо сегодняшнего искусства Японии. В том же Саппоро зал был переполнен во время выступления симфонического оркестра крупнейшей японской радиотелевизионной компании Эн-Эйч-Кей. С трудом удалось достать билеты на гастроли национального театра Кабуки, которому была отдана сцена Косей Ненкин Кайкан — огромного общественного здания, построенного в период подготовки к XI Белой Олимпиаде за счет все тех же 180 миллиардов иен, которые правительство Японии, префектура Хоккайдо и городской муниципалитет выделили на реконструкцию Саппоро.

Ведущий свою историю с XVII века, этот театр, созданный, по преданию, уличной танцовщицей О-Куни, отличается от европейского и мизансценами, и декорациями, и символическим гримом артистов. Короче говоря, общее лишь то, что действие происходит на сцене. Собственно, действия-то как раз предельно мало. Актеры на протяжении почти всего спектакля предпочитают сидеть, по японскому обычаю подложив под себя пятки, и обмениваются репликами. Произносятся они особо, с непривычными модуляциями голоса. Условностей в этом театре значительно больше, чем в европейском. Скажем, жесты должны строго соответствовать давно выработанной канонической системе. Например, актер, играющий роль слуги, сделал плавное движение веером над чашей своего господина, и даже мы, не посвященные в таинства Кабуки, поняли, что сосуд уже полон…

Все необычно. Но интересно ли? Безусловно, как и Ноо — театр масок, который давал представления в том же Косей Неикин Кайкан. А всего в нескольких кварталах совсем иные представления предлагала Барсучья улица.

Подобные контрасты в Японии встречаешь часто, и каждый раз они просто поразительны. Примеров сколько угодно.

Отношение японцев к природе прямо-таки трогательное. Сначала не догадываешься, зачем рядом с деревьями у домов в Саппоро поставлены высокие шесты, к которым подвязаны ветви. Выясняется: чтобы во время сильного снегопада (а они здесь не редкость) ветви не обломились. Потом с интересом разглядываешь небольшой водопад около шоссе. Наверное, при прокладке дороги самым простым было отвести поток по кратчайшему пути в протекающую поблизости реку. Но его аккуратно расчистили, поставили каменную ограду, чтобы брызги не летели на дорогу, а под ней проложили трубу, из которой вода попадает в ту же реку, но тем путем, каким она текла века. Наконец, узнаешь, что некоторые огромные сооружения для олимпийских соревнований в окрестностях Саппоро были снесены после окончания Игр, так как оказались на территории национального парка. После этого уже не решишься сломать прутик бамбука, торчащий из-под снега в березовом лесу, чтобы просто убедиться, что видишь действительно бамбук, столь теплолюбивое растение.

Но вот парадокс: как-то вечером телеэкран показал, во что превращаются моря у японских берегов из-за отходов химических и нефтяных предприятий, какие свалки мусора стихийно растут там, где совсем недавно были нетронутые уголки природы, во что может превратиться популярная туристская тропа. Потом во весь экран показалась труба, изрыгающая тучи дыма, и другая, из которой в море лился грязный пенистый поток… Тут, конечно, виноват капиталистический способ производства, алчная погоня за прибылями, заставляющая не останавливаться ни перед чем.

— А вот другие «почему», невольно возникающие при посещении японских домов. Речь идет не об «одноэтажной Японии». Здесь, пожалуй, все объяснимо: веками люди строили небольшие дома и жили в них так же, как их предки. И хотя в наше время островное положение страны уже вряд ли позволяет сохранить традиции, японские города, даже Токио, в основном застроены по-прежнему одно-двух этажными домиками. Но все больше и больше их теснят современные здания. Однако вновь сталкиваешься с парадоксом: внутри они точные копии все того же старого японского дома.

Квартиру делят деревянные, затянутые бумагой перегородки, которые можно раздвинуть и превратить две комнаты в одну. В ванной комнате, правда, вместо бочки появился квадратный чан. Рядом — пластмассовые доски. Для чего? Чтобы, забравшись в него, прикрыть чан, оставив снаружи только голову, как это практиковалось издавна. Утверждают, что нет большего удовольствия для японца, чем попариться таким образом. Впрочем, оно и не удивительно, если учесть, что печей в старых домах не клали, да и в современных не повсюду есть отопление, а помещения обогреваются жаровнями с углями.

По-прежнему чуть ли не все население страны спит на циновках, лишь немногие жители предпочитают кровать. В банке, в оффисе не увидишь японца, сидящего на плоской подушке, но дома или в ресторане он предпочтет сесть так, как его предки. Оказывается, как сказал нам один японец, от сидения на стуле можно… устать.

Разумеется, несерьезно было бы обвинять японцев в излишнем пристрастии к традициям: каждый сидит или спит, как ему нравится. Столь же неверно бросить им упрек в консервативном пристрастии к одноэтажным деревянным домикам. Кстати, их конструкция за века отработана столь умело, что хрупкие на вид строения вполне успешно противостоят землетрясениям. Но столь же уверенно выдерживают толчки и новые многоэтажные дома, даже небоскребы, все больше и больше нарушающие «горизонтальный» пейзаж японских городов. Многие жители с удовольствием, как нам говорили, переселились бы в современные здания, поменяв плохо греющие хибати и котацу с древесным углем на систему водяного отопления. И если они не справляют новоселья, то вовсе не потому, что жизнь в старом доме позволяет сохранить пресловутую «близость к природе». Какая уж тут близость, когда в больших городах дома чуть ли не вплотную лепятся друг к другу. Дело в стоимости жилья. На его оплату рядовой японец тратит приблизительно треть заработка. А для переселения в новую квартиру со всеми удобствами нужны миллионы. Вот и попробуйте подсчитать, за какой срок удастся собрать необходимую сумму при среднем заработке 70–80 тысяч иен в месяц.

_{Один из спортивных олимпийских комплексов Токио}

Как нам сказали, молодежь уже предпочитает европейский образ жизни. Японская статистика утверждает: современный юный житель островов стал выше своего сверстника начала века на целых десять сантиметров. Объясняют это, в частности, более массовым развитием спорта, лучшим питанием…

Спорт в Японии в последнее время действительно сделал большой шаг вперед во многом благодаря двум Олимпиадам, прошедшим здесь впервые в Азии, — летней и зимней. В стране построено много первоклассных спортивных сооружений. Правда, осматривая их в Токио, мы были немало удивлены тем, что многие пустовали: арендная плата далеко не всем по карману.

Трудно судить, насколько лучше стали питаться жители Страны Восходящего Солнца, приходится верить на слово статистикам. Но, как и прежде, стол здесь во многом морской; видимо, не последнюю роль играет его дешевизна.

Признаться, до посещения Японии мне никогда не приходилось видеть, чтобы домохозяйка покупала всего 300–400 граммов мяса. Здесь такая покупка в мясной лавке весьма обычна. За обедом в ресторане можно наблюдать, что большинство присутствующих удовлетворяются лапшой или рисом. Таблица в одном из токийских журналов свидетельствует: хотя потребление мяса в стране выросло, японец за целый год съедает его не больше, чем европеец или американец за месяц. Зато что касается рыбы, соотношение обратное.

Европейцу, прежде чем отправиться в японский ресторан, где угощают дарами моря, следует отрешиться от некоторого недоверия к ним. Раздвинув легкую стенку, с улицы попадаешь сразу в небольшой зал, заставленный низенькими столиками, около которых на татами сидят завсегдатаи. Если вы предпочитаете стулья, вас подведут к стойке и усадят напротив длинной витрины, за стеклом которой морские растения, рыба, моллюски и многое такое, что не знаешь, отнести это к флоре или же к фауне. Стоит попробовать все подряд: и свежего тунца, и осьминога, и морскую капусту, и трепангов, и икру морского ежа. Главное — справиться с непослушными палочками для еды, выскальзывающими из пальцев…

Собственно, приезжему не обязательно осваивать столь необычный столовый прибор. В большом ресторане вам подадут нож и вилку. И при желании угостят японскими блюдами, но…

— Слишком японское, — с иронией говорят о таком заведении местные жители.

Выражение довольно точное. Подобное, наверное, можно сказать о русском ресторане в Париже, где все настолько прусское», что не хватает, пожалуй, лишь развесистой клюквы. Оно и понятно: рассчитано-то на иностранцев, а им, подавай «самое-самое». Вот так и в Японии. Уж если в большом отеле взор гостя решили усладить «типичным японским интерьером», то здесь будет и крохотный ярко-красный мостик, и ручеек, струящийся из бамбуковой трубы, и удивительно искусные, но словно мертвой водой политые кусты, в которых даже поют птички (механические, естественно). Хозяин отеля доволен, так как гости, начавшие знакомство со страной в его заведении, задерживаются здесь, даже фотографируются. Сами же японцы (люди тонкого вкуса, непревзойденные мастера интерьера и оформительского искусства, особенно садового) при виде подделок «под Японию» страшно смущаются.

_{Вид в окрестностях горы Корохимэ. Район Нагано — Уэда}

Времена изоляции островов давным-давно канули в вечность. Кого только не встретишь сейчас в Токио! Едут деловые люди, туристы из стран Азии и Латинской Америки, из Европы и Соединенных Штатов, расширяется культурный, научный, спортивный обмен. Разумеется, каждый хочет увидеть как можно больше запечатлеть в памяти и на пленке какие-то специфические приметы страны. А бизнес, пресловутый бизнес тут как тут! Есть спрос на «типично японское»? К вашим услугам! Ну а почему не всучить подделку, если гость все равно не отличит ее от оригинала? Так появляются псевдояпонские интерьеры, кушанья, сувениры…

Единственное, пожалуй, что невозможно подделать, — это гейш. Чтобы овладеть этой профессией, мало быть красавицей, надо еще научиться петь, танцевать, знать поэзию, уметь поддержать разговор. И не просто поддержать, но «потрафить» клиенту, вдохнуть в него уверенность в своих силах, восхититься его умом, тонким вкусом, щедростью, даже если он не слишком-то глубоко залез в свой кошелек.

Хорошие гейши нарасхват. По вечерним улицам Токио их мчат в крохотных легких колясочках рикши, к услугам которых, кажется, никто больше в наши дни не прибегает.

Чтобы пригласить гейшу и провести с ней вечер, нужна довольно приличная сумма. Но оценить их искусство танца и пения можно на солидном приеме, который без них не обойдется: ведь гейша олицетворяет верх гостеприимства.

Мадам Баттерфляй (по-английски — «бабочка») — имя, выбранное очень точно. Опера Пуччини сразу же всплыла в памяти, едва я увидел на сцене в большом зале, где давался прием для участников XI зимних Олимпийских игр, почетных гостей и журналистов, танцующую гейшу. Рукава яркого желтого кимоно и впрямь напоминали крылья бабочки. Каждое движение точеной, словно статуэтка, фигурки было необыкновенно пластично и грациозно. И чтобы подчеркнуть изящество танца, возле головы гейши трепетала в воздухе, не решаясь сесть, бабочка — два легких крылышка на конце тонкой бамбуковой ветви, которую держала в руках другая участница выступления.

Танец был нежным, заставлял затаить дыхание, как это невольно делаешь, когда берешь в руки бабочку и боишься сдуть с ее крыльев легкую пыльцу. Была в нем непостижимая выразительность, чего никак не скажешь о лице танцовщицы, остававшемся бесстрастным за толстым, как маска, слоем грима. Он покрывал и лица гейш, выступавших затем с исполнением народных мелодий на семисене — трехструнном музыкальном инструменте.

Кроме слова «гейша», столь же широко известно и японское слово «самурай». Но стоит ли вспоминать его, когда самураи канули в прошлое? Лишь в музеях демонстрируются их широкие мечи. Однако люди, следящие за политическими событиями, не без основания утверждают, что осталось кое-что еще.

Включив однажды в Японии телевизор, мы увидели торжественную встречу в токийском аэропорту Ханэда пожилого человека. Им оказался сержант бывшей императорской армии некий Ёкои. Чем же прославился этот человек?

В начале 4972 года он вернулся на родину… с фронта, просидев в джунглях острова Гуам со времен второй мировой войны! Давным-давно отгремели сражения, оставшиеся в живых солдаты вернулись домой, у многих из них с той поры родились дети, а потом внуки, которые ни разу не слышали разрывов снарядов, душераздирающего звука падающих с неба бомб. Годы шли, а Ёкои все боялся высунуть нос из джунглей, страшась не только противника, но и своих, которые могли потребовать ответа: почему не сражался до конца, как предписывал устав императорской армии, почему не покончил с собой, не сделал харакири в соответствии с «духом Ямато», когда положение оказалось безнадежным, почему предпочел сбежать в лесную чащу?

Он долгие годы прятался в лесной яме, питаясь рыбой, выловленной в ручье, лягушками, улитками, пока не был случайно обнаружен туристами. Из Ёкои решили сделать героя, а заодно на разные лады принялись шуметь о «верности», «солдатском долге» и т. п.

Возникает вопрос: кому нужна вся эта шумная кампания? Не тем ли, кто, уже возродив вопреки конституции вооруженные силы, хотел бы теперь дополнить «экономическое чудо» соответствующей военной мощью?

— Даже во время Олимпиады лавочки в Саппоро были забиты различным военным обмундированием. Здесь предлагалась форма воевавших во Вьетнаме «зеленых беретов», мундиры солдат и офицеров гитлеровской армии, ордена германского рейха. Можно было бы отнестись ко всему этому, как к тщетной попытке гальванизировать труп японского милитаризма, если бы дело этим и ограничивалось. Но нам не раз приходилось встречать в некоторых органах печати и даже видеть на. улицах реваншистские лозунги. В то же время подавляющее большинство японцев понимает, что страна не должна и не может вернуться на рельсы изжившей себя самурайской политики, и только трезвый подход к действительности служит успешному развитию ее — международных отношений, в том числе с Советским Союзом.

Интерес к северному соседу в Японии огромен. На прилавках книжных магазинов множество переводов с русского. Тут и произведения классиков, и книги советских писателей. В Японии невозможно соскучиться по нашей музыке: она регулярно транслируется местными станциями. С огромным успехом проходят гастроли советских исполнителей, различные выставки.

Связи между двумя странами крепнут во всех областях. Нет такого дня, чтобы в японских портах не швартовались советские корабли, а суда под флагом с красным диском солнца на белом фоне не брали бы курс к нашим гаваням. Островное государство, практически не имеющее природных запасов промышленного сырья, крайне заинтересовано в торговле с одной из самых богатых этим сырьем держав, да и не только сырьем.

_{Древняя садовая скульптура в парке одного из музеев}

Культурный, научный, экономический обмен взаимовыгоден обеим странам, и, естественно, он расширяется с каждым годом, имеет хорошие перспективы.

Японцы производят много замечательных товаров. На весь мир прославились, например, японская оптика и радиотехника. Однако они завоевали себе рынок не только высоким качеством, но и сравнительно низкими ценами. Что это: следствие умелой организации производства, применения новых методов труда, совершенной техники? Не только. Экономисты утверждают, что дело и в низкой стоимости рабочей силы. Для получения высоких прибылей используются даже национальные черты характера японца — строгая дисциплинированность, трудолюбие, старательность.

Казалось бы, можно ли не воздать должное школе, воспитывающей в своих питомцах такие добрые качества и программирующей: «Главное — с малых лет научить ребенка прилежанию, аккуратности, умению хорошо делать любое дело». Но стоит ознакомиться с мнением учителей страны, борющихся за демократические основы просвещения, как идиллическая картина меркнет.

Красные повязки на рукавах людей, собравшихся на уличных перекрестках. Над головами — плакаты, демонстрирующие рост семейных расходов на образование детей и призывающие трудящихся принять участие в забастовке учителей…

В стране раздаются протесты и против роста платы за обучение студентов, особенно педагогических вузов. Увеличить и без того немалые взносы — значит создать выходцам из семей трудящихся новые препоны на пути к учительской работе. А ведь кто воспитывает школьников — вопрос немалой политической важности. Отстраняя неугодных, в школах между тем вводят курс этических дисциплин под тем предлогом, что «моральное воспитание молодежи» осуществляется недостаточно. И вновь в учебниках начинают восхваляться герои захватнических войн, камикадзе, жертвовавшие жизнью «за императора».

Темным силам, пытающимся вернуть Японию на старый курс, противостоят все реально мыслящие люди страны, мощное демократическое движение. Как память о Стране Восходящего Солнца я храню красочную открытку, созданную прогрессивным художником Томита. На ней барельеф В. И. Ленина и лозунг: «Да здравствует славное 50-летие Союза Советских Социалистических Республик!» Указан и издатель — Комитет по созданию музея В. И. Ленина в Японии.

В день отъезда из Японии, когда мы, собрав немудреный журналистский скарб, уже собирались покинуть квартиру, где жили, с нами пришла попрощаться женщина, которую мы между собой называли хозяйкой. Нет, она не владела домом, но была действительно для нас доброй хозяйкой, следя, чтобы мы с моим коллегой ни в чем не испытывали неудобств, чтобы нам спокойно работалось. С ней был скромный и воспитанный мальчик. Он с поклоном вручил отъезжающим гостям пластмассовые веточки с розовыми лепестками. Ведь до начала цветения сакуры было еще далеко, а как же можно уехать из Японии и не захватить с собой ее символ — знаменитую вишню?

Вот в этот момент я и вспомнил его мексиканского сверстника, спавшего на подоконнике витрины. Нет, они не были похожи, эти ребята. Маленький японец был аккуратно одет, судя по всему, не испытывал голода, рядом с ним стояла его мать. Но я все же пристально вгляделся в лицо ребенка: захотелось предугадать, что ждет его в жизни?

Кем он станет: пополнит армию безработных или в нем обнаружится талант инженера-радиоэлектроника, окажется ли смелым мореходом, проникнет в глубины искусства икэбана или проведет годы за лотком мелкого торговца?

К кому примкнет он: к тем, кто с фанатичным блеском в глазах разглагольствует о «великой миссии» Японии, или к тем, кто понимает, что не может она возвратиться на прежний путь, и готов ради процветания и прогресса своей страны на борьбу за мир, социальные права, развитие дружеских отношений со всеми народами?

Невелика страна этого малыша — цепочка островов в огромном океане, которые легенда сравнивает с каплями, скатившимися с копья бога Изанаги, когда он отделял твердь от земли. Но сколько здесь дорог, ведущих в противоположные стороны! Разве можно разобраться во всем за короткий срок?

Да и разве прочтешь судьбу на лице? Остается надеяться, что она не закружит малыша, так и оставшегося в моей памяти с веточкой сакуры, не завертит его, будто жестокий тайфун, что он, подрастая, не запутается в сложных противоречиях современной Японии.

Об авторе

Лебедев Лев Георгиевич. Родился в 1934 году в Москве. Окончил факультет журналистики МГУ в 1959 году. Работает заместителем редактора Отдела информации газеты «Правда», — член Союза журналистов СССР. Автор нескольких рассказов, опубликованных в журналах «Юность», «Смена» й других, и многих статей в центральной печати. В нашем сборнике выступал дважды. В настоящее время работает над книгой о советских торговых моряках, с которыми автор недавно совершил большое плавание.

Июльская погода нас не баловала. Вершина показывалась редко, только ранним утром. Тогда в разрыве облаков был хорошо виден ее скальный купол. И все взгляды в базовом лагере устремлялись к ней: туда предстояло идти.

Наш лагерь расположился на широком ровном травянистом поле, под левой боковой мореной ледника Фортамбек. Такое поле в горах Памира — редкость, оно вполне достаточно для посадки вертолета. Базовый лагерь, и верно, напоминал аэродром, точнее, международный аэропорт. Кого только здесь не встретишь! Широкоскулые, солнцеподобные лица монголов, библейские лики армян, оливковоглазые узбеки, а рядом — курносый славянин с берегов Влтавы, рослые белесые эстонцы, наша Россия-матушка. Потомки Ильи Муромца и Давида Сасунского, Гесера и Калева, Манаса и Фархада — современные богатыри-альпинисты, участники Международной альпиниады в честь пятидесятилетия образования СССР, собрались для массового восхождения на высочайшую вершину пашей страны — пик Коммунизма (7495 метров).

На пути к цели альпинистам предстояло штурмовать крутое скальное ребро Буревестника, прокладывать путь в глубоких снегах Памирского фирнового плато, преодолевать острый, как лезвие, гребень перед вершиной. И все это на высоте до семи с половиной километров.

До сих пор пик Коммунизма покорялся только сильнейшим высотникам страны. Восхождение на эту вершину требует высокого мастерства, безукоризненной спортивной формы.

И вот было принято смелое решение — организовать массовое межу народное восхождение на семитысячник. История мирового альпинизма не знала подобных примеров. Мы не касаемся здесь советского опыта массовых восхождений на пик Ленина, куда за один сезон поднимались до 300 человек.

Итоги же международных высотных экспедиций в Гималаях настораживали. Так, например, международная экспедиция на Джомолунгму 1971 года под руководством известного исследователя Гималаев Г. О. Диренфурта потерпела крах. Причины — отсутствие единого спортивного духа, психологическая несовместимость участников из разных стран, слишком болезненно воспринимаемые вопросы национального престижа. Та же участь постигла экспедицию доктора Херлигкофера из ФРГ в 1972 году. Руководителям нашей Альпиниады было над чем задуматься.

Есть у альпинистов и туристов такое понятие — схоженность. Это не только навык совместного преодоления сложного рельефа, но и нечто большее — взаимопонимание, духовная общность.

В начале Альпиниады такой схоженности у нас не было. Да и откуда ей было взяться? К нам на Памир приехали спортсмены из восьми стран социализма, в базовом лагере собрались советские альпинисты-высотники изо всех 15 республик страны, всего около 120 человек. Это были спортсмены с разным «почерком». Наши гости из европейских стран были в значительной мере воспитаны в духе альпийской школы, которая отличается от советской школы альпинизма. Правда, многие из иностранных спортсменов прошли хорошую горную закалку на Кавказе, участвовали в совместных восхождениях с советскими альпинистами на вершины Памира. Схоженность, взаимопонимание у всех участников должны были появиться во время тренировочных выходов на высоту.

Экспедицию щедро обеспечили современным снаряжением, продуктами, транспортом. Мы располагали легкими переносными рациями, высокогорной утепленной обувью, пуховыми костюмами из каландрированного капрона, двойными высотными палатками, обезвоженными сублимированными продуктами, нужными медикаментами. И все же… Высота есть высота! Мы знали по собственному опыту: в горах рано или поздно наступает такой момент, когда каждый остается один на один с высотой и никакая техника не может помочь трусливому сердцу. Кто — кого? Человек или гора?

Но все это было впереди. А пока мы жили в базовом лагере, готовясь к тренировочным выходам в высокогорье. И вот, чтобы уже здесь, в лагере, как-то сблизить людей, помочь им раскрыться, тренерский совет экспедиции решил организовать концерт. Пусть люди расскажут о себе языком искусства, не требующим перевода.

Эстрада этого необычного международного концерта находилась на высоте 3900 метров. Певцам не хватало воздуха, да и сами исполнители вовсе не были артистами. Сменяли друг друга польский физик Станислав Кулиньски, директор югославского мебельного комбината бывший партизан Альбин Венгуст, шофер из Таллина Кальё Пальмисте, учитель из Балкарии Азерт Тебердиев, болгарский кинооператор Милан Огнянов. Над ледником Фортамбек звучали в тот день немецкие иодли, гуральские напевы поляков, гортанные мелодии монголов, песни словенских партизан, русские частушки и, конечно же, неизменная туристская гитара.

Хотя шум лавин иногда заглушал аплодисменты, концерт удался на славу. Каждый почувствовал неповторимый духовный склад другого народа. Благодаря искусству мы были не просто вместе, мы были заодно — высотники из Москвы и Ленинграда, скалолазы из Саксонских Альп, горнолыжники из болгарских Доломитов, альпинисты со склонов Хангайского хребта в Монголии, верхолазы-монтажники Токтогульской ГЭС, горные проводники из чехословацких Высоких Татр.

Может быть, в тот день и начался сложный процесс превращения отдельных групп, команд в единый спортивный отряд.

…Когда в заключение концерта монгольский альпинист Зорин Раднабазар спел по-русски «Песню о Родине», раздался стрекот вертолета.

— Все! Концерт окончен! — только и успел крикнуть в мегафон ведущий.

Зрители уже бежали к посадочной площадке. Вертолет в лагере — всегда событие номер один. У альпинистов с вертолетчиками особые отношения. Гул вертолетного мотора — самая сладкая музыка для тех, кто ходит в горы. Вертолет — это помощь, продукты, это письма из дому, вертолет — это Большая земля. Как в пустыне каравану мерещится вода, так в горах бывает «вертолетный мираж».

На этот раз вертолетчики привезли свежие фрукты, трех живых баранов (будет шашлык!) и — самое главное — письма.

— Завтра с утра, если будет погода, летим на заброску, — сказал командир экипажа.

— Одно место для прессы, пожалуйста! (Кажется, мой голос звучит умоляюще.)

— Только грузчиком.

— Согласен.

Не просто согласен — счастлив.

Известный английский альпинист сэр Джон Хант однажды в шутку сказал, что для покорения Джомолунгмы нужно в сущности сделать очень немногое — доставить последнюю необходимую для штурма банку консервов в нужное место.

В нашем случае этим местом было Памирское фирновое плато. Вертолетчикам предстояло доставить туда около тонны грузов для штурма: ящики с консервами, бочку с горючим, шанцевый инструмент для рытья пещер, лыжи, сани, деревянные вешки для маркировки плато, контейнеры с аптечками, финскую сырокопченую колбасу, какао из Братиславы, воблу и русский черный нечерствеющий хлеб в целлофане, тибетский плиточный чай с бараньим салом, любимое блюдо наших друзей — монгольских альпинистов, лущеные грецкие орехи с медом, ржаные соленые сухарики и еще многое другое.

…Мы летим над ледником Фортамбек. Лента ледника как бы надвигается на вертолет, машина задирает нос, карабкаясь в высоту. Ледник словно впитывает в себя кисло род: чем выше мы поднимаемся, тем меньше его в воздухе. Далеко внизу остались причудливые рощицы саксаула, лужки с эдельвейсами. Теперь под нами серо-голубые глыбины, источенные солнцем, причудливые промоины, ажур сосулек. Могучие каменные хребты стиснули Фортамбек, и оттого лед вспучился мениском.

Фортамбек — это бунт и хаос пластики, зыбкость плоскостей и изломов. Наш вертолет карабкается в высоту. Под куцыми вертолетными крылышками — гениальная декорация инопланетного мира с голубой марсианской ряской горных озер. Такого не встретишь больше нигде. Представьте себе высотное здание со множеством башен и шпилей, стоящее на высоком берегу реки. Что, если бы эти башни и шпили обледенели и рухнули в реку?

Под нами зияли разломы и трещины земной коры, взгляд проваливался в глубокие пропасти. И тут же глаз отдыхал на плавности поворота ледника, спокойной округлости горных озер. Как осмыслить это сочетание хаоса и гармонии?

— Сброс! — командует летчик Иванов.

Резким толчком сталкиваем вниз «заброску». В ней килограммов триста. Ящики и мешки сначала по инерции летят рядом, потом по крутой касательной сваливаются в пике. Успеваю заметить, как трепещут маркировочные ленточки на ящиках. Бочка падает в снег, подпрыгивает и глубоко, метра на полтора, уходит в наст.

…Под нами — Памирское фирновое плато. Там, внизу, группа альпинистов. Они должны принять нашу «заброску», перетащить грузы в снежные пещеры.

МИ-4 летит со снятыми задними створками. Мы с механиком надежно застрахованы грудной обвязкой. В гондолу врывается ветер с плато, он пахнет снегом, высотой. Чем выше, тем холоднее. Этот холод приятен здесь, в Таджикистане. Внизу все дышит тяжкой жарой, а наверху горный ветер напоминает человеку с севера морозный звон русских равнин.

Видна цепочка медленно бредущих альпинистов. Вот и снежная гряда, здесь будут пещеры.

— Сброс! — снова командует Иванов.

Груз падает в нескольких метрах от тропы, к нему подбегают люди, вытаскивают ящики из-под снега.

В вертолете трудно дышать — высота 6000 метров, а мы без кислородных приборов. Но что там одышка, когда под нами распахнулся весь Памир!

Могучие каменные кряжи, широкоплечие фирновые поля, громадные морены. С грохотом срываются в пропасть снежные карнизы, бурлит красная вода в гигантских саях — ложах временных водотоков.

Памир — окаменевшее эхо веков. Здесь чувствуешь, как мир идет из бездны времени в бездну времени.

Мощные хребты тают в далекой синей дымке, языки ледников опоясывают скальные бастионы, словно связующие нити между снегами вершин и теплыми долинами Таджикистана.

Узнаю знакомые по прошлым экспедициям ледники Беляева, Москвина. Виден Сурковый лагерь — приют альпинистов. С высоты около 7000 метров вдали виднеются синие горы — там Афганистан. А прямо под нами на боковой морене ледника Фортам-бек едва различимы крохотные палатки нашего базового лагеря.

Вертолет начинает снижаться широкими кругами. Болит голова — то ли от резкого перепада давления, то ли от обилия впечатлений. Вон далеко внизу зеленая лужайка, флаги Альпиниады.

Все ближе и ближе буква «Т», выложенная из обломков скал, ровный строй палаток. До земли сто метров, пятьдесят… толчок, пробежка — и мы снова в базовом лагере.

Наш сосед — Польская Народная Республика расположена почти в центре Европы. О Польше иногда говорят, что эта страна древняя и молодая. Ее называют древней, потому что у нее сложная и бурная история, уходящая в глубь веков, и богатейшая национальная культура. Недаром старейшие польские города значатся на карте Птолемея, а имена великих сынов Польши — достаточно назвать только Коперника, Мицкевича, Шопена — известны во всем мире. Ее называют молодой, потому что Польша как социалистическое государство отмечает в этом году лишь свое тридцатилетие.

Природа этой страны отличается большим разнообразием: на севере, вдоль берегов Балтики, тянется цепь поозерий, из которых наиболее живописны Мазуры, именуемые краем тысячи озер. Это излюбленное место летнего отдыха поляков. Центральная Польша, между Бугом и Одрой, — главная житница страны, местность с преимущественно равнинным рельефом, оживляемая невысокими возвышенностями. Южные районы страны полукольцом охвачены цепью древних гор и горных кряжей — Судет, Татр, с их знаменитым высокогорным курортом Закопане, и Карпат, в своей западной части называемых Бескидами, а в восточной — Бещадами.

Географическое положение Польши в Европе во многом определило ее исторические судьбы: свободолюбивому польскому народу не раз приходилось с оружием в руках отстаивать свою независимость.

Особенно неисчислимые беды и разрушения принес стране немецкий фашизм. Лишь после разгрома гитлеровской Германии Польше были возвращены ее древние исконные земли. Ныне страна простирается от предгорий Татр на юге до берегов седой Балтики на севере, а ее западные границы проходят по Одре и Нысе. Польша — морская держава, и торговые отношения связывают ее со многими странами мира. Особенно тесны эти связи с братскими социалистическими государствами, в первую очередь с Советским Союзом. Щецин, Гданьск и Гдыня — это не только прославленные польские порты, но и крупные центры судостроения новой Польши, продукция которых во всевозрастающих масштабах поступает на мировой рынок.

Польша сегодня — это и поднятая из руин трудами ее народа Варшава, и первенец ее социалистического строительства металлургический гигант Новая Гута имени В. И. Ленина, и крупнейший нефтехимический комбинат в Плоцке, и современные силуэты новых жилых массивов Катовиц и Вроцлава, и знаменитые здравницы, и курорты на Балтике и в живописных горах… Предлагая читателям фотоочерк о братской Польше, мы понимаем, что он весьма не полон. Однако отдельные яркие черты облика социалистической Польши объектив аппарата, несомненно, запечатлел.

_{Один из центральных кварталов современной ВаршавыВаршавские Лазенки — обширный парк в одном из районов столицы, на территории которого раскинулись старинные архитектурные ансамблиСтаре Място, «Старувка», как любовно называют район Старого города, было до основания разрушено гитлеровцами. Ныне «Старувка» восстановлена в первоначальном видеКашубское поозерье, к западу от Гданьска, иногда называют «Кашубской Швейцарией». Оно славится своим благотворным, целительным климатомПлоцкий нефтеперерабатывающий комбинат, возведенный на трассе нефтепровода «Дружба», «перегоняет» в год 2 млн. т советской нефти, поставляя народному хозяйству страны бензин, дизельное топливо, смазочные маслаКатовицы — столица Силезии — современный научно-исследовательский, университетский и культурный центр шахтерского краяЖелязова Воля под Варшавой — дом-усадьба Фридерика Шопена — место паломничества многих тысяч польских и зарубежных туристовЕсли по объему «перевалки» грузов Гдыня занимает второе место среди польских портов на Балтике, то ее верфи в последние годы явно лидируют в производстве океанских судов грузоподъемностью в 50 тысяч т. и болееНа берегах высокогорного озера Морске Око всегда масса туристов: полюбоваться жемчужиной Польских Татр приезжают люди со всех уголков страны Вавель — скалистый холм над Вислой — в прошлом резиденция польских королей. Королевский замок и Кафедральный собор составляют единый архитектурный ансамбль. Ныне в залах замка — исторический и художественный музеиНовая Гута — промышленный гигант социалистической Польши, который был построен с помощью Советского СоюзаЯгеллонский университет в Кракове — один из старейших в Польше — располагает обширной научной библиотекой, в его фондах хранится знаменитый Ягеллонский глобус, на котором впервые обозначена АмерикаТрадиционным праздникам урожая в Польше нередко сопутствуют шумные, полные веселья свадебные обряды. Одна из таких колоритных свадебных сцен в Ополе и запечатлена здесьДети в Польше, как и повсюду, — это будущее страны, ее гордость и надежда}

Ниже публикуется несколько отрывков из книги ЭЛИЗАБЕТ МАРШАЛА ТОМАС, которая провела многие месяцы среди бушменов в неисследованных районах африканской пустыни Калахари. Она делила с ними трудности их существования, помогала попадавшим в беду и подружилась со многими бушменскими семьями. По материалам трех экспедиций в Калахари, в которых принимала участие вся семья Томас, был создан фильм и написана книга. Это достоверный рассказ о быте, обычаях, поверьях, песнях и танцах бушменов. Книга представляет не только научный интерес. Написанная рукой пытливого ученого, она разоблачает расистский режим ЮАР, хозяйничающий на территории Намибии. Возмущение и гнев у прогрессивных людей всего мира вызывают тяжелейшие условия существования бушменов.

_{Области расселения бушменов}

После долгих дней пути через центральную часть Калахари в Ботсване мы въехали в более плодородные приграничные с Намибией районы, где в основном живут скотоводческие племена бечуана. Здесь находится озеро Нгами, обычно представляющее собой пересыхающее болото. Но на сей раз его впадина была наполнена водой, чего не случалось, пожалуй, со времен Ливингстона.

Ландшафт сильно изменился. Бесплодная ровная пустыня уступила место небольшим холмам, покрытым лесом и кустарником. Трава порой была настолько высока, что доставала до капотов автомашин. Местами она была съедена и вытоптана скотом. Пять или шесть огромных стад бродили возле озера. В каждом из них было примерно по тысяче голов. Вперемежку с коровами паслись южноафриканские газели. Здесь же расхаживали страусы и марабу. Мы заметили следы шакалов, гиен и даже леопардов и львов среди выбоин, оставленных копытами, и борозд от волокуш крестьян. Несмотря на огромные стада домашнего скота, край все же был диким.

Озеро Нгами представляло собой сейчас громадное водное пространство в несколько квадратных миль. Мы выбрались из автомашин и пошли вдоль берега. Вода была покрыта коричневой ряской. над ней вилось множество маленьких мушек. Неподалеку плавали дикие утки и гуси. На отмели бродили цапли и фламинго. Пока мы любовались озером, на водопой подошло громадное стадо коров. Пастух пробирался верхом к берегу среди лениво расступавшихся животных, пожалуй, не менее часа.

Покинув озеро, мы пересекли границу Ботсваны и начали путешествие по пустыне Калахари в Намибии, где она носит название Ньяе-Ньяе.

Бушмены различают шесть сезонов года. Мы приехали зимой, в июле, когда начиналась засуха. В сентябре воздух стал теплее. Мы знали, что скоро начнутся сильные ветры и пыльные бури. В октябре неожиданно зазеленело дерево около нашего лагеря. Пришла весна — начало самого жаркого и сухого периода, голодный сезон. Вода в источниках осталась только на самом дне. Высыхающие корни растений стали посылать последние соки верхним побегам, которые зазеленели и дали отростки. Настало самое трудное время для людей.

Незадолго до этого объединение бушменов, у которых мы гостили, распалось на небольшие семейные группы. Они разбрелись по вельду и шили вблизи источников. В сухой период вода в малых водоемах высыхала. Это заставило бушменов собраться у последнего колодца в Гаутша Пэн. Здесь постоянно жила довольно большая группа из трех-четырех семей. Они считали себя счастливчиками, так как Гаутша была для них чем-то вроде рая, где всегда имелась прохладная вода.

К источнику круглый год приходили животные, чтобы полакомиться солью. Она очень высоко ценится и у людей: бушмены предпочитают ее любым сладостям, даже их любимому меду. Собирают соль у прибрежной затвердевшей кромки, смачивая водой ее верхний слой.

В сухой сезон в Гаутше собрались двести человек. Они жили в кустарниках, окружающих водную впадину. Их было слишком много, чтобы природа могла прокормить всех. Но они имели бесспорное право находиться здесь. По неписаному закону любой бушмен имеет право жить на земле, где источником воды пользовались его родственники. В Гаутше было достаточно воды, ноне хватало пищи. Бушмены исхудали. По ночам они сидели вокруг костров не смыкая глаз. Положение ухудшилось, когда в местности вспыхнула какая-то эпидемия. Заболевание вызывало рвоту, лихорадку, боль в груди и сильнейшее кровотечение из носа. Больные лежали целыми днями не в силах пошевелиться. Мы делали все возможное: доставали пищу, раздавали лекарства, приносили хворост и воду, дежурили по очереди. Через две недели эпидемия прекратилась. Но многие решили, что судьба против них в Гаутше, и ушли искать другие места в вельде, забрав свои пожитки, унося на плечах родственников, еще не оправившихся после болезни. Осталось всего несколько групп, постоянно живущих здесь.

Наступило лето. На горизонте стали появляться громадные тучи. Бушмены стали более активными. Окрестности наполнились голосами, запахом дыма от множества костров. Один из охотничьих отрядов убил жирафа; у бушменов стало достаточно мяса.

Однажды, когда мы вернулись в Гаутшу Пэн, бледная луна поднялась высоко над головой. Мы вошли в лагерь. У ритуального костра бушмены исполняли танец дождя. Женщины пели. Мужчины ходили по кругу. Пыль, поднятая ими, в свете костра удлиняла фигуры танцоров, превращая их в таинственные привидения, прыгавшие между землей и луной. Танец был темпераментным, захватывающим. Мужчины кружились все быстрее. Пение достигло самых высоких нот. И в этот момент появился колдун. Он пел и прыгал, подражая леопарду, отделяясь от земли мягкими сильными толчками. На мгновение он остановился и огляделся вокруг. Луна осветила белое перо страуса, воткнутое в его волосы. Он улыбнулся и неожиданно повел за собой извивающуюся цепочку танцоров через огонь костра. Сильный ветер гнал дым в сторону вельда. Пение стало одень громким. Когда танцоры завертелись, убыстряя темп, неожиданно пошел дождь, первый за долгие дни зноя и засухи. Сначала на землю упало несколько капель. Затем дождь забарабанил ровно и монотонно, заставив танцоров сбавить темп. Но они все продолжали танец, несмотря на то что промокли насквозь. Темноту разорвала молния, осветив на многие мили вокруг зелено-голубым неземным светом деревья и кустарники застывшего вельда. Затем раздался оглушительный удар грома. На момент воцарилась тишина. И в этой тишине вдали раздалось грозное рычание льва. Ему ответил второй, находившийся ближе к нам. Затем новый раскат грома заставил замолчать все, даже мощный голос царя зверей.

Дождь шел всю ночь. Он превратился в ливень, затушил костер, загнал танцоров в их травяные хижины. Утром впадина была до краев наполнена водой. Повсюду распустились лилии. Начался дождливый сезон. Дождь обрушивался на землю целыми потоками, сплющивал травяные хижины. Он одел вельд в зелень. Появились цветы и разнообразные дикие фрукты. К озеру слетелось множество птиц. Сюда на водопой приходили леопарды и львы. Антилопы оставляли в грязи у берега глубокие следы. На мелком месте барахтались ребятишки.

Однажды ночью я вышла наружу с фонарем и неожиданно обнаружила массу летающих термитов. Они совершали брачный танец. Сотнями они выбирались из термитников и искали себе пару, кружась в сумасшедшей пляске. Женщины быстро пришли на мой зов. Они сразу начали ловить насекомых и отправлять добычу в рот, повторяя: «Гурико гам». «Гурико» — означает термит, а «гам» — что-то вроде леденцов.

Земля вокруг стала белой от крыльев, сброшенных насекомыми. Как только термиты освобождались от крыльев, они находили себе подруг и спешили воспроизвести потомство. Все больше и больше слеталось их на свет. Женщины увлеклись охотой. Над нашими головами носились ночные птицы и летучие мыши, а у ног ползали огромные розовые пауки. Они тоже охотились на термитов, унося их прочь в темноту. Вскоре брачный танец был окончен. Всего несколько запоздавших насекомых бились о стекло фонаря. Исчезли ночные птицы и летучие мыши, уползли пауки. Ничего не осталось, кроме крылышек на земле. Женщины стряхивали с себя блестящие чешуйки крыльев. Одна из них пела:

Гурико гам, ах,Ах, ах.

Я заметила, что каждая женщина собрала в маленький мешочек или кулек из листьев «гурико гам» для супруга. Это было поздней весной. За ней пришел благодатный сезон, лучшее время года, начинающееся в марте. Он называется сезоном «обильного вельда». Кончились большие дожди. Воздух стал теплым, но не горячим. Вельд наполнился водой, фруктами, кореньями, дичью.

_{Тома — вождь бушменов}

Самая любимая еда бушменов, встречающаяся повсюду, — земляной орех «тси». В нем столько растительного жира, что если положить зернышко ореха на лист бумаги, то останется жирное пятно. «Тси» считается пищей, дающей силу. Чтобы подчинить себе магическую силу ореха, бушмены совершают специальный ритуал «чоа». Его смысл заключается в том, чтобы защитить детей и молодежь от голода. «Стариками» у бушменов считаются те, у кого есть трое и больше детей. Они должны оказывать покровительство молодежи того же пола.

Ритуал «чоа» совершается в сезон «обильного вельда», когда созревают плоды. Он очень прост. Старая женщина берет горсть орехов «тси», разжевывает их, добавляет к этой массе несколько порций корня «шаша», сплевывает получившуюся пасту себе на ладони. Если она заговаривает себя, то «омывает» свои руки, если заговаривает молодую женщину, то натирает ей пастой руки и грудь: Никто из молодежи не решается есть «тси» без этого обряда. Чаще всего его совершают утром перед завтраком или когда женщины отдыхают в вельде, прервав поиск корней, чтобы налиться воды и распрямить спину. После обряда можно спокойно есть «тси» целый год, пока не созреет новый урожай орехов.

В сезон «обильного вельда» произошли два события: одно — трагическое, другое — радостное. Первое случилось поздно вечером, когда ребенок, игравший с огнем, сжег до основания дом своего деда. Все, что было добыто в течение трудной жизни, погибло в пожаре. Прибежавшие сюда люди увидели, как из-под рушившейся крыши, охваченной огнем, выбежала девочка. Она бросилась к матери и уселась у ее ног как ни в чем не бывало. Не обращая внимания на собравшихся, она засунула в рот и стала жевать обгоревший сандалий старика. Никто не сердился на ребенка. Все были счастливы, что девочка не пострадала. Люди обменивались мнениями о пожаре, с сожалением качали головой. Каждый сообщал, где был, когда заметил огонь, спрашивал, почему не могли погасить его. Вскоре от хижины осталась куча золы. Ее владельцы были слишком стары, чтобы начинать все сначала.

Несколько дней спустя состоялась свадьба. Невеста была хорошенькой, а жених пользовался славой доброго охотника. Но даже при таких благоприятных обстоятельствах возникли непредвиденные затруднения. Тетка невесты невзлюбила жениха. Она вдруг припомнила скандал, бросивший тень на его семью. Оказалось, что мать жениха разошлась с супругом и вышла замуж за другого. При этом выяснилось, что женщина поддерживала связь с ним еще до того, как получила развод. Это считается у бушменов крайне предосудительным. К тому же они были родственниками и преступили табу кровосмешения. Все это вызвало нарекания.

Однако семья жениха вела себя благопристойно, проявляя терпение и выдержку. Молодой человек отравился на охоту и убил антилопу. В соответствии с обычаем он принес большую часть добытого родителям невесты, доказав, что может прокормить ее семью. Так была скреплена помолвка. Вскоре после этого матери построили молодым хижину и зажгли в ней огонь от углей своих очагов. Они принесли также хворост и воду. На следующий день рано утром мать невесты украсила дочь бусами, напудрила красной сладко пахнущей пудрой, посадила в хижине на возвышение, подстелив под невесту плащ и накрыв другим. Невеста должна была просидеть неподвижно целый день, дожидаясь, когда придет жених.

Так как считается, что солнце несет смерть, то ни одна церемония не происходит при ярком свете дня. Когда наступил вечер и солнце склонилось к горизонту, три брата жениха привели его в новый дом. По обычаю он «упирался», и братья применили «силу». Невеста также «отказывалась» идти к жениху. Подруга девушки подняла ее на плечо и понесла, точно подстреленную газель. Потом положила невесту, завернутую в плащ, на пол новой хижины и оставила лежать, пока не соберутся гости. Жених не обращал внимания на невесту. И вообще все делали вид, что ее не замечают. Родители не имели права присутствовать на свадьбе, не могли даже упоминать имен молодых. Запрещено это и всем остальным взрослым людям. Гости жениха и невесты — дети и подростки. Они живописно расселись вокруг очага и степенно вели свои разговоры: мальчики — на мужской половине очага, девочки — на женской. Когда пришло время идти спать, все разошлись.

Утром матери смазали молодоженов жиром. Свадебный обряд был окончен. Молодые начали совместную жизнь.

_{Любознательный}

Рождение ребенка считается обыденным делом. Днем или ночью, несмотря на присутствие хищников или «злых духов», бушменка рожает в одиночестве. Она никому не скажет, зачем и куда идет, не попросит помощи. Это запрещено законом. Исключение делается только для рожающих впервые. Тогда помощь может оказать мать или подруга роженицы. Бушмены говорят, что женщина не должна показывать вида, что боится или что ей больно. Когда начинаются родовые схватки, женщина спокойно ложится и ждет, когда отпустит боль, чтобы уйти в заранее подготовленное место. Если оно не подготовлено, роженица собирает траву и устраивает подобие ложа. Когда ребенок появляется на свет, она перерезает палочкой пуповину и вытирает его травой. Затем тщательно закидывает место камнями, чтобы ни один мужчина не мог коснуться его ногами, так как, по поверью, это может лишить способности охотиться. Однажды мы видели, что молодая женщина поднялась и ушла в кустарник. Вернулась она с малышом в плаще, спокойно вымыла ноги водой из скорлупы страусиного яйца и прилегла отдохнуть, прикрыв ребенка от лучей солнца. Она не промолвила ни слова, только приоткрыла плащ, показав нам дитя. Это была девочка. Несколько позднее вернулся отец. Он молча сел с мужской стороны костра. Руки его покоились на коленях. Он мягко произнес имя ребенка. Когда посторонние разошлись, он протянул палец малышу, и девчушка крепко ухватилась за него. Отец счастливо улыбнулся.

Однажды нас попросили помочь охотнику, которого ужалила мамба. Мы хотели тотчас отправиться к нему, но оказалось, что несчастный случай произошел год назад. И нам рассказали об этом целую повесть.

Охотника звали Короткий Куи. О нем складывали легенды. Он зачастую добывал за год больше, чем некоторые охотники за всю жизнь. Если он поражал одно животное и замечал другое, то стрелял и в него, затем — в третье, в четвертое. Потом отыскивал след первого подстреленного животного, которое должно было уже потерять силы. Короткий Куи никогда не упускал добычи. Он различал едва заметные следы даже на камнях и твердой почве. У него всегда было мясо. Он приглашал других помогать сушить мясо и распределял его между семьями.

