Дом стоял на берегу Енисея над самым обрывом.

Внизу была пристань.

Весной первые пароходы, расталкивая запоздалые льдины, угрожающе басили:

— У-у-у, стоишь еще?

И эхо приносило ответ:

— Стою-у-у…

Покосившийся дом держался цепко. Берег, уступая напору вешних вод, оползал, рушился, и край обрыва подходил к дому все ближе. Между бревнами появлялись щели. Из них вываливались клочья белесого, будто вываренного мха. Зеленая от плесени крыша прогнулась. А дом стоял…

И вот только что я получил письмо от отца. Он пишет, что дом рухнул. Мне кажется, я вижу Степана. Он грозит кулаком мне и Севке.

И только теперь я понимаю, что мы победили навсегда.

Никто не знал, откуда приехал к нам Степан Жуйков. Он как-то сразу обжился и купил этот старый дом на откосе. Дом достался ему почти задаром: никто не хотел в нем жить, знали — рано или поздно обвалится. И ветка у Степана появилась очень скоро. И снасти, как у всех, купил в магазине.

Редкий день, идя в школу, мы не встречали его «ЗИЛ» по дороге. От лесозавода до склада на берегу — метров восемьсот. Туда — с досками, обратно — пустой. Рейсов двадцать в день… И ведь уставал, наверное, черт железный!

А в семь вечера — хоть часы проверяй — он уже сидел в своей ветке. И путь один — наискосок через Енисей. А дальше, кто его знает… Плесы у нас широкие, попробуй угляди.

Отец ругал себя последними словами за то, что дал ему прописку. Но ведь кто знал тогда.

Рыбаки наши на Степана здорово злились, хотели даже облаву устроить. Собирались, собирались и не собрались — времени нет.

Только рыбнадзор не отступался. У них дело на принцип пошло — кто кого. Степан с рыбнадзором такую штуку выкинул — по всем пристаням неделю смеялись. Они с вечера засели его караулить у Монастырского острова. Был у них полуглиссер, восемьдесят сил. Часов в пять утра показался Степан. Гребет домой, не торопится. Он один, их трое. У них — восемьдесят сил, а у него весла да руки. Ветка, правда, узенькая, быстрая: даже на спокойном ходу у носа — бурунчик.

Они запустили мотор и — наперерез. Метров пятьсот до Степана. А он — лопасть в воду, ветка — волчком, и пошел… Да как пошел! Кто с берега смотрел, говорят, просто удовольствие получили. Весло у него в руках как соломина. Ветка летит, будто ее кто-то из-под воды толкает. А полуглиссер — сзади, только что не отстает. У него мотор был установлен неправильно, что-то там с центром тяжести не в порядке: воду грудит перед собой, а на редан не выходит. До протоки — с километр. Успеет Степан к протоке, — все, не найдешь. Но Степан поплыл не к протоке, а прямо к берегу. Так на пятьсот метров впереди и подошел. Вылез и закурил. Рыбнадзоровцы обрадовались: «Нервы не выдержали». Выпрыгнули на берег. В носу ветки — сеть, на дне — рыба: два чира, штук десять пеляди. Сгоряча они даже не сразу разобрались.

— Акт подписывать будешь?

— Буду, — сказал Степан. — А насчет чего акт?

— Насчет незаконного лова рыбы.

— Разве новый закон вышел?

— Закон старый. Достукался, статью получишь.

— А ты мне не грози, — сказал Степан. — Я пуганый… Может, сетку измеришь?

Тут рыбнадзоровцы опомнились. Даже мерять не стали, прикинули на руку — законная сеть, двадцать пять метров. И улов законный — кило десять.

— А почему не остановился?

— Разминка, — сказал Степан, — вроде утренней гимнастики.

В тот же день отец вызвал Степана к себе в милицию.

— Жуйков, — сказал он, — слушай, Жуйков, в последний раз я тебе говорю — прекрати!

— Это вы об чем, начальник?

— О том же. Прекрати безобразничать.

— Я что, обидел кого? — спросил Степан. — Иль подрался? Или напился?

— Слушай, Жуйков, — сказал отец. — Ты мне ваньку не валяй. Я тебе голову кладу — не уйдешь. Один раз поймал — предупредил, теперь поймаю — срок получишь.

