Мое появление на свет было скандальным и для многих неожиданным. Новость о том, что молодой юрист Ольга Яковлевна Барановская родила сына от знаменитого одесского адвоката Якова Борисовича Бродского, быстро облетела город. Одесская интеллигенция, так называемая «вся Одесса», была фраппирована. Адвокат Бродский был уже немолодым человеком сорока шести лет, имел жену и десятилетнего сына; теперь он довольно открыто стал жить на две семьи.

Отца знал весь город, он имел репутацию светского льва, женщин любил и имел у них успех. Помню его хорошо сложенным крепким мужчиной среднего роста, темноглазым брюнетом с крупными чертами лица, четким рисунком бровей, устремленных от переносицы к вискам, с неизменной трубкой черного дерева во рту и с черной же лакированной тростью элегантной простоты, висящей на сгибе левой руки или описывающей сложную, но неизменно элегантную траекторию при ходьбе. Обращали на себя внимание прямой офицерский пробор и галстук бабочкой, который в эти якобинские времена осмеливались носить лишь немногие интеллигенты, и строгий костюм, к которому очень подошла бы орденская ленточка в петлице. И крест у него был, солдатский Георгий, полученный за мужество и храбрость в боях с австрийцами в августе 1914 года, когда он, раненный в ногу, вывел свой взвод без потерь из-под огня, но, разумеется, носить этот крест в те годы было невозможно.

Такой запомнилась внешность отца в довоенные годы, хотя, вероятно, в этих впечатлениях есть отблеск более поздних воспоминаний. Блестяще образованный, учившийся в Петербургском и Новороссийском, то есть в Одесском, университетах, свободно владевший французским языком, он, как и его отец, мой дед, умерший задолго до моего рождения, стал присяжным поверенным, имел практику еще до Первой мировой войны, а широкую, может быть – даже европейскую, известность получил в середине двадцатых годов, выиграв уголовный процесс, который советская власть вела против одесских иерархов православной церкви. Отец защищал не только деятелей церкви, он защищал право, совершенно не предполагая, что спустя почти два десятка лет, во время румынской оккупации Одессы, его судебные речи в защиту духовенства спасут ему жизнь.

Я думаю, требовалось немалое мужество, чтобы взять на себя защиту подсудимых, которые уже своим социальным положением противостояли власти, а выиграть у этой власти процесс – это был вызов, перчатка, брошенная беззаконию, но в тот период этот вызов был лишь взят на заметку компетентными органами и временно оставлен без последствий.

Речи отца, как и весь его архив, исчезли после войны в недрах НКВД. Сохранилась лишь одна из них, где отец выступил в несвойственной ему роли общественного обвинителя убийцы – фельдшера, застрелившего известного одесского врача, доктора Гегелашвили. Эта речь, заставляющая вспомнить речи знаменитых дореволюционных судебных деятелей, интересна оценкой социальной роли интеллигенции, не совпадающей с отношением к ней партийных вождей, а также глубоким психологическим анализом личности убийцы, исполненного классовой ненависти и в то же время одержимого своеобразным комплексом классовой неполноценности.

Из рассказов старых одесситов и воспоминаний самого отца, которые я с интересом слушал в последние годы его жизни, можно было представить скептическое отношение отца к пролетарской юстиции. Язвительность его выступлений периодически имела следствием исключение из коллегии адвокатов. Помню рассказанный мне эпизод типичного процесса о вредительстве на одном из сельскохозяйственных предприятий. Эксперты, которым было поручено разобраться с его финансовым состоянием, обнаружили среди произведенной продукции молодое вино и, проверяя его качество, переусердствовали до такой степени, что не смогли явиться на заседание суда.

– Вот что значит не щадить живота своего правосудия ради, – заявил отец под сдержанные смешки аудитории и был немедленно обвинен в неуважении к суду.

Положение, занимаемое отцом в одесской адвокатуре, было значительным, поэтому рано или поздно период бездействия заканчивался и коллегия восстанавливала его в своих рядах до следующего конфликта. В один из таких периодов, лишенный права заниматься адвокатской практикой, отец служил юрисконсультом в итальянском консульстве, находившемся в те годы в Одессе.

– Однажды консул, – вспоминал отец, – обратился ко мне: «Господин Бродский, у нас в Италии люди с вашим образованием и вашего склада обычно делают дипломатическую карьеру». Конечно, я не мог объяснить ему, что наши дипломатические кадры формируются по совершенно иному принципу.

Понятно, что облик отца, его врожденный аристократизм, эрудиция, ораторское искусство, иронический склад ума привлекали к нему внимание окружающих. Неудивительно, что мать, хотя уже и не юная девушка, а взрослая, замужняя женщина, увлеклась этим человеком и полюбила его.

История их любви мне неизвестна. Мать разошлась со своим мужем, врачом Анатолием Барановским, но вторая семья не сложилась. Отец не оставил жену и сына, свой хорошо налаженный быт, предпочтя роль приходящего к нам с мамой мужа и отца. Для маминых родителей, людей традиционных взглядов, это было потрясение, тяжелый удар. Смягчало удар лишь то, что отец дал мне свою фамилию, придав тем самым событию моего рождения вполне законный вид.

Как бы там ни было, я появился на свет в положенный срок и начал жить. Три макушки, которыми отметила меня природа, внушали моим близким известный оптимизм. Пожалуй, для оптимизма это было единственным надежным основанием. Ведь я родился в феврале 1934 года, в черные времена. Только что закончился XVII съезд ВКП(б), в истории партии официально названный съездом победителей. Диктатура Сталина утвердилась, и преданность вождю не спасла победителей от участи побежденных оппозиционеров: наступили годы террора, и большинство делегатов съезда, как и миллионы других людей, были объявлены врагами народа и вычеркнуты из жизни и из истории.

Много лет спустя, в эпоху политической оттепели, когда в библиотеках после многолетнего моратория стало возможным получить подшивки старых газет, мне захотелось окунуться в атмосферу начальных дней моей жизни. Тогда-то, если не ошибаюсь, в февральском номере «Правды» я и увидел впервые фотографию вождя, которая позднее стала общеизвестной. Сталин стоял на трибуне и, улыбаясь, целился в делегатов из ружья, только что подаренного ему тульскими оружейниками. Делегаты аплодировали. Трагическая метафора эпохи поразила меня. Не только делегаты съезда – вся страна в гипнотическом психозе трепетала под прицелом вождя, и, мне кажется, только большие оптимисты решались завести детей. В среде интеллигенции оптимистов было мало, среди друзей и ровесников моих родителей было много бездетных семей. Возможно, я был нежеланным ребенком, но мое раннее довоенное детство было безмятежным и счастливым.

Шли первые месяцы и годы, не оставившие в моей памяти следов. Первой вспышкой, разбудившей мое сознание и включившей эмоциональную память, был ужас. Хорошо помню смятение, охватившее меня, двухлетнего, играющего на полу нашей маленькой комнаты, при виде множества неизвестных чудовищ, появившихся из принесенной с рынка соломенной корзины и медленно ползущих ко мне. Чудовища были маленькие, но страшные, зеленоватые, хвостатые, с угрожающими клешнями. Было от чего испугаться и залезть на стол. Мама вошла в комнату и рассмеялась.

– Глупый, это же раки, – сказала она.

Больше себя в этой длинной неуютной комнате я не помню. Это значит, что очень скоро мы переехали в большой, красивый, но запущенный дом на противоположном углу улиц Гоголя и Сабанеева моста. Говорили, что до революции это был доходный дом, принадлежавший графу Толстому. Ему же, не известному мне графу, принадлежал и классический особняк, стоявший чуть дальше по улице Сабанеев мост. Ныне в особняке размещался одесский Дом ученых, посещаемый не только учеными, но и окрестными детьми, потому что там устраивались новогодние елки и различные утренники, то есть веселые представления для детей.

Думаю, что в неизменном упоминании имени бывшего владельца дома, характерного для одесситов и намертво впечатавшегося в мою детскую память, сквозила ностальгия по ушедшим временам, но присутствовал и некий скептицизм по отношению к дням нынешним, а может быть, и смутная, подсознательная надежда на то, что старые добрые времена еще вернутся.

Мы с мамой поселились в бельэтаже, в огромной комнате. Хорошо помню, как восхищались взрослые: сорок метров, целых сорок! Еще долгое время цифра «сорок» ощущалась мной как нечто гигантское, гиперболическое. Излишне говорить, что эта комната, как и предыдущая, была в большой коммунальной квартире. Комната была красивая, квадратная, угловая, хотя, строго говоря, вместо угла было плавное закругление с большим окном. Еще два окна выходили на улицу Гоголя и на Сабанеев мост.

Солнце двигалось ежедневным маршрутом вокруг дома, от Сабанеева моста к улице Гоголя, и оттого весь день нашу комнату пронизывали его косые лучи. В лучах беспорядочно плясали пылинки, превращая световой поток в нечто материальное. Солнце освещало большой круглый стол в середине комнаты, старое продавленное кожаное кресло у стены рядом со старинным умывальным шкафом, широкую низкую мамину тахту и мою металлическую кроватку, забранную сеткой.

В тени, в простенках между окнами, стояли застекленные книжные шкафы темного дерева; их называли американскими. Стекла в деревянных рамах можно было поднять на петлях и вдвинуть внутрь шкафа в пространство между полкой и верхним обрезом книг. Рамы имели замки, и некоторые из них были заперты: на этих полках стояли книги, которые детям читать не рекомендовалось. Впрочем, и на незапертых полках книг было много. Четырех лет от роду я узнал буквы и научился читать. В то время я часто оставался дома один, когда мама уходила на работу. Было одиноко и страшно. Боялся я, что с мамой что-то случится и она больше никогда не придет. А я? Что же будет со мной? Часы, которые я проводил в одиночестве и в полной тишине, казались очень длинными. Игрушек у меня почти не было. Хорошо помню лишь пирамидку – вертикальный стержень, на который надевались разноцветные кольца с постепенно уменьшающимся диаметром – да кубики с буквами. Может быть, поэтому чтение рано стало потребностью и страстью. Книги стали моими первыми и лучшими друзьями, а вернее сказать – первой любовью. Они стояли в шкафах ровными рядами, тяжелые тома в красивых переплетах с золотыми обрезами, изданные «Товариществом Маркс», Сытиным, Брокгаузом. Я любил держать их в руках, испытывая почти чувственное наслаждение от прикосновения к плотным, чуть пожелтевшим страницам, от шелеста шероховатой папиросной бумаги, прикрывающей гравюры, выполненные мастерами старых дней. Еще и сейчас книга для меня не просто источник информации, но синтетическое произведение искусства, некий masterpiece. Жирные пятна, загнутые страницы и другие следы оскорбительного небрежения любимыми спутниками моей жизни приводят меня в ярость. Как хорошо, что прогнозируемый распад империи Гутенберга произойдет за пределами моего существования.

В раннем детстве книги открыли мне необъятность мира, разбудили фантазию. Там, в этом мире, существовали феи и волшебники, принцы и нищие, дети капитана Гранта плыли на поиски отца, печальный Мцыри сражался с барсом и совершал подвиги отважный Руслан, разыскивая Людмилу. Воображение уносило меня в бурные моря, в темные леса Тюрингии и Шварцвальда, в ущелья Кавказа. Читать лежа запрещалось, но сколько замечательных часов я провел в одиночестве на маминой тахте с томами Жюля Верна, Пушкина, Лермонтова, с чудесно изданными сказками Гауфа и братьев Гримм! Моими близкими друзьями были отважный Дик Сэнд, чудак Паганель, благородный лорд Гленарван, таинственный капитан Немо. Олешины «Три толстяка» открыли мне пафос революционной романтики и подарили необыкновенное слово «кордегардия», в котором слышался звон шпор, лязг оружия, грохот тяжелых ботфортов. В то же время читалась и такая милая, насквозь старорежимная книжка, как «Маленький лорд Фаунтлерой». Помню, что этот маленький лорд мне очень нравился. Нравилось мне и то, что родители и их друзья называли меня этим именем.

Вероятно, это имя действительно подходило мне в детстве. Каким-то чудом уцелели несколько моих довоенных фотографий. С одной из них удивленно смотрит малыш примерно трех лет, в темной блузе с большим светлым бантом, большелобый, с белокурыми локонами и огромными, широко раскрытыми светлыми глазами. Вполне подходящая модель для портрета кисти Ван Дейка или Гейнсборо.

Дети известных людей почему-то интересуют публику. Как говорят, в те годы я также был популярной личностью в Одессе. Симпатичный малыш в образе благовоспитанного маленького лорда льстил отцу. Его старший сын, мой несчастный сводный брат, которому в детские годы пришлось делать трепанацию черепа, считался не очень удачным ребенком.

К сожалению, благовоспитанность под напором естественных чувств время от времени отступала. Хорошо помню домашний обед, главным блюдом которого была утка с яблоками. Я сидел за столом в своем высоком стульчике и чинно обгладывал ножку, которую позволялось есть руками, поскольку, как известно, так делала даже английская королева. Было ужасно вкусно. Настолько вкусно, что, когда мама вышла на кухню, я залез на стол и, обжигаясь, погрузил руку в фарфоровую миску, пытаясь ухватить кусочек побольше. На этом я и был застигнут мамой и позорно изгнан из-за стола.

Хорошему тону я постепенно и незаметно учился у своих родителей, перенимая их отменные манеры и стараясь подражать им. Нравоучений не было, иногда короткой реплики было достаточно, чтобы помнить всю жизнь. Однажды, когда я сидел, положив ногу на ногу и обхватив коленку обеими руками, мама сказала: «Убери руки. Так сидеть некрасиво».

Поза была удобной, и расставаться с ней было жаль. С тех пор прошло больше семидесяти лет, в нынешнюю эпоху хорошие манеры стали анахронизмом, однако какой-то внутренний тормоз, может быть – память о матери, не позволяет забыть о полученных в детстве уроках.

Годам к пяти я был неплохо воспитанным мальчиком. Во всяком случае, в этом возрасте я уже вел себя за столом достаточно пристойно, чтобы не оконфузиться в ресторане. По случаю выигранного процесса и, очевидно, полученного гонорара мама отправилась со мной обедать в ресторан знаменитой гостиницы «Красная». Мне был повязан новый бант на шею, и мы отправились пешком через залитый солнцем Сабанеев мост, перекинутый над спускающейся в порт дорогой, прошли мимо музыкальной школы знаменитого Столярского, где учились одесские вундеркинды, будущие лауреаты всевозможных конкурсов и премий, мимо дома, где жил отец, о чем я узнал значительно позже, вышли на площадь имени Карла Маркса, откуда открывался вид на море и на Дюка, то есть на памятник основателю Одессы герцогу Ришелье, и зашли по дороге в парикмахерскую, чтобы привести меня в достойный вид.

Парикмахерская встретила нас потемневшими от времени зеркалами, доисторическими пыльными пальмами в кадках и густым запахом одеколона. Меня усадили в кресло, или, вернее, на устроенную в кресле скамеечку, ибо я был слишком мал, а телескопических кресел в те времена в Одессе не существовало, и мама сняла с меня туфельки, чтобы я не пачкал кресло ногами.

– Вот здесь и здесь, – сказала мама, нежно прикасаясь к моему затылку теплой ладонью, – здесь лишнее, но коротко не стригите, пожалуйста.

– Бороду пока не бреем? – спросил парикмахер, щеголяя изысканным одесским остроумием.

– Пока нет, – улыбнулась мама, – но мне потом побреете шею. В качестве бесплатного приложения.

Я молчал, потрясенный величием этого громадного человека в белом халате, похожего на зубного врача, который недавно пребольно ковырялся в моих зубах.

Стрекотала машинка, ножницы лязгали, голова моя послушно поворачивалась в жестких парикмахерских руках, белокурые локоны медленно падали на накидку, а потом мне было велено зажмурить глаза, и на меня обрушились колючие струи одеколона.

Немного ошалевший от этой процедуры, я смотрел, как парикмахер подбривал маме шею. Мама носила короткую стрижку, это молодило ее и шло к ее стройной фигуре женщины, игравшей в лаун-теннис. Потом мы шли по улице Карла Маркса, бывшей Екатерининской, поток людей, знакомых и незнакомых, обтекал нас, мы прошли через сад Пале-Рояль и наконец подошли к гостинице.

Удивительно и странно, как память долгие десятки лет удерживает незначащие реплики, мелкие события детства, которые когда-то неизвестно почему поразили детское восприятие и теперь дороги лишь тем, что помогают воображению перенестись в те далекие блаженные времена. Я помню твердый, неудобный для меня ресторанный стул, ослепительно-белую накрахмаленную скатерть и такую же салфетку, которую мама засунула мне за ворот, помню вкус горячей сочной котлеты, картофельного пюре и горчицы, которую я увлеченно добывал из фарфорового судка. Но я почти не помню живого лица моей матери, которую потерял, едва мне исполнилось восемь лет.

Сохранилось лишь несколько фотографий – непрофессиональных, любительских карточек тридцатых годов. На них изображена довольно еще молодая женщина с милым, немного грустным лицом. Люди, знавшие маму, говорили, что фотография плохо отражала оригинал, как это часто бывает, когда красивое, живое лицо нефотогенично. В эти годы мама уже приобрела имя в адвокатуре, ее начинали приглашать для участия в процессах в другие города, а я во время ее отлучек поступал на попечение дедушки и бабушки.

Дедушка Яков до революции служил в банке, бабушка Дина, естественно, была домохозяйкой. Революция не внесла в их жизнь никаких перемен, если не считать того, что банк стал государственным, жалованье, обеспечивавшее безбедную жизнь, превратилось в скудную советскую зарплату, а дом, или, вернее, просторная квартира, на бывшей Ришельевской улице превратилась в жилплощадь размером в две небольшие комнаты, составляющие лишь небольшую часть той же квартиры, где в результате уплотнения нетрудового элемента поселилось еще много разных людей.

Не знаю, каким был дедушка служащим, но домохозяйкой бабушка была идеальной. Паркетные полы были натерты воском до невозможного блеска, куриные бульоны с клецками и лимоном, курица под белым соусом, тефтели в томате – все это было очень аппетитно и вкусно. Но сказать правду, это было единственное, что запомнилось. Возможно, не было тепла. И вероятно, большого внимания тоже. Во всяком случае, именно в этом доме я разбил себе лоб о косяк шкафа, раскатившись на паркете, как на ледовой дорожке. Кровь залила лицо, я ревел от боли и испуга, возникла жуткая суматоха, испугались, не задет ли глаз, но все обошлось, и лишь шрам над переносицей остался пожизненной памятью о происшествии. Шрам, да еще застрявшие в памяти слова бабушки: «Что я скажу Лиле!»

Лилей в семье звали маму, и отношения у нее с родителями были сложные еще с детских лет. Мама была старшей дочерью, а ее сестра Элеонора, Нелли, была моложе на восемь лет. Вероятно, как это часто бывает, младшей дочери доставалось больше родительской любви и ласки. Кроме того, говорят, бабушка молодилась и предпочитала появляться на людях с младшей дочерью. Видимо, некий душевный дискомфорт и заставил маму рано уйти из дома и попытаться создать свою семью.

Мамина сестра Нелли еще долго жила с родителями, а потом неожиданно вышла замуж за агронома с соответствующей профессии фамилией Яровой и уехала с мужем почему-то в Ленинград. Я смутно помню ее мужа, дядю Федю, немолодого, крупного мужчину с совершенно голым черепом. Однажды летом дядя Федя и тетя Нелли приехали в Одессу и привезли с собой мою двоюродную сестру Оксану, пухленькую девочку младше меня на два года.

Помнится, этим летом было мне четыре года, и я впервые почувствовал стыд. Мы жили на даче, на восьмой станции, и как-то раз, по дороге на пляж, я устроил скандал, отказавшись купаться и загорать без трусиков. Уговоры не помогали, я упал на дорогу в пыль и вопил, что дальше не пойду. Солнце жгло немилосердно. Я сквозь слезы смотрел снизу вверх на свечи пирамидальных тополей, на огромных безжалостных людей, окружавших меня, и на маленькую сестричку, флегматично обсасывающую свой палец.

– Дай паршивцу шлепка, – ласково посоветовала тетя Нелли.

– Делать нечего, – вздохнула мама, – придется вернуться и взять запасные трусики.

Мы с мамой пошли обратно на дачу. Я все еще всхлипывал.