Однажды Короткий Куи и трое охотников преследовали раненую антилопу. Когда они нагнали обессилевшее животное, то увидели и львов. Хищники первыми подоспели к ней и считали добычу своей. Но люди долго преследовали антилопу и не собирались уступать ее львам. Они сказали; «Большие Львы, мы знаем о вашей силе и храбрости. Но это наше мясо. Вы должны отдать его нам». Но и после этого обращения львы не ушли прочь. И тогда четверо людей, почти безоружных (пустить в ход единственное копье было бы безрассудно), начали наступать на львов, бросая в них мелкие камни и комья земли. Хищники стали пятиться. Только самые храбрые не отступали, но в конце концов и они испугались и пустились наутек. Но и после этого оказалось нелегко добыть антилопу. Она пыталась встать на ноги, чтобы встретить рогами людей. Короткий Куи взял копье и метнул его. Оно застряло в шее животного.

Теперь у охотников не осталось никакого оружия. Стрелы были бесполезны. Пытались сбить копье палками и камнями — не помогло. Пробовали подкрасться к животному сзади и выдернуть копье, но каждый раз охотников встречали острые рога. Наконец, когда удалось отвлечь внимание антилопы, Короткий Куи, зайдя сзади, подскочил к животному и перепрыгнул через него. В прыжке он выдернул копье, а потом прикончил им раненую антилопу.

Но большей частью Короткий Куи охотился в одиночку. Ему был известен каждый куст и каждый камень на тысячу миль вокруг. Вся его жизнь проходила в охоте.

Жена обожала его. С ней он коротал вечера. Когда мяса было достаточно, Короткий Куи отдыхал дома, грелся на солнце, беседовал с женой, мастерил охотничью снасть или шил одежду. Когда кончалась еда, он снова отправлялся в вельд.

У бушменов есть обычай срезать полоску кожи со лба каждой убитой антилопы и делать женский браслет. Руки дочери и жены Короткого Куи были буквально унизаны этими браслетами. Сам Короткий Куи не носил никаких украшений, кроме головного убора, сделанного из гривы дикобраза. И вот однажды Короткий Куи утратил осторожность и наступил на хвост мамбы. Змея ужалила его в ногу ниже колена.

Мы поехали в лагерь Короткого Куи, так замаскированный в кустарнике, что, если бы бушмены пс вышли нам навстречу, мы бы его не отыскали. Знаменитый охотник настолько исхудал, что кожа обтягивала ребра. Первое, что он сделал, увидя нас, — спрятал больную ногу под одеяло. Мы присели у костра и завели разговор. Жена охотника преподнесла нам горстку «са» — мелко истолченных желтых листьев, пахнувших розой и шалфеем. По обычаю, мы попудрили лица. Запах был очень приятным.

Затем мы попросили Короткого Куи показать ногу, сказав, что попытаемся помочь. Он улыбнулся нам радостной улыбкой. Его жена тоже заулыбалась. Но постепенно их радость растаяла, когда они по выражению наших лиц поняли, что не в наших силах вылечить ногу.

Два дня мы гнали машины через пустыню Ньяе-Ньяе, а на третий подъехали к озеру, расположенному неподалеку от деревни Гэм. Впадина озера была до краев наполнена голубой водой. Вокруг росли деревья с желтыми листьями. Неподалеку ходила пара страусов. Они молча уставились на нас широко расставленными над квадратными клювами глазами, потом бросились прочь, хлопая короткими крыльями и отчаянно работая серыми ногами. Когда мы тронулись дальше, из травы выскочил дикий кабан. Он побежал впереди машины, точно рысак, задрав кверху кисточку хвоста. У него была широкая шея, покрытая рыжей жесткой гривой, длинные загнутые клыки.

Вскоре мы увидели соломенные крыши, над которыми курился дым. Обитатели жилищ, услышав шум моторов, вышли встретить нас. Большинство из них блестели коричневыми телами, лишь немногие были в лохмотьях. Над группой бушменов возвышались мужчина и женщина — пастухи бечуана. Он был одет в рубашку и шорты, на ней было длинное платье, на голове — тюрбан.

Женщина, узнав нас, протянула вперед руки и бросилась навстречу. За ней последовало несколько бушменов. В мгновение ока мы очутились посреди толпы. Наши старые знакомые старались обнять нас, другие — заглянуть в лицо. При этом все одновременно говорили, так что у нас звенело в ушах. Когда радость встречи немного улеглась, мы увидели группу бушменов, с которыми встречались в Гаутше, и среди них нашего знакомца Ленивого Куи. Свое прозвище он получил не за леность, а за то, что был плохим стрелком. Зато умел хорошо расставлять силки и всегда добывал для семьи птиц и ящериц. Но вкусного мяса ему не доставалось, и он довольствовался лишь теми кусками, которые перепадали по существующей у бушменов системе распределения. И это ставило Ленивого Куи в положение бедного родственника. Порой ему приходилось есть даже то, к чему другие не прикасались из-за отвратительного вкуса.

К счастью для его семьи, тесть Ленивого Куи делал замечательные стрелы, пользующиеся спросом у охотников. А по охотничьим законам тот, кто одалживает стрелу, становится владельцем большей части добычи.

_{Сын вождя Тома с украшением из шерсти барсука на голове}

Когда мы стали разглядывать окружавших нас бушменов, то заметили, что многих наших знакомых нет. На наши расспросы бечуана не ответили, а повели нас в деревню, чтобы мы могли там спокойно поговорить. Мы прошли через ворота в колючем плетне, защищавшем деревню от нападения диких животных, миновали приземистые шалаши бушменов и оказались у двух хижин бечуана. Охапка колючих веток лежала на пороге одного из домов, преграждая вход собакам и козам. Это был признак того, что хозяин покинул дом на длительный срок. Тыквенные фляги, наполненные молоком, висели на центральном столбе второго дома. У стены стояла корзина с замоченным для варки пива зерном. С дерева свисала тушка освежеванной козы, красная от лучей солнца.

Пастух-бечуана сходил в дом и вынес маленькие стулья. Во время разговора выяснилось, что сын пастуха, которого мы встречали в Гаутше, и многие бушмены из Гэм были схвачены европейцами и увезены на фермы. Фермеры приехали в селение и предложили бушменам прокатиться на грузовиках, пообещав привезти их обратно. Бушмены поверили. С тех пор их никто не видел. Вот, оказывается, почему мы не встретили многих своих знакомых. Одна из групп фермеров украла даже детей, игравших в вельде. Когда матери стали звать их домой и отправились на поиски пропавших, то увидели грузовики. Женщинам сказали, чтобы они сели в машины и ехали за детьми. Так и матерей заставили принудительно работать на фермах. Фермер, который увез сына пастуха, предложил юноше за работу только одежду и еду. Родителям же пригрозил, что, если они будут протестовать, выселит их из этих мест и отправит в Ботсвану. Жена пастуха, приняв фермера за правительственного чиновника, испугалась. Она начала было строить новый дом, но, помня об угрозе, не стала заканчивать строительство, думая, что их скоро выселят из этих мест.

Было очень грустно слушать о таких вещах. Пастух зажал голову руками. Его жена едва сдерживала слезы. Над раскаленной серой землей вилось множество мух. Порхали птицы. Все вокруг казалось пустынным и одиноким.

Когда мы вернулись в свой лагерь, уже стемнело. Ленивый Куи с семьей перебрался поближе к нам. Он выглядел жизнерадостным и веселым. Члены его семьи сидели вокруг костра, протянув ноги к теплу. В свете огня их кожа казалась красной.

В тот вечер тесть Ленивого Куи принял решение двинуться с нами к озеру Нгами, расположенному неподалеку от Гаутши. Он хотел помочь отыскать другие знакомые нам семьи бушменов. В тот сезон люди ушли из Гаутши и рассеялись по вельду: повсюду было обилие влаги и пищи.

Мы хотели отправиться на следующее утро. Но старик сказал, что хочет собрать на дорогу дикого меду, и пригласил нас о собой. «Пчелиное» дерево находилось в небольшом леске, в двух милях от Гэм. Почва кое-где была перепахана кабанами, искавшими съедобные корни. В небе распевали горлицы.

Мед обычно собирают ранним утром — в самое прохладное время, пока пчелы вялы. Старик и Ленивый Куи нарвали травы и разожгли небольшой костер, чтобы окуривать пчел. Усевшись на корточки, они грели руки в ожидании, когда костер как следует задымит. Жена и сестра Ленивого Куи отправились собирать на завтрак ягоды. Женщины наткнулись на дерево с выгнившей серединой, наполненной дождевой водой. Они позвали нас напиться. Ленивый Куи вынул из охотничьей куртки камышинку, просунул ее в щель в коре, напился и протянул следующему. Тянуть воду было очень трудно. Единственное, что мне удалось, это слегка освежить рот. Потом все вернулись к костру, он уже хорошо разгорелся, и мужчины направились к дикому улью. Ленивый Куи постучал топорищем по стволу: сердцевина оказалась пустой. Затем он взял травинку, просунул ее через дырочку в коре и вытянул обратно. На ней были мед и две пчелы. Старый бушмен взял дымящуюся траву, поднес ее к отверстию и стал задувать дым внутрь. Пчелы угрожающе загудели. Низкий гул все нарастал, пока прорубали отверстие. Четыре или пять пчел выбрались наружу, одна из них ужалила меня в лицо. Щека онемела и моментально распухла. Ленивый Куи вытащил жало ногтями. Старик тем временем прорубил большое отверстие, и пчелы стали массами вылетать наружу. Но дым дурманил их, и они бестолково метались в поисках разорителей. Старик повернулся спиной к отверстию, втянул голову в плечи и ждал, пока рой немного успокоится, чтобы закончить дело. Бушмены говорят, что пчелы опасны только вначале. Через какой-то промежуток времени они теряют организованность и только летают вокруг, но не жалят. При окуривании пчел нужно быть осторожным, чтобы не опалить и не задушить их дымом.

Ленивый Куи и старик не очень пострадали от укусов. Не пострадали и пчелы. В стволе оказались коричневые соты. Ленивый Куи положил их в деревянную миску. Прежде чем отправиться назад, мы поели меда. Он был двух сортов: старый, очень сладкий, из зимних сухих цветов вельда, и молодой, светлый и менее сладкий.

После обеда мы упаковали вещи, чтобы отправиться в Гаутшу. Ленивый Куи наполнил свою сумку орехами «тси» и плодами баобаба, созревающими в начале сезона. Старик также упаковал свои пожитки — миски, мешочки с едой, палочки, с помощью которых бушмены добывают огонь.

Мы сели в машины и поехали. Позади остались сухие холмы, окружавшие Гэм. Когда мы разбивали на ночь лагерь, небо на западе было красным, затянутым дымкой. Нашего фоне выделялись синие акации с плоскими верхушками. Неожиданно неподалеку из зарослей леса выбежало стадо жирафов. Они то вытягивались в линию, то сбивались в кучу. Их миниатюрные головки раскачивались взад и вперед на бегу. За самками скакал громадный самец, вдвое больший своих подруг. Он мощно выбрасывал вперед ноги, чтобы перегнать стадо.

Было очень холодно. Ветер дул всю ночь, он сорвал дымку тумана с блестевшей, точно бриллиант, луны. В предрассветный час, когда мы окончательно продрогли, пришлось встать. Бушмены проснулись еще раньше. Они лежали, скорчившись и дрожа, у костров.

Когда взошло солнце и воздух немного прогрелся, мы покинули лагерь и двинулись к Нама Пэн через редкие леса, пустынные равнины, миновали скалы, где я однажды видела гревшегося на солнце леопарда, проехали мимо изящного дерева, ядом которого бушмены смазывают свои стрелы. В Нама мы были в полдень. Посредине большого луга блестело кристально чистой водой каменное блюдце. Вокруг раскинулся песчаный пляж. Дальше росла густая темная трава.

Так уж повелось, что никто не жил в Нама Пэн, хотя там всегда была вода, даже когда пересыхало озеро. В окружающем лесу зрели фрукты, в изобилии водилась дичь. Это был затерянный в вельде рай, где мне однажды уже довелось побывать с группой бушменов.

_{Бушмены отправляются на охоту}

Стоял сезон перед дождями, когда вельд цветет. Охотники собирали сок деревьев, соскребая его кончиками копий. Женщины срывали «кару» — зеленые, похожие на огурцы плоды, свисавшие с ветвей гроздьями. Ребятишки заметили барсука, а охотники закололи его копьями. Тогда в озере было мало воды, и оно все заросло травой. Когда мы подъехали к впадине, то заметили в высокой траве грифов. Птицы неуклюже побежали нам навстречу и тяжело оторвались от земли. Размахивая огромными крыльями, они поднимались все выше и выше. На нас обрушился душ из помета. Вскоре вся стая затерялась в небе. Мы шли по темной траве, утоптанной птицами, к центру впадины. По пути нам попалось небольшое розовое яйцо, по-видимому оброненное грифами в спешке.

На этот раз нам не удалось обнаружить у озера следов бушменов. Но мы надеялись, что встретим кого-либо из тех, с кем встречались в Гаутше. Особенно хотелось увидеть вождя Тома. Он был знаменитым человеком. В детстве работал на бечуана, таскал воду, пас коров и коз. Потом стал отличным охотником. Его ноги не знали усталости, а руки — промаха.

Когда Тома было около восемнадцати лет, его охотничья слава привлекла внимание вождя бушменов в Гаутше. Он предложил Тома руку своей дочери Ту. Тома принял предложение. По обычаю, он стал жить с родственниками жены. Когда умер отец Ту, Тома принял руководство над племенем. Он не был наследственным вождем, поэтому не мог передать свой титул сыну, как это делается по бушменским законам. Но пользовался Тома огромным авторитетом.

Его лицо было обычно задумчивым и озабоченным, но иногда он смеялся громким заразительным смехом. Он всегда внимательно слушал собеседника, при этом смотрел в землю и повторял фальцетом наиболее важное в сообщении.

— Мы были в Кейтси Пэп, — говорил ему приятель.

— В Кейтси, — отзывался Тома.

— …мы остались ночевать там, но слепни не давали нам покоя…

— Да, да, не давали покоя…

— А утром мы заметили двух дикобразов…

— Да, дикобразов…

— И мы убили их. Мы заставили их плакать…

— Заставили плакать…

Надеясь отыскать Тома и его семью, мы громко звали его по имени, стреляли в воздух, думая, что он мог разбить стоянку где-нибудь невдалеке от воды. Но все тщетно.

Мы начали поиски в буше вокруг озера. Убедившись, что здесь нет никаких следов присутствия человека, вернулись к озеру, чтобы отдохнуть в тени кустов. Ленивый Куи, глядя на залитый солнцем вельд, высказал предположение, что Тома и его соплеменники покинули эти места год назад. Затем он надолго задумался и вдруг сообщил, что слышал от бечуана в Гэм, что пастухи завербовали Тома присматривать за скотом в местности Каи-Каи, расположенной на востоке.

Было далеко за полдень и так жарко, что ничто не шевелилось, даже насекомые. Но мы решили отправиться в Каи-Каи тотчас, чтобы добраться туда до наступления ночи. Мы взяли с собой мяса, воды, одеяла, погрузили все это в джип и тронулись. К концу дня достигли неглубокой впадины между двумя скалами, заросшей густым кустарником. Здесь не было следов ни коз, ни людей — только тропа, протоптанная дикими животными. Что могло случиться с Тома? Может быть, он решил бросить свою «службу» и теперь скрывается от бечуана?

Мы слишком устали, чтобы расчищать место для нашего бивака, и просто подожгли траву. Маленькие язычки пламени казались такими веселыми и теплыми, что сразу стало легче на душе. Мы развели костер и поджарили мясо. Ветер стих, и тепло костра согревало. Мы пили кофе и разговаривали, посматривая на вельд — не мелькнет ли где-нибудь огонек костра? Но нет, нигде ничего не видно. Быть может, Тома схватили белые фермеры?

Ленивый Куи заявил, что Тома где-то неподалеку, но не выдает своего присутствия. Бушмен рассказал, как Тома ждал нашего возвращения после отъезда экспедиции. Однажды, прибежав на шум моторов, он попался белым фермерам, приняв их за нас.

— Теперь он не повторит своей ошибки, — сказал Ленивый Куи.

Перед сном, когда мы уже лежали под одеялами, он рассказал нам историю, которая случилась с ним и с Тома во время нашего отсутствия.

Вскоре после того как Тома принял фермеров за нас, наступила пора дождей. В вельде появилась обильная растительность. Из заболоченных районов реки Оковамо сюда пришли животные, которые обычно не живут в пустыне. А однажды, рассматривая с вершины баобаба окрестности, Тома заметил буйволов, стоящих по брюхо в воде. Он взял лук и стрелы и побежал к озеру. Подкрался сзади к животным и выстрелил в большого быка из зарослей камыша. Стадо унеслось прочь. Тома осмотрел следы и определил по ним, что животное ранено. Потом ушел домой. Через два с половиной дня Тома с Ленивым Куи пришли к тому месту, где был ранен буйвол. Охотники отправились по его следу и вели себя очень осторожно, зная, как опасно раненое животное. Они обходили стороной кусты, когда след уходил в буш. В ту ночь они не нашли буйвола. Следы показывали, что он обессилел и не мог далеко уйти. Утром бушмены обнаружили место ночевки животного. Тома поколдовал над ней отравленной стрелой. Три дня охотники преследовали животное, утром четвертого дня увидели с пригорка тушу. Преследователи не подошли сразу, а наблюдали весь остаток дня. Бык ни разу даже не пошевелил хвостом. Его бока были неподвижны, будто животное бездыханно. Тогда Тома осторожно приблизился, покачивая вытянутым вперед копьем. Но только он занес над головой оружие, чтобы нанести смертельный удар, как буйвол вскочил на ноги и бросился на охотника, нагнув смертоносные рога. Бушмен остался лежать на земле без сознания. Ленивый Куи отнес его домой. Позднее охотники отправились к месту схватки, нашли буйвола, уже частично растерзанного грифами, и принесли в стан мясо. Никакие лекарства Тома не помогали. Все ждали, что он умрет. Гаутша была для него чужим местом. И когда Тома понял, как серьезно болен, ему захотелось вернуться в Гэм. Ленивый Куи и еще один бушмен доставили его туда. Там и схватили его белые фермеры, так как от слабости он не мог ни бежать, ни сопротивляться.

На ферме Тома раздобыл какое-то лекарство. Раны постепенно затянулись. И к началу сухого сезона Тома чувствовал себя уже неплохо. Однажды ночью он собрал всех бушменов на ферме и увел их на свободу через пустыню Ньяе-Ньяе. Это был большой и трудный переход. Но Тома выдержал его.

— Теперь, — сказал в заключение Ленивый Куи, — раны Тома болят от холода, и в глазах порой плывут круги. Но он очень рад, что вернулся в родные места.

Бушмен был также доволен за своего друга и улыбнулся, окончив рассказ.

Забрезжил рассвет, мы встали и развели костер. Было очень холодно, изо рта шел пар. Мы разогрели остатки ужина на завтрак, а потом снова отправились на поиски. Вскоре мы увидели дым костра. Когда мы подъехали к нему, от кустов отделилась темная фигура и устремилась к нам. Человек махал нам руками, и тут мы узнали Тома. Из-за других кустов появился и Гао Большие Ноги, двоюродный брат Тома. Бушмены, радостно смеясь, говорили, что были уверены в нашем возвращении. Мы подогнали машину к кустам, чтобы забрать копья и стрелы; бушмены никогда не приветствуют людей с оружием в руках, ибо это может быть принято за признак враждебности. Затем мы отправились в бушменский лагерь, расположенный на краю долины в укромном месте. Отсюда Тома и Гао Большие Ноги в тени раскидистых ветвей могли следить за антилопами, как это делают львы.

Мы расположились под деревьями, чтобы решить, что делать дальше. Оглянувшись по сторонам, поняли, что здесь находятся только две семьи. Женщины не построили хижин, а лишь вырыли под деревом углубления в земле, которые выложили мягкой травой. Около каждой лежанки связанные и воткнутые в землю ветки образовали арку, которая обозначала вход в «дом». Бушмены нуждаются хотя бы в условном доме. Без своих травяных «постелей» и арок-«дверей» они чувствовали бы себя бездомными. Их лежанки напоминали гнезда фазанов, запрятанные в листве.

Бушмены закурили трубки. Каждый делал затяжку и передавал следующему. Трубки медленно описывали круг за кругом.

Бледным утром, когда озеро еще лохматилось клочьями тумана, мать собралась уходить с острова. На прощание она шершаво лизнула лосенку шею, чуть помедлила, свесив над ним большую толстогубую морду, и затем тихонько пошла к берегу. Он напрягся, завозился, хотел вскочить, но лосиха, обернувшись, сердито притопнула копытом. Лосенок замер, покорившись… Она вошла в воду, и тотчас гребень дальнего леса начал плавиться, растекаться по озеру. Став для лосенка черным силуэтом, мать обернулась еще раз: видно, хотела убедиться в послушании сына, и теперь показалась ему незнакомой. Он испугался, сник и даже закрыл глаза.

Довольно долго он пролежал не двигаясь. Вздрогнуть его заставили два коротких эха, примчавшихся к острову по уже ровной заголубевшей воде. Он поднял голову: какие-то крики, шум движения донеслись издали. Откуда было ему знать, что это отзвуки удачной охоты на крупного зверя?..

И еще, наверное, целый час он пролежал неподвижно. Серая полевка, жившая под кочкой, торчавшей метрах в трех от его лежки, появилась в отверстии норы, наскоро почистилась и приступила к своему каждодневному занятию, смысла которого невозможно было понять: она носилась во всех направлениях и вроде бы что-то выискивала. На этот раз она увлеклась чересчур: даже не заметила, что тут как-никак живое существо, и забралась на ногу лосенка. Тот очень удивился, но стерпел.

Солнце выползло наконец на чистый простор неба над озером и, понемногу разгораясь, нагрело лосенку спину. Самое время было вставать, он попробовал пошевелиться и сослужил этим великую службу своей маленькой соседке. Полевка за хлопотами совсем забыла об осторожности. А тут как раз пролетал над островом ленивый болотный лунь. На неподвижного лосенка он не обратил внимания, решив, вероятно, что это лежит коряга, но вот полевка его очень заинтересовала. Сделав небольшой круг, лунь спикировал, но, когда уже почти мог дотянуться до оцепеневшего со страху зверька, краем глаза заметил шевеление мнимой коряги. Озадаченный, он свернул в сторону. Полевка этим воспользовалась и скрылась в норе.

А лосенок приступил к выполнению своего намерения. Да только не простое это дело — встать, если природа наградила тебя не обыкновенными ногами, а несуразными ходулями! Пока он лежал, эти приспособления, сложенные под ним в кучу, не причиняли особенных хлопот. Но как только он стал подниматься, вся нелепость их устройства сразу же обнаружилась. Сначала невозможно было разобрать, где передние и где задние ноги. Потом одна правая нога зацепилась за левую, а та в свою очередь переплелась еще с какой-то ногой. Кое-как с этой неразберихой лосенок справился, но тут возник вопрос: а на какую пару копыт следует вначале опереться — на ту, что впереди, или на ту, что сзади? Он доверился задней. И, оглянувшись через минуту, убедился, что поступил правильно: волосатый бугорок, который был у него вместо хвоста, виднелся вверху. Тогда он приналег и на передние ноги и в конце концов достиг желанной цели: он стоял!

Между тем лунь, любопытствуя, все еще парил над островом. Увидев юного зверя крепко стоящим на всех четырех ногах, он разочарованно взмахнул крыльями и полетел восвояси.

Лосенок остался в одиночестве. Он немного прошелся, разминаясь. При этом неожиданное, невыносимо яркое воспоминание о теплом молоке возбудило его аппетит. Он позвал мать: «Мбе!» Она ниоткуда не появилась, не ответила; пришлось кричать снова и снова.

Собственный голос помешал ему сразу услышать всплески и бульканье, которые донеслись как раз оттуда, куда утром ушла мать. Когда они раздались уже явственно, лосенок, примолкнув, насторожился. Ну да, это она! Он взбрыкнул задними ногами и помчался к берегу, туда, где кусты расступались, образуя неширокий проход к воде. Здесь, в безветрии, крепко держался запах матери, потому что на ветках висели клочки ее линялой шерсти, а на черной влажной земле виднелись отпечатки копыт. Казалось, она уже рядом.

Лосенок остановился у воды и, по-лосиному близоруко всматриваясь, призывно завопил навстречу приближающемуся шуму. В ответ раздались незнакомые звуки:

— Ах ты, сердешный… Ну как же так-то? А? И куды же тебя теперя, этакого мальца?! И-эх, что за люди!

И почти тотчас обрисовалась странная фигура, вовсе не похожая на мать. Лосенок замер.

Если бы кто другой вот так увидел деда Ефимыча, обязательно бы подумал: водяной лезет! И ничего удивительного! На портах и армячишке невыразимое разнообразие свисающих клочьев, а серая бородища, начинаясь у вислокрылых бровей, тянется, оставляя самую малость для весьма колких глаз и гневно-розового носа, до самого пояса.

Дед был по колено в воде, саженях в двадцати от острова, и простирал перед собой руку. Другой рукой он придерживал закинутую за плечо косу.

Лосенок некоторое время смотрел на деда в полном недоумении — как бы не верил, что мать, такая ласковая и теплая, могла превратиться в это страшилище. Но голос деда был приветливым и чем-то отдаленно напоминал зов матери. Лосенок поэтому счел возможным пока не пугаться.

Дед подошел. Остановившись шагах в пяти от берега, он протягивал корку хлеба. Незнакомый, возбуждающий запах заставил лосенка вздрогнуть. Он резво повернулся и отбежал к середине острова.

Дед вышел на твердое. Некоторое время они с лосенком смотрели друг на друга, и тот мекнул с надеждой. Дед к нему шагнул; он отступил на шаг. Дед еще двинулся, двинулся и лосенок.

— Глупое, ну и есть глупое! — проворчал дед сердито.

Лосенок даже от такой безобидной ругни отпрянул почти панически. Дед покачал головой и привел в действие косу: принялся шваркать ею по прошлогодней отаве, лишь кое-где выпустившей яркие стрелки новой зелени.

Всякий другой сразу бы понял, что тут, с этой косьбой, ему просто морочат голову: какая, спрашивается, трава в апреле?! Но лосенок поддался на дедову хитрость: сначала наблюдал настороженно, а потом заскучал, стал рассеянным и дал косарю приблизиться.

Ефимыч воспользовался моментом, положил косу на землю, сделал, крадучись, шаги — раз! — обнял зверя за тонкую шею. Кусок хлеба был наготове, он тотчас втиснул его лосенку в рот.

Ефимыч правильно придумал с хлебушком! Хлебушек — его и зверь способен понять. Притом же дед, тоже с расчетом, предварительно вмял в мякиш щепоть крупных камушков соли. Лосенок, почувствовав их у себя на языке, в момент перестал трепыхаться.

— Кушай, кушай, — умилился старик. — Теперича вот ко мне пойдем… Молочка дам… А ты, чай, и пить не умеешь, горемычный… Али в село бежать, рожок у какой бабы одолжить?..

Восторгу Ефимыча не суждено было длиться долго. Как только он, взяв лосенка в охапку, вошел в воду, сильный удар копытом поразил его в колено. Дед охнул, но, понимая, что ругней не поможешь, не сказал ничего. Прихрамывая, побрел по мелководью к берегу, видневшемуся верстах в полутора. Лосенок, выждав немного, капризно мекнул и что есть силы треснул по второму колену, Дед, не взвидев белого света, громко застонал. Но лучше бы он и на этот раз помалкивал: звереныш с испугу забился в руках и нанес еще множество ударов. Дед закачался и едва не сел в воду.

— Уж и я тебя ужотко! — смиряя голос, прохрипел он.

Пустая угроза! Пока не достигли берега, истинным хозяином положения оставался лосенок. Не то что наказывать, прижать его посильней Ефимыч не решался.

Пеший путь с острова оказался весьма замысловатым, состоявшим из множества переходов от какого-нибудь приметного кустика к черной проплешине, а оттуда к сухим прошлогодним зарослям тростника, от зарослей — по гладкому мелководью с неожиданно твердым дном — к причудливой коряге. А по сторонам — топи, глубины, тартарары…

Но приблизился лес: каленая медь сосен, терпкий запах смолы, хвойная подстилка под ногами. А на высоте уклонного берега выглянула из-за деревьев корявая крыша избушки. Выйдя на берег, Ефимыч опустил пленника на землю — не смог больше держать, руки занемели. Лосенок, перебрав тонкими ножками, сделал несколько шагов. Самое бы время ему удрать, но он и не попробовал — тревожно и вопросительно оглянулся на деда.

— Иди, иди, — сказал старик. — Чижолый ты…

Слабым движением руки он направил лосенка вверх по склону, тот спокойно подчинился. Так они оба — лосенок впереди, а дед, чавкая разбухшими лаптями, чуть сзади — поднялись к избушке, огороженной сухой, ломкой оградой. Лишь у калитки зверь помешкал, и дед, чуть тронув его за круп, проговорил:

— Заходи. Тут тебе дом твой.

Лосенок забежал во двор.

Дед Ефимыч был лесником. Пятьдесят, а может, и все семьдесят лет сторожил Бельмишинское урочище — значительное лесное пространство, принадлежавшее неким Астартовым, графскому роду. Был он слуга верный, деятельность свою понимал как посильное притеснение мужиков окрестных деревень, за что и сносил за жизнь множество ругательных прозвищ. Но ни одно из них почему-то не прирастало к нему насовсем, а, помотавшись какое-то время на устах обидчивых соседей, начисто забывалось. Лет двадцать назад Ефимыч овдовел; позапрошлою зимой волки сожрали Соболька, его собаку. И теперь все хозяйство составляла одна лишь Буренка — вопреки своему имени вовсе не бурая, а совершенно рыжая корова. Молоком она не слишком баловала старика, но Ефимыч не в том видел ее назначение — все-таки компания для одинокого человека. Это было существо совершенно некоровьего ядовитого характера: то исчезнет на целую неделю, то не подпустит доить. В начале марта родилась у нее хорошенькая телочка, которая Ефимычу была ни к чему, по каковой причине он и свел ее известному в округе Егору Силычу в погашение кое-каких долгов. Так проклятая корова не простила! Когда Ефимыч, чуть навеселе, возвратился из Бельмишина, Буренка, вырвавшись из хлева, устроила погоню на испанский манер и три раза чувствительно боднула деда в спину. Всегда-то она норовила наступить на ногу, хлестнуть липким хвостом по глазам, но самым большим для нее удовольствием было опрокинуть подойник, чтобы и те крохи молока, которые она способна была исторгнуть из себя, хозяину не достались. Понятно, на такое поведение Ефимыч отвечал соответствующим образом, и отношения между ними никак нельзя было назвать дипломатическими.

— Ну, холера, принимай пасынка! — с этакой разлюбезной речью обратился Ефимыч к корове, подталкивая лосенка под заплот хлева.

Буренка почти по-лошадиному фыркнула, шарахнулась и, явно задрожав, попятилась. Ее страх привел Ефимыча в веселое расположение духа.

— А, ядреный корень, напужалась! Вот то-то и оно! Будешь знать! — злорадно прохрипел он.

Лосенку же корова, верно, приглянулась. Он, расставив слегка ноги, смирно стоял посреди хлева и смотрел на нее с наивным любопытством. Решив в конце концов, что она гораздо больше подходит на роль матери, чем Ефимыч, лосенок, подавшись к пей, заискивающе произнес: «Мбе!» Буренка, отпрянув, забилась в угол.

— Балуй у меня, балуй! — придвинулся к ней Ефимыч с подойником.

Однако напоить пленника молоком оказалось делом невозможным. Дед вначале намочил ему морду, надеясь, что он слижет, но тот, глупый, не догадался. Тогда Ефимыч, начиная сердиться, сунул голову лосенка прямо в ведро. Бедняга захлюпал, зафыркал, стал вырываться. Тут произошло у них что-то вроде борьбы, и молоко разлилось.

В эту самую минуту и случилось с Ефимычем то, что неизбежно должно было случиться как следствие двойного путешествия через озеро, по холодной апрельской водичке: вступило в поясницу. «Ох!» — с некоторым даже удивлением (ибо до сих пор надеялся, что бог милостив, пронесет) сказал Ефимыч и поплелся в избу. С превеликим усилием взобрался на печь и весь остаток дня ворочался там, стонал и охал.

Разломило надолго — это он знал по опыту. Он знал и то, что назавтра будет еще хуже. Выходило, что жизнь окаянная, что бога он чем-то прогневил, что корова будет теперь недоенная и окончательно взбесится, а звереныш сдохнет с голоду. Придется горемычного выпустить на волю. А там он все равно сгинет…

Ввечеру Ефимыч выполз из избушки. В руке он держал прощальный подарок пленнику — посоленный ломоть хлеба.

Дед открыл хлев и увидел там в полумраке нечто такое, что по крайней мере вполовину уменьшило его страдания от поясничной боли. Лосенок, полулежа под брюхом коровы, деловито сосал молоко. Он даже не дрогнул при звуке отворяемой двери, только скосил в сторону Ефимыча упругие уши.

Долгое время никто из окрестного честного народа и ребятишек не знал, что у лесника на положении обыкновенной скотинки проживает редкостный зверь. А откуда и узнаешь? Дед Ефимыч вообще бирюк бирюком (за многие годы не протоптал даже порядочной тропинки до ближайшего Бельмишина), а тут и вовсе перестал показываться в селе. Никому про лосенка сказано не было; сами же люди заподозрить ничего не могли, потому что хватало всякого другого интереса — шел семнадцатый год.

Дед не просто помалкивал. Он скрытничал. Рассохшуюся ограду починил с ненужной, казалось бы, тщательностью; калитку всегда запирал. И если кто из мужиков приходил потолковать насчет дровишек или дельного бревна, то разговоры разговаривать ему приходилось не в усадьбе, а в лесу. К себе старик никого не приглашал.

На первый взгляд непонятно, зачем тут таиться? Не от дурного же глаза берег Ефимыч лосенка — не такой он был человек, не суеверный, говорят, и в бога-то не верил. Но по-видимому, старик ждал от людей чего-то недоброго, оттого и остерегался…

Дряхлая лесникова усадьба с появлением чужеродного жителя приобрела другой вид. Засверкали стекла окон; крытая жухлой дранкой крыша изукрасилась свежими заплатами; выправилось кривое крыльцо; клочья пакли, свисавшие из пазов стен, исчезли. Кроме того, большие изгнившие сани, нелепо громоздившиеся посреди тесного дворика и вечно вызывавшие болезненные столкновения, были наконец изрублены и сожжены. Сделал это Ефимыч под тем предлогом, что зверенышу нет простору побегать — как бы не изломал свои тонкие ножонки.

Преобразования коснулись и самого Ефимыча. Для него отыскалась в недрах сторожки почти новая рубаха голубого цвета. Но не это самое удивительное. В одно прекрасное утро дед вышел в столь необыкновенном виде, что, наверное, ахнули бы деревья, если б имели голоса, — он окоротил бороду!

День Ефимыч обыкновенно начинал встречей с виновником всех этих превращений. Держа руку за спиной, он выходил на крыльцо. Солнце, поднявшись над лесом, старательно пригревало, но еще зябкой была тень под плетнем. Лосенок, заслышав движение, начинал шевелиться на своей подстилке в углу дворика, поднимался и, завидев голубую рубаху, трусил навстречу — сонный, неловкий, с трудом, казалось, державший прямое направление.

— Ну что, снились нынче волки? — ехидствовал дед. И угрожал: — Ужотко они с тебя спустят шкуру. Потому как кто ты такой перед ними есть? Ленивый лодырь и дармоед. Ошибочное создание господа бога, мясо. Да тебя не то что волки — комары съедят! Вона! И хвоста нет — отмахнуться нечем!

Лосенок терпеливо сносил оскорбления и настойчиво тянулся мордой за спину деда, стараясь достать спрятанную руку. Но дед не спешил с подарком.

— Нету у меня ничего! — убедительно говорил он, перекладывал за спиной свое приношение из одной руки в другую и показывал лосенку пустую руку.

Губастая мордашка обрадованно шлепалась в ладонь, пахнувшую хлебом, и, не найдя его, делалась ужасно обиженной. Отступив шага на три, лосенок сердито ударял по земле копытом, словно приказывал деду, чтобы сию же секунду вот на это самое место выкладывал утаенную корку!

В хлеву облегченно вздыхала и начинала громче чавкать разбуженная Буренка. Ефимыч, отдав приношение, отправлялся отпирать хлев. Сосредоточенно двигающий челюстями лосенок оставался возле крыльца.

— Вставай, холера! Разлеглась! — слышалось из хлева.

Эти звуки заставляли лосенка поторопиться; через минуту он, нырнув под заплот, вставал рядом с присевшим для дойки дедом.

Буренка влажно оглядывалась на лосенка и что-то такое длинное, выразительное басила, а лосенок отвечал сдержанным «мбе». Дед усмехался, поднимал плечи, бормотал:

— Ишь! Еще разговаривают!

Ефимыч ругал корову не со зла — по привычке. В глубине души он восхищался происшедшим улучшением ее характера. Подумать только! Не бодается, не стремится сбежать — ангел, а не корова. И наконец, факт, объяснимый, может быть, лишь действием высшей силы: несмотря на то, что кормит приемного сосунка, молока на долю хозяина остается столько же, сколько и прежде, — почти полные две крынки.

Управившись с хозяйством, дед выгонял Буренку за ограду, на вольный лесной выпас, без привязи, которая теперь и не требовалась: корова больше не злоупотребляла доверием, пощипывала травку всегда поблизости от усадьбы. Сам Ефимыч садился на крыльцо отдохнуть, выкурить цигарку и насытить неожиданно возникшее в нем острое любопытство к действиям плененного зверя.

Наевшийся молока, но, как видно, все еще не сытый лосенок в задумчивости обходит дворик: чего бы еще такое съесть? За оградой Буренка с хрустом рвет траву — пищу, увы, недоступную тому, у кого ноги длинны, а шея коротковата. Травы и во дворе много, но уже обкусаны верхушки высоких былинок… Есть еще ограда — она тоже съедобна, особенно в местах недавнего ремонта, где прутья свежие. Только пристроиться к ней трудно… Лосенок возится с неподатливым прутом, пытается подцепить его зубами, но прут сидит плотно. Раздражаясь, зверь пробует ковырнуть плетень копытом. Никакого результата. Печально он оглядывается на смеющегося деда.

— И нечего! — назидательно говорит Ефимыч. — Сие продукт труда людского. Его ломать нельзя.

Старик поднимается, идет к озеру и, найдя на берегу ивовый куст погуще, нарезает охапку веток. Это как раз то, что нужно, хотя и удивительно…

Ну ивняк — хорошо. А как же все-таки трава? Не мог зверь примириться с неподвластностью зеленого подножного богатства. Бывало, расставит свои ходули пошире и тянется, тянется к травинкам, которые преехидно щекочут ему губы. Смотреть со стороны смешно, и жаль несмышленыша. Как-то дед даже всерьез подумал, что создатель определенно неразумен, раз допускает к жизни этакую неполноценно устроенную животную тварь.

Но лосенок взял да и преодолел несовершенство природы — догадался согнуть ноги! Может, это и не бог весть что; но дед даже и слов не нашел, когда увидел странную фигуру, опиравшуюся на колени передних ног (задняя пара, пользуясь своей отдаленностью, упрямо стояла). Лосенок увлеченно жамкал травой и был до смерти рад своему изобретению.

Вскоре в Ефимычевой усадьбе не осталось и былинки, которая тянулась бы к солнцу с прежним спокойствием. Все было измято, оборвано, затоптано — даже заросли крапивы за домом. И уже с опасной решимостью лосенок все чаще подступался к ограде. В ней появились значительные дыры, куда заглядывала скучавшая на воле Буренка.

«А что, — раздумывал дед, — не пустить ли его с холерой? Звереныш он рассудительный, зазря не побегет. А ежели какой случай, так на то я сам буду рядом… Вот разве привязать веревкой?»

Из-за разных сомнений дед не скоро решился бы освободить лосенка. В этом деле зверь проявил себя сам.

Был июнь-сенозорник. В рассветный час Ефимыч собрался на покос, который располагался у лесника на том самом островке, откуда он притащил лосенка. Там было неплохое место: ровное, без пней и кочек, и трава к этому времени вымахивала в пояс — хватало на стожок для Буренки. Косить старик ходил путаным водным путем, вброд, а зимой, когда озеро застывало, одалживал у Егора Силыча лошадь и перевозил сено к своей избушке.

Уходя на этот раз, старик сильно сосредоточился на вопросе, не забыто ли что-нибудь нужное, и замешкался прикрыть калитку. Лосенок это приметил, разбежался и, обдав деда ветерком, пролетел прямиком в лес. «Ну вот и все. Пропал», — опечалился дед. Он в первую минуту даже не подумал пуститься в погоню — разве дикого зверя в лесу поймаешь?! Но потом, когда минута растерянности прошла, все же побрел наугад в чащу. И как же обрадовался, когда, пройдя немного, услышал: «Мбе!» Дед раздвинул колючие ветви елей. Зверь стоял в темноватой тесноте и имел вид заблудившегося.

— Чего ты тут? — мирно спросил дед.

Лосенок кинулся к нему.

Посчитав, что беглецу вышла хорошая наука на будущее, Ефимыч запер его и ушел в полном спокойствии. Он, однако, ошибся. Оказывается, встреча со свободой произвела на лосенка то самое впечатление, что и на всякое вольное по духу существо. Вечером, когда дед, усталый, еле волоча ноги, вернулся с покоса, он нашел свою усадьбу пустой, а ограду в одном месте развороченной. Впрочем, у него даже не было времени расстроиться: в калитку, шумно дыша, входила Буренка, за ней невинно трусил лосенок. «Ну и ладно, — решил дед. — Что будет, то и будет. Гуляйте!» — и с тех пор не стал запирать калитку.

Вначале домашнее животное и дикий зверь паслись вполне беззаботно и не причиняли никакого беспокойства. Они ходили поблизости от сторожки, не лезли без надобности в опасное озеро и не проявляли строптивости, когда ввечеру Ефимыч, вооружась хворостиной, загонял их домой.

Заботу о лосенке корова считала своей обязанностью и глаз с него не спускала. Чуть он увлечется, забредет в глубину леса, как тотчас же слышит призывный рев. Иной раз она, обеспокоясь, поднимет настоящую панику и мчится на розыски, задрав хвост.

Найдет зверя и давай его лизать. «Тьфу!» — скажет дед, если увидит.

Но день ото дня крепчал найденыш, рос и все чаще удивлял мамку. То гриб выкопает из-под земли и съест, то вдруг закричит каким-то дурным, прямо ослиным голосом, то, когда поведет она его на водопой, залезет с головой в воду да еще вытащит со дна пучок водорослей. Волнуется корова, потому что разве разумно такое поведение?! Но больше всего поразилась она, когда однажды ее любимец, поднявшись на задние ноги, стал преспокойно срывать с высокой рябины едва закрасневшиеся ягоды!

Находясь под этими необыкновенными впечатлениями, Буренка надоумилась сводить своего подопечного в бельмишинское стадо, которое паслось за лесом, неподалеку от села. Какую выгоду она намеревалась извлечь из путешествия? Может, просто хотела похвастать успехами пасынка? Или, может, серьезно сомневаясь насчет его трюкачества, решила посоветоваться с подругами? Кто ее знает…

Ефимыч в тот день улаживал претензии каравайковских мужиков касательно порубки барского леса и поэтому отсутствовал. Уходя, он хотел запереть лосенка, но тот не дался в руки, убежал. Надо бы погнаться, применить прут, да спешил Ефимыч — боялся, как бы разбойники-каравайковцы не наделали делов во вред лесу и, главное, самим себе, горячие головы.

Буренка, по-видимому, ждала такой благоприятной возможности и, как только дед ушел, припустилась бежать, призывным мычанием позвав за собой лосенка. Они выбрались из леса. Невдалеке паслось стадо. Под гору уклонялось село. Буренка устремилась к товаркам; пришлось и лосенку, не оглядевшись толком, следовать за нею.

Навстречу взмыла волна свойских запахов, таких сильных и раздражающих, что кругом пошла голова, лосенок понесся как шальной, и Буренка, не умевшая бегать столь же быстро, приотстала.

Коровы, телята и овцы, увидев незнакомца, сгрудились и замерли, встревоженно повернув к нему головы. Когда лосенок подбежал уже совсем близко, старая черная корова, стоявшая впереди всех, вдруг страшно напружилась, сделавшись черней, чем была на самом деле. Что-то рявкнув, она повернулась и ринулась прямо в гущу стада. От ее сильного движения стадо как бы треснуло и разорвалось на множество частей. Тревожный рев, блеяние и дробный топот огласили окрестности.

Пастух на ту пору преспокойно спал в холодке поодаль и даже не пошевелился от начавшегося гвалта. Но зато проснулась его большая кудлатая собака, спавшая рядом. Она подняла голову и сразу увидела, что овцы в овсах, часть коров топчет чью-то яровую пшеницу, два или три теленка улепетывают, взвив хвосты, к селу, а черная корова с недопустимой для нее резвостью галопирует к лесу.

— Гав! — произнесла собака и, выбрав первым объектом наведения порядка овец в овсах, побежала к ним, возбуждая себя собственным же хриплым лаем.

На полпути она заметила среди группы шарахающихся коров незнакомую скотинку и приостановилась: что это еще? И уже через секунду безошибочным чутьем определила: это зверь лесной, исконный враг!

Лосенку передалось общее волнение, и он попробовал спрятаться за какую-то рыжую коровенку, с перепугу приняв ее за свою опекуншу. Но коровенка очумело отпрянула и едва не вышибла дух из подвернувшейся под ноги собаки.

Собачий ужасный вопль довел шум до той точки, когда никакой человек спать уже не может. Пастух проснулся, медленно поднялся, длинно посмотрел из-под ладони на разбежавшееся стадо, сказал: «Вот те, мать честная, и вздремнул», поднял кнут, примерился и оглушил всех громогласным щелчком.

Этот звук, подобный выстрелу, привел лосенка в исступление, свойственное только диким животным, вся жизнь которых — бережение от гибели. Стремительной лосиной рысью полетел он туда, где, как ему казалось, меньше шуму. Этим местом было село.

Первую улочку, слегка уклонявшуюся к центру — а центром Бельмишина был пруд, — лосенок миновал никем не замеченный, и вот уже впереди возник возвышающийся над прудом большой дом Егора Силыча Лопухова.

У ворот двое работников таскали с подводы мешки, хозяин распоряжался, стоя на высоком крыльце.

Егор Силыч Лопухов, басовитый человек довольно высокого роста, с большим животом, был не мужицкого, а купеческого, третьей гильдии, звания, держал лавки с приказчиками в разных селах и магазин в губернском городе.

Командуя разгрузкой, он ревел:

— Тихон, такой-сякой, разэдакий! Чего встал, будто пень?!

— Я рази встал? Я иду, — смиренно отвечал Тихон.

— Пров! Ты чего же это мешок берешь криво?!

— А и как его брать?! Чай, не бревно, — столь же смиренно отзывался другой работник.

Тут Егор Силыч увидел лосенка. Вначале он принял его за обыкновенного бычка, но некоторые странности телосложения и масти беглеца заставили купца присмотреться попристальнее.

— Сохатый! — сказал он, поразившись. И заорал: — Эй, Тихон, Пров, держите его!

Но Пров и Тихон, поглядев на протрусившего мимо лосенка, оба разом решили про себя, что они не нанимались ловить диких зверей.

— Рази ж его удержишь? — приостанавливаясь, из-под мешка проговорил Тихон. — Бог с тобой, Егор Силыч, лови его сам, а мы этого не могём.

Однако Егор Силыч, уже решив во что бы то ни стало разжиться дичинкой — давно он ее не едал! — преисполнился охотничьего азарта и, угрожающе зарычав, бросился к лосенку, стуча сапогами.

