© А. Сагалова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа, Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

В ту поездку я не видел никаких лис и оленей, даже кроликов не видел – потому что и в окно-то не смотрел. Просто сидел и думал. Всё было не так, и ничего нельзя было с этим поделать. За окном серое небо и зелёные поля слились в какое-то размазанное пятно, на его фоне тянулась вдаль унылая вереница телеграфных столбов. Глазеть на всё это мне не хотелось. Мне хотелось, чтобы поезд никогда не останавливался. Но не потому, что мне нравилось сидеть в вагоне. А потому, что мне не хотелось приезжать. Не хотелось очутиться там, куда мы ехали.

Я покосился на сидящую рядом маму, но она на меня не смотрела. Она глубоко задумалась, и я знал о чём, потому что сам думал о том же, а такие раздумья лучше не прерывать. И я снова пожалел, что накричал на маму за завтраком. Зря я так поступил, конечно, но это я не со зла, а от неожиданности и от расстройства. Просто она приходит утром и ни с того ни с сего вдруг заявляет: «Я сейчас соберу вещи, и мы уезжаем. Бабушка обещала подбросить нас до станции».

Я пробовал спорить, но она и слушать ничего не желала. Вот тогда-то я и закричал на неё, и опрометью кинулся на сеновал, и закопался в сено под самой крышей. И сидел там, и дулся, пока не пришёл дедушка и не уговорил меня спуститься. Мама очень огорчилась, сказал он, а мы ведь не должны её огорчать, особенно сейчас. Ну и он был прав, конечно. Я ведь не хотел огорчать маму, просто я так мечтал о Рождестве на ферме с бабушкой и дедушкой. Папа здесь вырос, и каждый год мы встречали тут Рождество, даже когда папа не приезжал на побывку.

Но если честно, я накричал на маму не только из-за этого. На самом деле я просто отчаянно боялся возвращаться домой и знал, что мама боится тоже. Поэтому для меня было загадкой: почему ей вдруг так приспичило уехать? И ещё кое-что меня задело. Я привык, что мама со мной советуется. А тут вышла к завтраку и без всяких объяснений: мол, едем домой и точка. Она так себя никогда не вела. Мы всегда всё решали вместе, мама и я.

Ну и если подумать, это ведь она несколько недель назад предложила поехать к бабушке с дедушкой – подальше от дома, от грустных воспоминаний, от призраков. Сказала, нам сейчас лучше держаться вместе, правда же, ведь мы все переживаем одно и то же. Так почему она вдруг решила уехать?

Я уставился невидящими глазами в окно, а сам всё думал и думал. Пытался понять, что всё-таки стряслось. Может, это из-за бабушки? С бабушкой, уж если по правде, кому угодно нелегко приходится. Она любит командовать и вечно всем указывает, что делать, чего не делать и даже что думать. Всё всегда должно быть по её, а это иногда надоедает и даже бесит. Но мама мне всегда твердила, что это же бабушка, уж такая она уродилась, и мы должны принимать её как есть – вон у дедушки ведь как-то получается.

В общем, вряд ли мы уезжали из-за бабушки. Никакого смысла в этом не было. Но если не из-за бабушки, тогда почему? Дедушка тут точно ни при чём, и ферма тоже. Мы с мамой считали ферму лучшим местом на земле. Настоящим райским уголком. Мне там жилось прекрасно в любую погоду. Я всегда вставал до завтрака, шёл с дедушкой доить коров и кормить телят, а потом по пути в дом мы выпускали кур и гусей. После завтрака мы работали на тракторе – дедушка и я, – и дедушка иногда давал мне порулить, если, конечно, мы были далеко от дома и бабушка не могла нас застукать. Мы вдвоём проверяли овец, считали ягнят и, когда надо было, чинили изгороди. Мы делали всё, что только можно было делать по хозяйству, и всегда вместе.

А ещё дедушка был настоящей ходячей энциклопедией природы. Он помнил наперечёт все птичьи песни, все растения. Он даже вёл колонку натуралиста в местной еженедельной газете – так что о природе он рассуждал со знанием дела, а я любил слушать его рассуждения. Как-то раз мы с дедушкой вернулись в дом к чаю, а бабушка и говорит: «Ну что, Уилл, доволен, как слон? Тебе волю дай, ты бы и спал в своих резиновых сапогах. Вылитый дед».

И это правда, что я вылитый дед. Начать хоть с того, что дедушка неразговорчивый, и я тоже. Мы так хорошо понимаем друг друга, что лишние слова нам как-то ни к чему. Дедушка никогда не заводил речь о случившемся, кроме одного-единственного раза, когда мы убирали в коровнике после дойки. «Хочу поговорить с тобой, Уилл… ты понимаешь о чём, – начал он. – Я много об этом думал. По правде сказать, последние недели только об этом и думаю. И вот что я тебе скажу. Поранившись, ты позаботишься о ране – промоешь её, залепишь пластырем. И понадобится какое-то время, чтобы она затянулась. Пока рана заживает, ты ведь не станешь отдирать пластырь и проверять, как она там, иначе ты её разбередишь и она снова заболит. Ты всё спрашиваешь себя, почему это случилось именно с тобой. А ты не спрашивай. Ведь оттого, что ты себя терзаешь, легче никому не станет. Многие со мною бы не согласились, но иногда, если что-то болит, лучше бы оно болело поменьше. А потому мы с тобой, Уилл, больше ни словом не обмолвимся о том, что случилось. Пока ты сам не захочешь».

Но я не хотел, и мы больше не заговаривали на эту тему. Да и бабушка помалкивала, по крайней мере при мне. Мы вроде как заключили молчаливое соглашение: о случившемся ни слова. И я был только рад. Я понимал, что бабушка с дедушкой так ведут себя, чтобы уберечь меня от боли. Стараются хоть как-то развеять мои тяжкие мысли.

Но беда была в том, что эти мысли всё равно никуда не девались. Они так и бродили у всех у нас в головах – где-то на заднем плане. Бабушка с дедушкой из сил выбивались, чтобы чем-то нас отвлечь, чем-то порадовать. И мы радовались – насколько вообще можно радоваться после всего, что произошло. Но день заканчивался, наступал вечер, приходило время подниматься к себе и ложиться в постель, а этого я боялся больше всего на свете. И по маминому лицу видел, что и она боится.

Я оставлял свет включённым, но это не помогало. В постели на меня каждый раз всё накатывало заново: боль, и горечь, и печаль, и самое страшное – понимание того, что уже ничего не изменишь. Каждую ночь я мечтал уснуть, позабыть на время о боли, не тревожить её. Но как ни звал я сон, он всё не приходил. И я лежал, слушая негромкие голоса, доносившиеся снизу, из кухни.

При желании я бы запросто мог разобрать их слова, но подслушивать всё же нехорошо. Правда, иногда я просто не мог удержаться. Я слышал мамины всхлипы, а порой и бабушкины тоже. И тогда у меня самого подступали к горлу слёзы, а если уж я начинал плакать, то мне было никак не остановиться, пока я не засыпал. Потому что чувствовал я именно то, о чём говорила мама, сидя на кухне.

И вот сейчас я еду по взморью на слоне и вспоминаю один подслушанный кухонный разговор. Вон впереди какая-то большая ящерица – может, игуана – стремительно бежит по песку и исчезает в тени пальм. Над волнами парит морской орёл. Столько красоты вокруг, а мои мысли, как и прежде, не дают мне покоя. Почему бы мне не пожить сегодняшним днём, не порадоваться тому, что есть? Ведь это место – самый настоящий рай. И иногда у меня даже получается, только ненадолго. Ладно, если уж так нужно что-то вспоминать, пускай это будут хорошие воспоминания – как мы с дедушкой едем на тракторе, как принимаем роды у овечки и похлопываем новорождённого ягнёнка, как лисица рано поутру бежит через Хай-Мидоу.

Но и это не помогает. В голову так и лезут мамины слова, услышанные несколько вечеров назад. Тогда эти слова сжали мне сердце словно клещами и сейчас сжимают ничуть не слабее:

– Почему он ушёл и бросил нас? Что мне сказать Уиллу, бабушка? Как объяснить всё девятилетнему ребёнку? Как ему понять всю эту дикость? Я стараюсь изо всех сил, строю из себя сильную, а ведь мне хочется реветь белугой. Я знаю, он был вашим сыном, бабушка. Я знаю, я не должна этого говорить, я не должна этого чувствовать. Но я чувствую. Я люблю вашего сына. Люблю с той самой минуты, как впервые увидела. Но теперь я так зла на него, что подчас мне кажется, я его ненавижу. Правда, ужасно? Правда? Дома я притворялась, что всё хорошо, что я горжусь им, что я мужественная, что я справляюсь. Но я не справляюсь, и я не мужественная, и всё нехорошо. Скажите мне, почему так? Кто-нибудь пусть мне скажет! Почему его нет? Почему именно его?

Потом обе отправились наверх, мама зашла ко мне поцеловать перед сном, а я сделал вид, что сплю. Но когда она ушла, я беззвучно заплакал и плакал долго-долго. Слёзы никак не желали уходить. В ту ночь я думал, что умру, так горько мне было.

Но если всё время возвращаться к этому, боль не отступит и мне придётся проживать её снова и снова. А потому я запретил тяжким мыслям лезть мне в голову. Отныне я буду вспоминать только прекрасные времена, самые счастливые минуты своей жизни. Я воспряну духом, и прогоню печаль, и снова начну улыбаться. Мне казалось, это должно помочь. Я почти что ощутил мамино прикосновение – как она обнимает меня, прижимает к себе, как её рука гладит меня по затылку. Но вслед за этим мне вспомнилось, как она делала всё это, когда мы были втроём.

* * *

Я всё сохранил в памяти: папа в военной форме уходит от нас всё дальше и дальше. А мы с мамой его провожаем, стоя на пороге дома: мама в ночнушке, я в пижаме; мама обнимает меня за плечо, гладит по голове. И когда папа скрылся из виду, мы ещё постояли какое-то время, а мимо нас по дороге прогудел молоковоз.

– Не волнуйся, Уилл, – сказала тогда мама. – Папа ведь не в первый раз уходит. Всё с ним будет в порядке. Ахнуть не успеешь, а он уже дома.

– Ах, – произнёс я. И, подняв голову, увидел, как мама улыбается сквозь слёзы. Хорошо, что я догадался ахнуть.

Прошёл месяц или чуть больше. И настал тот самый день, который въелся в мою память так глубоко, что не вытравишь. Как я ни пытался забыть его, ничего не выходило: я проживал этот день вновь и вновь, даже сейчас, на слоновьей спине, за тысячи миль от дома. Было дождливое воскресенье. Мы с мамой уютно устроились на диване перед телевизором и смотрели «Шрека-2» – наверное, раз в десятый. Это был мой любимый фильм – папа подарил мне DVD на день рождения пару месяцев назад. Нам ни капельки не скучно было его пересматривать, мы предвкушали каждый забавный момент, каждую прикольную шуточку. И тут позвонили в дверь.

– О господи, кого ещё принесло? – пробормотала мама.

Она поставила фильм на паузу, неохотно сползла с дивана и отправилась открывать. Мне было всё равно, кого принесло, мне хотелось побыстрее вернуться к «Шреку». Из прихожей доносились приглушённые голоса. Потом раздались шаги – гости прошли в кухню. Кто бы это ни был, мама как будто возвращаться на диван не собиралась. Поэтому я снял мультик с паузы и стал смотреть дальше. Фильм закончился, а мама всё не приходила. Я ещё подумал, что как-то это странно: мама ведь тоже обожает «Шрека», ничуть не меньше, чем я. Поэтому я отправился её искать.

Она сидела одна за кухонным столом – опустив голову, обхватив ладонями кружку с чаем. Когда я вошёл, она не подняла взгляда, не заговорила. Я понял: что-то не так.

– Кто это был? – спросил я. – Кто к тебе приходил?

– Иди сюда и сядь, Уилл, – сказала мама. Голос у неё был такой тихий, такой далёкий, что я еле разбирал слова. Мама посмотрела на меня, и я увидел, что глаза у неё покраснели от слёз. – Это по поводу папы, Уилл. Я рассказывала тебе, куда он уехал, помнишь? Мы с тобой ещё искали на карте Ирак, нашли, где наш папа, да? Он ехал в «лендровере», и на обочине разорвалась бомба. – Мама подалась ко мне над столом и взяла меня за руки. – Он погиб, Уилл.

Несколько минут мы молчали. Я уселся к маме на колени, потому что ей это нужно было и мне тоже. Мы не плакали. Просто прижались друг к дружке крепко-крепко – так крепко, как только могли. Будто хотели выдавить друг из друга боль. А потом, вечером, мы лежали рядышком на моей кровати, держась за руки. И тогда я задал маме один-единственный вопрос, который всю ночь потом крутился у меня в голове.

– Но почему, мам? Почему он ушёл на войну?

Она помолчала немного, а потом заговорила.

– Потому что он солдат, Уилл, – сказала она. – Когда страны воюют, солдаты идут на войну. Так уж заведено. У солдат такая работа.

– Я знаю, мам, – кивнул я. – Но из-за чего эта война?

И мама мне не ответила.

Махаут наконец вырвал у слонихи подол рубашки.

– Спасибо, Уна, очень мило, – сказал он, поглаживая её по уху. – Видишь, сейчас она вроде бы повеселела. Похоже, ты ей понравился. Я по её глазам всегда вижу, кто ей нравится. Слоны так разговаривают – глазами. Честное слово, не вру.

Больше я вопросов не задавал, мне и так было хорошо. Я смаковал каждую минуту этой прогулки на Уне. У слонихи, как я заметил, был необычный цвет кожи – под серым проступали розовые пятнышки. Розовый слон! Я рассмеялся, и Уна сердито потрясла хоботом – видно, шутка не пришлась ей по вкусу.

Всё, на что я смотрел, было таким новым, таким неведомым: с одной стороны глубокая синь безмятежного океана, с другой – тенистая зелень джунглей над песчаным берегом. А за деревьями – склоны холмов, терявшиеся в облачной вышине. Прямо передо мной тянулась белая полоска пляжа – казалось, конца-краю ей нет. Хорошо бы ехать вот так вечно. «Мама была права, – подумалось мне, – это идеальное место, чтобы забыться». Но забыться всё равно не получалось. И забыть тоже.

Мы с мамой проживали день за днём в каком-то полусне, словно лунатики. На нас сыпался нескончаемый поток писем и открыток, трезвонил телефон, у порога оставляли десятки букетов. По телевизору всё время показывали одну и ту же папину фотографию, где он в форме, не такой, каким был дома.

А потом была тихая поездка в аэропорт; бабушка с дедушкой сидели впереди. На заднем сиденье ехали мы с мамой, и мама всю дорогу невидящими глазами смотрела в окно. Но иногда она легонько сжимала мою руку, чтобы подбодрить меня, и я отвечал на её пожатие. Это был наш с мамой тайный язык, известный только нам. Одно пожатие означало: «Я рядом. Вместе мы справимся», а два – «Посмотри на меня. Улыбнись мне».

Мы стояли на взлётной полосе, продуваемой всеми ветрами, и наблюдали за самолётом: он сел, проехал немного по земле и замер. Заиграла волынка, и папины однополчане вынесли из самолёта покрытый флагом гроб. А потом последовало ещё несколько дней скорбного безмолвия. Бабушка с дедушкой жили в нашем доме и делали всё-всё: бабушка готовила еду, дедушка подравнивал изгороди в саду, стриг лужайку и пропалывал клумбу. Бабушка хлопотала по дому как заведённая: чистила, мыла, наводила блеск, гладила. Ещё были телефон и дверь – к нам постоянно кто-то звонил и ломился, и дедушка давал им отпор. Нужно было ходить в магазин – дедушка и это тоже взял на себя. Иногда мы делали покупки вместе, и мне это нравилось. Так я хотя бы уходил из дома.

На похоронах народ толпился даже на улице, а в церкви и вовсе яблоку было негде упасть. Могила мокла под дождём. Волынка заиграла траурную мелодию, солдаты дали залп в воздух – эхо от него долго не смолкало. Потом все стали расходиться. Я заметил, что все придерживают шапки, чтобы ветром не унесло, а солдаты нет. Их береты держались как приклеенные. Интересно, как это, подумал я тогда. Стоило мне поднять голову – и я натыкался на взгляды других людей. Они все всматривались в моё лицо. Наверное, чтобы выяснить, не плачу ли я. Но я не плакал. И не заплакал бы, ведь мамина рука сжимала мою – раз, другой.

На поминках все пили чай и переговаривались вполголоса. Я мечтал, чтобы всё побыстрее закончилось. Пусть бы они все ушли. Пусть мы останемся с мамой, бабушкой и дедушкой. Они все замечательные, эти родственники и друзья, но я видел, что мама тоже провожала гостей с облегчением. Мы стояли у калитки и смотрели, как они разъезжаются.

Два пожатия и улыбка. Наконец-то всё закончилось.

Но на самом деле ничего не закончилось. Потому что папина рыбацкая куртка висела в прихожей с накинутым сверху шарфом болельщика «Челси». У задней двери стояли его ботинки – на них так и засохла грязь с нашей последней прогулки в паб по берегу реки. Папа купил мне чипсов с сыром и луком, и мама потом наткнулась на пустой пакетик в кармане моего анорака. Папе тогда влетело: мама терпеть не может, когда я ем эту пакость.

Мы с папой ходили на стадион «Стэмфорд Бридж» поболеть за «Челси» и всегда по пути заворачивали в наш любимый паб поесть пирога со свининой и чипсов. Если погода позволяла, мы сидели снаружи, а вокруг мельтешил народ, одетый в синее. И потом, идя к стадиону, мы тоже вливались в синюю реку. Мне нравилось, как начинается матч и сама игра тоже. Дома мама неизменно интересовалась, что мы ели на обед, и мы смущённо мямлили про пирог и чипсы. И тогда мама нас обоих отчитывала. Это мне нравилось тоже, потому что и это было частью похода на футбол.

Папина удочка стояла в углу за морозильником, где обычно, и его гавайская гитарка-укулеле лежала на пианино – там, где папа сам её оставил. А ещё была папина фотокарточка, где он гордо улыбался, держа в руках пойманную щуку весом чуть не в пять кило. Когда папа уезжал куда-нибудь на учения или за границу – а уезжал он частенько, – я дотрагивался до снимка и иногда даже разговаривал с ним, если, конечно, рядом никого не было. Я поверял фотографии все мои горести. Папина карточка для меня была всё равно что икона или талисман. Но сейчас я старался вообще не глядеть на снимок, потому что знал: мне снова будет грустно. Без фотографии мне было плохо, но лучше уж плохо, чем грустно – я и так весь был до краёв заполнен грустью, и новая грусть в меня уже не помещалась.

Ещё несколько дней, просыпаясь по утрам, я думал, что всё это просто страшный сон. Что папа, как обычно, сидит на кухне и завтракает, а после он отведёт меня в школу. И потом на меня наваливалось понимание, что никакой это не сон, не кошмар, а самая что ни на есть ужасная правда.

Спустя неделю или около того после похорон я отправился в школу. Все были такие предупредительные. Ужас до чего предупредительные. Но на самом деле – я это чувствовал – никто не хотел со мной разговаривать. Даже мои лучшие друзья – Чарли, Тонк и Барт – держались на расстоянии. Мы ведь с ними всю жизнь дружили, а теперь они просто не знали, что сказать мне. Всё изменилось, сделалось каким-то неловким, неестественным. И не только всё, но и все. Учителя стали прямо приторными, даже директор мистер Маккензи по прозвищу Биг Мак. Я словно купался в сладком сиропе. Все вокруг притворялись, а мне от этого делалось очень одиноко. Как будто в школе мне теперь не было места.

И однажды утром я решил, что больше не могу. Я поднял руку на уроке и попросился выйти в туалет. Но ни в какой туалет я не пошёл. Я просто вышел из школы и отправился домой. Мамы дома не было, я уселся на ступеньку крыльца и стал ждать. Там-то меня и нашёл Биг Мак. Он совсем не рассердился. Просто позвонил маме в больницу и попросил её прийти. Мама расстроилась, это было заметно, сказала, что из-за меня такой случился переполох. Я почти надеялся, что она рассердится, даже ждал этого. Но она тоже не рассердилась. А сбега́л я ещё не раз.

Однажды после обеда мама пришла к школьным воротам прямо в форме медсестры. Я всегда ходил из школы сам, никто меня не встречал. Значит, что-то стряслось, сообразил я. Мама сообщила, что у неё новости, хорошие новости. Бабушка приехала к нам – на этот раз одна, без дедушки. «Тоже мне, хорошие новости», – тут же приуныл я. Опять бабушка будет выговаривать мне за столом: «Кушай бутерброд, как воспитанный мальчик». И тут-то мама мне всё и рассказала.

– Мы с бабушкой посоветовались и обо всём договорились, – начала она. – И решили, тебе нужно больше времени, чтобы всё улеглось, и зря я сразу же отправила тебя в школу. Мы, наверное, слишком поспешили вернуться к обычной жизни – мы с тобой оба. Все вокруг так добры к нам, так внимательны. Мистер Маккензи сразу же дал согласие, и из больницы меня тоже отпустили. Все считают, что нам нужно передохнуть – столько, сколько понадобится. Нам разрешили вернуться, когда мы будем готовы.

Это уже звучало неплохо, но потом и бабушка тоже кое-что добавила, и это было совсем уж круто. Бабушка объявила, что она всё продумала. Мы с мамой приезжаем на ферму и живём там месяц или около того.

– Твоей маме я так и сказала, Уилл: спорить со мной бесполезно. На Рождество вы будете у нас и останетесь потом, если захотите. На сколько надо будет, на столько и останетесь.

Мы с мамой переглянулись и заулыбались. С бабушкой всегда спорить бесполезно, это и так ясно.

– Бабушка уверена, что нам с тобой такой перерыв нужен как воздух, – сказала мама. – А ты что думаешь, Уилл?

– Ага, здорово, – только и ответил я. А сам был на седьмом небе от счастья.

Каждый день на ферме был просто сказочным. Из плохого был только визит к врачу – зачем-то потребовалось делать мне прививку. Мама уверяла, что это очень важно и что всем детям моего возраста полагается такая прививка. Я отбрыкивался как мог, но на маму ничего не действовало. В кабинете у врача я старался не смотреть на иглу. Боль была адская. Прививка и бабушка с её вечными назиданиями – только это портило мне жизнь. А так всё было распрекрасно.

Вот потому-то, когда мама сказала, что мы не остаёмся на Рождество, это было как снег на голову. Но сказано – сделано. Чемоданы быстренько собраны, бабушка готова везти нас на станцию, а утренний поезд доставит нас домой.

На вокзале мы взяли такси. И это тоже было как-то чудно́, ведь мама вечно твердила, что такси – это пустая трата денег, и ругалась, какие они запредельно дорогие. Такси затормозило возле нашего дома, и тут мама повернулась ко мне и сказала, посиди, мол, тут, а я мигом. И попросила таксиста подождать минут пять. При этом вид у неё был какой-то восторженный, будто она еле-еле сдерживала хихиканье.

– Мама, ты куда? – крикнул я ей вслед, но она уже выскочила из такси и бежала по дорожке к дому.

Я вообще никак не мог взять в толк, что это с ней.

И вскоре она появилась снова, таща тяжёлый чемодан.

– Вы не отвезёте нас обратно на вокзал? – спросила она у таксиста.

– За ваши деньги, милая, хоть на Луну, – хмыкнул тот.

– Нет, так далеко нам не надо, – радостно выпалила мама и села обратно в такси.

Она велела мне закрыть глаза. А когда я открыл глаза, она помахивала перед моим носом двумя паспортами и сияла во всё лицо.

– Это всё бабушка, – сказала она. – Точно тебе говорю, Уилл, это лучшая из её затей. На самом-то деле, я думаю, затея дедушкина. Но как бы то ни было, оба они решили, что Рождество нам лучше провести вдвоём, как-нибудь очень по-особенному. Где-нибудь, где можно забыться… Где-нибудь за тысячи миль отсюда. – Она вытащила из сумки туристический буклет и помахала им тоже. – Гляди, Уилл! Вот это гостиница. А вот пляж. Море и песок, видишь? И знаешь, где это? Это в Индонезии, откуда родом моя семья. Я никогда там не бывала, а вот теперь собираюсь побывать и тебя беру с собой. Ох уж эта бабушка, какова выдумщица! И хоть бы раз спросила меня о чём. Да когда она кого спрашивала? Просто взяла и заказала нам номер. Сказала, это рождественский подарок от них с дедушкой. Дескать, отдыхайте, развлекайтесь в своё удовольствие. – Мамино лицо так и светилось от радости. – Всё, что от нас понадобилось, – это сделать прививки – помнишь, да? Ну и плюс паспорта, летние вещи – и вперёд!

– Как, прямо сейчас? Мы уезжаем прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– А как же школа?

– Школа подождёт до лучших времен. Не волнуйся. Мистеру Маккензи я всё объяснила, и он не возражал. Эй, босс, выше нос!

Это было папино старое присловье. И вот тут-то мы с мамой впервые за долгое время расхохотались. А потом заплакали. И выяснилось, что плакать вдвоём куда лучше, чем в одиночку. Мы вцепились друг в дружку на заднем сиденье такси, и боль наконец-то начала покидать нас.

На вокзале таксист помог нам выгрузить чемоданы. И денег он с нас не взял.

– За счёт фирмы, – сказал он маме, помогая ей выйти из машины. – Я не сразу сообразил, кто вы. Я ведь был на похоронах, видел вас с мальцом. Сам когда-то был солдатом. Воевал на Фолклендах[1]. Много лет прошло, но такое разве забудешь? Мой лучший друг там погиб. Хорошего вам отдыха, уж кто-кто, а вы-то его заслужили.

Я уже летал на самолёте – в Швейцарию. Но этот самолёт был огроменный. Он по взлётной полосе разгонялся целую вечность, я уж думал, никогда не поднимется. У меня был собственный экран – выбирай любой фильм, какой душе угодно. Я снова посмотрел «Шрека-2». Мультик закончился, и мне случайно попался на глаза мамин буклет. С первой фотографии на меня задумчиво взирал своими глазищами орангутан. И у меня в голове сразу всплыла жуткая картинка – страшнее я мало что видел. Где она мне попалась, не помню: может, по телику показывали, а скорее всего, наткнулся в журнале «National Geographic» – их у нас дома в туалете целая пачка. На верхушке обугленного дерева сидит, крепко вцепившись, до смерти испуганный детёныш-орангутан. А вокруг него – сплошь сожжённый дотла лес.

Я побыстрее перелистнул страницу, чтобы не думать о той картинке. Дальше меня поджидал снимок слона. Слон шагал вдоль берега моря, а на нём ехал мальчик примерно моих лет. Я, конечно, пришёл в дикий восторг и принялся тормошить маму:

– Мама, погляди! Там есть слоны, и на них можно покататься!

Но мама мирно спала и просыпаться, кажется, не собиралась.

Многие люди в том буклете были с виду совсем как мама. Она почти не разговаривала со мной об Индонезии, но я всегда знал, что её семья родом оттуда. А ещё она была швейцаркой, поэтому мы и летали в Швейцарию несколько раз – повидаться с другими бабушкой и дедушкой. «Гремучая смесь» – вот как звал меня папа. «Немножко Индонезии, немножко Швейцарии плюс немножко Шотландии – от меня. Лучшее от всех стран в тебе одном, Уилл», – говорил он.

Я всегда очень гордился тем, что мама у меня не похожа на остальных мам. У неё была мягкая и гладкая кожа золотисто-смуглого оттенка и чёрные блестящие волосы. Мне бы хотелось быть как она, но я уродился в папу: на щеках румянец, на голове густая копна светлых волос. «Как спелая пшеница», – говорил дедушка.