– Если ты уже действительно большой, то плакать стыдно, – сказала мама.

– Стыдно ходить голым, – заикаясь от слез, ответил я.

Это лето запомнилось и нелепым эпизодом. Однажды вечером на террасе сидели гости, а я скучал в одиночестве и ел алычу. На меня никто не обращал внимания. Это было обидно и непривычно. С горя я начал есть алычу с косточками, хотя и помнил наставления матери о том, что их надо выплевывать, иначе косточки застрянут в животе и может случиться заворот кишок. Что это такое, я, конечно, толком не знал, но, видимо, что-то ужасное. Проглотив несколько косточек, я побежал к маме и доложил, что у меня скоро будет заворот кишок. Началась паника. Я снова стал центром мироздания. Призвали доктора – пожилую даму, жившую по соседству. Был ощупан живот, где странствовали таинственные косточки, никак не выдавая своего присутствия. Консилиум из заскучавших гостей под руководством доктора решил немедленно кормить меня некой обволакивающей субстанцией, а именно – картофельным пюре и в больших количествах. Мама приступила к делу, гости постепенно разошлись, и мы остались вдвоем. Остаток вечера я, давясь, поглощал пюре, ночью, просыпаясь, прислушивался к своему животу, а наутро косточки оказались в горшке.

Все кончилось благополучно, и я так и не стал мальчиком, у которого случился заворот кишок. Впрочем, я не слишком огорчился. Болеть я не любил.

Но болеть все же иногда приходилось. Как все дети, я переболел ветрянкой и скарлатиной. Помню себя в постели с затуманенным от жара сознанием и отца, сидящего рядом и читающего вслух сказку о попе и работнике его Балде. Читал отец хорошо, и было приятно слушать его голос, доносящийся как бы издалека, и чувствовать на своей ладошке его большую прохладную руку.

Через неделю, выздоравливая после скарлатины и слоняясь на коммунальной кухне, я услышал, как соседка, глядя в окно, сказала маме:

– Вот идет Яков Борисович с женой.

Мама промолчала. Промолчал и я. Потом, уже в комнате, я спросил у мамы:

– Разве у папы две жены?

– Да, – ответила мама, – у папы две жены.

Ответ был краток, и как-то сразу стало понятно, что продолжать расспросы не следует. Но это была ошеломляющая новость. Примерно до пяти лет я воспринимал как должное, что папа живет отдельно. Теперь стало понятно, что в этом есть какая-то тайна.

Впрочем, тайна не мешала жить. В детские годы воспринимаешь жизнь такой, какая она есть, не слишком раздумывая над ее сложностями.

В конце 1939 года началась война с Финляндией. Помню какие-то обрывки разговоров о возможных бомбежках, о затемнении, но Одесса была слишком далека от театра военных действий, чтобы почувствовать, что такое война. Тем не менее воинственный дух овладел детьми. Зима запомнилась бесконечными играми в войну, где каждый из нас, малышей, был главным командиром – Ворошиловым, Чапаевым или Буденным, других героев мы не знали. Не менее ярким событием этой зимы было появление в нашем доме ящика мандаринов, привезенного из Грузии маминым подзащитным – капитаном дальнего плавания. Перипетии процесса мама обсуждала дома с отцом, и я любил слушать разговоры взрослых. Судно, которым командовал капитан, село на мель в Черном море, капитана отдали под суд, но мама сумела доказать его невиновность. Таким образом, мандарины не только украсили наш скромный стол, но и явились неким символом торжества справедливости.

Но все отступило на задний план, когда однажды, накануне дня моего рождения, мама вкатила в комнату настоящий, роскошный, блестящий хромом и никелем двухколесный велосипед.

– Это мне? – прошептал я, боясь поверить неслыханному счастью.

– Конечно, – сказала мама и громко позвонила в звонок, укрепленный на руле, – это тебе подарок. Ведь тебе исполняется шесть лет. Скоро станешь взрослым.

Я попытался сесть на велосипед и тут же упал, больно стукнувшись коленкой. Мама необидно засмеялась.

– Надо немножко поучиться. До весны уже недалеко.

До весны ждать было невозможно. Я учился ездить в комнате, вокруг стола. К весне я уже был заправским велосипедистом и лихо мчался по тротуарам, оглушительными звонками распугивая прохожих. Коронным номером было разогнаться, положить ноги на руль и стремглав лететь к Сабанееву мосту в сторону лестницы, спускающейся к дороге в порт. Перед самой лестницей, как можно ближе к ней, надо было круто свернуть влево и выехать на мост. Опасный аттракцион. Опасный, потому что лестница была крутая и длинная, и на секунду опоздать с поворотом означало переломать себе кости. Однажды это увидела мама и пригрозила отнять велосипед.

Велосипед был зримым признаком относительного благосостояния, с некоторых пор пришедшего в наш дом. К лету в семье появилась домработница Дуня, толстощекая румяная деваха, с которой мы выехали на дачу. Дача располагалась на одной из станций Большого Фонтана, среди безбрежных виноградников, где мы, дети, играли в прятки. Незабываемые, счастливые дни. В знойный полдень, когда редкие облака, словно манная каша, размазаны по голубой клеенке неба, лежишь, запрокинув голову, под виноградной лозой, и крупные, уже наливающиеся сладостью ягоды, тяжелые плотные кисти, почти касаются твоего лица, дразнят разгорающийся аппетит. Где-то неподалеку раздаются голоса. Тебя ищут. А ты перебираешься от куста к кусту, срывая по дороге еще неспелые, немного терпкие ягоды.

В то лето на даче бывало много гостей. Иногда, не слишком часто, приезжал отец, щегольски одетый, несмотря на жару всегда в пиджаке и галстуке.

– Тебе не жарко? – удивлялся я.

– Привычка – вторая натура, – отвечал он, улыбаясь. – Помню, лет сорок назад, когда я еще был мальчиком чуть постарше тебя, к моему отцу, твоему деду, летом приехал по делу какой-то англичанин. Однажды отец повез его кататься на лодке и взял меня с собой. В лодке англичанин снял пиджак и остался в подтяжках. Я был шокирован: это было неприлично. Все равно что остаться на людях в нижнем белье.

– А что это такое – неприлично? – спрашивал я.

– Это нарушение некоторых условностей, принятых в обществе. Сейчас, видишь ли, все упростилось. Раньше, например, приличный человек никогда бы не вышел на улицу без шляпы. Допускалось, правда, в сильную жару снять шляпу или канотье и нести в руке.

– Не очень-то это приятно – быть приличным человеком, – заявлял я и отправлялся играть в казаки-разбойники.

В эти летние дни было много разговоров о близости войны. Где-то неподалеку стояла кавалерийская часть, и время от времени к нам на дачу доносился глухой топот копыт. Иногда днем, когда мама была в городе, к Дуне приходил кавалер – великолепный молодой военный в гимнастерке с красными кубиками в петлицах. Он легко взбегал на крыльцо, звякая шпорами и придерживая шашку, бившуюся о черные голенища сапог. Шашка отстегивалась и вручалась мне. Я осторожно вытягивал ее из ножен, разглядывал грозную сталь клинка и пытался взмахнуть им над головой. Эфес был слишком велик для моей детской руки, и шашка тяжела. Военный пил чай на террасе, я сидел у него на коленях, восхищаясь запахом новенькой кожаной портупеи и осторожно трогая тяжелую кожаную кобуру, в которой был настоящий наган.

Военная тема прочно вошла в наши детские игры. Это было неудивительно: все вокруг дышало войной. Быстро примелькались новые слова: Халхин-Гол, самураи, линия Маннергейма. Детские книжки, газеты, журналы, радио взахлеб рассказывали о подвигах красноармейцев, о боях в Испании и Китае. Мы полюбили играть в войну. Это было очень весело. Нам нравилось непонятное японское слово «банзай». Весело было с воплем «банзай!» наступать на противника, размахивая шашкой, вырезанной из тополиной ветки. Весело было и затаиться в кустах, в засаде, удерживая смех, когда противник – мальчишки с соседних дач – пробегал мимо. Веселая штука – детство.

В ноябрьские праздники в Одессе был военный парад. Недалеко от нашего дома на улице среди толпы стояли танки. Люки были открыты, танкисты в шлемах, высунувшись по пояс, перебрасывались шуточками с женщинами. Мама поставила меня на броню.

– Хочешь быть танкистом? – спросил меня темнолицый богатырь в черном комбинезоне. – Полезай в танк.

Он легко подхватил меня под мышки и опустил в башенный люк. В танке было сумрачно, пахло разогретой кожей и еще чем-то непонятным, может быть – порохом. Я замер от восторга. Усатый танкист обнял меня за плечи.

– Тебя как звать, хлопец? Миша? Бачишь, Мишка, це пушка.

Я осторожно положил руку на холодный металл.

– Это называется затвор, – сказал усатый, – сюда снаряд заряжают.

– Я когда вырасту, стану танкистом, – обещал я.

– Ну расти скорей, – захохотал усатый, – а сейчас прыгай до мамки.

Сильные руки вытянули меня из танка. В толпе играла гармонь, и чьи-то резкие голоса пели популярную песню:

Незаметно подошел 1941 год. Мне исполнилось семь лет, и осенью меня собирались отдать в школу. Зимой я получил роскошную обновку: где-то по знакомству была куплена шубка, крытая черной жеребячьей шкурой. Мама сшила себе красивое демисезонное пальто, коричневое, с воротником, широкие углы которого были оторочены коричневым каракулем, по форме напоминающим петлицы на военных шинелях. Пришло лето, наступила жара, и мы, как всегда, выехали на дачу. Пошла веселая безмятежная дачная жизнь.

Однажды поздним воскресным утром мы сидели на террасе за завтраком; я доедал яичницу, запивая какао, и слушал, как наверху, где-то на растущей рядом шелковице, оживленно переговаривались птицы. В этот момент распахнулась калитка, и на дачу ворвалась пожилая соседка.

– Вы что, ничего не знаете? – задыхаясь, прокричала она, подбегая к террасе. – Война!

Я обрадовался: кончились игры, пришло время подвигов!

– Быстро доедай, – сказала мама. – Надо бежать в магазин.

У магазина уже стояла гигантская очередь. Очередь подвигалась быстро: полки были почти пустыми, как и в предыдущие дни. Лишь громадные пирамиды консервов из дальневосточных крабов, которые в те времена почему-то не считались деликатесом, украшали витрины. Но теперь расхватывали все.

На даче стало жить трудно. Мы вернулись в город. Стал налаживаться военный быт. Вышел приказ о сдаче радиоприемников, и граждане заспешили в пункты приема. Пришлось и нам расстаться с приемником – грубоватой деревянной коробкой с динамиком, затянутым матерчатой сеткой. Если не ошибаюсь, эта модель называлась «СИ»: вероятно, это были инициалы вождя. Теперь мы были избавлены от вражеской пропаганды, все новости поступали из черной зловещей тарелки громкоговорителя, да и новости были чернее тучи.

По вечерам город погружался в черный беспросветный мрак. Дворники бдительно следили за тем, чтобы ни полоски света не пробивалось из окон. Затемнение должно было сбить с толку вражеских летчиков. Повесили глухие темные шторы и мы с мамой. Окна были оклеены крест-накрест бумажными лентами, чтобы от взрывов не вылетали стекла. Город начали бомбить. Как водится, поползли разговоры о шпионах, которые фонариками указывают фашистам цели. Одна из первых бомб попала в большое здание ломбарда напротив нашего дома. Бомба пробила крышу, проникла в хранилище ковров и не взорвалась. Бомбили по ночам: сначала слышался самолетный гул, доносились разрывы зенитных снарядов, затем раздавался оглушительный нарастающий свист и взрыв. Черное небо полосовали прожекторные лучи. Иногда в них попадал крохотный, почти игрушечный самолетик. Вырваться из луча ему уже не удавалось.

В семь лет опасность ощущается слабо. Я привык к ночному фейерверку, быстро засыпал и спал мертвым сном. Однако опасность была немалая. Мы жили в районе, примыкающем к порту, который бомбили особенно интенсивно. Бомбоубежища в доме и поблизости не было. Поэтому мама решила вернуться на дачу.

Дачную местность не бомбили. Но праздничная безмятежность дачной жизни уже исчезла. Дачи стали пустынными: молодежь была призвана в армию, одесситы прервали отпуска, гости разъезжались по домам.

В саду была вырыта щель. Так называлась длинная и глубокая, в человеческий рост, траншея с вертикальными стенами, куда полагалось прятаться во время налетов. В торце щели в грунте были утрамбованы ступеньки. Однажды днем объявили воздушную тревогу, и все находившиеся поблизости дачники сгрудились в пахнущей сырой глиной щели. Слышался гул самолетных моторов, но бомбежки не было.

– Смотрите, смотрите, воздушный бой! – закричал мой сверстник и сосед, мальчик Витя.

Все запрокинули головы. Высоко в безоблачном небе кружили и играли в догонялки крохотные самолетики. Время от времени раздавался пулеметный треск. Смертельная игра казалась с земли захватывающим аттракционом.

Я вылез из щели, чтобы лучше видеть и не пропустить момент, когда наши собьют фрица. Два самолета отвалили от группы и потянулись в сторону. Ударили зенитки. Вдруг что-то просвистело рядом с ухом и шмякнулось на землю. Я нагнулся и поднял осколок. Он был еще горячий. Мне кажется, я и сейчас отчетливо вижу этот сероватый, отливающий синевой зазубренный кусочек металла величиной с палец взрослого человека – вероятно, осколок зенитного снаряда. Недетская мысль о том, что я был на волосок от смерти, поразила меня. Я положил осколок в карман и молча сбежал по ступенькам в щель.

Вечером мама приехала из города. Мы поужинали, мама согрела воду на керосинке и велела мне вымыть ноги перед сном. Из кармана штанишек выпал осколок.

– Что это? – спросила мама.

– Железку нашел, – ответил я.

– Вечно ты какую-то гадость в карманах носишь, – проворчала мама.

Я всхлипнул и прижался к ней. Мама была теплая, и я был живой. Я еще не видел мертвых, но знал, что они никогда, никогда не возвращаются.

– Ты что? – удивилась мама, – Обиделся?

– Нет, – сказал я и заплакал.

Ночью мне приснилось что-то страшное, я проснулся и долго не спал, слушая легкий шелест акации за открытым окном. Ночной бриз нес запах моря и шевелил занавески на окне. Комната то освещалась серебристым лунным светом, то снова погружалась в черноту ночи. В эту тихую летнюю ночь я впервые в своей короткой жизни думал о том, как легко убить человека.

Между тем надвигалась осень, фронт приближался, и мы снова переехали в город. На стенах домов появились плакаты: «Одесса была, есть и будет советской». Одесситы, умеющие правильно читать советские лозунги, поняли, что враг скоро войдет в город. В повседневный лексикон прочно вошло новое слово – «эвакуация». В середине августа Одесса была отрезана и осталась за линией фронта, покинуть осажденный город можно было только морем. Тем, кто успел уехать до того, как кольцо окружения замкнулось, повезло. Теперь попасть на уходящий транспорт считалось удачей. Маме достали билеты на теплоход «Ленин», но она колебалась: ехать в неизвестность с ребенком, одной было страшно. Отец со своей семьей и восьмидесятилетней матерью оставался, мамины родители тоже.

Почему большинство одесских евреев не покинуло город своевременно? У каждой семьи были свои мотивы. Кто-то, доверяя пропаганде, считал, что Одессу врагу не сдадут. Скептики полагали, что преследования евреев немцами – очередной миф советской власти. Люди помнили немцев, оккупировавших Одессу в 1918 году. Они вели себя спокойно, мирное население не трогали, евреев не истребляли. Предполагалось, что в город придет та же армия, что и двадцать три года тому назад. И скептики, и доверчивые энтузиасты страшились эвакуации – опасного и тяжкого путешествия неведомо куда. Некоторые, несомненно, втайне надеялись, что советская власть не вернется в Одессу никогда и постепенно наладится нормальная жизнь, которую еще не успели забыть.

Так или иначе, все близкие оставались в городе, и мама решила не ехать. Билеты были сданы, и «Ленин», перегруженный эвакуированным людом, ушел без нас. Через два дня в Одессе стало известно, что немецкие самолеты бомбили теплоход «Ленин» в открытом море и он пошел ко дну. Погибли почти все, многие сотни людей, в том числе и друзья нашей семьи.

А 16 октября канонада на подступах к городу стихла, и в город вступили немцы. Мы с мамой молча стояли у окна и смотрели, как от Сабанеева моста к улице Гоголя по середине мостовой маршировала немецкая колонна. Солдаты были серо-зеленые, в касках, с еще не виданными нами автоматами. Улица была пустынна, лишь какие-то женщины, выскочившие из подворотни, бросили солдатам цветы. Колонна свернула на улицу Гоголя и скрылась из виду. Грохот сапог смолк, и стало невероятно тихо.

Так началась жизнь в оккупации и кончилось обыкновенное детство.

Очень скоро я узнал, что мы евреи. Было непонятно, что это означает, но ясно было одно: это тайна и, если не хочешь погибнуть, эту тайну надо хранить.

– Хорошо, что я не дала сделать тебе обрезание, – сказала мама. – Мне было жалко тебя мучить.

И мама объяснила мне, что это значит.

Однажды холодным осенним утром жизнь страшно перевернулась. В дом пришли два молодых русских полицейских и забрали меня и маму, позволив взять лишь чемоданчик с самыми необходимыми вещами. Полицейские привели нас в школу, ту самую, куда я собирался поступить этой осенью. Нас отвели в большую комнату, где стояли еще никогда не виданные мной парты, и заперли на ключ. Вот это и был мой первый школьный день и начало постижения того, что называется жизнью.

Время тянулось медленно, мы сидели с мамой за партой, мама обнимала меня за плечи и успокаивала рассказами о том, как будет хорошо, когда кончится недолгая война, и я приду в этот класс и буду сидеть, может быть, даже за этой партой, и учительница вызовет меня к доске, и я буду писать мелом на доске, отвечая урок, как это делают все дети во всех школах во все времена.

За окном стемнело, хотелось есть, и мама дала мне взятый из дома бутерброд.

В коридоре послышались голоса, шаги, дверь отворилась, и полицейский, уже другой, немолодой, с лицом тяжелым, как боксерский кулак, кивнул нам:

– Выходите.

Нас отвели по темной лестнице куда-то вверх, и мы очутились в маленьком коридорчике перед дверью, обитой черной клеенкой. Тускло светила маленькая лампочка. По коридорчику ходил взад и вперед пожилой румынский солдат.

– Останься здесь, – сказал мне полицейский и вошел с мамой в черную дверь.

Я сел на стул у стены. Было страшно. Солдат смотрел на меня.

– Юде? – спросил солдат.

Я уже знал, что это такое, и неопределенно помотал головой. Солдат вздохнул и полез в карман. Из кармана появился кусок рафинада. Солдат протянул его мне. Есть не хотелось, но было неудобно, и я положил его в рот. Сахар наполнил мой рот сладостью, но горький страх не прошел.

Черная дверь отворилась, и полицейский, взяв меня за плечо, подтолкнул вперед. Я вошел в небольшую, ярко освещенную комнату, где за столом сидел молодой офицер в румынской форме. В углу у стены рядом с дверью почему-то стояла высокая деревянная лестница. Мама сидела у стола.

– Подойди сюда, мальчик, – сказал офицер на чистом русском языке.

Я подошел к столу. На столе стояла лампа под зеленым, очень домашним абажуром, несколько листочков бумаги были придавлены черным пистолетом.

Офицер рассматривал на просвет мамин паспорт, определяя, имеется ли подчистка в графе «национальность».

– Оставьте меня с мальчиком, – сказал офицер полицейскому.

Полицейский вывел маму из комнаты.

– Послушай, – сказал офицер, – не надо скрывать, что ты еврей. Мне ведь все известно. Тебя же, наверное, учили говорить правду.

– Я не еврей, – ответил я.

– Почему ты боишься сказать правду? – мягко спросил офицер. – Мы не делаем евреям зла. Просто на время войны все евреи должны переехать в другое место. Таков приказ. Смотри.

Офицер взял пистолет, вынул обойму и показал мне. Желтые патроны, плотно пригнанные друг к другу, золотились на свету.