До сих пор у лосенка не было причин бояться людей. Поэтому он спокойно встретил приближение купца. Тут бы зверенышу и конец, если бы Лопухов подступился понежней. Но купчина навалился со страшной силой. Лосенок удивленно скакнул, вывернулся из хватающих его рук и довольно споро потрусил вдоль пруда, Егор Силыч, простирая руки, забухал следом.

Село Бельмишино можно было сравнить с тарелкой, на дне которой, как щи, зеленел пруд. Вокруг воды, поднимаясь по склонам, теснились избы; чуть выше стояла красивая церковь. Из-за такого расположения села необычная охота, затеянная Лопуховым, привлекла всеобщее внимание. Зрители разделились на две чрезвычайно неравные партии. Одну представлял только поп Аннипадист, сразу взявший сторону Егора Силыча, другая объединяла все остальное народонаселение, сочувствовавшее лосенку. Собственно, и отец Аннипадист думал не столько о Егоре Силыче, сколько о самом себе, ибо уже решил послать к Лопухову пономаря за частью добычи на нужды церкви.

Между тем события развивались драматически. Обогнув половину пруда, оба бегуна выдохлись и плелись еле-еле. И уже перед ними возникли стоявшие кучкой мужики, которые окружали Прохора Терентьева — инвалида, недавно вернувшегося с войны и теперь много говорившего на разные острые темы — о свободе, о большевиках и о земле. Егор Силыч, увидев людей сквозь застилавшую глаза влагу, сообразил, что, если они разойдутся и возьмутся за руки, зверю ни за что не проскочить. Он сипло приказал им сделать это. Однако мужики, словно не поняв его, наоборот, посторонились и пропустили лосенка. Больше того. Когда купец с ними поравнялся, Терентьев поднял костыль и, оставшись стоять на одной ноге, как шлагбаумом загородил ему дорогу.

— Постой-ка, Егор Силыч, — сказал он. — У нас тут аграрный вопросец к твоей милости…

Задержанный Егор Силыч вопроса понять не смог: он как-то обмяк, в глазах у него все затуманилось.

Лосенку представилась возможность удрать. И уже отец Аннипадист, стоявший на церковной паперти, помянул черта, ибо понял, что не видать ему лосятины, но неразумный звереныш решил, видно, что все неприятности кончились, остановился, отбежав лишь шагов тридцать. Он постоял немного у озера, потом вошел в воду и стал жадно пить.

Егор Силыч пришел в себя. Зверь, которого он считал потерянным, по-прежнему был рядом. Купец растолкал мужиков, подкатился к берегу и присел, чтобы снять сапоги. Это, однако, ему не удалось. Из-за большого живота он давно уже не снимал их сам. Плюнув, купец полез в воду обутым.

Лосенок подпустил его и, казалось, дал себя схватить. Тут все увидели нечто удивительное: зверь и купец вдруг превратились в одно барахтающееся существо. Из воды показывалась то испуганная морда лосенка, то круглое с вытаращенными глазами лицо Егора Силыча, то мельтешили в воздухе копыта, то на их месте вдруг возникал черный сапог.

Внезапно вся эта возня закончилась. Бельмишино увидело человека и зверя поодаль друг от друга. Лосенок дрожал, почти касаясь мордой воды. Егор Силыч срывал с себя водоросли и кричал:

— Витька! Витька! Тащи скорей ружье! Убей его!

Он звал своего сына — мордастого и, как говорили, придурковатого парня. Заспанный и лохматый, тот как раз появился на берегу пруда и, несмотря на придурь, мгновенно сообразил, что от него требуется. Через минуту в руках у него оказалось большое двуствольное ружье. Он приложился, прозвучал выстрел. Мелкая дробь вздыбила воду возле Егора Силыча, часть заряда угодила в него. Купец взвыл. Обозленный неудачей, Витька лег на траву, положил ружье перед собой и прицелился так тщательно, как только мог.

Но над стрелком нависла тень. Нога в поношенном лапте наступила на дорогое «аглицкое» оружие.

Это был дед Ефимыч. Он сразу прекратил приключения лосенка. Витьке дал тумака, отнял у него патроны и бросил их в воду. Старшему Лопухову, все еще продолжавшему стоять в воде, крикнул так:

— Стыдно тебе, Егорка! Мало тебе людей заедать, ты теперь, значит, за малых зверей принялся! Стыдно!

Такое обращение к самому Лопухову поразило село. Но еще больше удивились все огромной власти старика, когда он, встав на берегу, сказал лосенку:

— Ну куда ты залез?! Вылезай сей же секунд!

И тот послушался — вылез! Не привязав его даже веревкой, Ефимыч направился вверх по улице, к выходу из села. Зверь покорно побежал за ним.

Возле леса увидели они виновную Буренку, которая сделала вид, что не узнает их.

— Смотри у меня! — сказал старик и страшно погрозил пальцем.

И опять стала неодолимой ограда! Набычась, зверь мчится на неприятеля. Он врезается в ограду тем местом головы, которому в будущем суждено взрастить крепкие рога. Но пока оно ничем не защищено, и… из глаз летят искры.

— Ха-ха-ха! — закатывается Ефимыч. — Вот именно! Лбом — стену!

Между тем бельмишинская экспедиция вызвала те самые последствия, которых опасался Ефимыч: лосенок сделался знаменитостью. Зачастили к сторожке непрошеные посетители; каждый норовил погладить чудного лесного жителя, вовсе не понимая, что тут человеческая ласка подобна яду. С мужиками, бабами и девками Ефимыч не церемонился — поднимал такую сокрушительную ругню, что они живо поворачивали. Причем кто уходил, посмеиваясь от дедова красноречия, а кое-кто и удирал, подхватив юбки, с визгом. Однако когда появлялась стайка белоголовых ребятишек и, попискивая, прилипала к щелям плетня, дед становился безоружным, тем более что огольцы прибегали не с одним любопытством, а приносили корочки и кусочки, утаенные не столько от сварливых родителей, сколько от самих себя: все они были голодны тем застарелым голодом, когда человек уж и не помнит, какой бывает полная сытость.

Вначале слышалось:

— Эвон лежит!

— И где? Ванятка, ну, Ванятка, ну, пусти!

— Сурьезный какой нонче!

— Ну, Ванятк, не видать же, не толкай!

— Ч-шш! А то как тресну!

— Эй, вы, голопятые, молчите!

Чуть покачивался плетень, отражая этим движением драматическую борьбу за лучшее зрительское место. Лосенок резво шевелил ушами, раздувал ноздри и со смешной свирепостью смотрел в сторону пришельцев. Дед оставлял работу, какую делал, и вытаскивал кисет.

— Дедушка Ефимыч! — раздавался тоненький голосок. — Отвори. Мы твому сохатому хлебца принесли. А у Ванятки вон — соль!

Дед открывал калитку и сурово смотрел сверху вниз на белые головы, на ручонки, которые дружно вытягивались к нему, показывая на чумазых ладошках скудные, ни на что не похожие комочки.

— Пострелята! — говорил дед. — Ели бы сами. Мой зверь в энтом не нуждается. Для него в лесу сколь хошь пропитания.

И лосенок встречал своих данников с притворной неласковостью. Как только достигали они какой-то невидимой пограничной линии, он, как посохом, ударял ногой, фыркал, с угрозой прижимал уши, требовал остановиться. Тут дети протягивали угощение и наперебой начинали уговаривать:

— Сохатенький! Сохатенький! Возьми у меня кусочек скусненький!

Лосенок брал, соблюдая какую-то ему одному ведомую очередность. Возьмет с одной ладошки и отойдет на свое место, пока не съест. Потом опять приблизится. А детям интересно, у кого первого возьмет? И те, кого он отметит милостью, рады.

— Дедушка, как его кликать?

— А никак. Он зверь лесной, имя ему ни к чему.

— Ты его отпустишь?

— Непременно. Вот окрепнет, и пущай идет, куды глаза глядят, — полная ему свобода.

— А Лопуховы говорят, ты для них его держишь. Дескать, как только он жиру наберет, так ты его и приведешь на веревочке.

— На веревочке! Ишь! Нет уж, выкуси! — дед начинал волноваться, злиться и поскорей выпроваживал ребятишек.

Ах, Лопухов, Лопухов… Дал, что называется, задачу — ни дна тебе, ни покрышки…

Шли дни, наступила осень, холода, и интерес окрестного населения к лосенку сильно ослаб. Взрослые, видно, порешили: мол, так и надо, чтобы дикий зверь содержался лесником до совершеннолетия его сил, а ребятишки уже все сидели на печках, ибо никто не имел обувки, босыми же ногами по октябрю — ноябрю не очень попрыгаешь.

Дед почему-то поохладел к своим обязанностям. Проснувшись ночью от звуков дальнего топора, он не спешил, как прежде, накрыть незаконного лесоруба. Он лишь выходил из избы, прислушивался и объяснял подбегавшему лосенку: «Однорукий Левонтий рубит… Слышь, как неловко тюкает? Еще бы, рука-то левая!..» На следующий день он отправлялся в Бельмишино и возвращался оттуда, как правило, пьяненький.

Лосенок страшно скучал, оставаясь в обществе одной лишь Буренки, но хмельные возвращения деда все же невзлюбил — уж очень шумным становился дед.

— Кто мне указ?! — кричал он. — Алферову — девять лесин, солдату! Позволяю! А вы как думали?! Я что, по-вашему, чувства не имею на то, как его ребятишки в худой избе болезнями исходят?! А?! Нет, ты мне скажи!

Лосенок отступал, оттесненный самогонным духом, а однажды не удовлетворился и этим — отбежал к ограде и там, поднявшись на дыбы и занеся полусогнутые передние ноги над сухими прутьями, вдруг с треском перевалился через них. Только и мелькнули вскинутые в воздух задние ноги, а затем топот послышался.

— Вот тебе и раз! — озадачился дед, но, подумавши, решил, что лично ему по такому случаю только радоваться надо: большим лосенок стал, будет добывать пропитание сам, на то он и зверь.

С тех пор Ефимыч оставлял калитку открытой. Питомец приходил и уходил, когда вздумается. А дед, бывало, то веток осиновых для него припасет, то болтушки наготовит, то кусок хлеба посолит и даст… Только в хлев к Буренке не пускал, как ни звала она.

— Ишшо привыкнешь к теплу, — оправдывался он. — Куды тебя тогда?

Но все ж таки сильно омрачало жизнь Ефимыча существование аглицкой двустволки Лопуховых. Он ясно представлял, как купеческий сын Витька подманит доверчивого зверя куском хлеба, а затем выстрелит в него из ружья в упор. Это была верная картина: Егор Силыч действительно подучивал свое большое и глуповатое чадо распорядиться событиями таким именно образом.

Ефимычу даже сон об этом приснился. Будто ужасная пурга разразилась, а он вдруг вспоминает, что выпустил лосенка. В голове мысль, как ядовитое жало: не найдет дороги, замерзнет! Бросается Ефимыч искать. Снег колючий режет глаза. Деревья, едва видные, кланяются в разные стороны, как богомольцы в церкви. И вдруг откуда-то возникает вооруженный дорогим ружьем Егор Силыч. «Ты, — кричит, — зверя свово ищешь?! Я тоже — его! Давай вместе искать, быстрей найдем!» Глянь, а лосенок милый выбегает из пурги прямо на них. Егор Силыч мгновенно вскидывает ружье; Ефимыч хочет толкнуть его, но не поднимаются руки, отнялись; ба-бах! — выстрел. А лосенок повернулся боком и жалко-жалко оглядывается. «Вот я тебя!» — кричит Силыч и снова прицеливается. «Не стреляй, сво-о-о-олочь!» — хрипит старик. Егор Силыч исчезает, а Ефимыч просыпается у себя на печи.

Он никак не смог объяснить себе этот сон, и поэтому на следующий день отправился в Бельмишино, чтобы на месте реальной обстановки выяснить намерение врага.

Вернулся он поздно и в таком странном, возбужденном состоянии, что лосенок, топтавшийся во дворике, не захотел к нему подойти.

— Слыхал?! — сказал дед. — Вся власть Советам! Советы, брат, вот… Такое, брат, содеялось, что твоей глупой голове и не понять. Егорка при закрытых ставнях сидит! Сказывают, инда похудел! Это что-нибудь да значит, да… Земля, понимаешь, как есть вся — крестьянам. А лес? Конешно, и лес. Он ведь, чай, тоже на земле растет…

В ту зиму началась для Ефимыча новая жизнь. Он неожиданно был облечен полномочиями, ездил куда-то, гремел, командовал мужиками, и мужики его безоговорочно слушались.

Конечно, лосенку было невдомек, что дед теперь заседает в комбеде и окончательно уверился в своем бессмертии, потому что когда же это было, чтобы человек, увидевший всеобщую в себе надобность, хотел помирать? Оставаясь без присмотра, зверь быстро дичал. Вначале держался большей частью поблизости от сторожки, но потом стал где-то пропадать. Весной, ставши уже ловким годовиком с небольшими рожонками-спичками, отсутствовал как-то целых две недели, а заявившись, не сразу пошел на зов деда.

Ефимычу в глубине души была обидна подобная неблагодарность за хлеб, за соль, но виду он не показал. Примирился: пусть все так и будет, как зверь решит; пусть теперь судьба сама им занимается. Может, есть ему удача жить в этой жизни…

Второй раз он осиротел в ту самую осень, когда его голова впервые отяжелилась настоящими лосиными рогами…

Эти рога!.. Они кому хочешь способны внушить уважение. С каким достоинством он носил их! Морду держал высоко, ноги ставил степенно, плавно и не пускался в бег без особой надобности. Появившись у лесниковой усадьбы, он произвел фурор.

— Ишь ты! — изумился вылезший из избушки старик, когда лось, как бы не замечая раскрытой калитки, чинно прошелся мимо ограды. — Экая осанка! Вас, батюшка, не дворянским ли званием пожаловали? Так ноне дворяне не в чести. Ну, надулся! Вот ужотко всадят еще пулю в мягкое место, посмотрим, какова твоя прыть! Да ноне с такими, как ваше благородие, разговор краткий: раз-раз — и к стенке!

Деду вторила Буренка, призывно мычавшая из хлева, но самодовольный лось даже не повернул в ее сторону упругих ушей. Правда, к деду, высунувшемуся в калитку, он все-таки приблизился, соблазнившись щепоткой соли, которую тот протягивал на ладони.

Ругательная речь Ефимыча была, конечно, просто шуткой. На самом деле дед до полного уныния боялся за лося. В те времена люди повсюду ходили с винтовками и чуть что палили. Прошедшим летом две пули выковырял дед из зверя: одну — обыкновенную, от трехлинейки, а другую — от английского пулемета «льюиса». Слава еще богу, обе, видно, были шальные и на излете, особенного вреда не причинили, только шкуру продырявили.

Визит лось нанес утром; а после него не ушел от избушки далеко и в полдень услышал донесшийся из Бельмишина шум боя. Крики, винтовочные выстрелы — это бы еще ничего, но там забухала пушка — звук слишком сильный, чтобы к нему притерпеться. Каждый удар вынуждал вздрагивать, переступать, а один раз лось даже сел на задние ноги по-собачьи и подломил под себя колкий малинник. Он резво вскочил, раздраженный, попытался пастись, но безуспешно: он успел лишь надкусить ветку, и в тот же момент звенящий невидимый коготь с фантастической ловкостью выдернул ее изо рта. Раздраженный, лось затрусил берегом озера.

Бой стихал. Замолкла пушка — внезапно, как будто ей с налета заткнули глотку. Взлаял и осекся пулемет. Лишь винтовочные выстрелы все шарахались между лесом, водой и небом. И вот над головою зверя просвистела крыльями шилохвость, раздался комариный звон…

Лось тишине не верил. Он ждал, чтобы она как-нибудь подтвердила себя, доказала свою подлинность… Но тишина все больше наполнялась таинственностью, словно замыкаясь в себе… И вдруг услышал близкие голоса и отчетливый топот. Через минуту он даже увидел в просвете между деревьями цепь из тринадцати несоединенных звеньев: первое — блистающий потной головой Егор Силыч Лопухов в роли проводника, а за ним — остальные двенадцать, прозмеившие жирные ленты лампас. Они ушли, развесив в лесу клочья речи:

— Поспешай, утроба! Сгубить нас хошь?! — любезность, сопровождаемая сильным подталкиванием проводника в спину.

— Так я ж, господи, как тебя…

— Ой, конь мой, конь…

— Не ной, Коперченко!

Они не заметили лося. Он продолжал стоять, когда до него донеслись первые фразы из усадьбы лесника. В них можно было уловить просительные интонации, похожие на те, которые звучали в голосах приходивших к леснику местных мужиков…

Но почему же тогда оцепенело бельмишинское урочище, пряча в темных непролазностях ошалевших своих обитателей? Дрозд-деряба кувырком переметнулся из одной кроны в другую, словно солдат, рискнувший перескочить через простреливаемый участок в соседний окоп за табачком. Где-то заверещала сойка, призывая соседей к бегству. Другая ответила ей: «Бестолковая, нынче опасность всюду и бежать некуда!» Заяц спрятался под папоротниковым опахалом и, верно, надеялся, что там в полной безопасности, потому как едва не дал лосю наступить на себя, вскочив лишь в последний момент и сразу развив бешеную скорость. Лось тоже не выдержал, сорвался с места и на доброй полуверсте пообломал все попавшиеся по дороге сухостоины.

Он неприкаянно мотался по рединам и чащам и вскоре оказался довольно близко от лесниковой усадьбы, откуда слышались громкие голоса. Он возмущенно ринулся в бегство и через полминуты был у озера, направляясь к сенокосному Ефимычеву острову, который знал не хуже старика и любил за спокойствие. Пусто там, даже гнус оттуда сдувало ветром.

— Здорово, кум, — сказал Лопухов, с треском распахивая калитку. — Давай-ка быстрехонько собирайся. Дельце тебе нашлось, поручение. Магарыч с тебя — я устроил. Встань же, да шапку-то скинь, чай, господин офицер перед тобой, их благородие, есаул.

— Я рази тебе кум? — сказал Ефимыч, оставаясь сидеть, как сидел, на ступеньке крыльца.

Между тем во двор входили казаки: звякали оружием, вполголоса матерились. Кто останавливался, переводя дух и отирая со лба пот, кто без особого раздумья делал по двору круг, вглядываясь с привычной зоркостью в предметы, которые могут пригодиться в кочевой жизни, а двое или трое, отстранив Ефимыча шашкой, нагнувшись, пролезли в избу. Только Коперченко, как вошел, так и приткнулся головой к ограде и завел: «Ой, конь мой, конь!»

Лопухов и молоденький есаул подступились к Ефимычу. Очень толково, внятно и по-дружески разъяснил Егор Силыч задачу:- дескать, господина есаула и его подчиненных необходимо сберечь от снующих повсюду красноармейцев; надо, чтобы они переждали военную передрягу в каком-либо тайном месте: «Скажем, на известном тебе островке — ну, откуда ты сено-то возишь! Само собой, ты, Иван Ефимыч, дорогу туда знаешь». И свою роль разъяснил Лопухов; он достанет казакам коней взамен потерянных, потому как казак без коня — это все равно что, ну… Вот это самое… Чего не бывает в жизни. Коперченко в это время вскрикнул плачущим голосом: «Ой, конь мой, конь!»

— Веди сам, — сказал Ефимыч.

— Дык… Откудова же, Иван Ефимович?!

В разгар этого разговора на крыльцо вышли казаки, искавшие чего-нибудь в доме. Один из них держал в руках главную находку — початую ковригу, не столько похожую на хлеб, сколько на булыжник средних размеров. Казак, державший ковригу, выразил удивление и негодование по поводу такого сходства.

— Последний хряк нашей станицы жрать не станет… — сказал он, пробуя, однако, отгрызть от ковриги кусочек.

Казаки обступили его; начался дележ. Предварительно по ковриге нанесли несколько ударов острой шашкой.

Особое впечатление произвела коврига на есаула. Он с нее перевел взгляд на драные порты лесника, на его растоптанные лапти и понял, что старик ненадежен. Но раз старик ненадежен…

— На этот ваш остров поведете оба, — сказал есаул и, подозвав хорунжего, приказал выступать.

Но — новое дело! Уже казаки, почти все, вышли за калитку, а Ефимыч продолжал сидеть на ступеньке и не думал подниматься; возле него и Егор Силыч маялся.

— Быстро вперед! — скомандовал есаул.

Но Ефимыч только ниже опустил голову, упер бороду в колени. Есаул вернулся, встал над стариком, заслонив его тенью.

— Встать!

— Ты чего здесь орешь, щенок?! — дед вдруг выставил вперед колюче напруженную бороду. — И что вы за такие, за люди и зачем шляетесь?! Казачки, да?! Знаем казачков, как третьего года пороли каравайковских мужиков! И братьев Обуховых, Алексея да Митрия, угробили шомполами насмерть! Теперя, значит, пожаловали восстанию чинить! И Егорку с собой, вора — в компанию!..

Последняя фраза слилась с хрястким звуком удара по лицу. Но неудачно бил есаул, повредил палец и сам сморщился от боли сильней, чем старик.

Тут один из казаков, еще за несколько минут до этого разочаровавшийся в Лесниковой усадьбе и шаставший где-то вне ее, вдруг вернулся и доложил есаулу, что видел лося, который пешим ходом перебирался на остров, — пенистый след после него остался, как дорога.

— Верно, ваше благородие! — воспрял Лопухов. — По следу и дойдем. Животная, она в топь не залезет.

Есаул махнул рукой: скорей!

Но наверное, и двадцати шагов не сделали, как Лопухов, шедший впереди, обернулся вдруг, и выражение его лица, побелевшего, выпученными глазами, заставило всех остановиться. Казаки вздрогнули, вскинули винтовки.

— Ваше благородие! Господин есаул! — жарким шепотом начал Лопухов. — Он красный! Я намедни забыл вам сказать! Красный он и комбедовец! Большевик! Все «товарищам» будет про нас от него известно!

Есаул разразился несвойственной для его возраста и звания бранью. Купец, выходило, учит его уму-разуму, это все-таки было обидно молодому офицеру.

Казаки зашевелились: кому прикажут? Но есаул, бегло взглянув на нижних чинов, уставился в белое лицо Егора Силыча и поманил пальцем.

— Вот вы… — сказал он, протягивая револьвер.

Есаул, вероятно, думал, что купец испугается, сникнет, но тот с готовностью взял револьвер и пошел к Ефимычу. В трех шагах от деда Лопухов остановился. Ефимыч поднял голову и взглянул на купца с ясным спокойствием. В это спокойствие, в самую переносицу и прицелился Егор Силыч и стал жать на спусковой крючок.

— Ты бы ему хоть богу дал помолиться, — вдруг сказал есаул.

Лопухов вздрогнул, качнул револьвером, сипло ответил:

— Не, он не тово, он в бога не верует…

И выстрелил.

…Один за другим выползали на остров люди. Стучали зубами, ругались, пытались согреться резкими движениями.

Лось не испугался. Он просто не хотел оставаться по соседству с этими людьми. И так как единственный проход между кустарниками был занят ими, он попытался продраться к воде на противоположном краю острова. Но увы, мягким оказался ил. Рванувшись, лось мгновенно увяз по самое брюхо и замер, окутанный ветками ивняка. Он не смотрел по сторонам, но слышал: приближаются люди.

— Вот так-то, — радостно говорил Егор Силыч. — Уж сюда «товарищи» не сунутся, будьте в самоуверенности, ваше благородие. Где им догадаться? А прокормиться — вон и мясо!

…Вечером есаул распорядился пристрелить лося. Хорунжий с роскошными усами, рявкнув «Слушаюсь!», поднял винтовку. Но тут с берега прогремел залп, который, прокатившись более двух верст по воде, не растерял своей звучной силы, а, казалось, только увеличил ее. Люди на острове невольно пригнули головы.

— Отставить! — испуганно просвиристел есаул.

А залп был прощальным салютом: красноармейцы похоронили Ефимыча.

Так, он, уже мертвый, в земле, еще раз спас лося.

Да только положение зверя ненамного улучшилось. Он наполовину погрузился в жидкую пучину, лишь несколько тонких веточек, случайно попавших под брюхо, не давали ему уйти в нее с головой. Он уже и не пытался выбраться, потому что давно понял: любые движения гибельны. Тусклыми глазами он смотрел на далекую лимонно-желтую зарю, холодно горевшую над частым гребешком береговых елей, и изредка безысходно вздыхал.

Ночь быстро надвигалась. Егор Силыч после убедительных клятв, что раздобудет лошадей и все прочее, был отпущен есаулом. Казаки, надергав сена из стога, улеглись потеснее друг к другу и уснули. Только часовой, нахохлившись, прохаживался вокруг лежавших да слышался жалкий всплеск голоса: «Ой, конь мой, конь!»

— Дрожишь? — сказал часовой, подходя к тому месту, где за развороченными кустами лежал лось. — А видать, неохота помирать, хоть ты и зверь, души вовсе никакой не имеешь…

Он споткнулся о валявшуюся в траве жердь, поднял ее и сунул в темноту, в лося. Из добрых он это сделал побуждений или так, от нечего делать, чтобы чуть размяться и согреться, но жердь, скользнув по илу, как по маслу, легла удачно: наискосок перед мордой застрявшего. Почувствовав рядом твердый предмет, лось ожил, зашевелился и уже через минуту, вытащив переднюю ногу из ила, положил ее на жердь. То же самое он проделал со второй передней ногой. Затем, вытягиваясь, ощутил, что задние копыта уткнулись в какой-то упор, и довольно надежный. Это была коряга внушительных размеров, еще не сгнившая. Лось приналег и на добрую сажень продвинулся вперед. И тут его нос коснулся чистой воды. Зверь фыркнул, забил передними ногами, подмял под себя спасительную жердь и, перевалившись через нее, стукнул по скользкому дереву копытом. В следующее мгновение он уже плыл.

— Мать честная! — донесся сзади удивленный голос часового. — Убег! Доложить? Ну, нечего, я тут не его охранял. Мне какое дело! А и ловко!

Озеро по-дружески бережно приняло зверя в свое лоно. И вскоре он выбрался на берег — усталый, еле держащийся на ногах. Где-то рядом отчаянно ухнул, будто в яму проваливаясь, филин. Лось медленно побрел знакомой дорогой к Лесниковой усадьбе. В предрассветный час он вошел в калитку, чего не делал уже целый год. Черно было в распахнутой двери избушки. Дверь хлева — тоже настежь… Оттуда не позвала приветливая Буренка, унаследованная за неимением других претендентов бельмишинской коммуной имени Коминтерна…

Сведя брови, Лихов Петух широким басом, как мешком, накрыл галдящих в табачной мгле.

— Все, товарищи. Кто не отдаст зерно по продразверстке — во! — и он поднял иссеченный шрамами огромный синеватый кулак. — На сем собрание закрываю.

— А ты-то?! — запоздало взвился остервенелый крик. — Сам-то много ли дашь?!

— Сам не имею ничего. Воевал, не сеял. Вы про энто знаете не хуже мово.

Лихов Петух, отсутствовавший с самого четырнадцатого и почти забытый, пал на деревню Кудрявцево (это в сотне верст от Бельмишина) всего неделю назад, пал, как отчаянный коршун на затаившийся выводок тетеревов. Деревня, имея некоторые средства пережить тревожные времена, довольно успешно делала вид, что в ней не слыхать дальних громов, и надеялась переждать, пока те громы утихнут. И вдруг — нате! Откуда только и взялся этот Лихов Петух?! В руке для поддержания раненой ноги палка, на поясе маузер в деревянной кобуре. Кудрявцево сразу почувствовало, что стародавнее обращение — Петух (или просто Петька) — теперь не годится. Склонилось перед блудным сыном: желаем здравствовать, Петр Петрович…

А Петр Петрович, посидев минутку возле жены, изнемогавшей от странной болезни, в которой он опытным взглядом разглядел обыкновенную голодуху, погладив тонкие вихры истощавшего до состояния шкелета сына Петрушки, вышел, громыхая палкой, из дому вон. И тут началось: вспомнили про комбед; проявили кулаков, которые до этого хитро посапывали в тряпочку, и выяснили угрозу контрреволюции. Кудрявцеве задрожало.

Мужики все еще толклись на выходе, когда, продравшись у них меж ног, перед Петром Петровичем явился запыхавшийся Петрушка и зачастил свирепым шепотом.

— Папаня, папань, я кого видел! Сохатого, вот кого! И следы! На Желтые Ключи подался!

Петр Петрович, до германской войны страстный охотник, затаил волнение.

— Это ты, брат, понапрасну. Откуда сохатому? Небось лошадь сорвалась и шастает.

— Как же — лошадь! У лошади след круглый, а энтот — на две половинки!

Некоторое время спустя утратившее покой Кудрявцево увидело, как по селу проковылял вооруженный Лихов Петух.

— Вона! Навострился куды-то! И мальчонку за собой! — гневались старухи, выглядывая из-за гераней благополучных домов.

Вышли из села. Там, за околицей на мелком снегу и правда — следы.

— Он! — нагнувшись над ними, радостно определил Лихов. — Ишь, храбрец! Где ходит! Ну, Петруха, будем сохатину есть. В ём, чай, двадцать пять пудов — на всю зиму хватит.

Желтые Ключи были все по дну лесного оврага — три ключа на расстоянии немногих шагов друг от друга. Петр Петрович и Петрушка в известном им месте тихо подползли к краю оврага и увидели на желтой наледи лося. Горбоносый, белоногий зверь ударял копытом и затем, принагнув голову, шумно втягивал отколотые кусочки льда. Если льдинка попадалась покрупней, лось распрямлялся и с веселым удовольствием, будто это леденец, хрустел ею.

Осторожно положив ружьишко, Петр Петрович прицелился, вдохнул побольше воздуху… Петрушка зажмурился.

Цоп! Цоп! Цоп! — бил лось. Потом опять хруст послышался: Хрум! Хрум! Хрум! Прожевав, зверь облегченно вздохнул, словно голодный человек, которому дали хлеба.

Петрушка все сильней и сильней жмурился, потому что вот-вот должен был грянуть возле самого уха выстрел. Лицу даже больно стало — до того мальчишка его скорчил. Тихо, тихо стало вокруг… Петрушка не выдержал напряжения, приоткрыл глаза и сначала в тумане, а затем совершенно явственно увидел, что серовато-бурый лось стоит неподвижно, высоко закинув рога. Петрушка оглянулся на отца.

И что же?! Отец, оказывается, положил ружье на снег и лежит просто так. Да еще улыбается!

— Папаньк! Стреляй! — грозно зашипел паренек.

Но отец вдруг встал во весь рост да как свистнет!

Зверь быстро, легко, будто не касаясь земли, переступил ногами. Они, белые, как бы исчезли у него, и вот уж большое тело стремительно понеслось прочь по уклонявшемуся оврагу. Послышался оглушительный треск попавшихся на пути мелких деревьев, и все стихло.

— Папанька! Ну чего же ты?! — завопил Петрушка и не в силах сдержаться заревел, залился горькими слезами.

— Ну, брат, прости, — виновато сказал отец. — Понимаешь, забыл тебе сказать… Да я и сам не подумал как-то… Знаешь что? Я тебе лучше зайца добуду. Как завтра с продразверсткой разделаюсь, пойду и принесу зайца. А не то — двух! А? Видишь, какое дело… Теперича нельзя сохатых убивать. Ленин запретил.

— И-и-и-и-и! — скулил мальчишка.

— Точно я тебе говорю — Ленин! Вот тебе слово мое, большевистское!

— Врешь ты все, врешь!

— Да что ты, сынок?! Большевистским словом разве врут?! Это правда — Ленин!

— Ври больше! Ленин в Москве. Почто ему сохатый-то и нужен?!

— Как почто?! Вот, скажем, нам с тобой посредством революции дадена свобода. Так? А сохатому что дадено? Думаешь, ему не хочется на свободе гулять?!

— Хо-о-очется…

— То-то же, сынок. Свобода нужна всем. Посему Ленин написал постановление — нам зачитывали перед воинским строем Красной Армии, — чтобы лосю не препятствовать жить! Понял?

Зверя остановило непонятное. Он не мог знать, что впереди лес рассечен железной дорогой, что там под откосом лежит ржавеющий паровоз. Но он остановился и стоял среди елок, временами беспокойно прохаживаясь туда и сюда, и стряхивал с веток снег.

И все же он пошел туда.

Странный запах заставил его фыркнуть. Паровоз был мертв. Снег, лежавший на его округлом, еще лоснящемся боку, не таял. Застыло в неподвижности судорожно поднятое кверху колесо, другое было словно лапа, корябавшая землю в агонии да так и закостеневшая. Нигде поблизости не громоздились разбитые или обгорелые вагоны. Паровоз погиб один, словно кабан-одинец, который, оставив позади гурт, смело выходит навстречу охотнику…

Вот уже много дней, подчиняясь тайному наущению осени, лось чувствовал себя верховным зверем леса. Поэтому, увидев исполина, он пришел в бешенство. Пригнув голову, понесся он к паровозу, намереваясь поддеть его рогами под круглое брюхо.

Но то ли совершенная неподвижность соперника, то ли его мертвый запах, резко ударивший вблизи, приостановили лося. Он только взрыл копытом снег и затем со спокойной уверенностью, как на трон, взошел на насыпь. Он не постоял наверху, не заинтересовался развороченными, полузанесенными снегом рельсами. Видно, он не был завоевателем, и территория, доставшаяся так легко, не радовала его. Впрочем, стоял ноябрь; возбуждение, то и дело овладевавшее им в последнее время, затухало. Сегодня была последняя вспышка.

К вечеру погода смягчилась почти до оттепели и тяжелыми хлопьями повалил снег. Болотистое редколесье, где бродил лось, окуталось белыми космами и казалось непроходимым.

Тишина, наполненная шорохом падающего снега, располагала к отдыху. Лось нашел укромную полянку возле росших в обнимку двух елочек и, потоптавшись вокруг, лег, облегченно вздохнув. Он мерно жевал свою жвачку, по временам закрывая глаза, а открывая их, равнодушно глядел в текучее месиво снегопада, живо превратившее его в белый бесформенный холм со странным растением наверху, про которое далеко не каждый сказал бы, что это рога… Ночью снегопад прекратился и небо вызвездилось. А снег, мягко лежавший на спине и боках, скрыл от лося бодрую резвость овладевшего ночным лесом мороза. От спокойного дыхания морда зверя заиндевела. Он спал крепко, как не следует спать, если ты живая часть дикой природы.

Матерая волчица, спешившая по какому-то своему делу, не учуяла лося — слишком недвижным был воздух, а увидела. Бугор со странным растением наверху привел ее в трепет. Догадалась: здесь добыча. Лось подтвердил ее догадку. Он пошевелился, просыпаясь; снег с него ссыпался, обнажая огромную фигуру, которая поднялась, увеличившись еще больше. Лось зафыркал, грозно затряс рогами.

Нападать в одиночку волчица не собиралась. Верстах в двух, в глубине мелколесья, ее поджидала стая: старый волк, его брат-сверстник, двое переярков и волчонок весеннего помета — единственный, родившийся у нее в этом году. Компания голодная, злая и готовая на все. Волчица рассудила: предупреждать своих нет времени, но выгнать на них лося она вполне может…

Оскалясь, она побежала к нему и остановилась, увидев, что ложная атака удалась. Лось попятился, задрожал, принялся перебирать передними копытами и все тряс рогами. В общем вышел из равновесия. Жизненный опыт подсказывал матерой, что теперь рогач станет проявлять ужаснейшее упрямство и никакими угрозами его не стронешь с места. И тут она показала, на что способна: побежала прочь, причем не в ту сторону, где находилась стая, а в противоположную. Расчет был прост. Выведенный из себя лось все равно обратится в бегство и побежит, конечно же, не вслед за нею, а в противоположном направлении.

Отдалившись на некоторое расстояние, волчица прислушалась. Так и есть! Лось, растерянно фыркая, уходил, двигаясь прямо на стаю! Волчица припустилась следом, чем ускорила события: лось, заслышав погоню, помчался что есть духу. Ветви затрещали на весь лес и предупредили голодную компанию о начавшейся по-гоне. Серые не замедлили присоединиться к ней.

Ночью при свете луны все выглядело весьма трагически: огромное черное тело лося, как метеор проносящееся сквозь лес, а за ним тоже черная рычащая стая. Но вот заголубело вокруг, березки обнаружили свою невинную красоту, и погоня могла показаться не столь страшной: хищники бежали, словно бы не торопясь, играючи, а лось, казалось, не растерял даже чувства собственного достоинства.

Но когда достаточно рассвело, волки дружно, будто услышав приказ, рванулись вперед и в минуту настигли жертву. Тотчас поджарый брат вожака метнулся к напряженному в беге сухожилию правой ноги лося. Но взметнулось заднее копыто, раздался вопль и нападающий бесформенным комком откатился в сторону.

Между тем в синеватом свете утра сомкнуто и неприступно вырастала на пути глухая чащоба. Если бы лось сунулся туда, в мешанину растений, ему не продержаться бы и минуты против вертких противников. Но он этого не сделал, чем, видимо, нарушил расчеты матерой волчицы. По ее невидимому знаку волки все же попытались загнать лося в чащу, но тот неожиданно свернул к огромному выворотню, причудливо черневшему на краю чащобы, мгновенно развернулся под нависшими корнями и опустил рога. Волки, рассыпавшись веером, тоже остановились. Хищные оскалы, хриплое дыхание — грозный лик опасности!

Первым ринулся один из переярков. Ослепленный остервенением, недостаточно искушенный, он бросился так, будто намеревался разом проглотить лося. И поплатился. В момент прыжка на него обрушился сокрушительный удар взвившегося копыта. Крутнувшись в воздухе, переярок упал на землю с проломленным черепом.

В следующее мгновение второй переярок и волчонок одновременно напали с двух сторон. И тут же переярок, припадая на сломанную ногу, заковылял в сторону. Волчонок, получив скользящий, но очень болезненный удар по ребрам, пастью хватал снег.

Тогда за дело взялась сама матерая. Она обежала выворотень и, подлезши под него, неожиданно оказалась возле задних ног лося. Почувствовав хищницу так близко, лось отпрянул. Вожак молча прыгнул на него и сбил с ног. Но наверное, хищники помешали друг другу. Не получив даже царапины, лось через мгновение вскочил на ноги и гигантским прыжком снова начал бег. На этот раз ему удалось намного опередить преследователей. Перед ним открылась чистая, изумительно ровная площадь. Он скакнул на нее и по брюхо провалился в воду. Он выкинул на лед передние ноги — лед подломился. Через минуту вокруг лося открылось довольно большое пространство зеленоватой речной воды с плавающими в ней льдинками.

На берегу появились волки. Сначала вожак с волчицей, потом к ним присоединился волчонок, последним приковылял переярок с переломанной ногой. Все четверо сели в снег и наблюдали, как барахтается добыча, которая теперь-то уж, верно, не уйдет от них.

Вскоре хищники, однако, забеспокоились, засуетились: лось, кроша лед, удалялся.

И опять главная роль досталась волчице. Она осторожно ступила на нетронутую белизну реки, раз-другой шагнула по-кошачьи тихо и, видя, что лед держит, осмелела. Она быстро миновала полынью и оказалась перед мордой лося. Тот, подняв брызги, в панике повернул назад, но… увидел на берегу трех терпеливых караульщиков.

Всходило красное солнце — верная примета похолодания. Вскоре плававшие вокруг лося льдинки перестали покачиваться. Вода загустела. И вот мороз кинул на нее тонкие стрелки. Заблестев, она застыла…

Петр Петрович Лихов в это утро был дважды близок к тому, чтобы сдержать свое обещание касательно зайца. Но уж очень ненадежно охотничье счастье. В первый раз здоровенный русачище, поднятый с лежки, полетел, как вихрь… И второй раз тоже не повезло.

Охотник пробирался берегом реки по тому самому густому лесу, куда волки намеревались загнать лося. Оказавшись у опушки, Петр Петрович увидел описанную выше картину: сохатый почти посреди реки, а по обе стороны от него волки. Лихов сразу же понял ситуацию, изумился, а затем узнал пленника:

— Батюшки, он! А каковы голубчики серые! Ишь, дожидаются, когда он примерзнет!..

Петр Петрович взял на мушку матерого и аккуратно нажал на спуск. Ружье дзыкнуло. Осечка.

Волчица, уютно лежавшая на снегу, посмотрела в сторону скрытого кустами Петра Петровича, что-то почуяла, поднялась и мгновенно скрылась в лесу на противоположном берегу. Тройка, сидевшая на этом берегу, увидев это непонятное бегство, страшно засуетилась и, когда Петр Петрович, вытаскивая подведший патрон, невыдержанно выругался, тоже пустилась наутек.

— Чего стоишь?! — крикнул, выходя из чащи, Лихов.

Петр Петрович Лихов в ту зиму еще раза три видел знакомого лося в окрестностях Кудрявцева, а следы его попадались постоянно. Значит, зверь перезимовал вблизи Желтых Ключей и места, где на него напала волчья стая. По-видимому, хищники больше не нападали. Вернее всего, рассудительная волчиха сочла за благо поддерживать с лосем мирные отношения.

Весной он вернулся в Бельмишинское урочище и дошел до озера. В первых числах мая бельмишинские мальчишки притащили в село лосиные рога, которые, как они рассказывали, висели на нижних ветвях березы, возле самой дороги. Рога поношенные, с двумя отростками, как положено трехлетку.

Конечно, нельзя было вот так оставлять рога. Неровен час враг наткнется на брошенное оружие. Увидит и догадается, что владелец его бессилен. И осмелеет… Впредь, во все весны своей жизни, он сбрасывал рога всегда в самых укромных болотистых захолустьях, где острые зубки мышей и полевок быстро превращали в ничто эту улику слабости. А тот год был жестоким годом…

Бельмишинское урочище напиталось мрачной силой кулацкой ненависти и устрашающе чернело средь окружавших его деревень. По временам слышались выстрелы, злые люди хрипло ругались в потаенных чащах, знавших доселе только пение птиц. Властвовал в урочище Егор Силыч Лопухов — бывший купец третьей гильдии.

Атаманская карьера началась для Егора Силыча с потери любимого чада Витьки, который после призыва в Красную Армию дезертировал, скрывался у отца и был убит, когда вздумал отстреливаться от губернских милиционеров.

Егор Силыч тоже участвовал в той перестрелке и ушел в лес. То было время «зеленых» восстаний… Вскоре вокруг него сколотились разные люди, по тем или иным причинам враждебные Советской власти. Они устраивали засады на путях обозов продразверстки, а больше занимались грабежом и насилием. В августе чоновский отряд разделался с бандой атамана Лопухова, и в Бельмишинском урочище уже не раздавалось больше выстрелов.

И опять сентябрь — художник, сознающий силу контрастов, — мазнул кое-где желтым и, солнечно улыбаясь, отступил полюбоваться на свою работу. В зелени елей появился неожиданно четкий, причудливый, словно японская гравюра, рисунок пожелтевшей осинки. Но лось сокрушил ее свирепым ударом рогов, а затем измочалил всю и втоптал в мох!

В ранневечерний час, когда воздух струился, поднимаясь от распаленных за день трав к чистому небу, он почуял запах, оставить который могла только… она. Великан заревел. Подумать только, она здесь стояла совсем недавно, может быть сегодня! И вот нет ничего — только кусты, да деревца, да мох. В слепой ярости лось бил и бил копытами землю, потом затрусил в обход гари. Версту миновал, две — пусто! Он остановился и коротко бросил в эту пустоту крик — страстный, зычный и вместе с тем глуховатый. Никто не ответил…

Он снова припустился по краю гари и сделал почти полный круг, когда нечто заставило его круто остановиться.

Солнце уже село, и мрак сгущался. Это «нечто» могло оказаться просто кустарником, тенью, но нет! Неверной рысцой, будто от волнения у него подгибались ноги, лось сделал несколько шагов вперед. «Нечто» ясно выступило на фоне неба и повергло его в изумление, ибо это была его первая в жизни встреча с лосихой. Нежность лучилась из ее мягких глаз, и очень нежно она мыкнула, встречая его.

Так их стало двое.

Он был готов биться за нее с целым миром. Сколько раз, заслышав поодаль подозрительный шум, он мчался туда, надеясь найти соперника, чтобы сойтись с ним в жестокой битве. Не найдя никого, он срывал злость на ни в чем не повинных деревьях и кустах. Горе тому деревцу, которое, упруго согнувшись от первого удара, осмеливалось хлестнуть своего обидчика! Он уничтожал не только само дерево, но и все вокруг. Потом возвращался к своей смиренной подруге, гордо подняв голову. Победитель!

Но сентябрь миновал и миновала пылкая горячность в отношении лося к подруге. В конце октября они оказались у избушки лесника. Старая ограда лежала на земле, двери и окна провалились во тьму, пусто… Не замычала добрая Буренка, не вышел Ефимыч, протягивая посоленную краюшку хлеба. Только справа, среди сосен, строго встал яркий конус — памятник старому леснику — из струганых досок, с красной звездочкой на остром конце. Лосиха так и не поняла, почему ее повелитель очень долго стоял здесь — значительно дольше, чем нужно для того, чтобы проверить, не таят ли опасность незнакомые запахи.

Об авторе

Кузнецов Олег Александрович. Родился в 1936 году в Москве. Литератор, член групкома литераторов при издательстве «Советский писатель». В соавторстве с Игорем Акимушкиным работал над созданием I, II и IV томов «Мира животных» (издательство «Молодая гвардия», 1971–1972 гг.). Автор повестей «Тарбаганьи приключения» и «Похождения хитрого Соленопсиса». В нашем сборнике публикуется впервые. В настоящее время работает над киносценарием «Уссурийская быль» для киностудии «Мосфильм». Повесть «Живи, сохатый!» печатается в сокращенном объеме.

Когда я впервые услышал об акулах? Наверное, в тот день, когда мне прочитали стихи Корнея Чуковского, где говорилось о том, что маленьким детям не следует «по Африке гулять». В этих стихах акула выглядела довольно безобидно. Таня и Ваня ее совершенно не боялись: «Нам акула-каракула нипочем, мы акулу-каракулу кирпичом…» Несмотря на свой свирепый вид, «испугалася акула и со страху утонула».

Повзрослев, я, разумеется, несколько изменил свое мнение о хищнике морских глубин. А книги мне поведали, что, оказывается, разновидностей акул превеликое множество и для человека опасны лишь некоторые из них. Например, самая большая представительница этого племени, китовая акула, достигающая двадцати метров в длину, питается одним планктоном.

При встрече с акулой, писали почты все авторы, главное — не терять хладнокровия, побыстрее определить ее вид, а тогда уж и действовать в соответствии с рецептами, которых было предостаточно в прочитанных мною книгах. В моем представлении все это примерно укладывалось в рамки акульего образа из стихов Чуковского (стукнуть ее хорошенько чем-нибудь тяжелым или испугать), тогда все обойдется благополучно. Может быть, я до сих пор придерживался бы столь оптимистической точки зрения, если бы мне не довелось побывать там, где акулы так же обычны, как караси или окуни в наших водоемах. Правда, в отличие от Тани и Вани я познакомился с акулами не в Африке, а на островах Индонезийского архипелага.

Я жил в городе Сурабая на восточной оконечности острова Ява. Название города состоит из двух слов: «сура» — акула, «буая» — крокодил. В сурабайской бухте акулы, как говорится, кишмя кишат. Что касается крокодилов, то их во всей округе давно нет. Они пали жертвой моды на изделия из крокодиловой кожи. Но память о них сохранилась не только в названии города. Один из пригородов Сурабаи, расположенный на побережье, и сейчас называют «Крокодилий поселок». А изображение добродушного крокодила вместе с акулой украшает городской герб.

Матросы стоявших в Сурабайском порту судов в свободное время развлекались рыбной ловлей. Клев был отменный. В любую погоду и на любую наживку. Но если никто не мог жаловаться на количество трофеев, то об их качестве этого сказать никак нельзя. Судите сами. Как подступиться к добыче, если после поклевки на палубу шлепается усеянная шипами рыба-луна, мгновенно раздувающаяся до размеров футбольного мяча, или еще какая-нибудь диковина тропического моря, у которой и не разберешь сразу, где голова, а где хвост. Время от времени леска натягивалась рывком, и разочарованный рыбак, чертыхаясь, вытаскивал обрывок снасти, приговаривая: «Опять акула!»

Как я ни старался, увидеть серую разбойницу мне не удалось ни разу. Вода в бухте была мутно-зеленой, расцвеченной радужными пятнами нефти. Лишь иногда то тут, то там из воды вырастал и снова скрывался треугольный плавник внушительных размеров.