Нет, всё равно ничего не выходит. Как ни стараешься, всё зря. Я пытался воскресить в памяти папино лицо, каким оно было в последний раз. Но в голову лезла только стоявшая на пианино фотография – та, где он со щукой в руках. Фотография – это ведь не по-настоящему. Я клялся себе, что буду вспоминать папу как можно чаще – пусть даже это причиняет мне боль. Ведь как ещё мне удержать его? Я же сам хотел снова видеть его улыбку, слышать его голос. Всё это только в воспоминаниях, больше нигде. Я боялся, что, если не буду часто думать о папе, однажды я совсем его забуду. Я должен запомнить! Но когда я думаю о папе, мне плохо. Вот и сейчас тоже, поэтому лучше уткнуться в буклет и поискать там ещё слонов. А слонов там видимо-невидимо. Нету зверей круче слонов, решил я про себя.

И вот я еду на настоящем слоне вдоль берега моря. Жаль, у меня нет маминого мобильника. Вот бы сейчас позвонить дедушке и рассказать ему, что я тут поделываю. И я даже притворился, будто на самом деле беседую с дедушкой, и сказал вслух:

– Дедушка, ты просто не поверишь.

Я замахал руками, вскинул лицо к солнцу и радостно завопил. Махаут обернулся ко мне и рассмеялся.

Слоны были моей любовью чуть ли не с младенчества. Наверное, с тех самых пор, как в руки мне попалась моя первая книжка про слонёнка Бабара[2]. А ещё мне ужасно нравилась сказка о том, как крокодил «на грязной, мутно-зелёной реке Лимпопо»[3] тянул и тянул слонёнка за нос, пока нос не превратился в хобот. Дедушка читал мне её столько раз, что я, кажется, уже запомнил её наизусть. И я всегда обожал разные передачи по телику, где показывали слонов.

А теперь я сам ехал на слоне – совсем как по телику! Я снова завопил и замахал руками. Прямо над моей головой тянулась длинная прямая полоска – серебристый клинышек самолёта рассекал небо. Между ним и мною, наверное, километров десять.

– Я там тоже был, – сообщил я махауту, показывая наверх.

Но он не услышал. Он неотрывно смотрел на море, наверное, заметил там что-то важное. «Ну ладно, расскажу тогда Уне», – подумал я.

– Я тоже летел в самолёте, – поведал я слонихе. – Точно в таком же. И смотрел там буклет со слонами – такими же, как ты. Может, это ты и была.

Тогда в самолете мама проснулась и откинула мне чёлку со лба.

– Надо было постричь тебя у бабушки, – улыбнулась она. – Доберёмся до отеля и подстригу. А то похож на беспризорника.

– Ну, мама, – сказал я и посмотрел на неё самым суровым взглядом. – Когда мы приедем, не буду же я заниматься всякой ерундой. Знаешь, что я лучше сделаю? Я покатаюсь на слоне! – И я подсунул ей буклет. – Вот, сама погляди.

– А слоны не опасны?

– Конечно нет. Ну так можно, мам?

– Посмотрим, – вздохнула она. – Подозреваю, что это дорогое удовольствие. А у нас с тобой деньгами сорить не получится.

Гостиница была у самого пляжа – такая же красивая, как на фото в буклете. И нам сказали, что да, слон тоже имеется и на нём можно совершить часовую прогулку вдоль берега и обратно. Я все глаза проглядел, выискивая этого слона, но он, к моему разочарованию, всё не показывался. Хотя я не очень переживал – тут и без слона было здорово. Мы с мамой дни напролёт бултыхались в море просто так и с трубкой. Целая неделя солнца и беспечного веселья – самое то, чтобы забыться. И в Рождество мама сообщила мне, что в этот раз обычного подарка я не получу. Вместо подарка я покатаюсь на слоне! И мама заказала мне поездку на День подарков[4].

Вот так и вышло, что в День подарков я уселся на слона. Седло моё напоминало трон с подушками; мама сказала, что у него даже специальное название есть – хаудах или как-то так. Там был деревянный поручень, чтобы держаться. Но когда слон двинулся с места, стало ясно, что держаться вовсе ни к чему. Я ехал вдоль берега, восседая на троне, и взирал с высоты на окружающий мир. Я чувствовал себя королём, нет, императором, нет, вообще султаном – вот только мама всё портила: она припустила следом и давай снимать меня на свой телефон.

Ясно, для бабушки с дедушкой. И я подыграл ей – помахал и важно произнёс:

– Бабушка, дедушка, его величество Уилл шлёт вам привет. Как тебе мой новый трактор, дедушка?

В общем, я нёс всю эту чепуху и веселился, как никогда. Просто был на верху блаженства.

– Ну, довольно ли ваше величество? – сияя, спросила мама.

– Величество вполне довольно, – ответил я.

– Уилл, только панаму не снимай и рубашку тоже. А то заработаешь солнечный удар или обгоришь. – Мама всё не унималась. – Проверь: ты не потерял солнцезащитный крем и бутылку с водой? Уже жарко, а будет ещё жарче.

– Всё в порядке, мам. Да не волнуйся ты. – Вот вечно она суету разводит на ровном месте! – Всё будет отлично. Честно, мам! Всё, я поехал!

– И не свались! – крикнула мама мне вслед. – Держись крепко! Дорога долгая. Ты же не упадешь, правда?

Ну честное слово, что я, младенец грудной? Хлопочет, как наседка, да ещё при махауте. Я помахал маме на прощание, чтобы она уже успокоилась:

– Не волнуйся, мам! Сходи искупайся, ладно? У меня всё классно, просто классно, правда.

И это было классно, я не преувеличивал. Никогда прежде я не ездил так высоко, так легко и плавно. Так потрясающе круто. Я катался на ослике в Уэстон-Сьюпер-Мэр[5] – помнится, ослик передвигался какими-то дёргаными шажками. Ещё была крепенькая невысокая лошадка породы халфингер – я ездил на ней верхом в Швейцарии, на озере Гарда. Но лошадка пускалась рысью, когда ей в голову взбредало, и меня так трясло в седле, что я потом сидеть не мог. А слониха шагала неспешно, мягко, с достоинством. Можно подумать, что внутри у неё рессоры. Только и нужно двигаться вместе с ней, ловить её ритм, а это проще простого, всё равно что плыть. Оказывается, мне ехать верхом на слоне не труднее, чем дышать. Вот это да!

Ой, о слоне-то я замечтался, а о маме совсем позабыл. Развернувшись в своём хаудахе, я попробовал высмотреть её на пляже. Десятки отдыхающих плескались в море неподалёку от гостиницы. Я искал глазами мамин красный купальник или голубой саронг[6], который подарил ей папа, но мы с Уной уже отъехали на порядочное расстояние, и маму было не разглядеть. Море было каким-то невероятно спокойным, почти ненастоящим. И мне показалось, что оно дышит: делает глубокий вдох и ждёт чего-то – чего-то грозного. Я вдруг встревожился и стал внимательнее рассматривать пляж. Но мамы так и не было видно. И тут мне стало невыразимо страшно, я сделался ни жив ни мёртв от ужаса. Я не знал почему, но в тот миг я бы всё отдал, лишь бы вернуться назад. Я хотел быть с мамой. Мне нужно было знать, что с ней всё хорошо.

Уна ни с того ни с сего встала как вкопанная. Уставилась на море, вся напряглась, задышала часто и тяжело. А потом вскинула хобот и затрубила в сторону моря, будто что-то там напугало её до смерти. Махаут пытался её успокоить, но она ничего не слушала.

Я посмотрел на море и увидел, что горизонт изменился. Вдоль него словно провели белую линию, отделив море от неба. И эта линия двигалась к нам, а море отступало. Сотни рыб оставались барахтаться на песке. Уна резко развернулась. Махаут и глазом не успел моргнуть, как она рванула к деревьям. Так рванула, что я едва не свалился. Я с трудом усидел на хаудахе, вцепившись обеими руками в поручень. Я держался за него изо всех сил, а Уна в панике уносилась подальше от берега, под сень джунглей.

Однако теперь Уна выбилась из сил. Тяжко дышала, часто спотыкалась. И это нормально, что она устала, любой бы устал на её месте. Но из-за её усталости и мне приходилось туго. Уна запнулась и едва не упала, а меня швырнуло вбок, и я чуть не отцепился от хаудаха, хорошо, что в последний момент ухватился за поручень. Я болтался в воздухе и держался еле-еле, а слониха топала себе враскачку по мелколесью. Отпусти я поручень – и грянулся бы оземь. Если даже руки-ноги останутся целы, без слона мне в джунглях не выжить. Так что нужно держаться любой ценой. Я кое-как повернулся, уцепился за поручень второй рукой и попробовал вскарабкаться на слоновий бок. Но сил мне не хватало. Рано или поздно я разожму руки – в этом я не сомневался – или какая-нибудь ветка сковырнет меня вниз, а Уна пойдёт себе дальше одна.

– Стой! Стой! Не так быстро! – закричал я Уне.

Как ни удивительно, она услышала. И более того – остановилась. Слониха протянула ко мне свёрнутый хобот, обхватила меня за пояс и водрузила на подушки. Очутившись снова на таком уютном и родном хаудахе, я несколько мгновений лежал не шевелясь и почти не дыша. Уна тем временем возобновила путь – сначала неспешно, словно давая мне прийти в себя. Я перекатился на живот, дотянулся до поручня и упёрся в него ступнями. Уна ускорила шаг. Я закрыл глаза, стиснул зубы и мысленно поклялся ни за что не выпускать из рук поручень.

Пока я весь измотанный лежал на хаудахе, до меня постепенно доходило то, что я увидел. Мама, скорее всего, купалась, или загорала на пляже, или была где-то поблизости. А это значит, что смертоносная волна её утопила, как и многих других. У тех, кто был на пляже или в море, шанса выжить не было. Ни единого. А мама ведь сказала, что пойдёт купаться. Это были почти что последние её слова. Я старался не думать дальше, но всё равно думалось. Я давился слезами и твердил себе: нет же, мама могла уже уйти с пляжа, когда нагрянуло цунами. Она могла вернуться в гостиницу, а номер у нас на самом верхнем этаже, и там ей ничего не грозит. Если так, она жива. Может быть, жива. Мне так хотелось в это верить.

Но в глубине души я знал, что сам себя обманываю. Наверняка мама была в воде, когда пришла волна. Её же хлебом не корми, дай искупаться и поплавать с трубкой. Она всю неделю не вылезала из моря, каждое утро мы наперегонки мчались на пляж, и она плавала, как тюлень, – ловко и проворно.

Последняя мысль дала мне проблеск надежды. Мама – отличная пловчиха. А что, если даже её накрыло цунами, она сумела выплыть в безопасное место? Хотя всё равно: самое безопасное место – это гостиница. Я попытался внушить себе, что а вдруг маме захотелось написать письма бабушке с дедушкой, что когда явилась волна, мама была в номере, что она не утонула, она жива и прямо сейчас с ума сходит от волнения, ищет меня и найдёт, конечно.

В общем, я, как мог, убеждал себя, что всё обошлось, что самого страшного не случилось. Но чем дальше, тем меньше я в это верил. Именно оно и случилось – самое страшное. Тогда я решил прибегнуть к крайним мерам. Я начал молиться Богу, просить его, чтобы он приглядел за мамой и спас её. А потом я вспомнил, что в последний раз я молился, когда папа уходил на войну. Бог не услышал меня тогда, с чего бы ему слышать меня сейчас? И в отчаянии я задрал голову кверху и закричал, обращаясь не к Богу, а к маме:

– Мама, не умирай! Пожалуйста, не умирай! Плыви, ты должна выплыть, ты выплывешь. Только не сдавайся, пожалуйста!..

Меня прервал какой-то странный стрёкот – сначала он раздавался где-то вдалеке, потом вдруг стал приближаться. И вот наконец застрекотало прямо у меня над головой. Теперь я видел, что это вертолёт, сверкающий в солнечных лучах, завис над деревьями. Я тут же вскочил на ноги, кое-как удерживая равновесие на хаудахе, замахал руками и завопил во всё горло. Но вертолёт улетел. Правда, то, что он вообще появился, давало надежду. Это спасатели, они ищут пострадавших, помогают выжившим. И одной из выживших может быть моя мама.

В этот миг я принял решение. Что бы ни случилось, я должен вернуться и отыскать маму. Я заорал Уне:

– Стой!

Но она и бровью не повела. Я умолял её, ругался на неё, визжал, бил её по шее. Убедившись, что слониху всем этим не проймёшь, я попытался объяснить.

– Она могла выжить, – сказал я. – Мне нужно вернуться. Правда нужно. Поворачивай, Уна. Надо поворачивать. Нам надо назад!

Но Уна невозмутимо шла вперёд, да ещё и ходу прибавила. Вдох-выдох, шире шаг, хобот качается, уши по ветру. Она идёт себе и будет идти, хоть ты лопни.

И мне ничего тут не поделать. Передумать я её не заставлю. Поэтому сейчас мой путь – это путь, которым идёт слониха. Выбора-то всё равно нет. Я это понял, потом смирился и даже почти успокоился. По крайней мере, снова мог ясно мыслить. Ведь эта слониха спасла меня! Она с самого начала знала, что случится. И если сейчас она не желает останавливаться, значит понимает, что опасность не миновала, что мы с ней можем найти убежище только высоко в холмах, глубоко в джунглях. И чем быстрее мы туда попадём, тем лучше.

Может, эта слониха вообще соображает получше некоторых. Она не будет меня слушать, не остановится, не повернёт назад – просто потому что смысла в этом не видит. Она знает (да, если честно, знаю и я), что там, на берегу, выживших нет и не стоит внушать себе, будто кто-то уцелел.

Уна забиралась всё выше и всё глубже в джунгли, я лежал на спине и бездумно глазел на ветви деревьев, проплывающие надо мной, – весь издёрганный отчаянием, отупевший от горя. Слёзы не приходили. Я чувствовал, что Уна подо мной совсем измучилась. Она спотыкалась всё чаще, дышала тяжелее. Слониха тащилась, время от времени срывая с деревьев листья, чтобы пожевать. Но теперь меня не волновало, что она делает, куда идёт. Даже что станется со мной, меня не волновало. И вязкая сырость джунглей меня не тревожила. Из ветвей таращились огромные дикие обезьяньи глаза, но я их совсем не боялся.

Вскоре я вообще потерял представление о времени. Что день, что ночь – мне было без разницы. Ни голод, ни жажда меня не донимали. Я часто проваливался в сон, но даже если не спал, едва понимал, что со мной и где я. Сон и явь перепутались. Я видел, как луна плывёт над верхушками деревьев, слышал, как бормочут и гудят джунгли в полуденном зное, как ночью они завывают и повизгивают голосами разных тварей, и промокал до нитки под внезапным ливнем, бог весть как пробившимся через густую листву.

Всё это не беспокоило меня и не заботило. В голове у меня всё было как в тумане, поэтому, наверное, я и не боялся ничего. Иногда мне приходило в голову, что тут же небось полным-полно ядовитых змей и скорпионов, да ещё тигров в придачу. В том туристическом буклете, кстати, была фотография тигра, крадущегося через джунгли. Ну и что? Горе совсем опустошило меня, так что мне было не до тигров.

И так проходили дни и ночи. Я валялся на хаудахе и, кажется, время от времени потягивал воду из бутылки, которую дала мне мама. На самом деле я не помню, но, скорее всего, так и было, иначе почему бутылка опустела? Я погружался в сон и просыпался, хотя просыпаться мне не хотелось, ведь тогда я вспоминал всё, что со мной случилось. Что теперь у меня нет отца и нет матери и что сам я запросто могу погибнуть в этих джунглях. Но я уже так измаялся, устал и раскис, что, сказать по правде, мне было всё равно.

Единственным утешением для меня было мерное покачивание слоновьей спины. Я так к нему приноровился, что просыпался всякий раз, стоило Уне остановиться. Я часто слышал, как Уна подтягивает хоботом ветви деревьев и довольно чавкает листьями. А ещё она иногда похлопывала ушами, и меня овевало приятным ветерком. Такие моменты я полюбил. Уна роняла лепёшки, и я через некоторое время уже привычно ловил носом запах. Оказалось, он совсем не противный. Уж точно не противнее, чем в человеческом туалете. Наоборот, слоновьи лепёшки вселяли в меня какую-то необъяснимую уверенность. Ну и веселили хоть немножко.

Однажды утром я проснулся оттого, что Уна легонько трогала меня кончиком хобота. Она обнюхивала меня, ощупывала всё моё тело – от макушки до пяток. И когда она пощекотала мне шею, я не выдержал и прыснул со смеху. И недолго думая, взял и потрогал её хобот. Уна не стала его убирать – нарочно, как мне показалось, – и даже позволила его погладить. Она ласково дышала мне в лицо, и это было как дыхание новой жизни. Теперь я знал, что я не один в целом мире, что у меня есть друг, что я хочу выжить, что мне нужно выжить и тогда я отправлюсь на взморье и отыщу там маму.

Желание жить вернулось, но внезапно вместе с ним вернулся и дикий, неукротимый голод. И жажда тоже – всепоглощающая, невыносимая. Теперь вода занимала все мои мысли. Иногда у меня получалось дотянуться до листьев и слизать с них капельки дождя. Если начинался ливень, я подставлял ему ладони и ловил всё, что мог. Но это всё было так, капля в море, а утолить жажду по-настоящему не получалось, не то что бутылку наполнить.

Каждый раз, когда мы пересекали ручей, я пытался внушить Уне, что умираю от жажды. Ручьев в джунглях было полно, но Уна невозмутимо шагала вброд и не думала останавливаться. Я перепробовал все способы. Тихо нашёптывал ей на ухо, как это делал махаут на пляже. Орал на неё и лупил по шее. Упрашивал и умолял. Но ничего, совсем ничего не помогало. Мы переходили поток за потоком, и мне оставалось только беспомощно провожать взглядом бегущую воду, которую я всю выпил бы залпом, если бы мог.

Я всерьёз раздумывал: может, мне встать на хаудахе и нырнуть в следующий ручей? Нужно просто выждать момент, когда будет достаточно глубоко, и прыгнуть. Я ведь могу это сделать. Я плаваю лучше всех в классе – лучше Чарли, Барта и Тонка. Но это-то ладно. Проблема в другом. Если я нырну неудачно, могу грохнуться о подводные камни. Так недолго и ногу сломать, а то и шею. Но и камни – это ещё только полбеды. Крокодилы – вот где напасть. Они тут водятся, это я точно знал. Видел как-то одного, он едва торчал над водой. С виду – бревно бревном, но у бревна был хвост, и хвост этот шевелился.

Ладно, пускай мне попадётся ручей без крокодилов, и нырну я удачно, и выпью воды, сколько влезет, и наполню свою бутылку. Но где гарантия, что Уна будет стоять на месте и ждать меня? А если и будет, как я заберусь назад, в свой милый сердцу хаудах? Слезать со слона и залезать на него я ведь сам не умею. В тот раз мне помогал махаут, и мне в жизни не вспомнить, что́ он там проделывал, усаживая меня в седло. И всё это казалось теперь таким далёким прошлым – до прихода цунами. Мама стояла рядом. Может, она мне тоже помогала? Я никак не мог вспомнить. И не хотел.

Голод мало-помалу сделался таким же невыносимым, как и жажда. И главное, в джунглях ведь полным-полно фруктов. Но они все какие-то незнакомые, да и дотянуться до них я не мог. Я всё искал бананы – должны же в джунглях расти бананы! – но они-то мне и не попадались. Какие-то красно-розовые плоды, похожие на бананы, дразняще свисали с веток, но мне было никак их не достать. Ещё были кокосы – правда, почему-то не коричневые, а оранжевые, – и они росли слишком высоко. А до тех, что падали с пальм, я тоже не мог добраться.

В общем, вокруг было видимо-невидимо диковинных фруктов – ешь не хочу. И я бы точно попробовал, если бы они росли пониже или я сам был бы половчее. А Уне, казалось, до моих мучений никакого дела не было. Сама-то она могла в любой момент притянуть хоботом нависшую над головой ветку и поесть вволю. Так она и делала – аппетитно хрумкая, будто в насмешку. И вид у слонихи при этом был такой, словно она на верху блаженства. А я сидел и слушал, как её массивные челюсти перемалывают листву, как бурчит у неё в животе. Оказывается, слоновье пищеварение – процесс громкий. И это довольное хрустение и кряхтенье просто выводили меня из себя.

В конце концов терпение моё лопнуло. Я нагнулся и принялся орать прямо в слоновье ухо. Понятно, что пользы в том никакой, но я всё равно орал:

– Еда, Уна! Я хочу есть! Я хочу пить!

Слониха отмахнулась от меня ушами, как от назойливой мухи. Но я не сдавался, колотя её со всей мочи по шее, по спине, по всем местам, куда мог дотянуться, стараясь хоть как-то до неё достучаться.

– Я хочу есть, Уна! – вопил я. – Фрукты! Мне нужны фрукты! И вода, я не могу без воды. Ну пожалуйста, Уна! Я умру, если не попью! Я умру!

От всего этого ора, хлопанья и битья мне досталось куда больше, чем Уне. Мои ладони горели. Горло охрипло. Я тут в лепёшку разбиваюсь, а слонихе хоть бы что. Идёт себе и идёт, беззаботно чавкает, и ничто в целом мире её не волнует. Я пробовал так и этак. Но пробуй не пробуй – всё без толку. Можно с ней сколько угодно нежничать, улещивать, умолять, лупить, угрожать – Уне по барабану. Она будет делать то, что хочет, и всё тут. И в конце концов я сдался.

Злой и измотанный, я бухнулся на подушки и всхлипнул. Хаудах был для меня убежищем, а стал клеткой. И откуда ни возьмись, в памяти всплыла папина фразочка: «Эй, босс, выше нос». Я повторил вслух, точно как папа:

– Эй, босс, выше нос.

Я всё твердил и твердил про себя папину присказку, и мне почему-то сделалось легче. Может, сам ритм этой фразы меня успокаивал, может, привычность. Я мечтал заснуть: так я хотя бы на время перестану думать обо всех своих несчастьях. Только во сне я избавлюсь от этого грызущего голода, от сухости во рту, от боли в осипшем горле.

И я заснул. А во сне я снова увидел папу и услышал те самые его слова. «Эй, босс, выше нос, – говорил папа. – Не сдавайся, не опускай руки. У тебя всё получится». Мы снова были на море, в Уэстоне, и я снова был маленьким. Я плыл к папе, а он тянулся ко мне. Я как ненормальный молотил ногами, пытался держать над водой подбородок, добраться до надёжных папиных рук, которые не дадут мне пойти ко дну. Но морская вода заливалась мне в рот, я задыхался. Я проснулся и резко сел, отплёвываясь. Яркое солнце на миг ослепило меня.

Слониха остановилась. Вокруг меня шумела вода. Я выпрямился и огляделся. Уна стояла посреди реки по самую макушку в воде. Вода плескалась на её спине, доходила даже до шеи и ушей. Хаудах превратился в остров, омываемый течением. И как-то так вышло, что седельные подпруги ослабели. Хаудах безвольно мотался туда-сюда в воде; часть подушек уже совсем промокла. Течение было быстрым, но я не колебался ни секунды. Это тот самый шанс, которого я столько ждал. Берег недалеко. У меня всё получится. Плевать на крокодилов. Мне нужна вода. Я хочу напиться.

Я перелез через поручень и нырнул. И вот я уже отчаянно гребу к берегу. Несколько сильных гребков – и я на суше. Я подполз к самой воде и принялся пить. И пил, покуда не почувствовал, что сейчас лопну. Я уже дышал еле-еле. Задыхаясь, я торжествующе замолотил ладонями по реке и заголосил от восторга. Из ветвей с пронзительным криком брызнули тысячи перепуганных птиц.

– Погляди на них, Уна! – радостно вопил я. – Погляди!

Из воды торчали только слоновья макушка и хобот. Уна точно позволила реке нести себя – вот она уже на середине, где течение самое быстрое. Мне туда доплыть – пара пустяков, решил я и вошёл в реку. Но течение оказалось куда сильнее, чем я воображал, и вскоре мне пришлось сдаться. Я развернулся и во всю мочь погреб назад к берегу. Плыл я долго и при этом вымотался в два счёта. Так что у меня просто гора с плеч свалилась, когда я коснулся дна.

Я поспешил выбраться на берег и снова принялся высматривать Уну. Но слониха как в воду канула в прямом смысле слова. Я остался совсем один. Насмерть перепугавшись, я принялся звать её – сначала несмело, потом всё громче. Я прямо весь оцепенел от ужаса. А вдруг Уна ушла в джунгли и бросила меня? Наверняка так и есть. А иначе куда она могла исчезнуть? Вместе со страхом на меня навалилась обида. Ну и ладно, пускай проваливает. Скажу ей всё, что думаю по этому поводу.

– Скатертью дорожка! – крикнул я. – Вали подобру-поздорову и чтоб я тебя больше не видел, куча-вонюча! Не больно ты мне нужна. Без тебя обойдусь, слышала? Обойдусь!

Я заметил хаудах – седло плыло вниз по течению, на камни. Но Уны по-прежнему не было видно. Хаудах на моих глазах утонул, только подпруги мелькнули. Мою бутылку и седельную подушку уносило течением вдаль. Бутылка – это ведь последняя вещь, которую дала мне мама. А теперь и бутылка пропала, а моя панама и солнцезащитный крем покоятся на дне реки вместе с хаудахом. Теперь у меня осталось только то, что было на мне, – рубашка и шорты.

И в этот самый миг Уна в полный рост воздвиглась над течением в нескольких метрах от меня. Вода хлынула с неё каскадом, хобот болтался и брызгался. Сначала я ужасно удивился и облегчённо выдохнул, а потом дико обрадовался. Обиды и злости как не бывало. Уна снова опустилась под воду – над рекой остались только купол головы и глаза. Это она так в прятки играет, сообразил я, и, наверное, меня зовёт в игру. Как тут откажешься? Придумал тоже: обижаться на Уну. И я вбежал в воду.

Уна была лучше любого аквапарка. Она бухалась на бок, чтобы покачаться на воде, и от этого поднимались огромные волны, а я в них нырял. Она то и дело погружалась в реку, а потом внезапно вставала, и с боков её обрушивались целые водопады, а я стоял рядом, восторженно вереща под слоновьим душем. Она хлестала хоботом, окатывая меня водой. Это было настоящее представление. Я всё время покатывался со смеху, так мне было здорово.

Последний раз я вот так резвился в воде с папой в Уэстоне. Я нырял и проплывал у него между ног, а когда выскакивал, папа сажал меня на плечи. А потом мы понеслись галопом на берег, к маме. И мама завизжала: «Ой, не брызгайтесь!», хотя знала, что мы всё равно будем, и мы знали, что она знает. Мы с папой отряхнулись, точно мокрые псы, прямо на маму. И всем нам было так хорошо… Я вспомнил весь тот день в Уэстоне, каждую маленькую подробность, а потом на меня нахлынули воспоминания о доме, о папе с мамой, обо всех нас – о том, как всё было, пока папа не ушёл на войну, пока не нагрянуло цунами. Такие дорогие воспоминания.

Мне вдруг стало очень стыдно. И очень грустно. Я оставил Уну плескаться, а сам выбрался на камни. Ничего уже не будет прежним. Те дни ушли навсегда. Мамы с папой больше нет. Я никогда не увижу больше их лиц, не услышу голосов. И что же я делаю? Скачу в реке, весь такой счастливый, визжа от радости. Как будто всё тип-топ. Тип-топ – дедушкино словцо. Папа погиб, а там на берегу сотни людей захлебнулись в гигантской волне. Не сотни даже, а тысячи. И среди них моя мама. Неужели я так быстро об этом забыл? Как я могу смеяться, когда впору реветь в три ручья?

Я думал-думал, смотрел, как Уна машет мне хоботом из реки, и улыбался про себя. Ничего плохого в этом нет; я откуда-то знал, что мама с папой были бы совсем не против. У цветка кружилась колибри – такая удивительно малюсенькая, такая красивая. Бабочки всех оттенков носились друг за дружкой над водой. И в этот миг скорбь и стыд вдруг покинули меня. Я больше не думал о прошлом, о маме с папой. Я думал о том, что теперь Уна – моя семья. Странно, конечно, звучит. Но чем больше я об этом думал, чем сильнее верил, что так оно и есть.