– Если ты не скажешь правду, мне придется тебя застрелить. Видишь этот верхний патрон? Когда я выстрелю, он будет здесь.

Офицер постучал костяшками пальцев по моему лбу и со щелком вогнал обойму обратно в рукоятку пистолета.

– А куда же вы нас отвезете? – спросил я.

– Мы отвезем вас в хорошее место, где не будут бомбить. Там будет спокойно. До конца войны. Сейчас я позову твою мать.

Вошла мама и стала у двери, прислонившись к лестнице.

– Вот видишь, – сказал офицер и улыбнулся, обнажив золотые зубы, пригнанные друг к другу, как патроны в обойме, – мальчик мне все сказал.

– Неправда! – воскликнула мама. – Что ты сказал?

– Скажи ей, – кивнул мне офицер, – мы же договорились.

– Мамочка! – закричал я. – Нас не убьют, я сказал, что я еврей, и нас просто отвезут в другое место.

– Значит, ты не мой сын! – отчаянно закричала мама и стала белая как стена.

– Мамочка… – заплакал я.

Офицер улыбался.

– Отведи их, – бросил он полицейскому, стоявшему в дверях.

Нас отвели в другой класс, где было много народу: женщины и дети. Мама тяжело молчала.

Наступила ночь. Я задремал, положив голову маме на колени. Резкий толчок разбудил меня. Мама поднимала меня на руки. Люди ломились к выходу.

– Что случилось? – забормотал я.

– Кажется, пожар, – ответила мама, прижимая меня к себе и пробиваясь к дверям.

Толпа вывалилась на лестницу, заполненную едким дымом. Люди с детьми на руках, обезумев, давили друг друга. Слышались стоны.

– Мамочка, я не хочу умирать, – прошептал я.

Толпа монолитной массой, превратившись в гигантское бессмысленное чудовище, медленно сползала по лестнице вниз. Солдаты, стоявшие у подножья лестницы, едва сдерживали напор. Сверху я увидел вестибюль, где несколько солдат топтали сапогами горящие и дымящиеся тряпки. Больше нигде огня не было. Паника погасла. Люди постепенно приходили в себя. Мы вернулись в класс, и я снова заснул.

Ранним утром всех вывели на улицу и построили в колонну. Колонна была длинная и растянулась на целый квартал. Моросил мелкий противный дождик. Мы молча шли, охраняемые солдатами, по середине мостовой под взглядами нечастых прохожих. Шли долго, через весь город, и подошли к железным воротам в красно-кирпичной стене. Это была городская тюрьма. Ворота с лязгом растворились, и колонна втянулась в тюремный двор.

Те, кто читал «Крошку Доррит» и помнит описание долговой тюрьмы Маршалси, могут попытаться представить себе множество людей, живущих каким-то странным бытом в стенах, за пределы которых выйти невозможно, но внутри их пользующихся относительной свободой. Я плохо помню те несколько дней, которые мы провели в тюрьме. Помню скученность, добывание кипятка, тяжелый ночной сон в коридоре на каком-то сундуке. Помню неожиданную встречу в тюремном дворе с Витей, товарищем, с которым мы играли на даче в войну.

Память об этих днях ушла куда-то в глубину, в подсознание, и своеобразно выплеснулась наружу двадцать лет спустя. Я еще расскажу об этом в другом месте.

Невозможность вспомнить и подробно рассказать об этих последних днях многих тысяч людей тем более печальна, что я, быть может, единственный или уж по крайней мере один из очень немногих уцелевших, избежавших ужасной участи, уготовленной евреям, согнанным в одесскую городскую тюрьму. Люди, среди которых я прожил эти несколько дней, были заживо сожжены в каких-то бараках под Одессой.

Чудо, как всегда, произошло неожиданно. В один действительно прекрасный день маму куда-то вызвали. До сих пор не понимаю, как в этом беспорядочном скопище людей можно было быстро отыскать человека. Тем не менее это случилось, и очень скоро мама вернулась. Ее глаза сияли, и она снова была молодой и красивой, как недавним летом.

– Собирайся, – шепнула она мне, – мы выходим на свободу.

Собираться было недолго. Стараясь не смотреть в глаза остающимся, мы вышли из здания и через несколько минут подошли к воротам. В проходной нас ждала женщина, пожилая, грузная, с седеющими встрепанными волосами. В руке она держала листок бумаги. Это было разрешение на выход из тюрьмы Ольге Яковлевне Барановской и ее сыну.

Так в мою жизнь вошла Мария Михайловна Кобозева.

Как и где получила она эту спасительную бумагу? Я этого не знаю и уже никогда не узнаю. Так же, как никогда не узнаю, что связывало ее с мамой и почему она пришла нам на помощь. Понимаю только одно: этой удивительной женщине, ее доброте, ее безрассудной смелости и неподражаемому нахальству я обязан жизнью.

За воротами нас ждал извозчик. Мы погрузились в пролетку и поехали прочь. В пролетке пахло кожаной сбруей и лошадиным потом. Я сидел рядом с мамой на потрескавшемся, выбеленном от старости клеенчатом сиденье и разглядывал улыбающееся лицо Марии Михайловны, сидевшей напротив нас, спиной к извозчику. Лошадь бежала резво. Булыжная мостовая неслась навстречу. Пролетка мягко покачивалась на рессорах.

Следует сказать, что на извозчике я ехал впервые в жизни. Этот ископаемый вид городского транспорта возродился в Одессе только после начала оккупации. Но, конечно, не лошади задавали тон на улицах оккупированного города. Проносились сверкающие автомобили «Хорьх» с важными немецкими офицерами внутри. Неторопливо двигались странные тупорылые итальянские грузовики с кабиной, нависающей над передними колесами. Улицы приобрели какой-то новый, почти заграничный вид. Уже мелькали вывески частных магазинов, в толпе выделялись военные в немецких, румынских, итальянских мундирах, появились респектабельные мужчины, сменившие пролетарские кепки на вынутые из нафталина дореволюционные котелки. На одном из перекрестков открылся вид на площадь, в центре ее стояло еще не виданное мною сооружение – виселица. Ветер покачивал на высокой перекладине три тела со склоненными набок головами. На груди у них висели таблички. Пролетка резко свернула и понеслась дальше.

Теперь Одесса управлялась румынской администрацией и была центром Транснистрии, то есть Заднестровья. Очевидно, после ожидаемой в ближайшее время победы над Советским Союзом эта территория должна была окончательно отойти к Румынии. А пока здесь был создан военный округ, командующим которым был назначен генерал Георгиу, с которым я однажды повстречался в приватной обстановке. Генерал был весьма импозантен и потрепал меня мягкой генеральской ладонью по стриженой неарийской голове.

Но это произошло значительно позже, а пока извозчик привез нас в клинику, где главным врачом был Иван Алексеевич Кобозев, муж Марии Михайловны. Большая семья Кобозевых приютила нас у себя, потому что возвращаться на улицу Гоголя было равносильно самоубийству.

Здесь самое время рассказать о семье, в которой я прожил больше двух лет в страшное время оккупации.

Иван Алексеевич был известным в городе профессором-окулистом, коллегой знаменитого Филатова. Смутно вспоминаю, что еще до войны мы с мамой бывали у Кобозевых дома и Иван Алексеевич лечил меня от блефарита, то есть смазывал какой-то желтой, кажется ртутной, мазью веки, на которых у меня время от времени образовывались белые корочки.

Это был высокий, всегда подтянутый красивый мужчина лет шестидесяти или немного старше, барственный, неторопливый в движениях, с крупными простыми чертами лица и густыми, совершенно белыми волосами, гладко зачесанными назад. Сколько я помню, он был немногословен и не склонен к сантиментам. Пожалуй, это был совершенный образец старого, дореволюционного профессора, уверенного в себе и внушающего доверие пациентам.

Как это часто бывает, Мария Михайловна была его полной противоположностью. Шумная, порывистая, по-одесски изобильная телом и какой-то космической энергией, она занималась домом и, как я думаю, разнообразными коммерческими гешефтами. Ее неустрашимость в общении с новыми хозяевами города, от солдата до генерала, доходила до какой-то сверхъестественной наглости. Наглость была тем более удивительной, что, как я узнал значительно позже, Мария Михайловна была крещеной еврейкой.

У четы Кобозевых было восемь детей: его дети от первого брака, ее дети от первого брака и общие дети. В то время с семьей жили две дочери: старшая – Татьяна, молодой врач-венеролог, с двухлетним сыном Толей – и младшая – Наташа, красивая белокурая восемнадцатилетняя девушка, постоянно конфликтующая с матерью и называющая ее мутершей. Кроме того, в семье жил внук Вова, мальчик моих лет. Известно было, что родители его жили где-то далеко на Урале. Впрочем, поскольку о них никогда ничего не говорилось, не исключено, что они были репрессированы.

Маленького Толю обихаживала жившая в семье няня, которую звали Мальвина. Это была рыхлая немолодая немка из колонистов – их было немало в Одессе и особенно под Одессой, например в Люстдорфе, который после войны был без особого полета фантазии переименован в Черноморку. Своей принадлежностью к истинным арийцам Мальвина как бы уравновешивала национальную неполноценность семейства Кобозевых. Дело в том, что Татьяна выглядела типичной еврейкой, что я хорошо понял, увидев ее двадцать лет спустя, а отец Толи, врач, погибший на фронте в первые недели войны, был несомненный еврей с отчетливой еврейской фамилией.

Это ужасное обстоятельство было замаскировано фиктивным браком Татьяны с сыном давних друзей Ивана Алексеевича, племянником знаменитого Уточкина, одного из первых русских авиаторов. Уточкин, которого звали, если не ошибаюсь, Николай, в доме Кобозевых не жил, но часто появлялся, демонстрируя принадлежность к семье.

Несмотря на то что еврейство отдельных членов семьи было формально прикрыто, дамоклов меч раскрытия преступной тайны постоянно висел над Кобозевыми, ибо доброжелателей всегда немало. В этих условиях взять в свой дом еврейскую семью было не просто смелостью – было безрассудным благородством.

Все мы, семеро членов семьи Кобозевых и я с мамой, ютились в подвале одного из корпусов клиники, куда временно переехали Кобозевы из своей огромной квартиры, которую в эту зиму, видимо, было невозможно обогреть.

Зима 1941–1942 годов была ранней и лютой. Жестокость жизни словно была подчеркнута жестокими морозами. В память врезался хмурый день, низко летящие над городом облака, жесткий колючий снег, ущелья улиц между огромными белыми сугробами, заметенные снегом трупы замерзших людей, изредка встречающиеся по дороге темные фигуры редких прохожих с закутанными от мороза лицами. Куда мы с мамой шли в этот трескучий мороз? Что заставило нас покинуть теплый сыроватый подвал? Не помню.

Жизнь в основном проходила на территории клиники, за пределы которой я выходил очень редко. Питались все за общим столом, скудно. Заметное место в ежедневном меню занимала мамалыга – кукурузная каша, своеобразный символ воцарившейся румыно-молдавской цивилизации. Тепла и воды не хватало. Время от времени устраивали всеобщую помывку: грели ведра с водой и мылись по очереди на кухне. От холода и грязи завелись вши. Запомнились картины вечернего досуга: при тусклом свете керосиновой лампы обитатели подвала, и я в том числе, ищут насекомых в складках и швах одежды и давят ногтями эту противную беловатую живность.

Однажды мама сказала мне:

– Одевайся. Пойдем прощаться с бабушкой и дедушкой.

Я ничего не понял.

– Они умерли, – коротко пояснила мама.

Я замолчал. С тех пор как в город вошли немцы, я ничего не знал о наших близких – ни о бабушке с дедушкой, ни об отце.

Мы прошли через больничный двор и оказались в каком-то одноэтажном корпусе, очевидно, в морге. В центре пустого зала, показавшегося мне громадным, на металлическом столе недвижно лежали на спине два знакомых мне тела: бабушка и дедушка. Дедушка лежал в нижнем белье, в теплых женских панталонах лилового цвета, бабушка была в капоте. Пронзительно белые лица их с закрытыми глазами были каменно спокойны.

Как избежали они общей участи одесских евреев, где прожили последний месяц, как попали в клинику, почему умерли в один день, словно персонажи сказки со счастливым концом, – я ничего об этом не знаю. Спросить не у кого. Могу только предполагать, что и их пытались спасти Кобозевы и что они покончили с собой, потому что жизнь казалась страшнее смерти.

Молча мы стояли перед покойниками. Мама беззвучно плакала. Ледяная недетская печаль сковала мое сердце, я впервые стоял перед телами близких людей, из которых ушла жизнь. Так вот, оказывается, каково некрасивое обличье смерти. Две безжизненные куклы, облаченные в нелепые одежды, вместо бабушки и дедушки, еще недавно державших меня на коленях и рассказывавших мне сказки. Простота и будничность ухода из жизни предстали передо мной в своей ужасающей наготе.

Не знаю, кто и где похоронил старых Якова и Дину Раппопорт. Смерть в эти времена, когда гибли десятки и сотни тысяч людей, перестала быть событием. Вероятно, их могила, если и была устроена специально для них, не сохранилась.

Жизнь между тем шла своим чередом. К концу зимы подвальное существование окончилось. Мама начала работать помощником румынского адвоката, приехавшего из Бухареста и открывшего в Одессе свою контору. Мы покинули клинику и поселились на Молдаванке в небольшой комнате в коммунальной квартире. Квартира была небольшая, кроме нас жила еще одна семья – женщина с дочерью, подростком лет тринадцати. Я не знаю, как был организован переезд, но в комнате, к моей великой радости, оказались наши вещи и книги. Новой деталью интерьера была икона, повешенная в углу. Иисус ободряюще смотрел на меня, когда вечерами, перед сном, стоя на коленях, я в меру громко, чтобы слышали соседи, читал «Отче наш». Бесплотное слово «бог», которое я встречал уже в книгах, впервые обрело для меня некое материальное значение. Я представлял его в виде всемогущего и всевидящего старца, обитающего неведомо где и вместе со своим сыном Иисусом защищающего хороших и добрых людей от всяческих напастей. Очень хотелось верить, что Бог возьмет нас под свое покровительство.

Дни по большей части я проводил дома и, несмотря на разницу в возрасте, подружился с девочкой-соседкой. Девочка нравилась мне.

– Я женюсь на тебе, когда вырасту большой, – убежденно говорил я.

Девочка смеялась и кормила меня карамельками.

Идиллия продолжалась недолго: громкие молитвы не помогли, в начале весны нас арестовали как скрывающихся евреев.

Разумеется, автор доноса остался неизвестен. Из разговоров взрослых, да и впоследствии, возвращаясь мысленно к этим трагическим дням, я сделал для себя вывод, что донесла наша любезная соседка. Ведь это было так естественно: можно было совершенно спокойно, без всяких хлопот получить комнату и вещи, стать хозяйкой собственной или, как говорили в Одессе, самостоятельной квартиры. В трудное военное время это было хорошим подспорьем, удачей, которой было грех не воспользоваться. К тому же все соответствовало законам Транснистрии: ведь евреев нельзя было скрывать, напротив, их надо было выявлять и передавать оккупационным властям.

Надо сказать, что тыловые румынские власти не проявляли особого рвения в вылавливании евреев, уцелевших от массовых казней. Выполнив основную грязную работу, они переключились на рутинные административные дела и коммерцию. Румынские офицеры говорили, что они и рады были бы закрывать глаза на то, что кое-где еще существуют отдельные представители этой вредной национальности, но на доносы они обязаны реагировать. А доносы, увы, были.

Во всяком случае, помнится мне, так рассказывала Мария Михайловна, а она, имевшая коммерческие дела с румынами, получала информацию, так сказать, из первых рук.

В этот раз нас привели уже не в школу, наскоро превращенную в подобие пересыльной тюрьмы. Новая власть обосновалась в городе, и полицейский участок удобно разместился там, где еще не так давно была советская милиция. Нас бросили в полуподвал, в большую общую камеру, где на двухэтажных нарах разместилось человек двадцать, мужчины и женщины, старики и молодые – довольно смешанное общество.

Мама тихо сказала мне:

– У нас документы в порядке. Нам помогут. Надеюсь, что мы отсюда выберемся.

Я успокоился и стал смотреть на окружающих с чувством жалости и некоторого превосходства.

Вечером в камеру вошел ражий детина. Тусклая лампочка осветила его грубое молодое лицо. Помахивая обрезком резинового шланга, он ткнул пальцем в седого небритого старика, сидящего на нижних нарах, и рявкнул неожиданно тонким голосом:

– Ты! Иди сюда!

Старик сполз с полки и вышел на середину камеры.

– Ложись и спусти штаны! – гаркнул парень.

Старик покорно лег на грязный цементный пол лицом вниз. Парень принялся избивать его резиновой дубинкой. Камера притихла, глухо слышались удары и тяжелое дыхание палача. Старик молчал. С верхнего яруса нар я с ужасом смотрел на эту сцену. Наконец парень устал.

– Гата, – разогнувшись, сказал он почему-то по-румынски, очевидно подражая своим хозяевам. Как по смыслу, так и по звукоподражанию слово было понятно: готово, кончено.

Детина ушел. Загремели запоры. Старик медленно поднялся и доплелся до нар. Арестанты молчали. Скоро камера погрузилась в сон. Заснул и я, прижавшись к маме.

Проснулся я от ощущения страшной пустоты: мамы рядом не было. Чернота ночи окружала меня. Лишь подслеповатая лампочка над дверью отбрасывала тусклое пятно света на грязный потолок. В полутьме на нарах громоздились темные очертания тел, слышался разноголосый храп, кто-то бессвязно бормотал во сне.

Как рассказать о переживаниях ребенка, которому едва исполнилось восемь лет и который остается ночью один в тюремной камере, набитой чужими людьми! Маленький и ничтожный, я чувствовал себя беззащитной пушинкой перед гигантской черной волной ужаса, готовой обрушиться и поглотить меня. Сжавшись в маленький дрожащий комочек, я лежал с широко открытыми глазами и ждал. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услышал за дверью шаги. Сердце замерло. Шаги остановились у двери, замок заскрипел, дверь отворилась, в прямоугольнике света возник знакомый любимый силуэт. Позади маячил полицейский.

Мама. Даже в неволе, в застенке, где правит жестокая воля чужих, вооруженных людей, ты и только ты моя защита от безжалостно надвигающейся, чудовищной машины зла. Как хорошо, что ты снова рядом, как быстро возвращается жизнь и отступает темный, давящий страх.

– Где ты была? – прошептал я.

– На допросе, – ответила мама. – Здесь допрашивают по ночам. Спи. Все утрясется.

Днем обитателей камеры ненадолго вывели на прогулку во двор. Хорошо помню этот большой квадратный тюремный двор, огороженный со всех сторон приземистыми неказистыми зданиями с решетками на окнах. Сквозь булыжник уже пробивалась нежная зелень травы. Хорошо промытое ночным дождем весеннее небо радостно сияло голубизной. После спертого воздуха подвала дышалось легко, и даже темные фигуры полицейских не казались такими мрачными.

Мой второй тюремный срок также оказался недолгим: на следующий день нас выпустили. Но следствие не было закрыто, оккупационные власти настойчиво хотели установить нашу национальность. Таким образом, выражаясь современным юридическим языком, нам просто изменили меру пресечения.

Насколько я знаю, организовал наше освобождение «локотенент», а по-русски – лейтенант Порумбеску, служивший в одесской сигуранце. Для тех, кто не знает, поясняю: сигуранца – это румынская тайная полиция, аналог гестапо или, если хотите, советского НКВД.

Я познакомился с Леней Порумбеску несколько позже. Это был щеголеватый офицер, красивый темноволосый молодой парень лет двадцати, прекрасно говоривший по-русски, что, впрочем, было неудивительно. Дело в том, что Леня был армянин, из семьи, бежавшей из Турции в 1915 году во время армянской резни и осевшей в Румынии, в православной стране. Настоящую его армянскую фамилию я не помню, да это и не важно. Гораздо важнее, что к этому времени он был женихом младшей дочки Кобозевых – Наташи – и в этом качестве помогал семье и всем, кто входил в ее орбиту, чем только мог.

Мы вернулись в свою комнату и через несколько дней поехали к Кобозевым. В руках мама несла чемодан. К этому времени Кобозевы уже снова поселились в своей огромной квартире во втором этаже на улице Франца Меринга. Мы пили чай в большой столовой, взрослые разговаривали, слова не задевали моего внимания, скользили мимо, как шум ветра за окном, но вдруг я услышал, что говорят обо мне.