Впервые увидеть акулу мне довелось на рыбном рынке, где рыбаки сбывают свой улов оптовым торговцам и владельцам больших ресторанов. Каких только диковинных обитателей моря там не было! Но больше всего трехметровых серых сельдевых акул. Их мясо пользуется наибольшим спросом. Тут же лежали туши одной из самых странных обитательниц океана — рыбы-молота.

Грязно-серая приплюснутая головная часть этой акулы похожа, пожалуй, не столько на молот, сколько на чертежную рейсшину, по бокам которой приставлены глаза, а огромный зубастый рот сдвинут вниз. Брэм утверждает, что мясо рыбы-молота несъедобно, но индонезийские бедняки Брэма не читали и спокойно едят ее мясо. Оно действительно не очень вкусно, но зато дешево.

Мертвые акулы выглядели внушительно и казались какими-то неуклюжими. Даже не верилось, что их считают идеальными пловцами.

Когда новизна первых впечатлений во время моего пребывания в Сурабае прошла, я уже перестал обращать внимание на разговоры о том, что кого-то съели во время купания, а кому-то акула откусила ногу. Подобные слухи я считал плодами досужих вымыслов.

Однажды мы поехали в небольшое местечко Пасир-путих, что в переводе означает «Белый песок». Несмотря на жару, ехать было приятно: дорога почти все время пряталась от солнца под раскидистыми кронами деревьев. Она напоминала высокий и узкий туннель, где царил полумрак.

Пляж ринулся нам навстречу, едва машина вырвалась из этого туннеля. Мне сначала показалось, что мы въехали в рекламный плакат авиакомпании, на котором краски слишком ярки, а пейзажи неестественно красивы. После сумрака лесной дороги все вокруг сверкало, слепило, бросалось в глаза.

Раскаленное солнце, синева неба, голубовато-зеленое море с белыми мазками пены на гребнях волн и полоса искрящегося снега у кромки воды — таким предстал перед нами Пасир-путих. Конечно, на берегу был не снег, а сверкающий коралловый песок, из-за которого пляж получил свое название. Изящные, тонкие, точь-в-точь такие, как на приевшихся рекламных щитах, кокосовые пальмы приветливо кивали нам растрепанными прическами, приглашая окунуться в море.

Через несколько минут мы спустились с высокого берега на пляж, и картина, как по волшебству, резко переменилась… Снежно-белый песок вблизи оказался довольно грязным. Он был перемешан с засохшими водорослями, древесным мусором, пустыми панцирями крабов, скорлупками кокосовых орехов. Лакированная зелень пальм потускнела, вода у берега оказалась мутно-белой, а не ярко-синей.

В чем дело? Я не сразу поверил, что мы находимся в том самом месте, которое несколько минут назад со склона горы выглядело таким неестественно красивым. Ответ оказался предельно простым. За многие века прибой перемолол обломки кораллового рифа в тонкую белую пудру, каждая частичка которой отражает солнечные лучи, словно маленькое зеркало, создавая иллюзию снега. А грязь и мусор издали незаметны.

Пока я раздумывал, самые нетерпеливые из нашей компании уже мчались к воде. Но, едва войдя в нее, повели себя довольно странно. Пробежав по мелководью несколько шагов, останавливались как вкопанные, словно натолкнулись на какое-то препятствие. Постояв на месте некоторое время, купальщики начинали медленно продвигаться вперед, вытягивали шеи, будто хотели что-то рассмотреть, высоко поднимали ноги и старались ступать как можно мягче.

Впечатление было такое, словно они хотели кого-то поймать. Заинтригованный, я последовал за товарищами. Стоило мне влезть в воду, и все стало ясным. Песчаное дно кончилось через несколько шагов. Как и другие, я резко остановился, едва сдерживая крик и не решаясь сделать следующий шаг. Мне показалось, что под ногами битое стекло: дно было покрыто острыми кораллами. Нужно было шагать предельно осторожно, чтобы не поранить ноги.

Отмель опускалась очень полого. Пришлось шагать по «битому стеклу» не меньше сотни метров, чтобы наконец поплыть, не задевая руками дна. Вскоре я почувствовал, что все тело у меня жжет, будто я попал в заросли крапивы. Я встал на дно и огляделся: вокруг кишели медузы всех форм и размеров. Общим у них было то, что каждая так и норовила прикоснуться ко мне и отчаянно жглась. Такое купание удовольствия не доставляло.

Кое-как доковыляв до берега, я пошел побродить по кромке прибоя. В кучах водорослей копошились какпе-то существа, деловито сновали маленькие крабики, попадались красивые кораллы, ракушки замысловатой формы. Увлекшись разглядыванием всей этой живности, я не заметил, как ко мне подошел сухощавый, дочерна прокаленный солнцем человек. Короткие (до колен) черные сатиновые штаны, бархатная шапочка ясно говорили о том, что это житель острова Мадура, отделенного от восточной оконечности Явы нешироким проливом.

— Хотите посмотреть красивых рыбок? — обратился он ко мне.

— Где?

— Там! — он неопределенно махнул рукой в сторону моря.

— Ну конечно, — обрадовался я неожиданному развлечению.

Через минуту я сидел в узкой длинной пироге. Балансиры — толстые бамбуковые бревна, прикрепленные деревянными распорками к обоим бортам лодки, — не дают ей опрокинуться даже при сильном волнении. Реклама фирмы прохладительных напитков украшала косой треугольный парус. Пожалуй, только это и отличало нашу пирогу от тех, на которых предки моего капитана бороздили воды архипелага много лет назад.

Ловко лавируя в проходах между рифами, лодочник вывел пирогу за отмель. Глубина здесь была метров пять, а вода в отличие от прибрежной оказалась совершенно прозрачной. Я свесился за борт, стараясь разглядеть подводных обитателей рифа. Увы, мои старания были напрасны: мешала рябь на воде и солнечные блики, искажавшие картину морского дна.

Лодочник некоторое время наблюдал за моими бесплодными попытками, потом молча протянул небольшой деревянный ящик со стеклянным дном. Я опустил его в воду и заглянул внутрь. Передо мной распахнулось окно в неведомый мир. Вверх тянулись ветки кораллов, окрашенных в мягкие пастельные тона, перемежаясь с отростками снежно-белого цвета, которые, казалось, вышли из рук самого искусного резчика по кости. Между кораллами струились вверх длинные зеленые и бурые водоросли. Кое-где яркими цветами расцвели актинии, шевелившие лепестками-щупальцами.

Однако самыми красивыми обитателями этого мира были рыбы. Стайками и в одиночку они неторопливо проплывали под нами. Полосатые и пятнистые, толстые, как бочонки, и совсем плоские. Одни, казалось, состояли только из головы и глаз, у других туловища совсем закрывали пышные плавники. Большие и маленькие, они словно в доме моделей демонстрировали разнообразие красок и форм природы.

Несмотря на неудобную позу, я забыл о времени. Только деликатное покашливание лодочника вернуло меня к действительности.

— Пора возвращаться, — ответил он на мой вопросительный взгляд.

— Хорошо, — ответил я, — только сначала искупаюсь.

— Нельзя! — последовал ответ.

— Почему?

— Рыба укусит.

Я недоумевал. Что за чушь, какая рыба? Эти симпатичные рыбешки, которых я только что видел, искусают меня? Наверняка лодочник хочет меня напугать, чтобы поскорее вернуться назад и захватить других клиентов. Он-то работает, а не развлекается. Потом я решил, что заплачу за поездку побольше и лодочник останется довольным. А вдруг, мелькнула мысль, он имеет в виду акул? Чтобы окончательно выяснить это, я спросил:

— Здесь есть акулы?

— Здесь рыба, которая кусается, — помолчав, ответил лодочник.

Мне стало ясно, что, несмотря на желание поскорее вернуться, лодочник не решился упомянуть об акулах, испугавшись, что я смогу его сразу разоблачить: ни в прозрачной воде под нами, ни вокруг не было ничего похожего на страшного хищника. Я совершенно успокоился. Ну была бы акула, а то рыба неизвестно какая. Чего ради она, если даже действительно такая злая, будет на меня бросаться? Придерживаясь рукой за распорки, я прошел на балансир и прыгнул в воду.

Чистая, прозрачная вода казалась намного прохладнее, чем у берега, а главное, почти не было медуз. Прежде чем залезть в лодку, я несколько раз нырнул, надеясь достать веточку коралла покрасивее. Но не тут-то было. Коралл можно было оторвать от общей массы, разве что выворотив его ломом.

На берегу я щедро расплатился с лодочником, чем привел его в хорошее настроение. Он охотно согласился еще раз отвезти меня на отмель вместе с моим приятелем Юрой.

Теперь уже вдвоем мы смотрели в ящик, толкая друг друга, когда под нами проплывал особенно красивый обитатель рифа. В заключение мы решили искупаться. На этот раз лодочник не возражал, а лишь молча пожал плечами. Не скажу, чтобы я был особенно выдающимся пловцом и ныряльщиком, но Юру обставлял по всем статьям, когда мы начали с ним соревноваться. Незаметно мы отплыли от пироги на довольно большое расстояние.

В разгар веселья, когда никакая опасность вроде бы нам не угрожала, вдруг что-то заставило меня насторожиться. Я невольно оглянулся и увидел, что лодочник стоит на корме, выпрямившись во весь рост, и молча указывает рукой в том направлении, куда мы плыли. Одновременно я заметил, что на берегу суетятся и машут нам руками чем-то очень взволнованные члены нашей компании.

Я выпрыгнул из воды, насколько смог, чтобы получше сориентироваться. То, что я увидел метрах в сорока впереди нас, заставило меня еще в воздухе сделать поворот на сто восемьдесят градусов. Такому пируэту, наверное, позавидовали бы даже дельфины.

— Акула! — успел крикнуть я Юре и, поднимая тучи брызг, поплыл к лодке.

Вряд ли мое поведение можно было назвать хладнокровным. Видимо, нужно было еще раза два выпрыгнуть из воды, чтобы определить, какого вида акула преследует нас, да и вообще за нами ли она плывет.

Я изо всех сил спешил к лодке, а в памяти всплывали строки из ранее прочитанных книг об акулах: «Кусто советует держаться как можно спокойнее. Судорожные движения пловца привлекают внимание хищницы, которая принимает человека за раненую рыбу или агонизирующее морское животное. Неоднократно было замечено, что акулы всего охотнее нападают на ослабевших или раненых обитателей моря…»

Тут же вспомнилось другое: «Кроль был изобретен жителями Гавайских островов, где в прибрежных водах особенно много акул. Шум, создаваемый пловцом, а особенно пузырьки воздуха, которые он выпускает в воду, отпугивают акул и заставляют их держаться на почтительном расстоянии».

Кто же прав!? Что делать!? «Не теряйтесь при нападении акулы, — звучали в ушах наставления другого авторитета, — постарайтесь ухватить акулу за жаберные щели и большим пальцем свободной руки как можно сильнее надавливайте ей на глаз…»

В этот момент мимо меня пронеслось какое-то большое тело. Ну вот, подумал я, начинается второй акт, о котором так красочно пишут специалисты: «Прежде чем напасть, акула догоняет пловца и ходит вокруг, постепенно сужая кольцо…». Я напряг все силы, чтобы вырваться из этого круга, и задел… акулу рукой. «Нужно остановиться, чтобы оценить обстановку», — кричали мне авторы всех наставлений по борьбе с акулами. Какое там! Неведомая сила несла меня к лодке. Руки и ноги отбивали по воде какую-то бешеную дробь.

И вдруг… я снова дотронулся рукой до акулы. И только тут вспомнил, что у акул шкура, как наждак, что ее даже используют для изготовления шлифовальных кругов, а моя рука оба раза коснулась чего-то совершенно гладкого.

Я поднял голову и не поверил своим глазам: впереди меня, рассекая воду, несся тихоход Юра. Перед ним сияли два радужных полукруга: руки работали с такой быстротой, что нельзя было уследить за их движениями. Лодка находилась уже рядом, я обернулся: зловещего плавника нигде не было видно, и это меня успокоило.

С огромным трудом мне удалось догнать Юру, и я не мог отказать себе в удовольствии раза два схватить его за пятку. Это действовало на него как электрический разряд. Юра выскакивал из воды и несся еще быстрее. Ввалившись в лодку, мы некоторое время молча глядели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова.

— Она… меня… за… ногу, — сквозь судорожные вдохи выдавливал Юра, — з-за… ногу… хватала… Едва ушел.

В тот момент я даже смеяться не мог, а, чуть отдышавшись, набросился на лодочника:

— Почему вы не сказали, что здесь акулы!?

— Я предупреждал, что купаться нельзя, — оправдывался он.

— Ио вы же говорили про какую-то рыбу, которая кусается!

— Ну конечно, она может укусить, да еще как! А на воде называть акулу по имени нельзя. Плохая примета. Она услышит и приплывет.

Я сразу остыл. Действительно, лодочника можно было понять. Ведь и у нас есть такие приметы. Охотники, которых трудно заподозрить в трусости, только иносказательно говорят о медведе и тигре. Эти звери для них «дедушка», «косолапый», «хозяин»…

— Вы сами убедились, — продолжал лодочник, — что упоминать акулу здесь нельзя… И сейчас… вон, вон она плывет к нам опять! — и он протянул руку вперед.

В нескольких метрах от лодки резал воду черный и блестящий, скошенный назад плавник. Акула действительно ходила кругами, подплывая все ближе и ближе. Но теперь-то мы сидели в лодке, Между нами и хищницей была преграда, хотя и хрупкая. И все-таки ощущение оказалось не из приятных, когда в воде стало хорошо видно туловище внушительных размеров. Вспомнились истории о том, что акулы нередко переворачивали спасательные плотики, а порой и лодки, чтобы добраться до пассажиров.

Хищница не торопилась, будто давала нам возможность хоть теперь определить, к какому виду она относится. Честно говоря, я и не старался этого сделать. Для меня все акулы так и остались «на одно лицо». В этом отношении я не страдаю излишним любопытством, особенно когда между тобой и акулой, к какому бы виду она ни относилась, нет даже такой хрупкой преграды, как тонкие борта пироги. Пусть этим занимаются специалисты.

Время от времени акула ложилась на бок, показывая несоразмерно маленький глаз и узкие открытые жаберные щели. Может быть, она хотела продемонстрировать, что даже самому хладнокровному человеку не так-то легко ухватить ее за жабры и надавить пальцем на глаз; страшная пасть, усеянная острыми, как бритва, зубами, совсем рядом. А может, она присматривалась к нам, соображая, стоит ли сожалеть, что упустила такую добычу? Этого я так и не узнал. Но очень хорошо понял: акула — это страшный хищник, о чем красноречиво свидетельствовал облик той, с которой мы повстречались. Да, это хищник, с которым в море, пожалуй, никому не сравниться. Наверно, нужно очень долго «общаться» с акулами, чтобы преодолеть перед ними какой-то совершенно инстинктивный страх и получить право говорить о них с некоторым пренебрежением.

Спастись от акулы в воде можно лишь в том случае, если она сама захочет предоставить вам такой шанс. Никакому пловцу от нее не уйти. В этом нетрудно было убедиться, глядя на грациозные, почти незаметные движения большого, мощного туловища. Казалось, что сама акула стоит на месте, а вода ее обтекает: без всяких видимых усилий рыба делала быстрые круги вокруг лодки.

…В этот день мы больше не купались. На прощание лодочник сказал, что во время прилива акулы близко подходят к берегу, где глубина всего по пояс, а то и меньше. Особенно они любят места, где вода непрозрачная. Доказательств мы у него не требовали.

Теперь в отличие от Тани и Вани из сказки Чуковского я убедился, что не вредно прислушиваться к советам знающих людей, даже если эти советы выражены в иносказательной форме. И в воду я залезал после этого случая лишь тогда, когда удавалось совершенно точно выяснить у местных жителей, что в этих местах нет акул, или «рыбы, которая кусается».

Юра, напротив, после нашего приключения стал относиться к акулам довольно пренебрежительно. Он порезал пятку о коралл, но искренне считает, что это след акульих зубов. Он же чувствовал, как его «акула» за пятку хватала.

— Не так страшна акула, как о ней рассказывают, — небрежно замечает он, демонстрируя еле заметный шрам где-нибудь на подмосковном пляже и повествуя почтительно притихшим слушателям о гонках в воде.

Я его не разубеждаю. Зачем? Согласитесь, приятно погреться в лучах славы старого друга, которого акула за пятку укусила, а ему хоть бы что…

До сих пор не припомню, когда и зачем я поставил черную подковку магнита на стеклянную лабораторную посудину, где содержались крохотные насекомые — мелиттобии. В программу моих любительских исследований никакие биофизические эксперименты не входили: я наблюдал развитие этих крошечных преинтересных созданий в микроскоп, очень симпатичных, но ведущих паразитический образ жизни. Личинки мелиттобий — насекомых, относящихся к обширной группе наездников, — питаются куколками и личинками своих же недальних родственников: ос, одиночных диких пчел, шмелей, а также совсем уж близких собратьев — наездников. Из пораженных мелиттобиями куколок шмелей и ос я старался наплодить побольше паразитов, чтобы затем попробовать заражать ими потомство насекомых-вредителей: пилильщиков, некоторых бабочек и мух.

Работа была интересной, но затруднялась тем, что уж очень малы были мои необычные питомцы. Малы и, несмотря на медлительность движений, очень пронырливы. Они ускользали из сосудов, куда я их заточал, через такие тончайшие щели, в которые едва проходила бумажная полоска. Из заткнутых ватой пробирок мои мелиттобии или благополучно удирали, или, пытаясь вылезти, увязали в вате и гибли. Более приемлемыми для разведения наездников оказались лабораторные чашки Коха, но и то приходилось долго подбирать такие посудины, чтобы крышки входили в них очень плотно.

В чашках лежало по куколке, облепленной личинками паразитов, или же ползали взрослые, уже вылупившиеся наездники — крохотные черные палочки неторопливо передвигались по нижней стороне стеклянной крышки.

И тут подвернулся этот магнит. Кажется, доставая какие-то инструменты из ящика под столом, я машинально положил магнит на чашку Коха. А может, дочурка тут виновна.

Итак, магнит — мелиттобии… Пожалуй, ничего особенного. Но на другой день, взглянув на сосуд с насекомыми, я вдруг замер, потрясенный. Под магнитом, по ту сторону стекла, в точности напротив полюсов, темнели две густые кучки насекомых.

Я не поверил своим глазам и подошел поближе. Нет, это была не иллюзия, не обман зрения. Все до одной мелиттобии в чашке Коха собрались только на двух участках: пара темных сгустков под торцами железной подковки, и пи одного насекомого нигде более! Мелиттобий неудержимо влекло магнитное поле.

Зрелище было завораживающим. Оно живо напомнило мне картину, хорошо знакомую и по школьным учебникам, и по нехитрым детским опытам, которые я, помнится, проделывал когда-то в отцовской слесарной мастерской. Насыпав на листок бумаги железные опилки, что собирал на полу под тисками, я подводил к бумажке снизу такой же вот магнит. Опилки располагались красивым узором, в виде двух соединяющихся веерообразных пучков. То же было и здесь. Плотно, так сказать, плечом к плечу, крошки мелиттобии теснились на стекле под прямоугольными торцами подковки, чуть дальше — пореже. С удалением от полюса число их убывало очень быстро и пропорционально.

Не менее удивительным было и вот что. Мелиттобии — существа тоненькие, продолговатые, похожие на небольшие штришки, сделанные шариковой авторучкой. И они расположились главным образом вдоль силовых линий головками к полюсам. Получился явственный узор магнитного спектра: веретенообразная форма в центре, между полюсами магнита, и лучистые изогнутые веера вокруг полюсов!

Дивиться было чему. Дивиться и радоваться: без специальных чувствительных приборов, без множества тонких опытов, без изнурительных статистических обработок мои чудо-мелиттобии доказывали просто и ясно: смотрите, мол, биофизики, инженеры-бионики, каким четким и определенным образом мы реагируем на магнитное поле! Трудности, которые испытывала доселе наука в четком выявлении магнитных реакций насекомых, заключались, видимо, в неудачном выборе объекта: экспериментаторы имеют дело большей частью с мухами и пчелами, существами непоседливыми, вертлявыми. Другое дело — мои махонькие наезднички, ползающие медленно, четко, осторожно, подолгу не меняющие поз.

Вообще насекомым, потомство которых паразитирует на теле жертвы, медлительность в движениях свойственна редко. Наездники, например, чаще всего действуют молниеносно: настиг жертву, уколол — и дело сделано; быстрота и натиск — вот их стиль. Через некоторое время из отложенных яичек выходят личинки и начинают потихоньку «глодать» хозяина. У мелиттобий же совсем другие приемы. Крохотная самочка степенно шествует в гнездо дикой пчелы или другого относительно крупного насекомого, вовсе не подозревающего о вторжении тайного и злостного врага его потомства. Именно малые размеры и медлительность в движениях позволяют паразиту остаться незамеченным и в обиталище одиночной пчелы, и в гнезде жалоносной осы, и даже в самом сердце «многомушной» шмелиной колонии. Мелиттобии — единственные из наездников, которые во взрослом состоянии живут в гнезде своих жертв, постоянно откладывая на них яички. И вот эта медлительность, «усидчивость» как нельзя лучше помогла узреть их ориентацию в магнитном поле; случайно я нашел чувствительнейший объект.

Я рассуждал еще и так — крошка мелиттобия, которая и летать почти не может (разве что прыгает с помощью крыльев на несколько сантиметров), нуждается в очень тонких и очень совершенных органах чувств, которые должны привести ее к гнезду хозяина. А последнее может находиться и глубоко под землей, и на крыше дома, и в старой галерее жука-древогрыза. Безусловно, остро развитое магнитное чувство помогает им ориентироваться в геомагнитном поле. Но вот как они находят само гнездо пчелы или осы? Не имеют ли эти гнезда свои магнитные поля? Особенно такие гнезда, где много личинок или куколок, лежащих рядом в одинаковых ячейках головками в одну сторону и суммирующих излучения? Мысли мои теснились и путались. Насекомых на Земле не один миллион видов. Я хорошо знал, что мелиттобий в нашей стране изучал только один человек — известный энтомолог-эволюционист С. И. Малышев[6], и его статья с описанием жизни наездника вышла в 1911 году. Очень немногие энтомологи занимались этим невзрачным насекомым и за рубежом. Было маловероятным, чтобы кто-нибудь из них захотел «выведать» у этих чрезвычайно редких в лабораториях тварюшек их отношение к магнитному полю.

Некоторая склонность насекомых ориентировать свое тело в магнитном поле Земли была обнаружена биофизиками, но, повторяю, некоторая, едва уловленная после статистической обработки большой серии опытов. Конечно же, исследователи брали неудачные, «маломагнитные» живые объекты — мух да пчел. Зато мое уникальное «стадо» реагирует на магнит «всем поголовьем»! Нет, подумать только, сколько перспектив, сколько новых открытий подарят теперь миру эти скромные обитатели пчелиных гнезд!

Тут я сообразил, что нужно как-то зафиксировать обнаруженный мною уникальный эффект, и бросился со всех ног к своему приятелю, фотокорреспонденту местной газеты, которого я, к счастью, встретил по дороге в редакцию. Мы заскочили на минутку к нему на квартиру за сменной оптикой и, не теряя времени, поспешили в мою лабораторию. По дороге я размышлял о том, что зря все-таки оставил фотодело. Оно, конечно, хлопотно, и везде, где требовалось, меня успешно выручал карандаш и давний опыт рисования насекомых с натуры. Реалистический рисунок имеет много преимуществ перед фотоснимком. Но вот сейчас, когда потребовалось абсолютно документальное изображение, приходилось горько жалеть, что ликвидировал домашнюю фотолабораторию. Нарисую, допустим, «магнитное собрание» наездников совершенно точно, но ведь никто же не поверит! Ведь и я сам долго не верил своим собственным глазам.

Но вот и наш подъезд. Быстро взбегаем по лестнице, отворяем дверь в лабораторию. Коллекции, садки, пробирки, микроскоп. Рядок плоских чашек Коха поблескивает на столе у окна.

Черный магнит на одной из чашек. Но мелиттобий под магнитом не было…

Большинство паразитических перепончатокрылых, или, иначе, наездников, чьи личинки «поедом едят» других насекомых, во взрослом состоянии ведет невинную жизнь лесных эльфов и питается только нектаром цветов. Здесь их и можно найти во множестве, особенно на соцветиях зонтичных. Этим обстоятельством воспользовались энтомологи, разрабатывающие методы биологической защиты растений от вредителей. Например, сейчас рекомендуется сеять укроп на участках сельскохозяйственных культур, подверженных нашествиям вредителей. Цветки укропа привлекают разнообразных насекомых, в том числе мух-тахин и наездников. Полакомившись любимой пищей, они рыскают неподалеку в поисках жертв и откладывают на их тела яички.

Но напрасно искать мелиттобий на цветках растений. Этих насекомых находили только в жилищах гнездостроящих перепончатокрылых. Это особенно не удивляло: многие взрослые насекомые (скажем, поденки и многие бабочки, в том числе платяная моль) вообще ничего не едят, живя за счет веществ, накопленных организмом в стадии личинки. Они не только существуют, но и откладывают комплекты яиц. Могло быть и так, что мелиттобии вовсе не соблюдают «великий пост», а любят сладости, как остальные наездники, но находят их в том же пчелином или шмелином гнезде в виде запасов законсервированного нектара — меда.

Был поставлен такой опыт. Мелиттобий-самочек поместили в три пробирки. В первой находился мед, во второй — живая личинка осы, третья была пустой. Вначале погибли голодавшие затворники, это произошло через две недели. Затем — обитатели пробирки с медом, примерно через такой же промежуток времени. А вот третья партия прожила, откладывая на личинку яйца, много месяцев. Получалось, что взрослое насекомое питается тою же пищей, что и личинка, — явление исключительное для мира наездников.

Самочка мелиттобии, поселившись в чужом гнезде, многие дни и недели терпеливо ждет, пока хозяйское дитя выйдет из яйца и начнет подрастать. Все это время мелиттобия ничем не питается. Когда же личинка поглотит свой медовый запас и сделается большой, самочка начинает покалывать ее микроскопически тоненьким жальцем (яйцекладом). Эти манипуляции имеют двоякую цель: привести в неподвижное состояние — не лишая жизни! — личинку и подкормиться самой. Впрочем, послушаем Сергея Ивановича Малышева (цитирую с большими сокращениями):

«По мере того как личинка хозяина подрастает, мелиттобия обращает на нее все больше внимания; не только усиками, но и ртом прикасается к ее коже, на некоторых точках она даже подолгу останавливается. Раны на теле жертвы мелиттобия причиняет своим коротким, в обычное время скрытым под концом брюшка яйцекладом. Это орудие мелиттобия устанавливает вертикально к покровам жертвы и, придерживаясь за нее ножками, нажимает брюшком. В такой позе мелиттобия находится спокойно некоторое время, а иногда всем корпусом делает сверлящие движения».

Все эти приемы приходилось не раз наблюдать и мне. Иногда я подсовывал своим подопечным «орешек не по зубам» — большую куколку бабочки-бражника, одетую плотной оболочкой, и мелиттобии тщетно пытались просверлить толстенный панцирь. Но предоставим опять слово С. И. Малышеву: «На месте укола день-два спустя появляется бурое, впоследствии почти черное пятно, с которым пострадавшая личинка никогда уже не расстается. Таких пятен бывает различное число, иногда очень много. Яйца при описанной операции не откладываются. Эти уколы производят на личинку роковое действие: именно с этого момента судьба ее окончательно решена. Если пораненную таким образом личинку изолировать от мелиттобии, она даже не линяет, не плетет кокона, делается совершенно неподвижной, чрезвычайно вялой и дряблой. Она долго остается мягкой и свежей. Смысл парализования и консервирования мелиттобиями добычи слишком понятен: во-первых, неподвижность жертвы важна для успешной работы самой мелиттобии, для ее же потомства она совершенно необходима; во-вторых, свежее состояние провизии — необходимое условие для питания личинок».

Энтомологам широко известны приемы обездвиживания жертв осами-охотницами: сфексами, аммофилами, помпилами. Они парализуют пойманную для потомства «дичь» — гусениц, пауков, кузнечиков — глубоким введением жала в определенные места главного нервного ствола жертвы, и та делается неподвижной (но отнюдь не мертвой!) на весь период питания личинок. Мне удавалось наблюдать пауков, парализованных и спрятанных в норки осами-помпилами. Некоторые пауки вскоре даже «отходили» и обретали подвижность, но у них было явно «неладно с психикой»: паук не догадывался смахнуть со своего брюшка слабенько приклеенное яйцо осы и выбраться наружу; через несколько дней личинка осы съедала бедолагу заживо.

Но со всеми этими осами — крупными, сильными, энергичными, с длинным прочным жалом — не может ни в какое сравнение идти крошка мелиттобия. Где уж ей достать мизерным жальцем-коротышкой до нервного ствола невообразимо огромной по сравнению с ней личинки шмеля! Зато она обладает более грозным оружием; впрыскивает парализующее вещество под покровы личинки. Введенное в ничтожных дозах под кожицу жертвы, оно постепенно вызывает общий паралич, гораздо более стойкий и надежный, чем «летаргия» гусениц и пауков, плененных осами-охотницами. Если бы это чудесное вещество удалось добыть или синтезировать в нужных количествах, оно, несомненно, представило бы громадный интерес для науки. Беда опять-таки в том, что мелиттобии уж очень малы (в длину около 1 миллиметра).

Когда толстая личинка надежно «замрет», мелиттобия, у которой к тому времени сильно раздувается брюшко, начинает откладывать миниатюрные яички, легонько приклеивая их прямо к телу жертвы. Невооруженным глазом их совсем не видно; в микроскоп яичко кажется жемчужным стерженьком с закругленными концами. На одну личинку откладывается от 30 до 100 яиц, на этом и кончаются заботы о потомстве. Но кончаются только в этой ячейке: наездник прогрызает стенку в соседнюю камеру, где совершает аналогичные процедуры: парализует очередную личинку или куколку хозяина и откладывает яйца. Таким точно образом крохотная, почти незаметная тварюшка захватывает третью ячейку, четвертую, и через некоторое время все потомство трудолюбивой пчелы или другого насекомого оказывается зараженным как бы страшной, роковой болезнью — неким мелиттобиозом.

Наблюдая самочку изо дня в день, видишь, как раздувается ее брюшко, наполненное зреющими яйцами, потом несколько тощает после яйцекладки, но тут же быстро полнеет; объем яиц, отложенных в двух-трех камерах, намного превышает размеры самой мамаши. Каков же источник столь обильного питания, обеспечивающего созревание громадного числа яиц? Опыт с тремя пробирками доказывает, что пищу столь многодетной матери поставляет хозяйская личинка. Может быть, мелиттобия питается какими-нибудь ее выделениями? Однако наездник заражает не только личинок, но и куколок (даже более охотно). У куколок же, как известно, приостановлены все внешние отправления, кроме разве дыхания.

Загадка разгадывается в результате очень пристальных и внимательных наблюдений. После очередной «инъекции» мелиттобия не спешит уползать с обработанного участка тела жертвы, она ощупывает место укола усиками, как бы проверяя, надежно ли выполнена работа. Наблюдая в этот момент насекомое сверху, «со спины», ничего особенного не заметишь. Но если удастся посмотреть на нее в микроскоп сбоку, тайна раскрывается сразу. Мелиттобия «слизывает» жидкость, выступившую из тела личинки через прокол. Жидкость сочится из ранки несколько минут, и за это время самочка основательно «заправляется», а тогда уж переходит на другое место или отползает в сторону.

Вот таким оригинальным способом мелиттобия-самочка добывает свою пищу — свежий «мясной бульон».

_{Через крохотную дырочку, прогрызенную мелиттобией-самкой в коконе дикой пчелы, спустя некоторое время выйдет несметное полчище наездников, в которых целиком «превратится» пчелиная личинка. Справа вверху — мелиттобия, парализующая хозяйку, ниже — созревшая для яйцекладки, слева — яйца и личинки разных возрастов; по куколкам ползает самец наездника}

Не отворачивались, впрочем, мои питомцы и от сладкого угощения; понемножку «лизали» пчелиный мед, а особенно охотно уплетали желе, сваренное из меда и агар-агара. Но это были недавно отродившиеся самочки, еще не нуждавшиеся в белковой пище.

Были у крохотных насекомых и другие странности, но о них я расскажу позже. А сейчас пора к магниту.

ФЕНОМЕН ПОВТОРЯЕТСЯ

Я ошалело глядел на чашку Коха, в которой мелиттобии и не думали реагировать на близость магнита. Лишь несколько насекомых ползало по крышке в разных направлениях, все же остальные сбились в кучу уже в другом месте — на той стороне чашки Коха, что была ближе к окну. Эта-то привычка мелиттобий была мне давно знакома. Называется она фототаксисом и заключается в том, что насекомое стремится к источнику света. Мои мелиттобии особенно дружно собирались на самой освещенной стороне сосудов по утрам; достаточно было быстро повернуть чашку на 180 градусов, как в сторону окна широким фронтом двигалось забавное «войско» маленьких черных солдатиков.

Может быть, стремление к свету оказалось сильнее «магнитной страсти»? Но почему же ни одной мелиттобии не было на освещенной стороне чашки час назад?

Я вертел в руках подковку магнита, размышляя обо всем этом. Потом поставил его опять на чашку Коха; и тогда к его концам поползли некоторые наезднички. Показалось? Нет, вот еще одно крохотное насекомое, из тех, что ползали снизу по крышке, повернулось головкой к магниту и, поведя усиками, двинулось прямехонько на «южный полюс». За ним еще одна, еще и еще… Такая же картина у «северного полюса»: вот под стеклом напротив оконечностей магнита уже собрались небольшие кучечки насекомых; эти скопления все растут, растут; вот почти все остальные мелиттобии повернулись, и неспешно, но уверенно шествуют именно сюда, к этим двум пунктам… С затаенным дыханием я смотрел на загадочную картину «притягивания» насекомых магнитом.

Но уже одиннадцатый час. Нужно быстро собраться и — какая жалость! — уходить. Ничего не поделаешь: в десять сорок начинаются мои уроки в художественной школе. Опаздывать нельзя. Но стоит ли паниковать? Теперь можно чувствовать себя более спокойным: феномен повторяется, притягательные свойства магнита, исчезнувшие в девять утра, начинают, как видно, нарастать к полудню. Интересно, черт возьми, интересно!

Нужно набраться хладнокровия и терпения и повнимательнее наблюдать. Загадка будет разгадана!

РОДОСЛОВНАЯ МЕЛИТТОБИЙ.ИЗ ДНЕВНИКА НАБЛЮДЕНИЙ

Полное видовое латинское название нашего наездничка — Melittobia acasta. Есть и другие виды мелиттобий, они тоже паразитируют на насекомых и тоже имеют свои, особенные повадки. Чтобы знакомство ваше с мелиттобиями было более полным, не обойтись без всех «официальных титулов». Итак, вид — акаста, род — мелитгобия, семейство — эвлофиды, надсемейство — хальциды, подотряд — стебельчатобрюхие, отряд — перепончатокрылые, класс — насекомые. Громоздкость этих рангов и категорий — следствие не только большого числа видов насекомых, но и раз личных степеней взаимного их родства. Большинство читателей найдет здесь своих давних знакомых разве что в ранге подотряда: к стебельчатобрюхим перепончатокрылым относятся муравьи, пчелы, осы. Но вот кто такие хальциды и тем более эвлофиды, знают лишь немногие специалисты. Так что с одной из эвлофид — мелиттобией, по всей вероятности, читатели здесь знакомятся впервые. Поэтому, думается, не лишне рассказать об интереснейшем предположении ученых.

Исследователи приходят к выводу, что «семейная жизнь» мелиттобий кое в чем близка к таким сложноорганизованным насекомым, как муравьи. Быть может, инстинкты далеких муравьиных предков, «прамуравьев», живших еще не семьями, а в одиночку, имели много общего с повадками наших наездников. И именно из подобных рефлексов и повадок сформировались сложные взаимоотношения в муравьиной семье с дальнейшим распределением разнообразных обязанностей.

В самом деле, жизнь мелиттобий очень отличается от жизни прочих наездников именно в «муравьиную сторону». Во-первых, у них есть постоянный «дом», гнездо, где воспитывается несколько поколений насекомых. Гнездо, правда, не свое, чужое, но все же в этом обиталище выводок мелиттобий «прописан постоянно». Постоянный же дом — это прогресс, шаг вперед к «общественной» жизни. Во-вторых, самка отыскивает «провизию», которой питается и сама, и «кормит» ею же личинок. «Кормит» не в полном смысле: личинки питаются сами, но зато мать от них далеко не отходит, находясь неподалеку, в том же гнезде. Это уже второй, более значительный «шаг к муравьям». В-третьих, мамаша-мелиттобия жива и тогда, когда ее потомство становится крылатым, причем не только первого, но даже второго и третьего поколений. До настоящей семьи здесь уже, как видите, совсем недалеко.

Есть и другие признаки, роднящие мелиттобий с муравьями, но здесь я рискну добавить лишь один штрих, чисто это логический, подмеченный мною как у мелиттобий-самочек, поселившихся в пчелином гнезде, так и у молодых муравьев-лазиусов и кампонотусов, впервые заложивших новое гнездо и ожидавших первое потомство. И у тех и у других одинаковы многие привычки: характер движений, неторопливость и, если можно так выразиться, некая «отрешенность», отчего насекомое кажется таинственно-глубокомысленным.

На всех своих шестиногих питомцев у меня заведены «досье» — папки, куда раз за разом в хронологическом порядке складываются листы, листки и даже клочки бумаги с записями и зарисовками. Одни «досье» тощие (и таких большинство) — это перегнутые вдвое странички с одним-двумя набросками и парой записей: «Наблюдения прекращены по случаю преждевременной (или естественной) кончины какого-нибудь крохотного лесного аборигена, унесшего, так сказать, с собой все свои секреты». Другие пачки потолще: было кое-что поинтересней. Третьи (а таких всего несколько) неимоверно распухли. Приходится заводить новую папку.

«Дело о мелиттобиях» тоже отделилось от «Жизнеописаний пчел-листорезов»: именно в гнезде этой дикой пчелки я и увидел впервые пигмея-наездника. Ячейки листорезов — цилиндрические стаканчики, сработанные пчелой из искусно свернутых обрезков листьев, — наполняются медовым тестом, в которое откладывается яичко. В крышке одного из стаканчиков я и обнаружил проеденную кем-то маленькую дырочку. Сразу же вскрыл зеленый домик и не ошибся: кроме личинки пчелы там находился крохотный незнакомец (тогда я еще не знал его названия). Он меня вовсе не испугался, а немного подождал, повел усиками, повернулся и невозмутимо отступил в глубину чужой квартиры, куда-то за толстую спину пчелиной личинки.

Квартирант оказался необычайно интересным. И во все последующие часы, когда, затаив дыхание, наблюдал крошек мелиттобий, я в своей нехитрой любительской лаборатории испытал высшее счастье натуралиста и исследователя — счастье общения с Живой Природой.

Итак, выписки из «Дела о мелиттобиях»… Первые записи — утреннюю и обеденную — опускаю: события эти описаны выше. Даты наблюдений: 25–26 сентября 1970 года. Место наблюдений: город Исилькуль Омской области, моя квартира. Встретятся сокращения: М — магнит, МЛТ — мелиттобии.

«23 часа. М — на крышке, полюсами к западу и востоку. Слабая концентрация МЛТ у обоих полюсов. М повернут по азимуту на 90°. Заметной реакции нет.

0 часов. Явная концентрация МЛТ у полюсов; располагаются главным образом по силовым линиям М.

1 час. МЛТ под М меньше: расползаются. Не прячутся ли МЛТ под темные торцы М? Но нет, лезут под них и в темноте.

1 час 30 минут. Кроме М на крышку помещены: «а» — черная бумажка, «б» — труп шмеля (источник природного таинственного излучения?), «в» — металлический цилиндрик (поршень шприца), «г», «5» — две пробки, «е» — пузырек со спиртом.

1 час 40 минут. Слабая, но заметная концентрация МЛТ у полюсов М. Очень хорошо выраженная плотная кучка МЛТ вокруг «в» (немагнитного!); слабее — под «а».

1 час 50 минут. Вся композиция повернута на 90° по часовой стрелке (изменено положение всех объектов к магнитному полю Земли). Свет выключен.

4 часа. Свет включен на несколько минут. Не заметно никакой концентрации МЛТ ни под М, ни под «а» — «е».

6 часов. МЛТ не реагируют на присутствие М и «а» — «в», но начали собираться на освещенной стороне чашки (светает).

8 часов. Солнце освещает М. Все МЛТ у полюсов!

Эврика! Нашел! Ведь магнит-то нагрело солнце!»

…Вот и конец записям этой неспокойной ночи и всей «магнитной истории», конец переживаниям, сомнениям и нелепым предположениям. Все встало на свои места. Было, конечно, жаль, что совсем ни при чем оказались магнитные свойства этой подковки, попадавшей утром под солнечные лучи и собиравшей под прогретое стекло теплолюбивых насекомых.

Открытия не произошло…

Но я все равно был доволен: загадка, какой она ни была, разгадана полностью, и это самое главное.

А как же объяснить, что мелиттобии собирались под магнит и днем, когда солнце в окно лаборатории уже не светило, и в полночь, да и не только под магнит, а под металлический цилиндрик и даже под бумажку? Какое уж ночью от бумажки тепло?

Ответ, увы, прост. Перед тем как поставить магнит на чашку, я вертел его в руках, изменяя его ориентацию или просто раздумывая о «феномене». Долго держал в теплой руке поршенек от шприца. Долго укладывал и черную бумажку, прогрев при этом пальцами участок стеклянной крышки вокруг клочка бумаги. В этом все дело.

Ну а откуда картина «магнитного спектра» из телец мелиттобий? И тут ответ несложен. Чуткие к теплу насекомые поворачивались головками к его источникам — концам подковки.

Ну а почему же мелиттобии столь чувствительны к теплу?

В литературе я объяснения этому не нашел, а сам полагаю так. Ориентируясь на источник тепла, они разыскивают гнезда шмелей и пчел. В гнезде шмелей, например, нормальная температура 30–37 градусов, то есть близка к температуре человеческого тела. Такое тепло необходимо для нормального развития шмелиных личинок. «Горючим» же служит… мед. Перерабатывая, «пережигая» его в своих телах, шмели превращают химическую энергию в тепловую. В результате вырабатывается большое количество калорий, что очень хорошо заметно в семьях шмелей, содержащихся в лаборатории. Как только запас меда в гнезде иссякает, температура внутри гнезда быстро падает; подольешь «горючего» в кормушку, где уже в нетерпении толкутся несколько мохнатых «истопников», через считанные минуты красный столбик градусника весело поползет вверх. Если одного из «истопников» в этот момент осторожно взять пальцами за бока, удивишься небывалому ощущению: насекомое очень теплое. Будто держишь маленькую мохнатую кошечку. А когда в прохладный августовский утренник запустишь озябшую руку в недра шмелиной кочки, устроенной где-нибудь у подножия дерева в лесу, покажется, что окунул пальцы в горячую воду.

_{…Я прикладывал палец к стеклянной крышке сосуда, и через минуту здесь собиралась изрядная компания наездников}

Так вот, по-моему, излучаемое тепло — великолепный индикатор, «термомаяк» для самочек мелиттобии, разыскивающих гнезда своих будущих жертв. На своей «гипотезе» я не настаиваю: проверить ее пока не удалось. Но термотаксис — стремление двигаться к источнику тепла — оказался у мелиттобий довольно выраженным. Это проявилось даже в таком грубом опыте. Я прикладывал палец к прохладной крышке сосуда всего на одну-две секунды, и через минуту здесь собиралась изрядная компания наездников, впоследствии медленно расползавшихся вслед за растущей тепловой «кляксой» на стекле.

Моему знакомому фотографу, начавшему уже было посмеиваться над «открывателем» таинственных излучений, удалось сделать несколько интересных снимков во время этого нехитрого опыта.

ЕДОКИ С ПРИЧУДАМИ

Теперь, когда история с магнитом разъяснилась, пришла пора рассказать о других интересных сторонах жизни мелиттобий.

Меня как-то весьма заинтересовала такая картина. Почти съеденная личинка пчелки-коллета была облеплена множеством личинок мелиттобий. Личинки еще маленькие, недоростки, а от жертвы остались, так сказать, лишь рожки да ножки. Чем же будут питаться мелиттобиевы дети, которым нужно еще расти да расти? Их ведь не менее сотни! Ползать они не могут, лишь чуть шевелятся, весь их продовольственный резерв только в той ячейке пчелы, где они появились на свет; моя же лабораторная «компания» находилась на чистом дне стеклянной чашки.

Гляжу на другой день: жертва доедена, личинки осели на стекло, повторяя формой своего скопища бывшие контуры «мясного пирога», чуть подросли. На третий день личинки медленно шевелятся, подросли еще больше. На четвертый день они оказались еще крупнее, но их стало явно меньше! А на седьмой день личинки были вполне взрослыми, толстыми, и их осталось десятка два.

Потом они слегка преобразились, стали неподвижными и гладкими (стадия предкуколки), и уж затем превратились в куколок, похожих на крохотные статуэтки-амулеты из полупрозрачного мрамора или опала со вставленными по бокам головок рубиново-красными глазками.

Нетрудно догадаться, что произошло. Но произошло столь тихо, естественно, без всякого драматизма, что убеждаешься: это естественный процесс, необходимый для выживания вида. Пожирание особями одного вида друг друга называется «каннибализмом». Обычно такое явление вызывает отвращение. Но у насекомых «каннибализм» выглядит чрезвычайно нужной мерой. Действительно, что бы сталось с личинками наездников, лишенных пищи, но еще молодыми, если бы они на поступили таким образом? Они все до одной погибли бы.

Самочка засевает жертву яйцами очень обильно. Меньше их класть рискованно: небольшой несъеденный остаток жертвы загниет в тесной ячейке и загубит потомство наездника. Лучше не рисковать и отложить побольше, и тогда куколка или личинка шмеля, пчелы или осы почти без остатка преобразуется в хорошо развитых взрослых мелиттобий, число которых хоть и меньше количества отложенных самкой яиц, но тем не менее огромно.

Однажды я извлек из зараженного наездником гнезда большую увесистую куколку самки мохового шмеля. Под микроскопом она казалась как бы обсыпанной светлым бисером: во всех складках ее покровов теснились кучки яиц мелиттобий. Куколку я положил в отдельную чашку Коха, которую через некоторое время обмазал по краям пластилином, чтобы полностью исключить хотя бы единичные побеги будущих взрослых мелиттобий. Ждал я очень долго, несколько месяцев, пока все полчище наездников повзрослело и погибло из-за отсутствия новой пищи для себя и для будущего потомства. Затем трижды пересчитал погибших насекомых (на подсчет ушло несколько часов). Цифра оказалась громадной: одна куколка шмеля «превратилась» в 928 мелиттобий! Полагаю, что яиц было много больше тысячи, так как жертва оказалась съеденной дочиста, а стало быть, не обошлось без «каннибализма».

Впрочем, на одну куколку или личинку жертвы могут откладывать яйца несколько самочек мелиттобий. Вообще возможны такие варианты существования их в одной ячейке: 1) мелиттобия-одиночка; 2) мелиттобия-мать с повзрослевшими дочерьми; 3) мать, дочери и внучки; 4) мелиттобии-сестры; 5) самочки не являются близкими родственниками и проникли в ячейку каждая сама по себе; 6) смешанные варианты. Все это» однако, не умаляет впечатления о чрезвычайной плодовитости крохотных насекомых — подлинного бича шмелей и диких пчел. А домашних?

Наше счастье, что по каким-то неизвестным причинам мелиттобии не вхожи в медоносные обители наших славных тружениц. Может быть, им чем-то неприятен воск? Однако другие материалы они проедают беспрепятственно: земляные толстые пробки в гнездах одиночных ос, многослойные крышки из листьев в ячейках пчел-листорезов, шелковые коконы шмелей. Как бы там ни было, наездники не плодятся в семьях медоносной пчелы. Но когда я предложил мелиттобиям самочкам куколку домашней пчелы, то они совершили над ней все нужные ритуалы, и через некоторое время личиночки наездника охотно уписывали новое для них блюдо.