Сидя на берегу и глядя на Уну, я потихоньку осмысливал своё положение. Если бы не Уна, я бы не спасся – это яснее ясного. Никакой надежды выжить без неё у меня нет, я просто заблужусь – и прости-прощай, Уилл. Вертолёт прилетал лишь однажды, и то несколько дней назад. О присутствии человека говорит только след самолёта, который тянется в небе, в километрах над древесными кронами. Никто не знает, что я здесь. Никто не знает, что я жив, а значит, и искать меня никто не будет. Слониха утащила меня в джунгли, если кто и способен найти путь назад, так это только она. А мне нужно остаться с ней, научиться жить рядом, и тогда всё будет хорошо. Она внесла меня в джунгли – она же и вынесет. Рано или поздно.

А ещё мне нужно как-то с ней разговаривать. Чтобы она поняла, что я умираю с голоду. Я ведь слышал, как махаут беседует с ней, но он говорил на своём языке, которого я совсем не знал. А Уна, должно быть, знает, иначе зачем он с ней так долго говорил? Раз уж она понимает язык махаута, то и английский поймёт. Почему бы и нет? Мне главное научить её. Я вспомнил, как разговаривал со слонихой махаут, – мягким шёпотом, не повышая голоса. И я буду так же. Я научу Уну понимать меня.

Я решил приступить, не теряя времени. Уна вышла из воды, и я приблизился к ней, взял её хобот, погладил и заговорил – тихо, как махаут. При этом я смотрел прямо в её слезящиеся глаза – такие мудрые.

– Уна, – начал я, – я знаю, как тебя зовут. А ты ведь не знаешь моего имени, да? Ты совсем ничего обо мне не знаешь. Давай я расскажу тебе, хорошо? Ну вот. Я Уилл. Мне девять лет, скоро десять. Я живу возле Солсбери, это в Англии, далеко-далеко отсюда. Я хожу там в школу. У моих бабушки и дедушки ферма в Девоне, где болота, и у них много коров и трактор. Туда я езжу на каникулы. Моего папу убило бомбой в Ираке, потому что там сейчас война. Мамы, наверное, тоже нет, её утопила эта большая волна, от которой ты меня спасла. Если бы не ты, я бы уже умер, как мама. Но надо, чтобы ты поняла одну вещь: я и так умру, причём довольно скоро, если не поем. Хочу есть, Уна, по-настоящему хочу. Мне надо поесть. Понимаешь? Поесть.

Я широко разинул рот, засунул туда пальцы и несколько раз сказал: «А-а-а». Уна взирала на меня с высоты своего роста, и взгляд у неё был такой понимающий, что мне показалось, общий смысл она уловила. Это меня вдохновило, и я продолжил спектакль. Погладил себя по животу, мыча от удовольствия:

– Ням-ням, вкусно. Еда. Еда.

Слониха, не мигая, смотрела на меня. Она слушала, это видно было, но понимала ли хоть словечко? Вот вопрос так вопрос.

Может, взгляд у неё нисколечко не понимающий, просто добрый. Нет, никак мне до неё не достучаться. Просто руки опускаются. Ладно, попробуем по-другому. Я сбегал на опушку джунглей, оторвал от дерева длинную ветку с листвой и притащил Уне. Надеюсь, это те листья, которые ей по душе. Она понюхала подношение, затем обвила ветку хоботом, оторвала от неё всё нужное и побросала себе в рот.

– Вот молодец, Уна! – радостно крикнул я. – Видишь? Еда. Ням-ням. И мне. Мне тоже. Мне нужна еда. Но только не листья, Уна, листья я не ем.

Слониха жевала и чавкала, не сводя с меня взгляда, и откуда-то из её утробы доносилось довольное бурчание. «Хоть бы это означало, что она поняла», – мысленно молил я. Хоть бы она догадалась накормить меня, как я её. Но Уна затолкала в рот последние листья и принялась ощупывать хоботом мои волосы и уши. Тут я уже не выдержал. Я отпихнул хобот и заорал, задрав голову кверху:

– Ты что, совсем тупая, слонища-дурища? Я есть хочу! Есть! Мне нужно есть!

Я отчаянно заозирался и заметил какие-то красные плоды, похожие на огромную спелую сливу. Они росли высоко на дереве, на другом берегу реки.

– Уна, гляди! Вон там! Вот что мне нужно! Мне туда не забраться. А тебе дотянуться – раз плюнуть. Ты точно сможешь. Пожалуйста, Уна, ну пожалуйста!

Но Уна развернулась и зашагала прочь от реки вглубь джунглей, выискивая хоботом листья. Пока она ест, нет смысла орать на неё, подпрыгивать и шлёпать её по ноге. Ей до всего этого дела нет. Уна изволит обедать, и пусть весь мир подождёт.

К глазам подступили слёзы. Я сморгнул. Но что толку – они снова набегали. Я уселся на берегу, подтянув колени к груди, и разревелся. И плакал я не от жалости к себе, не от грусти. Не от скорби по маме или папе. Я ревел от ярости, от бессилия и от голода тоже. Уткнувшись лицом в ладони, я тихонько завывал, покачиваясь из стороны в сторону.

Когда я поднял взгляд, то увидел хаудах. Он прочно застрял между камнями. И мне его никак оттуда не достать – это и ежу понятно. Без него как я поеду на Уне? А без Уны как отыщу дорогу к людям? Как ни странно, до меня только сейчас начало доходить. Я перестал плакать, попытался успокоиться и собраться с мыслями. Если я не могу ехать на слонихе, а она не может добывать мне пищу, значит спасти меня она тоже не может. Следовательно, пропитание себе я должен добывать сам. И заботиться о себе сам. Спасение в моих руках. Есть же хоть какой-то путь из этих джунглей. Раз я попал сюда, попаду и обратно.

И через несколько минут я уже знал, что делать. Меня осенило при взгляде на реку. И как только мне раньше в голову не пришло? Я пойду вниз по течению. Ведь все реки впадают в море, так? Если идти вдоль берега, по крайней мере, у меня всегда будет вода. А еду добуду себе по пути: ягоды, орехи, коренья. И даже рыбу. Я же могу рыбачить! Да, со слонихой нужно расстаться. Так я и поступлю. Всё, я принял решение. Теперь я иду один.

Мало-помалу я освоился и почувствовал себя увереннее. Вроде бы еду себе, не падаю, и всё хорошо. Я потихоньку подстраивался под ритм Униных шагов. И она тоже под меня всё время подстраивалась – это я точно мог сказать, она учила меня, помогала не упасть. Совсем немного времени прошло, а я уже начал привыкать и даже снова получал удовольствие от езды на Уне. Я глазел на попугаев, а те с карканьем, клёкотом и клохтаньем носились в мареве зелёной листвы и солнечных лучей.

Через некоторое время я решился отнять от хобота одну руку. Потом обе. Но Уна не опустила хобот и правильно сделала, потому что рано я загордился. Стоило мне самонадеянно расслабиться, как я соскальзывал со слоновьей шеи – и так было не однажды и не дважды. Но каждый раз слониха вовремя меня подхватывала. Это вселяло в меня уверенность: даже если я зазеваюсь, Уна меня спасёт.

В общем, вскоре я перестал бояться, что свалюсь. И тогда опять явился голод – ещё злее, ещё неистовее, чем прежде, он буравил изнутри мой желудок. Через какое-то время на меня навалилась непреодолимая слабость. Силы покидали меня всё быстрее и быстрее. Я приказывал себе не отвлекаться, твердил, что нельзя отпускать хобот. Перед глазами у меня всё плыло. Сейчас я потеряю сознание и соскользну вниз. Я с трудом различал сон и явь. Мне казалось, лечу на самолёте с мамой, я заснул рядом с ней и мне снится сон: я еду на слоне по песчаному пляжу, а мама бежит рядом и фотографирует меня и велит мне улыбаться и махать.

Я выходил из забытья и обнаруживал, что мой сон только частично правда. Я и впрямь еду на слоне, но мамы нет, и пляжа тоже нет, кругом джунгли. А где мама, я не знаю. Я звал её, но она не отвечала. Я так ослабел, что с трудом мог сидеть прямо. Мы куда-то шли с Уной – то ли во сне, то ли наяву, и над нами светило то солнце, то луна, и был дождь, и зной, и мухи. Но меня всегда поддерживал Унин хобот.

Но вот однажды я очнулся, а хобота как не бывало. Не за что было держаться. И Уна больше не шла. Она стояла, торжественно помахивая ушами. Без хобота я тут же перепугался до смерти. Вцепился, прижался к Уне коленками и пятками, распластался на её голове. Мне не сразу хватило духу выпрямиться. И когда я сел, в глаза мне ударил ослепительный луч солнца, пробившийся сквозь густые кроны. Так что сначала я не понял, чем занята Уна.

А потом я увидел это. Инжир. Десятки, сотни плодов висели прямо у нас над головой, и Уна обвила хоботом ветку и протянула её мне. Ура, еда! Наконец-то! Уна всё поняла!

Для слонихи-то это был обед как обед. А для меня настоящий праздничный пир! Я лопал, как заправский обжора. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал: ни рыба с картошкой, ни лучший в мире говяжий бургер и рядом не лежали с этим инжиром. Уна, конечно поглощала плоды гораздо быстрее меня, но я старался не отставать: пока дожевывал один плод, чистил другой. Я от души набивал брюхо. Уна по первому слову охотно доставала мне новую ветку с инжиром. А просил я её снова, и снова, и снова, покуда не объелся до полного изнеможения.

Правда, Унин аппетит был посерьёзнее моего. Я в полном восхищении наблюдал, как она срывает с дерева последний плод, до которого могла дотянуться. Инжир для Уны был всего лишь закуской; покончив с плодами, она занялась листьями и ветками – всё вперемешку исчезало в её чавкающем рту. Какой-то в этом чувствовался ритм, я даже как будто улавливал мелодию: дерево-хобот-рот, дерево-хобот-рот. И всё это под аккомпанемент жующих челюстей и довольное бурчание где-то глубоко в слоновьей утробе.

Восторги по поводу еды продолжались довольно долго, но в один прекрасный момент мне захотелось кое-чего ещё. Причем очень срочно. Мне прямо сейчас нужно слезть вниз, иначе я умру. Я талдычил Уне, что «мне нужно в уборную» (бабушка велела говорить именно так). Но Уне было не до того – Уна обедала, и я уже знал, что ничто на свете не в силах помешать ей. Так что придётся мне подождать, и, возможно, довольно долго, и лучше всего подумать о чём-то другом. Но это не помогало. Наконец Уна насытилась и соизволила обратить на меня внимание. Ещё чуть-чуть, и я бы точно лопнул.

Вот потому-то я решил, что будет разумнее не ехать всё время на Уне, а идти рядом с ней пешком. Так я с тех пор и делал. Дни складывались в недели, шли дожди, светило солнце, а я всё чаще предпочитал не забираться на шею слонихе, а шагать с нею рядом. Особенно там, где джунгли были не очень густые. Но иногда они выглядели совсем непроходимыми, и уж тогда я ехал на Уне – ей любые заросли нипочём. На Уне или рядом с ней, позади или впереди неё – я больше не боялся. Она была властительницей джунглей, я это видел. Гиббоны, которые раскачивались на ветках и распевали свои песни, казалось, делали это для неё. Желтоклювые туканы порхали с дерева на дерево у нас над головой, как почётный эскорт в тёмных ливреях. Ярко-синие павлины важно подступали к нам и сипло трубили в свои фанфары.

Должно быть, джунгли радовались Уне и приветствовали её. Иногда она тоже трубила – то ли из благодарности, то ли просто давала всем знать, что вот она идёт. И однажды я впервые заметил орангутана, качавшегося на ветвях высоко-высоко под пологом леса. Он следовал за нами по пятам и наблюдал, но приближаться не решался.

Многие лесные твари, подобно этому орангутану, смотрели на нас с почтительного расстояния. Им наверняка было любопытно, как это такой дивный великан очутился посреди их мира и шагает как ни в чём не бывало. И в то же время они понимали, что великан этот – милостивый, он не несёт с собой ни зла, ни угрозы. Никто не пускался наутёк при нашем появлении. Ну разве что насекомые. Вот этих было видимо-невидимо – всех сортов и мастей. И все они, похоже, были сами не свои до чьей-нибудь крови, человеческой или слоновьей. Вот они-то как раз никакого почтения Уне не выказывали. Это из-за них я предпочитал всё же идти пешком. Потому что в конце концов сделал вывод: чем реже я сижу на слонихе, тем меньше меня донимают мухи.

Но, сделав этот вывод, я сделал и другой. Пиявки. Когда я внизу, я от них никак не защищён.

Присасывались они в основном к ногам, причём делали это незаметно, и исподтишка нажирались моей крови, а я ничего и не подозревал. Я их прямо-таки возненавидел, этих слизней-кровопийц – они хуже мух, хуже всех в джунглях. Они меня просто заживо выпивали. Я видел, как моя кровь пульсирует внутри пиявок. Фу-у, до чего противно! А ещё противнее их отдирать, но тут уж никуда не денешься, приходилось. Я подобрал камень с острыми краями – чтобы отцеплять этих паразитов. И заставлял себя несколько раз в день очищать ноги от пиявок.

По сравнению с пиявками змеи при всём своём угрожающем виде были сущим пустяком. Большие или маленькие – все давали дорогу Уне. Одного взгляда на неё змеям было достаточно – они тут же уползали в тень. В общем, от них беспокойства было мало. Идя бок о бок со слонихой, я получал лучшую в мире защиту от змей. Даже крокодилы держались поодаль. Но с крокодилами, я заметил, Уна не позволяла себе вольничать. Слониха и крокодилы уважали друг друга. Уна всегда останавливалась и ждала, пока я залезу на неё, если впереди были река или болото. Мне долгие уговоры не требовались. Я быстро смекнул: Уна сама прекрасно знает, что для меня хорошо, а что нет. И проще всего ей довериться.

Чем дальше, чем глубже уходили мы в джунгли, тем чаще шли дожди. И дожди эти были не как на ферме в Англии – они дико и внезапно обрушивались на кроны деревьев. Грохот дождя перекрывал вскрики и гудение джунглей. И под этими ливнями мы с Уной мигом промокали до костей. Густая листва нас, конечно, худо-бедно прикрывала, но случись нам оказаться на самой малюсенькой полянке, нам доставалось по полной. Струи дождя лупили так, что аж больно было. Дождь этот смахивал больше на град, только тёплый. Однако со временем я нашёл способ защититься от яростных ливней. Я обнаружил, что огромный древесный лист вполне сойдёт за зонтик. Своим открытием я страшно гордился и однажды сказал Уне:

– Я бы и тебя, Уна, прикрыл, да где взять такой здоровенный лист?

Я всё чаще разговаривал с Уной. Без умолку болтал обо всём, что видел, делился наблюдениями и ощущениями, даже шутил иногда, когда мне в голову приходило что-то смешное. И это у меня получалось как-то само собой. Я чувствовал, что ей нравится, когда я говорю, нравится звук моего голоса. Ей нравилось, что я рядом, потому она и слушала. Мы с Уной стали друзьями. Настоящими друзьями, которые друг за друга в огонь и в воду.

Я научился любить и уважать Уну, а уважать её было за что. Особенно за невозмутимость – никто и ничто её не тревожило и не раздражало. От мух она просто отмахивалась ушами или сгоняла их, подёргивая кожей. Ливни или зной ей, судя по всему, ничуточки не досаждали. Я видел Уну всерьёз напуганной один-единственный раз – когда она убегала от цунами. А с тех пор ничто не нарушало её безмятежности. Она неторопливо шагала по джунглям, зная, что вокруг полным-полно разных созданий, но ни одно из них не внушало ей страха. Это из-за того, думалось мне порой, что мысли её заняты в основном едой.

Уна пребывала в бесконечном поиске пищи. Хоть под дождём, хоть в зной она шла и неутомимо ощипывала ветки. Её хобот непрестанно тянулся к самым сочным листьям, самым спелым фруктам. Если плод висел слишком высоко, она решительно пригибала дерево и ломала ветку. А если попадалась твёрдая скорлупа, Уна справлялась с ней, ловко орудуя хоботом или челюстями. Недосягаемых фруктов для неё не существовало. Я обожал наблюдать за её хоботом – такое впечатление, что он жил собственной жизнью. Какой это, оказывается, фантастический инструмент – проворный и изящный, когда нужно – мощный, когда нужно – чувствительный, и всегда потрясающе гибкий.

Дожди порой лили сутками напролёт. Правда, они и прекращались так же внезапно, как начинались. Раз! – и нет дождя. Я всегда радовался этим минутам. Джунгли исходили паром, сочились дождевыми каплями и понемногу заново обретали голос. Крики, и завывание, и урчание сливались в единую ликующую песнь в честь окончания грозы. И эта песнь джунглей сделалась мне настолько привычной, что я даже тосковал, когда её не слышал. Джунгли, словно живая губка, напитывались сперва потоками дождя, а потом собственным пением. И подчас мне чудилось, что и я каким-то удивительным образом тоже напитываюсь всем этим, будто и я тоже часть огромной всепоглощающей губки.

Если над головой не грохотал дождь, беседовать с Уной было куда проще. Я уже давно отказался от мысли учить её английскому, потому что уяснил: ей не обязательно запоминать значение слов, она и так всё понимает – чутьём, – и учёба ей просто-напросто ни к чему. В конце концов, никто ведь не предупреждал её, что надвигается цунами. Она сама узнала об этом задолго до всех остальных. Она сама преклонила передо мною колени и научила взбираться к себе на шею, и ехать без седла, и не бояться, хотя я ни о чём таком не просил.

Постепенно я понял: Уна прекрасно разберётся, какой фрукт мне можно, а какой нельзя. И насчёт воды она, наверное, разберётся тоже – какую мне стоит пить, а какую нет. Она заботится обо мне – и не потому, что я ей так велел или научил, что делать. И уж точно не потому, что она понимает мой язык. Эта слониха и так всё знает. Она очень умная, рассудительная и безошибочно чует, что мне нужно. С каждым днём мне становилось всё яснее: это не я её должен учить, а она меня.

Смысл моих слов, наверное, был Уне не так и важен. Я твёрдо знал: слониха меня слушает и улавливает суть – что я испытываю, когда говорю, что вкладываю в слова. И мне этого вполне хватало. К тому же мне надо было хоть с кем-то разговаривать. А ещё, если честно, мне нравилось, как звучит мой голос здесь, посреди джунглей. В джунглях у каждого есть свой голос, а чем я хуже? Понятно, что я повторял одно и то же, но Уна не возражала. В самом начале я постоянно говорил о том, что́ меня беспокоило. Как ни пытался выкинуть эти мысли из головы, но всё равно произносил их вслух – раз за разом. Я выговаривался, и становилось легче. Хорошо всё-таки, когда кто-то готов тебя выслушать.

Я начинал все свои монологи одной и той же фразой:

– Уна, ты слушаешь?

Глупый вопрос – разумеется, Уна слушала. Она всегда слушала. И я продолжал:

– Я вот думаю-думаю, пытаюсь уложить всё в голове. Никакого смысла искать дорогу назад – теперь-то до меня дошло. Да и для чего мне возвращаться? Мамы больше нет. То есть я надеюсь, конечно, что это не так, но знаю, что её нет. Папы тоже нет. Я о них много думаю, хотя это неправильно. И тебе о них вечно рассказываю – это тоже неправильно. Как тогда дедушка сказал – надо заклеить рану пластырем, и она заживёт. И он прав был, Уна. Дедушка вообще почти всегда прав. Мне нужно перестать думать о маме с папой. Но если я перестану, я забуду их, а этого я ни за что не хочу, никогда в жизни. Они же навсегда мои мама с папой.

И, поведав Уне всё это, я долго плакал. Мне казалось, она всё понимает насчёт смерти и насчёт горя тоже.

– Ты же всегда знаешь, Уна, когда я по-настоящему грущу, когда духом упал. Знаешь, да ведь? Я с тобой тогда не разговариваю. Это потому что про себя я плачу, а когда плачешь, разговаривать не получается. Мне тогда бывает всё равно, жив я или умер. Но мне же не должно быть всё равно, правда? Если тебе всё равно, ты просто ложишься и умираешь. Вот потому-то я и твержу с утра до ночи и себе, и тебе, что теперь у меня есть ты. Ты моя семья, Уна. И дом мой больше не в Солсбери и не на ферме у бабушки с дедушкой. Мой дом в джунглях, с тобой. Куда ты отведёшь меня, там и будет мой дом. И я со всем согласен, веди, куда вздумается, главное, не забывай про инжир для меня. И не бросай меня. Нам с тобой, Уна, надо держаться друг друга, да? Обещаешь, что будешь рядом? Я тебя люблю, Уна.

Что-то в этом роде я и бормотал ей всё время.

И главное, я считал очень важным напоминать Уне, что люблю её. Я не забывал сказать ей об этом перед сном – ну, по крайней мере, старался. Мама всегда говорила, что любит меня, когда я ложился спать. И папа тоже, если бывал дома. Мне так нравилось слышать эти слова. А теперь я каждый вечер говорил их Уне, и это меня успокаивало, помогало отстраниться от прошлого и кое-как наладить новую жизнь в джунглях.

Понятно, я не рассчитывал, что Уна мне ответит. Хотя, если бы она вдруг произнесла: «И я тебя люблю», это было бы здорово. Но такого никогда не случалось. Правда один-единственный раз она мне ответила – на свой лад, конечно. Очень получилось удивительно. Я ей, как обычно, говорю: «Спокойной ночи, я люблю тебя», а она вдруг как пукнет! Я такого долгого и звучного пука в жизни не слышал, а ведь пукальщица она знатная, мне ли не знать. Но это был всем пукам пук. Музыка, а не пук, – звучал он долго, казалось, никогда не стихнет. Я похихикал и притих, но мой смех ещё долго эхом носился под деревьями. Помню, если кто-то вдруг пукал в школе, мы всегда с Бартом, Тонком и Чарли прыскали со смеху, хотя Биг Мак и отчитывал нас за такое поведение. Но тут уж ничего невозможно было поделать: от чужого пуканья я вечно как давай хихикать, и меня уже не унять. А тут-то, в джунглях, и унимать было незачем – никакой Биг Мак не заставит сидеть в классе на переменке.

Незачем было унимать и слёзы, которые здесь, в джунглях, частенько сменяли смех. Правда, я чувствовал, что, когда я плачу, Уне грустно. Поэтому я старался плакать поменьше. Я каждый раз обещал ей, что больше не буду, но держать слово у меня не очень-то получалось. Но я всё равно обещал, потому что верил: если обещать часто-часто, в один прекрасный день я смогу выполнить обещанное.

– Я не буду плакать, Уна, – заверял я слониху, держа в ладонях её хобот и закрыв глаза. – Я не буду о них думать. Честно, не буду. В этот раз честно-пречестно. Обещаю. Обещаю. Обещаю.

И каждый раз я изо всех сил старался не нарушить данного Уне слова, но ночь за ночью терпел поражение. Для меня уже не существовало ни недель, ни месяцев – только дни и долгие-долгие ночи. Лунные проблески в зелёных ветвях напоминали мне о луне, которую я видел раньше: дома в окне или когда мы ночевали с папой в палатке. Ночи – вот что я ненавидел больше всего, потому что по ночам горе поднималось из самой глубины и захлёстывало меня, и ничего с этим нельзя было сделать, как я ни старался. Тогда я давал волю слезам. В джунглях где попало спать не ляжешь, разместиться на ночлег – целая наука. И в каком-то смысле это было даже хорошо: всякие неудобства отвлекали меня от грустных мыслей. Сначала нужно было подготовить себе постель из листьев и устроиться поближе к Уне, но не слишком близко, чтобы мухи не донимали.

Горький опыт меня быстро научил, что прямо на земле спать нельзя – там мокро, и кишмя кишат муравьи и пиявки. Так что мне каждый раз приходилось сооружать себе что-то вроде основательного гнезда из листьев – и не на земле, а где-нибудь повыше, например, на камне. Но даже в гнезде засыпал я не сразу. Вокруг меня и надо мной смыкались джунгли, где-то рыскала неведомая опасность, и хоть Уна была рядом, мне было не по себе.

Порой все эти страхи и даже грусть отступали под натиском насекомых. Во тьме они накидывались на меня, и кружились, и жужжали, и гудели у меня над головой. И как я ни шлёпал их, как ни отмахивался, они налетали вновь и вновь. Да и муравьи с пиявками рано или поздно до меня добирались и вцеплялись в меня, сонного или бодрствующего.

Ну и ещё этот немолкнущий шум.

Казалось бы, давно пора привыкнуть к ночным звукам джунглей: к вою, уханью, пронзительным вскрикам, к непрерывному стрёкоту сверчков и кваканью. Но всё это мешало мне уснуть. Я с тоской вспоминал тихие ночи в Девоне, когда мы с папой ночевали в палатке. Разве что вдали тявкала лисица или парочка сов перекрикивалась над полями. Но этого всего я совсем не боялся. А тут целый оркестр джунглей, да ещё мои страхи, да ещё воспоминания, да ещё насекомые. В общем, здесь мне было не до сна. Каждую ночь я бился за право заснуть. И помочь мне могла только Уна.

Раз за разом происходило одно и то же: стоило мне начать думать о слонихе, как я забывал обо всём остальном. Ночами стояла такая темень, что я не мог различить, рядом Уна или нет. Но она всегда была рядом. Я слышал её, и этого мне было достаточно. До меня доносилось её бурчание, кряхтенье и тихое постанывание – и звучало всё это как колыбельная. Когда она подходила поближе, я чувствовал, как её уши обмахивают меня, словно веером, и отгоняют насекомых. И это так здорово ободряло! Она как-то умела почуять, когда мне грустнее всего, когда она больше всего нужна мне. И тогда она дышала теплом мне в щёку и легонько касалась меня мягким хоботом. От этого я успокаивался и засыпал.

«Забудь про всё, – твердил я себе, – забудь про горе, забудь про пиявок. Ведь есть же Уна. А утром снова всё будет хорошо».

Так оно и случалось.

Сколько дней прошло со дня цунами, я понятия не имел. Чувство времени куда-то подевалось. Иногда я пытался подсчитать, и выходило, что довольно много – судя по тому, как убывала и прибывала луна, несколько месяцев уж точно. И это были дни и месяцы, полностью изменившие меня, моё существование, сам смысл моей жизни. Дома всё, что я ни делал, было почему-то и для чего-то. Я смотрел DVD, чтобы узнать, чем закончится фильм. Я вставал в половине восьмого, чтобы не опоздать в школу, потому что за опоздание мне бы влетело. В школе мне велели писать контрольную, чтобы проверить, как я усвоил то, что мне полагалось усваивать, и я писал. Дома я мыл руки перед едой, тоже потому что мне велели это делать, ведь руки должны быть чистыми, а то я подцеплю какую-нибудь заразу и заболею. А если я куда-то шёл или ехал, то всегда направлялся в какое-то конкретное место: скажем, в библиотеку, на приём к врачу, на море, на ферму. Каждый день, каждый час я совершал какие-то действия с какой-то целью. Жизнь состояла из бесконечной череды целей.

А здесь, в джунглях, цель была только одна и совсем нехитрая – остаться в живых. Мы с Уной шли не для того, чтобы прийти куда-то, а для того, чтобы отыскать пищу и воду. Чтобы жить. Это была совсем другая жизнь – очень простая. И с этой жизнью ко мне пришло понимание джунглей, того мира, от которого я теперь зависел. Я почувствовал нечто совсем новое для меня – родство с этим миром. Я больше не был здесь чужаком.