– Значит, ребенок останется у нас, – полуутвердительно-полувопросительно проговорил Иван Алексеевич.

Мама кивнула.

– Хорошо, – сказал Иван Алексеевич и внимательно посмотрел на меня.

Мама притянула меня к себе.

– Будь умницей, – сказала она, – и слушайся старших. Сейчас тебе безопасней жить здесь. Я буду приходить.

Не так-то просто восьмилетнему мальчику расстаться с мамой и поселиться в семье хотя и знакомой, но не родной. Но за последние полгода я основательно повзрослел. Поэтому прощание обошлось без слез, и я остался у Кобозевых.

Как это, наверное, часто бывает в семьях, вырастивших много детей, не так уж много тепла и внимания достается на долю каждого ребенка. В то же время я не чувствовал себя чужим в семье, в которой я так неожиданно оказался. Можно сказать, что в семейной иерархии я занял то же место, что и мой сверстник Вова, внук Кобозевых.

С Вовой мы подружились еще зимой и сейчас вместе осваивали пространство квартиры. Квартира состояла из восьми комнат, разделенных длинным коридором. Налево от парадной двери была приемная, врачебные кабинеты Татьяны и Ивана Алексеевича и спальня Ивана Алексеевича и Марии Михайловны. Справа были четыре жилые комнаты, в том числе большая красивая столовая с балконом. В одной из этих комнат жила Наташа, в другой спали мы с Вовой. В самой дальней жила Татьяна с двухлетним Толей и няней Мальвиной. У этой комнаты длинный коридор поворачивал налево. Где-то в середине он прерывался ступеньками, которые вели вверх и вниз. Спустившись на несколько ступенек вниз, можно было продолжить путь в сторону ванной, уборной, кухни и черного хода. Деревянная лестница, идущая вверх, приводила на антресоль – большую темную комнату с низким потолком, сплошь заваленную хламом: старыми сундуками, поломанной мебелью и прочей дрянью, плотно укутанной пылью веков. Почему-то именно там, скрывшись от взрослых, сидя под скрипучим трехногим столом, мы с Вовой любили проводить часы в разговорах, мечтах и играх.

По вечерам, когда спускались сумерки, и по утрам, проснувшись, я смотрел в окно и думал о маме. Мама приходила часто, но ненадолго. Я плохо понимал разговоры взрослых, каким-то размытым фоном во время коротких свиданий служили мамины слова о том, что следствие заканчивается и скоро будет передано в суд, что очень важным свидетелем защиты будет некая доброжелательная старуха Сапегина, которая должна подтвердить мамино происхождение из русской семьи и чуть ли не свое присутствие на маминых крестинах. Казалось бы, слова скользили по краю сознания, а застряли в памяти на семьдесят лет.

Между тем весна уже вовсю хозяйничала в городе, дни стояли майские, теплые, деревья покрылись нежной зеленой листвой, небо очистилось от зимних туч и поголубело. Однажды мама пришла днем, когда я играл в футбол с ребятами во дворе. Она поднялась в квартиру, потом вышла и остановилась в дверях подъезда.

– Мишенька, – позвала мама.

– Мама, потом, – закричал я на бегу, – мы же играем!

Мама стояла и смотрела. В азарте игры я искоса посматривал на нее, стараясь показаться молодцом. Мама улыбалась доброй, немного грустной улыбкой. Потом она помахала мне рукой и медленно, не оглядываясь, пошла в подворотню. Такой я и запомнил ее навсегда: стройная красивая женщина с грустным лицом в темной прямоугольной рамке дверного проема в подъезде, выходящем в мрачноватую длинную подворотню.

На следующий день, когда семья собиралась к обеду, примчалась Мария Михайловна. Входя в столовую, я услышал конец ее рассказа – фразу на дурном французском языке:

– Адвокат сказал: «O madame, tresmal, tresmal, madame Baranoffsky mort».

В столовой стало очень тихо. В то время я не знал французского, но эти слова я почему-то сразу понял без перевода. В эту минуту я сердцем ощутил, что моей мамы больше нет.

Много позже я узнал, что на процессе старуха Сапегина запуталась в показаниях, неправильно указала даты, и ее свидетельство не было принято во внимание. Ценой этой рассеянности и плохо выученного урока стала жизнь человека. Суд признал обвинение в еврейском происхождении подсудимой доказанным, и приговор был – смерть.

Легче понять бандитскую логику массовых убийств, чем этот чудовищный процесс, где виной человека был факт его рождения у родителей-евреев, процесс, который, очевидно, состоялся по всем правилам искусства: с предварительным и судебным следствием, с речами защитника и прокурора и судебным вердиктом. Юристы, вероятно, провели этот процесс безупречно.

Уже взрослым я часто думал о том, как закончилась жизнь моей матери, пуля или петля поставили точку, как прожила она последние мгновения перед смертью и вспоминала ли она последний взгляд своего маленького сына, остающегося на Земле сиротой.

Но тогда, в мае 1942 года, я принял это страшное известие внешне спокойно. Горе было слишком велико, чтобы вместиться в мое детское сознание. Я не задавал вопросов, а взрослые ничего не говорили. Поэтому где-то в глубине души гнездилась надежда на то, что мама, может быть, еще появится. Только осенью, когда Мария Михайловна переделала и начала надевать сшитое перед войной мамино пальто, отороченное коричневым каракулем, я окончательно понял, что мама не вернется никогда.

До гибели мамы я жил у Кобозевых временно, гостем. Теперь я стал членом семьи. Это произошло естественно, без лишних слов, словно иное решение было невозможно. Действительно, что делать с восьмилетним ребенком, у которого убили мать, а об отце известно лишь то, что он сидит в тюрьме и замечательная румынская Фемида должна решить его судьбу. Только повзрослев, я осознал истинный масштаб подвига, так незаметно совершенного моей новой семьей.

Потянулась, завертелась новая жизнь. Однажды Мария Михайловна сказала: «Сегодня мы едем в церковь. Надо тебя окрестить». Из книжек я уже знал, что младенцев крестят, окуная в купель с водой, и заволновался: как же это меня при всех будут раздевать и окунать в воду. Мария Михайловна улыбнулась: «Не беспокойся, все устроится». Смутно помню маленький пустой храм где-то на окраине, у кладбища, старика священника, помазавшего мне лоб душистым миром и прочитавшего нараспев незнакомые мне слова. Мои крестные, Иван Алексеевич и ранее неизвестная мне Надежда Феодоровна Стрешкивская, стояли рядом. Меня нарекли Михаилом. В крестильном свидетельстве, где дата крещения была отнесена далеко назад, мою фамилию слегка изменили, придав ей более славянское звучание. Теперь моя фамилия была Барацкий.

Спустя три года Мария Михайловна привезла это свидетельство в Москву, в мою новую семью.

– Может быть, эта бумага поможет Мише вступить в комсомол, – сказала она, вероятно, имея в виду нарождающийся антисемитизм.

Долго еще мы все посмеивались над этой великолепной наивностью старой одесситки. А бумага, уже пожелтевшая, более полувека лежит среди моих документов, напоминая о событиях далеких и страшных лет.

Лето 1942 года пролетело на даче в районе Большого Фонтана. Вспоминается живший рядом какой-то русский мальчик не то из Молдавии, не то из Румынии. Мальчик чуть постарше меня и Вовы и, может быть, оттого кажется нам высокомерным. Однажды мы с ним на пари чистили картошку – кто быстрее, и я проиграл. Хорошо помню это неприятное чувство унижения, неприятное вдвойне, потому что сам мальчик недружелюбен.

Этим летом я едва не сломал себе шею, но приобрел небесполезный в жизни опыт уличного мальчишки. Мы с Вовой ехали зайцами в трамвае с Большого Фонтана. Злобная тетка-кондукторша, катаевская мадам Стороженко, столкнула нас на ходу с подножки вагона. Вова спрыгнул удачно, а я лечу в траву кувырком, но каким-то чудом голова, руки и ноги остаются целыми.

Пришла осень, и Вова пошел в школу. Меня отдать в школу не рискнули: несмотря на крещение, это было слишком опасно. Я проводил время дома за чтением. Книг у Кобозевых было мало, но где-то в глубинах квартиры я раскопал подшивки «Нивы» времен Первой мировой войны. Было интересно читать о сражениях с немцами, о подвигах русских воинов, разглядывать иллюстрации, перемежающиеся рекламными объявлениями о корсетных мастерских и премьерах в кафешантане. Старая орфография не была мне в новинку, а здесь она была особенно к месту, оттеняя исторический фон событий, которые казались мне глубокой древностью.

В хорошие дни ребята нашего двора играли на улице в войну. Неподалеку, на месте разбитого бомбежкой дома, была груда развалин. Мы звали ее – развалка. Там, в развалке, среди обрушившихся стен, когда-то сложенных из аккуратно выпиленного ракушечника, среди скрученного, обгоревшего металла, среди останков погибшего быта кипели наши детские битвы и страсти. Там мальчик с белокурыми локонами и белым отложным воротником, маленький лорд Фаунтлерой, превращался в уличного разбойника.

В середине октября в Одессе был большой праздник: отмечалась годовщина вступления в город оккупационных войск, или, в официальной версии, годовщина освобождения Одессы от большевиков. По этому знаменательному поводу городской голова давал парадный обед, и профессор Кобозев был в числе приглашенных.

Боже, что творилось в доме накануне торжества! Выворачивались наизнанку шкафы, выволакивалось дореволюционное содержимое сундуков, что-то перешивалось, что-то стиралось, что-то гладилось, и, наконец, к назначенному часу на Ивана Алексеевича надели белую рубашку с крахмальной манишкой, долго вдевали дорогие перламутровые запонки, повязали бабочку и помогли надеть в рукава длинную темно-серую визитку со скругленными полами. Теперь перед нами стоял немолодой респектабельный джентльмен, о котором невозможно было подумать, что всего несколько месяцев тому назад он давил вшей в холодном подвале.

Джентльмен надел вычищенный котелок, несомненно впервые за последние двадцать лет, и спустился к вызванной заранее пролетке.

Интересно было бы узнать, кто еще участвовал в этом обеде, какие поднимались тосты в честь немецко-румынских «освободителей», что стало с участниками обеда после освобождения Одессы от «освободителей». Мне известны только судьбы профессоров Часовникова и Кобозева. Известный одесский хирург Часовников, ставший при румынах ректором университета, в апреле 1944 года покинул Одессу вместе с отступающими румынскими войсками, был арестован в Румынии соответствующими советскими органами, судим и отправлен на долгие годы в лагеря. Может быть, он это заслужил. Профессор Кобозев, не только спасавший еврейские жизни, но и укрывший в своей клинике раненых красноармейцев, получил в конце войны боевой орден Красной Звезды. Каждому воздалось по заслугам.

Ближе к зиме в нашей квартире поселился немецкий майор, аккуратный, подтянутый немолодой офицер в хорошо пригнанной серой форме с серебряными витыми погончиками. Любопытный детский глаз, внимательный ко всему военному, отметил детали чужой униформы: высоко задранную тулью офицерской фуражки, пистолет на левом боку, а не на правом, как в Красной армии, нашивку за ранение. Майору отдали лучшую комнату – огромную столовую. Он был очень вежлив, здороваясь, щелкал каблуками, склоняя голову с идеальным пробором, и однажды прислал целую машину угля, который сгрузили в наш сарай во дворе. Это была щедрая плата за постой. Ведь в доме не было центрального отопления, и в каждой комнате были так называемые голландские печи, облицованные до потолка белым кафелем. Печи топились либо углем, либо торфяными брикетами – черными жирноватыми кирпичами. Майор прожил у нас недолго, а уголь остался. Я любил, приоткрыв тяжелую чугунную заслонку топки, шевелить кочергой догорающие красновато-карминовые угольки, излучающие ровный сухой жар. Хорошо было также в морозный день, прибежав с холода, прижаться спиной к горячему кафелю и наслаждаться теплом, легко наполняющим мое маленькое тело.

Этой зимой нашу квартиру посетил командующий Одесским военным округом генерал Георгиу. Вероятно, у генерала что-то случилось с глазами. Впрочем, возможно, были и коммерческие причины. Какие-то обрывки взрослых разговоров о золотом портсигаре, который он не то купил, не то продал, долетали до детских ушей. Так или иначе, но визит столь значительного лица был грандиозным событием. К визиту готовились, домашним было велено не шуметь и не мозолить глаза. Генерал прибыл вовремя и, сопровождаемый адъютантом, проследовал в кабинет Ивана Алексеевича.

Привычное течение жизни в квартире замерло ненадолго. Дети, плохо ощущающие исторический масштаб события, затеяли обычную возню. Я мчался по коридору и едва не врезался в генерала, выходящего из кабинета. Генерал, высокий седеющий мужчина в форме с красными лампасами, положил теплую мягкую руку на мою стриженую голову и, слегка запрокинув ее, заглянул мне в глаза. Я увидел обыкновенное чисто выбритое лицо с небольшими темными усами и ощутил запах хорошего одеколона. Генерал что-то сказал, вероятно по-французски, все вежливо улыбнулись и двинулись к выходу.

Много позже, уже взрослым, я однажды подумал, что генеральская рука, потрепавшая меня по голове, вполне возможно, утвердила смертный приговор моей маме. Конечно, если румынское правосудие нуждалось в этих формальностях.

Знакомство с высоким начальством полезно во все времена, а в годы оккупации тем более. Эта простая истина очень скоро подтвердилась. Как-то днем в квартиру пришли два румынских солдата с винтовками и предъявили ордер на арест Марии Михайловны. Что послужило основанием – не знаю. Может быть, донос на ее еврейское происхождение, а может быть, обвинение в каких-то недозволенных гешефтах. Так или иначе, они на ломаном русском языке приказали ей собираться.

– Хорошо, – сказала Мария Михайловна, – я сейчас соберу вещи и зайду в туалет.

И она исчезла в глубинах квартиры. Солдаты сняли ружья и спокойно ждали, расположившись в приемной, которую они быстро наполнили дымом и ужасным запахом махорки, но Мария Михайловна не появлялась. Наконец солдаты забеспокоились. Один из них пошел обследовать квартиру и обнаружил незапертый черный ход. Арестованная старуха улизнула. Солдаты пришли в ярость.

– Одевайся! – приказали они Татьяне. – Пойдешь с нами.

И они увели ее. Маленький Толя горько плакал. Остальные притихли в ожидании дальнейших событий.

Но долго ждать не пришлось. Очень скоро, возможно через час, в квартиру влетела всклокоченная Мария Михайловна. В победоносно поднятой руке белел листок бумаги. Если бы я тогда был старше, возможно, я бы вспомнил Нику Самофракийскую. Впрочем, можно было бы найти аналогию и с историческим жестом Чемберлена, прилетевшего из Мюнхена и заявившего на аэродроме, потрясая печально известным договором: «Я привез вам мир!»

– Вот, – победительно кричала она, – читайте!

– Дай бумагу, мутерша, – сказала спокойная Наташа.

В бумаге, которую Наташа прочла вслух, было сказано, что податель сего, Мария Михайловна Кобозева, не подлежит задержанию и имеет право доступа к генералу Георгиу в любое время.

Узнав, что солдаты увели Татьяну, Мария Михайловна закричала уже на бегу:

– Сейчас они узнают, с кем имеют дело! – и помчалась вызволять дочь.

Скоро все были дома и мирно ужинали, обсуждая перипетии уходящего дня.

Теперь, одержав эту важную победу над завоевателями и ощутив себя особой, близкой к командующему округом, важной персоной, Мария Михайловна, пожалуй, не удивилась бы, если бы румыны начали отдавать ей честь. Во всяком случае, она не спускала им ничего. Как-то вечером мы с Вовой возвращались домой пустынной темной улицей, освещая себе путь ручным фонариком. Это был не совсем обычный фонарик, мы называли его жуком: вместо батарейки в него был встроен маленький генератор. Он и в самом деле был похож на жука: черный, бочкообразный, с блестящей клавишей, идущей вдоль тела. Ритмичное нажатие клавиши приводило генератор в действие, фонарик симпатично жужжал, и луч света освещал путь. Это был действительно хороший фонарик, и патруль, на который мы натолкнулись уже недалеко от дома, был того же мнения. Два румынских солдата реквизировали фонарик и отпустили нас с миром. Мария Михайловна пришла в ярость. Несмотря на поздний час, она помчалась в префектуру наводить порядок. Через полчаса ее торжествующий голос в прихожей возвестил о том, что порядок восстановлен.

Однажды случилось невероятное событие: появился отец. Он пришел, как всегда, элегантно одетый, с неизменной черной лакированной тростью, висящей на сгибе левой руки. Рассказ его был очень краток: он просидел много месяцев в тюрьме и вот наконец его выпустили.

– За что тебя арестовали? – наивно спросил я.

– Меня обвинили в том, что я большевик, – с саркастическим выражением лица ответил отец.

Сарказм запомнился, но оценил его я значительно позже, повзрослев. Полагаю, что для отца вступление в ВКП(б) было бы столь же противоестественным, как и хождение вверх ногами. Не сразу также я узнал, что в тюрьме отец пытался покончить жизнь самоубийством, желая и в выборе смерти остаться свободным человеком. Он вскрыл вену на левой руке, но умереть ему не дали. Шрам на запястье, стянутые в узел сухожилия и кожа остались заметными до конца дней.

Вспоминаются разговоры о том, что, будучи евреем по национальности, отец как православный и к тому же георгиевский кавалер, согласно оккупационным законам, имел право на жизнь, не разделяя судьбу своих сородичей. Достоверно знаю, что из тюрьмы его вызволила православная церковь, не забывшая его роль в судебных процессах против священников в двадцатых годах.

Отец начал приходить регулярно два раза в неделю и заниматься со мной. Каждый раз он приносил два пирожных, подразумевалось, что одно для меня, другое для Вовы. Мы занимались русским языком, литературой, историей, арифметикой. Учебников не помню, но до сих пор помню стихи Пушкина и Лермонтова, которые полагалось выучить наизусть. Стихи я учил легко, но однажды не выучил к сроку пушкинское стихотворение «Делибаш». Отец рассердился и ушел, пирожные, правда, оставил. К следующему уроку я уже бойко декламировал, упиваясь чеканным хореем и фантастически яркой и сказочной картиной стычки, а на современном новоязе – боестолкновения:

Ритм стиха я чувствовал хорошо. А вот музыкального слуха, к сожалению, не было. Выяснилось это очень скоро, когда нас с Вовой начали водить к учительнице музыки. Мы учились читать ноты; я восхитился волшебным начертанием скрипичного ключа и старался воспроизвести его на каждом клочке чистой бумаги. Через короткое время мы играли гаммы на фортепиано, барабанили «Чижика-пыжика» и даже, кажется, «Собачий вальс». На этом как-то вдруг стало ясно, что вундеркиндов из нас не получится, и мое музыкальное образование кончилось.

Таким образом, жизнь постепенно вернулась в мирную, размеренную колею. Здесь изумительно подходит английское слово regular. По утрам Иван Алексеевич уезжал в клинику и возвращался поздно вечером. Татьяна принимала больных дома. Среди пациентов было много румынских солдат: оторванные от семьи мужчины легко становились добычей мерзких болезней.

Регулярно, раз в две недели, к Ивану Алексеевичу приходил парикмахер, немолодой солидный человек с маленьким чемоданчиком. Он надевал белый халат, вынимал блестящие никелированные инструменты и становился похожим на врача. Иван Алексеевич усаживался в спальне перед большим зеркалом, покрывался белой накидкой, и начиналось долгое священнодействие, сопровождаемое неспешной беседой. Ведь, как известно, парикмахеры – самые разговорчивые мужчины на свете.

По воскресеньям приходили Уточкины, пожилые супруги, родители фиктивного мужа Татьяны и родственники знаменитого русского авиатора. Уточкины – впрочем, возможно, они носили другую фамилию – были постоянными партнерами Ивана Алексеевича по игре в вист. В большой столовой раздвигался старинный ломберный столик красного дерева на гнутых ножках, спускалась пониже старинная люстра, висевшая на золоченой, а может быть бронзовой, цепи, ярко освещалось зеленое сукно, и начиналась долгая, спокойная, непонятная детям игра, прерываемая время от времени неизвестными нам словами. Потом ужинали, пили чай с белыми свежайшими булочками, за которыми я или Вова бегали в пекарню неподалеку. Булочки назывались французскими, необыкновенно вкусный хрустящий гребешок пересекал круглую пышную булочку посередине, словно экватор. Булочка разрезалась, намазывалась маслом, а поверх укладывался ломтик вареной колбасы, аромат которой тревожил буйный детский аппетит.