— Так вот вы об чем, — сказал Степан. — Нет, этим не занимаюсь. Бросил. Как обещал… Я себе не враг.

— Нам ты враг, — сказал отец.

Степан повел плечом.

— Это не разговор, начальник. Ты мне не грози. Я советский человек, ты советский человек. Можешь… если что… По закону! А оскорблять не имеешь права.

— Вор ты, Жуйков, — сказал отец. — Бессовестный ворюга. Паразит социализма.

— У меня план — сто двадцать процентов. Я при случае могу и в райком сходить.

— Иди, — сказал отец.

Конечно, никуда Степан не пошел. По-прежнему разъезжал днем на своем «ЗИЛе», а ночью рыбачил на Енисее в одному ему известных местах.

Он возвращался часов в шесть на лодке, заляпанной рыбьей кровью. Он был настолько уверен, что даже не смывал кровь. Прямо с берега направлялся к своей машине и весь день крутил баранку, сжимая ее в пальцах, изрезанных острыми крючками. Мы с Севкой удивлялись его выносливости. Неужели жадность может сделать человека таким сильным?

Мы удивлялись и не любили его, как и все. Однажды вечером мы подкрались к дому на откосе. Было воскресенье. В этот день Степан обычно оставался дома. Мы заглянули в окно. Степан сидел за столом и зевал, глядя на лампу. Больше он ничего не делал, только зевал. И нам вдруг стало страшно. Мы вдруг ощутили, что вокруг совсем пусто, что мы одни и за нашими спинами — темный и холодный овраг. На цыпочках мы отошли от дома. Севка пошарил по земле руками. Он поднял что-то и размахнулся. Гулко грохнуло в крышу. По доскам, шурша, покатились крошки земли. Скрипнула дверь, на крыльце появилась серая тень.

— Кто балуется?

— Я, — прошептал Севка.

Затем дверь хлопнула снова. И было уже совсем не страшно.

Вот тут-то Севка и сказал, что мы можем поймать Степана. Все дело в том, сказал он, что рыбакам, и правда, некогда. А наш рыбнадзор охраняет километров двести реки; они не могут все бросить ради Степана. А мой отец, сказал Севка, уже старый, он только грозится, но все равно ничего не сделает. Просто ему не справиться.

— Он уже поймал один раз, — возразил я.

— Тогда Степан не прятался, а сейчас прячется. Нужно его выследить. Можешь принести бинокль?

— Нет, — сказал я потому, что обиделся за отца.

— Тогда я сам, — сказал Севка.

На другой день я принес бинокль.

Шел июнь. Не было ни дня, ни ночи. Мы ложились спать и вставали при свете солнца. Дома уснуть было очень трудно. А на берегу Севка уснул в первое же дежурство. Когда я пришел его сменять, он сказал, что Степан, наверное, не выезжал.

— Не ври, — сказал я. — У тебя на щеке отпечатались травинки. Давай лучше дежурить вместе.

В следующий раз мы пришли на берег часа в два. Было очень тихо. Так тихо, что слышно было, как течет река. Невдалеке от берега полоскались в воде гагары. Когда они хлопали крыльями, у меня сжималось сердце. Мне казалось, что шум разносится по всему плесу. Я так долго смотрел на реку, что мне стало чудиться, будто она вспухает и вода поднимается горбом все выше и выше.

Наконец мы увидели черную полоску, которая медленно ползла против течения у другого берега. Потом она ткнулась в кусты и исчезла.

— Там протока, — сказал Севка. — Там много проток. Запоминай как следует.

Примерно через час ветка вышла из протоки и направилась к поселку. Мы легли над самым обрывом и по очереди смотрели в бинокль. Когда я взглянул в последний раз, то увидел лицо Степана так близко, что даже мог различить капли пота у него на лбу. Степан торопился, чтобы не опоздать на работу.

Несколько дней я выпрашивал у отца лодку.

— Не дам, — сказал он. — Был уже разговор, и хватит.

— А если мне очень нужно?

— Не дам, — повторил отец. — Это тебе Енисей, а не Днепр какой-нибудь.

— И даже не Парана, — сказал я.

— Что?

— Парана. Есть такая река в Южной Америке.

— Ну и ладно, — сказал отец.

— А есть еще Рио-Гранде…

— Ну и ладно. Лодки ты все равно не получишь.