Я постепенно поверил, что джунгли и есть мой мир, что я теперь их часть, что тут я на своём месте. Жизненный ритм всех здешних обитателей стал моим ритмом. Я как будто двигался в едином потоке с ними со всеми – с ненавистными мне пиявками и с далёким таинственным орангутаном, который торжественно качался на высоких деревьях и ни капельки не походил на то маленькое перепуганное существо посреди выгоревшей пустоши из журнала. Я уже не сомневался, что орангутан следует за нами. Очень уж часто я замечал его в листве. И он смотрел на меня с узнаванием. Он за нами приглядывал, это точно. Ну и что? Орангутан или пиявка, змея или гиббон – какая разница? Теперь я был одним из них.

Вообще-то, я порядочно изменился. Меня, пожалуй, было и не узнать. Иногда во время рыбалки или питья я видел своё отражение. Мальчик, смотревший из воды, мало походил на мальчика, которого Уна унесла в джунгли много месяцев назад. От рубашки уже давным-давно ничего не осталось – в джунглях она быстро порвалась в клочья, и я её выкинул. Из одежды на мне были только истрёпанные шорты. Пуговицы от них поотлетали. Пришлось мне, чтобы не остаться без штанов, продеть в ременные петли вьющийся стебель и затянуть покрепче. Шорты я постоянно поддёргивал, но ничего, кое-как они всё же держались. Сам я превратился в сущее пугало. Волосы отросли до плеч, и теперь они уже были не как спелая пшеница – солнце высветлило их до белизны. И брови тоже. А кожа у меня стала ореховой – и от загара, и от грязи. Я был сам на себя не похож. И чувствовал себя не собой, а каким-то другим мальчиком.

Может, эта перемена и притупила наконец мою боль, осушила мои слёзы. Я начал верить, что вся моя жизнь до цунами – на самом деле не моя, а другого мальчика. Мальчика с белой кожей, который каждый день ходил в школу с Тонком, Бартом и Чарли, на каникулы ездил в Девон, водил дедушкин трактор, болел за «Челси», лакомился пирогами и чипсами перед матчем. И который потерял папу и маму. Это был другой мальчик, в другом времени, в другом мире. А я дикий мальчик из джунглей, у меня мозолистые руки и ступни жёсткие, как подмётки, и Уна – мой единственный друг и вся моя семья, а больше мне никто и не нужен. А ещё Уна – мой наставник. И она учит меня на своём примере. Постепенно я научился у неё справляться с жарой, и сыростью, и даже с насекомыми. Я стал вести себя с ними, как Уна. Не ругал их на чём свет стоит, не пугался их. Вместо этого я их пытался принять. Не так-то это оказалось легко, но я старался.

Я усвоил, что в джунглях у всех и у всего есть своё место. И если хочешь выжить – учись жить со всеми бок о бок. Нужно знать, что опасно, а что нет, какой фрукт съедобен, а какой нет, какую воду можно пить, какую нет. Но самое главное – уловить ритм джунглей, как Уна.

И здесь важнее всего терпение. Заметил змею – замри, дай ей проползти. Увидел крокодила, который, разинув пасть, таращится на тебя с берега – знай, он говорит: здесь моя территория, берегись и лучше не лезь. В джунглях надо обязательно уважать право на территорию. Некоторые создания едят других созданий – взять хоть тех же пиявок, что лопают меня живьём, – но по большей части здешние обитатели питаются фруктами, насекомыми или лягушками. И не хотят лишних неприятностей.

Лучший способ избежать неприятностей – быть к ним готовым. Быть настороже. Видеть опасность, слышать опасность, а самое главное – чуять опасность. И Уна нередко доказывала, что по этой части она настоящий мастер. Повезло мне в этом смысле с наставником.

Но рыбачить меня научила не Уна. За эту науку нужно благодарить папу. Как-то раз я заметил в реке пластиковый пакет, зацепившийся за ветку, и это мне кое-что напомнило. Папа мало что рассказывал мне о жизни в армии, наверное, не любил разговоров на эту тему. Но он научил меня рыбачить без удочки и лески – мало ли, вдруг доведётся и мне пожить на подножном корму. Папа ловил рыбу штанами. Вот как он это делал. Взял старые джинсы и завязал каждую штанину гибкой веткой. Через ременные петли пропустил ещё одну ветку и подвесил джинсы над рекой – так, чтобы штаны ушли под воду. Течение раздувало штанины, и они превращались во что-то вроде сети. Рыба туда заплывала, а выплыть уже не могла. Я тогда поразился, до чего же простая штука, хотя, если честно, папа ни одной рыбёшки так и не поймал – в штаны только пакость какая-то заплывала. Я попробовал проделать тот же фокус с шортами. В первый раз не сработало, во второй тоже, но в третий раз я поймал рыбу. Крошечную, но всё же рыбу! Я убил её, очистил от чешуи и съел сырой. В жизни не ел ничего вкуснее этой рыбёшки. С этого времени я рыбачил при каждом удобном случае.

Хоть какое-то разнообразие, а то всё фрукты да фрукты.

Впрочем, фрукты были моим спасением. Я, бывало, карабкался на дерево за бананами, но в основном пропитанием мне служили оранжевые кокосы. Иногда Уна сбивала их с веток, иногда я сам за ними лазил, а лазить я наловчился будь здоров. Дырку в скорлупе я проделывал острой палкой. Иногда приходилось попотеть, но оно того стоило: молоко кокоса такое сладкое, такое вкусное. Это самое молоко да ещё мякоть внутри – вот что чаще всего утоляло мой голод.

С каждым днём я становился всё изобретательнее. Я придумывал способы, как сделать свою жизнь удобнее и безопаснее. Не найдя подходящего камня для ночлега, я теперь забирался на дерево. Я карабкался вверх по лиане – а карабкался я теперь очень лихо – и сооружал себе гнездо из прутьев и листьев, сгибая ветки, сплетая из них подобие постели, в которой спал, пока Уна стояла где-то рядом. Возни с таким гнёздышком было немало, зато наверху насекомых поменьше, да и пиявки меня там почти не доставали. Плюс надёжное укрытие от дождя, и вообще гораздо удобнее и безопаснее, чем на земле.

Однажды утром я проснулся оттого, что Уна трогала меня за плечо кончиком хобота. Она стояла прямо подо мной, ворча и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Весь её вид говорил: вставай уже, пойдём поскорее. Может, тут еда закончилась или Уне пить захотелось. Но что бы то ни было, если Уна зовёт, я спорить не стану. Как-то слишком уж беспокойно она топчется, точно поторапливает меня. И смотрит насторожённо, её что-то тревожит, я это сразу заметил. Наверное, поблизости какая-то опасность, и Уна её чует нутром. Я выбрался из гнезда и уселся слонихе на шею.

– Что, Уна? – спросил я. – Что стряслось?

Слониха поспешно тронулась с места. Шагала она быстрее обычного, поглядывая по сторонам и покачивая головой. Но листья её не привлекали, это я точно мог сказать. Уна затрубила, и тогда мне стало ясно: что-то не так, что-то в джунглях пугает её. За нами кто-то наблюдал. Кто бы это ни был, он прятался где-то поблизости и таил в себе настоящую угрозу. Я пристально осматривал джунгли, ловя взглядом каждое движение. Тукан снялся с ветки и мелькнул ярким сполохом среди деревьев. Отовсюду неслись испуганные вскрики, хрипло голосили павлины, ухали и хохотали обезьяны.

У нас над головой заметался в листве орангутан. Я его не видел, но слышал. Джунгли пришли в движение, заволновались и насторожились. Такое мне доводилось видеть раз или два – как по джунглям внезапно разливается страх. Но тогда ничего не случилось, тревога оказалась ложной. А сейчас вот-вот что-то случится.

И оно случилось – очень внезапно.

Я заметил впереди меж деревьев какую-то тень. Тень бесшумно выступила на свет, полыхнула ярким пламенем и превратилась в тигра. Он встал у нас на пути, оскалился и зашипел. Уна затрубила и развернулась к нему – хвост вздыблен, уши топорщатся. И в мгновение ока стихли все звуки. Тигр и слониха несколько минут мерили друг друга взглядами. При этом ни один из них не смотрел прямо на другого. Тигр не шипел, слониха не трубила. Они застыли друг против друга, и никто не собирался уступать. Но и драться никто не собирался.

Тигр осторожно двинулся вокруг нас. Уна стояла на месте. У неё ни один мускул не дрогнул. Теперь тигр приблизился и встал прямо подо мной, таращился не мигая своими янтарными глазами – завораживающий, грозный, страшный. Я весь похолодел. Сердце колотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. Волосы на затылке шевелились. Я замер, еле дыша, закостенел от макушки до пяток и намертво вцепился в Унину шею. Только бы не выдать своего страха. Я чувствую запах его дыхания. Я вижу широкий розовый язык. Тигр совсем близко. Один прыжок – и мне конец. Вон как хвост у него подрагивает. Значит, и он думает о том же самом.

Прямо в глаза тигру я, естественно, не смотрел – нет уж, спасибо. Я вообще старался не смотреть на тигра, пока тот наматывал круги вокруг нас с Уной. А то бы точно умер со страху. В собственное мужество я не очень-то верил, поэтому решил сыграть в игру. Притвориться, что тигра, до которого каких-то пара метров, на самом деле не существует. Он придуманный, как в кино или в книжке. Как лев в «Хрониках Нарнии». Как белый медведь в «Северном сиянии»[7]. Воображаемый лев, воображаемый медведь. Тигр смотрит на меня снизу, и мне страшно. Но это ненастоящий страх, ведь тигр-то ненастоящий! Такой страх мне даже нравится. Я прекрасно понимал, что это чистой воды притворство, всего-навсего простенькая уловка. Но, как ни удивительно, она работала.

Когда тигр подошёл совсем уж близко, Уна предостерегающе затрубила. Она не бросилась на противника, только замотала головой, слегка взмахнула хоботом, да захлестала воздух хвостом. Этого оказалось довольно. Тигр облизнул усы, несколько раз недовольно пошипел на нас, крутнул хвостом и неслышной походкой удалился обратно в джунгли. Он ни капельки не уронил своего достоинства. И Уна тоже.

Все остались при своём. Уна побурчала – наверное, в знак ликования, – хлопнула ушами и невозмутимо зашагала дальше, по пути обрывая с веток листья.

– Знаешь, кто ты, Уна? – зашептал я, как только обрел дар речи. – Ты супер-пупер крутая слониха, крутейшая на всём белом свете, вот ты кто. Ты встретила самого опасного в мире убийцу и послала его лесом. И давай снова жевать – хоть бы что тебе! Ну ты даёшь, Уна! Ну ты даёшь!

В ответ она пукнула – в этот раз совсем легонько, но этого хватило, чтобы я расхохотался. Страх, копившийся внутри меня, вырвался наружу, и превратился в смех, и зазвенел под пологом джунглей. А следом за мной захохотали гиббоны и туканы, и вскоре все джунгли наполнились громким радостным смехом.

В густых джунглях мне приходилось ох как несладко. Даже можно сказать, мне грозила опасность. Ветки, растревоженные Уной, так и норовили хлестнуть меня по лицу, и повсюду торчали острые шипы. Поэтому мне приходилось лежать ничком, распластавшись на её шее. Стоило поднять голову в неподходящий момент или зазеваться, и готово дело – свежая царапина. С непривычки такое случалось со мной сплошь и рядом – шрамы у меня красовались по всему телу. Но я быстро усвоил, что при здешней влажности любая пустяковая ранка тут же начинает гноиться, а заживает очень медленно. В джунглях лучше не лечить раны, а избегать их. Болячки, царапины, укусы насекомых – для меня всё это были не шуточки, и я, как умел, старался от них уберечься.

Однажды утром я вот так и лежал, прилепившись к Униной шее, вцепившись в неё руками и ногами, – и вдруг из чащи мы вышли на поляну. Теперь можно было без опаски поднять голову и оглядеться. Слониха стояла смирно, только ушами чуть потряхивала, а хобот уже тянулся к ближайшим деревьям. И это были не простые деревья. Их ветви были сплошь усыпаны спелыми плодами инжира. Я уселся на Униной шее и завертел головой. Ну ничего себе! Тайный инжирный сад! Куда ни глянь, по всей поляне, всюду инжир – десятки, сотни плодов.

– Да тут хватит сто слонов накормить, – сказал я Уне, потрепав её по шее. – Ты небось знала про это место? Твой хобот всё чует, да?

Иногда оранжевых кокосов и бананов мне подолгу не попадалось – тогда приходилось есть фрукты, которые мне не нравились. Но это точно не про инжир. Инжир – просто сказка. Обожаю инжир. Лучше еды нет на свете. И я знал, что Уна такого же мнения об инжире. Это её любимое лакомство. В общем, ясно, что на этой поляне мы задержимся. Не уйдём, пока не сметём всё подчистую.

Где-то поблизости журчала река; меж деревьев мелькнул сине-оранжевым сполохом зимородок. На поляне было полным-полно колибри. Просто рай какой-то. Вода есть, на деревьях полно удобных мест для ночлега.

– Уна, да тут жить можно, – заметил я. – А река рыбой кишит, точно тебе говорю.

Я почесал ей шею пяткой – это означало «спусти меня». Но Уна стояла, не шелохнувшись. Странно, она даже инжир не ела. Я поскрёб ей шею ещё раз и ещё. Но Уна отказывалась меня спускать.

Тогда-то мне и пришло в голову, что, может, мы тут не одни. Видно, Уна почуяла что-то, но никак не может разобрать, что именно. На другой стороне поляны раздался шелест листьев, ветки огромного дерева закачались. Я сперва решил, что это наш орангутан обогнал нас и всё это время поджидал тут. Значит, это место он нашёл, а не Уна. Листья снова зашелестели, ветки качнулись. И тут я их увидел. Наполовину скрытые листвой, они были словно тени. И эти тени превратились в орангутанов – но не в одного, а в десятки.

Я заметил по крайней мере трёх мамаш с детёнышами; там было несколько молодых обезьян – одна из них висела на ветке и раскачивалась, зацепившись одной лапой. И вся эта компания таращилась на нас с Уной – неуверенно, удивлённо, обеспокоенно. Но не испуганно. Из созданий, которых я когда-либо видел, они больше всех походили на людей. У каждой морды – или нет, у лица? – какие-то особенные черты. И в глазах у них светились ум и любопытство. Самые маленькие были ещё лысоватые, рыжая шерсть росла у них пучками. Они почёсывались, как люди, и позёвывали, как люди.

Мне пока что доводилось встречаться только с одним орангутаном, да и тот держался высоко в кронах деревьев. А эти были близко. Я поймал себя на том, что тоже на них таращусь – с таким же изумлением. Прошло несколько долгих минут. Похоже, никто из нас не знал, что делать. Мы глазели друг на друга, и всё. Но я заметил, что чем больше я на них пялюсь, тем больше они волнуются. Детишки с огромными от страха глазами ещё крепче цеплялись за матерей, прятали голову у них на груди. Некоторые судорожно присасывались к мамам, будто в надежде, что так странные пришельцы уберутся восвояси. Многие обезьяны застыли с надкушенным инжиром в лапе и перестали жевать. И все они переглядывались, ища друг у дружки успокоения и поддержки.

Нападать они, кажется, не собирались. Несколько молодых орангутанов затрещали ветками на верхушках деревьев, но это не была угроза. Как и тот орангутан, что крался за нами, они просто давали понять: здесь наша земля, не покушайтесь на неё, мы отсюда, сверху, всё видим. Главное, не делать резких движений. И Уна, видимо, была со мной согласна. Медленно-медленно, как в замедленной съёмке, она опустилась на колени и дала мне сойти вниз. Я слез и по её примеру замер, только глазами стрелял в стороны. Но как бы мы ни осторожничали, обезьяны всё равно растревожились не на шутку, это было заметно. Они карабкались повыше и подальше от нас, цепляясь друг за дружку, а матери покрепче прижимали к себе детёнышей.

Тогда Уна решила, что лучше всего будет просто не обращать на них внимания: пусть они к нам привыкнут. И слониха приступила к инжиру на ближайшем дереве. Орангутаны смотрели, вроде бы уже не так напрягаясь. Некоторые из молодняка даже продолжили есть, но при этом настороженно на нас поглядывали. Лучше всего делать как Уна, решил я про себя. Пора и мне подкрепиться. Я всё равно зараз мог осилить разве что чуть больше десятка, а столько и на земле валялось.

Наевшись, я влез на одно из деревьев и отыскал отличную ветку – идеальный наблюдательный пункт, чтобы присматривать за орангутанами. Обезьяны понемногу успокоились и стали себе дальше есть инжир на другой стороне поляны – и три матери с детёнышами тоже. Ели они аккуратно: чистили каждый плод, с удовольствием его прожёвывали, и только после этого тянулись за следующим. Детёныши крепко цеплялись за мам, а те перебирались с ветки на ветку в поисках мест, где удобнее кормиться.

Я видел, что матери-орангутаны всё ещё слегка насторожены. Они пока не разобрались, что мы за птицы. Время от времени, насытившись, они устраивались отдохнуть среди всего этого инжирного изобилия. И тогда они неотрывно смотрели на меня, пытаясь разгадать, кто я такой и с чем меня едят. Была даже минута, когда мне почудилось, что все орангутаны от мала до велика, как по команде, разом уставились на меня. Наверное, я первый человек, которого они встретили в жизни. И, честно сказать, меня любопытство разбирало не меньше, чем их. Какие же мы с виду похожие, мысленно удивлялся я. И не просто с виду. Мы вообще похожи друг на друга. Мы родственные души.

Орангутанам постарше и мамам с детьми вполне достаточно было наблюдать за мной издали. Но молодняку не терпелось познакомиться поближе. И они потихоньку подкрадывались ко мне, то и дело останавливаясь, чтобы подкрепиться и поиграть. Забавный у них, кстати, способ передвижения. Орангутаны не прыгают с дерева на дерево, как гиббоны, – они для этого не такие гибкие. Судя по всему, они вообще так себе прыгуны. Орангутаны перемещаются медленнее, осторожнее, словно обдумывая каждое движение. Орангутан висит на ветке и раскачивается, пока не достанет до следующей ветки, а потом уже на ней перелетает на другое дерево. И всегда-то они умеют точно рассчитать движение. Держатся тремя лапами – нет, обеими руками и одной ногой, – а второй ногой цепляются за то дерево, куда хотят перебраться.

Вскоре я с беспокойством отметил, что как минимум трое молодых орангутанов намереваются подобраться ко мне поближе. Показать мне, кто тут главный. Глядя на них, и остальные орангутаны потихоньку двинули по ветвям в мою сторону. Особенно выделялась среди них одна мамаша – самая крупная и с более тёмной шерстью. А детёныш у неё был как раз самый маленький. Эта тёмная, наверное, была у них за вожака – за ней следовали и другие взрослые орангутаны, большинство с детишками. Куда бы я ни повернулся, отовсюду на меня надвигались обезьяны. Со всех сторон. Я слегка напрягся, но испугаться не испугался. Орангутаны не собирались на меня бросаться, в этом я был уверен. Ну или почти уверен. Они собирались меня исследовать. Но слишком уж их было много, и все таращились на меня.

Я поискал взглядом Уну – так, на всякий случай. Слонихи нигде не было видно. Ну ничего, я примерно знал, где она. Слышно было, как она вламывается в заросли, пофыркивает, покряхтывает и пыхтит. Раз-другой я мог точно распознать, где она, – по колышущимся веткам. Ветки гнулись, хрустели и ломались. Как и я, Уна решила, что здесь нам ничего не грозит, можно мирно лакомиться инжиром и никто нас пальцем не тронет. Но на деле это означало, что она оставила меня одного среди целой толпы орангутанов.

С виду они, конечно, безобидные, эти обезьяны, но всё равно, лучше бы Уна была где-нибудь рядом. Орангутаны подходили всё ближе и ближе и наконец расселись вокруг меня на деревьях. Я очутился в окружении. Теперь мне оставалось только устроиться поудобнее, прислониться спиной к стволу, скрестить ноги и руки и принять расслабленный вид. Я заметил, что обезьяны избегают смотреть прямо в глаза. Они бросали на меня быстрые взгляды и тут же отворачивались. Значит, смотреть можно, а вот пялиться не стоит. Я решил, что буду вести себя так же.

Через какое-то время молодняк принялся передо мной выделываться. Каждый из кожи вон лез, чтобы перещеголять сородичей, вовсю раскачиваясь на ветвях подо мной, надо мной и передо мной. Они мельтешили повсюду, и расстояние между нами сильно сократилось. Мне от этого сделалось не по себе. Один орангутан решил, что будет очень прикольно покачаться вниз головой, и повис на задней лапе так, что мы оказались буквально нос к носу друг с другом. Другой забрался на мою ветку и отчаянно её затряс; пришлось мне держаться обеими руками, чтобы не свалиться.

Но в конце концов меня спасли три мамаши. Они приблизились и, видимо, как-то повлияли на разошедшихся юнцов. Те утихомирились и спокойненько принялись за инжир. Я последовал их примеру. Сорвал плод и стал его чистить, стараясь не обращать на обезьян никакого внимания. Это такая игра – у кого больше терпения. Орангутаны так знакомятся. «Просто делай, как они, – твердил я себе. – Это сработает. Скорее всего».

Уна снова вышла на поляну. Она озиралась – искала меня. Я позвал её – тихонько, чтобы не растревожить обезьян. Она ничуточки не удивилась, увидев меня сидящим на дереве в компании семейки орангутанов. Я кинул ей инжир, который только что почистил. Уна, сопя, подобрала его с земли и потопала меж деревьев к реке. До этой самой минуты я совершенно не хотел пить.

И вдруг захотел.

Я уже собрался спускаться с дерева, но тут увидел крошечную обезьянку, которая перебиралась ко мне по веткам. Это была самая маленькая из детёнышей, наверное младшенькая. Она уселась рядом, так близко, что захоти я – мог бы до неё дотянуться. Но я понимал, что этого делать не стоит. Не надо её пугать. Лучше я посижу тут тихонько. Пускай моя новая подружка сама представится на свой лад. Её мать – та самая, с тёмной шерстью, что была у них за главную, – не спускала с меня бдительного взгляда. Малышка между тем ухватилась за ветку над моей головой, качнулась и повисла перед моим носом на одной лапе. Я заглянул ей в глаза и улыбнулся. А потом рассмеялся. Я смеялся и смеялся и никак не мог остановиться. Хоть бы только мой смех не напугал обезьянку, думал я.

Дальше случилось кое-что и вовсе удивительное. Кроха-орангутан качнулась, переметнулась ко мне на плечо, сползла вниз по руке и уселась рядом. Она то смотрела на меня, то отводила взгляд. Я не шевелился. Она потрогала мою руку – сперва неуверенно, покосившись на маму в поисках поддержки. Потом сцапала мой палец и потянула – да так сильно и настойчиво, что я прямо восхитился: надо же какая силища у такой малышки. Вырываться бесполезно, это сразу стало ясно: обезьянку так запросто не одолеешь. Она поднесла мою руку к носу, понюхала, коснулась её губами и выпустила. Заглянула мне в глаза и коснулась моего уха. Сейчас, чего доброго, схватит, испугался я – и осторожно отклонился в сторону.

Я заговорил с малышкой. Сам не знаю почему – наверное, чтобы как-то отвлечь её от уха. Просто слова вырвались сами собой.

– Это моё ухо, – негромко произнёс я.

Мне хотелось, чтобы она меня поняла. Ну это же нормально, всем хочется, чтобы их поняли, верно? Надо попробовать как-то ей объяснить… Я медленно, очень медленно протянул руку и тоже коснулся её уха.

– А это твоё ухо, – пояснил я. И продолжил: – У меня тоже шерсть, смотри. Не косматая и не рыжая, как твоя, но всё равно это шерсть. У тебя две руки и две ноги – как у меня. Мы вообще с тобой похожи, ты и я. Что скажешь?

Пока я говорил, обезьянка не сводила с меня глаз. И в этих глазах было понимание. Это не были глаза животного. И я невольно подумал: а может, эта юная зверушка в душе человек, как я? А сам я? Значит, я животное настолько же, насколько она человек? Эта новая мысль меня даже как-то встревожила.

Малышка тем временем ускакала к маме. А я продолжал сидеть на инжирном дереве, окруженный орангутанами. Я слышал, как Уна плещется в реке. Я так и видел, как она со всей дури бухается в воду и пьёт, пьёт, пьёт – сколько влезет. И я ей завидовал со страшной силой. Мне было жарко, и пить хотелось уже по-настоящему, а Унино плюханье меня только дразнило. В общем, мне не терпелось слезть и присоединиться к Уне, но я же не мог уйти от орангутанов. Я чувствовал, что сейчас проживаю очень важные минуты, что такая встреча, наверное, больше никогда не повторится. Я стал одним целым с этими смиренными существами, и до чего же спокойно мне с ними было. Они не хотели, чтобы я уходил. И я не уходил. Успею ещё попить, сказал я себе, и поплавать тоже успею.

Бабах! – над головой громыхнуло так, что дерево покачнулось. И хлынул дождь. Поляна тут же исчезла за сплошной стеной воды. Цепляясь друг за дружку, согнувшись под ливнем, вмиг промокшие и перемазавшиеся обезьяны кинулись искать убежище. Но от такого шквала под инжирными деревьями не укроешься. Я заметил, что две матери приспособили огромные листья вместо зонтиков – в точности как делал я. И им, и их детёнышам в итоге было не так мокро, как их сородичам. И не так мокро, как мне. Мою ветку поливало словно из ведра, а больших листьев поблизости, как назло, не оказалось. И мне, и орангутанам оставалось только пересидеть бурю. Дождь закончился так же внезапно, как начался. Буря умчалась, оставив за собой в джунглях дождевые капли, туман и необычное безмолвие.

Спустя несколько мгновений я заметил, как Уна ломится через чащу на поляну. Мне сразу бросилось в глаза, что она очень взволнована. «Может, это гром её так напугал?» – подумал я. Но это странно, раньше она никогда не боялась грома. Уна неслась во весь опор, уши так и хлопали; вскинув хобот, она затрубила. Она о чем-то меня предупреждала. Со времени цунами я не видел её настолько взбудораженной.

И тут я увидел причину её испуга. За слонихой по пятам через джунгли мчались трое – охотники с ружьями. Они целились, но не в Уну, не в меня, а в орангутанов на деревьях. Прогремел залп. Птицы и летучие мыши разразились визгливыми воплями. Уна, не переставая трубить, пронеслась через поляну и исчезла в подлеске. Обезьяна с тёмной шерстью покачнулась на ветке и скользнула вниз. Детёныш всё цеплялся за неё, а она попыталась удержаться передней лапой, но не смогла. Мать и её малышка грохнулись оземь и затихли.

Орангутаны бросились врассыпную. Они карабкались, прыгали, раскачивались, пытаясь скрыться повыше под пологом инжирных деревьев. Но ни скорость, ни высота не спасали их. Грянуло несколько выстрелов, и ещё одна мать с детёнышем с жутким глухим стуком свалились на землю. Я наблюдал за всем этим в оцепенении. Наконец я обрёл дар речи и заорал на охотников.

Те уставились на меня в полном изумлении. Опустив ружья, они принялись громко совещаться, тыкая пальцами в мою сторону и размахивая руками. Но вскоре они возобновили пальбу. Одного молодого орангутана пуля настигла в полёте, когда он раскачивался прямо надо мной. Отскочить я не успел. Отбиваясь от падающего тела, я потерял равновесие, кое-как попытался ухватиться за ветки, но не смог. Я помнил, как летел вниз, как ветки хлестали меня по лицу, и в голове у меня мелькнуло, что падать-то, кажется, высоковато.

А дальше я ничего не помнил.

* * *

Я был жив, потому что слышал шум мотора и какую-то музыку. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать: я в кузове пикапа, который несётся на приличной скорости по ухабистой дороге, подпрыгивает, как ненормальный, и от этого меня мотает из стороны в сторону. Играло радио, очень близко и так громко, что весь грузовик трясло. В кабине хрипло смеялись какие-то люди. Наверное, те охотники, что стреляли на поляне. А ещё я видел маленькие ручки: они цеплялись за меня. Ко мне тесно прижимались тёплые мокрые существа, и они плакали. «Может, это я сплю, – подумал я, – может, это мне снится такой страшный-престрашный сон. Хоть бы проснуться поскорее». Я пробовал сесть как следует, но меня так болтало, что сесть не получалось. Перед глазами всё плыло, в голове пульсировала боль. Я почувствовал, как кровь струйкой сбегает по лицу. У меня лоб разбит. Это и привело меня в чувство. Всё по-настоящему. И боль настоящая – никакой это не сон.