Кроме паразитизма и «каннибализма» мелиттобиям свойствен еще один «изм» — так называемый суперпаразитизм. Дело в том, что на потомстве диких пчел и шмелей паразитируют и другие «тунеядцы» самых разнообразных размеров; наиболее крупным из них личинки пчелы хватает только «на один рот», другие разбойничают целыми компаниями (хотя ни один из них по плодовитости не сравнится с мелиттобией). Это довольно крупные хальцидовые наездники монодонтомеры, изумительно красивые осы-блестянки хризиды, стройные, длиннотелые наездники гастерупции и многие другие. И нередки такие ситуации: личинка трудолюбивой пчелы пошла на корм потомку монодонтомера, а того заели мелиттобии. А если «вторичного паразита» одолеют другие наездники (например, птеромалюсы), то мелиттобии столь же успешно закусят и их детками: в цепи уже не три, а четыре звена; читатель может прикинуть, кто в подобном варианте цепи питания вреден и полезен для пчел: монодонтомер, птеромалюс или мелиттобия, имея в виду, что два последних к тому же еще и «каннибалы».

В березовых колках Прииртышья, на их опушках и полянах я проследил несколько других цепей. Большущая шустрая оса-помпил одолела грузного пузатого паука-крестовика. Паук был парализован меткими ударами жала — сначала в ядовитые челюсти-хелицеры, затем в нервный ствол. Трофей был упрятан в специально вырытую пещерку.

Через много дней в пещерке вместо паука, как и следовало ожидать, находился продолговатый шелковый кокон осы. Внимательный осмотр показал, что кокон как бы пробит крохотной пулькой: в боку зияла круглая дырочка. Вскрыл я шелковый мешок (он оказался многослойным) и нашел на его дне… только кучку красноглазых куколок наездничков. Из них вышли вскоре и взрослые мелиттобии.

Проследим за звеньями этой цепи питания: мелиттобия (паразит, «каннибал») — оса-помпил (охотник-парализатор) — крестовик (охотник-сетепряд) — летающие насекомые, на которых охотится паук (каждое из них может служить звеном другой, очень длинной цепочки).

НОВЫЙ ЧЛЕН СЕМЕЙСТВА

Наблюдая за мелиттобиями очень тщательно и долго, я так и не смог понять, как ее крохотные личинки сосут свою жертву. Головой к ее покровам они даже не приникают; впрочем, где у них головной конец тела, сразу и не разберешь. Поверхностные покровы личинок влажны, и это позволяет им удерживаться на теле жертвы. Впрочем, приклеиваются они как-то боком и толстеют. А жертва худеет. Снимешь личинку осторожно иголкой, «переклеишь» на другое место жертвы — она приживается и здесь, делается через день-два заметно крупнее. А под ней, на теле жертвы, ни дырочки, пи пятнышка. Может быть, соки просачиваются прямо через покровы той и другой личинки, заставляя одну худеть, а другую толстеть, происходит как бы направленная диффузия жидкости через двойную мембрану? Или личинка мелиттобии выделяет какой-то секрет, растворяющий слегка покровы хозяйки, и незаметно посасывает выступивший «бульон»? Сказать трудно, нужны специальные опыты. Во всяком случае все личинки лежат спокойно, бочком, часто в стороне от «точек инъекций» самки, и не вгрызаются головным концом тела в пищу, как это делают, к примеру, личинки паразитических мух-тахин или наездников покрупнее. У кормящейся личинки мелиттобии не заметно почти никаких движений. Только там, где просвечивают пищеварительные органы, видна иногда как бы пробегающая волна: значит, трапеза идет полным ходом.

Перед тем как стать куколками, эти червячки опорожняют кишечник, и повсюду у «мраморных статуэток» виднеются темные извитые шнурочки помета. У наездников во время кормежки и роста личинок гадить не полагается, и весь помет выбрасывается только единожды — перед окукливанием.

Затем куколки темнеют, и вскоре на свет появляются молоденькие мелиттобии, точь-в-точь такие, как их матушка.

Однажды из одной куколки появилось очень странное существо. Оно было не черным, а бледно-рыжим, каким-то кургузым, с узловатыми кривыми усиками и укороченными недоразвитыми культяпками вместо крыльев. «В семье не без урода», — решил я. Мне нередко приходилось видеть насекомых «с браком», родившихся то со слипшимися крыльями, то с укороченной ногой. Уродливая мелиттобия смешно ковыляла по стеклу пробирки, задрав свои никудышные «крылышки». Иногда она натыкалась усиками на какую-нибудь из своих сестер, и, если та сторонилась, уродливая торопливо гналась за ней. Но откуда у дефектного насекомого столько энергии? Да и повадки какие-то другие. Я решил внимательно рассмотреть уродца в микроскоп.

Насекомое это вообще не напоминало наездника! Голова крупная, широкая, а глазки крохотные, точечкой, в то время как у мелиттобий глаза большие, фасеточные. Жвалы тоже не такие, как у мелиттобий, а узкие и острые. А вот усики не просто уродливо-узловатые, как показалось мне вначале, а очень сложной конструкции и имели на первом членике (считая от головы) специальное расширение, как бы объемистый карман, оттого и казались раздутыми.

Еще один вид паразита? Но какой? Странное насекомое походило даже немного на муравья, но необычные усики, крылья и точечные глаза говорили о принадлежности к другому племени.

И вдруг я все понял. «Уродец», наткнувшись на одну из мелиттобий, пришел в явное возбуждение, забегал вокруг нее, смешно приподняв туловище на кривых ножках и оттопырив крылышки. Потом прикоснулся усами к ее усикам. Подобные манипуляции следовали одна за другой. Сомнений быть не могло — это самец!

Появление нового, необыкновенного жителя в пробирке было значительным событием для ее обитательниц. Компания в пробирке теперь напоминала стайку кур и бойкого петуха. Сходство, несмотря на разницу во внешности, было разительным. Самец постоянно хорохорился, «петушился», бегал вокруг самочек, без устали дрыгая усиками и лихо вздернув крылья-культяпки. Было странно видеть, как насекомое, притом едва различимое глазом, выполняет брачные ритуалы, очень похожие на птичьи или звериные. Упорно стараясь понравиться той или иной самочке, рыжий кавалер гонялся за нею, принимал уморительные позы, нахально приставал, если та его не замечала, а когда уж совсем надоедал самке и она умудрялась удрать, то он, потеряв ее из виду, в панике бегал кругами и искал беглянку. Если при этом на пути попадалась другая самка, он тут же «приударял» за нею.

Нормального потомства от таких близкородственных браков я особенно не ожидал: ведь одна из самок была мамашей «кавалера», остальные — сестрами. Я считал, что в природных условиях не случается внутрисемейных браков, ведущих к вырождению потомства. Но все мои самки мелиттобии дали многочисленное и полнокровное потомство. То же наблюдалось в течение многих поколений. Возможно, близкородственное спаривание вполне нормально для мелиттобий.

Действительно, если хорошенько подумать, встреча самца и самки из гнезд, разделенных хотя бы десятком метров, — предприятие трудноосуществимое. Зрение у самца очень плохое: единичные простые глазки в отличие от сложных фасеточных не дают возможности распознавать форму предметов. Насекомое отличает только свет от тьмы. Самец находит самку, лишь наткнувшись на нее во время своих «брачных пробежек» внутри гнезда. Он не способен передвигаться по мало-мальски неровной поверхности, спотыкается, опрокидывается, а посаженный на лабораторный стол, не знает, куда идти, и в панике топчется на месте. Разительный контраст с остроглазыми, быстроногими, быстрокрылыми самцами многих других насекомых, способными учуять самку за многие метры и километры и преодолеть это расстояние в считанные минуты.

Может быть, крылатые самки разыскивают на воле своих супругов сами? Однако следует иметь в виду, что крыльями они пользуются крайне редко и способны с их помощью совершать лишь коротенькие прыжки.

О многом говорит и светлая «пещерная» окраска самца-домоседа, вернее, отсутствие пигментной окраски покровов, через которые желтовато просвечивают внутренности. Точно так же обесцвечены покровы желтых луговых муравьев, почти никогда не выходящих наружу, многих подземных личинок и других обитателей «темного царства».

Итак, наблюдения позволяют сделать вывод: встреча самца с самкой происходит в гнезде хозяина, где поселились мелиттобии. Такого нет ни у других наездников, ни у муравьев. Странные и своеобразные насекомые, эти мелиттобии!

А вот ритуал, который заставляет провести параллель с повадками высших животных — рептилий, птиц, млекопитающих. Это брачные турниры самцов мелиттобий, часто переходящие в жестокие драки и иногда кончающиеся смертью одного из вояк. Вот что пишет С. И. Малышев:

«Первый окрылившийся самец медленно роется среди куколок; берет в лапки то одну из них, то другую. Со вторым самцом он встречается недружелюбно; один постоянно старается держаться в стороне и прячется, а другой его преследует при всяком удобном случае. Не проходит и суток, как появляются результаты враждебных отношений: один из самцов с откушенным брюшком и лапками, а часто и без головы, валяется в стороне, победитель же единовластно производит свой осмотр куколок. Но вот окрыляется третий самец; снова преследование, и снова борьба с роковым исходом. Подобные факты повторяются много раз, обыкновенно до появления самок, так что мне с недоумением пришлось констатировать непримиримую ненависть, точнее, ревность, у таких крошечных существ».

Правда, смертельные исходы случаются куда реже, когда в том же сосуде появится много взрослых самок. Но все равно и тогда частенько приходится видеть, как два потешных соперника, столкнувшись ненароком, норовят куснуть друг друга или положить «на лопатки».

ТАЙНА СНЫТЬ-ТРАВЫ

Как же эти насекомые «завоевывают пространство» в природных условиях? Наиболее вероятный способ — расползание самок от места рождения «пешим ходом». При своей громадной численности такая орда способна преодолевать метр за метром, пока, глядишь, одна из счастливиц не почует вожделенное тепло шмелиного гнезда или запах пчелиных ячей… Но особая удача ее ждет, если это не единичное гнездо, а колония. Ведь многие дикие одиночные пчелы (галикты, листорезы, антофоры, дазиподы) селятся бок о бок, образуя на небольшой площади целый пчелиный городок. Часто они гнездятся в полых сухих тростинках, которыми кое-где и сейчас кроют крыши домов и сараев, и тогда почти каждая удобная тростинка представляет собой заселенную квартиру. Человек, хозяин постройки, большей частью и не подозревает, скольким полезным насекомым он дал кров, хотя, может быть, и видит иногда «мух», вьющихся у застрехи. Множество диких пчелиных гнездится, как правило, и в старых бревенчатых стенах.

Здесь хочется упомянуть об одном сарае, крытом тростником. Кровля эта, по свидетельству С. И. Малышева, представляла любопытную картину. Исследователь пишет: «Я напрасно старался найти обитаемые гнезда одиночных ос или пчел: всюду виднелись свежие следы опустошения, произведенного мелиттобиями, и, следовательно, главная причина, сделавшая крышу необитаемой для одиночных ос и пчел, лежала в чрезвычайном размножении мелиттобий».

Стало быть, расселение этого наездника происходит особенно успешно и быстро в «пчелиных городках», обитателей которых он губит подчистую. И тем не менее многие пчелиные и осиные колонии абсолютно не заражены. Допустимо ли, чтобы сюда за десятки лет не проникла ни одна мелиттобия? Вообще каковы причины, сдерживающие размножение и распространение этого наездника в колониях пчел и шмелей? Больных мелиттобий мне видеть не приходилось. Хищники на такую мелюзгу внимания не обращают. Паразитов из мира членистоногих у крошек мелиттобий нет совсем. Вот и думай, отчего мелиттобия не уничтожила до сих пор всех диких пчел на Земле и что именно препятствует им размножаться выше некоей строго установленной нормы. Это одна из множества тайн экологии, которые еще предстоит разгадать.

То, какие совершенные и почти неуловимые для начинающего исследователя способы расселения насекомых придумала мудрая природа, я хочу показать на примере другого, столь же малоизвестного насекомого, с которым мне тоже приходилось иметь дело.

Я уже говорил, что многие наездники, мухи и другие насекомые очень любят лакомиться нектаром зонтичных растений. В наших краях — окрестностях города Исилькуля — зонтики сибирского борщевика в иные дни буквально истекают нектаром, особенно в тех уголках леса, где мало насекомых. А вот другие зонтичные (дягиль, морковник, сныть, укроп) хоть нектара дают и меньше, но для насекомых куда привлекательнее. Чтобы разобраться в этом получше, я набрал целый букет цветущих зонтиков разных диких растений, чтобы дома хорошенько рассмотреть цветки в бинокуляр и узнать, где и как у зонтичных образуются, хранятся и «выдаются» насекомым капельки сладкого угощения.

Поставил я банку с букетом на стол, снял головку бинокулярного микроскопа со штатива и, действуя ею, как биноклем, «с руки», стал обследовать букет. Он превратился в дивную страну с прохладными зелеными закоулками между стеблями и листьями, с круглыми и гранеными стволами-колоннами, возносящимися вверх. А там цветы каких-то сказочных, неземных растений, которыми всегда кажутся в бинокуляр нехитрые цветочки сибирских скромных травок. И вдруг я заметил, что лепестки и пестики некоторых цветков дягиля и сныти испещрены мельчайшими коричневыми точками — не иначе это помёт каких-то неряшливых и неблагодарных едоков. Но что это! Частички «помёта» вроде бы шевелятся. Я сорвал цветок, положил его на столик микроскопа, вновь установленного на штативе. И увидел… маленьких, совершенно микроскопических пиявочек, которыми был усеян цветок. Они шевелились и напоминали то рыбок, то широкие восклицательные знаки, прикрепленные узким концом к тычинкам, рыльцам и лепесткам растения. Некоторые из них слегка покачивались, медленно и ритмично изгибая тельце в сторону. Иногда одна пиявочка сидела на другой, в некотором роде удлиняя первую, и эта странная пирамида тоже покачивалась, будто что-то искала и ловила в воздухе около цветка.

Затем я разглядел, что тельца их явно сегментированы и снабжены головой, в которой просвечивают острые жвала-крючочки. Значит, мои зверушки относятся к членистоногим! И я тут же нарисовал несколько своих новых «натурщиков». Откуда и как они попали на цветы?

И тут я вспомнил: несколькими днями раньше на таких же зонтиках мы с дочуркой насобирали преинтереснейших наездников: довольно крупных, горбатых, с плотным телом металлически-зеленого, почти черного цвета и блестящим черным брюшком. Наездники были очень смирные, и мы собирали их руками, как темно-зеленые драгоценные камешки, аккуратно разложенные на зонтиках сныть-травы, морковника и дягиля. Еще одна интересная подробность: насекомые восседали на еще не распустившихся бутончиках зонтичных, а значит, сладкий нектар их не интересовал. Не связаны ли эти два явления: странные насекомые на зонтиках и микроскопические «червячки» на таких же цветках?

Проверить предположение оказалось нетрудно. Свободное от каких-либо насекомых растеньице морковника помещено в банку, туда же вытряхнуто несколько наездников. И вот результат: через несколько дней в бутонах, там, где сошлись «в звездочку» еще не распрямившиеся лепестки, появились кучки овальных микроскопических яиц. Еще неделя — и яйца превратились в «пиявочек».

Было ясно: это тоже начало цепи, наверное очень своеобразной. «Пиявочки», несомненно, заняли такие позиции, чтобы прицепиться к насекомому, которое может сесть на цветок. Зачем им прицепляться? Конечно же, затем, чтобы отправиться в чье-то гнездо и там продолжить (или завершить) свой цикл развития. Но в гнездо какого именно насекомого?

Они мгновенно и очень ловко перескакивали на любой движущийся у цветка предмет: конец иголки, бумажку, пинцет, — стоило лишь приблизить «приманку» на достаточно близкое расстояние. Но убедившись, что это обман, пиявочки-личинки проявляли признаки тревоги и начинали ползать по игле или бумажке, забавно прикрепляясь к ней то головкой, то хвостиком.

Шли дни. Личинки явно не росли, ничем не питались, и все так же, рассевшись по краям уже начавших вянуть лепестков, терпеливо ждали хозяина, изредка покачиваясь. Кого я только не сажал на цветок! Диких пчел, лесных клопов, мух, жуков. Иногда брал в пинцет отдельную ножку или усик насекомого и под микроскопом подсовывал личинкам. Правда, некоторые из них прицеплялись к приманке и ползали по ней, но «всеобщего энтузиазма» я не замечал и так ничего и не добился.

Хозяин личинок наездника упорно не желал себя выдать. Мои терпеливые зверушки отказывались от всякой еды (меда, мясного сока), они ждали таинственного Хозяина, который перенес бы их куда-то для дальнейших превращений. Пришла осень, отцвели последние цветы сибирских луговин и опушек, погибли и мои наездники, похожие на зеленоватые блестящие угольки, и их крохотные личинки. Остались лишь рисунки в моем альбоме, скупые строчки записей да неразгаданная тайна.

А недавно я почти все выяснил. Помогли книги, хотя разгадка все время была буквально рядом. Что мне мешало подсунуть моим питомцам вместе с мухами, клопишками и жуками муравья? Ведь в моей лаборатории проживали несколько муравьиных семей разных видов.

Цикл развития эвхаритид (так зовутся эти наездники) оказался таков. Микроскопическая личинка первого возраста — пла-нидия, едва коснувшись тела муравья-работяги, пришедшего за сладким нектаром растения, прицепляется незаметно к любому его волоску, «едет» с ним в муравейник, а там переползает на муравьиную личинку. Тогда уж планидия превращается в обычную червеобразную личинку, выедающую жертву изнутри (иначе муравьи-няньки немедленно обнаружили бы и уничтожили паразита). Перед смертью личинка муравья свивает себе традиционный шелковый кокон. Но из него выходит взрослая крылатая эвхаритида, выбирается из муравейника и улетает.

Теперь мне стало понятным преимущество необычной «горбатой» формы тела и гладкого полированного брюшка эвхаритиды: такое бронированное существо выберется целым даже из муравейника…

И ЕЩЕ ВОПРОСЫ…

Вернемся ненадолго к главным героям нашего повествования — мелиттобиям. Вспомним еще раз самца, повергшего меня в изумление своей внешностью и повадками. Что, к примеру, будет, если самца поблизости от гнезда не окажется? Не прервется ли тогда в этой ячейке пчелы цепь поколений наездников?

Нет, не прервется, природа предусмотрела и такой вариант. Юное создание с тонкой талией и радужными крылышками, оказавшись в одиночестве, все же откладывает на жертву яйца, правда немного. Из них выходят личинки, но поведение матери-девственницы по отношению к детям уже резко отлично от оплодотворенных самок. В этом случае мать совершенно не отходит от своих немногочисленных детей, лелеет их, ощупывает усиками, облизывает. Эти повадки удивительно схожи с заботами о первом потомстве матери-муравьихи. Мелиттобия печется о своих детишках до той самой поры, пока они не окуклятся и не превратятся во взрослых насекомых, среди которых непременно родится особь мужского пола — сын. И через несколько минут долгожданный сыпок делается супругом. Самка резко увеличивает кладку яиц, быстро засевая ими живую обездвиженную жертву. А если такой мамаше-одиночке оставить одно-единственное яйцо, то из него разовьется только самец. Это блестяще доказал в своих опытах С. И. Малышев.

Не уникальное ли это явление в животном мире вообще: при критической ситуации насекомое-самочка так «программирует» все таинства, происходящие при рождении потомства, что обязательно появляется супруг?

Я назвал такую ситуацию критической. Но может быть, для мелиттобий она самая что ни на есть нормальная? То есть если покопаться поглубже, то не окажутся ли мелиттобии новым, исключительно благодатным материалом для генетических, цитологических и других исследований?

Не раз у меня рождалась и такая мысль: нельзя ли попытаться использовать мелиттобий для биологических методов борьбы с вредителями сельского хозяйства? В моих пробирках и чашках мелиттобии, лишенные традиционных жертв, успешно обездвиживали личинок и куколок муравьев, ос-помпилов, паразитических мух, жуков-навозников и даже куколок бабочек. Не удастся ли разведенными в лабораториях мелиттобиями «засевать» поля и огороды, пораженные вредителями? Ведь другой крохотный наезд-пик, трихограмма, уже широко используется для уничтожения яиц вредных насекомых.

…Вот еще один листок из моего «Дела о мелиттобиях»:

«75 октября 1967 года. Самец мертв. Самок — 16 экземпляров. Странная согласованность действий: сидят неподвижно 8 насекомых, из них 6 — одновременно чистят усики, затем — тоже одновременно — ноги, затем все идут куда-то в одну сторону, хотя и не контактируются. Две самки коснулись усиками друг друга, разошлись, но потом пошли в одном направлении; одна в точности повторяет все повороты другой, хотя они движутся далеко друг от друга».

Случайность? Возможно. Хотя таких записей наберется у меня немало.

Я кладу чашечку Коха с мелиттобиями на столик бинокуляра и забываю обо всем на свете: передо мной, как и вчера, как и много лет назад, открывается удивительный, невообразимо сложный мир. Мне его до конца не понять, разве что подгляжу некоторые тайны да сделаю несколько набросков своих крохотных моделей.

Но даже просто созерцать этот Мир Живых Существ нашей планеты — наслаждение, ради которого я не оторвусь от окуляров до поздней ночи.

А может быть, и до самого утра.

Исилькуль, 1967–1972 гг.

Об авторе

Гребенников Виктор Степанович. Родился в 1927 году в Симферополе. Художник и старший специалист-энтомолог Всероссийского научно-исследовательского института защиты растений (ВНИИЗР). Действительный член Энтомологического общества АН СССР. Автор ряда научных и популярных статей и научно-художественных очерков по энтомологии, опубликованных в различных журналах. В нашем сборнике выступает второй раз. В настоящее время работает над живописно-графической анималистической серией «Насекомые» и научно-художественным очерком о шмелях.

Вы напрасно будете искать этот остров на географических картах, хотя он и существует. Историю этого удивительного острова услышал я от добрейшего Георгия Евграфовича, или, как его все называли на судне, Географыча.

Немолодой годами, потомственный помор-онежанин, Географыч по примеру своих отцов и дедов связал жизнь с морем, избрав специальность в духе времени — гидробиологию. Она позволяла ему подолгу бывать в плаваниях, не порывая с наукой. Вот и на этот раз он отправился в Атлантику с очередным рейсом нашего научно-исследовательского судна.

Из Саргассова моря мы спустились до седьмого градуса северной широты и вот уже какие сутки шли вдоль экватора к африканскому Зеленому мысу, не видя ни земли, ни кораблей, ни самолетов. Да и откуда им тут взяться? Путь судна пролегал в стороне от проторенных трасс. Мы шли, останавливаясь через каждые шестьдесят миль для очередной станции. Судно ложилось в дрейф, и члены экспедиции начинали гидрологические, гидробиологические, геологические, океанографические и прочие исследования, предусмотренные программой. Потом судно продолжало свой путь вдоль экватора.

Вокруг, очерченный четкой линией горизонта, простирался океан, густо закрашенный ярким кобальтом. На сверкающем пронзительной голубизной небосклоне с утра начинали гуртоваться кучевые облачка-барашки, пухленькие, аккуратные, стандартные, словно скопированные с диснеевских мультфильмов. К полудню они разрастались, набирали мощь, превращаясь в бело-кипенные громады, тянувшиеся вверх. Но и они не в силах были заслонить потоки жгучих лучей. Разве что налетит порой шалая тучка, попрыскает, как из пульверизатора, радужными струями, спугнет с верхней палубы людей, загорающих после вахт и работ на станции, и снова дымится, просыхая, палуба, снова «в сто тысяч солнц» полыхает небосвод.

Каждый вечер духота выгоняла из судовых помещений наверх всех свободных от вахт и занятий в лабораториях. Люди, нагруженные свертками постелей, искали места для ночлега на воздухе. Мы с Географычем обычно предпочитали вертолетную палубу на корме. Правда, и тут было не ахти как сладко. Тугой пассат, с ровной силой дувший навстречу, теребил простыни, которыми мы укрывались, и они, дробно похлопывая по телу, мешали уснуть. А под утро заставляла убегать в каюты обильная роса, покрывавшая палубы, Надстройки, такелаж. Зато вечерами и первую половину ночи мы блаженствовали. После дневного зноя приятно было лежать под открытым небом, вести тихую беседу, а то и просто молча вглядываться в звездные бездны и думать, думать, думать…

Во всей Вселенной тишина. Только глухо бурлит под кормой могучий винт, оставляя на темной поверхности океана ровную, чуть не до горизонта убегающую фосфоресцирующую пенную полосу. Штиль, а судно слегка переваливается с борта на борт. Когда лежишь на палубе и глядишь вверх, кажется, что это мерно покачивается небосвод, по которому верхушки мачт вычерчивают бесконечную синусоиду.

Привычные, с детства знакомые созвездия скромно прижались к горизонту, уступив главенствующие высоты и зенит чужим. Это уже не милые глазу «хоры стройные светил» родного Севера, а хаотическое нагромождение ярко сверкающих небесных тел.

Такие тихие звездные ночи моряки называют алконическими, потому что, по преданию, в это время мифическая птица Алкион вьет гнездо на поверхности океана. Наверное, и эта ночь была алконической. Мы лежали с Географычем на вертолетной палубе и глядели в небо. Вдруг он спросил:

— Не помните, какой это мудрец сказал, что в мире достойны удивления лишь две вещи — звездное небо над нами и закон нравственности в нас?

— Разве всех мудрецов запомнишь? И почему это вдруг пришло вам в голову? — отозвался я, предчувствуя, что сейчас последует очередной рассказ из виденного или пережитого Географычем. Так и получилось.

— Это изречение, — ответил он, — точнее, вторая часть формулы, в которой говорится о законе нравственности в нас, напомнила мне одного земляка. Любопытнейшая, скажу вам, была личность. Хотите послушать?

Последний вопрос был явно праздным, я уже повернулся к Географычу и приготовился слушать. Он не спеша закурил сигарету, затянулся раз-другой и начал свою историю о любопытнейшей личности.

— Деда Филоктимона я знавал еще до революции, когда был мальчуганом. Он и тогда, казалось мне, уже достиг Аредова века…

— Какого века?

— Аредова. Ну, необычайного долголетия, что ли. Это забытое русское выражение я прочел недавно у моего любимого писателя— северянина Бориса Шергина. А Аред… Аред, как бы вам сказать, это — библейский персонаж, конкурировавший своим долгожительством с известным Мафусаилом. Так вот, дед Филоктимон как раз и был нашим онежским Аредом. Сколько ему лет, ни люди, ни сам он уже не помнили. Я его как сейчас вижу — эдакий маленький, щупленький, с густой, седой до прозелени шапкой волос; с виду весь промшелый от прожитых годов, но сравнительно бодрый, подвижный.

Жил он в глубине соснового бора в избушке на берегу озера. Каждую весну, как только начинал набухать снег, Филоктимон отправлялся в избушку, жил в ней до ледостава, промышлял на озере рыбу. К зиме дед возвращался в деревню, устраивался у добрых людей за печкой и до весны плел сети, зарабатывая тем самым на нехитрый приварок, на соль, махорку и спички.

Деда, добряка и балагура, все в нашей моряцкой деревне любили и привечали. Жёнки обстирывали, обшивали его. Спекут ли хлебы, шанежки, какие другие деревенские лакомства, в первую очередь наряжают нас, ребятишек, снести деду угощение. Мужики тоже баловали его: кто махоркой, а кто, вернувшись из рейса, не жалел и заграничного духовитого «кэпстена». Случалось и мне не раз носить с товарищами деду Филоктимону мамушкины подарки, а от учительницы — книжки: дед слыл завзятым книгочием, и зрение у него было исправным. Он угощал нас душистой ухой, а провожая домой, щедро одаривал рыбой.

Но все это частности. Дед был знаменит своей… — уж и не знаю как назвать, — причудой, что ли, над которой сначала все в округе незлобиво посмеивались. Когда-то посреди озера была отмелая банка, сложенная из мельчайшего светло-желтого песка. Говорили, что в тихие, ясные дни солнечные лучи, пробив тонкий водяной слой, отражались от песка и рождали на поверхности воды трепетное, словно пляшущее золотое пятно, ярко выделявшееся на темно-синем зеркале озера. И вот Филоктимон решил на этой отмели строить остров.

— Какой остров? — усмехнулся я.

— А вы, дорогуша, не смейтесь. Да, да, настоящий остров! На протяжении многих лет дважды в день, отправляясь трясти сети, дед грузил в лодку несколько валунов, какие в силах был поднять, отвозил их на середину озера и там сбрасывал на отмель. Для нас, ребятишек, посещавших деда, строить остров тоже стало любимым занятием. Пока дед варил уху или читал книги, мы успевали сделать несколько рейсов с валунами… Как там ни посмеивались люди, а с годами дело подвигалось. Валуны скапливались на дне, нагромождались, уплотнялись. Когда камни показались на поверхности, дед стал засыпать их песком, землей, сваливал на них корневища, дерн, укреплял свое, так сказать, гидротехническое сооружение. Тут уж люди перестали смеяться, уверовали в Филоктимонову затею и, бывало, в праздники приходили даже пособлять.

В последний раз навестил я деда Филоктимона в середине двадцатых годов, перед отправлением на зимовку на Новую Землю. Посреди озера уже возвышался сажени три в диаметре, а может, и больше островок, окруженный золотистым кольцом песчаной отмели. На нем серебрились кустики ивы, росла трава. Я спросил деда, что побудило его строить остров. «Жизнь, голубь мой ясный, жизнь», — ответил он.

В общих-то чертах жизнь его мне была известна из рассказов односельчан. Сызмальства Филоктимон тяжко болел, рос хилым, немощным мальчуганом. Отец его, человек набожный, дал обет, что если Филоктимон поправится, определит его к соловецким монахам в послушники. Когда сын немного окреп, отец так и поступил. Вскоре он утонул, промышляя треску, и остался Филоктимон круглым сиротой. В Соловках попался ему добрый наставник — монах, строитель монастырских лодей, в прошлом бывалый мореход, на старости лет замаливавший грехи. Он много рассказывал Филоктимону о своих плаваниях, научил грамоте, приохотил к чтению. Давал главным образом книги, как выражался Филоктимон, «славных наших в морях плавателей»… Читал юный послушник и завидовал счастью мореходов. Плавают они по всем морям и океанам, красоты земные видят, острова неизвестные открывают, а ему, убогому, такого счастья никогда, видимо, не испытать. Потом добрый наставник умер, а вскоре кончился и срок послуха. Филоктимон в монастыре не остался, вернулся в деревню, продал все, что осталось от отцовского имущества, перебрался на озеро. Здесь он и вовсе телом окреп. Ловил рыбу, плел сети, а мечта о счастье первооткрывателя, надо полагать, никак его не оставляла…

И вот теперь, отвечая на мой вопрос, дед и рассказал, как побудила его жизнь строить остров. Однажды отправился он по обыкновению ставить сети, взглянул на играющее золотистое пятно посреди озера и замер. Сколько раз видал он это пятно, а тут вдруг осенило: что, если насыпать на отмели остров и тем самым как бы открыть его? Слушал я деда и думал: как все же сильно было в нем желание испытать хотя бы паллиатив счастья первооткрывателя…

— Почему паллиатив, Георгий Евграфович? — перебил я. — Ведь уж сам процесс сооружения острова, осуществление замысла могли принести вашему деду самое настоящее счастье.

— Не спешите с выводами, — ответил Географыч. — Подумав тогда о счастье первооткрывателя, я тут же поймал себя на другом: может, на это строительство толкнуло деда тщеславие или какие другие не столь уж возвышенные побуждения? А дед Филоктимон, словно перехватив биотоки моего мозга, продолжал рассказывать своим напевным, округлым онежским говорком: «Как-то, когда остров уже приподнялся по-над водой, привез я камни, свалил их, засыпал землей, потопал по ней ножками, присел, закурил и вдруг задал себе вопрос: а за ради чего ты, брат Филоктимон, стараешься? А для чего, спрашивается, создал бог землю? И сам себе отвечаю: для радости всего сущего, так ведь? Отделил он твердь от воды, чтоб жила и размножалась на суше и в море всяка тварь божья, кому где положено. Значит, и я, сын человеческий, отделив воду от суши, создал твердь. Почнет птица на острове моем гнездо вить, в безопасности птенцов выводить, значит, выполню я урок жизни своей, а не только душу потешу, что открыл, мол, остров…»

— Видите, дорогуша? То, что с первого взгляда казалось причудой, порожденной тщеславием, повернулось совсем другой стороной… Закурим, что ли? — неожиданно оборвал свой рассказ Географыч, пошарил под подушкой, достал сигареты, щелкнул зажигалкой.

— Ну и чем же закончилась история с островком?

— Скажете тоже, «закончилась»! — усмехнулся Географыч. — Продолжение этой истории можно озаглавить: «О том, как поссорился дед Филоктимон с православной церковью».

Географыч попыхал сигаретой и продолжал:

— Своими мыслями о целях бога и человека в создании тверди земной дед Филоктимон поделился на исповеди. И тут у него с отцом Иннокентием произошла такая баталия, что о ней и по сей день, наверное, рассказывают во всех селениях от Сумского Посада до Летней Золотицы. Только изложил Филоктимон священнику, как и положено на духу, все, о чем радеет его душа, тот так и набросился на него; «Грех, смертный грех творишь, Филоктимон! С самим создателем себя равняешь!» А дед ему смиренно так: «Нет, батюшка, не греховное дело я творю. Сам посуди. Господь бог вона какую землишшу создал. Велик бог — велико его творение. Мал азм, грешный, и остров мой, твердь земная, руками человечьими созданная, что пылинка в божьем творении. Но помру я, а остров останется. Значит, я хоть мал, да создатель, и вечно буду жить в делах своих свершенных…» Поп покраснел, закричал: «Начитался ты книг мирских, бесовых и несешь ересь, раб божий Филоктимон!» А дед ему поперек: «Нет, батюшка, не раб я божий, а создатель. И не я неразумен, а ты. Книги читаю я не бесовы, не еретиков, а мужей достойных, капитанов Крузенштерна Ивана Феодоровича, Головнина Василия Михайловича, других знаменитых морей проходцев, а ты, долгогривый, чего читал?» От этих слов у отца Иннокентия глаза на лоб повылезли: небось, такого еще на исповеди не бывало. Сорвал он с головы деда эпитрахиль, затрясся и… в голос, на всю церковь: «Гордыня в тебе дьявольская говорит! Нарекли тебя при рождении Филоктимоном, что значит «любостяжательный», ты таков и есть. У господа бога землю, славу его стяжаешь. Изыди, изыди, сатана!»

Географыч помолчал, сделал последнюю затяжку и снова заговорил:

— Вот он каков был, наш дед Филоктимон! Не знаю, как вы, а я не могу не восхищаться его душевными качествами, той неизбывной нравственной силой, таившейся в нем, о которой упоминал мудрец. Разве не так?.. В тот последний раз, когда я перед отъездом на Новую Землю посетил деда Филоктимона, мы сидели с ним на пороге избушки, глядели на озеро, а дед тихо, проникновенно говорил, словно сам с собой, употребляя слова, ныне уже почти позабытые: «Много, много годков прожил я, сокол ты мой ясный, а гляди-ко, пока еще дышу. Хотя и ветх деньми стал, а дышу, дышу… Мне бы летечко да зимушку еще прожить, глядишь, весной прилетит уточка, начнет с дружком-селезнем на островке моем гнездо вить, тогда могу я спокойно очи свои смежить: сбылось мое желанное…»

Вот таким навсегда и остался в моей памяти дед Филоктимон — умиротворенным, просветленным, источающим доброту, как человек, выполнивший свой долг… Через год, по возвращении с зимовки, наведался я в родную деревню и узнал, что сбылось желание деда: помер он весной, видимо все-таки дождавшись прилета птиц. А перед смертью успел распорядиться всем своим капиталом. Серебряный рубль, как положено, — попу на отпевание, полчервонца — жёнкам и ребятишкам на конфеты и орехи, а червонец — мужикам на поминки… Деда Филоктимона хоронила вся деревня.

Могилу не вырыли (нельзя ее было рыть), а насыпали для нее земли на островке посреди озера, на кусочке земной тверди, созданной руками человека…

Географыч взглянул на часы:

— Эк, опять сколько проговорили! Теперь уж не поспишь, скоро, наверное, станция.

— Интересную рассказали вы историю, Георгий Евграфович, только формула вашего мыслителя в данном случае неприемлема, — отозвался я после паузы. — По-моему, закон нравственности, ее сила в деде Филоктимоне, честное слово, куда достойнее удивления и восхищения, нежели вот это тропическое звездное небо. В облике вашего деда сконцентрированы черты русского характера: убежденность в правоте своего дела, душевная щедрость и просто поразительная скромность. Теперь уж я могу вас спросить: разве не так?

Географыч не успел ответить: в репродукторе раздался щелчок (на мостике включили судовое радио). Географыч тут же вскочил, сгреб постель, побежал одеваться. Послышалась команда вахтенного штурмана:

— Судно прибыло на станцию пятьсот двадцать три, глубина четыре тысячи семьдесят метров. Можно начинать работу с левого борта…

Одновременно на палубе вспыхнули яркие люстры. Винт, сделав напоследок несколько быстрых оборотов и подняв мощные каскады зеленоватой пены, перестал вращаться. Судно легло в дрейф. Завыли лебедки. Началась очередная станция.

Все эти годы рассказ Географыча жил в моей памяти, и наконец прошлым летом я выбрался в прионежские леса убедиться, существует ли остров Филоктимона.

Да, все было именно так, как и представил я себе в ту алконическую звездную ночь в тропиках. Передо мной лежало круглое, словно хрустальная чаша, озеро, обрамленное стеной высоких корабельных сосен. Их стволы, будто свечи, отлитые из червонного золота, отражались в прозрачной синеве воды. Все это, выполненное чудесной художницей-природой в сочных тонах, служило фоном светлому, залитому солнцем пятну посреди озера. Я навел туда бинокль.

Тонкая трепетная березка склонилась над одинокой могилой, поросшей, как и весь островок, нежной муравой. А у берега в золотом трепетном кольце плескалась пара лебедей-кликунов.

…Не ищите этот остров на географических картах. Он не изображен на них, но созданный человеком остров Филоктимона существует на земле!

Об авторе

Болотников Никита Яковлевич. Литератор и журналист, член Союза журналистов СССР. Родился в 1905 году в Ялте. Учился в Ялтинском коммерческом училище, позже — в Московском геологоразведочном институте. В тридцатых годах работал в системе Главсевморпути, зимовал в Арктике. Печататься начал с 1929 года, ас начала 1941 года стал журналистом-профессионалом. В годы Великой Отечественной войны — корреспондент армейской газеты; после войны служил в центральной военно-морской печати. С 1953 по 1965 год — ответственный сотрудник «Литературной газеты». Ныне пенсионер, член редсовета Главной редакции географической литературы издательства «Мысль», член редколлегии сборника «На суше и на море». Был составителем четырех выпусков нашего сборника (1968–1971).

Основное направление творчества — пропаганда истории географических открытий и, в частности, истории освоения полярных стран. Автор книг: «Никифор Бегичев» и «Герой Советского Союза М. Усик», соавтор приключенческо-фантастического романа К. Нефедьева «Могила Таме-Тунга» и автор литературной записи книги Н. Дождикова «В эфире Арктики». Титульный редактор и автор вступительных статей и комментариев к переводам шести книг Рокуэлла Кента, к книгам Роберта Скотта, Эрнеста Шеклтона и других. Автор множества статей и рецензий в центральных журналах и сборниках. В нашем издании публикуется впервые. В настоящее время работает над романом хроникой «Поле надежды» о событиях на Русском Севере в 1910–1916 годах.

Мысль о романе, который вспоследствии стал самым популярным произведением Жюля Верна, пришла в голову писателю впервые в конце 1871 года. Он сидел в тот момент в своем любимом амьенском кафе и рассеянно листал газету.

В течение нескольких месяцев газеты и журналы полны были описаниями бедствий, которые принесла Франции война с Пруссией. Писатель внимательно следил за горькими для его родины событиями. Он читал о поражениях при Верте и Меце, о пленении Наполеона III при Седане, об осажденных парижанах, которым для поддержания своего существования пришлось съесть любимцев слонов из зоопарка, о пруссаках, стоявших два дня лагерем на разрушенных Елисейских полях. Жюль Верн с облегчением вздохнул, когда наконец был подписан мир, хотя в результате его Франции пришлось уступить Бисмарку большую часть Эльзаса и Лотарингии и выплатить огромную контрибуцию.

В это время Жюлю Верну было 43 года, и, хотя за ним прочно утвердилась уже репутация писателя-фантаста, сюжеты и идеи произведений он, как правило, черпал из реальной жизни. Так случилось и в этот день в амьенском кафе.

В разделе зарубежных новостей Жюль Верн неожиданно натолкнулся на сообщение о том, как эксцентричный американец за 80 дней объехал вокруг света. По тем временам, когда люди путешествовали в каретах, на парусно-паровых судах и медлительных поездах, это было необычайным достижением. Событие сразу дало пищу творческому воображению писателя. Он решил послать своего героя в подобное же путешествие и при этом заставить его преодолевать бесчисленные препятствия. Писатель жадно поглощал все, что касалось американского путешественника и его приключений. Американец — его звали Джордж Фрэнсис Трейн — отправился из Нью-Йорка в Сан-Франциско на поезде по только что открытой трансконтинентальной магистрали. Ему потребовалось семь дней, чтобы добраться до Тихого океана…

Вдохновленный приключениями Трейна, Жюль Верн начал работать над образом Филеаса Фогга — героя романа «В 80 дней вокруг света». Роман был закончен в ноябре 1872 года. Прежде чем он вышел отдельной книгой, Жюль Верн дал согласие на его публикацию в газете. В начале 1873 года газета «Тан» стала печатать новое произведение писателя, главу за главой.

Публикация романа вызвала настоящую сенсацию. Французы взахлеб читали газету «Тан». Английские и американские корреспонденты во Франции ежедневно передавали по телеграфу целые главы своим газетам, сообщая о продвижениях Фогга как о событиях первостепенной важности. Транспортные компании предлагали писателю, особенно на последних стадиях путешествия его героя, баснословные суммы за рекламу именно их маршрутов. Жюль Верн отказался от всех подобных предложений.

Между тем с публикацией романа отдельной книгой его успех еще более возрос. Он немедленно был переделан в пьесу, которая с громадным успехом шла на сценах Парижа, Вены, Брюсселя, Нью-Йорка.

Воодушевленный примером Фогга, венгерский офицер Любовиц проделал путь от Вены до Парижа за 15 дней и выиграл пари. В течение двух дней он был почетным гостем в доме Жюля Верна. В 1901 году журналист Стиглер из газеты «Эко де Пари» совершил кругосветное путешествие всего за 63 дня и тоже нанес визит восхищенному писателю.

Единственным из «рекордсменов-кругосветников», не побывавшим у Жюля Верна, был Трейн — прототип Филеаса Фогга. Он так и не снизошел до того, чтобы посетить писателя, который, по мнению Трейна, был ему весьма обязан.

Роман «В 80 дней вокруг света» наполнен событиями, близко напоминающими приключения Трейна. Конечно, есть здесь и различия: у Жюля Верна Фогг начал путешествие на восток, в то время как Трейн двигался в противоположном направлении. Фогг по характеру сдержан, Трейн, наоборот, экспансивен. Но и у Фогга и у Трейна были и общие сходные черты: склонность к эксцентричности, отвращение к чтению газет, отсутствие интереса к дорожным пейзажам, пристрастие к тайфунам и бурям.

В своей автобиографии, которая вышла за год до смерти, Трейн прямо говорит, что является прототипом Филеаса Фогга. Он пишет: «Я объехал земной шар за 80 дней в 1870 году, то есть за два года до того, как Жюль Верн написал свой знаменитый роман, основанный на моем путешествии».

В течение 80 дней Трейн был Филеасом Фоггом, но почти в течение 80 лет он был человеком значительно большего масштаба, чем сухой и педантичный герой Жюля Верна.

Трейн родился в Бостоне в марте 1829 года. Ребенком он переехал с семьей в Новый Орлеан, где его отец открыл магазин. В 1833 году Новый Орлеан постигло страшное бедствие — эпидемия желтой лихорадки. Вся семья мальчика погибла, его же самого отец успел отправить к родственникам в штат Массачусетс, где он стал жить на ферме своей бабушки. Он помогал по хозяйству, посещал школу, но никак не мог смириться со скучным, душным мирком своего нового семейства, все интересы которого помимо хозяйственных ограничивались методистской церковью. Поэтому, узнав, что его хотят готовить к карьере священника или деревенского кузнеца, он сбежал из дому. Ему исполнилось тогда 14 лет.

Он поступил в бакалейную лавку в Кембриджпорте. Это была нелегкая работа. Он трудился с рассвета до позднего вечера всего за 50 долларов в год. Так продолжалось два года, могло бы продолжаться и дальше, если бы не один визитер, встреча с которым изменила всю жизнь Трейна.

Кузен его отца (богатый, консервативный по привычкам полковник) по имени Энох Трейн однажды заехал к нему в лавку и вежливо расспросил его обо всем. На следующий день Трейн оставил лавку и появился в судовладельческой конторе полковника.

— Чем я буду заниматься? — прямо спросил он.

Полковник опешил.

— Заниматься? — переспросил он. — Но послушайте, ведь люди не приходят в солидную контору наниматься таким образом. Вы еще слишком молоды.

Трейн продолжал стоять на своем:

— С каждым днем я становлюсь старше. По этой причине я здесь. Я сам хочу проложить себе дорогу.

Это было сказано смело, даже нагловато, но Трейн получил работу.

С тех пор контора полковника Эноха стала совсем иной. Через два года высокий красивый брюнет Трейн стал управляющим, а еще два года спустя — младшим партнером владельца. К 1850 году роль Трейна в компании так возросла, что полковник Энох сделал его собственником одной шестой всего капитала и назначил управляющим европейским филиалом. Однако в скором времени Трейн захотел большего. Он потребовал полных прав в управлении делами компании. Полковник предложил ему 15 тысяч долларов в год. Трейн сначала согласился, но потом отказался, задумав начать собственное дело. Он решил отправиться в Австралию, где в полном разгаре была золотая лихорадка.

Прибыв в Мельбурн, Трейн не стал терять времени даром. Он построил склады и открыл контору. Он продавал золото, занимался организацией транспортных услуг до Бостона, импортировал дилижансы и консервы. За год он заработал 95 тысяч долларов.

Спустя некоторое время 12 тысяч горняков-золотоискателей в Балларате и Бендиго, недовольные новыми правительственными ограничениями, подняли мятеж. Правительство в ответ увеличило плату за лицензии на участки и запретило выбирать горняков в местные органы власти.

У восставших был план основать демократическую Пятизвездную республику, но сначала они намеревались как следует вооружиться. Один из руководителей восставших (американец по имени Мак Жилл) предложил совершить налет на арсенал, но не успел он с группой мятежников отправиться туда, как солдаты обрушились на повстанческий лагерь и разгромили его.

За голову Мак Жилла, живого или мертвого, была объявлена награда в тысячу фунтов. Однако тот продолжал действовать. Лишенный возможности вернуться в лагерь, он решил вступить в контакт с Трейном.

Трейн симпатизировал горнякам, а те в свою очередь им восхищались. Он казался им в какой-то степени родственной натурой как представитель нации, которая в свое время свергла британское владычество. Они даже метили его в президенты своей будущей республики, хотя Трейн и отклонил это предложение.

Однажды утром, когда Трейн был в своей конторе, туда проскользнул Мак Жилл. Заперев дверь, он сказал Трейну:

— Я слышал, что у вас на складе имеется на восемь тысяч долларов «кольтов». Меня послали к вам, чтобы достать их.

Трейн с изумлением посмотрел на него:

— Вы знаете, что за вашу голову объявлена награда в тысячу фунтов?

— Это не имеет никакого значения.

Трейн разозлился.

— Так не пойдет. Вы не имеете права компрометировать меня таким образом…

В этот напряженный момент послышался стук в дверь. Это был начальник мельбурнской полиции: Трейн спрятал Мак Жилла и впустил полицейского. Тот пришел с целью взять у него несколько дилижансов. Спровадив незваного гостя, Трейн сказал Мак Жиллу:

— Я не собираюсь вас выдавать, а хотел бы спасти вам жизнь. Вам следует делать то, что я посоветую.