— Между прочим, это одна и та же река.

— Только попробуй взять лодку, — сказал отец.

Но я попробовал. Ведь если мы поймаем Степана, нам все простят. Я даже как-то не подумал, что мы можем его и не поймать.

Когда отец уснул, я прокрался в его комнату, вынул из кобуры пистолет, вытряхнул на ладонь ключ и положил пистолет обратно. Хуже всего было то, что пришлось трогать пистолет. Но Севка сделал почище: он принес отцовское ружье, правда, — без патронов. За это ружье давали моторную лодку, но Севкин отец не стал меняться. Такого ружья не было по всему Енисею: три ствола — два рядом, дробовые, и один пулевой — сверху.

Часа в три ночи мы подплыли к протоке, загнали лодку в тальник и стали ждать.

Ночь была солнечная и безветренная. Все вокруг гудело от комаров. Мы отгоняли их от лица, но они садились на спину, на ноги и кусали сквозь одежду. Мы отмахивались руками изо всех сил, но они умудрялись садиться даже на руки. Через полчаса у меня вся кожа пропиталась комариным ядом и зудела так, будто ее натерли песком.

— Интересно, кого бы они жрали, если бы мы не приехали? — сказал Севка.

— И не остроумно, — ответил я.

Мы просидели около часу, и комары так нас искусали, что мы чуть было не поссорились.

Степан появился неожиданно. Когда мы услышали плеск весла, он был уже метрах в десяти. Мы замерли. Минут пять, пока ветка не скрылась за поворотом протоки, нельзя было даже шелохнуться. До сих пор не понимаю, как я это выдержал. Когда я, наконец, приложил ладонь ко лбу, раздувшиеся комары стали лопаться с треском, как семечки.

Затем мы поплыли вверх по протоке. Наши весла булькали громче, чем у Степана, просто удивительно, до чего громко. Мы плыли долго, наверное полчаса, пока не увидели ветку, вытащенную на берег. От нее уходила в тайгу еле заметная тропинка.

Мы спрятали лодку в заводи. Я вылез на берег и осмотрелся. Не было видно ни Енисея, ни поселка. Я взглянул на Севку.

— Мы только посмотрим, — шепотом сказал Севка.

— Лучше брось ружье, — сказал я.

— Украдут. — И Севка, тихонько раздвигая кусты, пошел вперед.

Тропа вывела нас к поляне. Степан был там. Он ходил от дерева к дереву и развешивал самолов. Настоящий самолов! Метров пятьсот шнура и штук двести стальных крючков. На дальнем конце поляны стоял маленький шалашик. На кольях, воткнутых в землю, были растянуты сети. Несколько рядов сетей — метров триста крепкой капроновой ячеи. Целое богатство! Попади оно в руки рыбнадзора, Степан получил бы года два, не меньше.

Мы пригнувшись стояли в кустах. Степан прохаживался между деревьями. И мы не знали, что делать.

Севка держал ружье, и комары облепили его лицо и руки. Особенно — руки. Казалось, на них надеты серые перчатки. Я видел, что Севка дергает щекой, чтобы прогнать комаров. Но они сидели, как приклеенные. Севка поднял ружье к плечу.

— Руки вверх!

Степан вздрогнул и выронил из рук самолов. Звякнули крючки. Степан медленно обернулся.

— Руки вверх!

Из куста смотрели на Степана три ствола.

— Товарищ, брось баловаться, — негромко сказал Степан.

— Следуйте вперед! — сказал Севка и высунулся из куста.

У Степана вдруг стало очень удивленное лицо. Он не поднял рук, а медленно пошел на нас.

— Руки вверх! — с отчаянием повторил Севка.

Степан подошел к Севке сбоку. Он взялся рукой за стволы, вытащил из куста упирающегося Севку и хлестнул его по лицу. Севка упал. Все так же медленно Степан разомкнул стволы, посмотрел их на свет и треснул ружьем о березу. Приклад отлетел. Степан подобрал его и швырнул Севке вместе со стволами.

— Хорошее ружье было, — сказал он.

И только тут я понял, что стою и ничего не делаю. Я подскочил к Севке.

— Тронь еще, тронь!

— Иди гуляй, — сказал Степан. — Милицию я уважаю.