Похоже, что в Одессе теперь можно было купить все что угодно. Вероятно, такое впечатление сложилось от зимних поездок на базар, изобильный одесский базар, где краснолицые, укутанные в тулупы деревенские бабы топтались на снегу у длинных деревянных прилавков и ожесточенно, крикливо торговались с покупателями. Глаза разбегались от снеди, выставленной на продажу: домашние украинские колбасы, свернутые аппетитной спиралью, толстенные куски белого с розовыми прожилками сала, бочки с квашеной капустой, мочеными яблоками и огурцами особой засолки, бидоны с творогом и сметаной, пирамиды белоснежных яиц – казалось, наконец-то наступили спокойные, сытные времена. Неумолкаемый галдеж продавцов и покупателей сливался в монотонный шум, висящий в морозном воздухе. Шум перекрывался взвизгиванием переходящих из рук в руки кур, и их отчаянное кудахтанье вносило тревожный диссонанс в мирное течение базарной жизни.

Мы, мальчики, помогали Марии Михайловне наполнять корзины, пока они не становились неподъемными. Тогда нанимались сани, зимний вариант извозчика, и, взгромоздясь на холодные сиденья, мы лихо неслись домой по заснеженным одесским улицам.

Хотя мамалыга исчезла с нашего стола, но базарное изобилие, поражавшее детское воображение, вероятно, было не слишком доступным. Например, сахар был лакомством, чай пили с таблетками сахарина. Каждый день Иван Алексеевич звал Вову и меня в спальню, открывал шкаф и выдавал нам сахар, называемый им в шутку пайком: небольшой кусочек колотого сахара, который можно было тут же положить в рот и наслаждаться сладостным, но быстро исчезающим вкусом. Однажды нам, мальчикам, поручили сбивать масло из купленной на базаре сметаны. Мы трудились усердно, меняя друг друга, и наконец-то добились результата, получив свежайшее, желтое, вкуснейшее в моей жизни сливочное масло. Этот процесс ручного преобразования одной субстанции в другую чем-то напоминал получение огня трением. Домашнее изготовление мороженого было не таким утомительным. В доме еще с дореволюционных времен сохранилась так называемая мороженица. Это был металлический агрегат, похожий на большой бидон, с двойными стенками, между которыми закладывался лед, и с рукояткой, которую надо было вертеть, пока сливки, сахар и прочие ингредиенты в основной емкости не превращались в заветную массу.

На Рождество варили кутью. Это была вкусная еда, что-то вроде сладкого холодного супа из какой-то крупы, может быть – пшеницы, где были и орехи, и мак, и изюм. Накануне вечером вокруг стола собиралась семья, чистила орехи и сортировала крупу, а может быть – пшеничные зерна, отсеивая мусор, которого было в избытке. Это кропотливое семейное занятие почему-то напоминало мне недавние картины вечернего истребления вшей во времена сидения в подвале.

Но, конечно, вкуснее всего ели на Пасху. Хорошо помню приготовления к празднику, бьющие в окно лучи весеннего солнца, освещающие длинный стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, цветные яйца, которые мы накануне красили в луковой шелухе, домашние и рыночные соленья, копчености, окорока, покрытые нежной желтоватой пленкой жира, графины с рубиново-красным вином, хорошо начищенный никелированный самовар, в котором отражались наши деформированные детские рожицы.

Пока взрослые в своих комнатах собирались к праздничной трапезе, мы с Вовой решили произвести небольшой эксперимент. Прихватив шприц, который в медицинской семье найти было нетрудно, мы наполнили его вином и решили сделать инъекцию окороку. Мы вонзили иглу в желтое пятно жира и надавили на поршень. Окорок инъекцию не принял. Струйка красного вина, вырвавшись наружу, обрызгала нам лица и рубашки. Шалость сделалась явной, но ради праздника была прощена.

Не только гастрономические радости украшали нашу детскую жизнь. Однажды нас повели в театр на спектакль «Принц и нищий». Книгу я уже читал и любил. Оба героя, и принц Эдуард, и нищий Том, были моими старыми друзьями. Теперь я увидел и услышал их, передо мной предстали пышный королевский двор и убогая жизнь бедняков. Несмотря на знакомый сюжет, я жадно следил за развитием действия, а когда оркестр затих и провинциальный трагик в роли отшельника, зверски вращая глазами, занес над связанным принцем нож, исторгнув из себя мощный вибрирующий рык: «Молись, несчастный!» – казалось, закачались стены, я закрыл глаза от ужаса, а сидящая рядом девочка зарыдала.

В театре я был впервые, в первый раз я воочию увидел, как оживают бесстрастные строчки книжек. Это было потрясающее, незабываемое впечатление. Ведь я еще и в кино-то никогда не был. Эти часы, прожитые мной в старой Англии, пролетели как миг, но долго еще в снах я видел себя то в королевском дворце, то в жалкой хижине нищего семейства.

Так внешне спокойно, во всяком случае для детского восприятия, протекала жизнь в оккупированной Одессе. Фронт был далеко на востоке. Одесса была глубоким тылом, где о войне напоминали неубранные развалины домов и обилие чужеземных военных на улицах. Радио не было, о событиях мы узнавали от Лени Порумбеску и из газеты «Молва», выпуск которой был разрешен, а скорее всего организован оккупационными властями. Газета запомнилась мне главным образом двумя замечательными фельетонами из советской жизни, нелепость которых, видимо, сильно поразила мое детское воображение. Один фельетон назывался «Борщ с начальником милиции» и был о человеке, которого обвинили в том, что он съел упомянутого начальника. Дело в том, что обвиняемый рассказывал, как он обедал и ел борщ с начальником милиции. Автор второго фельетона развернул на целый подвал старый анекдот о человеке, которого арестовали, когда он сказал, что поджидает трамвай, но выпустили, потому что он догадался исправиться и сказать, что трамвай он подъевреивал.

Военные действия описывались в восторженных словах: доблестные немецкие войска одерживали одну победу за другой. Однако постепенно тон статей начал меняться. Поползли слухи о поражении немцев под Сталинградом, затем о битве на Орловско-Курской дуге. Стали появляться строчки о тяжелых оборонительных боях. Об отступлении не говорилось никогда, но можно было прочесть, что по стратегическим соображениям и в целях сокращения линии фронта немецкие войска оставили такие-то и такие-то населенные пункты. Использовалось также замечательное выражение – «эластичная оборона». Пропагандисты, изобретатели эвфемизмов, везде не даром едят свой хлеб.

По мере приближения фронта облик Одессы постепенно начал меняться. Заметно увеличилось количество войск, особенно немецких. В районе вокзала часто можно было увидеть немецкие маршевые части в походной форме и амуниции, в сапогах с голенищами раструбом, со штык-ножами на поясе и огромными ранцами за спиной. Лица их радости не излучали.

Солдаты стали злее, однажды это почувствовали и мы. Как-то раз мы с Вовой, сопровождаемые Марией Михайловной, отправились за керосином для кухонных надобностей. Хотя в основном пищу готовили на дровяной плите, но и примусу находилась работа. Мы несли бидончик с керосином, и навстречу нам из-за угла вышла группа немецких солдат. Что-то в нас им не понравилось, и, поравнявшись с нами, немец ударил хорошо вычищенным сапогом по бидончику, который с грохотом отлетел в сторону, а драгоценный керосин разлился по тротуару. Немцы засмеялись и пошли дальше. Мария Михайловна молчала, теперь и эта неустрашимая женщина почувствовала опасность.

В один прекрасный день стало известно, что сигуранца арестовала Николая Уточкина, мужа Татьяны. Я догадывался о том, что он был связан с подпольщиками, потому что однажды увидел у него пистолет. Мы носили ему передачи в городскую тюрьму, где некогда сидел и я. К счастью, заключение было недолгим: Леня Порумбеску помог ему выйти на свободу, и Николай ушел в отряд, скрывавшийся в катакомбах.

Наступил 1944 год. Конец оккупации был не за горами. В воздухе пахло весной и освобождением. Немцы и румыны готовились к отступлению, очевидно в целях дальнейшего сокращения линии фронта. Жгли архивы, иногда горели дома. Я впервые видел, как пылал большой многоэтажный дом. Это было страшное, но замечательно красивое зрелище. Гигантские языки оранжевого пламени вздымались в небо. Пламя гудело, лопались стекла, с грохотом рушились балки перекрытий. Как черные птицы несчастья, высоко в воздухе носились обгоревшие клочья бумаги. Дом стоял обособленно, огонь не мог перекинуться на другие здания, видимо, поэтому его не гасили.

Одесса жила слухами и надеждой. Надеялись, что город сдадут без боя, но боялись грабежей. Ходили слухи, что перед сдачей город будет отдан на разграбление казакам, служащим у немцев. Я часто видел их в городе. На нашей улице Франца Меринга, ближе к Преображенской, в полуподвале был кабачок, откуда в последнее время часто вываливались шумные группы слегка подвыпивших казаков. Они были в немецкой форме с нашивками РОА и, если память мне не изменяет, в кубанках вместо пилоток.

К возможным грабежам готовились и у нас дома. Ценные вещи прятали на антресоли в сундуки, заваливая их поломанной мебелью. Шкатулки с драгоценностями засовывали в топки голландских печей и засыпали золой. В одну из печей поставили бутылки хорошего рейнского вина в красивых нерусских бутылках с длинными горлышками.

Стал появляться Николай. Он выходил из катакомб ненадолго и снова исчезал. Леня Порумбеску уходил с отступающими войсками, Наташа оставалась. Устоявшаяся жизнь снова всколыхнулась, наступило время тревожного ожидания.

Вечером 9 апреля мы услышали глухую канонаду. Стало понятно, что Красная армия уже на подступах к городу. В квартире погасили свет. Мы вышли на балкон. Канонада стала слышнее. Внезапно неподалеку просвистел снаряд и раздался взрыв. Стоять на балконе было небезопасно, мы ушли вглубь квартиры.

В эту ночь в Одессе мало кто спал. Утро ударило в окна горячими лучами южного апрельского солнца. С улицы, издалека, слышалась музыка, это были знакомые советские песни. Мы с Вовой выскочили на улицу. Люди шли и бежали в сторону Преображенской. Побежали и мы. По дороге мы едва не споткнулись о немецкого солдата. Он лежал на тротуаре навзничь, широко раскинув руки; невидящие глаза его были обращены к солнцу. На площади перед Преображенской улицей на фонарях, а может быть и на деревьях – точно не помню, – висели трое румынских солдат. Их лица, искаженные предсмертной гримасой, долго еще стояли у меня перед глазами. На груди у каждого висела фанерная дощечка с надписью «мародер». А по Преображенской нескончаемым потоком в сторону вокзала нестройной колонной шли усталые красноармейцы в гимнастерках с погонами и с автоматами на груди. На площади стояла машина, вероятно полевая радиостанция, и на всю Одессу гремела песня из довоенного кинофильма:

В начале мая, недели через три после освобождения города, я упаковал свои скромные пожитки в тот же чемоданчик, с которым когда-то появился у Кобозевых, за мной пришел отец, и мы отправились к нему домой. Прощание с семьей, в которой я прожил больше двух лет, было теплым, но без лишних сантиментов.

– Приходи, – коротко сказал Иван Алексеевич и положил мне в рот последний паек – кусочек сахара.

Хоть я и привык к резким переменам в своей судьбе и особых эмоций не испытывал, но мне уже было десять лет, неласковое слово «мачеха» было мне известно, и оттого в душе было неспокойно.

Мы пришли в дом, хорошо знакомый мне с виду, потому что он был недалеко от улицы Гоголя, где мы жили с мамой в далекие, навсегда ушедшие времена. Теперь я узнал, что в этом доме живет мой папа. Дом выходил фасадом на площадь имени Карла Маркса, на бронзового Дюка, герцога Ришелье, бежавшего в Россию от якобинского террора, а теперь смотрящего на бульвар имени анархиста Фельдмана, мирно уживаясь в пространстве с обоими революционерами.

Мы вошли в подворотню, поднялись во второй этаж и вошли в квартиру. Навстречу вышла немолодая худощавая женщина с неожиданно приятным лицом.

– Вот, Наташа, – сказал отец, – знакомься. Это Миша.

– Будем знакомы, – сказала женщина, – меня зовут Наталья Максимовна.

Установив таким образом некую дистанцию, она положила мне руку на плечо и повела в комнаты. В одной из них на кушетке лежала грузная, очень старая женщина. Это была мать отца, моя новая бабушка Минна Самойловна. Немного позже я узнал, что она родилась в год отмены крепостного права, и теперь ей было восемьдесят три года. Бабушка внимательно посмотрела на меня и тихо сказала, ни к кому не обращаясь:

– Не очень похож на Яшу, но что-то есть.

Так состоялось знакомство с моей новой семьей. Не было только брата Володи, который несколько дней назад ушел в армию. По-видимому, мое появление в семье до его проводов сочли нежелательным. Не думаю, чтобы Володя вообще знал о моем существовании до той поры, когда отец был вынужден взять меня в свою семью. Конечно, для Натальи Максимовны никаких сюрпризов не было, ведь о связи отца знал весь город. Вероятно, необходимость взять в семью внебрачного сына своего мужа не доставила ей удовольствия, но выбора не было. Невозможно же было при живом отце оставить меня у Кобозевых или отправить в детский дом. В те времена в определенных кругах еще считались с приличиями. «Конвенансы надо соблюдать», – говаривала Наталья Максимовна и неуклонно следовала этому правилу.

Значительно позже, уже взрослым, вспоминая детство, я часто думал о том, как же получилось, что семья отца во время оккупации не пострадала. Погиб лишь его младший брат Виктор, тоже известный одесский адвокат, но не такой знаменитый. Видимо, отец заблаговременно позаботился о надежных документах. Почему же мы с мамой оказались беззащитными? Мне часто хотелось задать ему этот вопрос, но язык не поворачивался.

Тогда, весной 1944 года, я об этом не думал. Война отступила далеко, постепенно налаживалась мирная жизнь. Отец начал работать юрисконсультом в горисполкоме, Наталья Максимовна директорствовала и преподавала в музыкальной школе. Когда-то она была пианисткой и, как говорили, подавала надежды, пока не попала в железнодорожную катастрофу. У нее была повреждена рука, и на карьере пианистки пришлось поставить крест.

Теперь я заново привыкал к отцу, которого прежде знал только как элегантного джентльмена с тростью. Поэтому я испытал некоторый шок, увидев его впервые с сетчатой авоськой, в которой он принес домой к обеду теплые, еще пахнувшие солнцем помидоры.

«Авоська» – меткое, замечательное, ныне почти забытое слово, кажется, так и не попавшее в академические словари, порождение нищих советских времен, когда кошелку – сплетенную из грубых нитей крупную сетку с ручками – можно было, уходя из дома, спрятать в карман на авось: вдруг по дороге удастся чем-нибудь разжиться.

Отец приходил домой в обеденный перерыв и перед обедом наливал себе маленькую рюмку водки из графинчика. Несмотря на возраст – а ему уже шел пятьдесят седьмой год, – он был здоровым, видным мужчиной, и элемент позерства не был ему чужд.

– Я хорошо проспиртован изнутри, – говорил он, – поэтому меня болезни не берут.

Он был устойчив к алкоголю, и это полезное свойство организма я, видимо, унаследовал от него. Впрочем, иногда ему приходилось эту устойчивость подкреплять: так, по его рассказам, отправляясь на довоенные обеды к итальянскому консулу, он выпивал бокал прованского масла.

– Гадость ужасная, – говорил он, – но потом можно пить не пьянея, а за столом, где бывают морские волки, поддерживать компанию непросто.

По вечерам в хорошую погоду пили чай на огромном балконе, откуда открывался роскошный вид на площадь, на Дюка, на Потемкинскую лестницу и на море.

Балкон опоясывал парадные комнаты квартиры, которых числом было три: большой отцовский кабинет и еще две, по неизвестной мне причине стоявшие совершенно пустыми. Кроме них в квартире было еще две жилые комнаты, где обитали Наталья Максимовна, бабушка и я. Эти комнаты выходили во двор и находились в глубине квартиры, куда можно было попасть из парадной прихожей с огромными, также выходящими во двор окнами. По дороге надо было миновать большую, совершенно пустую проходную комнату. Словом, это была прекрасная, респектабельная квартира преуспевающего адвоката, и наша с мамой замечательная довоенная комната по сравнению с этой великолепной квартирой была убогой коммунальной жилплощадью.

Впрочем, воспоминания – нелегкий крест, который влачит по жизни душа взрослого человека. Мою безмятежную детскую память они не бередили. Довольно быстро я освоился с новой семьей и новым домом; отцовский кабинет днем, в его отсутствие, был моим любимым местом обитания. Это была красивая, очень светлая квадратная комната, открытая морскому ветру. В левом углу у окна стоял большой письменный стол и кресла, середину комнаты занимал круглый стол, покрытый зеленой скатертью, справа у стены был старинный диван с высокой спинкой, обтянутый черной кожей. Но главным украшением комнаты были книжные шкафы, где таились настоящие сокровища. Какие там были замечательные книги! Все-таки у Кобозевых мне их очень не хватало. Теперь я погрузился в чтение исторических хроник Шекспира, приключенческих романов Фенимора Купера, проглотил том за томом морские рассказы Станюковича, севастопольские рассказы Льва Толстого и даже прочитал «Войну и мир», отдавая, впрочем, предпочтение батальным сценам. Интересно было раскрыть наугад любой том брокгаузовской энциклопедии и читать статью за статьей, из которых возникало несколько сумбурное представление о сложности и многообразии мира. Книги были в роскошных дореволюционных изданиях, с золотыми обрезами, их было интересно не только читать, но и разглядывать в них старинные иллюстрации, гравюры, прикрытые шуршащей матовой папиросной бумагой.

Наступило лето, жаркое одесское лето. Я завел новых товарищей во дворе. Днем я был предоставлен себе. С дворовыми мальчишками мы играли в войну на развалинах соседнего дома, ездили на пляж в Аркадию или на Ланжерон. Разрешалось ходить и ездить куда угодно, но не следовало ездить в Дюковский сад: считалось, что это пристанище хулиганов. Этот сад, расположенный на окраине города, вероятно, был не хуже и не лучше других, но в моем воображении он представал неким разбойничьим логовом, которое надо обходить стороной.

В городе было полно людей в военной форме, и в нашем дворе поселилась семья, в которой даже мальчик наших лет был одет в перешитое военное обмундирование. Не знаю, кто были эти люди, но мальчик относился к нам, детям, остававшимся на оккупированной территории, несколько свысока. Несомненно, он слышал разговоры взрослых, ведь даже дети, жившие в оккупации, стали существами второго сорта. Но однажды отец мальчика сделал ребятам нашего двора щедрый подарок: нас посадили в американский военный джип, «Виллис», – открытую машину защитного цвета – и прокатили по городу. Детскому восторгу не было границ: уже просто посидеть в таком автомобиле было интересно, а уж проехаться по улицам на зависть ребятам соседнего двора – это было событие мирового масштаба, которое запомнилось на всю жизнь.

Не только американская техника стала появляться в городе. В порт приходили иностранные суда, и на улицах можно было встретить моряков, которые вместо привычных нам бескозырок носили береты с помпонами. Некоторые из моряков были чернокожие. Это были впервые увиденные мною негры. Представители угнетенного народа были белозубы, веселы, явно довольны жизнью и щедро угощали одесскую юную шпану шоколадками.

Однажды днем, когда взрослые были на работе, кто-то громко постучал в дверь черного хода. Я открыл, придерживая цепочку, – передо мной стоял высокий военный, красноармеец в лихо заломленной пилотке.

– Вы к кому? – спросил я несколько растерянно.

Военный засмеялся:

– Я твой брат Володя. Давай знакомиться.