Вот обидно.

В глазах у меня туманилось, но худо-бедно видеть я мог. Я сидел в чём-то вроде деревянной клетки с тремя малышами-орангутанами, которые, вереща от ужаса, крепко хватали меня ручонками за волосы, за шею, за футболку, за ухо – за всё, до чего могли дотянуться. Ноги у меня были связаны и совсем онемели. Я посмотрел вверх, пытаясь понять, где мы и куда нас везут. Почти всё небо заволокло дымом. Пахло пожаром. Пикап подкидывало и дёргало на каждой рытвине, и меня безжалостно колотило о прутья клетки. Из кабины доносились улюлюканье и пение. Я обвил руками трёх малышей орангутанов, чтобы хоть как-то защитить их.

И тут наконец я всё вспомнил. Вспомнил, почему они так отчаянно за меня цепляются, почему так горестно повизгивают. У каждого из них только что убили маму. Мне ли не знать, каково это. Я прижимал их к себе, поглаживал, шептал им всякие слова, чтобы хоть как-то утешить. Но они были безутешны. В моей голове роилась целая туча вопросов и ни одного ответа. Кто эти охотники? Почему они нас похитили? Что они собираются с нами делать? Я прикрыл глаза, попытался успокоиться и рассуждать здраво.

Когда я открыл глаза, мой взор наконец-то прояснился, мир вокруг обрёл чёткость. И тогда я увидел, что из кузова на меня смотрят глаза. Янтарные глаза тигра. Его связанные лапы были примотаны к палке. Он лежал на окровавленном мешке с вывороченным языком. И я помнил эти глаза. Глаза того тигра, который шёл с нами по джунглям, который являлся мне во сне. Глаза моего тигра.

Только теперь эти глаза потухли. Тигр, жуткий страх, больше не горел в ночных лесах.

Вскоре снова появился Кайя – пришёл, как и обещал. Он бежал к клетке мелкими шажками, согнувшись вдвое и настороженно поглядывая по сторонам. А добежав, присел и приблизил лицо к прутьям клетки.

– Что, всё съели, весь фрукт? – шёпотом спросил он, поднимая обглоданную шкурку.

Я кивнул, но ничего не сказал.

Кайя глянул через плечо:

– Ты, верно, хорошая для них мамочка. Я принёс тебе воды, мальчик, и кокос. Кокос любишь? Мой сын так просто их обожает. У меня сын, как ты, только постарше. Дома, в деревне. Я работаю здесь, потому что надо кормить его. Надо кормить всю семью, отца с матерью тоже. А отец совсем старый, больной. На что им прожить, если я не пришлю им денег?

Я не знал, что на это ответить, а потому опять промолчал.

– Они плохо поступили с тем тигром, – продолжал Кайя. – И с орангутанами плохо поступают. Мне это всё не по душе. Но скажи я им, они меня побьют, а то и прогонят. И у меня не будет работы. А могут и убить. Они плохие люди. Скверные вещи творят. Охотники мне сказали: «Не корми обезьяньего мальчика, воды и еды ему не давай». Но я так не могу.

С этими словами он просунул через прутья бутылку с водой. Я жадно приник к горлышку, а потом набросился на кокос и сжевал его так быстро, что чуть не подавился. И запил остатками воды.

Протягивая повару пустую бутылку, я впервые как следует посмотрел на него. Кайя был морщинистым низкорослым человечком, тонкая кожа обтягивала впалые щеки. Казалось, жизнь понемногу испаряется из его тщедушного тела. Но в глазах его были сила и доброта.

– Спасибо, – прошептал я.

– Я сделаю, что смогу, чтобы спасти тебя, мальчик, – сказал Кайя. – Но смогу я немногое. Они следят за мной. Здесь все следят за всеми.

– Что они с нами сделают? – спросил я.

– Наверное, продадут. Они всё тут продают. Добудут золота – продадут. Срубят деревья – продадут. Поймают орангутана или тигра подстрелят – тоже продадут.

– А меня?

Он пожал плечами:

– Не знаю, что сделают с тобой, мальчик. Может, и тебя продадут. Завтра мистер Энтони приедет из Джакарты[9]. Он тут вроде Господа Бога. Ему и решать. Он тут всё решает. Мистер Энтони говорит, кому работать, кому нет, кому жить, кому умереть. Всё. Теперь ложись спать, мальчик. – Кайя поднялся, чтобы идти, но снова присел. – О воде, что я приносил, никому не говори, – зашептал он. – И о кокосе тоже. Не скажешь? Если они прознают, что я тебя поил-кормил, мне худо придётся. Они меня побьют. Понимаешь, да? Обещай, что не скажешь!

– Обещаю, – откликнулся я.

Кайя вдруг улыбнулся, и я заметил, что у него во рту совсем мало зубов.

– Спят твои детки. И мне пора спать. Завтра утром опять приду. – И он растворился в ночном сумраке.

Это была самая долгая ночь в моей жизни. Теперь-то я понимал, насколько сильно зависел от Уны. И не только в смысле компании. Уна так долго решала все мои проблемы, берегла меня от опасностей, была моим защитником и проводником, отцом и матерью. А теперь её рядом не было, и я чувствовал себя одиноким и покинутым. Внезапно я разозлился на Уну. Почему она сбежала, а обо мне забыла? Почему не прогнала охотников? Могла бы остаться и помочь орангутанам и мне. И где теперь её носит? И тут мне подумалось, что, может, она ещё придёт и спасёт нас. Вдруг она где-то поблизости и просто выжидает? И в один прекрасный миг Уна как выскочит из джунглей да как спасёт нас! Да, наверняка так и будет. Она придёт. Должна прийти.

В ту ночь уснуть мне так и не удалось. И виной тому были не мухи, не беспрестанный шум джунглей и даже не горячие липкие орангутаны, которые разлеглись прямо на мне. Спать мне не давали надежда и страх. Я надеялся, что Уна придёт нам на помощь. И боялся, что не придёт. Потому что тогда неизвестно, что сулит нам завтрашний день. Я всё размышлял, кто же тот загадочный человек, о котором говорил Кайя, этот мистер Энтони из Джакарты, который волен казнить и миловать и вообще властен тут над всеми, включая меня и орангутанов.

Мысль о побеге, конечно, мне тоже приходила в голову. Хотя как отсюда сбежишь? Клетка деревянная, но сработана на совесть, и замок на ней крепкий. Чем больше я обо всём этом думал, тем большее беспокойство меня охватывало. Если я не найду способа бежать, если Уна не спасёт нас, завтра меня, скорее всего, продадут в рабство.

Надо как-то прогнать эти мысли. Прогнать нарастающий внутри страх. И тогда я начал декламировать стихотворение про тигра – на этот раз вслух, но тихонько, чтобы не разбудить малышей. Потом я решил, что спою все песни, какие знаю. И я начал мычать себе под нос. Я вспомнил все песни Джорджа Формби[10], которые мы с папой распевали дома: папа играл на укулеле «Блюз китайской прачечной» и «Вот стою я на углу, прислонившись к фонарю, жду, когда пройдёт красотка, та, которую люблю…».

Затем – даже не знаю почему – я вдруг запел гимн «Челси»: «Синий – наш цвет, футбол – наша жизнь…». Его исполняли каждый раз в конце матча на стадионе «Стэмфорд Бридж». Мы с папой вставали и пели, а нам вторил хор из сорока тысяч болельщиков. И посреди знакомой мелодии меня наконец сморил сон.

Я проснулся от шума мотора. По размытой колее с хлюпаньем и хрустом ехал автомобиль. Осторожно, чтобы не потревожить дремлющих малышей, я приподнялся на локтях. Огромный чёрный джип с затемнёнными окнами подкатывал к самому большому дому в посёлке. Этот дом я ещё вчера заметил – он выделялся среди остальных здешних лачуг. Собственно, это был единственный настоящий дом здесь – с нормальными застеклёнными окнами, с верандой, с невысокой деревянной изгородью. На веранде, прямо перед входом, стояло кресло-качалка. Я сразу подумал, что рядом со здешними развалюхами этот дом смотрится как-то очень уж по-домашнему.

К джипу уже со всех ног мчался босой рабочий, чтобы распахнуть дверцу автомобиля. Ещё двое поспешно раскатывали циновку от машины до веранды. Я на всякий случай задвинулся поглубже в клетку, а то ещё заметят. Теперь я видел только дверцы джипа, его огромные, заляпанные грязью шины и множество перепачканных ног, мелькавших мимо меня.

На циновку ступил мужчина в начищенных до глянца коричневых туфлях и белых брюках с безукоризненными стрелками. Он сделал несколько шагов в сторону веранды, но потом замер, развернулся и направился прямо ко мне. В руках у него была отполированная чёрная трость. На каждом пальце сверкали золотые кольца – где одно, а где и больше. Внезапно у меня прямо носом оказалось его лицо – бледное, одутловатое, потное, с блестящими ехидными глазками.

– Вот, значит, ты какой, – растягивая слова, произнёс мужчина по-английски. – Мне уже сказали про обезьяньего мальчика. Сядь-ка, обезьяний мальчик, дай посмотреть на тебя.

Выговор у него был какой-то странный, незнакомый. Где так разговаривают, я не знал. Знал я только то, что это и был тот самый мистер Энтони из Джакарты, о котором рассказывал Кайя. Который тут вроде Господа Бога. Мужчина вытер шею носовым платком.

– Ты знаешь, кто ты, обезьяний мальчик? – продолжал он. – Заноза в заднице, вот ты кто. Бельмо на глазу. От тебя одни только проблемы, а проблемы мне ни к чему. Имеешь проблему – избавься от неё, я так думаю. Так что, может, я пущу тебе пулю в лоб и прикажу бросить в яму где-нибудь в джунглях. Была проблема – нет проблемы. Хотя… Хотя, возможно, ты принесёшь мне доллар-другой, а после уж я тебя пущу в расход. Это всегда успеется, верно? Подумаю, что с тобой делать, за завтраком.

Он выпрямился и приказал:

– Приведите обезьяньего мальчика в дом. Только сначала вымойте как следует этого оборванца. А то от него несёт за милю.

Мистер Энтони зашагал через толпу – и Кайя тоже был там, – а жители посёлка опускали глаза и кланялись, когда он проходил мимо.

– Ну и где этот драный тигр? – спросил мистер Энтони. – Давайте покажите. Я хочу видеть тигра. И смотрите мне, если он вдруг нехорош.

Его сопровождали телохранители, все в блестящих чёрных костюмах, у каждого в руках ружьё.

Я всё ждал и ждал, когда же за мной придут. Час тянулся за часом – так мне, по крайней мере, казалось, – и всё это время я боролся со страхом. Я старался думать о маме с папой, о ферме, пытался мысленно увидеть всех и всё. Представить, что я с ними – с дедушкой на тракторе, с папой на футболе. Пусть это будут мои последние мысли, если уж мне суждено умереть. Я закрыл глаза и попробовал погрузиться в воспоминания. И тут за мной пришли.

Сильные руки выдернули меня из клетки и стиснули мои локти. Пока меня тащили, маленькие орангутаны висели на мне, крепко цепляясь за что попало. Хоть и я и боялся до смерти, одно было хорошо: я выбрался из клетки и мог размять ноги. Народ за нами так и валил – все обезумели от восторга, вопили, улюлюкали. Людей становилось всё больше и больше.

Я наконец увидел, что они припасли для нас. Один из охотников – тот самый, в красной бандане, – стоял возле кухни со шлангом в руке и махал рукой: мол, подведите его поближе. Толпа сомкнулась вокруг нас. Сперва я не беспокоился насчёт шланга – подумаешь, шланг, что такого. Даже неплохо будет сполоснуться, думал я. Конечно, на глазах у всех это не очень-то приятно, но зато хоть как-то освежусь. А потом я заметил, что охотник в красной бандане улыбается, и удивился: чего это он?

Я сообразил слишком поздно. Струя воды ударила меня в грудь с невиданной мощью; меня отбросило назад. Я согнулся пополам и, прижав к себе орангутанов, повернулся к струе спиной, чтобы хоть как-то защитить себя и малышей. Но от воды не было спасения, как я ни старался пригнуться или увернуться. Бежать я не мог. В конце концов мне оставалось только одно: бухнуться на колени и съёжиться, превратив собственное тело в щит, прикрывающий малышей. Эта пытка длилась бесконечно долго; вода жалила и колотила меня, и всё это под шумное одобрение толпы.

И вот всё закончилось. Меня рывком подняли на ноги. «Только не плакать», – мысленно приказал я себе. Нельзя показывать им, как мне страшно. Я смотрел в глаза своему мучителю, стиснув зубы и загоняя слёзы поглубже внутрь. Насмерть перепуганные орангутаны жалобно повизгивали. Я пытался их успокоить, шептал им всякие слова, пока меня вели к мистеру Энтони. Но успокаиваться они не желали.

Мистер Энтони в безупречном белом костюме уже поджидал меня. Он сидел в кресле на вершине лестницы, ведущей на веранду. Тёмные очки поблескивали на солнце. У его ног была расстелена шкура тигра – нашего с Уной тигра. А по бокам сидели два здоровенных охотничьих пса и таращились на меня сверху вниз. Мистер Энтони взмахнул тростью, и меня отпустили. Я огляделся. Вокруг собралась куча народу – сотни и сотни. Все они умолкли и ждали. Возле кухни я заметил Кайю, он вытирал руки тряпкой. Наши взгляды на миг встретились, и я прочёл в его глазах сочувствие. Значит, у меня всё-таки есть хоть один друг в этом кошмарном месте. А это уже немало. Это даёт надежду и вселяет мужество.

– Ну что, обезьяний малыш, – начал мистер Энтони, ткнув тростью в мою сторону. Он говорил так, чтобы вся толпа его слышала. – Видишь, что я сделал с этим тигром? И с этими орангутанами я знаю, что делать. А вот что делать с тобой? Ума не приложу. Может, стоит отпустить тебя, дав фору, и натравить на тебя моих собак? Как тебе такая мысль? Я им только слово скажу, и они тебя догонят и разорвут на мелкие кусочки. Забавно будет посмотреть. – Толпа загоготала, и ему это понравилось. Он подался ко мне. – Откуда ты взялся, а? Как попал сюда? Где твои родители? Ты небось вшивый бритт? – При этих словах он фыркнул. – А имя-то у тебя есть, обезьяний мальчик?

Я молчал. Мистер Энтони явно был доволен собой. Весь этот спектакль он затеял с одной целью: пусть все видят, какой он всемогущий. Этот человек играл со мной, как кошка с мышкой, показывая, кто тут хозяин. Вроде Господа Бога, как и говорил мне Кайя. Я весь напрягся внутри. Буду бесстрашным – бесстрашным, как тигр. Я тоже сумею сказать своё слово. Я взглянул на шкуру мёртвого тигра и внезапно понял, что страха больше нет. Его прогнал гнев, который волной поднялся во мне. И когда я заговорил, это зазвучал мой гнев, а вовсе не мужество.

– Я не скажу вам своего имени. И мне всё равно, что вы со мной сделаете, – произнёс я. – Хуже, чем этому тигру, мне не будет. Это ведь вы устроили, да? Здесь все делают, что вы велите. Охотники убили орангутанов, я сам видел. Они убили тигра. Но настоящий убийца – вы. Вас все здесь боятся, но я не боюсь.

Толпа заволновалась. В голосе моём звучала решимость, и многие её почувствовали. Это придало мне сил, и я заговорил ещё громче:

– Почему вы всё это делаете? Зачем? Только ради забавы?

Мистер Энтони поднялся, медленно, угрожающе снял тёмные очки и подчёркнутым жестом засунул их в верхний карман пиджака. Он больше и больше напоминал мне змею в человеческом обличье. Всё в нём было гладким и скользким: от прилизанных волос до сверкающих туфель. Даже движения у него были змеиные, когда он прохаживался взад-вперёд по веранде, меряя меня взглядом. Я ощущал, как в нём закипает ярость. Вот-вот он нанесёт удар. У меня живот свело от страха. Но я приказал себе не пускать страх наружу. Я не дрогну, буду стоять прямо перед этим гадом и смотреть ему в глаза. Пусть говорит, что хочет, я дам ему отпор. Малыши-орангутаны не отпускали меня. Я им нужен, я их единственная защита. Вот поэтому я и должен быть сильным.

– Глядите, какой у нас тут петушок! – Мистер Энтони попытался обратить всё в шутку, но вышло не очень убедительно. Я всё же выбил его из колеи, и это меня взбодрило. А он так и кипел от ярости. – Ты прав, обезьяний мальчик. Здесь все делают, что я велю. И это правда, что я убил тигра, я убил орангутанов, и я поймал этих милых крошек, что так и вьются вокруг тебя. Я тебе больше скажу: я убил десятки тигров и поймал десятки таких вот детёнышей. И я объясню зачем, золотко моё. – С каждым словом он распалялся всё больше и больше. – Обезьяна ты, обезьяна. Ты хоть знаешь, сколько мне отвалят за такую вот тигриную шкуру в Дубае или в Калифорнии? Десять тысяч долларов. Понял? Де-сять ты-сяч. А китайцы выложат целое состояние за внутренности. У тигриных внутренностей якобы целебные свойства. Китайцы в это свято верят. А у китайцев нынче денег куры не клюют, имей в виду. Твоих крошек я сбуду с рук каким-нибудь типам из Джакарты. Пять тысяч долларов за одного, знаешь ли. Их покупают детишкам в подарок. Разные шишки из полиции и правительства, бизнесмены, да кто угодно. У нас товар, у них купец. На том мир стоит, золотко. – Он потряс тростью. – Видишь джунгли? Видишь?

– Вижу, – отозвался я. – И что?

– Они мои, – заявил мистер Энтони. – И всё в них моё. Все деревья мои, до последнего листика. Когда надо будет – срублю. Уж поверь, кухонные шкафы из них – просто блеск. И полы, и двери – лучшие в мире. Я продаю их японцам и твоим дружкам-бриттам – ведь ты из них, судя по говору. Ну и своей родне, старым добрым кенгурятникам в Австралию. Но это что. Штука в том, что у меня тут деревьев такая прорва, что девать некуда. И раз такое дело, знаешь, как я поступаю? А я тебе скажу, золотко. Я жгу эти джунгли дотла к чёртовой матери. Такой милый выходит костерок. И что я с этого имею? Землю, золотко, много земли. А на этой земле я сажаю деревья – тысячи деревьев, миллионы. Не большие – эти растут сотни лет, а мне деньги нужны сразу. Я высаживаю пальмы – ради пальмового масла. Пальмы быстро растут, как трава. И их много не бывает – весь мир жаждет пальмового масла. Оно идёт в зубную пасту, в помады, в маргарин, на нём жарят. В арахисовое масло кладут. Арахисовое масло любишь? – Ответа мистер Энтони не дождался. Он всё больше входил в раж, сверкая на меня глазами. – Пальмовое масло! Печенье любишь небось, а, обезьяний мальчик? Чипсы точно любишь. А ведь их готовят в пальмовом масле. Да что там! Про глобальное потепление слыхал? Хорошая штука. Точно тебе говорю, отличная. Все боятся этого глобального потепления, как огня, знай себе голосят: спасём планету! А залей в бак вместо бензина или дизеля пальмовое масло – вот тебе и спасение. Биодизель, вот как это называется. Нынче модно заправляться биодизелем. Я лишь даю миру, чего он хочет. Я спасаю планету. О да, я и людей спасаю. Я им плачу. Кормлю их. Даю им кров. Они все из нищих деревень, там нет работы. А у меня есть – валить деревья, выжигать джунгли, высаживать пальмы. И искать золото, добывать его – и его я тоже продаю. Вот потому я самый богатый человек в Джакарте. У меня четыре дома, два «феррари» и сад больше, чем чёртово футбольное поле. Неплохо, а? Знаешь, что такое деньги, обезьяний мальчик? Деньги – это власть. – Лицо его перекосило, он тряс тростью и уже срывался на крик. – Захочу – и убью тебя прямо сейчас, никто не узнает. Эти люди будут молчать как рыбы. Пусть только вякнут – они знают, что их ждёт. Они все – мои, со всеми потрохами. Сделают, как я велю. Скажи я им, они огонь глотать станут. Скажи я… – И тут он умолк. – А что, обезьяний мальчик, это мысль.

Он спустился по ступенькам веранды ко мне. Сейчас он как будто успокоился, но ещё не мог отдышаться после своей пламенной речи. Он стоял так близко, что я мог разглядеть капельки слюны у него на губах.

– К вопросу о глотании огня, – заговорил он снова. – Пожалуй, я не стану тебя убивать, обезьяний мальчик. Повезло тебе, а? Нет, мне внезапно пришла в голову мысль получше. Отличная мысль, денежная. Я придумал, кому тебя продать. Кое-кто отстегнёт за тебя неплохие деньги и без лишних вопросов. В Индии полно цирков, где ты за звезду сойдёшь. Я уже продавал туда орангутанов. Так и вижу тебя в цирке. «Обезьяний мальчик – единственный и неповторимый, поёт и танцует по вашему желанию». Какой-нибудь номер отколоть сможешь – колесом пройтись или там стойку на руках? А огонь глотать? Нет? Так, может, спляшешь? Споёшь? Ну давай, золотко, спой нам что-нибудь и станцуй.

Я молчал. Мистер Энтони наклонился ко мне и прошептал мне прямо в ухо:

– Танцуй давай и пой по-хорошему, а то я этих крошек пришлёпну на твоих глазах. Так и сделаю, не сомневайся. Там, откуда их доставили, таких ещё полным-полно. – Он отступил. – Слышал, обезьяний мальчик? Танцуй!

Я ни капельки не сомневался, что угроза эта не пустая. Придётся делать, как он сказал. Выбора нет. Я закрыл глаза и принялся неловко переминаться с ноги на ногу, изображая танец.

– Танцуй как следует, малявка, танцуй, тебе говорят! – взревел мистер Энтони.

Я попытался двигаться более свободно – не только топтаться, но и покачиваться. И при этом напевал себе под нос, чтобы подбодрить малышей, да и танцевалось так легче.

– Уже лучше, обезьяний мальчик, уже лучше. Повернись-ка.

Мистер Энтони смеялся, и когда он начал прихлопывать в ладоши, вся толпа с радостными воплями подхватила. Я танцевал, крепко зажмурив глава, чтобы не видеть собственного унижения. Я лишь мечтал, чтобы всё это поскорее закончилось. Но у мистера Энтони были другие планы.

– А теперь пой, обезьяний мальчик! – заорал он.

И я запел первое, что пришло мне в голову. Я старался петь громко, как мы с папой обычно пели. Я пел с открытыми глазами, не сводя взгляда с мистера Энтони. Я пел решительно. И я выбрал очень правильную песню, потому что с ней я делался храбрее, потому что я мог петь её искренне. И эта песня уносила меня далеко-далеко – в другое место и в другое время. Я превращался в кого-то совсем другого. Мальчик из клетки – это уже был не я, и всё, что с ним происходило, меня не касалось.

Синий – наш цвет, футбол – наша жизнь.Вместе к победе – вот наш девиз.

Толпа мало-помалу угомонилась. Я чувствовал: меня слушали. И кажется, это встревожило мистера Энтони. Внезапно пение ему наскучило. Он махнул тростью, давая мне знак замолчать.

– Ну что же, – произнёс он, сжав губы и торжествующе улыбаясь. – Теперь ты сам убедился, обезьяний мальчик. Ты ничуть не лучше их всех. Они делают, что я велю. И ты делаешь, что я велю. Вы все глотаете огонь по моему слову. Оно и неплохо, правда? Уверен, в цирке ты придёшься ко двору. А кроме того, за тебя мне отсчитают кругленькую сумму.

Он развернулся и зашагал вверх по лестнице. А поднявшись, вытер ноги о шкуру тигра.

Если бы он этого не сделал, я бы, может, так не рассвирепел. И у меня не хватило бы духу сделать то, что я сделал. В общем, не знаю. Но как бы то ни было, я начал читать вслух стих о тигре. Очень громко, размеренно, с выражением, так, чтобы каждый человек в толпе меня слышал. Чтобы тот, кто понимает, всё понял бы. А кто не понимает, чтобы почувствовал.

Каждое слово устремлялось в спину мистеру Энтони, словно стрела. В каждом слове звучал вызов. Терять мне было нечего. Я хотел, чтобы до него дошло, как я презираю его и его дела. В конце первой строфы мистер Энтони повернулся ко мне. Весь поселок, все джунгли, казалось, превратились в слух. Я продолжал, чеканя каждое слово. Я ни разу не дрогнул, не отвёл взгляда от мистера Энтони. Только в самом конце я отвернулся, потому что подступили слёзы, а я не хотел, чтобы он это видел. Произнося последние строки, я смотрел на тигра. Я читал для него, только для него:

Тигр, Тигр, жгучий страх,Ты горишь в ночных лесах.Чей бессмертный взор, любя,Создал страшного тебя?

Я умолк. Все вокруг тоже молчали. И я заметил, как на лице мистера Энтони мелькнула растерянность. Это была в каком-то смысле победа – моя, и маленьких орангутанов, и тигра. По сравнению с тем, что с нами уже случилось и ещё случится, это сущий пустяк, капля в море. Но какая разница. Главное, что я не сдался. И когда меня вели через толпу назад в клетку, я высоко держал голову.

Целый день я просидел взаперти и как умел успокаивал малышей. Золотодобытчики с семьями из посёлка приходили поглазеть на нас. Десятки людей толпились возле клетки; они пихались, чтобы получше видеть. Большинство из них явились поглумиться, но попадались и те, кто смотрел на нас с интересом, – и на меня, и на малышей-орангутанов. Чаще всего это были семьи с маленькими детьми.

Среди малышни встречались и храбрые – а стоило мне им улыбнуться, они делались ещё храбрее. Такие смельчаки отваживались потрогать мои волосы или позволяли орангутанам подержать их за пальчик. Они весело хихикали, а мне это только нравилось. В глазах у детишек насмешки не было, только незлобливое любопытство, и меня это как-то подбадривало. В подбадривании я, надо сказать, нуждался. День клонился к вечеру, голод и жажда давали о себе знать, и я потихоньку приходил в уныние. Орангутаны тоже. Хорошо хоть они много спали, но стоило им проснуться, и они тут же начинали лихорадочно искать еду, выклянчивать её. А где мне взять еду? Я мог только обнять их, поговорить с ними, погладить. Но, увы, этого было мало.

Меня немного успокаивало то, что рядом был Кайя. Он целый день крошил овощи, суетился возле плиты и всё время раздавал еду золотодобытчикам и их семьям. Я быстро сообразил, что в этом месте всем полагается работать – мужчинам, женщинам и детям постарше тоже. Все эти люди трудились дни напролёт, с рассвета до темноты, делая лишь небольшие перерывы, чтобы передохнуть и поесть. Пищу они глотали в спешке. За работниками надзирали бригадиры. Они прохаживались с важным видом, и стоило кому-то замешкаться за едой, тут же дули в свисток, а то и палкой замахивались.

Я изо всех сил старался не обращать внимания на аппетитные ароматы, которые неслись из кухни Кайи. От них ещё больше хотелось есть. Орангутаны тоже чуяли вкусные запахи, и мне это было только на руку: они перестали приставать ко мне и повисли на решётке, бросая жадные взгляды в сторону кухни. Какие-то детишки попытались просунуть объедки сквозь прутья, но бригадир заорал на них и шуганул прочь.