Севка поднялся на ноги. Из носа у него текла кровь, а щека была просто синяя. Он стоял и смотрел на Степана. Комары снова облепили его распухшее лицо. А он стоял и смотрел, и не плакал.

— У-ударь… еще… — сказал он.

— Иди, иди. Хватит с тебя.

— Ну, ударь!

Степан усмехнулся и пошел к своим сетям.

Севка постоял еще немного, подобрал обломки ружья, и мы побрели к лодке.

Дома меня ждал отец. Он даже не пошел на работу.

— Ты зачем трогал пистолет? — спросил он.

— Я не трогал.

— Тебя спрашивают: ты зачем трогал пистолет?

— А ты не клади ключ в кобуру, — сказал я.

Отец начал расстегивать портупею. Я стоял неподвижно. Отец отстегнул ремень, сложил его вдвое и подошёл ко мне.

— Дай слово, что больше не будешь.

Но в эту минуту я так ненавидел Степана, что не боялся ничего на свете.

— Ну, будешь еще?

Я молчал.

Отец покраснел и несильно стегнул меня по руке. Этого я и ждал. Я бросился в свою комнату и заперся на крючок. Я слышал, как отец ходил по комнате и зачем-то передвигал стулья. Потом он подошел к двери.

— Борис…

Я не откликнулся.

— Борис, надо все-таки уметь отвечать за свои поступки. В прошлом году утонули трое, — ты помнишь?

Я молчал.

Отец вздохнул. Снова послышались шаги. Хлопнула дверь. Я вышел из комнаты. Ключ от лодки лежал на столе. Под ним — записка: «Боря, сегодня я приду поздно. Пообедай в столовой». Рядом с запиской лежал рубль. Я подумал, что все-таки люблю отца больше всех на свете.

После обеда я пошел к Севке. Дверь открыла его мать. У нее были заплаканные глаза.

— И этот явился, — сказала она. — Морда опухшая и глаза красные. Или вы вместе были?

— Где были? — спросил я.

— Вот и я спрашиваю: где были? Кто ружье поломал?

— Какое ружье?

— Сам знаешь какое. Говори, — где были?!

— Нигде не были, — ответил я. — Просто на лодке катались.

— Ты к нему лучше не ходи, — сказала Севкина мать.

Севка пришел ко мне только через неделю.

— Ты никому не говорил?

— Нет.

— И не говори.

— А может, лучше показать рыбнадзору это место?

— Там уже ничего нет.

— Откуда ты знаешь?

— Значит, знаю, — сказал Севка. — И не говори никому, я сам найду.

— А как же я?

— Я тебя позову потом.

— А мне теперь отец ключ оставляет, — сказал я.

Севка помолчал немного.

— Борька, деньги, которые на палатку… я Ломакину отдал. Он мне теперь лодку дает.

— Теперь можно на нашей. Возьми деньги обратно.

— Он не отдаст, я уже ездил, — сказал Севка. — Я ведь не знал… Зато у него лодка легкая.

— Ну и езди один!

— Тебе-то что? Тебя ведь не тронули.

Севка ушел. Я даже не понял, за что он на меня обиделся. Зато вспомнил, что Севкина мать не велела мне приходить к ним. И я решил: больше мы не дружим.

Севка, прибежал ко мне дней через пять.

— Борька! Вот здорово! Идем скорей!

— Между прочим, меня это не интересует, — сказал я.

— Да брось ты, Борька! Я нашел… Поехали теперь на твоей.

Как ему удалось разыскать новый тайник Степана, — не знаю. Наверное, он целый день пропадал на реке, потому что у него кожа задубела от солнца.

Мы поехали днем, когда Степан был на работе. На этот раз пришлось плыть еще дальше.

Мы вышли на поляну. Сети были развешаны на кольях. Самолов, как и раньше, растянут между деревьями, в несколько рядов. Стальные крючки раскачивались на поводках и, сталкиваясь, звенели, как колокольчики.

Севка вынул две бритвы.

— Зачем? — спросил я. — Давай сдадим в рыбнадзор.

— Нет, — сказал Севка, — пусть знает, что это я…

Севка подошел к сети и полоснул ее поперек.

— Пусть попробует заштопать, — сказал он и полоснул еще.

— Режь самолов!