Трейн переодел мятежника в другую одежду и на одном из своих судов вывез из Австралии.

Затем Трейн побывал во многих странах Азии и наконец в 1856 году вернулся в Нью-Йорк, но ненадолго. В этом же году он снова отправляется в Европу, сначала во Францию, а затем в Италию.

В Риме его встречали как освободителя. Он думал, что его приняли за Гарибальди, но оказалось, что речь шла именно о нем самом. Позднее он вспоминал: «Любопытно, что в Риме и в других местах во мне всегда видели лидера мятежа. Меня считали карбонарием, борцом Парижской коммуны, чартистом, фением, участником Интернационала. Пятнадцать лет пять или шесть правительств через своих шпионов следило за мной».

В 1857 году Трейп посетил Россию. Москва произвела на него большее впечатление, чем любой другой город мира.

Однако Трейн был не только туристом. Он везде устанавливал деловые связи, заключал выгодные контракты и сделки. Его всегда занимало усовершенствование средств передвижения. Конки, которые в то время уже существовали в Иью-Йорке и Филадельфии, показались ему весьма перспективными. Он решил ввести их в Европе, и в первую очередь в Англии. Его просто бесила медлительность передвижения в Старом Свете.

Он начал с Ливерпуля. Городские власти немедленно отвергли его идею. Протекция друзей помогла ему наладить первую линию конки в окрестностях Биркенхеда в 1860 году. Преодолевая бешеное сопротивление омнибусных компаний, конка с трудом, но успешно завоевала себе «место под солнцем». Однако битва за введение конки была незначительным событием по сравнению с тем сражением, которое Трейн развернул против Британии, когда на его родине началась война между Севером и Югом.

Англия в лице ее промышленников была целиком на стороне южан и всячески помогала им. Трейн выступал на митингах, писал памфлеты, издавал на свои средства газету. Он делал все, чтобы заставить Англию отказаться от вступления в гражданскую войну в США на стороне южан.

Чувствуя, что его пребывание в Англии становится небезопасным, Трейн возвращается на родину. Президент Линкольн приглашает его в Вашингтон. Трейн никогда не забывал теплого приема в Белом доме, который ему оказал Линкольн и члены правительства.

В это время Трейну было 33 года, и он начал осуществлять самое большое коммерческое предприятие своей жизни — строительство железной дороги между восточным и западным побережьями США — трансконтинентальной магистрали. Однако многие в Соединенных Штатах сомневались в возможности осуществления такой затеи.

В конце 1862 года была заложена первая миля пути. Трейн заявил, что через семь лет работы по строительству будут завершены. Его снова назвали фантазером и беспочвенным мечтателем. Дорога была построена за шесть лет. Конечно, дорогу строил не Трейн. Его участие сводилось в основном к ее рекламе и частичному финансированию, но он до конца своих дней считал, что дорога построена исключительно благодаря ему.

В конце шестидесятых годов Трейн решил добиться кресла президента США и начал энергичную кампанию за свою кандидатуру. Его предвыборные речи собирали многочисленную аудиторию.

Однако президентом он стать не смог. Его с удовольствием слушало множество людей, но всерьез его никто не принимал. На выборах он не получил ни одного голоса. Трудно было поверить и в то, что сам Трейн серьезно рассчитывал победить на выборах.

Иначе, например, зачем ему было прерывать свою предвыборную борьбу и отправляться в кругосветное путешествие? Впрочем, возможно, что таким необычайным поступком он хотел придать больше значительности своей кандидатуре. Или, как он утверждал, ему хотелось показать своим согражданам пользу быстрого передвижения. Но вернее же всего, он хотел еще в большей степени популяризировать свою особу.

Итак, в 41 год, почти в том же возрасте, что и герой Жюля Верна Филеас Фогг, Трейн отправился на запад, начав свое необыкновенное путешествие вокруг света. Трейн стремился доказать, что его можно совершить всего за 80 дней. Фактически он отсутствовал больше, но непосредственно в путешествии был примерно 80 дней. Задержка произошла из-за того, что он невольно застрял на два месяца во Франции.

Трейн пересек Соединенные Штаты по новой трансконтинентальной магистрали, которую помогал строить. Первого августа 1870 года он взошел на борт корабля «Великая республика», отправлявшегося в Иокогаму. Прибыв в Сингапур, он узнал, что Наполеон III разбит под Седаном и что Франция проиграла войну. Тем не менее он решил следовать прямо во Францию, поскольку это ближайшая дорога на Ливерпуль.

На третий месяц своего путешествия Трейн прибыл в Марсель и остановился в отеле «Лувр э де пэ». К нему тотчас же явилась делегация революционных коммунаров, заявивших следующее: «Мы слышали о вас и хотим, чтобы вы присоединились к революции. В оперном театре вас ожидают шесть тысяч человек».

Хотя это и было неожиданностью для Трейна, он отправился в оперный театр, который был полон. Его встретили восторженной овацией. Позднее он вспоминал в своей автобиографии: «Я сказал народу, что нахожусь в кругосветном путешествии, но раз меня просят принять участие в движении, я буду рад хотя бы в небольшой степени оплатить тот долг благодарности, который моя страна должна Франции и Лафайету» (имеется в виду поддержка Франции, оказанная США в борьбе за независимость).

Последующие недели у Трейна были заполнены до отказа. Он выступал с речами против пруссаков, против Третьей Республики Леона Гамбетты. Он возглавил поход на марсельские фортификации и помог поднять флаг Парижской Коммуны.

Трейн продолжал оставаться в Марселе, что чуть не стоило ему жизни. Однажды утром с балкона своего отеля он наблюдал за марширующими войсками. Приветствуя их, он закричал: «Да здравствует Коммуна!» То, что это не коммунары, а правительственные войска, Трейн понял слишком поздно. Солдаты остановились, пятеро из них вышли вперед и, опустившись на одно колено, прицелились в Трейна. Тот быстро сорвал висящие на балконе американский и французский флаги, обмотал их вокруг своего тела и крикнул: «Стреляйте же, подлые трусы! Стреляйте, если смеете, по флагам Франции и Америки, обернутым вокруг тела американского гражданина!» Стрелкам была подана команда вернуться в строй, и отряд двинулся дальше.

Вскоре после этого Трейн покинул Марсель, но не успел далеко уехать, так как в Лионе его арестовали за революционную деятельность и посадили в тюрьму. Он сумел переправить записку своему преданному секретарю Белису, и тому благодаря вмешательству Александра Дюма удалось добиться свидания с Трейном. После этого Белис направил телеграммы президенту Гранту и газетам «Нью-Йорк Сан» и «Таймс». На четырнадцатый день Трейн был освобожден и отправился в путь.

Трейн возобновляет путешествие вокруг света. Он добирается до берегов Ла-Манша, переправляется в Англию и в последний момент успевает сесть в Ливерпуле на корабль «Абиссиния», направляющийся в Нью-Йорк. Вернувшись на родину, он сообщил прессе, что совершил кругосветное путешествие за 80 дней. Никто, собственно, никогда не подсчитывал, сколько дней продолжалось само путешествие. Рекорд был просто зафиксирован и обнародован, а вскоре родился и Филеас Фогг.

Рекорд Трейна не продержался и двух десятилетий. В ноябре 1889 года предприимчивая журналистка Нелли Блай из нью-йоркской газеты «Уорлд» отправилась в путь длиной в 24 899 миль вокруг земного шара. Она пробыла в дороге 72 дня 6 часов и 11 минут, прибыв в Нью-Йорк из Сан-Франциско на специальном поезде. В ее честь был произведен салют из десяти пушек, а газеты пестрели заголовками вроде таких, как «Старина Время побежден». В честь Нелли Блай называли младенцев, скаковых лошадей. Она оставалась легендарной личностью вплоть до своей смерти в 1922 году.

Шумиха вокруг этой рекордсменки раздражала Трейна, так как ее показатели перечеркивали его собственный рекорд; а это было то немногое, что у него еще оставалось. Трейн хотел сохранить за собой славу самого быстрого путешественника на планете. Он немедленно вступает в контакт с газетой «Уорлд», финансировавшей путешествие Нелли Блай, и просит помочь ему побить ее рекорд. Однако газета не желала побивать рекорд, установлению которого сама способствовала.

Тогда Трейн решил прочитать цикл лекций и тем самым добыть средства для путешествия. Друзья помогли ему организовать такие лекции. Деньги были собраны.

Трейну шел 61-й год, когда он отплыл из Такомы в Ванкувер. Оттуда его путь лежал в Японию, в которую он прибыл через 16 дней. Путешествие изобиловало небольшими приключениями. Его задержали в Нагасаки из-за отсутствия паспорта. Консул сказал ему, что раньше чем через трое суток иностранцу паспорта не оформят. На это Трейн ответил, что он или получит паспорт через три секунды или взорвет империю. Все же ему пришлось затратить в Токио 30 минут на получение паспорта. В Сингапуре он потерял 30 часов из-за тайфуна. В Кале он столкнулся с другим препятствием: не было судов в Англию. Он телеграфирует в Дувр с просьбой выслать ему специальное судно. Ему отвечают, что для этого потребуется сорок фунтов. Трейн соглашается, и судно за ним приходит. Однако к этому времени желающих попасть в Англию оказалось так много, что с них собрали по 17 с половиной шиллингов, а сам Трейн поплыл бесплатно. Уже в Нью-Йорке приходится терять еще 36 часов. В конце концов он нанимает для себя специальный вагон за 1500 долларов и отправляется на запад. Из-за нераспорядительности он задерживается на пять часов в Портленде, отказывается там присутствовать на банкете в его честь и в Такому — начальную точку своего путешествия — прибывает через 67 дней 12 часов и 2 минуты. Он свел счеты с Нелли Блай.

Но дело на этом не кончилось. Через два года, когда Трейну предложили улучшить собственный рекорд, он не стал отказываться. Путешествие организовала одна вашингтонская фирма в целях рекламы и брала расходы целиком на свой счет. Путешествие прошло без каких-либо осложнений и задержек и продолжалось ровно 60 дней. Это было последнее выступление Трейна в образе Филеаса Фогга…

В конце жизни Трейн пребывал в одиночестве. Его жена умерла еще в 1879 году, он потерял все свое состояние. Трейн существовал на скромные средства, получаемые от чтения лекций.

По просьбе одного издательства он продиктовал свою автобиографию под названием «Моя жизнь во многих штатах и за границей». В этой книге он, в частности, утверждает, что первым изобрел многие вещи и среди них — перфорацию почтовых марок, ластиковые наконечники на карандашах, консервирование лосося.

Он также пытался объяснить свою роль в создании образа Филеаса Фогга. «Я жил быстро, — писал он, — и всегда был поборником скорости. Я родился в мире, который двигался медленно, и я стремился смазать его колеса и передачи маслом, чтобы ускорить движение».

Но до самого конца жизни основной его заработок составляли публичные выступления, а не литературный труд. Хотя в последние годы гонорар Трейна за выступления снизился до ста долларов, он продолжал регулярно выступать в Бостоне, Чикаго и других городах. Он все еще производил внушительное впечатление на подмостках со своими редеющими длинными белыми волосами, распушенными усами и красивым смуглым лицом.

Постепенно, однако, годы брали свое, и Трейн выступал все реже. Большую часть времени он проводил на скамейке на Мэдисон-сквер, греясь на солнышке, кормя белок и голубей и забавляясь с игравшими ребятишками. Он любил детей, рассказывал им всякие истории, покупал сладости и водил в цирк. Он учил их тому, чему в свое время учил собственных детей: «Относитесь с уважением ко всем людям, особенно к беднякам. Остерегайтесь задевать чувства других, ругаться, высмеивать хромых, дразнить несчастных. Не будьте жестокими к животным, птицам и насекомым».

За год до смерти он закончил свою автобиографию и посвятил ее ребятишкам, которые были его последними друзьями. В посвящении говорилось: «Детям и детям детей в этой стране и во всех других землях, кто любил и верил в меня, потому что они знали, что я любил их и верил в них».

Трейн умер 19 января 1904 года на 75-м году жизни в Нью-Йорке. Проститься с ним пришли сотни людей.

Об авторе

Ирвинг Уоллес — современный американский литератор и журналист. Публикуется с начала пятидесятых годов. Автор ряда сборников документальных очерков о любопытных личностях прошлого и настоящих дней. Им написаны такие книги: «Удивительные оригиналы», «Незаурядные люди», «Необыкновенный балаганщик», «Писатель воскресного дня». И. Уоллес также автор нескольких романов. Публикуемый нами очерк взят из книги «Незаурядные люди», первое издание которой вышло в 1958 году в Нью-Йорке.

В середине августа 1918 года британский пароход «Нормандир» достиг цели своего плавания: он доставил в порт Дакар около тысячи тонн кардифского угля. Рейс окончился благополучно. Мировая война, начатая в 1914 году, с ее ожесточенной борьбой за господство на море шла к концу. Четыре года подводные лодки и надводные рейдеры кайзеровской Германии топили каждое встречное судно. Морякам «Нормандира» повезло. Пираты ни разу не оказались на их пути. Теперь превосходству немцев наступил конец.

Впрочем, экипаж старого парохода не размышлял над проблемами международной политики. Люди не роптали на опасности плавания в военное время на старой посудине, которой давно уже полагалось быть на корабельном кладбище: тихоходный «Нормандир» имел скорость не более шести узлов, а против ветра полз четырехузловым ходом. И все-таки наперекор всему «Нормандир» продолжал жить и плавать.

Одно на судне было поистине невыносимым. Его обветшалые помещения населяли полчища клопов. От них не было покоя ни днем, ни ночью. Люди на судне были раздражены, измучены и жили надеждой на то, что рейс в Дакар будет последним. По возвращении в порт приписки «Нормандир» должны были подвергнуть дезинсекции, а команде дать отдых.

Однако в Дакаре экипаж ожидало еще одно тяжкое испытание — африканская жара, которая в это время была действительно нестерпимой. Люди слонялись по палубе в поисках сквозняков, но спасительный ветерок, казалось, обходил «Нормандир». Над ним столбом подымалась угольная пыль от выгружаемого угля. Она проникала в горло и легкие. Судовые помещения превратились в настоящую баню. Как только открывались иллюминаторы, в каюты вторгались тучи комаров. Даже ночь не приносила облегчения. Сколько моряки ни ворочались на койках, сон не приходил. Утром они вставали измученные, с опухшими от комариных укусов лицами.

Говорят, что беда не приходит в одиночку. Как назло, стоянка под выгрузкой затягивалась, так как в порту не хватало рабочих: в Дакаре свирепствовала желтая лихорадка — тропическая малярия. Это остроинфекционное заболевание, вызываемое одним из самых незначительных по своим размерам вирусов. Переносится он укусом особых комаров из рода Aodes. Встречается эта болезнь в тропической Западной Африке и некоторых районах Южной Америки. Однако вспышки желтой лихорадки наблюдались в портах Западной Европы, и особенно в Испании. В XVIII–XIX веках было зарегистрировано 270 тысяч случаев заболевания, в том числе 79 тысяч со смертельным исходом.

Эпидемия желтой лихорадки в Дакаре в 1918 году объяснялась отсутствием борьбы с переносчиком болезни и нехваткой медикаментов. Болезнь уносила много человеческих жизней. Оставляло желать лучшего и состояние здоровья моряков на «Нормандире». Что-то странное происходило то с одним, то с другим членом команды. Однажды утром третий офицер, Гарри, вставая с постели, внезапно пошатнулся и закричал: «Ничего не вижу! Ослеп!» Двое суток он пребывал в тяжелом состоянии, метался. Потом зрение вернулось. Произошло это так же неожиданно, как и внезапная слепота. Никто на судне не мог объяснить это удивительное явление. На следующий день началась лихорадка у двадцатилетнего судового радиста Треда. У него так распух язык, что с трудом поворачивался во рту, и Тред не мог ни говорить, ни есть. Вскоре опухлость спала, но наступила апатия, он ощутил страшную слабость. Большая часть экипажа тоже испытывала разного рода недомогания.

Капитан «Нормандира» Дженкинс, обеспокоенный состоянием команды, вызвал из города врача. Но так как медицинский персонал в Дакаре был занят борьбой с эпидемией, врач прибыл на судно через трое суток. К этому времени половина экипажа была больна. Тщательно осмотрев моряков, врач расспросил каждого о симптомах заболевания. Дольше всего он задержался у постели боцмана Мурфи, состояние которого было особенно тяжелым. Закончив осмотр, врач с глазу на глаз побеседовал с капитаном. Он сообщил Дженкинсу неприятную весть: несколько моряков заражены vomito negro. Услышав это, капитан побледнел: он знал, насколько опасен этот страшнейший вид желтой лихорадки. Прописав необходимые лекарства, врач обещал вновь посетить судно.

Вскоре разгрузка закончилась, и «Нормандир» стал готовиться к отплытию. К этому времени состояние некоторых больных ухудшилось. Трое из них все время находились в бреду. Врач, еще раз проведавший больных, предложил срочные меры по лечению. Он спросил капитана, когда тот предполагает выйти в море.

— Через два-три дня, — ответил Дженкинс, — мы отправимся в Канаду, в Монреаль.

— Я советовал бы идти в Англию и там отстояться, — сказал доктор и дал четкие указания по лечению больных. Стюард Гриффо в дополнение к своим обязанностям добровольно согласился ухаживать за ними. Он научился делать уколы, брать анализы, дозировать лекарства. 10 сентября 1918 года «Нормандир» оставил африканские берега. Вдохнув животворный воздух океана, экипаж почувствовал значительное облегчение.

Судно медленно двигалось, разрезая воды Атлантики. Его скорость не превышала четырех узлов. Большая часть команды не выходила на вахту: людей мучила болезнь. Вскоре после выхода из порта моряки обратили внимание на стадо крупных акул, неотступно следовавших за «Нормандиром», они как бы караулили свои жертвы…

После недельного плавания Мурфи перестал бредить и… умолк навсегда. Его завернули в брезент и спустили в море. Через день скончались еще двое. Как только мертвых опускали в море, на них набрасывались акулы. Растерзав трупы, хищники продолжали следовать за судном.

Прошло несколько дней. В состоянии здоровья большинства членов команды как будто наступило некоторое улучшение. Почувствовав себя бодрее, моряки приступили к выполнению обязанностей. Сердца их наполнились надеждой на выздоровление. Увы, это было кратковременное улучшение. Оно явилось роковым для «Нормандира» и его экипажа. Капитан Дженкинс, полагая, что эпидемия на борту идет на убыль, принял решение не задерживаться в пути и отменил заход на Азорские острова. Не меняя курса, судно продолжало следовать в Канаду.

По мере продвижения на север температура воды и воздуха снижалась. Резкое изменение климатических условий после африканской жары быстро дало себя знать. Моряки, начавшие было выздоравливать, тяжело переносили похолодание. У многих возобновилась лихорадка, началась сильная рвота. Ко всему этому разбушевалось море. Встречные волны уменьшили и без того черепашье продвижение судна вперед. Временами казалось, что оно стоит на месте. Только три кочегара еще держались на ногах. Все труднее становилось поддерживать необходимое давление пара в котлах. Люди самоотверженно боролись за жизнь, но болезнь брала свое. Трудоспособных становилось все меньше и меньше.

Судовой радист Тред стал очередной жертвой страшной болезни. Свалившись, он уже не мог нести вахту. Его бросало в жар, мучили галлюцинации. Гриффо, наклонившись к радисту, пытался что-то объяснить ему. Но тот не реагировал. Он видел движение губ, но, вероятно, совершенно оглох. Сломленный болезнью, Тред пребывал в состоянии полной прострации, но через три дня он пришел в сознание, к нему вернулся слух. Едва держась на ногах, радист отправился в рубку. К тому времени из-за отсутствия кочегаров, способных поддерживать огонь в топках котлов, остановились машины.

На «Нормандире» воцарилась тишина. Слышен был только свист ветра и плеск волн, разбивавшихся о борт. Лишенное хода и управления судно начало дрейф по воле ветра и волн. Положение экипажа стало трагическим. Без электроэнергии они лишились возможности связаться с внешним миром и не могли даже подать сигнал SOS. Опасность с каждым часом нарастала. Огромные волны перекатывались через судно, заливая палубу. «Нормандир» кренился то на один, то на другой борт. Временами казалось, что он больше не выпрямится.

Помощник капитана Инглес, хотя и был тяжело болен, решил попытаться разжечь один из котлов. Эта мысль заронила искру надежды в сердцах живых. Нашлись добровольцы, пожелавшие помочь Инглесу. Подняв пары, они смогут послать в эфир сигнал о помощи. Работа у котла тянется бесконечно долго. Наступила тревожная ночь. Полуживой Тред продолжал находиться в рубке. Временами ему казалось, что шторм повредил антенну или произошел обрыв кабеля. Но вот пар в котле поднят на марку. Радиоаппаратура получает энергию. Включив приемник, Треду удается принять какие-то неясные сигналы. Он с облегчением вздыхает. Значит, антенна в порядке. Он включает передатчик, и тогда с «Нормандира» в эфир летит сообщение: «Всем, всем, всем! SOS! Пароход «Нормандир» потерял управление и дрейфует на зюйд-ост. На судне несколько мертвых, остальная часть команды больна».

Призыв о помощи дан. Надо ждать ответа. Тред переходит на прием. Первым ответил военный корабль «Дисковер». Он находился на расстоянии 300 миль и взял курс по направлению к «Нормандиру». Откликаются еще два судна: «Кастелине» и «Шерман». Первый — в 180 милях, второй — в 360 милях на северо-запад. Тред посылает новое сообщение: «Нам необходим врач, кочегары, матросы. Котлы погасли. Можете ли нам доставить врача и команду?» Все три судна переговариваются между собой. Потом с «Шермана» отвечают: «Можем вам дать врача, кочегаров и матросов. Меняем курс и полным ходом идем к вам. Будем возле вас через три дня. Держитесь!»

Еще три дня!.. Еще три дня борьбы с мучениями и смертью! Сумеет ли команда «Нормандира» продержаться? Лихорадка и шторм. Шторм и лихорадка. Судно качается под все усиливающимися ударами волн. Состояние больных ухудшается. Капитан Дженкинс совсем плох. Один из кочегаров теряет сознание и падает на груду угля. Инглес, несмотря на высокую температуру, с трудом вытаскивает его на палубу. Океанская волна едва не смывает обоих за борт. Наконец ему удается дотащить кочегара до безопасного места, но тот, не приходя в сознание, умирает.

Гарри — третий офицер — в бредовом состоянии воюет с кошмарными видениями. Тред поддерживает его до последних предсмертных конвульсий. Едва он закрывает Гарри глаза, как страшный крик заставляет радиста выбежать на палубу. Плотник Хиппи, парень исполинского телосложения, с топором над головой гонится за испуганным моряком. Радист не успевает вмешаться, как несчастный безумец, размозжив голову своему товарищу, прыгает в пенящиеся воды океана. Потрясенный, Тред возвращается в рубку. Он надевает наушники и прислушивается. Через некоторое время улавливает сигналы: «Сообщите точные координаты. Делаем 9 узлов. Держитесь!»

Слава богу! Избавление близко. Тред пытается послать сигнал, но напряжение в сети недостаточное. Видимо, упало давление в котле. Сообщить дополнительные координаты «Шерману» не удается. С тревогой в сердце Тред пускается на поиски Инглеса, но, сделав несколько шагов, падает как подкошенный. Очнувшись, он с трудом вспоминает происшедшее. Голова полна кошмарных видений. Постепенно Тред возвращается к действительности. Но сейчас возле него никого, кто мог бы ему помочь. Тогда он бредет на поиски Гриффо. Стюард лежит беспомощный, с ввалившимися глазами. Вглядываясь в Треда, он дрожащим голосом выражает свое изумление:

— Тред, мы думали, ты умер, у тебя же не было пульса!..

— Сколько дней я был без сознания? — спрашивает Тред.

— Четыре дня.

— Четыре дня?! — Тред не верит своим ушам. — Что с «Шерманом»?

— Наверно, вертелся и не нашел нас, — поясняет Гриффо.

Треда охватывает отчаяние: а вдруг «Шерман» уже прекратил их поиски?! Собрав последние силы, он идет в радиорубку. Включает приемник — и через минуту ловит сигнал. «Шерман» уведомил другие корабли, что два дня назад достиг координат, указанных «Нормандиром». «48 часов напрасно искал их. По этой причине решил, что судно затонуло, и следую по своему назначению». Тред, несмотря на крайнее истощение, трезво оценивает обстановку. Не теряя ни секунды, нужно действовать. Он отыскивает Инглеса, умоляя того поднять людей. Надо увеличить давление пара в котле, хотя бы на время, чтобы он успел договориться с находящимся неподалеку «Шерманом». Инглес безнадежно машет рукой.

— Антенна сорвана, — говорит Тред, — но в рубке запасной моток провода. Им можно воспользоваться как антенной.

Но чтобы растянуть провод, необходимо пройти всю палубу, без конца захлестываемую волнами. Даже у человека, полного сил, мало шансов не оказаться за бортом. А что может сделать больной, едва стоящий на ногах? Надо, однако, решиться, иначе гибель неизбежна.

— Иду, — говорит Инглес.

Невероятным усилием воли им удается растянуть и подвесить провод. Наконец радист подключает провод к антенному вводу. Потом оба они добираются до машинного отделения и, несмотря на изнеможение, работают вдвоем несколько часов, разжигая топки котла и поднимая пар. Наступает ночь. Нужно вновь пройти палубу, чтобы добраться до радиорубки. Переход облегчает провод, выполняющий роль леера. Тред передает: «Мы не затонули. «Нормандир» дрейфует. Шторм. Новые жертвы. Координаты уточню завтра». Через несколько минут поступает ответ с «Шермана»: «Держитесь. Прибудем. Сообщите координаты».

Казалось бы, драма подходит к концу… Измученный многочасовыми усилиями, радист снова теряет сознание. Придя в себя, он узнает, что умер Гриффо, но Тред даже не в состоянии реагировать на печальную новость. В радиорубке появляется Инглес.

— Я уточнил наши координаты, — сказал он. — Мы сдрейфовали на 170 миль. Сообщите «Шерману».

Через некоторое время поступает ответ: «Можем прибыть примерно через 17 часов».

«Продержимся ли?» — эта мысль не давала покоя Треду. К счастью, океан немного успокоился. Инглес на верхней палубе приготовил ракеты. С помощью Треда он перенес штормтрап на подветренный борт. Эта работа исчерпала их силы. С трудом добравшись до кают, они обессиленные валятся на койки.

В пять часов утра Тред встает. Кругом темнота. Он находит на мостике помощника капитана. Его поражает лихорадочное состояние Инглеса. С большим трудом они все же запускают две сигнальные ракеты. Но им предстоит еще закрепить штормтрап. И вот вдали мелькнули огни «Шермана». Судно медленно приближается. С него подают световые сигналы. Треду удается разобрать: «Ждем рассвета, чтобы перейти на ваше судно. Приготовьте штормтрап. Врач будет в шлюпке». Тред с трудом просигналил ответ. Он так слаб, что едва манипулирует лампой. Наконец, ему удается договориться с «Шерманом». Теряя остатки сил, он валится на палубу рядом с лежащим без сознания Инглесом.

На рассвете капитан «Шермана» отдает приказ спустить шлюпку. Подойдя к борту парохода, матросы с трудом ловят штормтрап. На палубе «Нормандира» мертвая тишина. Капитана «Шермана» встречают двое в лохмотьях. Это несчастные полуживые люди, опаленные лихорадкой, с опухшими лицами. Когда к ним обращаются, они едва шевелят губами. В судовых помещениях обнаружены другие члены экипажа, находящиеся на грани смерти. Несколько трупов — прямо в коридорах. Но вот некоторые из них каким-то чудом оживают. Среди «воскресших» стюард Гриффо. Тут и выясняются трагические обстоятельства: члены команды, выброшенные за борт как умершие, в действительности скорее всего пребывали в глубоком бессознательном состоянии. Это один из характерных признаков желтой лихорадки.

Больным оказывают первую помощь. У Треда появляется желание жить. Жить во что бы то ни стало! Как бы во сне он слышит рокот машины, которую привели в действие механики с «Шермана». «Нормандир» берет курс на Бермудские острова…

Об авторе

Эйдельман Давид Яковлевич. Родился в 1918 году в Москве. Окончил Николаевский кораблестроительный институт. Главный инженер-инспектор Регистра СССР. Автор многих научных статей и научно-популярной книги «SOS. Рассказы о кораблекрушениях». В нашем сборнике публикуется второй раз. В настоящее время работает над новой книгой — «Приключения в царстве Нептуна».

Есть у меня в Белоруссии любимый уголок — Березинский заповедник. Прекрасен он в любое время года.

Зимой ажурный иней щедро разрисовывает деревья, а на снежной пелене можно читать письмена звериных следов; только стук дятла о трухлявую осину да писк синиц в березняке нарушают тишину отдыхающего леса.

Неповторимо очарование весеннего леса, когда разливается спокойная Березина и пойма ее становится желтой от цветущей калужницы. На тока прилетают косачи и глухари. А где-то на соседнем болоте кричат журавли. Услышав их крики, егерь скажет: «Это к дождю». И точно, вечером пойдет дождь. Он смоет остатки снега в лесу, подготовит место для весенней травы и цветов — медуницы, печеночницы, сон-травы, ветреницы.

Летом заповедный лес гудит от птичьих голосов. Посидишь тихонечко где-нибудь на поляне — обязательно увидишь лося или оленя. Животных в заповеднике много. В самых глухих местах бродят медведи. В бору по деревьям скачут белки. У лесных рек, озер, болот живут норки, бобры, выдры. На огромных старых деревьях вьют гнезда черные аисты.

Люблю Березинский лес и осенью, когда багряный ковер накрывает мшистое болото, а над лесом висит покрывало из красных и желтых листьев. В это время проносятся над заповедником караваны птиц. Летят на юг журавли, утки, лебеди, гуси, турухтаны.

_{Среди лугов и лесов течет река БерезинаЗаповедные леса могучи и таинственны. Лесоводы следят за тем, как чувствует себя лес.В лесах бродят кабаныЖивут здесь зубры — новоселы заповедникаГде-нибудь среди деревьев можно встретить куницуНа поляну выскочил заяцПрилетел из соседней деревни белый аист Предрассветная песня глухаряХорошо в заповеднике весной, когда разливается Березина и пойма ее покрывается желтым ковром цветущей калужницыСон-трава — цветок весныПройдет день-другой — и дроздята уверенно полетят}

Когда третий и последний из реакторов «Коннора» был катапультирован и взорвался в полусотне километров от места посадки, оставив в песке спекшийся в стекло кратер, до поверхности планеты оставалось чуть больше двух километров. Теперь тормозить можно было лишь аварийным бороводородным двигателем, но, для того чтобы тридцать секунд его работы при сложившейся ситуации дали ощутимый эффект, масса корабля была слишком велика. Бонк катапультировал двигательный отсек — это две тысячи тонн мертвого груза. Разноцветные кривые на экране вычислителя сблизились, но не слились: мало! Еще четыреста девяносто тонн. И это были два танка с питьевой водой. Бонк, не задумываясь, нажал клавишу катапульты. А затем — короткий, яростный, спасительный удар бороводородных двигателей. Еще. Еще. Еще…

Посадка оказалась не слишком мягкой. Крейсер тряхнуло, кресло обхватило Бонка, удержало, отпустило. Он потер рукой грудь, по которой разливалась тупая боль от ушиба.

Реакторная чума! Откуда-то приходит поток излучения, достаточно жесткого, чтобы свободно пронизать броню крейсера, и при этом достаточно активного, чтобы вывести из-под контроля реакцию синтеза тяжелых хроноквантов в корабельных реакторах… Бонк никогда не верил в нее. На Звездном Флоте о ней ходили легенды, но ни разу ему не довелось встретить человека, который бы столкнулся с реакторной чумой сам. Где-то, кто-то, когда-то… Что ж, значит, он будет первым.

Бонк утопил в подлокотник клавишу селектора.

— Всем. Говорит шеф-пилот. Командирам техчастей представить доклады по форме «С». Членов совета прошу явиться в рубку. Конец.

Принимать доклады было обязанностью Болла, первого астрогатора, сидевшего в кресле справа, и Бонк прислушивался к ним вполуха, глядя на раздражающе мертвый пульт, где единственным отрадным для глаза оставался сектор управления и контроля комплекса жизнеобеспечения. Этот, кажется, почти не пострадал.

Бонк мысленно проверял себя: в момент катастрофы он действовал, почти не размышляя, с автоматизмом, выработанным долгими годами полетов. Конечно, впоследствии комиссия Совета Астрогации может решить, что был и другой выход, но сейчас он этого другого выхода не видел. Все правильно. Если бы только не вода. Вода… Безусловно, не катапультируй он танки, сейчас «Коннор» грудой металла и пластика лежал бы на поверхности планеты. Однако оставшейся воды даже при нормах расхода, предельно урезанных, хватит на неделю, а помощь к ним придет в лучшем случае через полгода. К тому времени все они успеют превратиться в высохшие, мумифицированные трупы, как экипаж «Дануты» на Сэнде… Бонк провел ладонью по лицу, как бы стирая эту картину… Правда, «Дануту» Бонк разыскал только год спустя. За полгода, может быть, мумифицироваться они и не успеют…

Если бы танки вскрыло взрывом, если бы вода в них стала из-за этого таинственного излучения зараженной, если бы… Если бы только не сам он катапультировал их! Впрочем, надо не казниться, а искать выход, ибо у них есть по крайней мере неделя, что совсем не так уж мало.

Кое в чем им даже повезло. Как явствовало из докладов, комплекс жизнеобеспечения практически не пострадал, на замену поврежденных блоков уйдет от силы несколько часов; станция аутспайс-связи тоже требует лишь незначительного ремонта, а значит, в ближайшие дни удастся связаться с Базой на Рионе-III и вызвать помощь; хотя пищевые синтезаторы вышли из строя полностью, продовольственного НЗ хватит по меньшей мере на год. Но… энергоустановки погибли, а последние мегаджоули из запасников полностью израсходуются за один сеанс связи с Базой. Так что в их распоряжении лишь крохи, заключенные в автономной энергосети, да силовые установки вездеходов, геологических танков и остального машинного парка экспедиции. И это надо беречь: даже если кто-то находится к ним ближе Базы, все равно два-три месяца ожидания гарантированы.

«Корабельный совет» — понятие довольно условное. Тем более на крейсере Дальней Разведки. В него входят шеф-пилот, первый астрогатор, бортинженер, координатор экспедиции и руководители исследовательских групп — всего человек десять — двенадцать. И все, что происходит на совете, транслируется по общей сети.

Когда Болл коротко изложил сводку, составленную по собранным докладам, несколько минут все молчали. Первым заговорил Граве, координатор:

— Можем ли мы запустить орбитальные зонды, Толя?

Бонк покачал головой: аккумуляторы зондов заряжались непосредственно перед запуском. То, что Виктор, с которым Бонк летел уже в третий раз, задал такой вопрос, само по себе говорило немало…

— Ясно, — кивнул Граве. — Значит, в нашем распоряжении лишь зона около восьмисот километров в диаметре, доступная вездеходам… Я не уверен, что в ней найдется вода.

В этом никто не был уверен. Ведь они находились на НИС-237-II, как она значится в каталогах Базы, или на Песчанке, как ее называют в обиходе. Песчанка — планета аномальная, потому их и направили сюда. Открыла ее экспедиция «Актеона» тридцать лет назад. По размерам Песчанка не уступает Земле, у нее примерно земная атмосфера, которой можно дышать, даже не опасаясь инфекции, — вся планета словно стерилизована. Солнце этой системы, НИС-237, значительно крупнее и ярче земного. Воздух раскален, и горячие сухие ветры носятся над поверхностью Песчанки, вполне заслужившей это имя, потому что вся ее поверхность — сплошная пустыня: барханы, редкие суглинистые такыры, и снова песок — красный, белый, желтый, черный, песок крупный, мелкий, пылевидный…

Бонк вопросительно посмотрел на Лойковского, главного геолога экспедиции.

— Раз зонд-разведка отпадает, остается только забросить робот-сеть. Но когда мы нащупаем ею воду, нельзя сказать. Тем более что при нашем энергетическом голоде сеть будет довольно редкой: по крайней мере две трети киберов придется держать в резерве, чтоб постепенно заменять ими разрядившиеся.

— А если собрать для них солнечные батареи? — спросил Шрамм, бортинженер «Коннора».

— А потянут?

— Посчитать надо. Думаю, что при здешнем уровне инсоляции — да.

— Но и при этом неизвестно, когда мы найдем воду. Это если априорно решить, что она вообще здесь есть. Ведь вода — соединение довольно редкое.

— Синтезировать ее, пожалуй, проще, чем найти, — сказал кто-то, Бонк не понял, кто именно.

— О синтезе надо забыть. Где мы возьмем для него энергию? — В его голосе прозвучало скрытое раздражение. Оно и понятно: впервые он оказался в ситуации, когда «Коннор», самый мощный и надежный из кораблей, которыми он командовал и которыми располагала База в этом секторе, стал совершенно беспомощным; впервые он на практике узнал, что такое энергетический голод, когда самые простые и естественные решения заранее неосуществимы, потому что требуют затрат энергии, затрат по обычным мерам ничтожных, но сейчас непомерных…

— …а искать… — это снова Лойковский. — Даже если мы выпустим первую серию разведчиков, а тем временем займемся переоснащением остальных, начать можно будет не сразу. Нужно еще перепрограммировать их на локальную задачу — поиск воды, что снизит итоговые сроки, но само по себе требует времени.

— Сколько? — спросил Бонк.

— Дня три. Не меньше. Самое же главное — пройдет немало времени, прежде чем в памяти разведчиков накопится достаточно материала для обобщений, которые в дальнейшем позволят им отличать перспективные в принципе районы от заведомо бесперспективных. А до тех пор они будут ползать по координатной сетке, брать пробы на каждом узле и…

Все достаточно хорошо представляли стандартную процедуру геологоразведки робот-сетью. Точность и исчерпывающая детальность достигались в ней ценой потери времени, что в обычных условиях вполне допустимо.

— Стоп! — Бонк поднял руку. Лойковский смолк. Граве вопросительно поднял брови, Перигор и Зуйко переглянулись, Шрамм замер, запустив пальцы в шевелюру. — Мне кажется, нужно сменить сам метод нашего мышления. Сейчас мы зашли в тупик, ибо все возможно, но требует времени и энергии, а ни того, ни другого в нашем распоряжении нет. Можно найти еще десяток абстрактных решений, которые опять же будут упираться в проблему энергии, времени или того и другого вместе. Мы привыкли делать все с размахом, мы — в этом я уверен, потому что нахожусь в таком же положении, — даже сейчас представляем себе энергетический голод чисто умозрительно. А воды у нас, между прочим, на неделю…

— Оборотный цикл! — Шрамм резко поднял голову. Все обернулись к нему.

— А вы знаете, как он организуется, Юра? — спросил Бонк. — На кораблях его не делают уже лет триста, и разрабатывать схему придется заново. Через неделю же у нас не будет запаса воды, позволяющего оборотному циклу функционировать… Но подумать об этом стоит. Будем считать это направлением номер один.

— Воздушные колодцы, — подал голос Храмов, атмосфер-ник. — Пленочные лабиринты, конденсирующие влагу.

— Производительность? — поинтересовался Граве.

— При здешней влажности и небольшом суточном перепаде температур — порядка 0,015 грамма в сутки на квадратный метр.

— А пленка? — спросил кто-то, и Бонк снова не понял кто.

— Что-нибудь придумаем, — ответил Граве.

Бонк встал.

— Кто еще?

Молчание.

— Тогда разойдемся. — Бонк взглянул на часы, — Сейчас всем, кроме вахты, спать. Если у кого-то появится идея, сразу же соберемся снова. И главное, старайтесь исходить не из того, что у нас было, а из того, что у нас осталось, что есть сейчас.

— У нас есть наши знания, — сказал Болл. — И бывший «Коннор» есть…

— Это уже кое-что, — закончил Бонк.

Бонка разбудил дверной сигнал. Он встал, включил свет. Вместо привычного яркого люминатора под потолком слабенько зажелтел плафончик аварийной сети.

— Да, — сказал Бонк. — Войдите.

Вошел Юра Тулин, геофизик с Земли, для которого эта экспедиция была первой; он недавно кончил Планетологическую Академию и полгода назад попал на Рион-III.

Бонк предложил ему сесть. Хотелось пить: не столько от жажды, вероятно, сколько от сознания, что надо экономить. Это раздражало. Бонк облизнул сухие губы.

— Что у вас, Юра?

— Есть у меня одна идея, Анатолий Сергеевич…

— Какая?

— …только я не хочу, чтобы об этом узнали раньше времени. Вполне возможно, что воды здесь нет вовсе; могу не справиться и я. Лучше о моем эксперименте пока не говорить.

— Можно, если нужно, — сказал Бонк. — Но что вы предлагаете?

— Я не предлагаю. Пока я прошу. Дайте мне вездеход (двухместный, он наиболее экономичен), провизию и воду дней на пять, лучше на неделю. Автономности вездехода на это время хватит. Я знаю, что по инструкции одного отпускать нельзя, но… по-моему, это случай крайний, инструкцией не предусмотренный.

— Инструкцией предусмотрены все случаи, Юра. Но что вы задумали?

— До смешного простое, — Тулин прошелся по каюте. — Я понимаю, поверить в это трудно, но попытаться надо, это все-таки шанс… Впрочем, судите сами, Анатолий Сергеевич…

Когда Тулин смолк, Бонк уже знал, что согласится на его предложение; как бы неубедительно все это ни звучало, но в их положении нужно использовать каждый шанс, даже такой ненадежный. Он встал.

— Хорошо. С вами пойдет Болл — одного я вас не пущу.

Тулин кивнул.

— Когда вы хотите отправиться?

— Сейчас, — ответил Тулин. И Бонку понравился его тон — деловой и спокойный.

При виде корабля Бонка всегда наполняло чувство человеческого могущества, создавшего эту громадину, чтобы затем… Но затем была катастрофа, и могучая готическая башня «Коннора», какая-то недомерочная после катапультирования двигателей, производила теперь впечатление жалкое и гнетущее. Маленький двухместный вездеход медленно съехал по грузовому пандусу, лихо развернулся, промчался по песку, поднимая за собой пыльные усы, словно катер, идущий на редане, снова повернул (это Болл пробовал машину) и наконец медленно взобрался на вершину бархана, где стоял Бонк.

За пределами голубого конуса, бросаемого прожектором над шлюз-камерой, была чернота, в которой терялась граница между черными песками и черным, малозвездным небом. Люди стояли как раз на грани света и тьмы.

— Ну, добро, — сказал Бонк. — Очень хочу верить, что у вас получится, Юра (ему действительно очень этого хотелось). Связь через каждые шесть часов по корабельному. — Последнее относилось уже к Боллу. Тот кивнул. Тулин улыбнулся и подмигнул командиру. Затем отступил к машине. В светлом обтягивающем костюме из холодящей крептотитовой ткани тонкая фигура его казалась какой-то воздушной, словно на этом месте просто уплотнился голубоватый свет прожектора.

Чмокнули, закрываясь, дверцы, машина тронулась, рывком набрала ход и мгновенно исчезла; вздымающийся за ней пыльный хвост поглощал неяркий свет рубиновых кормовых огоньков.

Бонк вернулся к кораблю. Даже ночью здесь было жарко, очень жарко, потому что песок отдавал накопленное за день тепло, а ровный и довольно сильный ветер, песчинками скрипевший на зубах, не приносил даже подобия прохлады.

— Что ты задумал, Юра?

— Увидишь, — Тулин колдовал над картой, полученной на основе аэроснимков «Актеона» тридцатилетней давности. — Вот, — он протянул карту Боллу. Тот посмотрел: по ровному желтому полю змеилась сложная спираль. — Это наш маршрут.

— А дальше что?

— Увидишь. — Боллу показалось, что Тулин словно стесняется чего-то. Он замолчал.

— Стой, — сказал Тулин примерно через час. — Начнем здесь. — Он открыл дверцу, и в машину хлынул жаркий сухой воздух. Болла сразу бросило в пот. Он смотрел, как Тулин, раскрыв длинный цилиндрический футляр разрядника, извлек оттуда тонкую и гибкую ветку длиной около метра и толщиной чуть больше сантиметра у комля.

— Ага, — сказал Тулин, отвечая на вопросительный взгляд Болла. — В парке срезал. — Он имел в виду корабельный парк. — Перед самым отъездом. Да ничего, отрастет…

Болл растерянно кивнул. Тулин шагнул наружу. Потом вдруг остановился, скинул ботинки и бросил их в машину.

— Так, пожалуй, будет лучше. Чище контакт.

— С ума сошел! — ахнул Болл.

— Ничего, — улыбнулся тот, — в академии мы по углям бегали, было дело. Не беспокойся.

…Тулин шел впереди, шел медленно, держа в вытянутых руках свой ореховый прутик. А сзади так же медленно, выдерживая дистанцию в сотню метров, полз вездеход.

Вставало и садилось солнце — день здесь был значительно короче земного. Через каждые шесть часов Болл вызывал корабль. Бонк принимал доклад, потом рассказывал о новостях. Белин связался с Базой, и спасатель к ним идет с Тенджаба-ХII, так что его можно ожидать месяца через четыре. Воздушные колодцы дали первые литры воды, однако их производительности явно не хватит — подспорье, ноне больше того. А вот оборотный цикл Шрамму пока еще не удалось наладить. «А как там Тулин?» — «Нормально». На этом сеанс кончался. И Болл снова вел машину, следя за тонкой фигуркой, в светлом костюме кажущейся обнаженной. Изредка Тулин останавливался, и тогда Болл догонял его. Они наскоро перекусывали, запивая еду несколькими скупыми глотками подсоленной воды. С каждым разом ее оставалось все меньше…

Боллу, сидящему в машине с кондиционированным воздухом, было мучительно стыдно перед Тулиным, шедшим босиком по раскаленной пустыне. Ветер насек ему песком лицо; потемневшая, потрескавшаяся и ссохшаяся кожа поросла жесткой, темной щетиной. Они находились в маршруте уже четверо суток. Голова у Болла была тяжелой, как это всегда бывает, когда несколько ночей заглушаешь потребность в сне таблетками тониака. Он сунул руку в нагрудный карман, чтобы достать очередную таблетку, как вдруг увидел, что Тулин упал на песок. Рука опустилась сама, рывок — машина буквально одним прыжком преодолела разделявшие их полсотни метров и замерла. Болл выскочил наружу. «Тепловой удар, — решил он еще по дороге. — Доигрались…»

Тулин был в сознании. Он лежал на песке, и его била крупная дрожь. Рука со вздувшимися, затвердевшими буграми мышц все еще сжимала ореховый прут. А из глаз… — Болл не поверил себе, он не мог даже представить такого, — из глаз текли крупные слезы.

— Все, — чуть слышно прошептал Тулин. — Вызови Бонка, Роб. Нужна буровая. Вода глубоко, но есть. Вызови Бонка, Роб…

Какую-то секунду Болл колебался. Потом поднял Тулина и на руках отнес в машину, уложил на заднем сиденье. Пока он вызывал корабль, Тулин уснул, разметавшись и приоткрыв рот.

— Юре плохо, — сказал Болл, услышав голос Бонка. — На тепловой удар не похоже, но плохо. Бредит. Уверен, что нашел воду. И просит вас немедленно прислать буровую…

— Дайте пеленг, — приказал Бонк. — И ждите. — Он отключился.

Караван пришел через шесть часов: геотанк с буровой установкой, тягач, буксировавший волокуши с цистерной, в которой Болл узнал резервуар с разведбота, и вездеход — большая двенадцатиместная машина, откуда первыми выскочили Бонк и Лео Стайн, корабельный врач. Потом Болл уже ничего не помнил: он уснул.