Так в моей жизни ненадолго появился старший брат. Ему было всего двадцать лет, но я смотрел на него снизу вверх, и мне он казался невероятно взрослым. На самом деле это был домашний мальчик, внезапно оторванный от семейного очага и брошенный в незнакомую и опасную жизнь. Он приехал на несколько дней в командировку и явно бравировал своей причастностью к боевой славе Красной армии, взахлеб рассказывая о своей воинской жизни и щеголяя военным жаргоном, в том числе многократным повторением непонятного и загадочного слова «помпотех».

На радостях были куплены билеты в оперу, и на следующий день я и Володя пошли слушать «Аиду». Идти было недалеко, и это было обидно, потому что десятилетнему мальчику прогулка по улицам со старшим братом в военной форме была, как сказали бы сегодня, в кайф.

Театр был полон, знаменитый одесский оперный театр, о котором говорили, что он построен по образцу Венской оперы, в чем спустя много лет я имел возможность лично убедиться. Мы сидели в партере, на отличных местах, все было замечательно видно и слышно. Это было мое первое знакомство с большим музыкальным произведением. Стихия музыки подхватила меня, и я с трудом вернулся на землю к концу спектакля. Мелодии еще долго звучали внутри меня, а мой рациональный ум мучился, заинтригованный заключительным сценическим эффектом. Действительно, это выглядело впечатляюще: дуэт Радамеса и Аиды, замурованных в пирамиде, умолкал, менялся свет, преобразующий пространство, и фигуры узников, стоявших в камере у самой рампы, отрезала от зрителей внезапно возникшая как бы из воздуха, из света четвертая глухая стена мрачной пирамиды.

Володина командировка закончилась быстро. Он уехал, и от него время от времени приходили солдатские треугольнички писем с адресом полевой почты и со штампом «Проверено военной цензурой». Сегодня уже мало осталось тех, кто помнит такие треугольники. Это был лист писчей бумаги, зачастую тетрадочный лист, который исписывался с одной стороны и сворачивался особым образом в виде треугольника так, что на чистой стороне можно было написать адрес. Таким образом облегчалась работа цензоров и экономились конверты.

Володины письма приходили недолго. Наступили тяжелые дни глухого молчания. Затем пришло официальное извещение о том, что рядовой Бродский Владимир Яковлевич числится без вести пропавшим. Формула принесла боль, хотя и оставляла зыбкую надежду. Но время шло, война уходила все дальше на запад, а о рядовом Бродском все не было известий. Так и исчез из жизни мой старший брат.

В конце лета в Одессе появились новые родственники. Сперва вернулась из эвакуации сестра Натальи Максимовны Мария Максимовна Чаплик. Затем пришло письмо от ее сына Михаила Моисеевича Штейнфинкеля, племянника отца и Натальи Максимовны. В семье его звали Муц, он был адвокатом и провел войну в Ташкенте. Письмо из Ташкента читали вслух, и я был неприятно шокирован абзацем, где Муц спрашивал о ценах в Одессе и о том, что стоит привезти из Ташкента на продажу. Очевидно, у меня была какая-то генетическая неприязнь к коммерческим операциям, которые на языке тех лет именовались спекуляцией. Мой рано сформировавшийся кодекс джентльмена не включал оборотистость в число достоинств.

Довольно скоро Муц появился в Одессе и оказался лысоватым невысоким мужчиной лет сорока, весьма жизнерадостным и тороватым. Ко мне он отнесся благосклонно, подарил тридцать рублей на кино и мороженое, что несколько сгладило неприятное впечатление от ташкентского письма.

Осенью меня определили в школу, сразу в четвертый класс. Я был неплохо подготовлен и нисколько не отставал от однокашников, хотя и был в классе самым младшим. В школу я ходил с зеленой солдатской сумкой от противогаза, заменявшей портфель. В сумке лежали учебники и остродефицитные тетрадки, которые приходилось экономить. Классная комната была в точности такой же, как и тот незабываемый класс, где мы с мамой провели ночь перед отправкой в румынскую тюрьму. Однако и здесь некий здоровенный бугай, переросток, которых в классе было немало, однажды обозвал меня жидом пархатым. Слово «пархатый» было мне в новинку и сильно удивило.

Не могу сказать, что о первом школьном годе у меня сохранились какие-либо яркие впечатления, кроме, пожалуй, уроков украинского языка. Язык мне нравился, он был мелодичный, звучный, и, очевидно, учили ему хорошо, потому что до сих пор я неплохо понимаю украинский язык и помню стихи Шевченко, например «Заповiт».

Тем временем война продолжалась, но теперь боевые действия для нас, одесситов, воплощались в сообщения Совинформбюро, приказы Верховного главнокомандующего, артиллерийские залпы победных салютов. Лишь однажды война жестоко напомнила о себе. В ночь на 16 октября, в годовщину вступления немецких войск в Одессу, вражеские самолеты совершили налет на город.

По сигналу воздушной тревоги мы спустились в подвал, служивший бомбоубежищем. В подвале было абсолютно темно, люди спотыкались друг о друга и почему-то старались не шуметь, словно боясь быть услышанными немецкими летчиками.

Внезапно небо над городом ярко осветилось, стало светло, как днем, и свет через крохотные подвальные окна проник в бомбоубежище, скупо освещая напряженные лица людей. Это над городом повисли осветительные ракеты, сброшенные на парашютах для прицельного бомбометания. Загрохотали зенитки, и, словно в ответ, где-то над нами раздался жуткий, пронзительный нарастающий вой. Это к земле стремительно летели бомбы, летели прямо на нас. Лихорадочно стучащее сердце отсчитывало последние секунды жизни. Я прижался к отцу и ждал. Вой стал невыносимым и вдруг резко оборвался. В следующее мгновение раздался взрыв. Здание вздрогнуло, бомбы упали близко. За оконцами потемнело, наступила невероятная тишина, затем я услышал гул уходящих самолетов. Чей-то пробил сегодня час, но мы остались живы. Наутро мы узнали, что разрушен дом неподалеку и погиб расчет морской зенитной батареи, располагавшейся в районе порта. Через день город с почестями хоронил моряков, погибших на боевом посту. На площади перед нашим домом был митинг, красные гробы на лафетах орудий были покрыты морскими флагами, на гробах лежали бескозырки, военный оркестр играл траурные мелодии, и женщины плакали.

Это испытанное мной в подвале чувство беззащитности, подчиненности слепой судьбе, ощущение надвигающейся смерти, если не своей, то соседа, я вспомнил уже взрослым, читая пронзительные строчки Семена Гудзенко:

Эта ночная бомбежка была для одесситов последним кровавым пароксизмом отступающей войны. Но оказалось, что и мирная жизнь может преподнести неприятные сюрпризы.

Однажды тусклым осенним днем, в предзимье, отец пришел с работы необычайно рано. Пришел он не один: его сопровождали двое незнакомых мужчин в одинаковых серых пальто и шляпах. Они прошли в кабинет, где провели немало времени, затем один из незнакомцев вышел из кабинета и стал ходить по квартире, заглядывая в шкафы и деловито выстукивая стены. Наталья Максимовна ходила с ним бледная, но спокойная. Обыск проходил формально, лениво, без понятых и закончился довольно быстро. Затем кабинет опечатали и отца увели.

Отец был арестован НКВД за сотрудничество с оккупантами. Всезнающим органам казалось подозрительным его освобождение из румынской тюрьмы. «Почему же они вас все-таки не расстреляли?» – настойчиво допытывался следователь Шпак. Ссылка на заступничество православной церкви, естественно, в расчет не принималась. Кроме того, преступным с точки зрения органов было и то, что отец, свободно владея французским языком и легко освоив похожий на него румынский, для заработка переводил на русский язык новый Уголовный кодекс Транснистрии. Но, конечно, главная вина отца, как и миллионов других людей, брошенных отступавшей армией на оккупированной территории, заключалась в самом факте временного проживания под властью оккупантов. Так же, как и плен, это было несмываемое клеймо, которое носил и я и о котором полагалось указывать в анкетах не один десяток лет после войны.

– Вы слишком заметный человек в Одессе, – говорил следователь отцу, – вы не должны были оставаться в оккупации.

Я думаю, что НКВД очень старался, очищая Одессу от так называемых пособников оккупантов. Статистика мне неизвестна, но из сравнительно небольшого числа людей, окружавших меня, десятилетнего мальчика, кроме отца арестовали Наташу Кобозеву за преступную связь с Леней Порумбеску, румынским офицером. Эта юная любовь стоила двадцатилетней девушке десятилетнего заключения в лагере и исковерканной жизни.

Обо всем этом и о многом другом я узнал через много лет, когда снова увидел отца после его возвращения из ссылки. Рассказал он мне и о том, что однажды встретил своего следователя в Северном Казахстане, куда и тот попал не по своей воле.

После ареста отца жизнь снова круто изменилась. На руках у Натальи Максимовны осталась беспомощная старуха свекровь и совершенно чужой мальчик, неожиданно возникший сын мужа от другой и, наверное, ненавидимой женщины. Откуда взяла она силы нести свой крест! Слегка перефразированные строки Ахматовой – «Сын в могиле, муж в тюрьме, помолитесь обо мне» – были бы уместны. Впрочем, в те годы эти строки могли повторять многие.

Не могу сказать, что я привязался к ней за несколько месяцев совместной жизни. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы проявлять свои чувства, и некоторая дистанция, установленная в первые минуты знакомства, всегда существовала между нами. Пожалуй, я воспринимал ее не как женщину, которая могла бы заменить мне мать, но скорее как гувернантку, воспитательницу, добросовестно, но без любви выполняющую свои обязанности. Вполне вероятно, что она заслуживала большего.

Теперь, впрочем, нас объединили заботы об отце. Свидания с ним не разрешались, но можно было носить передачи. Мы с Натальей Максимовной готовили пакеты и с упакованными согласно тюремным правилам сумками отправлялись к большому серому дому – следственной тюрьме, где содержался отец. Насколько я понимаю, собрать продуктовую передачу было непросто, ведь материальное положение семьи сильно ухудшилось. Хорошо помню, что в нашем меню престижное место занимали фальшивое жаркое, то есть тушеная картошка в соусе, отдаленно напоминающем мясную подливу, и картофельный салат – отварная картошка с луком, заправленная подсолнечным маслом и уксусом.

Между тем наступил день моего рождения, и к нам пришли гости. Это были вернувшиеся из эвакуации моя сверстница Лиля Гимельфарб с мамой. Семья Гимельфарб дружила с моей мамой, поэтому, естественно, предполагалось, что должны дружить и дети. Возможно даже, что в далеком будущем дети могли бы и пожениться, что вполне бы соответствовало некоторому духу патриархальности, еще существовавшему в те далекие годы. Сохранилась довоенная фотография, где дети в возрасте примерно двух лет, Лиля и я – некрасивая большеротая девочка и белокурый светлоглазый мальчик, словно херувимчик с рождественской открытки, – заинтересованно смотрят в объектив, вероятно, пытаясь увидеть вылетающую оттуда птичку. Отец Лили, Яков Гимельфарб, был врач. В памяти сохранился высокий стройный человек с голым черепом в морской офицерской форме с серебряными погонами. А до войны он был, конечно, штатским, и я помню новогоднюю елку у них в доме на Садовой, в красивой комнате с поразившим меня эркером, где веселый доктор Гимельфарб выступал в роли Деда Мороза. Мадам Гимельфарб, урожденная Тригер, или, как называли ее московские одесситы, Тригерша, была весьма экспансивной провинциальной дамой, и много лет спустя, когда Театр Образцова, где служили мои приемные родители Пава и Галя Мелиссарато, приехал на гастроли в Одессу, прислала Паве за кулисы записку «Лиля хочет Павла Георгиевича», второпях и в ажиотаже пропустив слово «видеть». По окончании спектакля, когда Пава представлял зрителям актеров, вышедших на поклон, он увидел в зале немолодую даму, которая бежала по проходу к рампе, аплодировала и кричала ему:

– А Галя приехала?

И записка и дама послужили поводом для ядовитых шуточек в актерской компании. А между тем провинциальность Тригерши не заслонила героизма ее прихода в дом арестованного адвоката Бродского, чтобы сын ее погибшей подруги в свой день рождения не чувствовал себя одиноким. Ведь в те годы семьям репрессированных не надо было надевать желтые одежды с колокольчиками: к ним и так боялись приближаться, как к прокаженным.

Конечно, тогда, в феврале 1945 года, я об этом не думал, а просто был рад маленькому празднику, где я был центральной фигурой, как в давние довоенные времена, и вкусной еде: домашним пирожкам и так называемым хрустикам – посыпанному сахарной пудрой печенью из тонко раскатанного теста.

Проходили месяцы, следствие шло своим чередом, и поскольку всем было известно, что органы не ошибаются, надо было готовиться к худшему. Однажды, в начале весны, пришло письмо из Москвы. Друзья моей матери Галина Нестеровна и Павел Георгиевич Мелиссарато узнали о несчастье, постигшем нашу семью, и предложили Наталье Максимовне взять меня к себе в Москву, по крайней мере на время, пока судьба отца не определится. Предложение было принято, и мы стали готовиться к поездке.

1 мая 1945 года вечером Наталья Максимовна и я погрузились в плацкартный вагон поезда Одесса – Москва. Сгущались сумерки, на скудно освещенном перроне замирала предотъездная суматоха. Наконец раздался паровозный гудок, длинное суставчатое тело поезда дрогнуло, и перрон начал медленно отступать назад. Город моего детства уходил в прошлое, в жизни наступал очередной перелом.

Поезд медленно шел на север вслед за весной. Я лежал на верхней полке и неотрывно смотрел в окно. Там просыпалась от зимней неподвижности незнакомая мне природа средней полосы России. Темные леса расступались, пропуская поезд. Черный узкий хвост паровозного дыма растворялся в голубом небе. Поля уже освободились от снега; лишь кое-где на северных склонах оврагов чернели его подтаивающие пятна.

Поезд шел через Брянск. На станциях следы уже отшумевшей в этих местах войны были заботливо прикрыты праздничными первомайскими плакатами и парадными портретами вождя в маршальской форме. Ощущение огромности пролетающего за окном неизвестного пространства сплеталось с тревожным ожиданием новой жизни в чужом городе, в незнакомой семье. Мне недавно исполнилось всего одиннадцать лет, и жизнь заново начиналась уже в третий раз.

Утром 3 мая 1945 года одесский поезд под звуки бравурного марша подошел к перрону Киевского вокзала. Меня и Наталью Максимовну встретили Галина Нестеровна и Павел Георгиевич Мелиссарато. Перед ними стоял худенький мальчик, одетый, несмотря на теплую майскую погоду, в черную жеребячью шубку, из рукавов которой далеко высовывались тонкие мальчишеские руки. Шубка была куплена еще до войны, как говорилось – «на вырост», и, хотя рос я медленно, за четыре года ее резервы были полностью исчерпаны. Вид, вероятно, был жалкий.

– Мишенька! – воскликнула Галина Нестеровна. В глазах у нее были слезы. – Ты стал совсем большой и, конечно, меня не узнаешь, я была у вас в Одессе, тебе тогда было четыре года.

В горле у меня стоял спазм, и я промолчал. Павел Георгиевич взял мой чемоданчик, и мы двинулись в город.

Дом, куда мы приехали, стоял на Большой Грузинской улице, на углу Курбатовского переулка. Когда-то, до революции, дом был трехэтажным, а при советской власти подрос еще на два этажа. В наше время переулок называется улицей Климашкина, дом снесли, на этом месте выстроили польское посольство, и весь район стал весьма респектабельным. А тогда переулки от зоопарка до улицы Горького были застроены невзрачными домишками, лучшие годы которых остались в прошлых веках. По Большой Грузинской ходил дребезжащий звонкий трамвай линии «А», так называемая «Аннушка», и окна дома выходили на трамвайную остановку. Лифта в доме не было, мы поднялись на четвертый этаж пешком и вошли в квартиру. Квартира была коммунальной; моя новая семья обитала в узкой тринадцатиметровой комнате, почти всю ширину которой занимала низкая турецкая тахта, придвинутая к окну. Остальное пространство было плотно заполнено небольшим старым буфетом, узким одностворчатым шкафом, круглым столиком, покрытым цветной скатертью, и тремя стульями светлого дерева, аристократически гнутые спинки которых свидетельствовали об их благородном, но древнем происхождении. В торце над дверью была сооружена антресоль, где хранились вещи не первой необходимости и книги.

Наталья Максимовна церемонно присела у столика, не снимая пальто, и отказалась от чая. Она, привыкшая жить в просторной одесской квартире, явно была шокирована. Вероятно, она чувствовала себя светской гранд-дамой, случайно попавшей в убогое жилище бедных людей. Возможно, это впечатление подкреплялось ее кратким рассказом об Одессе периода оккупации и застрявшей в памяти фразой о румынских офицерах, целовавших ручки дамам. Визит ее был недолгим; сдав меня в новую семью, она покинула дом, и мы остались одни.

Павел Георгиевич посмотрел на меня и шутливо нахмурил свои густые черные брови. В его выразительной актерской мимике не было ничего страшного, но почему-то, впервые за последние годы, я разрыдался. Прорвалось нервное напряжение, лопнула какая-то внутренняя струна, и привычное внешнее спокойствие, даже заторможенность, были мгновенно смыты бурным потоком слез. Это был своеобразный катарсис, освобождение от страхов, подсознательно мучивших меня весь долгий путь из Одессы в новую жизнь. Не знаю почему, но в эти минуты я почувствовал, что попал домой.

И Галина Нестеровна, и Павел Георгиевич, которых я стал называть Галя и Пава, были довольно молодыми, красивыми людьми, в середине пятого десятка. Оба они были бывшие одесситы. Галя училась с моей мамой в гимназии, служила актрисой в одесском театре Массодрам, что означало: Мастерская социалистической драматургии, а теперь работала в литературной части Малого театра. В театр она попала, будучи в эвакуации в Челябинске, устроившись на должность вахтера и быстро получив повышение до помощника завлита. Такой феерический карьерный рост объяснялся просто: она писала неплохие рассказы и тексты для скетчей, которые исполняли актеры театра на эстраде. Отец ее до революции был антикваром, состоятельным человеком, которому повезло: он умер своей смертью в начале двадцатых годов. У Гали было два брата: Шура, служивший юрисконсультом в одном из московских министерств, и Юля, умерший в 1938 году от туберкулеза.

Пава происходил из семьи одесских греков; отец его держал булочную-кондитерскую, где работало все старшее поколение семьи: мать сидела за кассой, глухонемой брат отца был кондитером. Свежий хлеб должен был появиться на прилавке уже в семь утра, поэтому, по рассказам Павы, отец работал от зари до зари и позволил себе уехать на отдых один раз в жизни. Это маленькое предприятие обеспечивало благосостояние семьи; всем троим детям дали образование. Пава учился в одесском коммерческом училище, а затем поступил в Институт народного хозяйства, который умудрился окончить, совмещая учебу со службой в театре Массодрам. В детстве он был увлечен театральностью церковной службы и хотел стать священником, но, повзрослев, вместо амвона ушел на сцену. Сохранились его фотографии, где запечатлен неотразимый молодой красавец в модном костюме, классический jeune premier. Не считаясь с амплуа, определяемым внешними данными, Пава с удовольствием и, как говорилось в сохранившихся рецензиях, с успехом играл самые разнообразные роли, в том числе и комические. Жизнь провинциального актера была очень нелегка, и в середине двадцатых годов он решил переехать в Москву. Поселившись на первых порах у своего друга Юрия Олеши, он стал искать работу в московских театрах. Несмотря на яркую внешность и актерское дарование, Пава был застенчивым человеком и житейской хватки не имел. Поэтому пришлось нелегко; какое-то время Пава даже поработал по полученной в институте специальности, экономистом в консервном тресте, но постепенно жизнь наладилась, нашлось жилье, приехала Галя, удалось поступить в студию Хмелева, а теперь он служил в Театре кукол Образцова, где был одним из ведущих артистов.