За полчаса мы искромсали сети, самолов, отрезали крючки и утопили их в Енисее. Мы ушли, а на поляне осталась груда тонкой капроновой паутины. Но и этого Севке показалось мало. В поселке он разыскал на берегу ветку Степана и пробил ее молотком в трех местах.

В воскресенье утром мы нарочно пришли на берег.

Степан был у своей ветки. Он накладывал заплаты из жести и прибивал их тонкими гвоздями. Он ни разу не взглянул на нас, хотя мы ходили совсем рядом. Положив последнюю заплату, он поднял голову и спросил:

— Ты лодку испортил?

— Я, — сказал Севка.

— Ну, подойди сюда, если ты такой храбрый.

— Иди сам.

Степан поднялся на ноги. Севка наклонился и подобрал булыжник.

— Ах ты, сопля… — буркнул Степан и шагнул вперед.

Севка поднял руку с булыжником. Я схватил его за плечо.

— Не надо, Севка!

— Правильно, милиция, не давай ему ходу, — засмеялся Степан.

— Не лезь, куда не спрашивают, — сказал мне Севка со злостью. Он бросил булыжник и полез в гору. Степан опять засмеялся.

— Ворюга! — крикнул я и побежал вслед за Севкой. Теперь уже я ничуть не жалел, что мы изрезали сети.

В понедельник днем, когда мы шли по улице, нас догнал груженый «ЗИЛ» Степана. Поравнявшись с нами, Степан заглушил мотор. Он высунулся из кабины и спросил почти весело:

— Ты сети порезал?

— Я, — сказал Севка.

Степан рывком выпрыгнул из кабины. Он сделал это так быстро, что мы даже не успели опомниться. Мы пробежали всего несколько шагов, и он схватил меня, потому что я бежал сзади. Я увидел его перекошенный рот и лицо — совсем не такое, как на берегу, и даже не такое, как там, на поляне. Мне показалось, что он сейчас убьет меня. И я закричал на всю улицу. Я кричал и видел, что Севка повернулся и бежит ко мне. Я видел, что в домах распахиваются окна. Но люди в окнах были слишком далеко. Сейчас я надеялся только на Севку. И вдруг Степан отпустил мою руку.

Я обернулся. Рядом стоял отец. И теперь уже он держал Степана за руку.

— В чем дело?

— Ничего, товарищ начальник, — сказал Степан. — Вот, хотел поймать и к вам отвести.

— Что случилось, Борис?

— Лодку испортили, — сказал Степан. — Днище пробили. Совсем новая лодка, товарищ начальник.

— Идем со мной! — приказал отец. — Ты, Жуйков, приступай к работе. Я разберусь… поскольку есть от тебя такое заявление.

Отец привел нас в отделение, в свой кабинет.

— Кто это сделал?

— Я, — сказал Севка.

— Мы, — сказал я.

— Зачем?

— Он вор, — сказал я. — У него сетей, как в колхозе. И самолов.

— Откуда тебе известно?

— Все так говорят, — торопливо проговорил Севка.

— Не пойман — не вор, — строго сказал отец. Он достал из кармана пять рублей. — Иди отдай за починку.

— Я не пойду.

— Тогда я пойду, — сказал отец, — Ты понимаешь, как это будет хорошо…

— Ладно, — сказал я, — пойду.

Мы направились к двери, но отец остановил нас.

— Слушайте, друзья, вам зачем лодка нужна?

— Мы просто катаемся, — ответил Севка.

— И далеко?

— Нет, мы вдоль берега, — сказал я.

— Так, так. — Отец покачал головой. — Ну, ладно…

Деньги мы сунули Степану под дверь. Наверное, он страшно удивился, когда их увидел.

Почти месяц Степан не выезжал на реку. И мы уже праздновали победу, хотя и старались не попадаться ему на улице.

А в конце июля ветка снова вышла на Енисей.

На нашей лодке мы возили для колхоза сено с дальних покосов, и выслеживать Степана нам теперь было некогда, так же как и взрослым.

Однажды мы проплывали мимо знакомой протоки, и Севка предложил подняться вверх, к тому месту, где мы встретились со Степаном в первый раз.

С Енисея тянул холодный ветер. Комаров не было и в помине. Мы не нашли старой тропы и долго плутали в тальнике, пока не отыскали поляну. Мы вышли на поляну и увидели… сети. Новенькие капроновые сети! Я даже не поверил своим глазам. Или Степан думал, что мы больше не придем на это место?