Кайя в нашу сторону вообще не смотрел. Я даже встревожился: а вдруг он совсем о нас забыл? Оказалось, что нет, но выяснилось это, только когда стемнело. Тогда-то он и явился. Джунгли уже завели свою обычную ночную песню – хорошо, что она звучит так близко, на душе спокойнее. Правда, вскоре песню джунглей заглушила грохочущая музыка из дома мистера Энтони. Оттуда то и дело доносились взрывы дикого хохота и громкие возгласы. Я сидел и размышлял, каково мне придётся в индийском цирке. Может, там будут слоны. Хорошо бы были. И тут в голову полезли мысли об Уне – хоть бы она пришла, ну пожалуйста… Тут-то в темноте я и разглядел Кайю, который бежал к нам от опустевшей кухни. В руках он держал корзину. Он присел возле клетки и прижал палец к губам.

В этот раз Кайя принёс нам какой-то новый фрукт с шершавой колючей кожицей. Повар разрезал фрукт, раскрыл его и протянул нам. Орангутаны тут же налетели всем скопом и давай уплетать еду. А я зазевался, и в результате мне достались только кожурки. Поэтому я был на седьмом небе от радости, когда Кайя извлёк из корзины небольшую миску и вручил мне. Это был рис! Я повернулся спиной к малышам и набил полный рот, пока они не видят. К счастью, орангутаны были полностью поглощены фруктом. Кайя и воду нам принёс, несколько бутылок, чтобы всем хватило. Я помог каждому из малышей напиться, а сам выпил остатки до последней капли. Кайя подождал, пока я закончу пить, и только потом заговорил.

– Мне очень нравится твой стих, – прошептал он. – Я тоже его знаю. Учил в миссионерской школе давным-давно, когда был мальчишкой, как ты. Красивый стих. Он навсегда в моей голове. – Кайя беспокойно оглянулся. – У меня плохие новости. Я прислуживал сегодня в доме мистеру Энтони и охотникам. У них там большая гулянка. Отмечают, что тигра убили. Я слышал, как они разговаривали. Охотники сказали, тебя надо убить. Ты видел их лица и знаешь, кто они. Можешь рассказать полиции. По закону нельзя тигров убивать и орангутанов ловить тоже. Им это известно. Поэтому они сказали мистеру Энтони: «Не продавайте его в цирк. Его надо убить». Я очень боюсь, что мистер Энтони так и сделает. Ты знаешь его в лицо. Ты вообще много знаешь. Тебе нужно уйти из этого места. Бежать.

– Но как? – спросил я. – Гляди, какой замок. Без ключа такой не откроешь. У тебя есть ключ?

Кайя покачал головой.

– Нет, ключа у меня нет, – ответил он. – Но, может, мы и без ключа обойдёмся. Как это говорится? Глаза боятся, а руки делают. Ты послушай. Слышишь, они там, в доме, буянят? Если мы всё сделаем тихо-тихо и если повезёт, они нас не увидят и не услышат. Я принесу с кухни ножи. У меня есть ножи, как пилы, очень острые. Думаю, не так это трудно. Я пилю, ты пилишь, вместе перепилим прутья. Тогда ты на воле. И обезьяны тоже. Пойдешь вверх по этой колее, на другую сторону перейдёшь, а там и джунгли. Ты мальчик из джунглей. Знаешь, как там укрыться. Но бежать надо быстро, без остановки. У мистера Энтони есть его псы. Как только он увидит, что вас нет, пошлёт их вдогонку.

– А они не узнают, что это ты помог мне?

– Вряд ли. Я варил еду для мистера Энтони, когда он ещё мальчиком был. Тогда он не был таким плохим. Просто жадным немножко, ну такое ведь часто бывает. Но жадность внутри его выросла и превратилась в дьявола. И теперь он дурной человек, злой. Он не верит мне и никому не верит. Но он думает, я всего боюсь. И пока я не услышал твой стих, так и было. Всю свою жизнь до сегодняшнего дня я боялся. Но я услышал стих про тигра. Я помню этот стих. Я вижу шкуру тигра на веранде. Я вижу тебя и обезьян, запертых в клетке. Я вижу мужчин, женщин и маленьких ребятишек, что трудятся тут как рабы. И я больше не боюсь. – Он поднялся на ноги. – Я вернусь совсем скоро. Принесу тебе ещё кокос. Я пошёл.

Кайя сдержал слово. Через несколько минут он показался на пороге кухни. Но почти в тот же миг дверь дома мистера Энтони распахнулась, рассеяв мрак на веранде. Два человека, пошатываясь и громко переговариваясь пьяными голосами, спустились по ступеням. У одного из них висело на плече ружьё. Кайя застыл на месте. Сначала мне показалось, что они его не заметили. Но я ошибся. Один из охотников позвал Кайю, и тот двинулся к ним – медленно, неохотно. Они заорали, и повар заковылял бегом. В одной руке у него был кокос, а другую он прятал за спиной. Я сперва не понял зачем, а потом разглядел кухонные ножи – они тускло поблескивали в темноте. Один из охотников выхватил у Кайи кокос, срубил верхушку своим мачете, залпом выпил молоко и, громко рыгнув, отшвырнул скорлупу. Второй, стаскивая с плеча ружьё, неверной походкой побрёл в мою сторону. Когда он приблизился, я его сразу узнал. Охотник из джунглей, тот, в красной бандане и со шлангом. Самый опасный из всех.

– Обезьяний мальчик, обезьяний мальчик! – пропел он слащавым голосом. – Сейчас-то я не промахнусь.

И он прицелился прямо мне в голову. Я обнял орагнутанов, прижал их к себе, отвернулся, зажмурился и приготовился к худшему. Я стал думать о папе с мамой и дедушке с бабушкой и об Уне, я позвал их в свои мысли, чтобы они были со мной до самого конца. Но почему-то ничего не происходило. А потом кто-то загоготал. Я открыл глаза и увидел, что оба охотника в обнимку удаляются во мрак и радостно ржут. Кайя дождался, пока они отойдут подальше, и кинулся к клетке.

– Надо работать быстро, – прошептал он. – Без разговоров. Без шума.

Он вручил мне нож. Мы выбрали каждый по пруту и принялись за дело. Прутья были толстые, дерево твёрдое – так запросто не перепилишь. Но меня больше беспокоило не время, а шум. Ножи в наших руках отчаянно визжали и скрипели. Не спутаешь ни с лягушкой, ни с каким-то другим голосом из хора джунглей. Рано или поздно нас услышат. Но тише работать всё равно не получится, значит надо быстрее. Я встал на колени, чтобы пилилось удобнее. Правда, стоять на коленях была та ещё задачка – в клетке места мало, особо не разгуляешься. К тому же орангутаны продолжали на мне виснуть. Время от времени мне приходилось останавливаться, отцеплять их от себя и рассаживать рядышком.

Кайя сказал, что ножи острые. Они и были острые, да ещё с зубцами. Несколько минут ожесточённой работы – и готова дыра, в которую я уже мог пролезть. Я передал орангутанов Кайе, потом, изогнувшись и порвав футболку, протиснулся сам. Когда я выпрямился, Кайя положил мне руку на плечо. Он по одному усадил на меня малышей, и они привычно прилипли ко мне.

– Времени нет совсем, – сказал он. – Беги, быстро беги. Я вспомню стих про тигра и подумаю о тебе. И ты вспомни его и подумай обо мне. Теперь беги, скорее.

Согнувшись пополам, я побежал вверх по колее, оступаясь и оскальзываясь в грязи. Оказалось, что с тремя орангутанами не очень-то побегаешь. Пришлось мне перейти на шаг – я старался идти быстро, как мог, и бесшумно. Главное, добраться до джунглей, пока не обнаружили, что нас нет. Я дошёл до широкой лесной тропы, пересёк её и углубился в чащу.

Я уходил всё дальше в темноту, и в голове у меня эхом звучали папины слова: «У тебя всё получится, Уилл. Не сдавайся, не опускай руки. У тебя всё получится». А ещё у меня в голове сидела мысль о собаках и охотниках мистера Энтони, которые уже наверняка пустились по моему следу. И это подстёгивало меня, заставляло идти быстрее, хотя всё моё тело прямо-таки умоляло об отдыхе. Малыши-орангутаны словно слились со мной, сделались частью меня, как руки и ноги, и это тоже меня подгоняло. Потому что, если собаки настигнут нас, не меня одного они порвут на мелкие кусочки.

Я шёл и шёл до самого рассвета, а потом весь следующий день. Остановился я лишь на несколько минут, чтобы дать орангутанам напиться из реки и попить самому. Но даже такой краткий отдых был ошибкой, потому что ноги мои онемели и отказывались двигаться, ступни горели огнём. Вода не придала мне сил, наоборот, казалось, силы по капле утекают из меня. Долго я так не протяну. Остаётся только верить, что я достаточно далеко ушёл от посёлка мистера Энтони и оторвался от преследователей.

Я всё время твердил себе это. Убеждал сам себя, что так и есть, что пора бы уже остановиться и передохнуть. Наконец я уговорил себя сделать передышку. Отыскав подходящее дерево, я вскарабкался повыше, и мы соорудили гнездо из веток и листьев. На нас обрушился дождь – сильный, прямой, – но мне было всё равно, настолько я обессилел. Я свернулся калачиком, прижал к себе малышей и заснул, как обычно спят дети джунглей.

Подумав, я решил, что куда-то бежать отсюда нет никакого смысла. Внизу мы того и гляди нарвёмся на охотников с собаками. Где они сейчас и куда направятся, я не знаю. Так зачем метаться? Я всё равно уже заблудился. Вдруг я буду кружить по джунглям до бесконечности? Или вообще забреду обратно, в посёлок мистера Энтони? Нет уж, оставаться на месте – лучше всего. И безопаснее.

Вот потому я много дней и ночей провёл как орангутаны и гиббоны, высоко на дереве. Я ел, как они, жил, как они, я скрывался и спал среди зелёных крон. И всё время напоминал себе важную вещь, которой меня научила Уна: оставь все надежды, все ожидания, думай только о сегодняшнем дне, только так ты выживешь. Правда, это легче сказать, чем сделать.

Я надеялся, что Уна как-то сумеет меня разыскать. Дни и ночи напролёт я поддерживал в себе эту надежду. Лёжа в нашем гнезде, я частенько рассказывал малышам об Уне – как она спасла меня от цунами и что однажды она придёт за нами. Но моя надежда угасала с каждым днём. Я не сдавался, я твердил малышам об Уне, обещал, что она явится, потому что мне самому нужно было в это верить. Ну да, в такое, конечно, с трудом верится, но ведь всякое случается. А малышам, видно, нравилось – они таращились на меня, пока я говорил об Уне, касались моего лица пальчиками, а иногда губами. Поцелуи – это, оказывается, не только для людей. И истории тоже.

Однажды я лежал в гнезде и что-то говорил орангутанам о ферме в Девоне и о дедушке с его трактором. И вдруг из-под полога джунглей донеслось уханье, очень похожее на совиное. У меня в голове сразу же всплыла картинка: я ещё совсем маленький, и мама, сидя на краешке моей кровати, рассказывает мне сказку о сове, которая боялась темноты. А теперь я сам на дереве, как та сова, и, как мама, рассказываю историю. В ту ночь я впервые за долгое время заплакал – от тоски по маме и по папе.

Живя на ветвях, бок о бок с маленькими орангутанами, я понемногу разобрался в их характерах. И они стали для меня чем-то вроде товарищей. В каком-то смысле мы с ними были как в школе. Они сделались моей компанией, моими закадычными друзьями. Это с ними я теперь дружил и «болтался». Не совсем так, как с Бартом, Тонком и Чарли, но суть примерно та же.

Наверное, поэтому я решил звать орангутанов Бартом, Тонком и Чарли. Малыши были очень разными, и я подобрал для каждого из школьных друзей подходящего орангутана. Самого большого и сильного и, видимо, самого старшего я окрестил Тонком. Как настоящий Тонк, он был сорвиголова и немного нахальный. Зато если что-то вдруг шло не так, Тонк тут же начинал хандрить. Шерсть у него была посветлее и не особо густая – как волосы у настоящего Тонка. Его тёмные глаза сидели глубже, чем у двух других малышей. И взгляд был самый задумчивый.

Спокойный и покладистый Барт в командиры не лез, хотя был куда сообразительнее Тонка. Листья, где скапливалось больше всего воды, всегда находил он, а остальные только глазами хлопали. Барт ловчее всех охотился с палками на муравьев. (Муравьи, как выяснилось, – их излюбленное лакомство.)

А самую маленькую я окрестил Чарли. Точно я не знал, но мне всегда казалось, что Чарли – детёныш той самой обезьяны с тёмной шерстью, которая верховодила всеми мамашами. В день бойни среди инжирных деревьев она рухнула вниз с ветки, всё ещё прижимая к груди своё дитя. Чарли определённо была одиночкой. Обвыкнувшись, она сделалась просто неугомонной. Действовать она предпочитала независимо от собратьев, и при этом она очень привязалась ко мне. Точнее, прицепилась – в прямом смысле слова. Ну и ещё она была девочка – если можно, конечно, так выразиться, – в отличие от настоящего Чарли в школе. Я улыбался при мысли о том, что сказал бы мой друг Чарли, узнав, что из него сделали девчонку. Но Чарли-орангутану горевать не о чем: имя Чарли годится и для мальчиков, и для девочек. Поэтому нет ничего зазорного в том, что я зову Чарли Чарли.

Чарли при всей своей непоседливости была самой тонкой натурой и самой нежной. Она легко расстраивалась и очень любила ласкаться. Мы с ней скоро сделались неразлучны. Малышка часто будила меня по утрам: поднимала пальчиками мне веки и заглядывала прямо в глаза, прижимаясь носом к носу. Обниматься она просто обожала и целоваться тоже. Особенно ей нравилось целовать меня в нос, уж не знаю почему.

Чарлина тонкая клочковатая шёрстка топорщилась на макушке, поэтому вид у неё всегда был взбудораженный. Её глаза напоминали перевёрнутые, обращённые друг к другу запятые. Что-то в ней было забавное, точно в клоуне. Но когда она дурачилась и выделывалась, чувствовалась в этом какая-то грустинка – как и у всякого клоуна. Бегать-прыгать она умела лучше мальчишек, и это было очень даже кстати. Потому что Тонк с Бартом иногда накидывались на неё, словно сговорившись. Но у Чарли всегда хватало проворства улизнуть от них. Стоило мне побольше повозиться с Чарли, как мальчишки-орангутаны начинали ревновать и норовили наподдать ей как следует. В общем, приходилось делить любовь более-менее поровну между всей троицей.

Однажды я решил, что пора нам покинуть убежище, которое так долго служило нам домом. Беда была в том, что малыши гадили прямо в гнездо, и запах привлекал полчища мух. И к тому же заканчивались доступные фрукты. Добывать еду для малышей приходилось всё выше; каждая новая вылазка была опаснее. Будь у меня сила и ловкость взрослого орангутана, я бы не стал спускаться, а двинулся бы дальше прямо по кронам. Я сам видел в тот ужасный день на поляне, как они перемещаются: хватают ветку, сгибают её, а потом эта ветка, распрямляясь, переносит их на соседнее дерево, где фруктов побольше.

Но у меня-то так не получится.

Карабкаться по деревьям я наловчился, это да. И совсем не боялся. Я куда увереннее прыгал и удерживал равновесие. Но пропрыгать с ветки на ветку все джунгли, как орангутаны, у меня точно не выйдет. Руки, плечи, пальцы – всё у меня не то. И гибкости мне не хватает.

В общем, рано или поздно придётся слезать вниз. Причём скорее рано, чем поздно. Мы спустимся и отправимся на поиски другого дерева. Вокруг него будет расти много фруктов, листья у него будут густые и широкие, чтобы воды на них скапливалось побольше. А главное, чтобы там нашлось подходящее место для нового гнезда, в котором мы укроемся от любопытных глаз. И всё-таки покидать старое гнездо мне не хотелось. Не хотелось снова рисковать.

Но в конце концов всё решилось само собой. В один прекрасный жаркий день мы все вместе лежали в нашем гнезде, и вдруг наверху раздался какой-то шорох. Поначалу я даже и внимания не обратил, но шорох не утихал, а малыши начали тревожиться. Они негромко попискивали и беспокойно поглядывали наверх. Я никак не мог понять, отчего они так всполошились.

А потом понял. Среди зелёных ветвей тёмной тенью выделялся большой орангутан. Он сидел, рассматривая нас, почёсывая шею, позёвывая. И не сводил с нас пристального взгляда. Уходить он явно не собирался. Он пришёл сюда, чтобы остаться. Во всём его облике не чувствовалось ни досады, ни тем более злости. Он не похвалялся своей силой, не тряс ветки в гневе. Но и так было ясно, что он не отступится. Взрослый орангутан по-своему говорил нам: идите-ка подобру-поздорову отсюда, а не уйдёте – пеняйте на себя. Малыши уже совсем с ума посходили от беспокойства. Угомонить их можно было только одним способом – двигаясь. Пора уходить из гнезда. Но пороть горячку я всё же не стал – сначала внимательно прислушался, не доносятся ли из джунглей какие-нибудь тревожные сигналы. И только после этого наконец решился на спуск.

Внизу малыши вцепились в меня пуще прежнего – наверное, боялись, что взрослый орангутан погонится за нами. Но орангутана было не видно и не слышно, и я о нём быстро позабыл. А вот они – нет. Я нашёптывал малышам ласковые слова, пел им песенки – гимн «Челси» был их любимой, – и чем дальше мы уходили от гнезда, тем спокойнее они становились. Я и сам немного успокоился – уже не так боялся, что мы нарвёмся на охотников с собаками. И на самом деле я не искал другое дерево для гнезда. У меня появилась новая мысль.

На эту мысль меня навёл ручей. Она уже приходила мне в голову, когда я ещё был с Уной. Если всё время идти вдоль ручья, непременно придёшь к реке, а там и к морю. И у моря меня, возможно (ну почему нет?), ждёт мама. Вдруг она сумела выжить. Я-то думал, что уже выкинул всё это из головы, но, оказывается, надежда никогда меня не покидала. Всякое ведь случается. Вполне возможно, что мама сейчас меня разыскивает. А я ведь не могу всю жизнь жить в джунглях и прятаться в ожидании Уны. Нужно попробовать выбраться, найти маму. Я пойду вдоль ручья, и пусть он ведёт меня, куда вздумается. Ночевать будем каждый раз на новом дереве и уж как-нибудь прокормимся по дороге.

Мы пошли вдоль берега, и я сделал очередное открытие: оказывается, малыши-орангутаны боятся воды. В ручей их никакими коврижками не затащишь. Но и сидеть на берегу без меня им не понравилось. Они видели, как мне хорошо плескаться в ручье. Как я пью, плаваю и моюсь. И наконец чуточку осмелели и рискнули подойти к самой воде. Чарли первая отважилась макнуть в воду палец и пососать его. По её примеру Тонк с Бартом тоже принялись пить, хотя и держались по-прежнему насторожённо. Ну уже хоть что-то. Правда, заманить их в воду мне всё же не удалось, как я ни пытался.

За время наших скитаний я не уставал удивляться: до чего же быстро эти малыши учатся! Они во всём мне подражали, даже в ходьбе. Орангутаны, конечно, передвигались в основном на четвереньках, но иногда вставали и на задние лапы, особенно, когда я шёл рядом. Чарли была большой любительницей ходить на двух лапах, держа меня за руку.

Стоило мне отшвырнуть палку, как тут же кто-то из орангутанов хватал другую палку и проделывал то же самое, а двое его собратьев повторяли за ним. Что бы я ни делал, они делали то же самое – кроме разве что плавания. По вечерам они помогали мне строить гнездо для ночлега. Они сгибали ветки и прутья, сплетали из них прочное основание, а потом приминали на нём свежую листву, чтобы получилась постель. Малыши были на диво толковые, они мигом соображали, как удобнее и быстрее проделывать то, чему они научились от меня. Иные ветки я и не мечтал согнуть, а им это было легче лёгкого. Инстинкт безошибочно им подсказывал, какая ветка нужна и где её взять. У них были такие сильные руки, плечи и пальцы – не то что у меня.

Чем дольше мы странствовали бок о бок, тем больше я убеждался, что мы очень похожи. Орангутаны, как и люди, испытывали кучу разных чувств: привязанность, ревность, страх, горечь, гнев, симпатию, сопереживание, радость и грусть. Они учились точно так же, как учимся мы, – на чьём-то примере или путём проб и ошибок. И как любая малышня, они обожали игры. И мы с ними резвились вовсю: играли в прятки и в догонялки, боролись, напрыгивали друг на друга из укрытия. И когда мы вот так возились все вчетвером, я чувствовал, насколько они доверяют мне, насколько считают своим. Я для них был как мать, а они для меня – как дети.

Но на самом деле больше всего мне нравились в них нечеловеческие черты. В посёлке мистера Энтони я насмотрелся на насилие и расчётливую жестокость. Орангутаны быть жестокими просто не умели. Природа создала их миролюбивыми и великодушными. Ну да, мне и люди такие попадались – Кайя, например, или мои близкие, или друзья дома. Но, размышляя о людях и животных, я мало-помалу пришёл к выводу: только люди способны осознанно быть жестокими. Не все, конечно, а такие, как мистер Энтони, убивающий ради наживы и для забавы. Люди, которые губят мир вокруг себя.

Всякий раз, когда мы устраивались на ночлег на очередном дереве, к нам со всех джунглей стекались гости – проверить, кто это к ним забрёл. Первыми всегда являлись гиббоны и разыгрывали целый спектакль у нас над головой. С подвыванием и уханьем они раскачивались, прыгали, точно хвастая, какие они выдающиеся гимнасты. Закончив представление, гиббоны рассаживались вокруг и пристально глядели на нас. Но потом им становилось скучно, и они уходили. Мне всегда хотелось, чтобы они остались. Таких акробатов ещё поискать! Движения у гиббонов плавные, изящные, непринуждённые, как у балерин. Иногда мне казалось, что они летают.

Гиббоны уходили, и на смену им частенько являлись целые семьи длиннохвостых лемуров. Они несмело подходили и таращили на нас свои светящиеся глаза. Но слишком приближаться лемуры всё же опасались. Все наши ночные посетители предпочитали держаться поодаль. Им просто было любопытно. Малышей наши гости как будто не особо заботили. Орангутаны на всякий случай оставались настороже, но пугаться не пугались.

Испугались они лишь однажды – когда прямо над нашим гнездом объявился тот самый орангутан, что согнал нас с первого дерева. Он рыскал в ветвях, словно пытаясь привлечь наше внимание.

Я, как только его увидел, сразу подумал, что это тот самый. Но тогда выходит, он нас преследует. И это определённо не к добру. Как только эта неприятная мысль пришла мне в голову, следом пришла ещё одна: а вдруг это тот орангутан, что двигался по пятам за Уной? День за днём орангутан не оставлял нас. И от этого мне было не то что страшно, а как-то не по себе.

А вот малыши, напротив, быстро привыкли, что он где-то рядом, и точно позабыли о нём. Он сопровождал нас почти всегда, и мы постепенно стали считать его своим спутником. В конце концов, он компания не хуже прочих, хотя компанейским парнем его никак не назовёшь. Я задумался: а не дать ли ему имя? У малышей же есть имена, значит и ему положено. Сначала я хотел назвать его Биг Маком в честь директора школы. Но потом решил, что это как-то несправедливо по отношению к орангутану. Перебрав кучу имён в голове, я так ничего подходящего и не придумал. И стал звать его просто Большой. «Большой!» – окликал я его и махал рукой. «Доброе утро, Большой», – говорил я, проснувшись. В ответ он одаривал меня сумрачным взглядом. Он вообще был мастер этих самых сумрачных взглядов. Большой провёл с нами несколько дней, а потом пропал. Мне его потом не хватало. Ручаюсь, что малышам тоже.

Чем дольше я шагал вдоль ручья, тем больше поддавался унынию. В ручей вливались всё новые ручьи, и сам он тоже куда-то вливался, но долгожданная река не показывалась и не показывалась. Река, ведущая меня к морю, а значит, и к маме. И ещё одна мысль не давала мне покоя. Я как наяву видел ту громадную зелёную волну, которая взметнулась над пляжем, круша всё вокруг. Надежды не было и быть не могло. Да, я пойду вдоль ручья, попытаюсь отыскать путь к морю, я могу бесконечно идти вперёд. Но в глубине души я давно обо всём догадался. Мама не выжила. Я просто-напросто обманываю сам себя. Надо выкинуть из головы эту призрачную надежду. Надо заниматься малышами, искать им еду, защищать их. И быть сильным ради них.

У меня оставалась одна-единственная надежда – Уна. Днём я был слишком поглощён маленькими орангутанами, чтобы думать об Уне. Зато ночью я лежал, вслушиваясь в голоса джунглей, и размышлял о ней. Интересно, где она сейчас бродит? Что с ней сталось и когда наконец мы встретимся?

Непонятно, как она отыщет меня в бескрайних джунглях. Но я твердил себе, что Уна сумеет, она найдёт меня, она где-то рядом. И уж конечно, она жива. Мы бродим с ней под одними и теми же звёздами и луной, слушаем один и тот же разноголосый хор джунглей. Я, как мог, поддерживал в себе надежду, что Уна меня ищет, что однажды наши пути пересекутся. Вот ещё одна причина не уходить от ручья, думал я. Уна обожает воду, вода ей нужна. Если не терять надежды, всё так и будет – Уна найдёт меня. «Просто верь, – говорил я себе перед сном, – просто верь». Неудивительно, что Уна постоянно мне снилась.

Поэтому, услышав как-то поутру трубный рёв слона, я принял его за сон. Слон трубил где-то в далеко в джунглях. Он протрубил ещё раз – я сел, уже совсем проснувшись. Кажется, это не сон. Кажется, слух меня не обманывает. Я наконец позволил себе робкую надежду. Чарли примостилась на моих плечах и искала у меня в голове – она привыкла так делать каждое утро. Услышав рёв слона, она на мгновение замерла, а потом переползла ко мне на колени. Её глаза расширились от тревоги. Тонк с Бартом уже успели вылезти из гнезда и играли неподалёку, но и они мигом примчались назад и тоже прилипли ко мне. Я всё ещё боялся поверить и ждал, пока рёв не повторится. И вот слон снова затрубил – громче, ближе, настойчивее.

Значит, я не сплю!

Я ничего не придумал. Слоновий рёв эхом раскатился по джунглям. Гиббоны и лемуры с визгом кинулись врассыпную, ища спасения на ветках повыше. Тучи птиц и летучих мышей разом взлетели, и джунгли наполнились оглушительным гвалтом.

Маленькие орангутаны места себе не находили от страха. Слон трубил и трубил. Уна звала меня, я ни капельки не сомневался. Это точно она! Но вдруг мне показалось, что трубный рёв удаляется. Она уходит прочь от меня! Нужно срочно её догнать. И надо как-то дать ей знать о себе, ведь Уне невдомёк, что я тут, что я всё ещё жив. И я завопил во всё горло. Только бы не опоздать! Только бы не упустить свой единственный шанс на спасение.

Не раздумывая ни секунды, я вскочил на ноги и полез вниз, по-прежнему обвешанный орангутанами. По пути я говорил с ними, успокаивал и обнадёживал.

– Нужно найти её, – твердил я малышам. – Она вас не обидит, честное слово. Главное, держитесь покрепче.

И они держались. Приклеились ко мне намертво; маленькие пальчики цепко ухватились за меня и не отпускали. Оставив за спиной ручей, я со всех ног устремился в джунгли, туда, откуда в последний раз донёсся трубный призыв. Я то и дело останавливался, чтобы покричать Уне в ответ.

Но очень скоро слоновий рёв смолк, и я перестал понимать, куда бегу. Я наткнулся на тропу и пошёл по ней, мысленно моля, чтобы и Уна выбрала эту тропу. Вдруг мне пришло в голову, что охотники-то со своими собаками, наверное, тоже ходят по тропам и, может, они прямо сейчас идут по этой вот тропе. Я-то думаю, что бегу навстречу Уне (что, кстати, не факт), а на самом деле я бегу охотникам прямо в лапы. Однако я тут же решил, что это вряд ли. От охотников уже сто лет как ни слуху ни духу. Скорее всего, они плюнули на меня и вернулись в посёлок мистера Энтони. Ну да, идти по тропе – это риск. Но если я хочу найти Уну, мне придётся рискнуть. И я шёл дальше, высматривая её, то и дело окликая. Я останавливался, складывал ладони рупором и истошно орал:

– Уна! Уна! Уна!