Как многие причерноморские греки, Пава и его семья традиционно имели греческое подданство, которое сохранилось и в начальные советские времена. Это сделало возможным отъезд семьи в эмиграцию в середине двадцатых годов. Отец к этому времени умер, а мать, Стелла Васильевна, старшие дети, брат Саша и сестра Марика покинули Одессу пароходом и осели в Болгарии, в Варне. Пава, который к этому времени имел успех в театре и собирался жениться на Гале, остался в СССР. Брак с еврейкой греческая православная семья не одобряла, и теперь трещина, прошедшая через семью, расширилась до пределов Черного моря. Впрочем, железный занавес к этому времени еще не окончательно отделил нашу страну от остального мира, поэтому тогда расставание не означало прощание навеки. Письма шли регулярно в обе стороны, пока не наступили жестокие времена. В тридцатых годах стало ясно, что гражданину Греции устроиться в СССР на работу практически невозможно, а переписка с заграницей смертельно опасна. Пава перешел в советское гражданство и написал матери, что переписку он вынужден прекратить. Связь с родными оборвалась.

Прошло больше тридцати лет. В один прекрасный день у нас дома раздался телефонный звонок. Незнакомый мужской голос сказал, что у него есть поручение к Павлу Георгиевичу, и попросил разрешения прийти. В разговоре незнакомец невзначай упомянул, что они с женой только что вернулись из Болгарии, из Варны, где навещали дочь, вышедшую замуж за болгарского коммуниста. Стало понятно, что они привезли известия о Павиной семье, но и в эти, уже более или менее спокойные времена говорить по телефону о зарубежных родственниках из осторожности не рискнули.

Иван Петрович и Елизавета Васильевна оказались очень милыми, интеллигентными, довольно пожилыми людьми. Их зять, Георгий, был действительно болгарским коммунистом, который после запрета компартии работал в подполье, сидел в болгарской тюрьме и после освобождения сумел уехать в СССР. Работая в подполье, он познакомился и подружился с семьей Мелиссарато, которая помогала ему. В Болгарию он вернулся только после войны и возобновил старую дружбу. Наши гости рассказали, что в конце сороковых годов Стелла Васильевна с дочкой Марикой были в кино, где, как и в СССР, в те годы перед сеансами показывали хронику. В этот раз показали сюжет о Театре Образцова, и мать увидела на экране своего сына, которого, зная о трагических событиях в СССР, считала погибшим, за упокой которого молилась и ставила свечки в церкви.

Потрясение было сильным, мать упала в обморок.

Велико было желание написать письмо, но в это время в Болгарии проходили политические процессы, обстановка была накалена, и, помня Павину просьбу о прекращении переписки, писать не решились.

Эту историю Георгий рассказал своим московским родственникам, которые, будучи в Варне, познакомились с Сашей и Марикой. Стеллы Васильевны в это время уже не было в живых.

Спустя некоторое время Георгий приехал в Москву и пришел к нам в гости. Это был обаятельный веселый черноусый человек средних лет, прекрасно говоривший по-русски, но со специфическим болгарским акцентом в языке знаков, то есть кивая утвердительно в знак отрицания и наоборот. Рассказы его были интересны, но удивило меня, что, как и многие люди, совершавшие в те годы регулярные поездки между странами, этот человек с боевым коммунистическим прошлым занимался помимо своих служебных обязанностей какой-то коммерцией, именуемой на языке тех лет спекуляцией.

Переписка между Москвой и Варной первое время из осторожности велась через наших новых знакомых, а затем и напрямую. Через несколько лет Пава смог поехать в Болгарию по туристической путевке и увиделся спустя сорок с лишним лет с Сашей, который прожил не очень счастливую жизнь и превратился в одинокого, не имеющего семейных связей, но все еще красивого старика. Марика, которая была старше обоих братьев, к этому времени ушла из жизни.

Саша прожил жизнь и умер холостяком, Марика была замужем, но детей у нее не было, Павы и Гали тоже давно нет. Таким образом, из этой большой и некогда счастливой одесской семьи Мелиссарато я, хотя и не носящий это имя, но чувствующий свою неразрывную связь с ней, теперь остался один.

В семейные истории я погружался постепенно, а пока привыкал к своему новому дому. Комнату за стеной занимал ответственный работник Министерства госконтроля, человек, который ни с кем не общался и в общественных местах квартиры появлялся крайне редко. В следующей комнате жил главный инженер одного из московских авиазаводов Назаров с женой Любой и сыном Альфредом, моим сверстником. Две комнаты занимала большая спокойная рабочая семья с дочкой Тоней, учившейся в старших классах школы. Все это были люди тихие, не склонные нарушать покой социалистического общежития.

Возмутителями спокойствия были семьи Петуховых и Баренбоймов. Мадам Петухова была торговым работником, ее муж назывался инженером. По рассказам соседей, в первые годы войны он чрезвычайно убедительно изображал ненормального, что уберегло его от фронта. Это был плотный краснолицый мужчина средних лет, деревенского вида, явно полуграмотный, нередко приходивший под хмельком, что вызывало густой поток брани его супруги, заполнявший кухню и коридор. Скандалить мадам Петухова умела и любила: приземистая, коротконогая, с губами, похожими на две сардельки, она ненавидела всех и свои чувства выражала не всегда цензурно и очень громко.

Семья Баренбоймов была совершенно иного склада. Впрочем, семьей называть старика и старуху Баренбойм неправильно, потому что они уже много лет были в разводе. Поскольку разменять их крохотную комнату и разъехаться было невозможно, им приходилось жить вместе, будучи фактически чужими людьми. Соседей они сторонились, вели раздельное хозяйство, скандалили исключительно между собой, но публично. В старухе было что-то от трагической актрисы, и ее вопли: «Отдай керосинку или берегись смерти!» – сделали бы имя провинциальному трагику в девятнадцатом веке.

Таким образом, в квартире были представлены, пожалуй, все основные социальные слои общества: рабочий класс, техническая и художественная интеллигенция, чиновничество, торговый народ, пенсионеры и подрастающее поколение. Не было лишь колхозного крестьянства, хотя инженер Петухов, вероятно, мог бы взять эту роль на себя, поскольку, несомненно, оторвался от земли совсем недавно.

Сегодня, когда природный газ – такая же неотъемлемая часть бытовых удобств, как электричество и вода, москвичам трудно понять, зачем старухе Баренбойм понадобилась керосинка. А в 1945 году далеко не все московские квартиры были газифицированы; это произошло значительно позже, когда в Москву пришел саратовский газ. Не было в нашей квартире и ванной комнаты, было лишь крохотное помещение с раковиной для умывания. Так что приходилось либо мыться на кухне, что было очень неудобно, либо ходить в баню. Все обитатели квартиры жили очень тесно; вещи, для которых не находилось места в комнатах, стояли в коридоре. Стоял там и наш старинный сундук, на нем помещалась днем раскладушка, которая служила мне кроватью, – две деревянные складывающиеся буквы Х, между которыми была натянута парусина.

Трудности быта мне были не в новинку, у меня были другие заботы: я поступил в школу № 127, что была недалеко от Белорусского вокзала, и надо было готовиться к экзаменам за четвертый, выпускной класс начальной школы. О хрупкости детской нервной системы тогда не очень-то печалились, экзаменов было много, а учебников не хватало. Как и все в нашей стране, они были дефицитны. Это были первые экзамены в моей жизни, и Галя бдительно контролировала мою подготовку.

Накануне экзамена по истории, которую мне пришлось учить по старому учебнику, изданному в двадцатых годах, Галя развернула экзаменационные билеты.

– Расскажи мне, что ты знаешь о царствовании Ивана Грозного, – спросила она, заглянув в один из билетов.

– Все знаю, – самоуверенно ответил я, успев прочитать к этому времени не только учебник, но и толстовский роман «Князь Серебряный». – Царь Иван был очень подозрительный и жестокий человек. Во второй половине его царствования редкий день обходился без пыток и казней, он даже своего сына убил.

И я начал рассказывать про бесчинства опричников, убийства бояр, про взятие Казани и резню в Новгороде.

– Какой ужас! – воскликнула Галя.

– Конечно ужасно, – подхватил я. – Ведь казнили даже детей.

– Нет, – сказала Галя, – дело в том, что ты выучил неправильную версию и можешь провалиться на экзамене. Теперь советские историки считают Ивана Грозного прогрессивным деятелем, который боролся с боярской изменой и укреплял государство. Может быть, он был излишне суров, но времена были такие.

И Галя рассказала мне, как про эти времена надо отвечать на экзамене. Таким образом я получил первый урок примитивной диалектики и критического отношения к печатному слову. О фальсификации истории тогда общественность не беспокоилась, а труды академика Веселовского по истории опричнины еще не были написаны.

Конечно, далекая история отступала на задний план по сравнению с главным событием этого времени – окончанием войны. Страна ликовала. 24 июня под проливным дождем состоялся Парад Победы. Если бы не дождь и не сильная простуда, я увидел бы его на Красной площади. Знаменитый актер Малого театра Михаил Францевич Ленин имел билет на трибуны и обещал взять меня с собой. Михаил Францевич к Владимиру Ильичу и вообще к смутьянам и революционерам никакого отношения не имел, псевдоним свой (а фамилия Ленин – это псевдоним обоих) придумал и прославил задолго до Ильича и в смутные годы просил на афишах после своего имени указывать в скобках – «не Ульянов».

Я часто приходил к Гале на работу и довольно быстро начал чувствовать себя там как дома. Здание Малого театра пострадало от бомбежки во время войны и ремонтировалось, поэтому летом 1945 года спектакли игрались на другой стороне Театральной площади, в здании Центрального детского театра. Поездка в театр была простой: трамвай шел по Большой Грузинской мимо нашего дома, пересекал улицу Горького, ныне 1-ю Тверскую-Ямскую, поворачивал на Каляевскую и шел далее по улице Чехова, ныне Малой Дмитровке, спускался по Пушкинской улице, ныне Большой Дмитровке, к Охотному Ряду, останавливался прямо напротив служебного входа в театр, а затем огибал здание, на фасадах которого в нишах тогда еще стояли гипсовые скульптуры спортсменов, сворачивал по Охотному Ряду налево и катил неведомо куда.

Моя история стала известной в театре, меня баловали, и я сиживал на разных актерских коленях, в том числе у великих старух Турчаниновой и Рыжовой. Великие старухи Малого театра, главной из которых, конечно, считалась Яблочкина, – это было почти официальное титулование. Старухи мне нравились на сцене, а в жизни меня привлекали молодые красивые люди. Хорошо помню восхищение, с которым я смотрел на поэтессу Дину Терещенко, очень красивую молодую женщину, часто приходившую к главному администратору театра Генриху Михайловичу Чацкому, тоже весьма импозантному джентльмену. Внимание, с которым одиннадцатилетний мальчик рассматривал красивые женские ножки, не осталось незамеченным и обеспокоило моих новых родителей, усмотревших в этом тяжелую наследственность, о чем я узнал, конечно, позже, повзрослев.

Впрочем, я уже начинал понимать, что существует и иная человеческая красота, присущая не только молодым людям. Однажды мы шли с Галей по улице Горького и встретили высокого, даже показавшегося мне величественным старика, Галиного знакомого. Мы остановились, я скучал, а Галя довольно долго и очень громко разговаривала с ним. Прощаясь, старик опустил руку, которую во время разговора прикладывал к уху, как это делают глуховатые люди, достал из кармана конфету и протянул мне.

– Запомни, – сказала Галя, когда мы пошли дальше, – тебя угостил конфетой великий артист и замечательный человек Александр Остужев. Его талант преодолел даже поразившую его глухоту.

Я запомнил и храню в памяти образ этого красивого элегантного старого человека уже шестьдесят пять лет.

Галя также в то время была интересной женщиной, и за ней настойчиво ухаживал и не давал проходу некий инженер Черневич. Однажды он пригласил нас покататься на трофейном автомобиле Hanomag, который он только что приобрел по случаю. Машины в частном владении, тем более иностранные, были тогда наперечет, поэтому такая поездка была событием неординарным, и отказаться было невозможно. Конечно, на автомобиле путь к сердцу дамы можно было преодолеть быстрее.

Галя оделась прилично моменту, то есть в модную, недавно сшитую черную пелерину и роскошную, черную же шляпу с большими полями. Я тоже выглядел неплохо в костюмчике из светлого габардина, приобретенном по ордеру в каком-то распределителе. Костюмчиком я долго очень гордился и, если приходилось надевать пальто, старался носить его нараспашку.

Мы подошли к машине, малолитражке, которая, судя по внешнему виду, прожила долгую и славную жизнь. Черневич водительских прав не имел, и за рулем сидел молодой шофер, что подчеркивало общую парадность мероприятия. Мотор работал, мы уселись на заднее сиденье, и машина, лихо развернувшись через трамвайные пути посреди пустынной улицы, двинулась в сторону улицы Горького. Не доезжая Тишинской площади, шофер озабоченно сказал:

– Я остановлюсь. Надо посмотреть, что у нас с бензином.

Наличие бензина определялось деревенским способом, то есть с помощью щупа, опущенного в бензобак. Видимо, уровень в баке внушал тревогу, потому что, трогаясь с места, шофер беспокойно сказал:

– Боюсь, далеко не уедем.

Трофейная иномарка на улицах послевоенной Москвы привлекала внимание прохожих не меньше, чем чичиковская бричка в городе N. Но гоголевских мужиков, вынесших беспощадный вердикт ее колесу, на улице не случилось. А жаль. Метров через двести раздался страшный треск, машина осела на правый борт и задребезжала, подпрыгивая на булыжной мостовой. Я посмотрел в окно. Заднее колесо отвалилось и самостоятельно покатилось к тротуару, где, поплясав немного, успокоилось. Немногочисленные зрители-пешеходы злорадно усмехались.

Мы пешком вернулись домой, благо отъехали недалеко, а инженер Черневич, не выдержав позора, исчез из поля зрения, кажется, навсегда.

Замечу, что Галя оставалась дамой почти до самой смерти, а умерла она от миеломной болезни, немного не дожив до семидесяти девяти лет. Она не позволяла годам брать над собой власть и о своей сверстнице, с которой сидела в гимназии за одной партой, говорила пренебрежительно: «Эта старуха Циля».

До июля я успел пересмотреть весь репертуар Малого театра, а в июле вместе с другими театральными детьми отправился в пионерский лагерь, который находился в Щелыково, бывшем имении драматурга А. Островского. Малый театр как «Дом Островского» унаследовал не только имя, но и имение, которое стало домом отдыха театральных людей. Это довольно далеко от Москвы – в Костромской губернии, за Волгой. Детали моей пионерской жизни помню плохо, зато неизгладимое впечатление, можно сказать на всю жизнь, произвела на меня среднерусская природа, где я очутился впервые. Еще и сейчас я мысленно могу себе представить опушку темного леса и вдоль нее длинную пыльную дорогу, по которой мы возвращаемся с прогулки; поле, за которым едва видны деревенские дома, запахи луговых трав и цветов, которым я не знаю названия, ласковый шелест листвы и белесое, словно выгоревшее на солнце, бескрайнее небо.

Вернулся я из лагеря поздоровевшим и уже не так пугал моих близких бледностью и худобой. А впереди было необыкновенное путешествие.

В августе Театр Образцова на зафрахтованном речном пароходе отправлялся в двухмесячную гастрольную поездку по Волге от Москвы до Астрахани и обратно. Ехать можно было с чадами и домочадцами, поэтому Галя ушла из Малого театра, чтобы не оставлять Паву, не очень приспособленного к бытовой стороне самостоятельной жизни, и иметь возможность взять в поездку и меня. Уход из академического театра, конечно, выглядел поступком неблагоразумным, однако через пять лет оказалось, что это, возможно, спасло Гале жизнь и уж во всяком случае – покой всей нашей семьи, не говоря о немедленной пользе для Павы и для меня.

Дело в том, что заведовал литературной частью Малого театра известный театральный критик Марк Бертенсон, а Галя была его помощницей. Когда началась эпоха борьбы с космополитизмом и первые залпы ударили по театральным критикам, Бертенсона, естественно, посадили. Полагаю, что если бы в это время Галя еще работала в Малом театре и, таким образом, литературная часть представляла бы собой сионистскую ячейку, Галя последовала бы за своим шефом. Возможно, это мои фантазии, но очень правдоподобные. Отягчающим обстоятельством послужило бы замужество за греческим резидентом, каковым вполне мог быть назначен органами Пава, особенно с учетом проводившейся в это время высылки греков из Причерноморья, и наличием ребенка, который жил на оккупированной территории и являлся ЧСИР (кто не знает, эта аббревиатура означала «член семьи изменника родины»). Настоящее шпионское гнездо. К счастью, все обошлось несколькими вызовами Гали на Лубянку. Думаю, что ничего дурного Галя о Бертенсоне сказать не могла, кроме разве того, что он очень некрасиво ковырял в своем длинном носу.

Но это произошло значительно позже, а пока мы грузились на пароход «Марксист», который стоял у стенки на Речном вокзале.

Пароход был старый, колесный, двухпалубный, похожий на кинематографическую «Ласточку» из рязановского фильма «Жестокий романс». Он ходил по Волге с дореволюционных времен, конечно, в те давние годы под другим, неизвестным мне именем, и прожил долго: я вновь увидел его осенью 1961 года, когда был в командировке в Саратове, он шел вниз по течению, но уже выглядел потрепанным стариком на фоне белоснежных трехпалубных красавцев.

Каюта была маленькая, похожая на поездное купе, но все пароходное пространство было доступно и энергично обживалось театральными детьми. У меня образовалась небольшая компания из детей близкого мне возраста: моя сверстница Леля, дочь директора театра Бориса Владимировича Бурлакова; дочь, или, вернее, падчерица, администратора Льва Григорьевича Раввинова Галя; дети актеров Саша Синельников и Игорь Бальде; сын главного бухгалтера Костя, а по-домашнему – Котя Петерсон.

В Галю, нежную красавицу с серыми глазами и пепельными волосами, я немедленно влюбился, и она не смотрела на меня свысока, хотя была старше на три года. Это детское чувство неожиданно воскресло через пять лет, в юношеском возрасте, в Ленинграде, где жила Галя; пламя вспыхнуло, быстро погасло, но осталось тлеть и разгорелось вновь еще через семь лет.

Котя Петерсон был эстонский мальчик, переживший ленинградскую блокаду, очень нервный и легко ранимый. Зимой 1956 года, будучи на преддипломной практике в Ленинграде, я часто бывал у них в доме, в большой и веселой интеллигентной семье. В то время Котя, худой высокий светлоглазый юноша с соломенными волосами, учился в каком-то землеустроительном не то институте, не то техникуме. С ним связана позорная страница моей жизни. Спустя два или три года однажды летом Котя неожиданно появился у меня в доме в Москве. Он был явно голоден и, возможно, без денег. Галя и Пава были на гастролях, я жил один с довольно ограниченными средствами, голова была озабочена предстоящим свиданием с какой-то девицей, и я страшно торопился. Только на следующий день я пришел в себя и ужаснулся: как можно было не накормить голодного товарища, тем более человека, травмированного голодом в блокаду, однако это случилось, мы расстались, и, разумеется, навсегда. Конечно, это было какое-то временное помрачение рассудка; ощущение стыда живет со мной уже более полувека, однако с тех пор я не тороплюсь навечно заклеймить людей, совершивших неблаговидный поступок: кто знает, что послужило причиной – природный ли склад характера и нравственная тупость или затмение ума и чувств под влиянием сиюминутных обстоятельств.

Тон в нашей компании задавала Леля, рано проявляя свои задатки лидера. Теперь Елена Борисовна – известный профессор, доктор биологических наук, заместитель директора большого академического института и прабабушка.

Саша Синельников давно уехал с родителями в Канаду, занимался журналистикой, жив ли он теперь, не знаю. Игоря Бальде я потерял из виду, а Галя стала специалистом по скандинавским языкам, доктором и профессором.

Течение жизни, как свободное течение реки, каждого вынесло к своей пристани, конечному пункту, где энергия движения затухает или, быть может, преобразуется, например, в энергию мысли…

Пароход «Марксист» медленно шел вниз по течению великой реки, еще не полностью обезображенной бесшабашной деятельностью преобразователей природы. Мы прошли шлюзами через канал Москва – Волга, вышли в бескрайнее Рыбинское море, где, выглядывая из воды, далеко за бакенами, обозначавшими фарватер, в зыбком вечернем тумане одиноко белела церковная колокольня, словно таинственный знак затонувшего града Китежа. В море было небольшое волнение, и пароход слегка качало. В сумерках, когда стихал дневной шум, было слышно, как мягко шлепали по воде лопасти пароходных колес, совершенно как у Киплинга:

И так далее.