Но Севка не стал раздумывать.

— Давай бритву, — сказал он.

А я оглядывал поляну. Мне казалось, будто что-то здесь изменилось.

Вот шалаш… Береза, о которую Степан сломал ружье… Ну да, береза! Она лежала посреди поляны, выворотив из земли корни, покрытые пластами мха. А возле нее сидел… Степан. Он смотрел на нас, он упирался руками в землю, и колени его ног были вывернуты в разные стороны.

И я сразу вспомнил, что сегодня мы не видели его «ЗИЛа».

Я подался назад.

— Ребята… Ребята, идите сюда… не трону.

Мы подошли ближе и поняли, что случилось. Береза придавила Степану ноги. Она была не маленькая. Только очень сильный человек мог бы освободиться. Степан освободился. Но идти он не мог. Ноги были перебиты.

Наверное, я чувствительный. В эту минуту мне было очень жалко Степана. И я сразу простил ему все. Но на Севкином лице сочувствия не было. Правда, он первый подхватил Степана под руку.

Это очень трудно — волочить сквозь тальник такого тяжелого человека. Ветви тальника упругие, как пружины. Они цеплялись за нас и за ноги Степана. Но он молчал, только часто закрывал глаза и скрипел зубами.

Мы положили его в лодку. Севка привязал к корме ветку, которую мы не заметили, когда вылезли на берег. На носу ветки мокрой грудой лежал самолов. Половина ветки была забита окровавленной стерлядью.

Полдороги Степан лежал неподвижно. Мы думали, что он потерял сознание. Но на середине Енисея он открыл глаза.

— Севка… — сказал он. — Слышь, Севка… Скинь самолов.

Севка молча продолжал грести.

— Севка… ведь посадят… вылечат и посадят…

Севка молчал.

— Ребята… у меня в комнате деньги… под подоконником. За рыбу выручил. Мне не нужно. Берите себе. Ключ — вот он…

Степан попробовал повернуться на бок, чтобы залезть в карман. Но повернуться он не смог. Он прислонился головой к борту и смотрел на нас не мигая.

— Боря, — громко сказал Севка, — когда пристанем, ты беги в милицию, а я его покараулю.

Некоторое время Степан лежал молча. Потом он заговорил хрипло, с большими паузами:

— Кого караулить?.. Меня? Не убегу… не на чем… Скинь самолов, Севка. Я тебе ружье куплю… новое… взамен того…

— Нет, — сказал Севка.

— Ты мне сети порезал…

— Порезал, — сказал Севка.

— …Сотни на две… Я же ничего… А что ударил, — извини.

Севка наклонил голову и стал грести еще быстрее. Берег был уже близко. Степан приподнялся на руках.

— Не знал я, что ты такой, — сказал он, морщась. — Я ведь все равно что раненый… Мне… может… не ходить больше… А ты — предатель. Не смогли честно. Значит, — так?

Севка покраснел и бросил весла.

— А кто самолов ставил? Мы!? — крикнул он. — А сетка?!. Незаконная!.. А я — предатель? — Севка подтянул ветку и рывком перевернул ее. Самолов плюхнулся в воду и пошел на дно. Из-под борта вынырнула окровавленная, но еще живая стерлядь. Она слабо виляла хвостом, пытаясь уйти в глубину. — На! — крикнул Севка. — Сам ты предатель!

Мы подошли к берегу. Перевернутая ветка тащилась сзади.

Севка выпрыгнул из лодки и, не оглядываясь, пошел прочь.

Степан уехал от нас, как только вышел из больницы.

Письмо отца лежит передо мной. Я засовываю его в карман и бегу на улицу. Я втискиваюсь в телефонную будку и долго уговариваю коменданта вызвать Севку с третьего этажа, комната тридцать девять.

— Севка! — ору я в трубку. — Ура! Дом обвалился!

— Ты спятил? Или ты уже сдал экзамен? — спрашивает Севка.

— Нет, — кричу я, — просто мне очень хочется съездить домой! Поедем?

— Летом можно, — говорит Севка.

— Приходи, есть интересное письмо.

— Лучше ты… — говорит Севка. — Мне некогда.

Я швыряю трубку на рычаг и бегу к остановке.