От моих воплей несколько скворцов и голубей испуганно порхнули в небеса, а из подлеска с пронзительным криком выскочила парочка павлинов. Но как я ни старался, голоса мне всё равно не хватало. Джунгли впитывали мой крик и гасили эхо. Однако я не сдавался. Я останавливался, чтобы позвать Уну, а потом напрягал слух и ждал, не ответит ли она. Но она не отвечала.

Орангутанам ужасно не нравилось, когда я вот так кричал. Они прятали головы, крепче цеплялись за меня и друг за дружку. Они, наверное, решили, что я на них рассердился. Я поглаживал и ласково обнимал их.

– Всё хорошо, – говорил я. – Всё хорошо. Только ещё один разочек. Честно-честно. Только один.

Впереди среди деревьев вздымалась серая скала, по форме похожая на гигантский муравейник. Такая небольшая гора. «То, что надо!» – обрадовался я про себя. Если залезть на самую вершину, мой голос разнесётся дальше. Правда, подъём будет не из лёгких, это я сразу понял. Так оно и вышло. Хвататься и опираться было особенно не на что, скала оказалась влажной и потому коварной, да к тому же Чарли, висящая у меня на шее, порядком меня придушила. Но всё-таки я долез. Стоя на вершине, я набрал в лёгкие побольше воздуха.

– Уна! Уна! Уна!

Я поворачивался во все стороны, и мой крик разносился по всем джунглям. Так я кричал, покуда не сорвал голос. И никто не отозвался на мой крик, разве что скрипуче заквакали потревоженные мною лягушки. Песню тут же подхватили их сородичи, так что вскоре все джунгли оглушительно квакали.

А я в полном отчаянии опустился на камень. Ясно как день: это была Уна, она меня искала, звала меня, а теперь ушла куда-то, где мне до неё не докричаться. Мы с ней почти нашли друг друга, а теперь снова оказались так далеко. Я уронил голову на руки и заплакал. Маленькие ручки принялись отцеплять мои пальцы от лица. Чарли смотрела снизу вверх и дотрагивалась до моих губ. Её глаза словно говорили: «Ты чего такой грустный? А ну-ка не унывать! У тебя же есть я!»

– Ничего, Чарли, продержимся, – пробормотал я, утирая слёзы тыльной стороной ладони.

Никуда не денешься, надо продержаться. Взять себя в руки.

– Эй, босс, выше нос, – вслух сказал я. – Это папа так говорил, Чарли. А ещё Уилл-всех-победил. У папы всегда наготове была шуточка.

Но никакие слова, даже папины, не помогали. Я упал духом. Я закрыл глаза, чтобы не плакать, но всё равно заплакал бы, если бы не Чарли. Малышка подняла мне пальчиками веки. Не горюй, говорила мне Чарли. Как и Уна, она разговаривала глазами. Я улыбнулся обезьянке, и та обрадовалась.

Она первая услышала шум и вскинула голову. Тонк с Бартом тоже смотрели куда-то наверх. Не с беспокойством, а скорее с радостью. Я поднял взгляд. Высоко над нами раскачивался на ветках Большой. Он вернулся. Как же я ему обрадовался! Но было ещё кое-что очень необычное, чего я никак не мог объяснить. Мне показалось, я слышу, как Большой дышит. Но этого ведь быть не могло – орангутан висел в десятке метров от нас, если не больше. И в то же время кто-то тяжело дышал совсем рядом.

Это даже не дыхание было, а какое-то натужное сопение. А ещё пыхтение, покряхтывание и пофыркивание. И тут я догадался. Я всё понял. Никто в целом мире не умеет так сопеть, пыхтеть, покряхтывать и пофыркивать. Никто, кроме Уны. Я поднялся на ноги, и из-за деревьев показалась Уна. Она топала к скале, и её хобот медленно тянулся ко мне, вынюхивая, заново ощущая меня. А позади слонихи на четвереньках шла обезьяна с тёмной шерстью. Ещё один орангутан, только самка. Она остановилась рядом с Уной и тоже уставилась на меня.

– Уна, ну почему ты так долго? – только и вымолвил я. И расплакался.

После происшествия с медведем Чарли несколько дней подряд ни на шаг не отходила от мамы. Это были самые жаркие и самые влажные дни. Из-за невыносимой жары я стал совсем вялый. Фруктов было достаточно, и воды тоже, но мне смертельно хотелось искупаться. Я просто спал и видел, как бы погрузиться в ручей, ощутить кожей прохладу. Под сенью джунглей у нас было какое-никакое укрытие от палящего солнца. И вот однажды глубоко за полдень мы из этого укрытия вышли. Мы очутились на бескрайней плантации с невысокими пальмами – бесконечные ряды из десятков тысяч или, может, даже миллионов пальм убегали вдаль, на сколько хватало глаз. Ничего, кроме пальм, только немного бурой земли в просветах между ними.

Я смотрел на этот странный новый пейзаж со спины Уны, и мне казалось, я на какой-то чужой планете. Не прошло и часа, как я затосковал по тропическому лесу, который мы только что покинули. Пусть там полно опасностей и разных неудобств, зато этот лес живой. Его наполняют живые запахи, цвета и звуки. А на этой чужой планете растут только пальмы – и больше ничего. Здесь не поют птицы, не порхают бабочки, не гудят пчёлы, никто не галдит, не бурчит, не жужжит. Не слышно привычных голосов и звуков. В джунглях кипит жизнь, а это место мёртвое.

Но Большой и мама-орангутан, кажется, знали, что делают, когда вели нас через унылую плантацию. Мама-орангутан с Чарли, крепко обнявшей её за шею, уверенно и неутомимо следовала за Большим. Оба орангутана шли, не сбавляя шага. Уна-то время от времени останавливалась, чтобы полакомиться плодами молодых пальм – листья она отрывала, а сердцевину уминала за обе щёки. Но если она лакомилась слишком долго, мама-орангутан оглядывалась на нас и смотрела очень многозначительно. Под её взглядом Уна немедленно прерывала трапезу, и мы шли дальше. Без больших деревьев спастись от жары было негде, а солнце палило немилосердно. Я попросил Уну спустить меня на землю и соорудил самодельную шляпу из пышного пальмового листа, сорванного слонихой. Держать его всё время над головой было трудновато – рука затекала. Зато хоть какое-то спасение для нас с Бартом и Тонком.

Много дней и ночей мы шли по пальмовой плантации. Я уже начал ненавидеть это тоскливое место. И даже не из-за того, что наш однообразный путь тянулся бесконечно долго. Просто мне всегда хотелось есть и пить. На самом деле, кроме Уны, всем хотелось, вот что было ужасно. А ещё меня снедала тревога. А вдруг мы наткнёмся на охотников мистера Энтони? Бежать-то тут некуда, прятаться негде. Плантация тянулась до самого горизонта, куда ни глянь. Хоть когда-нибудь она закончится? Может, Большой и мама-орангутан не такие уж знающие проводники? Они упорно ведут нас в никуда.

Но зря я в них сомневался. Однажды утром наши провожатые вдруг ускорили шаг. Даже Уна, прежде топавшая как на прогулке, решительно устремилась вперёд, словно почуяв что-то. Я всё гадал, что это такое с ними со всеми, пока не увидел из-под полы своей пальмовой шляпы огромные деревья. Мы приближались к опушке джунглей! Я сразу воспрянул духом. И когда мы ступили под полог леса, я почувствовал, что вернулся домой. Здесь и был мой дом – в джунглях. Так здорово, что можно укрыться от солнца в тени и набивать живот фруктами, что есть где спрятаться от врага. Но даже не это было главным. Главное случилось, когда мы вышли на поляну, а за поляной оказался речной берег. Вода неторопливо текла широким потоком, искрясь в солнечных лучах. Наверное, это лучшее, что я видел в своей жизни.

Большой провёл орангутанов к самой воде. «Крокодилов высматривает», – решил я про себя. Уна тоже так всегда делала: внимательно и настороженно изучала реку. Большой медлил, бросал взгляды вверх и вниз по течению. Наконец он позволил орангутанам напиться вволю. Мы с Уной к ним присоединились. Но нам-то с ней, естественно, вода нужна была не только для питья, а чтобы выкупаться и вдоволь подурачиться. Вот тогда-то я и лишился своей жёлтой футболки. Я стянул её перед тем, как нырнуть, а вынырнув, обнаружил, что Барт с Тонком затеяли перетягивание каната. И вместо каната у них моя футболка. Я завопил было на них, но разве ж они послушают? В общем, за считаные минуты от футболки остались только клочья. Так что отныне мне предстояло расхаживать по джунглям нагишом – как, собственно, все тут и делают. И меня это нимало не смутило. И зачем я вообще столько времени носил футболку? «По привычке, – подумал я. – Иначе зачем?»

Пока мы резвились в реке, орангутаны смотрели на нас как на ненормальных. А мы с Уной, будь наша воля, остались бы в реке насовсем. Но у мамы-орангутана было на этот счёт своё мнение. Орангутаны уже пошли дальше, и мама-орангутан оборачивалась и смотрела на нас тем самым многозначительным взглядом. «Идёмте, дети, – безмолвно говорила она. – Нам пора». Не знаю почему, но я не сомневался, что мы направимся вдоль берега. Поначалу мы так и шли. Однако Большой то и дело останавливался и нерешительно поглядывал на другой берег. Он как будто сбился с дороги и засомневался. И пытался снова отыскать путь.

И мама-орангутан вела себя примерно так же. Она пристально всматривалась в противоположный берег. А потом вместе с Чарли, повисшей на её здоровом плече, она вдруг устремилась к воде. Они с Большим вроде бы что-то выискивали. «Может, опять крокодилов», – подумал я. Оба, кажется, не знали, что делать и куда идти дальше. И это было на них совсем не похоже.

Большой постоял на задних лапах, проверил, что там вверх и вниз по течению. Вода плескалась вокруг его лап. Мама-орангутан остановилась прямо за ним. А потом случилось кое-что и вовсе неожиданное. В отличие от меня Чарли сообразила, что сейчас будет. Тревожно повизгивая, малышка вскарабкалась повыше на маму. Я видел, что ей страшно хочется спрыгнуть и удрать куда глаза глядят, но она не решалась. А мать крепко притиснула её к себе.

И тут до меня дошло. Орангутаны выбирают место для переправы! Ну и дела! Они собираются плыть, только не ради развлечения, а чтобы попасть на тот берег. Вот уж не думал, что орангутаны вообще могут плавать. Малыши, помнится, предпочитали к воде не соваться – разве что попить, да и то уговаривать приходилось. Но теперь Большой вел маму-орангутана и Чарли в реку, а они послушно следовали за ним. Взрослые добрались до места, где им было по горлышко, и поплыли. Перепуганная Чарли намертво вцепилась в мать. Уна, кажется, тоже вознамерилась идти за Большим. Не выпуская крепко державшихся за меня Барта с Тонком, я вскарабкался по хоботу к слонихе на шею. Уна подождала, пока мы устроимся как следует, и медленно двинулась к воде. И когда она ступила в реку, мне вдруг стало как-то нехорошо. Вокруг нас крутились водовороты – может, из-за этого и у меня голова закружилась.

Я так и не понял, что произошло. Но внезапно меня замутило. Голова никак не переставала кружиться. Я старался не смотреть на воду, не думать о подкатившей тошноте. Может, тогда само пройдёт. Уна была уже далеко от берега; она сперва шла по дну, потом поплыла. Я со всей мочи впечатал пятки ей в шею, чтобы не свалиться. Вода сначала скрывала мои ступни, потом добралась до бёдер. Тонк и Барт стискивали мне шею, цеплялись за уши и волосы. И пищали, напоминая, что нужно сосредоточиться. Нужно как-то не упасть.

В середине реки течение было куда быстрее, чем казалось с берега. И водоворотов стало больше. Вода стремительно неслась справа и слева от меня. Если соскользнёшь с шеи – пиши пропало: слишком уж быстрое течение. И так-то не выплыть, а с малышами, которые совсем меня придушили, тем более. Но вот ноги Уны коснулись дна. Слониха снова пошла шагом. Кажется, у нас получилось. Большой и мама-орангутан уже поджидали нас на берегу. Вид у них был мокрый и измученный. С шерсти обезьян капала вода; Чарли жалобно хныкала в маминых объятиях. Мы быстро добрались до берега, выкарабкались из воды и углубились в джунгли.

А под сенью деревьев мне снова стало плохо. Я помню, как шуршали и качались ветки над моей головой. И довольно громко трещали. Я поднял взгляд, чтобы выяснить, что там за шум. Так толком ничего и не разглядел – перед глазами всё туманилось. Я вообще уже с трудом соображал, что творится вокруг. Там точно были орангутаны, и не один, не два, а десятки. И они, раскачиваясь, перепрыгивали на ветви пониже, чтобы разглядеть нас. Но мне всё это казалось каким-то ненастоящим. Я проваливался в сон. И в то же время осознавал, что еду верхом на Уне, что Барт с Тонком совсем взбесились. Они меня душили, я хватал ртом воздух. Вдруг дико заболело в висках – так заколотило, что прямо слёзы из глаз. И никак не проходило. Так меня и несли по джунглям в сопровождении голосистого, шумного эскорта из обезьян.

Наверное, уже далеко перевалило за полдень, когда я вдруг очутился на залитой солнцем поляне. Трава здесь была аккуратно подстрижена, совсем как дома. На поляне стояли несколько опрятных деревянных домиков, и тут же виднелась река с причалом. Кругом красовались ухоженные клумбы; с верёвки свисало чистое бельё. Это сон – теперь-то уж точно. Дверь в один из домиков была распахнута; на верхней ступеньке крыльца сидела женщина, вся в белом.

Когда она встала на ноги, я разглядел, что на ней свободные штаны, а талия перехвачена ярким поясом всех цветов радуги. Голову женщины прикрывала потрёпанная соломенная шляпа. Она спустилась по ступенькам и направилась к нам, по пути ускоряя шаг. Мама-орангутан тут же бросилась навстречу женщине и схватила её за руку. Большой куда-то подевался. «Всё это очень странно и вообще невозможно», – подумал я. Но если я сплю, то почему нет? Во сне много случается странного.

– Мани? – Женщина склонилась к орангутану так, что их лица почти соприкоснулись. – Это же ты, Мани, да? Ты снова вернулась. И малышку с собой принесла. Наверное, ей ещё и годика нет. Ничего, если я поздороваюсь? – Она протянула руку к Чарли, и та ухватила и обнюхала её палец. Потом женщина посмотрела на меня и то ли улыбнулась мне, то ли сощурилась от солнца. – Ты бы объяснила, что ли, что к чему, а, Мани? – продолжила она. – Ты же знаешь, Мани, тебе я всегда рада. И я не жалуюсь, я тебя не упрекаю, упаси боже, Мани. Я знаю, ты любишь заглядывать сюда время от времени – все мои старушки так делают. И я совсем не против, а только за. Но будь так добра, расскажи, чего ради ты притащила сюда всю эту компанию? То есть я подрёмываю спокойно на своём крылечке, открываю глаза – и что я вижу? Моя старушка Мани вернулась с детёнышем. А вместе с ними ещё парочка детёнышей, слон и, если я не ошибаюсь, мальчик. Ребёнок довольно дикого вида, да ещё в чём мать родила. Я смотрю на них на всех и глазам не верю. Как прикажешь это понимать?

Она улыбалась мне, и это была не просто натянутая вежливая улыбка. Это была настоящая улыбка – тёплая, искренняя, словно женщина знала меня и ждала. Мне эта женщина сразу понравилась. Ненавижу всякие вежливые улыбочки, они всегда фальшивые. А женщина в белой одежде чем-то напомнила мне маму, и это мне в ней тоже понравилось. Ну, она была постарше мамы, но улыбалась очень похоже. И голос у неё был почти мамин. «Это и есть мама, – догадался я. – Иначе и быть не может. Она жива! И я нашёл её!»

Я хотел задать ей кучу разных вопросов: как она уцелела во время цунами, откуда она знает маму-орангутана по имени и почему они встречаются как старые подружки? Но почему-то у меня не получалось заговорить. Слова никак не слушались, не желали выходить изо рта. А я не мог понять, почему так. И ещё я не мог понять, почему женщина в белом разговаривает будто издалека, я с трудом её слышу. Я же вижу, как у неё шевелятся губы. И лицо у неё такое участливое. Вот она протягивает ко мне руки. Я знаю, что она продолжает говорить, но её слова растворяются, теряются где-то. К горлу снова подкатывает дурнота. А потом вдруг наступает такая удивительная отрешённость. Меня вроде бы больше нет в моём теле. И хочется мне только одного: спать. И я изо всех сил борюсь со сном, потому что, если уснуть, я потеряю и Уну, и маму. И умру.

Но я ничего не мог поделать. Я неудержимо соскальзывал в сон. Последняя моя мысль была про Барта с Тонком: я подумал, что малыши, кажется, обо всём догадались. Поэтому они прижались ко мне ещё крепче, вонзили мне в кожу ногти – очень было больно. Я услышал крик – это кричал я, потому что меня затягивало в воронку пустоты.

Приют, как мне сказали, доктор Джеральдина выстроила чуть ли не в одиночку. За двадцать лет или чуть больше она спасла сотни – нет, наверное, тысячи орангутанов. Причём иногда с риском для собственной жизни. Начать хоть с того, что она тут всё одна сделала, но скоро питомцев стало слишком уж много. Тогда доктор Джеральдина отправилась в деревни вверх и вниз по реке, чтобы набрать себе там помощниц, которые стали бы орангутанам-сиротам вторыми мамами и учили бы их всему, что надо знать для жизни на воле.

Сама доктор Джеральдина со мной ни о чём таком не разговаривала. Она была добрая, просто сама доброта. Иногда она пропадала на день-два – я не знал куда, а она не рассказывала. А когда она возвращалась, то всегда занятая, и озабоченная, и усталая тоже. Понятно, что человеку не до разговоров, я и не решался к ней приставать. У себя дома она привыкла к тишине, неловко было нарушать её своими вопросами. А вопросов у меня было навалом. Всё, что я знал об этом месте, мне рассказали нянечки и воспитательницы. А они, как, впрочем, и орангутаны, безоглядно верили Джеральдине и боготворили её.

Как-то вечером одна из нянечек снова завела о ней хвалебную песню.

– Без доктора Джеральдины, – сказала она, – у этих созданий ничего не было бы: ни жизни, ни будущего, ни надежды.

– А у нас без доктора Джеральдины не было бы работы, – подхватила другая нянечка. – Мы любим свою работу и доктора любим. Она для орангутанов просто ангел небесный, да и для нас тоже.

– Ну-ну, довольно болтать, – раздался голос над моей головой. – Никакой я не ангел небесный.

Я посмотрел вверх – надо мной возвышалась доктор Джеральдина в своей неизменной шляпе. А ведь я её никогда не видел без шляпы, вдруг подумалось мне. Она её вообще никогда не снимает – ни в доме, ни снаружи. Интересно, какая доктор Джеральдина без шляпы?

Доктор протянула руку, помогая мне подняться.

– Если тебе получше, Уилл, может, прогуляемся? Совсем недалеко – до реки и обратно. У меня такой ритуал каждый вечер. Составишь компанию?

Мы молча спускались по тропинке. Уна держалась неподалёку, а рядом с ней маячил Большой. Я спросил о нём доктора Джеральдину:

– А он тоже вырос у вас в приюте, как Мани?

– Нет, – ответила она. – Он не отсюда. Незваный гость, я бы сказала. Приходит и уходит, когда заблагорассудится. Иногда мне кажется, он нас инспектирует. Проверяет, всё ли мы делаем правильно. И результатами он, по всей видимости, вполне удовлетворён. По крайней мере, хотелось бы так думать.

Мы прошли дальше, чем я обычно ходил, и я быстро устал. Так что я был рад, когда мы уселись на краешке причала. Мы болтали ногами и улыбались. Доктор Джеральдина сняла шляпу и тряхнула волосами.

– Мне так нравится это место, Уилл, – заговорила она. – Стараюсь ходить сюда каждый вечер на закате. Здесь хорошо думается. Для меня это самое спокойное место на свете. Все мои большие мысли я обдумываю тут, да и маленькие тоже.

Но я на самом деле не слушал. Я таращился на её голову. От лба до самого темени тянулась проплешина – кожа на ней была сморщенная и вся в рубцах.

– А, ты на это смотришь. – Доктор Джеральдина коснулась проплешины. – Да уж, то ещё зрелище. С такой работой, как у меня, наживаешь себе врагов, Уилл. И знаешь, что самое смешное? Того типа, который мне это устроил, я в глаза не видела. Какая-то шишка в Джакарте, из тех, кто выжигает джунгли, убивает орангутанов и продаёт детёнышей. Однажды ночью с десяток лет назад его люди пытались спалить нас. И у них почти получилось. У меня волосы вспыхнули, когда я выбегала из дома. Вот такой секрет в шляпе, Уилл.

Она сказала это со смехом, но мне было не смешно.

– Но есть вещи похуже, чем лысина на голове, – продолжала она. – Понимаешь, да? То, что со мной случилось, только разозлило меня, придало мне решимости. Они не сумели остановить нас. И не сумеют – пока я жива и ещё брыкаюсь. Мы спасли совсем немного орангутанов. Мы спасли недостаточно – их никогда не будет достаточно. Но мы спасём ещё многих, мы должны. Хочешь, скажу тебе кое-что, Уилл? Если мы не спасём их, если не спасём тропические леса, через пять лет в дикой природе не останется орангутанов. Вот так.

– А шрам болит? – спросил я, все ещё не в силах отвести взгляд от ожога.

– Нет, уже совсем не болит, – улыбнулась доктор Джеральдина. – Ну разве что чуть-чуть, когда я о нём думаю. Но я тебя привела сюда не за этим. Я хочу рассказать тебе кое-что другое. Уже очень долго хочу, и вот теперь можно. Помнишь, когда ты очнулся, ты спросил, откуда мне известно твоё имя? На самом деле мне известно о тебе куда больше – не только имя, Уилл.

Я знаю, как ты сюда попал, – то есть не всё, конечно, но кое-что знаю. И знала с того самого мига, как увидела тебя.

– Как это? – недоумённо спросил я.

Она глубоко вдохнула и снова заговорила:

– Это было уже довольно давно, в апреле две тысячи пятого года, спустя несколько месяцев после цунами. Я помню точную дату, потому что сделала запись в дневнике. Я прогуливалась вдоль реки, как обычно по вечерам, и тут заметила лодку, плывущую вверх по течению. Лодка причалила; на берег сошла пожилая пара. Они выглядели уставшими, да и время было позднее, так что я предложила им переночевать у нас. Но они отказались. «Мы только оставим вам листовок, – сказали они, – раздайте, пожалуйста, кому сможете». Я всё-таки уговорила их поужинать со мной, и очень хорошо, что мне это удалось. Тогда-то они и рассказали мне, зачем они тут и зачем эти листовки. Они искали мальчика девяти лет, он пропал во время цунами. Мальчика звали Уилл, и он был их единственным внуком.

– Дедушка? Бабушка? – еле выговорил я.

Она кивнула и продолжила:

– По их словам, мама Уилла утонула в День подарков, когда пришло цунами. Его отец, их единственный сын, незадолго до этого погиб в Ираке. Когда слышишь такие печальные, такие страшные вещи, потом долго этого не можешь забыть. И они показали мне листовку с твоим фото, Уилл. Ты по сравнению с этой фотографией здорово изменился – повзрослел, и волосы отросли. Но всё равно я тебя сразу узнала, когда увидела. К тому же не так много мальчиков с твоей внешностью разгуливают по здешним джунглям в компании слонихи. И про слониху твою я знаю. Твои бабушка с дедушкой не теряли надежды, потому что им много кто рассказывал, будто бы видели, как слониха, которая катала туристов, бежала от волны в джунгли, унося на спине мальчика со светлыми волосами. Эти чудесные люди, твои бабушка с дедушкой, много месяцев обыскивали всё побережье, а потом стали искать и вдали от моря. Они раздавали листовки направо и налево, расспрашивали всех подряд: может, кто видел тебя или хоть слышал о тебе. Они уехали, а я всё думала о них: какие они твёрдые духом, какие решительные. В них чувствовалась такая вера, такая любовь к тебе. Они бы ни за что не отступились. Они хотели, чтобы нашёлся. И ты нашёлся, да?

– Они правда тут были? – прошептал я. Мне никак в это не верилось.

Доктор Джеральдина кивнула:

– Правда-правда. У меня до сих пор в ящике стола лежит та листовка. Я тебе покажу. Теперь ты всё знаешь, Уилл, всё понимаешь. Цунами случилось больше года назад. И ты всё это время провёл в джунглях вместе со слонихой. У меня в голове не укладывается: как ты умудрился выжить? Вот что мне хотелось бы знать. Но, возможно, тебе не хочется говорить об этом – тогда не нужно. Если не хочешь, не рассказывай, я не обижусь.

Но я как раз хотел. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось рассказать ей всё-всё. И я начал свою историю. Слово за словом, я как будто проживал всё заново, начиная с бегства от волны в джунгли и заканчивая тем днём, когда мы с орангутанами переплыли реку и оказались в приюте. Доктор Джеральдина слушала, не перебивая, и вокруг нас сгущались сумерки. Воспоминания получались такими живыми, а иногда такими тяжкими, что мне даже говорить было нелегко. И в такие моменты доктор Джеральдина крепко сжимала мою руку. Каждый раз мне это напоминало о маме – она так же брала меня за руку в трудные минуты. Когда я закончил, доктор Джерадьдина не стала задавать мне вопросов. И я был только рад. Я сказал все, что хотел, и, кажется, она это почувствовала. Мы просто посидели немножко вдвоём, слушая журчание реки и голоса джунглей, а рядом Уна с ворчаньем и кряхтеньем плескала хоботом по воде.

– Уилл, мне надо сказать тебе ещё кое-что. – Доктор Джеральдина обняла меня за плечи. – На той листовке, что оставили дедушка с бабушкой, под твоей фотографией с именем и описанием был телефонный номер. По нему нужно было звонить, если ты найдёшься. И я позвонила сразу же, как ты появился, но мне никто не ответил. Я почему-то так и не дозвонилась. Мне потребовалось немало времени, чтобы разыскать твоих родных. Наконец, я вышла на них через Красный Крест. Я поговорила с твоими дедушкой и бабушкой лишь несколько дней назад, Уилл. Оказывается, они всё это время провели в поиске и только сейчас вернулись домой. Если бы ты слышал их голоса, Уилл! Такая радость, такое облегчение! Это был мой лучший в жизни телефонный звонок. Они уже едут сюда, Уилл! Со дня на день ты будешь дома.

И следующий день очень даже наглядно это подтвердил. Мы, как обычно, ехали верхом на Уне через джунгли; Большой скакал по ветвям. И тут появился огромный самец-орангутан. Он шёл к нам на четвереньках. И по тому, как он двигался, как смотрел на нас, как поводил широченными плечами, было видно: намерения у этого парня серьёзные. Наше вторжение ему определённо не понравилось. Такой здоровяк мне как-то раз уже встречался, но он был высоко в кронах деревьев, и его голос разносило эхом по джунглям. А этот был совсем рядом, не на дереве, а на земле. Доктор Джеральдина положила мне руку на плечо.

– Это Ол, – тихо пояснила она. – Он очень даже милый… когда он милый. Поэтому давай вести себя тихо. Тогда он и будет милым.