Его не разбудили ни скрежет буровой установки, ни рев двигателей, ни вой пронесшейся над ними, к счастью короткой, песчаной бури… Его разбудил запах. Запах воды. Воды, фонтаном бившей из скважины, воды, невероятным, фантастическим, многометровым грохочущим цветком взметнувшейся над пустыней…

Управляемый автомедонтом вездеход шел зигзагами, лавируя между барханами и лишь на такырах выходя на прямую. Удлинение пути избавляло пассажиров от изнуряющей качки, когда приходилось пересекать песчаные гряды. По временам Болл бросал взгляд на экран заднего обзора — туда, где тащился тягач с резервуаром на буксире. На том же он поймал и остальных. В салоне было тихо: Бонк разговаривал с кораблем. Но вот он произнес традиционное «конец» и убрал руку с панели телерада. Тотчас прерванный очередным сеансом связи разговор возобновился.

— В свое время я читал об этом, но, должен признаться, был уверен, что лозоискатели — столь же мифические персонажи, как всякие кикиморы и лешие. — Лойковский говорил негромко, опустив глаза на камешек, который вертел в пальцах.

— Естественно, — откликнулся Тулин, — и я не верил. Пока однажды, еще в академии, одному из нас в Центральном Информарии Земляндии не попались на глаза отчеты группы голландских ученых, которые в XX веке по специальному заданию Организации Объединенных Наций изучали способ лозоискания. Правда, они только подтвердили, что отдельные люди способны обнаруживать таким образом различные ископаемые, но никакой объясняющей эту способность версии выдвинуть не смогли. А потом, с развитием техники геологоразведки, интерес к лозоисканию иссяк сам собой. Ну, мы заинтересовались. Собрали группу, сами поэкспериментировали.

— И..? — Лойковский вскинул глаза на геофизика.

— Мы пробовали работать с ореховой ветвью, с ивовой, с вращающейся металлической рамкой и с обыкновенной пружиной. У одних — получалось, у других — нет. И лучше всего — с веткой, предпочтительно ореховой.

— Ну, это объяснимо, — подал голос Стайн. — Живое дерево обладает биоэлектрическим потенциалом, взаимодействующим с потенциалом человека. Но чем такое объяснение поможет?

— Вероятно, поможет, — сказал Граве. — Но пока вы, Юра, говорили только о технике эксперимента. А теория? Какие-нибудь гипотезы у вашей группы возникли?

— Как же иначе? Правда, это относится не столько к геологии, сколько к биологии…

— Подробнее, Юра, — попросил Стайн.

— В широком смысле — это один из аспектов взаимоотношений человека со средой, которую он воспринимает, я бы сказал, очень выборочно: видим мы в узком диапазоне от инфракрасного до ультрафиолета, слышим от инфра- до ультразвука и так далее. Конечно, все эти недостатки мы восполняем техникой — ноктовизорами, радарами, сонарами и иже с ними. Только не слишком ли мы ими увлеклись? Человек намного сложнее, богаче возможностями, чем нам порой кажется. Так, мы считаем в порядке вещей, что настоящим поэтом может быть один на миллион, потому что для этого нужен талант, гений, вдохновение, а геологоразведка — дело обыденное. Оно требует лишь знаний и умения обращаться с техникой. Так ли? Пожалуй, нет. И лозоискатели — лучшее тому подтверждение. Это еще один, пока неизвестный нам, канал связи человека со средой. И, как и поэтический дар, это умение свойственно не всем. Я вижу два пути: развивать его у всех или же построить прибор, которым сможет пользоваться каждый.

— Что, безусловно, удобнее, — заметил Лойковский.

— И вероятнее всего, так и будет. — Бонк говорил медленно и раздумчиво. — Вероятнее всего. Потому что, будь у нас прибор, мы сделали бы еще один, еще десять и нашли бы воду гораздо быстрее. С прибором смог бы работать после некоторой тренировки даже я. А ведь вас, Юра, могло среди нас и не оказаться… Так что проблему эту мы обязательно поставим перед Исследовательским отделом, как только вернемся на Базу.

— Тем более что решение ее — решение будущего Песчанки, — добавил Лойковский.

— А может быть, и больше, — Болл впервые вмешался в разговор. — Есть слишком много знаний, которые мы утратили, увлекшись техникой. Лозоискание — частность. Вспомните: проблему анабиоза помогла решить древняя йога… Но и это частность. А за ними — новая наука. Xомотехнология, что ли?..

— Сдается мне, этой идеей заинтересуется не только Совет Базы, но и Совет Миров, — протянул Граве. — Это здорово задумано, Роберт… С размахом.

Спасатель прибыл на сто девятнадцатые сутки. Его огромное тело медленно, беззвучно и странно легко опустилось на песок в полукилометре от «Коннора». Бонк смотрел на громаду этого живого корабля, и где-то там, внутри, поднималось ликующее чувство от сознания мощи человечества, сумевшего построить, поднять в космос и перебросить через десятки парсеков эту махину в сотни тысяч тонн…

Но на фоне корабля Бонк почему-то все время видел совсем другое — тоненькую человеческую фигурку с ореховым прутиком в вытянутых руках, медленно бредущую через раскаленную пустыню.

Об авторе

Балабуха Андрей Дмитриевич. Родился в 1947 году в Ленинграде. По образованию топограф, работает инженером-проектировщиком в проектно-конструкторском бюро в Ленинграде. Автор ряда статей и рецензий в периодической печати на темы научной фантастики. Им опубликовано также свыше десяти фантастических рассказов в различных сборниках и альманахах. В нашем ежегоднике выступает второй раз. В настоящее время работает над научно-фантастической повестью и новыми рассказами.

Современный климат Земли находится в неустойчивом состоянии подобно игральной кости, упавшей на ребро и не знающей, на какую грань лечь. Этих граней — вариантов устойчивого климата две: или гигантское всемирное оледенение, или теплые условия третичного периода, когда широколиственная лесная флора покрывала арктические острова. Такое потепление, по словам видного советского климатолога М. И. Будыко, может произойти «с громадной скоростью» — примерно в сто тысяч раз быстрее, чем похолодание.

Для этого нужен незначительный толчок. Если поступление солнечного тепла возрастет всего лишь на 1 %, средняя температура воздуха у земной поверхности поднимется на 1–2°. Казалось бы, почти неощутимое изменение… Однако оно способно мало-помалу привести к исчезновению многолетних льдов в Северном Ледовитом океане. Если же повышение температуры воздуха составит 3–4°, таяние льдов произойдет как бы на наших глазах. По расчетам М. И. Будыко, морские льды четырехметровой толщины растают за четыре года, если температура воздуха только трех летних месяцев будет над Северным Ледовитым океаном на четыре градуса выше обычной. К чему приведет в свою очередь таяние льдов?

Они отражают солнечные лучи приблизительно в восемь раз лучше, чем вода. Значит, исчезновение льдов резко увеличит поглощение солнечных лучей поверхностью планеты и приведет к коренным изменениям климата. Температура воздуха на северном полюсе повысится, как полагает М. И. Будыко, в теплое полугодие на 8, а в холодное на 22° и будет равна летом плюс 5, а зимой минус 5 градусов.

Откуда же может взяться тепловая энергия, достаточная для таяния льдов и равная 1–2 % поглощаемой Землей радиации Солнца? Земля не только поглощает солнечное тепло, но и излучает собственное, как и каждое нагретое тело. Хотя тепловое излучение Земли невидимо для глаза, оно столь же велико, как и радиация Солнца, поглощаемая Землей, и даже немного больше, так как тепло приходит и из недр Земли. Если допустить, что какая-то планета будет поглощать тепла больше, чем излучать, то она должна все сильнее и сильнее разогреваться. Уменьшение излучаемого планетой тепла имеет для климата такое же значение, как и увеличение поглощаемого ею. Поглощаемая и излучаемая радиации равны по величине, но весьма различны по составу электромагнитных волн. Он зависит от температуры излучающего тела. Чем температура выше, тем короче волны, из которых состоит излучение.

Температура поверхности Солнца около 6000°, и длина волн солнечной радиации на 99 % находится в диапазоне 0,17—4 микрона. Максимум солнечного излучения приходится на видимую часть спектра — свет (0,35—0,75 микрона). Температура Земли меняется в основном в пределах от +40 до -40°, а максимум излучения падает на волны длиной от 9 до 12 микрон.

Молекулы некоторых веществ обладают способностью пропускать коротковолновые лучи и поглощать длинноволновые. Таким свойством, получившим название тепличный (или парниковый) эффект, обладают трехатомные молекулы водяного пара, углекислого газа и кремнезема, из которого получают стекло. Стекло наших окон и парниковых рам — своего рода полупроводник, пропускающий лучистую энергию лишь в одном направлении. Но теплозащитные свойства стекла не ограничиваются, конечно, этим. Если бы в комнате не было стекол, то нагретый воздух поднимался бы и уходил вверх, подобно дыму из трубы. Стекло, как и, например, полиэтиленовая пленка, препятствует этому.

По данным некоторых исследователей, в результате парникового эффекта в атмосфере задерживается 78 % земного излучения. При этом водяной пар задерживает 60 %, а углекислый газ — 18 % теплового излучения Земли. Средняя годовая температура Земли при исчезновении из атмосферы углекислого газа понизилась бы на 21 °C, а при удвоении ею содержания повысилась бы на 4 °C. Поэтому, говоря о климате, очень важно знать пути поступления углекислого газа и ухода из атмосферы. Его в атмосфере Земли сравнительно немного, всего 0,03 % объема. Но это составляет около 2,3х10¹²т углекислого газа. Цифра весьма внушительная. И однако только в результате человеческой деятельности в атмосферу в виде СО₂ поступило такое же количество углерода, и с развитием промышленности это поступление растет. Полагают, что к 2000 году ежегодные выбросы в атмосферу углекислого газа увеличатся в пять раз. Отсюда и прогнозы о потеплении климата Земли.

Некоторые зарубежные ученые говорили даже о том, что уже в начале 70-х годов нашего века он потеплеет настолько, что начнется переселение в Европу африканских животных. Однако этого, как мы теперь видим, не случилось. Интересно и другое. Ежегодное поступление углекислого газа, судя по количеству сжигаемого топлива, в четыре раза больше (10¹⁰т), чем рост концентрации СО₂ в атмосфере, по данным измерений. Куда же девается большая часть углекислого газа?

Ученые давно уже пришли к выводу, что основным регулятором концентрации атмосферной углекислоты служит океан. В нем содержится углекислого газа примерно в 100 раз больше, чем в атмосфере. Дело в том, что растворимость СО₂ в воде во много раз выше, чем других газов атмосферы, в том числе кислорода и азота. Растворение газов в жидкости — процесс обратимый. Поглощенные водой молекулы газа находятся в непрерывном тепловом движении, их кинетическая энергия тем выше, чем выше температура воды. Энергия некоторых молекул растворенного газа столь велика, что им удается «вырваться» из раствора, и они снова переходят в воздух. Устанавливается динамическое равновесие между поступлением газа из воздуха в раствор и из раствора в воздух, при этом концентрация растворенного газа прямо пропорциональна концентрации его в воздухе (точнее, давлению, поскольку каждый газ ведет себя так, словно образует независимую атмосферу). Это правило растворимости, пропорциональной давлению, называется законом Генри.

Растворимость газов зависит и от температуры воды. Но здесь речь идет об очень небольших изменениях средней температуры — на 2–5°, которые мало влияют на растворимость газов, но способны дать начальный толчок к изменению климата Земли. При составлении точных математических моделей температурная поправка к закону Генри учитывается.

Если концентрация в атмосфере (и, значит, давление) какого-то газа, например углекислого, окажется выше величины, определяемой законом Генри, то океан поглотит большую часть этого избытка. Если же, наоборот, содержание газа в атмосфере понизится, то из океана поступит определенная порция этого газа.

Однако часть молекул углекислого газа успевает вступить в химическую реакцию с водой, образуя угольную кислоту. Кислота остается в растворе и сама претерпевает дальнейшие химические изменения. Вот поэтому-то растворимость углекислого газа намного больше, чем азота и кислорода, а также благородных газов, которые химически не взаимодействуют с водой. При 0° литр морской воды может поглотить из атмосферы 50 см³ углекислого газа, а кислорода — только 8 см³, а ведь в атмосфере давление первого составляет 0,23 мм, а второго — 158,8 мм ртутного столба.

_{Океан регулирует количество углекислого газа в атмосфере (простая модель)}

В действительности способность океана поглощать из атмосферы избыточную углекислоту еще выше. Говоря о растворении газов, мы невольно уподобляли океан стакану с водой. Более правильно сравнить с бассейном, который имеет входы и выходы. Этот бассейн соединен с атмосферным резервуаром углекислоты по принципу сообщающихся сосудов, причем первый из этих сосудов в сто раз больше, чем второй. Через один из входов в бассейн, как показано на рисунке, происходит обмен углекислым газом между океаном и атмосферой, причем преимущественно поступление его в океан, а через другой — обмен (преимущественно отвод) благодаря химическим и биохимическим реакциям в океане. Химический канал такой транспортировки углекислого газа представляет собой систему последовательных обратимых (как и процесс растворения) реакций, включающих распад угольной кислоты на ионы водорода и бикарбонатионы (НСО^-₃), а последних — снова на ионы водорода и карбонат-ионы (СО^2-₃). Ионы СО^2-₃ связываются ионами кальция в нерастворимый СаС0₃, оседающий на дно океана и образующий известковые породы.

Благодаря осаждению СаС0₃ на протяжении миллионов лет осуществляется перекачивание СО₂ из океана и через океан из атмосферы в донные отложения — известняк. За историю Земли его отложилось в десять тысяч раз больше, чем сейчас СО₂ в атмосфере. Такое же направление потока и биологического канала транспортировки СО₂. Фотосинтезирующие организмы потребляют углекислоту, создавая органическое вещество, которое включается через пищевые блоки в биомассу всех организмов океана, заключающую в себе 3х10¹⁰т СО₂. Отмершие организмы, или, как их называют океанологи, детрит, оседают на дно океана, превращаясь со временем в ископаемый уголь и нефть. Количество этих ископаемых в тысячу раз больше содержания в атмосфере углекислого газа, из которого они в конечном счете образовались. Интенсивность биологического потока, выводящего углекислый газ из атмосферы и в значительной степени из круговорота его в природе вообще, очень велика: за 300–400 лет (ничтожный срок в геологических масштабах!) организмы потребляют такое же количество углекислоты, какое содержится во всей атмосфере.

Оба потока, регулирующие кон-цен грацию СО₂, составляют равновесную систему и состоят из последовательных звеньев, содержащих различные химические формы углерода. Нельзя изменить концентрацию углерода ни в одном звене без того, чтобы не вызвать ее изменений во всех остальных звеньях, что приводит к новому состоянию равновесия.

Проследим за этой взаимосвязью в биологическом потоке. Если концентрация СО₂ в атмосфере повысится, значительная часть углекислого газа поглотится по закону Генри морской водой. Но из-за повышения концентрации углекислого газа в морской воде возрастет его потребление организмами, а так как должно соблюдаться равновесное соотношение СО₂ в океане и атмосфере, то океан поглотит дополнительное количество углекислого газа и т. д. Эта волна интенсификации потока пройдет до самого конца цепочки — до увеличения количества отмерших организмов (детрита), попадающих за год на дно океана: равновесная система реагирует на внешнее изменение так, чтобы ослабить проявление этого изменения.

Для наглядного представления о природной системе автоматического регулирования вернемся к рисунку с сообщающимися сосудами. Стрелками, устремленными к крану, отмечены процессы, приводящие к поступлению СО₂ в атмосферу. Это вулканическая деятельность, химическое и биологическое окисление содержащих углерод веществ в природных условиях, наконец, работа промышленных предприятий.

Все, что показано на рисунке, можно построить в виде модели, в которой запасы и потоки углерода или углекислого газа будут заменены объемами и потоками воды. Такие модели называют гидродинамическими. До последнего времени их успешно использовали в научных исследованиях и технических расчетах, пока на сцепе не появились быстродействующие электронно-вычислительные машины. Но гидродинамические модели помогают наглядно представить сложные процессы. Сейчас такая модель нам пригодится, чтобы выяснить, почему океан регулирует содержание СО₂ в атмосфере, хотя существует и обратное влияние атмосферы на содержание углекислоты в океане.

После тою как в сосудах установилось равновесие, добавим в сосуд «атмосфера») столько же воды, сколько там ее было. Если говорить о природных условиях, пусть это будет экстремальный случай — катастрофически мощный выброс в атмосферу СО₂ при извержении гигантского вулкана. Как ответит модель на такое мощное однократное возмущение? Из сосуда «атмосфера» избыток воды начнет поступать в сосуд «океан». Скорость перетекания зависит от разности уровней воды в сосудах и сечения трубки, соединяющей сосуды. Через некоторое время уровень воды в сосуде «атмосфера» заметно понизится, но, поскольку в сосуде «океан» воды в сто раз больше, мы почти не заметим повышения уровня в сосуде «океан». Но скорость перетекания воды тем больше, чем выше уровень воды в сосуде. Поэтому даже это незаметное для глаза повышение уровня воды в сосуде «океан» приведет к ускорению оттока воды из него через каналы, связанные с фотосинтезом и отложением известняка. Со временем, несмотря на вызванное нами мощное возмущение, уровни воды в сосудах «атмосфера» и «океан» займут то же самое положение, что и раньше. Если, наоборот, мы отчерпнем из сосуда «атмосфера» какое-то количество воды, все повторится, но в обратной последовательности. Результат окажется тот же. Эту способность возвращаться в исходное стационарное состояние после любого однократного возмущения называют эквифинальностью («экви» — одинаковый, «финал» — конец). По принципу эквифинальности происходит саморегуляция всех систем, открытых для обмена с окружающей средой. В этом отношении океан напоминает живую клетку.

На модели весь этот процесс регулирования содержания СО₂ можно воспроизвести за несколько минут. В природе восстановление уровня углекислоты в атмосфере после возмущений занимает много лет и потому может не успеть предотвратить климатические изменения. Недавно ученые довольно точно вычислили скорость обмена углекислым газом между атмосферой и поверхностным слоем океана. Оказалось, что за год около ста миллиардов тонн атмосферного СО₂ растворяется в море — это в десять раз больше, чем образуется углекислоты при сжигании всех видов топлива. Но поступление газа из верхнего сравнительно тонкого слоя океана в его глубинные воды происходит медленно. Поэтому способность океана своевременно регулировать концентрацию углекислого газа в атмосфере не беспредельна, она определяется наиболее медленным процессом — погружением и перемешиванием океанских вод.

Означает ли все это, что климат нашей планеты обязательно изменится при достаточно большом поступлении СО₂ в атмосферу? Пример с прогнозом переселения африканских животных в Европу свидетельствует о том, как неосторожно делать какие-либо предсказания на основании лишь одного фактора. Деятельность человека вызывает многосторонние изменения в природных условиях. Некоторые из них «работают» на потепление климата, другие, наоборот, на похолодание. Например, сжигание топлива вызывает не только образование углекислого хаза, но и запыление атмосферы. А это препятствует проникновению солнечной радиации к поверхности Земли.

На протяжении миллионов лет в природном круговороте углерода существовали геохимические тупики — отложения его в виде известняка, нефти, угля. В эти тупики из атмосферы непрерывно перекачивается и перекачивается углекислый газ, и сейчас в активном обращении находится только сотая доля элемента жизни — углерода. Подавляющая его часть захоронена в кладовых природы. Но углеродный голод не угрожает биосфере: благодаря промышленной деятельности человека все большее количество захороненного углерода возвращается в круговорот в виде СО₂.

Способность океана регулировать количество углекислого газа в атмосфере хоть и велика, но, как мы видели, имеет определенные пределы. Поэтому, решая проблемы сохранения существующего равновесия в природе, надо всесторонне учитывать роль океана в парниковом эффекте атмосферы.

Тамерлан Айзатуллин, Владимир Лебедев

Внимание ученых давно привлекали гигантские ледниковые покровы Гренландии и Антарктиды. Однако еще десять — пятнадцать лет назад наши знания о них были весьма скудными. Было известно, что они представляют собой многокилометровую толщу льда, наиболее массивную в центральных областях и постепенно утончающуюся к периферии. Под действием собственной тяжести лед растекается по радиусам из центральной области к краям ледникового щита. По всей поверхности ледового покрова идет непрерывное накопление осадков, выпадающих в виде снега и изморози. В той или иной степени они компенсируют убыль льда в центральных областях из-за его растекания. Растекающийся к периферии по радиусам лед доходит до отвесно обрывающихся в море краев ледяного континента, откалывается и уносится в море в виде айсбергов. Уменьшается ли, хотя бы в среднем, толщина и масса ледниковых покровов, то есть превышает ли расход льда в виде айсбергов приход его за счет выпадения осадков в различные периоды? Каковы условия движения льда и температурный режим в его толще? Ведь, несмотря на чрезвычайно низкую (до минус 60°) среднюю многолетнюю температуру в верхних слоях льда, она должна быть значительно выше в нижних его слоях. Известно, что температура в верхних слоях земных покровов почти линейно повышается с глубиной (примерно на 4–5° на каждые сто метров). Если температура льда тоже линейно растет, значит, на расстоянии около полутора тысяч метров от поверхности она уже будет равна температуре его плавления. Если это так, то при толщине льда до 4 тыс. м в центральных областях щита нижние его слои могут представлять собой громадную линзу воды под более чем тысячеметровым ледяным покровом. Первое бурение и измерение температуры, проведенное в 20-х годах в Гренландии, дали неожиданные результаты. Оказалось, что температура льда более глубоких слоев даже ниже, чем у поверхности. Что это? Ошибка в наблюдениях? Законсервированная средняя температура прошлых, более холодных лет? Другие, еще не учтенные влияния и эффекты? Например, эффект переноса и захоронения снега, выпавшего в центральных, более высоких и холодных областях, в периферийные, сравнительно низкие и менее холодные? Подобные вопросы горячо обсуждались еще так недавно!

Чтобы однозначно ответить на них, нужно было пробурить хотя бы одну глубокую скважину в ледниковом щите. Мощные ледники, накапливающие лед в течение тысяч и тысяч лет, — это естественные хранители драгоценной информации о прошлом. Они могут дать сведения и о процессах глобального переноса атмосферы, и о климате прошлых эпох, включая данные об осадках, о составе атмосферы, ее запыленности.

Во время Международного геофизического года (который начался в 1955 г.) советская и американская антарктические экспедиции решили провести глубокое бурение в Антарктиде и Гренландии. Задача казалась простой. Ведь бурили же и самые твердые породы на тысячи метров вглубь. А тут просто лед! Надо взять обычное буровое оборудование и лишь заменить легко замерзающий глинистый раствор для промывки скважины чем-нибудь морозостойким, например керосином или просто воздухом. В Гренландию, а затем и в Антарктиду были завезены отличные буровые станки, тысячи метров буровых штанг и обсадных труб, тонны керосина. И тут оказалось, что бурить лед обычным вращательным бурением значительно труднее, чем даже твердые породы. Из-за большой текучести лед затягивал скважину и зажимал буровой инструмент. Лишь 360 м удалось пройти советским буровикам и гляциологам в Антарктиде у края ледяного щита вблизи поселка Мирный, где толщина льда была около 600 м. Только 411 и 308 м прошли американцы в центральных областях Гренландии и Антарктиды вблизи станций Кемп Сенчури и Бэрд, хотя толщина льда там была соответственно более 1000 и 2000 м. Выяснилось, что бурение на глубину более 400 м надо вести, заполнив предварительно скважину незамерзающей жидкостью с плотностью, близкой к плотности льда.

_{Образец льда извлечен с глубины около 2 тыс. Лед образовался из снега, выпавшего почти 100 тыс. лет назад}

Таким требованиям удовлетворяет, скажем, смесь трихлорэтилена с дизельным топливом.

В скважины были опущены чувствительные датчики и измерена температура. Во всех случаях в верхних слоях толщи льда она оставалась неизменной или даже слегка понижалась, и лишь в нижней части скважины намечался переход к области, где температура, по-видимому, растет по мере приближения к ложу.

Полученные факты уже никого не удивили. К этому времени было теоретически доказано, что температура и должна быть почти неизменной в верхних слоях льда благодаря захоронению холодных слоев вновь выпавшим снегом, то есть из-за движения льда от верхней поверхности к ложу. Такое движение возможно в связи с тем, что нижние слои под действием веса вышележащих растекаются и расстояние между годовыми слоями льда уменьшается. В тонких горных ледниках эффект такого движения, «выхолаживающего» верхние слои, мал, однако он чрезвычайно важен, когда толщина льда достигает тысячи и более метров.

Расчеты показали также, что, несмотря на эффект «выхолаживания», у нижней поверхности толстых слоев льда в центральных областях Антарктиды температура может быть весьма высокой, равной температуре таяния льда. При этом у нижней поверхности ледяного щита идет, по-видимому, непрерывное таяние льда. Образующаяся вода выдавливается в виде более пли менее тонкой пленки или ручьев к периферии и стекает в море.

В результате бурения были получены образцы льда (керны) с разных глубин. Исследование их структуры и плотности показало, что в верхних слоях имеются различия между зимним и летним снегом, а следовательно, возможно выделить годовые слои, определить количество накопившегося за год снега. Однако такое различие можно проследить лишь до глубин не более 100 м. Для анализа кернов с больших глубин старые, классические методы, основанные на исследовании лишь структуры и плотности, оказались недостаточными. Стало ясно также, что для четкого суждения о процессах, происходящих в ледниковом покрове, необходимо бурить лед до его ложа.

Было предложено использовать возникшую еще в прошлом веке простую идею термического бурения, то есть протаивання льда нагретой головкой, опускающейся в лед под действием собственного веса. Интересно, что этот метод применили одновременно независимо друг от друга многие экспедиции. Уже в 1958 г. на станциях Восток, Лазарев, Мирный работали простые самодельные нагреватели, которыми успешно бурили ледниковый покров. Талая вода уходила в поры снежной или фирновой толщи, и скважина оказывалась сухой, а стенки ее сцементированными. Но, как правило, такой бур достигал глубины лишь 50 м. По-видимому, ниже вода оставалась в скважине, и нагреватель работал, как кипятильник, образуя вокруг большую каверну, но не продвигаясь вниз. Надо было оснастить термобур системой откачки воды. Над нагревателем установили контейнер. Но бур пришлось поднимать наверх каждый раз, как контейнер наполнялся водой, обычно после проходки нескольких метров. Нагревательная головка бура имела форму кольца, чтобы в середине, по оси бура, оставался нетронутый столб льда — керн. Этот драгоценный керн также поднимался на поверхность при извлечении из скважины воды.

_{Изменение температуры по толщине ледяных щитов в Гренландии (кривая 1) и в Антарктиде (кривая 2)}

Этот способ бурения не требовал буровых штанг, так как головка бура соединялась с поверхностью лишь тонким гибким кабелем, по которому подводилась необходимая для нагрева электроэнергия. Впоследствии более удобным оказался бур не с тепловой головкой, а с насадкой для механического разрушения льда с помощью электроэнергии.

Буры такой конструкции представляли собой внушительные сооружения. Ведь надо было быстро сматывать и разматывать тысячи метров армированною электрокабеля, осторожно поднимать и опускать буровой снаряд, извлекать воду и кори. В установку входила маленькая электростанция, буровая вышка высотой более 20 ж, различные автоматические системы. Для отработки технологии такого бурения одна из лабораторий США затратила более десяти лет. В 1966 г. усилиями этой лаборатории был пройден на всю глубину ледяной покров Гренландии в районе станции Кемп Сенчури. Толщина льда в центре ледяного щита составляла 1375 ж.

На графике показано изменение температуры в этой скважине. У ложа она оказалась равной минус 13°, что значительно ниже температуры таяния льда при данном давлении (около минус 1°).

Успешное завершение буровых работ в Гренландии позволило перейти к более глубокому бурению и в Антарктиде. В декабре 1968 г. на глубине 2164 ж от поверхности бур достиг ложа ледника в центральной части ледяного купола Западной Антарктиды близ станции Бэрд. В тот момент, когда бур достиг коренных пород, в скважину пошла вода. Столб ее поднялся на 50.м. Таким образом, было наконец доказано, что в центральных частях Антарктиды (по крайней мере в некоторых местах) температура у ложа равна температуре таяния. Однако мощных линз воды у ложа, по-видимому, нет. Распределение температуры по толщине льда вблизи станции Бэрд показано на том же графике.

С огромным интересом люди рассматривали лед, полученный с больших глубин. Ведь он образовался из снега, выпавшего тысячи и тысячи лет назад!

Керны, представлявшие собой стержни длиной до 6 м и толщиной всего около 10 см, тщательно просматривали. В верхних слоях до глубины почти в 1000 ж во льду были заметны пузырьки воздуха. По мере удаления от поверхности эти пузырьки становились все меньше. Огромное давление сжимало их. Ближе к концу пузырьки исчезли. Воздух, по-видимому, полностью диффундировал в лед. Ведь давление в нем на этих глубинах было близко к 100 атм. Вероятно, из-за этого изменился и характер льда глубинных горизонтов. Корн, взятый на глубине от 400 до 1000–1200 м, был чрезвычайно трещиноватым и хрупким. Малейшая неосторожность — он разлетался на мелкие кусочки. Казалось, что на больших глубинах керн будет еще более хрупким. Однако исследователи были приятно удивлены. Как только исчезли пузырьки воздуха во льду, керн стал исключительно прочным. Иногда весь стержень длиной до 6 м извлекался целым, без единой трещины.

Изменялась по мере удаления от поверхности и структура льда. В верхних его частях лед представлял собой беспорядочно расположенные кристаллы, величина которых с глубиной росла. Но вот, начиная с глубины около 1200 м, размер кристаллов резко уменьшился. Появилась четкая ориентация их осей. Теперь главные оси почти всех кристаллов были расположены вертикально. Время от времени прозрачный лед в этой зоне сменялся непрозрачными слоями с чрезвычайно мелкими, раздробленными кристаллами. Такие слои были расположены почти горизонтально. Это следы плоскостей внутреннего сдвига льда в леднике.

Казалось бы, размер кристаллов, обусловленный степенью их дробления при сдвигах льда у ложа ледника, должен уменьшиться. Но и здесь ученых ожидал сюрприз. Оказалось, что лед в близких к ложу слоях состоит из очень крупных кристаллов.

Бур прошел более метра в глубь коренных пород, но керна в нем не оказалось. Почему? Может быть, верхняя часть материкового покрова сложена из рыхлых пород? Пока на это нет ответа.

Однако наиболее неожиданное подстерегало исследователей не у ложа, а на горизонтах от 1300 до 1700 м. Здесь были обнаружены многочисленные слои пыли! Толщина этих слоев достигала 0,5 мм. Они были великолепно видны даже невооруженным глазом. Откуда взялась пыль на такой глубине? Сейчас считается, что это следы вулканической деятельности в Антарктиде более 20 тыс. лет назад.

Вариации содержания изотопа кислорода О¹⁸, обусловленные сезонными изменениями по данным обработки керна из скважины в Гренландии. Керн извлечен с глубины от 778 до 779 м 20 см от поверхности. По горизонтали отложено отклонение О¹⁸/О¹⁶ от его стандартной величины для морской воды в миллионных долях (δ)

Применение современных методов исследования полученных кернов привело к новым находкам. Очень интересные данные получены при измерении соотношения стабильных изотопов кислорода (О¹⁸/О¹⁶). Дело в том, что снег, выпавший при сравнительно высокой температуре, содержит больше кислорода О¹⁸, чем при более низкой. Это и позволило выделить годовые слон на больших глубинах, где никаких видимых различий между зимними и летними слоями нет, а расстояние между ними очень мало. На стр. 372 для примера показана кривая изменения содержания кислорода О¹⁸ в метровом керне, взятом на глубине 779 м близ станции Кемп Сенчури. Видны четкие максимумы и минимумы содержания изотопа, соответствующие зиме и лету.

Интересные результаты получены при определении содержания таких инородных для льда элементов, как натрий, калий, магний, кальций, хлор. Выяснилось, что зимний снег содержит их больше, чем летний. Слои льда, соответствующие последнему ледниковому периоду (10–30 тыс. лет назад), содержат в три — пять раз больше этих элементов, чем более поздний лед. Если предположить, что количество инородных элементов во льду характеризует интенсивность проникновения циклопов на ледяной купол, полученные данные соответствуют циклонической деятельности прошлых эпох.

Остро встал вопрос об определении возраста глубинных слоев льда. Метод подсчета годовых слоев тут неприменим, не дает результата и определение отношения О¹⁸/О¹⁶. Попытки использовать радиоуглеродный метод также пока не увенчались успехом. Ведь углерода во льду так мало, он входит лишь в состав воздушных пузырьков. Чтобы получить требуемое количество углерода из этих пузырьков, нужно растопить на данном горизонте несколько тонн льда. Сейчас уже созданы приспособления для вытаивания больших объемов льда и получения нужного количества воздуха. Но пока эти приспособления не работают на больших глубинах. Поэтому единственный путь определения возраста льда глубоких горизонтов, который сейчас используется, расчетный. Исходя из определенных допущений о течении льда в леднике исследуется траектория каждой частицы, по которой она пришла с поверхности на данную глубину, и рассчитывается время, нужное частице, чтобы достигнуть этой глубины. Полученное время и есть искомый возраст.

Определение возраста льда и содержания изотопов кислорода на различных глубинах позволило перейти к уникальному описанию древних климатов, отстоящих от нашего времени на десятки тысяч лет.

Сезонные изменения отношения О¹⁸/О¹⁶ на больших глубинах исчезают из-за обмена между слоями в результате молекулярной диффузии, но более длиннопериодные вариации изменений этого отношения остаются практически не нарушенными такой диффузией и четко отражают изменения климата. На стр. 374 показано изменение отношения О¹⁸/О¹⁶ в зависимости от возраста льда. Керны получены из скважины у станции Кемп Сенчури. Горизонтальная ось на графике показывает отношения О¹⁸/О¹⁶, соответствующие температурам снега в момент его выпадения на поверхность ледяного щита. Таким образом, график отражает изменения температуры поверхности ледяного щита Гренландии за последние сто тысяч лет!

Итак, климат прошлых эпох запечатлен в разрезе льда величайшего ледникового покрова северного полушария. А как же с Антарктидой? Ведь если бы удалось получить там такой же разрез и согласовать его по времени с разрезом в Кемп Сенчури, это позволило бы установить, совпадает ли история климата южного полушария и северного.

К сожалению, на этот вопрос пока невозможно точно ответить. Как ни странно, дело не в тонких и многочисленных анализах керна. Более трех тысяч таких анализов уже завершены. Дело в том, что в районе станции Бэрд, где пробурена скважина, оказалось очень трудно рассчитать возраст глубинных слоев льда. Район бурения в этом смысле был выбран неудачно.

Сейчас близ советской внутри-континентальной антарктической станции Восток, расположенной почти за тысячу километров от ближайшего края ледяного щита, идет проходка новой скважины. Она должна быть пробурена через всю толщу льда — 4 тыс. м. Подготавливается и глубокое бурение через плавающий (шельфовый) ледник Росса.

Изменения климата за последние 10—110 тысяч лет по данным о содержании изотопа кислорода О¹⁸ в кернах из скважины в Гренландии (столбик А). То же по данным изучения ископаемой пыльцы в Гренландии (столбик В), данные о следах отступания великого древнего ледникового покрова в США по результатам радиоуглеродного определения возраста отложений в бассейнах Онтарио и Эри (столбик С), кривая изменения температуры поверхности воды по данным изучения концентрации изотопа О¹⁸ в кернах, взятых из отложений со дна Карибского моря (столбик D)　

При этом одна из первоочередных задач — создание новых методов получения значительных (до нескольких кубометров) количеств воды на глубинных горизонтах. Лишь в этом случае можно будет выделить достаточное количество воздуха для определения возраста льда по наиболее точному радиоуглеродному методу.

Количество воздуха в порах льда зависит от плотности воздуха у поверхности ледника в момент, когда этот лед образовался, а следовательно, от высоты этой поверхности над уровнем моря. Это дает возможность прямым путем определить характер и скорость изменения толщины великих ледниковых покровов в разное время.

Весьма интересны и работы о механизме взаимодействия ледника с ложем. Уже сейчас предложен проект подледной кинокамеры, опускаемой в скважину для фиксации последовательных стадий движения льда по ложу.

На очереди и сравнительный анализ результатов исследования кернов из разных скважин в ледниковых покровах Антарктиды и Гренландии. Почему, например, в кернах из Антарктиды не обнаружены следы вулканической пыли известных нам извержений (например, катастрофическою выброса из вулкана Кракатау)? Эта пыль из средних широт должна была быть занесена в Антарктиду.

Исследования, связанные с глубоким бурением великих ледниковых покровов Земли, только лишь начаты, и трудно даже предугадать как чисто научные, так и практические результаты, которые будут получены.

Исследования, проводимые в Антарктиде по согласованным программам учеными СССР, США и многих других стран, имеют и еще один аспект. В труднейших условиях был показан пример совместной плодотворной работы граждан Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. Недаром, по мнению многих специалистов, опыт содружества ученых СССР и США в Антарктиде оказался и еще окажется очень ценным для планирования совместных исследований в космосе и на других планетах.

Игорь Зотиков

Эта война, столь же древняя, как море и суша, никогда не прекращается. Имеются бесчисленные геологические доказательства «набегов» моря на сушу в течение ранних периодов истории нашей планеты; например, пласты песчаника и сцементированного ракушечника в Тюрингии, оставленные морем, наводнившим в среднем периоде триаса всю Среднюю Европу, или же песчаник в Саксонии, «забытый» там морем в начале мелового периода. Каждый отрезок истории Земли отражен чередованием континентальных наслоений и морских отложений вследствие отхода, а позднее возобновившегося продвижения моря в глубь суши (регрессия и трансгрессия). Изменение границ между сушей и морем происходило постоянно, на протяжении миллионов лет, и можно только догадываться об этих событиях былых эпох на основании того, что море оставило после себя на суше.

Колоссален ущерб, который море в бурную погоду способно нанести за несколько часов побережью. Разрушенные береговые защитные укрепления и жилые дома, вырванные с корнями деревья и обрушившиеся массы грунта свидетельствуют о ярости атак морской стихии. Однако нападение моря на сушу бывает не только бурным, во время шторма, но и медленным, незаметным. Оно происходит непрерывно повсюду, где море граничит с сушей.

Разрушительная деятельность моря особенно сильна во время приливов и отливов, так как тогда вода находится в постоянном движении. Внезапное повышение уровня моря во время шторма и вторжение волн бурного прилива могут при неблагоприятных астрономических и метеорологических условиях вызвать настоящую катастрофу. Иногда за одну ночь так основательно меняется очертание побережья, что необходимо составлять новую карту. Мы не знаем точно, когда и насколько часто в прошлые эпохи происходили особо опустошительные набеги бурного Северного моря на побережье. Лишь только за последние столетия по старинным летописям и картам можно установить подробности о сдвигах и изменениях суши в местных прибрежных зонах.

Любопытны данные о Северной Фрисландии[7]. До 1300 г. современная область северофрисландских островов была еще большой, единой массой суши. Прибрежные границы Северной Фрисландии находились тогда на 25–30 км дальше в западном направлении, а все современные острова были еще составной частью суши. Плодородная, густонаселенная область лежала у берегов Северного моря, а немного дальше находился Рунгхолт, бывший самым большим торговым пунктом на севере Фрисландии. Еще во времена викингов люди, жившие на побережье Северного моря, начали строить дамбы и плотины, чтобы защитить свою землю и дома от разрушительного действия моря. Эпоха же гигантских изменений профиля этой суши началась более 700 лет назад. Бурные нападения Северного моря на побережье участились. В течение одного столетия море разбило и разрушило плодороднейшую низменность со всем тем, что было построено и культивировалось. За одно только средневековье зарегистрировано 85 более или менее сильных штормовых атак моря на берега Северной Фрисландии. В те времена не установили, было ли побережье разрушено исключительно только набегами моря или же затопление оказалось и результатом медленного, постепенного оседания суши.

_{Старинная карта Северной Фрисландии (около 1240 г.). Штриховкой показаны береговая линия и участки суши в наши дни}

Летописи сообщают о гигантском штормовом наводнении 1362 г., длившемся с 15 по 17 января. С невероятной силой бушевали зимние штормы, гнавшие на сушу колоссальные массы волн. К тому же новолуние вызвало такой бурный морской прилив, что волны поднимались выше, чем когда-либо ранее наблюдали местные жители. Рунгхолт затопило и навсегда погребло под водой. В одном только Эдомсгарде утонуло за ночь в бушующих волнах более 7 тыс. жителей, море унесло много домов и семь церквей. Когда шторм утих и морской прилив прекратился, затопленное побережье уже превратилось в часть моря. Только кое-где виднелись несколько разрозненных островков. В общей сложности во время этой ужасной катастрофы погибло около 100 тыс. человек.

_{Остров Рюген в Балтийском море. Изрезанное бухтами побережье этого острова состоит из песка и гальки и часто меняет свои очертания под влиянием прибоя и течений}

Набеги Северного моря на побережье повторялись каждое столетие. Вновь и вновь гибли люди, скот и имущество, а море отвоевывало себе дополнительные территории.

11 октября 1634 г. морские волны обрушились на оставшийся после катастрофы 1362 г. большой остров Страид, площадь которого равнялась приблизительно 30 тыс. га, он распался на три небольших островка — Норстранд, Пеллворм и Нордстрандишмоор — общей площадью всего лишь 9 тыс. га. В 44 местах были разрушены плотины. Из 8800 жителей острова утонуло в эту бурную ночь 6200 человек.

_{В ночь с 31 января на 1 февраля 1953 г. Северное море вновь совершило отчаянную вылазку на побережье и затопило обширные пространства Голландии}

В феврале 1825 г. штормовые волны вновь бушевали в Галлигене и унесли с собой много домов и пятую часть защитных укреплений.

Подобные катастрофы были бичом населения прибрежных зон Фрисландии на протяжении тысячелетий. И в XX в. море не пощадило небольшие острова, но теперь уже местное население научилось строить более прочные плотины и дамбы и более устойчивые дома. Казалось, что для тревоги нет больше никаких причин.

Однако в ночь с 31 января на 1 февраля 1953 г. Северное море вновь совершило отчаянную вылазку на свое южное побережье и затопило широкие пространства Голландии. Утонуло около 2 тыс. человек. Было разрушено 400 плотин и затоплено 160 тыс. га плодородной земли.

_{По плану «Дельта» залив Вейерзе-Гат был отделен плотиной длиной более 2 км}

В 1962 г., опять-таки в феврале, штормовые волны влились в устье Эльбы, а затем достигли Гамбурга. Уровень воды повысился почти на 4 м. Потоки воды захлестнули центр Гамбурга. Оказалось, что плотины все еще слишком низки и недостаточно прочны. Вода затопила 120 кв. км городской площади и отрезала от остальных районов около 100 тыс. жителей. Погибло 315 человек, 20 тыс. человек лишились крова.

В Нижней Саксонии (ФРГ) море прорвало 61 плотину, а остальные на протяжении 69 км так пострадали, что их пришлось возводить заново. Затопленными оказались многочисленные посевные и пастбищные площади, ценность которых в дальнейшем снизилась от осевшей на них морской соли.

Ликвидация ущерба, причиненного морем Гамбургу, и работы по восстановлению разбитых плотин и строительству новых обошлись в 560 млн. марок.

Выявленное специалистами постепенное повышение абсолютного высокого уровня Северного моря при бурном приливе заставляет жителей голландских м немецких побережий строить все более и более высокие береговые защитные укреплении.

Раньше преобладала убежденность в тектоническом оседании голландского и немецкого побережий Северного моря. Сейчас же большинство ученых, занятых проблемой защиты побережий, считают, что на всей нашей планете уровень моря продолжает повышаться. Специалисты подсчитали, что за столетие уровень моря повышается на 20–30 см.

О разрушительных действиях Северного моря ярко свидетельствуют обычно скрытые под водой, но при отливе выступающие из нее затонувшие леса, колодцы и остатки поселков.

Какие же принимаются меры для защиты побережий? Наряду со строительством плотин и дамб выполняются и другие работы: сажают защитные леса близ берегов, укрепляют сыпучие пески и т. п. Сейчас во многих приморских районах проводится ряд специальных исследований. Так, в опытах с окрашиванием песка удалось проследить процесс его движения. На основании полученных данных будут в первую очередь укрепляться те прибрежные зоны, где песок постоянно убывает.

_{Вид на защищенной от волн островок Лангенесс. Это поселение, построенное на насыпи, возвышается над территорией, недавно отвоеванной у моря. Видны многочисленные протоки}

Почему же так яростно воюет море с побережьем Фрисландии? Оно, если можно так выразиться, мстит за прежние обиды и пытается вернуть хоть часть своих былых территорий. Как известно, две пятых площади Голландии лежит ниже уровня моря. Даже само официальное название страны — Нидерланды (Низкие земли) говорит об этом. Трудолюбивые голландцы упорным трудом добились того, что не только защитили от натиска моря дельты Рейна и Мааса, но и отвоевали у него дополнительную территорию размером в несколько тысяч квадратных километров. Это удалось осуществить благодаря строительству огромной и сложной системы дамб, плотин и каналов. Даже и теперь прибрежное население продолжает отвоевывать у своего исконного врага — моря дополнительные участки. Это делается так. Сначала насыпью отгораживают какой-нибудь участок моря. Затем откачивают соленую воду и снимают грунт. Вместо этой насквозь просоленной земли привозят хорошую, плодородную.

Море терпит до поры до времени, но при малейшей возможности мстит, пытаясь не только вернуть похищенную территорию, но и захватить новую.

Вообще же море атакует сушу повсюду, где только может. На всех континентах оно яростно штурмует побережье, вгрызаясь даже в гранитные скалы.

Гейн Венцель

Кто не слышал об одном из чудес южных морей — коралловых рифах и атоллах? Бесчисленные колонии крохотных неутомимых тружеников-полипов в процессе своей жизнедеятельности создают известковые футлярчики, наслаивающиеся один на другой и образующие самые причудливые сооружения. Такие великолепные белоснежные кораллы, представляющие собой известковистый скелет живого рифа, можно увидеть в музеях и собраниях любителей природы.

В жизни тропических вод Тихого океана незаметные полипы играют важную роль. За многие сотни и тысячи лет их известковые футляры складываются в целые подводные горные гряды, на гребнях которых идет непрерывное строительство новых уступов.

Вдоль северо-восточного побережья Австралии на многие сотни миль протянулся знаменитый Большой Барьерный риф. Кольцевые атоллы Микронезии — это тоже творения коралловых полипов. Трудно сосчитать, сколько островов, атоллов и рифов создали коралловые полипы.

А какая красочная жизнь бьет ключом вокруг каждого рифа и атолла! В прозрачной воде снуют сверкающие всеми цветами радуги экзотические рыбки, актинии распускают свои веера-щупальца, между которыми прячется живая приманка — рыбка-клоун, хищные мурены поджидают свою добычу, бесчисленные моллюски — иглокожие, голотурии — находят себе пропитание в теплых водах, омывающих коралловые колонии. Пожалуй, нигде в Мировом океане нет такой концентрации жизни, как вокруг коралловых рифов.

Недаром сейчас в эти воды устремилась такая масса аквалангистов, подводных охотников, собирателей коллекций раковин и просто туристов. Предприимчивые компании организовали спуск под воду туристов в специальных гидростатах, из которых через большие иллюминаторы можно наблюдать за удивительной жизнью сказочного подводного мира.

И вот, оказывается, всему этому великолепию грозит полное уничтожение…

Коралловые полипы питаются в основном микроскопическими водорослями — фитопланктоном, плавающим в воде. Но и они сами служат пищей для многих моллюсков и рыб. Те в свою очередь поедаются более крупными хищниками и т. д. При этом устанавливается такое биологическое равновесие, при котором происходит постоянный, хотя и очень медленный рост коралловых рифов.

Но в последнее время стали появляться тревожные сигналы, показывающие, что сложившееся в течение многих тысячелетий равновесие начало нарушаться. В непомерном количестве размножилась морская звезда — пожиратель коралловых полипов. Полчища этих хищников нападают на коралловые рифы и уничтожают их один за другим. Рифам грозит большая опасность.

Латинское название звезды-убийцы Acanthaster planci, а по-английски — crown-of-thorns, что означает «терновый венец». Эта звезда — весьма своеобразный представитель иглокожих. По мнению специалистов, она относится к очень древней, давно вымершей морской фауне. Во всяком случае, когда впервые видишь взрослый экземпляр «тернового венца», достигающий иногда в диаметре 60 см, невольно спрашиваешь себя: неужели и это существо тоже морская звезда? Вместо привычных пяти лучей здесь можно насчитать 13, 17, а то и 20 очень подвижных «рук» — щупалец, усеянных острыми шипами, длиной несколько сантиметров. Под микроскопом видно, что такой шип оканчивается трехгранным острием, способным, словно лезвие, легко разрезать любую живую ткань (а также резиновые перчатки, ласты и гидрокостюмы аквалангистов).