Почти как с тигром. Уна застыла на месте, орангутан тоже. У него были огромные чёрные щеки, глубоко посаженные глаза, пронзительный взгляд и золотая борода. «Как у викинга», – подумал я. Уна взирала на него совершенно невозмутимо, как на пустое место. Слониха принялась нащупывать хоботом еду. Орангутан вроде бы желания напасть не выказывал, но и с места не двигался. Он давал понять: это он тут решает, идти ему или ещё постоять. И эта дылда ему не указ. Он уселся, поковырялся в ухе, поглазел в другую сторону. Всем своим видом Ол говорил, что чихал он на нас.

Несколько минут он вот так выделывался, а потом, видимо, решил, что совесть его чиста. Уна, судя по всему, ему не угрожает, драться с ней незачем; лицом в грязь он, пожалуй, не ударил и может спокойно идти куда шёл. Он шагнул за деревья и исчез.

– Уна, ну ты просто звезда! – прошептала доктор Джеральдина. – До чего ж ты красиво его сделала!

В тот же вечер на причале доктор Джеральдина рассказала мне про Ола – как она нашла его несколько лет назад. Ему было от роду всего пара месяцев, он сидел возле обгоревшего тела матери после пожара в джунглях – сам весь чёрный, в ожогах, оголодавший. Я вспомнил ту фотографию в журнале: маленький орангутан, вцепившийся в обугленное дерево. Это ведь мог быть Ол.

– К дикой жизни ему уже не вернуться, – вздохнула доктор Джеральдина. – Слишком уж серьёзная у него травма. И это навсегда.

Она отвернулась, но я заметил, что она плачет.

– Ну что ты скажешь? – пробормотала она, утирая слёзы. – Реву как дурочка. А толк в этом какой? Ты не подумай, что мне себя жалко, нет, честно. Я просто злюсь. Мне нужны глаза и уши в джунглях. Мне бы надо быть там, на месте, чтобы не было поджогов и убийств. Предотвращать это всё. А уж если предотвратить не выйдет, так я хоть буду рядом и смогу помочь. Я бы забирала обезьян к себе. Спасала бы их, пока не стало слишком поздно. Они умирают и умирают, Уилл, а рядом с ними нет никого, чтобы помочь. Но как мне разорваться, Уилл? Не могу же я быть и в джунглях, и здесь, в приюте! Ну почему я могу так мало?

– Вовсе не мало, – возразил я. – Когда вы спасаете одну жизнь, каждый раз вы спасаете целый мир. Ну, я так думаю.

Доктор Джеральдина крепко сжала мою руку.

– Мы с тобой – отличная команда, Уилл, – улыбнулась она. – Ты уедешь, и я буду скучать. Да все тут будут скучать, а особенно слониха.

– Вы же знаете, что я не хочу уезжать, правда? – спросил я.

– Конечно знаю, – ответила она. – Я же не слепая. И мозги у меня на месте. Я знаю, о чём ты думаешь, Уилл.

– Может, мне попросить их, чтобы оставили меня тут?

– Попросить-то можно, но, боюсь, этим ты причинишь им боль. Я не буду тебе советовать, что делать, Уилл. Ты должен сам принять решение. Но кое-что я тебе скажу, а ты уж сам над этим поразмысли. Для твоих дедушки с бабушкой в целом мире есть только ты. Война отняла у них сына, а цунами – невестку, твою маму. Они думали, что и тебя потеряли. Весь смысл их жизни пропал. Уж кто-кто, а ты-то понимаешь, каково это. И тут я им звоню и сообщаю, что ты жив. Ты правильно сказал: каждый маленький орангутан – это целый мир. А для твоих дедушки с бабушкой целый мир – это ты, Уилл. Ты их мир. Что бы ты ни решил, помни об этом.

Доктор Джеральдина права: выбора у меня нет. Когда приедут дедушка с бабушкой, мне ничего не остаётся, кроме как отправиться с ними в Англию. Всю ночь я пытался смириться с этой мыслью. Ведь дедушка с бабушкой столько сделали, чтобы найти меня. С моей стороны свинством будет не поехать с ними. Придётся возвращаться к прежней жизни. Но дело-то вовсе не в том, что я не хочу видеть дедушку и бабушку. Конечно хочу, ещё как! Хотя и волнуюсь перед этой встречей. И не в том дело, что я поселюсь с ними на ферме, – ведь наверняка так и будет. Что может быть лучше фермы? Но по-настоящему-то дело в том, что мне не хочется покидать это место. Уезжать от Уны, от доктора Джеральдины, от орангутанов. И от джунглей.

В ту ночь песня джунглей звучала громче и настойчивее, чем обычно. Словно каждое создание в чаще отчаянно упрашивало: «Останься! Останься!» И мне от этого было только тоскливее. Да ещё и Уна бурчала, и кряхтела под окном, и всё время трогала меня хоботом, напоминая: я здесь, никуда не делась. Я не сомневался, что она так говорит: «Не бросай меня!»

Заснуть я никак не мог, поэтому выбрался из кровати и уселся на крыльце. Посижу на воздухе, решил я, может, и в голове прояснится. Ко мне подошла Уна. Она глядела на меня с нежностью, а хоботом ворошила мне волосы. «Нельзя так дальше молчать, я должен ей всё рассказать», – подумал я, всё о дедушке с бабушкой, как они меня искали повсюду, что они уже едут сюда и что я отправлюсь домой вместе с ними.

– Я не хочу уезжать, Уна, ты же понимаешь, – говорил я. – Но я должен. Я всё, что у них есть, так сказала доктор Джеральдина. Ты же понимаешь, правда? Я никогда тебя не забуду, Уна, честное слово. И ты меня никогда не забудешь, слоны ведь всегда всё помнят, да?

Всё, дальше говорить я уже не мог. Слёзы не давали.

Я прижался лбом к её хоботу и обнял его, обнял Уну.

– Знаешь, Уна, – сказал я ей, – иногда мне кажется, что я твой сын. Я слонёнок.

Так мы и пробыли с Уной вдвоём до самого рассвета, пока доктор Джеральдина не проснулась и не принялась что-то напевать у себя в комнате.

Завтракали мы молча. Вчера вечером мы столько всего сказали друг другу, каждый из нас знал, что думает другой, так что разговоры были ни к чему. Я перечитывал плакат на стене. Я его, конечно, и раньше видел, но как-то не вдумывался. А теперь я с интересом разглядывал фотографии орангутанов вокруг текста, который гласил:

У меня это пророчество так и не шло из головы всё утро. Мы с доктором Джеральдиной отправились в джунгли проверить, как там поживают орангутаны. Уна и Большой, как обычно, нас сопровождали, а сегодня к нам присоединились ещё Мани с Чарли. Но Уна была не в себе, я это чувствовал. Что-то её нервировало. От мух она отмахивалась очень уж раздражённо и не особо слушалась, когда я просил её о чем-то. Ни голоса не слушалась, ни пяток. Шла себе, куда вздумается, в своём темпе – быстрее, медленнее, как ей хотелось, а меня тут как и не было.

Уна трясла головой, а это верный знак, что она недовольна. Иногда она ни с того ни с сего вдруг замирала на месте – и при этом не ела. Просто стояла и прислушивалась. Я решил было, что это Ол крадётся по нашему следу или качается на ветвях, а Уна его не видит и потому тревожится. Я тоже стал приглядываться и прислушиваться. Но с нами тяжело ступал Большой вместе с Мани и Чарли – и ни один из орангутанов и ухом не вёл. Никаких признаков Ола. Я всё никак не мог понять, что это нашло на Уну.

По небу эхом прокатился гром, сверкнула молния, хлынул дождь. «Может, это она перед грозой так?» – подумал я. Но вот гроза миновала, а Уна оставалась всё такой же неуправляемой и непредсказуемой. Правда, она при этом не забывала время от времени останавливаться и перекусывать. Я решил, что вряд ли она чем-то напугана – чего ей бояться? Она скорее расстроена. Причём я её такой расстроенной раньше не видел. Доктор Джеральдина всё спрашивала меня, что с Уной, а я только плечами пожимал.

– Живот болит, наверное, – заключила она. – Может, съела что-то не то.

Может, так оно и было, а может, и нет. Мы тем временем добрались до дальнего края острова. И мне даже показалось, что Уна не остановится, а пойдёт дальше, в реку. Но в самый последний момент она остановилась и постояла немножко у воды, глядя на джунгли на том берегу. А потом повернулась и медленно, словно нехотя, двинулась назад прежним путем. Уна шагала очень неспешно, петляла, так что к приюту мы вышли, когда день уже клонился к вечеру. И там я увидел их.

На крыльце у доктора Джеральдины сидели дедушка и бабушка, а рядом стоял их чемодан. На дедушке были его обычные твидовый пиджак и плоская кепка, а бабушка, одетая в платье в цветочек, обмахивалась шляпой как веером. Они казались постаревшими и какими-то маленькими, точно усохшими. И ещё больше поседели. Уна, увидев их, застыла на месте. Она вскинула хобот и помотала головой. Я думал, она начнёт трубить, но она промолчала. Правда, я с трудом уговорил её опустить нас на землю. Бабушка и дедушка спешили к нам через лужайку.

– Уилл? Это правда ты? – прошептала бабушка. Она едва-едва могла говорить.

– Ну конечно, это он, кто же ещё, – сказал дедушка. Он притянул меня к себе и крепко обнял. Мы оба глотали слёзы. – Я знал, что ты найдёшься, Уилл. Я всегда знал. – Отстранившись, дедушка держал меня за плечи и внимательно разглядывал. – Да ты не парень, а загляденье, Уилл! И подрос как! Совсем большой. Он скоро меня перерастёт, да, бабушка?

Но бабушка только всхлипывала, закрыв лицо руками. Я подался к ней и обнял её. Она как будто стала тоньше, чем я её помнил.

– Что я наделала, Уилл? – сказала она сквозь слёзы. – Что я наделала? – Она уткнулась мне в плечо. – И что меня дёрнуло подарить вам ту треклятую путёвку? Если бы не я, она сейчас была бы с нами. Твоя мать была бы жива.

– Она винит себя, Уилл, – объяснил дедушка. – С тех самых пор никак не может себе простить.

Я привык побаиваться бабушки. Но сейчас я чувствовал, что она нуждается в утешении. И только я могу её утешить. Я заговорил, очень осторожно выбирая слова:

– Нет, бабушка, ты не виновата. Маму убило цунами, а вовсе не ты. Не знаю, кто вызвал эту волну, но уж точно не ты.

Доктор Джеральдина, до этого деликатно стоявшая в сторонке, наконец приблизилась и пожала руки дедушке и бабушке.

– Это я вам звонила, – улыбнулась она. – Может быть, вы меня уже не помните, я Джеральдина. Я рада, что вы здесь. Очень приятно видеть вас снова.

– Ох, конечно мы вас помним, как же мы могли забыть. И это место помним. И маленьких орангутанов. – Бабушка всё ещё не могла совладать с собой. – На реке мы много разных мест повидали, пока разносили листовки. Но ваш приют мы запомнили. Ещё о нем потом разговаривали, да, дедушка?

Но дедушка не слушал. Он смотрел на Уну, которая шагала к нам по лужайке.

– Вот значит, она какая, твоя спасительница. А как благодарят слонов, Уилл?

– Просто скажи ей, – ответил я. – Она поймёт.

Дедушка так и поступил. Он осторожно положил ладонь Уне на хобот.

– Спасибо. Спасибо тебе, – тихо произнёс он, глядя ей прямо в глаза. А потом обратился ко мне: – Трактор тебе, пожалуй, больше ни к чему с такой-то подружкой, да, Уилл?

И дедушка рассмеялся. Понятно, что смеялся он для виду, только чтобы не расклеиться. Но я всё равно не смог себя заставить посмеяться за компанию. Я даже улыбки не сумел выдавить. И это меня обеспокоило.

Беспокойство меня не покидало весь вечер, пока мы вчетвером ужинали у доктора Джеральдины.

– Мы вас нашли в «Google», Джеральдина, – рассказывал дедушка. – Уилл нас научил им пользоваться, помнишь, Уилл? Так мы и разузнали всё об орангутанах и вашем приюте. В прошлый-то раз мы, признаться, не очень разобрались, что тут у вас к чему. Не до того нам тогда было. А теперь-то мы про вас знаем. Ну и дело вы тут затеяли! Великое дело! Да, великое, иначе и не скажешь. Работы у вас, надо думать, невпроворот… И какая самоотверженность! Вот именно: самоотверженность.

Бабушка, кажется, пришла в себя и на глазах превращалась в привычную мне бабушку. То есть она говорила без умолку, перебивала дедушку и всё время ему перечила. Всё как всегда. Только всегда напротив меня за столом сидела мама и заговорщицки мне подмигивала. А теперь нет. И меня вдруг охватила всепоглощающая, щемящая тоска по маме. Бабушка всё говорила и говорила, а я её почти не слушал.

– Уилл? – теребила она меня. – Уилл, ты меня слушаешь? Нам столько нужно рассказать тебе – и о ферме, и о твоей новой школе. Ох, даже не знаю, с чего начать. Но всё будет хорошо, вот увидишь. Я всё уже устроила. И твоя старая комната тебя ждёт, ничего в ней не изменилось.

Снаружи ворчала и кряхтела Уна. Говорила мне: я, мол, здесь, так и знай, от меня не отвяжешься. Хоть бы она пукнула, подумал я. Момент самый подходящий. И смешнее всего, что только я это подумал, как она взяла и пукнула! Да ещё как оглушительно! И длинно! Доктор Джеральдина взглядом показала: «Не вздумай смеяться!» Потому что засмейся я, она бы тоже лопнула со смеху. Но я кое-как сдержался.

– Господи боже, а это-то что? – ахнула бабушка.

– Это Уна, – пояснил я. – Просто Уна, бабушка. Ну… она так разговаривает.

– Боже всемогущий, до чего же я напугалась! Так вот, о чем я?.. Ах да, о том, что всё будет, как ты захочешь, Уилл. А знаешь, что я сделала перед отъездом? Я позвонила в нашу ближайшую школу и рассказала там о тебе. Тамошняя директриса – очень милая дама. Сказала, что ждёт с нетерпением, когда ты появишься. Они там все на седьмом небе от радости. И форма у них, кстати, симпатичная – пиджаки в полоску, чёрную и бордовую. Очень элегантно, правда, дедушка? Тебе понравится, Уилл. У тебя там уже полно друзей. Ты ведь на всю Англию прославился, подумать только. Да что там на всю Англию – на весь мир.

– Как это? – недоумённо спросил я. Я никак не мог взять в толк, о чём это она.

– Так о тебе все газеты писали, солнышко. И «Сан», и «Миррор», и даже «Таймс». И на первой полосе ты побывал, между прочим. Мы эти газетные вырезки храним, все до единой. Ты сенсация. Это же какая история: слон спас тебя от цунами и ты всё это время прожил в джунглях. Маленький Тарзан – вот как тебя прозвали. А завтра в аэропорту тебя будут ждать фотографы, целая толпа. Правда, здорово? Я хотела привезти их прямо сюда, чтобы они сфотографировали тебя со слонихой и орангутанами, но дедушка не велел. Сказал, тебе нужно время, чтобы обвыкнуться. Может, и не надо было его слушать. Но всё равно завтра в шесть у тебя пресс-конференция в аэропорту. Это посольство в Джакарте расстаралось. До чего он милый, этот посол, да, дедушка?

– Завтра? – переспросил я. – Мы улетаем уже завтра?

– Да, солнышко, нам уже пора домой. – Бабушка коснулась моих волос. – Волосы у тебя папины, цвет тот же. Может, чуточку посветлее, на солнце выгорели. И твой папа тоже их длинными носил – ну покороче, конечно, – пока в армию служить не пошёл. Там-то уж пришлось стричься коротко, да, дедушка? А он просто ненавидел стричься. В этом Ираке всё ещё война. Безумие какое-то. Молодые ребята гибнут, и, спрашивается, чего ради? – Бабушкин голос задрожал. – Они ведь все чьи-то сыновья. Или братья, мужья, дочери – все до одного. Ох, не обращайте внимания, – сказала она, утирая слёзы. – Так о чем это я?.. Ах да, твои волосы, Уилл. Когда приедем, обязательно подстрижём тебя перед школой.

– Зачем? – Мой вопрос прозвучал резко, гораздо резче, чем я хотел. – Не нужно мне стричься, бабушка.

Все тут же посмотрели на меня. Понятно, я огорчил бабушку. Весь остаток вечера я рта не раскрывал, чтобы не ляпнуть чего-нибудь неправильного.

Ночью я вышел на крыльцо – посидеть с Уной. Спать я всё равно не мог, да и не хотел. Я, наверное, всю ночь проговорил. Всё, что роилось у меня в голове, всё, что было на душе, – обо всём я рассказал Уне. Ни с кем я не мог вот так поговорить, а теперь уже и не смогу. Вот бы эта ночь никогда не заканчивалась, а утро не наставало. Но утро настало. И случилось это довольно быстро.

Мы торопливо позавтракали, но я так и не сумел проглотить ни кусочка. Уна всё стояла возле дома. И когда пришло время прощаться, я не мог отделаться от чувства, что бросаю её. Предаю. И мне хотелось только одного: чтобы прощание не затягивалось. Смотреть на Уну я был просто не в силах. Я просто закрыл глаза и обхватил её хобот.

– Оставайся тут, ладно, Уна? – прошептал я. – Не ходи со мной к причалу, а то я разревусь. Не хочу реветь.

С опушки джунглей за нами пристально наблюдал Большой. Я увидел его, когда открыл глаза.

Я оторвался от Уны и зашагал к причалу. Все работницы приюта провожали меня. Они выстроились вдоль берега; нянечки держали на руках маленьких орангутанов. Мани шла рядом, и Чарли тоже – малышка всю дорогу цепко держала меня за руку. Я хотел было остановиться и попрощаться с Бартом и Тонком, но не рискнул. Иначе бы точно разревелся. Но Тонк вылез вперёд и сграбастал мою руку. Его приёмная мама еле-еле уговорила его отцепиться.

Наверное, в тот самый миг, когда Тонк попытался на меня вскарабкаться, я и передумал. Ко мне подошла попрощаться доктор Джеральдина, и я встал на цыпочки и прошептал ей на ухо:

– Я слонёнок. Моё место здесь, рядом с Уной, с орангутанами и с вами. Я остаюсь. Я буду вашими глазами и ушами в джунглях.

А потом я повернулся к дедушке с бабушкой. По их лицам я прочёл: они обо всём догадались. Они знают, что я сейчас скажу и сделаю.

– Дедушка, бабушка, простите меня, пожалуйста. Но мой дом теперь здесь, – произнёс я.

Бабушка умоляюще протянула ко мне руки, но дедушка, обняв, удержал её.

– Оставайся, Уилл, – сказал он, хотя глаза его были полны грусти. – Если ты хочешь жить здесь, значит так тому и быть. Главное, будь счастлив. А если ты будешь счастлив, то и мы с бабушкой тоже.

Я развернулся и стремглав кинулся вверх по тропинке к дому доктора Джеральдины. Уна так и стояла там, не двинувшись с места. Завидев меня, она тут же опустилась на колени. Я мигом вскарабкался ей на шею, мы размашистым шагом пересекли лужайку, углубились в чащу и пустились бегом. В ветвях над нами кувыркался Большой. Всё вокруг ликовало и приветствовало нас – орангутана, слониху и мальчика из джунглей.

Война в Ираке

Ирак – это арабское государство на Ближнем Востоке. На севере он граничит с Турцией, на западе – с Сирией и Иорданией, на юге – с Саудовской Аравией и Кувейтом, на востоке – с Ираном. И ещё омывается с юга Персидским заливом. Ирак – совсем молодое государство. С XVI века он входил в состав могущественной Османской империи. После Первой мировой войны империя распалась, а Ирак в 1921 году был провозглашен королевством (правда, контроль над ним принадлежал англичанам). В 1932 году Ирак получил независимость, хотя англичане по-прежнему сохраняли там своё влияние. С момента получения независимости в Ираке сменилось множество правительств, и наконец в 1979 году власть захватил Саддам Хусейн. Великобритания и США поначалу поддерживали Саддама, поскольку тот был противником соседнего Ирана[12]. Однако вскоре выяснилось, что Саддам Хусейн – жестокий тиран. Он безжалостно подавлял всякое инакомыслие, а в 1991 году иракские войска вторглись в Кувейт. Тогда многие государства – в том числе Америка и Британия – объединились против Ирака, чтобы изгнать армию Саддама из соседнего государства. Эти события получили название Война в Персидском заливе[13].

Со времени Войны в Персидском заливе минуло десять лет. В 2002 году Ирак снова привлёк внимание Соединённых Штатов. Возникли опасения, что он может пустить в ход против западных стран оружие массового уничтожения[14]. Подозревали, будто у Саддама имеются ракеты с боеголовками, начинёнными ядовитыми газами, или даже с ядерными боеголовками. США и Великобритания призвали к вторжению в Ирак, чтобы не дать диктатору воспользоваться своим смертоносным оружием. Война началась 20 марта 2003 года: на территорию Ирака вступили коалиционные войска США, Великобритании и некоторых их союзников. Организация Объединённых Наций это вторжение не поддержала[15].

Вскоре Саддам Хусейн лишился власти. Его арестовали, судили и приговорили к смерти через повешение. Диктатор был казнён 30 декабря 2006 года в иракской столице, Багдаде. Но оружия массового уничтожения в Ираке так и не нашли. На момент написания этих строк британская армия, проведя шесть лет в Ираке, покинула его. Правительства Америки и Британии рассчитывают, что однажды иракская армия сможет сама обеспечить безопасность государства, и тогда войска коалиции смогут уйти[16].

В 2005 году жители Ирака проголосовали за новое правительство. Но некоторые иракцы против присутствия в стране иностранцев, особенно военных, а потому нападают на них с оружием в руках. Конфликт всё ещё далек от завершения.

Уничтожение лесов

Многие животные, обитающие в Индонезии, занесены в Международную Красную книгу – в том числе известные всем орангутаны, слоны и носороги. Есть и менее известные виды, жизнь которых тоже находится под угрозой: облачный леопард, малайский медведь или белобродый гиббон – эндемик с острова Калимантан[17]. Этот самый Калимантан (или Борнео)[18] – третий по величине остров в мире – ещё в середине прошлого столетия был весь покрыт влажными тропическими лесами. Но за последние полвека древний лесной массив очень резко сократился из-за того, что люди целенаправленно уничтожали деревья. Многие животные и растения в результате лишились своей естественной среды обитания. Джунгли выжигали и вырубали, чтобы освободить место для сельского хозяйства. Там, где некогда шумел древний тропический лес, теперь тянутся пальмовые плантации. Пальмовое масло – вот ради чего варварски истребляются леса. Добавьте к этому ещё и лесоматериалы – бо́льшая доля мировых поставок тропической древесины приходится на Малайзию и Индонезию. В 1997–1998 годах острова Суматра и Калимантан были опустошены лесными пожарами[19], вызванными выжиганием лесов.

Если бездумное уничтожение лесов продолжится, нам придётся навсегда распрощаться со многими видами животных и растений, которых мы даже не успели как следует изучить. И это не единственная беда. Ведь леса важны ещё и как «лёгкие» планеты – они поглощают углекислый газ и тем самым препятствуют глобальному потеплению[20]. И к сожалению, не все осознают, что чем дальше, тем больше будет истребляться лесов – население Земли растёт, а значит, растут и потребности в аграрных угодьях. Ежегодно увеличивается глобальный спрос на пальмовое масло. Ведь его где только не используют – оно идёт и в пищу, и в косметику, и в детское питание. А ещё из него делают биотопливо для автомобилей и обогрева жилищ.

Орангутаны

Родина орангутанов – Малайзия и Индонезия, их можно встретить только в тропических лесах на островах Калимантан и Суматра. Как и другие человекообразные обезьяны, орангутаны обладают очень высоким уровнем интеллекта[21]. Живут они на деревьях (и это самые крупные в мире обитатели древесных крон). Передние лапы у орангутанов длиннее, чем у других человекообразных, шерсть у них коричневая, красноватого оттенка. Вообще, человекообразные обезьяны (особенно те из них, которых принято называть гоминидами – орангутаны, гориллы и шимпанзе) биологически очень близки к человеку; с орангутанами у нас на 97 % общее строение ДНК. Само слово «орангутан», пришедшее к нам из малайского языка, означает «лесной человек».

Орангутаны более склонны к одинокой жизни, чем другие человекообразные обезьяны – самцы и самки держатся порознь, они сходятся только на время ухаживания и выведения потомства. Дети остаются с матерями лет до шести-семи. Хотя орангутаны – довольно спокойные существа, между ними нередко случаются стычки; орангутан способен довольно яростно отстаивать свою территорию. Гориллы и шимпанзе ходят, опираясь на костяшки согнутых пальцев рук, а вот орангутаны нет – по земле они передвигаются, опираясь на ладонь и поджав пальцы внутрь.

Суматранский орангутан относится к видам на грани исчезновения – в мире осталось немногим больше 7000 особей. С его калимантанским собратом дела обстоят несколько лучше: в лесах Калимантана обитает примерно 35 000 особей, хотя и калимантанского орангутана Красная книга причисляет к видам на грани исчезновения[22]. За последние десять лет среда обитания орангутанов очень сильно пострадала из-за вырубки и выжигания лесов, а также строительства дорог, пересекающих джунгли. К тому же за орангутанами охотятся ради их мяса и отлавливают детенышей на продажу.

Если так продолжится и дальше, уже к 2015 году в дикой природе вообще не будет орангутанов[23].

Цунами

Цунами – это исполинская волна, которая возникает, если огромная масса воды (то есть океан) приходит в движение. Слово это японское, и составлено оно из двух слов – «гавань» и «волна». Землетрясения, извержения вулканов, разные подводные взрывы – например, ядерные, – приводят в движение морское дно, а с ним и толщу воды. Цунами имеет вид волны, способной сдвинуть с места остров; оно похоже на невероятно высокий и быстрый прилив. Правда, на самом деле к приливам цунами не имеют никакого отношения.

Цунами – это огромное количество воды и ошеломляющий выброс энергии. Поэтому последствия цунами воистину разрушительны. Предугадать это бедствие часто бывает невозможно, но некоторые животные как будто обладают способностью чувствовать приближение цунами.

26 декабря 2004 года Индийский океан всколыхнуло землетрясение, эпицентр которого находился недалеко от западного побережья острова Суматра в Индонезии. То, что случилось потом, вошло в историю как азиатское цунами[24]. Средства массовой информации на Шри-Ланке утверждали, что слоны, услышав звук приближающегося цунами, кинулись прочь от побережья. Зато цунами унесло жизни многих детей из рыбацких деревушек. Перед тем как водяная стена обрушилась на берег, море словно вобрало в себя воду, обнажив дно, на котором бились тысячи рыб. Обрадованные ребятишки кинулись собирать рыбу и оказались сметены волной.

Цунами не такое уж редкое явление, в прошлом веке их количество исчислялось десятками – многие из них происходили на Тихом океане. Жертвами азиатского цунами стали по меньшей мере 230 000 человек (и это только официальная статистика ООН). Предотвратить это стихийное бедствие невозможно. Но в некоторых странах с высокой угрозой цунами стали возводить специальные сооружения – водосливы, каналы и стены, – чтобы хоть как-то сократить разрушения. Единственный способ защититься от цунами – это узнать о нём как можно раньше.

И наконец мне осталось только привести стихотворение Уильяма Блейка, без которого не было бы всей этой истории:

Тигр, Тигр, жгучий страх,Ты горишь в ночных лесах.Чей бессмертный взор, любя,Создал страшного тебя?В небесах иль средь зыбейВспыхнул блеск твоих очей?Как дерзал он так парить?Кто посмел огонь схватить?Кто скрутил и для чегоНервы сердца твоего?Чьею страшною рукойТы был выкован – такой?Чей был молот, цепи чьи,Чтоб скрепить мечты твои?Кто взметнул твой быстрый взмах,Ухватил смертельный страх?В тот великий час, когдаВоззвала к звезде звезда,В час, как небо всё зажглосьВлажным блеском звёздных слёз, –Он, создание любя,Улыбнулся ль на тебя?Тот же ль он тебя создал,Кто рожденье агнцу дал?