_{Хищная морская звезда — пожиратель кораллов — акантастер планци}

Укол шипов «тернового венца» причиняет мучительную боль и оставляет долго не заживающую ранку. Шипы выделяют яд, химическая природа которого пока неизвестна. Попав в ранку, этот яд может вызвать даже временный паралич или потерю сознания. В особо тяжелых случаях уколы шипов «тернового венца» могут привести и к смерти. Словом, тот, кто однажды познакомился с шипами «тернового венца», не скоро их забудет.

Рыбакам тропических морей «терновый венец», безусловно, был известен очень давно. Однако биологи стали заниматься им сравнительно недавно. Выяснилось, что «терновый венец» пожирает кораллы, но сам процесс питания его, так называемое наружное пищеварение, был изучен только в начале 60-х годов. Происходит он следующим образом.

«Терновый венец» обхватывает своими лучами колонии живых кораллов и присасывается к ним. Затем через ротовое отверстие наружу выбрасывается желудок, обволакивающий колонии живых полипов. Верхний слой их — это единственное живое, что есть на рифе; все остальное — мертвый известковистый скелет. Полипы, высунувшись из своих футлярчиков, вылавливают из воды планктон. При появлении опасности они мгновенно прячутся в свои каменные футляры. Но такая тактика хороша против обычного врага. Против «тернового венца» она бессильна, так как он действует химическим оружием. Его желудок выделяет едкие пищеварительные кислоты, которые растворяют живые ткани кораллов.

Правда, полипы пробуют еще некоторое время сопротивляться, выделяя специальную пенистую слизь. Но помогает это редко. Если коралл округлой формы с очень гладкой поверхностью и, кроме того, омывается сильным подводным течением, тогда его поверхность может сделаться от этой слизи настолько скользкой, что звезда своими присосками не сможет на пей удержаться, особенно при волнении. Но обычно случается иначе: часа через три процесс пищеварения заканчивается, желудок втягивается назад через ротовое отверстие, а от колонии живых полипов не остается и следа.

Перебираясь на другой участок кораллового рифа, «терновый венец» оставляет за собой сверкающий белизной голый известковый скелет. Когда среди бьющей ключом жизни кораллового рифа видишь такое белое пятно, сразу становится ясным, кто виновник несчастья.

В обычных условиях этих хищников очень мало. Можно считать, что вам повезло, если за целый день наблюдений вы увидите в море одну такую звезду. Но несколько лет назад на некоторых участках Большого Барьерного рифа, а также на рифах и атоллах вокруг острова Гуам были обнаружены большие скопления «тернового венца». Вскоре численность этих прожорливых хищников выросла до угрожающих размеров. На отдельных участках, от самого основания рифа, на глубине 60–80 м, и до полосы прибоя, на протяжения многих километров вдоль береговой линии находили уже по одной звезде на каждый квадратный метр. И полчища эти передвигались со скоростью до 10 м в сутки и более, оставляя за собой безжизненную пустыню из известковых скелетов. Весь цветущий мир коралловых рифов: бесчисленные рыбки, похожие на бабочек, беспозвоночные, похожие на экзотические цветы, — все, что создавало такое чарующее впечатление, либо погибало, либо спасалось бегством.

Группа биологов, посетившая коралловые рифы, подвергшиеся нападению «тернового венца», сравнивает увиденное с лесными гарями. На многих рифах было уничтожено около 95 % живых кораллов. И даже те колонии, что через несколько лет стали восстанавливаться на этих местах, оказались очень непрочными, так как росли на искрошенном фундаменте. Рифы без кораллов с течением времени полностью разрушаются.

Вскоре после первых признаков замеченной опасности начали поступать тревожные сигналы и из других районов Тихого океана. Последние наблюдения показали, что нападение «тернового венца» на кораллы происходит по всему его ареалу — от восточных берегов Африки и Красного моря до Гавайских островов и Туамоту.

Сейчас трудно даже оценить все возможные последствия гибели коралловых рифов. Особенно это ударит по населению мелких тихоокеанских островов, которое живет в основном за счет рыбной ловли. Этот источник питания практически иссякнет совсем или во всяком случае катастрофически сократится. Многие коралловые острова Океании возвышаются над уровнем воды всего на несколько метров. И есть все основания полагать, что если эти острова лишатся ограждающих рифов, служащих естественными волнорезами, то рано пли поздно тысячи людей останутся без крова.

_{Некоторые участки рифов буквально облеплены звездами «терновый венец»}

На обезжизненных коралловых кладбищах понемногу начинают вырастать водоросли. Некоторые из них содержат стойкие токсические вещества. Эти водоросли поедаются рыбами, и в конце концов по пищевым цепям яд попадает в организм человека. Иногда это приводит к очень неприятному заболеванию под названием «сигуатера». Оно вызывает расстройство желудка, боли в мускулах, слабость, жжение слизистых оболочек рта и горла. Возможен паралич дыхательных центров.

Естественно, что «звездная эпизоотия» вызвала большое беспокойство не только биологов, но и широких слоев населения районов тропических морей. И хотя официальные круги Австралии выступают с успокоительными заявлениями, это все же не уменьшает тревоги.

К несчастью, самый естественный вопрос, возникающий в подобной ситуации: чем же объясняется нашествие опасного вредителя и что нужно делать для его отражения? — остается пока без ответа. Биологам хорошо известны резкие вспышки в численности тех или иных животных — саранчи, Крыс, леммингов и др. Каждая такая вспышка объясняется целым комплексом биологических и других факторов. Чтобы разобраться в них, надо в деталях изучить биологию того животного, о котором идет речь. Но надо сознаться, что о «терновом венце» мы знаем еще очень мало.

Известно, что это двуполое животное, причем отличить по внешним признакам самца от самки практически невозможно. Основная окраска тела темная, серовато-синяя со всевозможными отклонениями до почти черной и светло-лиловой или красноватой. Шипы всегда светлее, чем общий фон тела, чаще коричневатые, но иногда даже оранжевые. Половые продукты выделяются прямо в воду. На австралийском Большом Барьерном рифе и в районе острова Гуам это приурочено к декабрю, а у Каролинских островов, видимо, происходит заметно раньше. За сезон одна особь может откладывать до 20 млн. яиц и более. Развитие личинок пока еще не изучено. Но предполагается, что они заносятся течениями в воды рифов, оседают там и достигают стадии взрослой звезды. Пока личинки плавают, их поедают в больших количествах коралловые полипы, но во взрослом состоянии звезды уже сами уничтожают полипов (вот ирония природы!). Личинки очень скоро превращаются в крошечные 10—11-миллиметровые звезды, похожие на карликовую форму «тернового венца».

Считается, что это животное может достичь примерно восьмилетнего возраста.

Естественно, что перечисленных сведений совершенно недостаточно для того, чтобы понять причины вспышки численности «тернового венца» и разработать меры борьбы с ним. Пока же можно строить только догадки и гипотезы.

Некоторые биологи предполагают, что подобные вспышки происходят периодически и прекращаются сами собой. Следовательно, нужно выждать какое-то время, и все придет в норму. Но этому противоречит тот факт, что возраст многих колоний коралловых полипов в разных районах тропических морей составляет по крайней мере много веков. Значит, подобные вспышки настолько редки, что ставят под сомнение саму их периодичность.

Все другие предположения так или иначе связываются с деятельностью человека. Это и подводные взрывы, разрушающие коралловые рифы и уничтожающие врагов личинок «тернового венца», и сбрасывание в океан химических веществ, загрязнение его промышленными отходами и инсектицидами, и многое другое. Многие биологи считают, что наиболее вероятное объяснение состоит в том, что за последнее время сильно развился промысел раковин моллюска Charonia tritonis, так называемого «трубача», питающегося «терновым венцом». «Трубач» относится и к самым большим из ныне живущих морских улиток. На свое несчастье, он обладает очень красивой раковиной, достигающей 35 см, из которой делаются дорогие украшения. Бесконтрольный промысел моллюска привел к тому, что у Большого Барьерного рифа «трубач» почти полностью исчез, а «терновый венец» избавился там от своего исконного врага. Но чем же тогда объяснить нашествие хищных звезд на рифы у Марианских островов, архипелага Фиджи, Таити и в других местах, где «трубач» пока еще водится в прежнем количестве?

_{Хищный моллюск «трубач» — пока единственный достоверный враг «тернового венда». А его-то как раз безжалостно уничтожают}

Сейчас биологи усиленно изучают развитие и жизнь «тернового венца» и «трубача». В 1969 г. была проведена специальная комплексная экспедиция с участием докторов Р. Чешера, А. Антониуса и других видных биологов. В Австралии обсуждается вопрос о создании специальных гидробиологических научных учреждений. Возможно, «трубача» будут разводить искусственно для выпуска в районы, подвергшиеся нашествию «тернового венца».

Кое-где применяется еще один довольно простой, но дорогостоящий способ борьбы с «терновым венцом». На поврежденные коралловые рифы спускают аквалангистов, которые либо собирают вредоносных звезд в специальные мешки, либо умерщвляют их инъекциями формалина с помощью большого шприца.

Однако таким способом можно в лучшем случае спасти какой-нибудь отдельный небольшой риф.

На Великих озерах в Северной Америке для остановки распространения паразитической миноги довольно успешно использовалась система «электрического забора». Ученые предлагают применить аналогичный метод и для борьбы с «терновым венцом». Вокруг защищаемого рифа по дну надо проложить два оголенных электропровода, питаемых от подводных аккумуляторов, расположенных через каждый километр. Если «терновый венец» захочет переползти через такие провода, электрический ток парализует его или отпугнет. Таким «забором» можно окружать и уже образовавшиеся скопления «тернового венца», предотвращая его дальнейшее распространение.

Если действительно вспышки численности «тернового венца» так или иначе связаны с деятельностью человека, то, вероятно, будут найдены и эффективные методы борьбы с вредителем. Но положение окажется значительно сложнее, если дело в каких-то глубоких биологических процессах типа мутаций, давших морским звездам значительные преимущества в борьбе за существование.

Пока же наступление «тернового венца» продолжается; за несколько лет он успел оставить свои разрушительные следы на протяжении 1500 миль Большого Барьерного рифа, поразил свыше 10 % всех рифов этого района и множество рифов и атоллов в других районах Тихого океана.

Но надо, конечно, надеяться, что наука еще скажет свое веское слово, и мы не станем свидетелями трагической гибели коралловых рифов — красы и гордости тропических морей.

Евгения Геевская

«Корабль зарегистрирован в английском «Ллойде»», «По требованию «Ллойда», «Страхование корабля осуществлено «Ллойдом»»— такие слова можно часто услышать из уст моряков. Создается впечатление, что речь идет о весьма компетентной инстанции по всем вопросам мореплавания. Это недалеко от истины.

Что представляет собой английский «Ллойд»?

Обратимся к прошлому, к последним годам XVII столетия. На тесной Тауэр-стрит в старом Лондоне, вблизи берегов Темзы, находилась кофейня Эдуарда Ллойда. В его заведении собирались капитаны, матросы, торговцы, кораблестроители. Проводя за чашкой кофе и бутылкой рома многие часы, посетители беседовали о разном. Сам владелец мало находился за стойкой или у мангала с кофейниками. Чаще всего он был среди своих гостей, приветливо встречал их и подолгу задерживался возле столов. Несмотря на то что сам Ллойд никогда не был в море, разговоры на морские темы очень занимали его. Ллойд старался запомнить все, что касалось характеристики кораблей: водоизмещения, грузоподъемности, парусной оснастки, состава экипажа, опытности капитанов.

Вскоре выяснилось, что сведения Эдуарда Ллойда имеют весьма высокую цену. Многие торговцы, прежде чем доверить перевоз товаров тому или иному капитану, стали заходить в продымленную кофейню и за соответствующее вознаграждение получали от хозяина исчерпывающие сведения об интересующих их кораблях. Услуги Ллойда оказались весьма полезными и для многих лондонских страховых контор, и для посредников-торговцев.

В 1688 г. Ллойд завел специальную книгу, в которую аккуратнейшим образом записывал различные данные.

Со временем Ллойд сделался известной фигурой не только в деловых кругах Лондона, но и в других портах. Содержатель кофейни стал проявлять интерес ко всему мировому судоходству и был уже в состоянии давать надежную информацию о большинстве кораблей всех морских стран. Он разбогател, продал старую кофейню и недалеко от нее построил здание своей страховой конторы, которая получила название «Ллойд». Так возникла самая большая в мире страховая корпорация. Англичане шутят, что она родилась от обыкновенной чашки кофе. В середине прошлого столетия при «Ллойде» была создана самостоятельная организация — «Морской регистр «Ллойда» — которая занималась установлением ходовых качеств кораблей, разработкой правил кораблестроения и контролем за ним. Специальным решением английского парламента в 1871 г. «Ллойд» был признан независимым обществом.

В залах страховой корпорации «Ллойд» с утра до вечера царит напряженная деловая атмосфера. Здесь страхуют все морские корабли: от спортивных яхт до супертанкеров водоизмещением свыше 150 тыс. т. В главном зале огромного здания на Лайм-стрит, где ведется учет застрахованных кораблей различных стран и отмечается колебание курса страховок, шум тысячной толпы чиновников напоминает гул огромного пчелиного улья. Страховку выплачивают многим, но корпорация всегда имеет прибыль. Ведь и кораблекрушения все же редки, гораздо чаще застрахованные «Ллойдом» корабли благополучно приходят в порт назначения.

В хмурое утро 9 октября 1799 г. английский фрегат «Лютин» вышел из порта Ярмут с большим количеством золота на борту. В заливе Зейдер-Зее его настиг шторм. Все попытки капитана Скинера держать фрегат вдали от мелей оказались напрасными. Корабль засел между двух островков, перевернулся и потонул на небольшой глубине. Из 200 человек экипажа сумел спастись только один моряк, который вскоре умер на пути к Лондону. «Лютин» и его золотой груз были застрахованы «Ллойдом». Необходимо было выплатить солидную сумму, что вызвало сенсацию. Концессия на право владения останками затонувшего фрегата переходила из рук в руки до тех пор, пока ее не приобрел «Ллойд». Средствами фирмы с 1855 по 1861 г. проводились работы по извлечению золотых сокровищ со дна моря. За шесть лет найдено было золота на 40 тыс. фунтов стерлингов. Удовлетворило ли это фирму, неизвестно, но кроме золота были подняты судовой колокол и руль «Лютина». Из дубовых досок руля сделали стол и кресло для председателя фирмы, а в 1896 г. колокол перенесли в центральный зал страхового общества. Это положило начало интересной традиции.

В напряженные часы рабочего дня в большом зале звучит удар колокола. Шум мгновенно стихает, и все устремляют взгляд к облаченному в красную мантию глашатаю, который объявляет только что полученные известия. Один удар — предвестник плохих новостей: гибели корабля, смерти кого-либо из членов королевского дома Англии или национального бедствия. Два удара означают хорошие вести: посещение фирмы главой государства, подвиг одного из моряков или прибытие корабля, считавшегося погибшим. Но когда все реальные сроки для появления попавшего в беду судна проходят, в зале раздаются три удара колокола. Они напоминают погребальный звон и в то же время означают, что собственник корабля может получить страховую сумму.

_{Колокол «Лютина», чей звон возвещает о гибели еще одного корабля…}

Все случаи кораблекрушений отмечаются «Ллойдом» в специальных книгах. В зависимости от конкретных обстоятельств катастрофы погибшие суда делятся на несколько категорий: «потонувшие в море», «потерпевшие кораблекрушение при столкновении», «сгоревшие и взорвавшиеся» и т. п. Как правило, сюда заносят корабли, о гибели которых «Ллойд» располагает точными сведениями. Но когда колокол «Лютина» издает три удара, корабль заносят в зловещую книгу в красном кожаном переплете, на которой написано: «Пропали без вести».

Каждая «красная книга» «Ллойда» содержит двести страниц. Первую начали в 1873 г. и заполнили всего за 14 месяцев. Многие бесследно исчезнувшие корабли были старыми деревянными парусниками, «плавучими ковчегами», зачастую нагруженными сверх нормы. Затем была исписана вторая, третья, четвертая… четырнадцатая книга. С годами «красные, книги» заполнялись все медленнее. Кораблестроители все больше и больше обращали внимание на условия, определяющие практическую непотопляемость кораблей, совершенствовали противопожарные средства. Четырнадцатая книга заполнялась четверть века — с 10 июля 1929 г. но 22 декабря 1954 г. В нее не вошли корабли, бесследно исчезнувшие в годы второй мировой войны. И все же общая цифра получается внушительной — 222 корабля! Не только причины, но и места гибели этих судов не известны по сей день.

Сейчас заполняется пятнадцатая «красная книга» «Ллойда». В ней уже зарегистрировано около 100 судов. Когда перелистываешь пожелтевшие от времени страницы этой книги, невольно вспоминаешь слова Джозефа Конрада: «Никто не возвращается с исчезнувшего корабля, чтобы рассказать нам, сколь ужасна была его гибель, сколь неожиданна и мучительна оказалась предсмертная агония людей. Никто не расскажет, с какой скорбью и с какими словами они умирали…»

Давно известно, что река, впадая в море, образует дельту — низменную равнину, похожую своими очертаниями на греческую букву того же названия. Дельта формируется речными наносами, и это особенно ясно видно во время половодий. Дельты крупнейших рек — Лены, Нила, Миссисипи — достигают нескольких десятков тысяч квадратных километров. Но против устья реки Конго не существует дельтовой равнины, отсутствует она и у многих рек Кавказа. Между тем Конго выносит 86 млн. т осадков в год — не меньше, чем Нил или Лена. Куда же они исчезают?

Это выяснилось, когда на глубине от 2,5 до 3,8 км в Атлантическом океане обнаружили подводную дельту огромных размеров. Ориентировочно ее длина 277, а ширина 185 км. Но нельзя поручиться, что она еще более обширна, поскольку дно океана недостаточно изучено. Глубоководную дельту рассекают 7 каналов, которые начинаются от устья подводного каньона Конго. Неужели наносы реки транспортируются на сотни километров по днищу каньона и откладываются на глубоководной его дельте?

Анализ показал, что в грунтах дна каньона и его дельты имеются минералы, свойственные речным наносам Конго. Те же осадки включали листы и веточки наземных растений.

Но оказалось, что задолго до проведения исследований существовали и другие доказательства глубоководного выноса через каньон Конго. В Анголе, на участке о. Сан-Томе— Луанда, морской кабель, который был проложен в 1886 г., до 1937 г. обрывался 30 раз, причем обрывы происходили на дне каньона и чаще всего во время половодий.

Что же приводило к обрыву кабелей? Ведь для того чтобы оборвать кабель даже старой конструкции, нужно приложить усилие в 8 т. Прежде чем ответить на этот вопрос, обратимся к другим фактам.

В некоторых случаях кабели обрывались один за другим последовательно сверху вниз, как если бы их разрывал движущийся по каньону поток. Иногда обрывы происходили во время землетрясений, которые, по-видимому, давали толчок для возникновения потоков. Скорости движения таких потоков 5—10 м/сек на островах Фиджи, до 20 м/сек при землетрясениях в Орлеансвиле (Алжир) и в районе Большой Ньюфаундлендской банки. Скорости потоков уменьшаются от верховьев подводных долин к их низовьям, но даже в низовьях, в сотнях километров от места возникновения, они превышали 1–2 м/сек.

Такие необычайно высокие даже на суше скорости потоков вызваны безобидной на первый взгляд взвесью мелких частиц в воде. Можно ли представить, что пушистый снег способен разрушать каменные дома, уничтожать железнодорожные насыпи и другие подобные объекты, если забыть о снежных лавинах? А ведь движущиеся со скоростью 10–20 м/сек массы пушистого снега производят огромную разрушительную работу, хотя относительная плотность системы снег — воздух (примерно 0,125 г/см³) меньше, чем системы грунт — вода (0,6–0,9 г/см³). Поэтому на крутых склонах возникают своеобразные подводные лавины не меньшей силы. А аналогии между процессами, происходящими в каньонах и на лавиноопасных склонах, возникли уже после первых погружений в батискафе французского исследователя Ж. Хуо. Он указывал, что на склонах и на дне средиземноморских каньонов наблюдатели «всегда встречали илистые покатости, напоминающие снежные поля высокогорных районов». При соприкосновении батискафа с грунтом «донные осадки… смещаются вниз по склону подобно снежной лавине в горах».

Рост концентрации взвешенных частиц практически означает увеличение плотности суспензии. Она превращается в тяжелую жидкость, подобную ртути, и способна стекать по понижениям морского дна. Уклоны дна и приточная система подводного каньона, при которой малые потоки сливаются, образуя большой поток, способствуют увеличению скорости движения. Источниками взвесей на морском дне могут быть сами донные наносы, взвешиваемые при волнении или землетрясении, и твердый сток рек. Становится понятным, почему кабели обрывались именно в днищах подводных каньонов.

Впервые суспензионные потоки наблюдались в водохранилищах и озерах. В озере Мид, на реке Колорадо они имели небольшую скорость, но прослеживались на расстоянии в несколько километров. Хотя таких потоков почти не наблюдали в морских условиях, исследования последних лет позволяют гораздо более определенно говорить об их мощном воздействии на морское дно.

_{Аквалангист в подводном каньоне Искурил (Черное море)}

Поверхность конусов выноса подводных каньонов обычно рассечена каналами, продолжающими каньон. Они расположены не как попало, а тянутся преимущественно вдоль левого края конуса. Каждый канал, как правило, обвалован естественными дамбами. Правый намывной вал в северном полушарии во многих местах значительно выше левого. Вся конфигурация конуса выноса асимметрична: огромный язык вправо от каналов и значительно меньший влево.

Эти особенности рельефа конусов выноса американский исследователь Г. Менард объясняет тем, что верхняя часть суспензионного потока при выходе из каньона отклоняется вверх и вправо под действием силы Кориолиса. Та же сила обусловливает в северном полушарии преимущественный подмыв реками правого борта долины, а в южном — левого. Оказалось, что сила Кориолиса действует и на морском дне. Поскольку большая часть потока отклоняется вправо, то правый вал намывается интенсивнее.

Из-за асимметрии поперечного сечения каналов большинство раздвоений каналов происходит на левом валу, поскольку он ниже правого. Следовательно, каналы в процессе развития распространяются все дальше к левой части конуса выноса. Сравнительно небольшие суспензионные потоки протекают по каналам, а мощные могут переливаться через валы и растекаться по конусу в виде сплошного плоскостного потока подобно тому, как растекается по равнине туман при выходе из горного ущелья. Плоскостной поток наращивает большую часть конуса выноса, а его асимметричное течение формирует большой язык вправо от канала и меньший влево.

_{Глубоководный конус выноса реки Роны в Средиземное море. На поверхность конуса осадки переносятся через каньоны, рассекающие материковый склон и береговую зону Южной Франции. Стрелками указаны направления движения суспензионных потоков, а точками — соляные купола, возможно включающие месторождения нефти или газа}

Если эти соображения о влиянии силы Кориолиса на формирование конусов выноса верны, то наблюдаемый поворот каналов влево в северном полушарии должен быть обратным в южном. Изучение толщи осадков в желобе Хикуранги, вблизи Новой Зеландии, показало, что это действительно так.

Безотносительно к тем необычным процессам, которые происходят в пределах конусов выноса, сами они представляют собой удивительный феномен. Прежде всего поражают размеры этих форм рельефа. Конус выноса Роны имеет в радиусе около 700 км, представляя собой полукруг, охватывающий всю северную часть Западного Средиземноморья. Выяснилось, что каньоны представляют собой магистрали, по которым наносы из береговой зоны и шельфа транспортируются на глубокое дно океана. Шведская экспедиция обнаружила в южной части Бенгальского залива пять глубоководных каналов примерно в 120 милях к юго-востоку от Шри Ланка. Особенно примечателен канал Эйбл. Он имеет ширину свыше 4 миль по днищу и глубину около 70 м, а борта его примерно на 30 м возвышаются над окружающим дном океана. Другие каналы также имеют возвышенные валы по обоим бортам.

Дно Бенгальского залива представляет собой плоское плато, наклоненное к югу. Однообразие уклонов показывает, что подводный склон образовался в результате некоторых придонных процессов. Не могут ли такими процессами быть суспензионные потоки? Если это так, то следует предполагать существование единой системы каналов, пересекающих с севера на юг дно Бенгальского залива…

Возможно ли, например, чтобы канал Эйбл был продолжением направленных с севера каналов и связан с устьем огромного каньона Суотч-оф-Но-Граунд, расположенного в 1100 милях от него? «Эта возможность представляется гораздо более реальной, — писал известный американский морской геолог Р. Дитц, — если учесть, что канал Эйбл более чем в восемь раз по ширине и в пять раз по глубине превосходит Миссисипи в окрестностях Нового Орлеана».

Предположение о связи канала Эйбл с каньоном вблизи устья Ганга и Брахмапутры, сколь ни фантастичным оно казалось, блестяще подтвердилось позднее. В ходе детальных исследований было установлено, что Бенгальский глубоководный конус достигает в длину 3000 и в ширину 1000 км. Как основные черты, так и детали строения рельефа Бенгальского конуса созданы суспензионными потоками. Сейсмоакустические методы позволили выявить огромную толщину его осадков, достигающую 13 км.

Объем только лишь двух верхних наиболее молодых комплексов осадков составляет более 10 млн. км³. По сути дела это Гималаи, уничтоженные эрозией и превращенные в осадки океанического дна. И вся огромная масса осадков, слагающая глубоководный конус, была перенесена суспензионными потоками из района дельты Ганга и Брахмапутры через подводный каньон.

_{Крутой борт подводного каньона Скриппса (Тихий океан)}

В некоторых частях конуса каналы частично или даже целиком заполнены осадками. На других же участках каналы более чем на 100 врезаны в отложения, заполняющие древние, значительно более глубоко врезанные долины.

За счет стока рек Ганга и Брахмапутры, образующих общую дельту вблизи верховьев каньона Суотч-оф-Но-Граунд, в Бенгальский залив поступает 2,9х10⁹т наносов в год.

Поразительно, что, несмотря на гигантскую величину поступающих наносов, дельта Ганга и Брахмапутры, как показывает сравнительный анализ карт и аэрофотоматериалов различных периодов, не увеличивается. Причина этого в том, что подводный каньон поглощает практически все наносы, приходящие со стоком рек.

Надо сказать, что пока отсутствуют прямые доказательства суспензионных потоков в верховьях каньонов. Как отмечают Ф. Шепард и Р. Дилл, во время многих погружений в каньоне Ла Холья у берегов Калифорнии ни разу не удавалось наблюдать суспензионных потоков. Тем не менее нельзя считать, что в верховьях каньонов они отсутствуют. Во-первых, каньон Ла Холья поглощает из береговой зоны сравнительно немного осадков — около 200 тыс. м³/год; во-вторых, поглощаемый материал преимущественно песчаный; в-третьих, продолжительность детальных наблюдений даже в таком сравнительно хорошо изученном каньоне, как Ла Холья, явно недостаточна. Есть основания считать, что суспензионные потоки — далеко не ежедневное явление. Например, периодичность обрывов телеграфных кабелей в каньоне Конго указывает, что каньон подвергается воздействию примерно 50 мощных суспензионных потоков в столетие. Но ведь в верховья каньона Конго поступает примерно в 250 раз больше наносов, чем в верховья каньона Ла Холья. Поэтому и суспензионные потоки должны наблюдаться в последнем не очень часто. Да и время действия потоков довольно ограничено ввиду их огромных скоростей. Наиболее благоприятные для возникновения суспензионных потоков условия совершенно не подходят для погружений акванавтов или автономных устройств типа «ныряющего блюдца».

Существует мнение, что оползни дают начало потокам в верховьях каньонов. Во множестве случаев это подтверждается наблюдениями. Вызывало, однако, некоторое недоумение, почему все-таки осадки, взятые на дне каньонов после таких оползней, были хорошо отсортированы, что явно указывало на их отложение на потока. Совсем недавно на основании детальных исследований рельефа и отложений Ингурского подводного каньона в Черном море было высказано соображение о причинах этого загадочного явления. При ускоряющемся сползании тысяч кубометров грунтов в «хвосте» оползня возникает мощный поток воды, который и сортирует наносы по величине частиц. Сходное явление читатель, видимо, наблюдал не раз: обрывки бумаги и другой мелкий мусор увлекаются воздушным потоком вслед за быстро проходящим поездом.

В верховьях каньонов действуют, однако, и совершенно специфические природные процессы, которые не имеют аналогии с наземными. Американским исследователям удалось наблюдать и даже сфотографировать настоящие подводные песчаные реки. Движущийся песок обладает свойствами жидкости: когда один из водолазов погнался за рыбой, она спокойно погрузилась в песчаный грунт. На крутых участках дна каньонов образуются настоящие подводные пескопады.

Но не всегда движение песка так наглядно. Чаще происходит медленное сползание чехла осадков. Оно было замечено по вешкам, установленным на дне каньона: по мере оползания вешки наклонялись, а некоторые падали.

Во время штормов на крутых бортах каньонов происходит сползание даже галечного и валунного материала. Сползание гальки — настолько эффективный процесс, что им, как транспортерной лентой, передвигаются очень тяжелые предметы. Так, на оконечности Сухумского мыса якорная установка высотой более 0,5 м и диаметром 1,5 м, расположенная на глубине 28 м, была полностью покрыта галькой, валунами и песком. На глубине 32 м якорная установка весом 30 т и высотой 2,5 м была передвинута вниз по склону на глубину 40 м и на три четверти по высоте была покрыта галькой крупного и среднего размера.

_{Фотография макета Ингурского подводного каньона в Черном море.В верховьях видны три ветви (вершины) каньона, примыкающие к устью р. Ингури. К глубине 100 м вершины сливаются. Изучение грунтов дна каньона и сопредельных пространств, взятых на участках, обозначенных номерами, показало, что наносы движутся вниз по каньону}

В транспортировке осадков из береговой зоны через каньоны участвуют и обычные придонные течения, скорость которых достигает 1 м/сек и более.

Исследование процессов стока наносов из береговой зоны в область больших глубин приводит к заключению о глобальности их распространения. Следовательно, можно улучшить состояние пляжей, предотвратив перенос песка и гальки по подводным каньонам. В ходе исследований береговой зоны и подводных каньонов Черного моря уже проводятся такие эксперименты. Другая перспектива практического использования изученных закономерностей — добыча песка и гальки до их ухода в каньоны.

Факты о глобальной роли каньонов в транспортировке наносов из зоны мелководья на значительные глубины вызвали большой интерес у специалистов, озабоченных проблемой захоронения отходов промышленности. Сбрасывание их в подводные каньоны следует категорически запретить.

Американскими исследователями установлено, что вблизи устьевых частей некоторых подводных каньонов Тихого океана отмечается повышенное содержание кислорода и взвесей. Эти. наблюдения позволяют понять, почему рыбы на больших глубинах «чувствуют» подводные каньоны и держатся около них. Поверхности конусов выноса, а в ряде случаев и днища каньонов имеют довольно плотное бентосное население. Обитатели морских глубин строят здесь норы и насыпи, занимают ниши и пещеры, расставляют ловушки. По утверждению Д. Айзекса, огромная глубинная область только одного конуса выноса каньона Конго может таить в себе еще никем не исследованное население, которое, по всей вероятности, совершенно уникально. Почти то же можно сказать и о других участках дна, примыкающих к устьям подводных каньонов. Их можно назвать окнами морского дна, открытыми в береговую зону. Вот почему их следует всячески оберегать от проникновения различных бытовых отбросов, отходов промышленности, в противном случае может быть нанесен непоправимый ущерб всему живому на морском дне.

Геннадий Сафьянов

Вместе с попугаями, ястребом, обезьянкой, змеями, тайрами и саламандрой мы вывезли из лесных дебрей на реке Иван живую носуху. У этого зверька с совершенно неопределенной физиономией (в фас морда его похожа на рыло свиньи, а в профиль — на голову лисы) движения были медвежьи, аппетит волчий, голос птенца, и вдобавок ко всему он обладал прямо-таки болезненной манией обнюхивать все, что было поблизости. Глаза маленькие, не умеющие смотреть прямо, зато лукавые и шаловливые. Это был самец, а гордостью его был огромный хвост, который в минуты угнетенного состояния печально волочился по земле, в моменты же хорошего настроения гордо вздымался вверх и изгибался пышной дугой. Эта но-суха, как, пожалуй, никакой другой зверь, обладала искусством покорять людские сердца.

В Куритибе я оставил свои коллекции, а также живых зверей в польском консульстве, а сам вместе с Вишневским отправился в Морретес охотиться на тамошних птиц. Через каждые несколько дней я возвращался в Куритибу и с удовольствием убеждался, что мои звери, особенно носуха, завоевывали симпатии всего консульства.

Особый интерес к носухе проявлял Август Кавецкий, человек, немало повидавший на своем веку, большой знаток паранских джунглей и всяческих их обитателей. Он-то и встретил меня однажды радостным известием:

— Я приобрел для вас вторую носуху, самку! Славная получится пара!

И правда, пара из них получилась славная. Самец наш относился к новой подружке трогательно и выказывал всяческие знаки своей симпатии. Он похорошел, можно даже сказать, покрасивел, весело посвистывал, стал настоящим сорванцом. Когда я в следующий раз появился в Куритибе, Кавецкий с триумфом мне сообщил:

— У нашей пары, как видно, будет прекрасное потомство!

Действительно, это была интересная новость. Мы лишь опасались, как бы детеныши не появились слишком рано, еще по пути в Польшу: тогда неудобства путешествия грозили бы им верной гибелью. Провожаемые добрыми напутствиями наших паранских друзей, мы вскоре отплыли из Бразилии на родину.

В пути самец стал вести себя крайне нахально. Свое физическое превосходство — а он был несколько крупнее — использовал он самым недостойным образом, не подпуская свою подружку к миске с едой. Тогда она грустно опускала голову, и в этом смирении было столько печали и покорности, что нам казалось: вот-вот из ее благородных глаз закапают слезы. Бедняга терпеливо дожидалась, пока супруг насытится и наступит ее черед. Когда это заметила хозяйка гостиницы в Сантусе, где мы остановились на несколько дней, она страшно рассердилась и заявила, что все это похоже на многих мужчин.

На пароходе «Кергелен» линии «Шаргёр Реюнн» я отвоевал для наших зверей удобное место на корме, где обычно собиралась команда в свободные от работы минуты. Здесь носухи могли побегать, привязанные на длинных цепочках.

За эти дни они стали совсем ручными и вместе с нами валялись, греясь на солнце, или весело резвились. Тут я заметил одну любопытную вещь: казалось, в глазах их постоянно таилась усмешка не то плутоватая, не то лукавая, а порой словно бы ехидная.

Члены корабельной команды часто приносили носухам лакомства, и животные дарили их искренней дружбой, невзирая на то, был ли это друг белый, черный или желтый. С меньшей симпатией относились они к женщинам, которые приходили порой на корму посмотреть на наш зверинец. А при виде собак носухи впадали в неистовое бешенство.

Когда мы пересекали экватор, ко мне прибежал Вишневский. До крайности возбужденный, он сообщил, что сделал прелюбопытное открытие: потомства не будет. Мы пали жертвой позорной ошибки: носухи никакая не пара, а оба самцы…

Я бросился на корму, схватил одну носуху и убедился — самец, схватил вторую — то же самое. Изумление наше трудно описать. Спустя минуту мы разразились таким хохотом, что пассажиры с других палуб стали поглядывать на нас с тревогой.

Вот так околпачили нас наши милые зверюшки. Я смеялся и над докой Кавецким, и над нашей преждевременной радостью по поводу несостоявшегося потомства, и над нашими напрасными опасениями, а более всего повергали меня в смех эти лукавые плуты, в глазах которых таилась ехидная усмешка и которые не умели смотреть прямо.

И уж не знаю отчего, то ли напуганные нашим смехом, то ли пристыженные разоблачением их обмана, но носухи понурили головы с явно сконфуженным видом, словно и вправду чувствовали себя виноватыми.

По мере удаления от берегов Южной Америки стало, к сожалению., ухудшаться их здоровье. Глаза их потускнели, движения стали медленными, у них пропал аппетит и настроение. Не приходился им по вкусу даже французский хлеб, не съедали они теперь и обычной дневной порции сырого мяса. Они стали безразличными ко всему окружающему. По опыту я знал — это приближение смерти. Им мстили неродное небо и чужая пища.

Среди зверей, которых мы везли, была и небольшая саламандра. Я любил ее за то, что она умела с безграничным доверием прильнуть к человеческой руке, не выказывая никакого страха. Неожиданно в один из дней, как раз когда заболели носухи, она, к нашему огорчению, погибла, и мне ничего не оставалось делать, как бросить ее носухам. И вдруг звери, словно пробудившись от летаргического сна, вскочили как сумасшедшие, глаза их хищно сверкнули. В мгновение ока они разорвали саламандру и проглотили ее с блаженным чавканьем. С этого момента они оживились, снова стали нормально принимать корм. Мне стало ясно, что несчастная саламандра, найдя свою смерть, вернула к жизни носух, поскольку в переломный момент дала им то, в чем они больше всего нуждались, — воспоминание о родных лесах.

В Польше носухи снова проявили себя прежними веселыми проказниками и сумели завоевать сердца людей. По утрам эти лакомки получали по два свежих яйца. Яйца пришлись им весьма по вкусу, носухи потолстели и прекрасно зажили в Познани.

Вскоре после прибытия в Кумарию[8] зверинец мой пополнился молодой тайрой. Принес ее мне старик индеец племени кампа с берегов реки Бинуи, сообщив, что она жила у него чуть ли не с самого рождения- По-научному тайра зовется Тауга вагвага. Была она необыкновенно ласкова и мила. Охотно играла с людьми и вообще вела себя как шаловливый щенок, хотя была уже вполне взрослой и достигала размеров солидной выдры. Кротость ее и смирный нрав приводили попросту в изумление, тем более что тайра как-никак все-таки относится к семейству известных своей хищностью и кровожадностью куниц.

У нее был чудесный мех темно-коричневого цвета, а голова совсем темная, почти черная. Грудку тайры украшало яркое желтое пятно. Длинное стройное тело ее отличалось необыкновенной гибкостью; одно слово — куница. Истинным удовольствием было наблюдать за ее ловкими движениями. Находилась она постоянно под открытым небом на цепи, как простая дворовая собака. Все ее любили, и особенно повариха-мулатка, постоянно баловавшая ее разными лакомствами.

Один лишь единственный раз тайра совершила тяжкий проступок.

На какое-то мгновение в ней пробудился дикий инстинкт хищника, и по несчастному стечению обстоятельств в ощутимом убытке оказался самый лучший друг тайры — наша повариха. Как-то ночью тайра сорвалась с привязи и забралась в курятник. Когда утром повариха заглянула к курам, ее едва не хватил удар от ужаса: все куры (а было их пятнадцать), личная собственность и предмет гордости поварихи, лежали бездыханными с перегрызенными шеями и высосанной кровью. А меж ними, словно султан в гареме, возлежала тайра и спала каменным сном.

Тогда я впервые убедился, что кровью можно упиться допьяна. Тайра была в состоянии полнейшего опьянения и, когда мы ее разбудили, едва держалась на непослушных лапах. Разъяренная повариха готова была убить ее на месте. Путем сложных экономических переговоров мне удалось смягчить ее гнев, а вернее, горе и выкупить жизнь маленькой преступницы.

Когда тайра через несколько часов протрезвела, вид у нее был самый невинный. Она выпила изрядную миску воды и резвилась как ни в чем не бывало. Она вновь дарила всех окружающих преданной искренней дружбой и к вечеру смирила даже гнев поварихи. Редким даром покорять сердца обладала шельма! Впрочем, оно и понятно: это было на редкость ласковое, милое и умное существо.

Как раз в это время с низовьев реки мне привезли вторую тайру, только что отловленную в джунглях. Во время отлова, как мне рассказали, она отчаянно сопротивлялась и, прежде чем удалось ее связать и утихомирить, искусала двух человек, а собаке выдрала с морды целый клок мяса. Когда мне привезли ее, она была буквально вся обинтована густой сетью лиан и веревок. Индейцы предупредили меня, что она muy erava — «очень дикая».

С соблюдением всех мер предосторожности мы втиснули гостью в клетку из брусьев кедра, в которой до того обитала наша анаконда. Стоило нам только ослабить на тайре путы, как она тут же вскочила и как бешеная бросилась кусать все вокруг. Это была не просто борьба, а подлинное неистовство.

Бесплодное неистовство! Силы были слишком не равны. Дикие звери, посаженные в клетку, в конце концов неизбежно смирялись. Поначалу они яростно метались и бились, пока истерзанные и окровавленные не валились с ног от усталости. Потом наступала добровольная голодовка, которая лишала последних сил продолжать сопротивление. А спустя несколько дней зверька можно уже было погладить рукой.

Как не похожей на них оказалась тайра! Она ни на минуту не оставляла усилий вырваться на свободу. Свою ярость она вымещала на толстых деревянных брусьях и грызла их с невероятным остервенением. Поразительно, что от решетки, которая до того выдерживала напор мощного тела громадной змеи, теперь только щепки летели во все стороны. На стражу возле клетки мне пришлось поставить метиса Педро, чтобы толстым колом отпихивать тайру на середину. Другого выхода не было: за несколько минут она могла бы прогрызть себе дыру и убежать.

Педро добросовестно орудовал колом и отпихивал тайру. Но четверть часа спустя он прибежал ко мне, запыхавшись, и показал, что у него осталось в руках: кол превратился в жалкий огрызок. Остальное разнесли острые зубы и когти зверя, хотя дерево было твердым как железо.

— Это дьявол! — хрипел Педро. — Это дьявол! Это дьявол!

Педро схватил новый кол и опять стал отбрасывать им тайру. Я ждал, что зверь с минуты на минуту выбьется из сил и перестанет метаться. По всему двору разносились отзвуки ожесточенной борьбы: гулкий, сухой, мерный, как удары маятника, стук палки о решетку и глухие, яростные посвисты тайры (цык, цык, цык), посвисты, порой похожие на стон. Битве не видно было конца. Чем упорнее Педро оказывал сопротивление, тем ожесточеннее атаковала тайра. Меня стало это раздражать, я не мог работать и крикнул Педро:

— Хватит, перестань!

Пот струился по лицу метиса, нижняя челюсть у него тряслась как в лихорадке, из руки сочилась кровь.

Мы решили оглушить тайру водой и вылили на нее несколько ведер. Безуспешно. Потом мы попытались задобрить ее лакомствами. Сначала мы бросили ей двух убитых птиц, а потом подсунули полмиски бульона. Все напрасно. Птиц тайра разодрала и частично сожрала. Бульон в нервном запале выхлебала, но затем с удвоенной яростью вновь бросилась грызть решетку.

— Стереги ее! — раздраженно бросил я Педро.

Меня бесило явно безнадежное упорство тайры, поскольку я был твердо убежден, что рано или поздно она вынуждена будет сдаться, иного выхода быть не могло. Но в то же время где-то в глубине души я начинал испытывать чувство невольного уважения к такой несгибаемой стойкости и героизму. Это была необыкновенная тайра!

Спустя час чуть живой приплелся Педро и буквально повалился на стул.

— Не могу больше, — проговорил он хриплым голосом.

— Ладно. Оставь ее в покое.

Педро вытаращил глаза: видимо, в нем заговорило самолюбие — как же это он и вдруг окажется побежденным какой-то там тайрой?

— Что, сеньор?

— Оставь тайру в покое.

— В покое? — повторил он. — Нельзя! Убежит!

— Пусть бежит.

— Нет, нет, нет! — он вскочил как ошпаренный и выбежал из хижины, призывая на помощь еще двух метисов, работавших у нас.

Трое дюжих парней с новой энергией принялись за укрощение тайры. А тайра все больше свирепела. Невозможно было понять, откуда она черпала столько физических сил. Она ни на минуту не прекращала борьбы. В этом было что-то чуть ли не сверхъестественное. Поврежденные жерди клетки приходилось ежеминутно укреплять новыми досками. Потом мы взяли листы жести. Но и жесть не устояла. Острые зубы рвали ее, как бумагу. В сверкающих глазах горела неукротимая ненависть. Упорство зверя было возвышенным, но в то же время и жутким. Это было безумство обреченного, рождавшее какой-то суеверный страх. Обретало реальную наглядность влияние человека на характер, повадки животного — ведь рядом, в нескольких шагах, была точно такая же тайра, может быть, даже из одного семейства, являвшая собой воплощенную кротость. В ее игривую пасть можно было без всякого опасения вкладывать руку.

Через несколько часов, уже под вечер, возле клетки послышался сильный шум. Ко мне прибежал перепуганный Педро и еще с порога закричал, что тайра вырвалась. Он схватил ружье и выскочил во двор. Я за ним.

Случилось невообразимое и непонятное, но случилось — шесть дюжих человеческих рук, вооруженных колами, не смогли удержать тайры. Ее не остановили удары. И в конце концов победило безумное, страшное упорство зверя. Это была явная одержимость, но, вероятно, она оказалась единственным верным путем к свободе.

И вот тайра убегала большими прыжками в сторону недалекого леса. Последняя вспышка ее безумства — неудержимый бег к свободе — не мог не вызывать сочувствия. Он пробуждал к ней уважение. Честь и слава такой любви к свободе!

Педро поднял ружье и прицелился. Тайра была еще в пределах досягаемости выстрела. Я подтолкнул ружье вверх.

— Не надо, не убивай тайру! Пусть убегает!

Когда-то давно, много лет назад, отец говорил мне, что надо уметь уважать одержимость и почитать одержимых. Пусть тайра убегает! Пускай живет на свободе!

Имеющие оранжевую окраску породы, образцы которых были взяты астронавтами «Аполлона-17» в районе Тавр-Литтроу, своей необычностью привлекли широкое внимание научной общественности. Первое ознакомление с ними специалистов Центра космических полетов НАСА в Хьюстоне (штат Техас) состоялось в январе 1973 г. Данная ими характеристика приписывает образцам «коричневато-желтый цвет с оранжевым оттенком».

Эти породы принадлежат к числу наиболее мелкозернистых из всех, доставленных с Луны: размер их «зерен» составляет в среднем около 40 микрон, тогда как у других пород— около 70–80 микрон. В образцах имеются также агломерации (комки) диаметром по 3–4 см. Эти образования имеют окраску от серой до коричневато-оранжевой. На 90 % образцы состоят из стекла. Высказывается предположение, что оранжевое стекло образует горизонтальный слой вокруг кратера.

Содержание воды и серы в породе невелико, но содержание цинка превосходит все имеющиеся до сих пор образцы лунного происхождения. Доктор Пол Гаст (Центр пилотируемых полетов НАСА) считает неприемлемым предположение, что это явление есть следствие изменения под воздействием воды, как это могло бы быть в случае воздействия вулканических фумарол на Земле. Однако вулканическое происхождение стекла пока еще не может быть полностью отвергнуто. Следов его образования под ударом метеоритных тел не обнаружено. Возможно, возникновение оранжевого стекла на Луне как-то связано с образованием зеленого, образцы которого были доставлены «Аполлоном-15», и красноватого, доставленного «Аполлоном-11».

Один из образцов пород указывает на высокую степень радиоактивности материи, которой сложено нагорье в районе посадки «Аполлона-17». Ее радиоактивность выше, чем у обычных анортозитов, но не настолько, насколько у образцов, доставленных «Аполлоном-12». Это говорит в пользу мнения о том, что нагорья Луны имеют весьма сложную геологическую историю. По-видимому, после образования первичной коры здесь в нее вторглись другие материалы вулканического происхождения.

ЛЕБЕДЕВ ВЛАДИМИР ЛЬВОВИЧ. Родился в 1930 году в Москве. Окончил географический факультет МГУ. Кандидат географических наук. Участвовал в научных и промысловых экспедициях в Антарктике, Арктике, Атлантике, Черном, Белом и Каспийском морях. Доцент кафедры океанологии МГУ. Член редколлегии нашего сборника. Автор около сорока научных статей и нескольких монографий. У нас публикуется впервые.