По утрам на пароходе начиналась обычная жизнь театральных кулис. В кают-компании первого класса, то есть на носу, шли репетиции. Музыканты настраивали инструменты, нестройные звуки стлались над речной гладью, рождая предвкушение праздника. В середине дня на стоянках в прибрежных городах играли спектакль для детей, вечерним спектаклем для взрослых день заканчивался.

Для меня, маленького мальчика, это путешествие было открытием огромности мира. Суета и шум приволжских городов сменялись величавым спокойствием речных просторов и пустынных берегов. Поздним вечером мы проходили мимо Жигулевских невысоких гор, скорее холмов, освещаемых неясным светом полной луны, а утром нас встречал гигантский сталинский черноусый профиль, выведенный углем на высоком известняковом откосе. Однажды в жаркий полдень капитан устроил нам маленький праздник: пароход встал на якорь против песчаного пляжа на левом, низком берегу, и мы купались в Волге, которая в те годы еще не пропахла нефтью.

Все были счастливы, особенно дети. Эпизоды, нарушавшие однообразное течение жизни в ограниченном пароходном пространстве, запоминались. Однажды и я стал невольным героем происшествия, к счастью комического. Непременный участник наших детских игр, симпатичный плюшевый медвежонок, на полном пароходном ходу упал в воду. Леля истошным голосом завопила: «Мишка за бортом!» В этот момент по странному стечению обстоятельств пароход дал длинный гудок, и на палубу в панике с безумными глазами выскочил Бурлаков, решивший, что я свалился в воду. Потом все долго смеялись, поддразнивали и детей, и Бурлакова.

Театральный коллектив был невелик, своего рода большая семья, где все дети пользовались общим вниманием и опекой взрослых, которые были относительно молоды. Одним из самых молодых был Зиновий Гердт, недавно демобилизованный и вошедший в состав труппы. Раненный на фронте в ногу, он заметно хромал, но в театре кукол актер играет за ширмой, поэтому хромота ему не мешала. Таким образом, в советском театре, а позднее и в кино, появился второй хромой актер, первым был неподражаемый Осип Абдулов. Гердт называл меня Бэмби, утверждая, что я похож на олененка Бэмби – главного героя популярнейшего диснеевского мультфильма. Сходство с киногероем, хотя и животного происхождения, мне льстило.

С актерами я перезнакомился быстро и пересмотрел все спектакли. Вечерние представления, конечно, детям посещать не рекомендовалось, но для театральных детей запрета не было. Смотреть спектакли можно было из зала, а можно – из-за кулис, то есть из-за ширмы, что позволяло увидеть скрытый от зрителя механизм театрального чуда и было особенно интересно. Мне очень нравился спектакль «Король-олень», где Пава играл две роли: заглавную роль короля Дерамо, романтически приподнятого персонажа, и вершителя судеб волшебника Бригеллы, в которого он удивительным образом по ходу пьесы перевоплощался, меняя голос и интонации. Пава был тонкий, замечательный артист, дарование которого, к сожалению, в театре кукол не могло раскрыться полностью, как говорили его бывшие сослуживцы, считавшие Паву актером мхатовской школы. Став старше, я понял, что кроме прекрасных актерских данных и режиссерских способностей Пава обладал и необыкновенными человеческими качествами и не зря его называли совестью театра. Много лет, несмотря на беспартийность, его избирали председателем профкома, и он считал неудобным для себя получить отдельную квартиру прежде актеров и других сотрудников театра, живших еще хуже, чем мы. При внешней мягкости стержень характера был твердым.

Однажды вечером, после спектакля в Куйбышеве, которому теперь возвращено его историческое имя Самара, мы в кромешной тьме пешком возвращались на пароход. Внезапно разразилась гроза, хлынул ливень. По улицам, спускающимся к реке, неслись потоки воды, изредка освещаемые полыхающими молниями. Мы добрались до пристани, вымокнув до нитки, с головы до пят. Водкой, добытой у соседей, мне растерли ноги и по совету опытных специалистов велели немного выпить. Водку, естественно, я пил впервые в жизни и был горд таким приобщением к взрослому миру. Я почувствовал некоторое тепло, разлившееся по телу, не опьянел, что меня удивило, но решил, что оставаться трезвым неинтересно, и довольно неумело начал изображать человека под хмельком. Взрослые забавлялись.

Между прочим, водка, несомненно, была дефицитным продуктом. Ведь карточную систему снабжения отменили значительно позже. Питание на пароходе также каким-то образом регулировалось нашими карточками и было не слишком полноценным. Именно после этого путешествия я возненавидел на всю жизнь овсянку, странную часть меню английских джентльменов. Видимо, поэтому запомнился на всю жизнь обед, который Галя устроила нам в Вольске. В этом маленьком городке, утопавшем в белой пыли, производимой местным цементным заводом, на рынке была куплена парная свинина, из которой в пароходном камбузе Галя сотворила вкуснейшее в моей жизни жаркое.

На карточные талоны нам полагались две порции, которые за столом мы делили на троих, поэтому обедать в кают-компанию мы всегда ходили всей семьей. Но однажды на какой-то стоянке, когда Пава был занят на репетиции, а мне очень хотелось присоединиться к группе, сходившей на берег, я побежал обедать один, не подумав о том, что Гале и Паве остается одна порция на двоих. С дробями в арифметике я уже справлялся неплохо, но еще не имел опыта применения теории на практике. Потом было очень стыдно.

К концу гастролей я повидал все приволжские города, впечатления от которых постепенно стерлись. Лишь один город впечатался в память намертво – это Сталинград.

Впрочем, сказать «город», наверное, неправильно, неточно. Города не было. Аккуратно расчерченными кварталами лежали руины разрушенных, разбомбленных домов. Кое-где возвышались чудом уцелевшие остовы сгоревших зданий. Строительный мусор сгребли с проезжей части улиц и проспектов, огромные свалки высились там, где когда-то стояли дома. Геометрически правильные прямые линии проспектов и улиц, протянувшиеся вдоль Волги на десятки километров, уходили вдаль, и всюду, насколько охватывал глаз, представала одна и та же трагическая панорама пепелища.

Мертвые города, как и пустыни, вероятно, похожи друг на друга. В эти дни нашего безмятежного речного круиза такими же городами стали Хиросима и Нагасаки. Чужая беда тогда не трогала сердце: это были вражеские, ненавистные города. Здесь, однако, переходя от панорамного обзора к крупным планам, приглядевшись, можно было уже заметить признаки жизни.

На одной из безлюдных улиц, где-то на перекрестке, увидел я небольшую площадку, огороженную спинками металлических кроватей. В центре площадки находился сложенный из обгоревших кирпичей вход в погреб, где, очевидно, жили люди; на натянутой веревке сушилось разноцветное белье, а к изгороди была прикручена проволокой фанерная табличка с корявой самодельной надписью «ул. Ленина, дом 1». Чуть дальше стоял сгоревший трехэтажный дом, в окна первого этажа которого были вставлены стекла, прилажена деревянная дверь, а под скрученной, нависающей со второго этажа арматурой, оставшейся от рухнувшего балкона, висела вывеска «Парикмахерская». Не помню уже, кто водил нас по этим местам, бывших театром, вероятно, самого грандиозного сражения XX века, но мы увидели и полуразрушенное здание универмага, где был штаб фельдмаршала Паулюса и где его взяли в плен, и знаменитый дом Павлова, где маленькая группа наших солдат два месяца держала оборону. Летом 1945 года жизнь в город постепенно возвращалась, было уже какое-то помещение, где игрались спектакли, и были уже зрители, в том числе и дети.

Конечным пунктом нашего путешествия вниз по реке была Астрахань. Пароход шел мимо пустынных берегов, время от времени на берегу возникали и быстро оставались позади группы беленых одноэтажных домиков – калмыцкие аулы. Даже с парохода было видно, что аулы пусты, дома без окон и дверей просвечивали насквозь: народ был недавно изгнан из родных мест, а новые хозяева еще не появились.

Астрахань поразила жарой, белостенным кремлем, азиатской грязью, помнившей, вероятно, времена Золотой Орды, многолюдными улицами, толчеей и изобилием на рынке. Словечко «шопинг» в те далекие времена еще не проникло в лексикон советского человека, да и само действие в условиях тотального товарного дефицита и карточной системы было лишено всякого смысла. И все же гастроли предоставляли некоторую возможность выгодно потратить деньги. Из Астрахани все везли в стеклянных банках зернистую икру и какую-то необыкновенную селедку, в Камышине на пароход грузили арбузы, причем в погрузке принимало участие, по-моему, все пароходное население. Был сентябрь, время сбора урожая, щедрого в низовьях Волги, поэтому на обратном пути каюты превратились в некое подобие витрин плодоовощных магазинов. В коробках лежали огромные красные астраханские помидоры. Стены кают были украшены связками золотистого репчатого лука, похожими на венки, сплетенные для великанш. Актриса Катя Успенская, знаменитая своей наивной экстравагантностью и настолько малым ростом, что ей приходилось играть за ширмой на котурнах, развесила по всей каюте свои миниатюрные лифчики, заполнив их маленькими дыньками сорта «колхозница». Насколько я понимаю, в то время в Москве все это было экзотикой и стоило больших денег. Таким образом, гастроли имели не только шумный успех у провинциальной публики, но и замечательный экономический результат, подкормив оголодавших за военные годы москвичей.

Вернулись мы в Москву в конце сентября, так что в школу я опоздал на месяц, что было заранее согласовано. Я пришел в пятый класс, где не знал никого, обучение в те годы было раздельное, мальчиков в классе было человек тридцать. Провинциала с одесским выговором встретили несколько иронически, но дружелюбно. Я подружился, и, как оказалось, на всю жизнь, с Сашей Володко, который был выше меня на голову и в свои мальчишеские двенадцать лет выглядел молодым человеком, так что, когда он впервые пришел ко мне домой, Галя решила, что это кавалер к нашей соседке, десятикласснице Тоне. Теперь Саша – полковник-инженер в отставке, плодотворно работающий ученый, доктор разных авиационных наук и лауреат государственных премий.

Саша был единственным сыном в обеспеченной семье, жившей в отдельной двухкомнатной квартире, что в те годы было редкостью. Его отец занимал какой-то важный пост в торговой иерархии, мать расписывала изготовленные кустарным способом тканые платки. Разница в материальном положении была заметной, но это не мешало нашей дружбе. И Саша и я учились очень хорошо, на круглые пятерки. Впрочем, я однажды получил в четверти сниженную отметку за поведение, как написала в табеле классная руководительница, за то, что не выполнил повеление директора и не остригся наголо. Сейчас уже трудно поверить, но в те годы всем мальчикам вплоть до окончания седьмого класса полагалось стричься под ноль. Не знаю, что было тому причиной: то ли запоздалая боязнь появления насекомых, что, вероятно, имело место в годы войны из-за тяжелых бытовых условий, то ли стремление к единообразию, которое уже стремительно насаждалось в государстве. Конечно, в седьмом классе на эту обязательную норму смотрели сквозь пальцы; класс был выпускной, после окончания которого выдавался аттестат о неполном среднем образовании, и можно было стать студентом техникума. Мы уже были не дети, и хотя нам было только по четырнадцать-пятнадцать лет, учителя начали обращаться к нам на «вы». Однако весной, незадолго до выпускных экзаменов, в класс зашел директор, критически осмотрел наши шевелюры и отправил всех в парикмахерскую, заявив, что не остриженных наголо к экзаменам не допустят.

В этот день после школы мне надо было поехать к Гале на работу, в театр, и отвезти еду. Я позвонил ей, условился о времени и сказал, что будет сюрприз. Галя работала в театральном музее кукол, и ей иногда приходилось проводить целый день в театре: днем были текущие дела, а вечером, в антракте, музей заполнялся зрителями и дежурный сотрудник рассказывал об экспонатах. В этот вечер дежурила Галя, а днем, когда я пришел, у нее сидел атташе бельгийского посольства по вопросам культуры, который интересовался театром. Увидев мою синевато-лысую уродливую голову, Галя ахнула:

– Вот так сюрприз!

Атташе, хорошо говоривший по-русски, спросил, что случилось.

– Изуродовали мальчика этой стрижкой, – в сердцах сказала Галя.

– Зачем же его постригли? – спросил атташе.

Галя замялась. Было страшно сказать иностранцу, что в нашей советской школе такие идиотские порядки: а вдруг он где-нибудь об этом напишет. Вполне достаточно для политического дела. Наступила пауза.

– Понимаю, – сказал атташе, – маленькие завелись.

И он, сложив большой и указательный пальцы, изобразил уничтожение насекомого.

Галя вспыхнула.

– Не переживайте, – мягко сказал деликатный дипломат, – это бывает в самых лучших семьях.

Версия была хотя и неприятной, но политически безвредной. На этом обсуждение моей стрижки закончилось, и репутация советской школы не пострадала.

Вероятно, моя школа была не лучше и не хуже большинства советских школ того времени. Из педагогов светлое воспоминание осталось о нашей классной руководительнице, преподавателе русского языка и литературы Марии Дмитриевне Гумилевской. Очень пожилая, немного сгорбленная, наверняка еще успевшая получить хорошее гимназическое образование, Мария Дмитриевна любила детей, что среди школьных учителей бывает нечасто, и любила русскую литературу, что бывает еще реже, потому что в этой среде, мне кажется, немногие выбирают профессию по любви. Я думаю, что ощущению красоты русского языка я обязан не только семье и природному чутью, но и ее на первый взгляд незаметному влиянию. Дети любили ее, и, насколько я знаю, многие приходили к ней и после окончания школы.

Вспоминается своим невероятным именем учитель физкультуры, молодой веселый человек, относившийся к нам довольно либерально. Звали его Сталь Соломонович. Видимо, папа его, восторженный почитатель вождя, верноподданный Соломон, был недостаточно мудрым и не понял, что в Советском Союзе выбирать кумиров среди вождей недальновидно.

Одним необъяснимым уроком запомнилась и учительница, преподававшая в седьмом классе Конституцию СССР. Рассказывая о времени, когда появилась так называемая сталинская конституция, она неожиданно заговорила о репрессиях при наркоме внутренних дел Ежове и живописала его как горбатого злобного карлика и кокаиниста, расстрелянного за злоупотребления. Поскольку имя Ежова исчезло из обращения и о судьбе его официально не сообщалось, рассказ произвел на класс ошеломительное впечатление. Когда я рассказал об этом дома, мне строго-настрого приказали все забыть, на эту тему не болтать и урок не комментировать. Реакцию моих домашних я оценил много лет спустя, прочитав воспоминания авиаконструктора Яковлева. Он пишет, что когда Ежов исчез, стало понятно, что он разделил судьбу своих жертв, однако даже в среде крупных советских руководителей эту тему боялись обсуждать. Не могу отказать себе в удовольствии процитировать из яковлевских воспоминаний слова вождя, сказанные на одном из совещаний высших чинов много времени спустя, когда молчать об этом, видимо, стало невозможным:

«Вот спрашивают, куда девался Ежов? – Обычная сталинская иезуитская фигура речи; еще раз замечу, что не только спрашивать, но вообще упоминать имя человека, который еще недавно считался одним из главных столпов государства, никто не осмеливался. – Недавно он понадобился нам, послали за ним в наркомат, там его нет, говорят, уехал в ЦК. Послали в ЦК, его нет и в ЦК. Поехали домой, оказалось, лежит дома пьяный. Пришлось расстрелять подлеца».

Словечко «пришлось» привело меня в восторг. Казнить члена правительства якобы за пьянку – совершенно будничное дело. Просто средневековый султанат.

Таким образом, в руководящих кругах табу с его имени было снято, но в широких кругах советской общественности оно продолжало существовать, поэтому рассказ о странном уроке моих домашних испугал.

– Похоже на провокацию, – сказала Галя, и на этом была поставлена точка.

Тема коллективизации, голода, репрессий в семье не обсуждалась, однако на мои вопросы я всегда получал правдивые ответы. Ответы были обычно в эпическом жанре: рассказы о событиях, но без эмоциональных оценок. А вопросы начали возникать рано. Не помню, в пятом или в шестом классе, ошеломленный тем, что, как писали газеты, все, что делается в стране, делается по указанию и благодаря заботам товарища Сталина, я спросил дома, чем отличается Сталин от царя. Конечно, мне объяснили, что Сталин революционер, гениальный сподвижник Ленина, мудрый вождь, который ведет страну и пролетариат всего мира к победе коммунизма. Тем не менее червячок сомнения остался.

Должен сказать, что объяснения были искренними. И Галя, и Пава, несмотря на свое мелкобуржуазное происхождение, были вполне советскими людьми. Как, вероятно, большинство граждан великой державы, они ужасались трагическим событиям эпохи, но свято верили, что это неизбежная плата за то счастливое будущее, куда ведет народ товарищ Сталин, непогрешимость которого была истиной абсолютной.

Для меня, неизвестно почему родившегося скептиком, слепая вера образованных и неглупых людей в мудрость земного полубога и его невежественных апостолов всегда казалась странной. Уже в юные годы я ничего не принимал за чистую монету, я всегда ее пробовал на зуб и нередко убеждался, что монетка-то фальшивая. С удивлением я слушал подростком рассказ Гали об одной из первых поездок в только что построенном метро. Спускаясь на эскалаторе, Галя и Пава увидели, что снизу выплывает навстречу группа людей, среди которых были Каганович, Молотов и другие «тонкошеии вожди». Так сказать, неожиданное явление народу современных кумиров.

– Я изумилась, – рассказывала Галя, – увидев, что люди на эскалаторах смотрят не на вождей, а на нас с Павой. Взглянув на Паву, я увидела, что его лицо озарено счастливой улыбкой. Он снял кепку и размахивал ею, приветствуя ожившие портреты, словно сошедшие с фасада Центрального телеграфа.

Оказывается, и близкие мне люди, умные и добрые, испытывают душевный подъем, лицезрея новых святых. Очень странно. Нет, нелегко мне было понять людей, обожествлявших власть, вернее – ее обладателей.

Между тем, когда я учился в седьмом классе, в нашей жизни произошли изменения. Гале удалось обменять нашу комнатушку на чудесную девятнадцатиметровую комнату в небольшой коммунальной квартире на Петровке, 17. Это произошло незадолго до денежной реформы декабря 1947 года, и, таким образом, скопленные десять тысяч рублей не обесценились, а были заплачены некоему гражданину Чупрыгину в качестве компенсации за потерянные им квадратные метры. Не знаю, удалось ли ему хорошо распорядиться полученной суммой. Если он оставил деньги наличными, они подешевели в десять раз, вклады в сберкассе пострадали меньше.

Теперь наша жизнь совершенно преобразилась. Мы стали жить в самом центре города, в третьем этаже старого дореволюционного дома, стоявшего в глубине узкого длинного двора. В просторном высоком подъезде на мраморном полу была выложена приветственная надпись Salve. В квартире была ванная комната с газовой колонкой и имелся черный ход, который вел на задний двор. Комната была квадратная, светлая, с двумя окнами, выходившими в колодец двора. В ней свободно разместилась перевезенная из старой квартиры мебель, к которой добавилась купленная для меня кушетка. В простенке между окнами стоял небольшой овальный столик, для которого в театральной мастерской был изготовлен из толстой фанеры круг диаметром около двух метров. С помощью специальных пазов он надевался на овальную столешницу, превращаясь таким образом в большой обеденный стол. В обычное время круг скрывался за буфетом, обеспечивая в комнате жизненное пространство. Выкатывали его из-за буфета на праздники, когда устраивалось застолье и приходило много людей. Бывали у нас актеры труппы; Галя и Пава опекали жившую в крохотной комнатке одинокую Катю Успенскую и устраивали у нас многолюдное празднование ее дней рождения. Нередко появлялись из других городов бывшие товарищи по сцене. Приезжал из Киева Сергей Сергеевич Петров, замечательный разносторонний артист русской драмы, увенчанный званием народного, много снимавшийся в кино, убедительный и в роли Суворова, и в роли Швейка, в которой зрители его очень любили. Эта любовь однажды едва не обернулась политическим скандалом, когда ему поручили выступить перед публикой с приветственной речью по случаю годовщины революции. Рассказывали, что не успел он произнести первые слова, как в зале, узнавшем знакомые швейковские интонации, начался неудержимый хохот, похоронивший торжественность момента. Однажды из Магадана приехал Сеня Юрьевский, уехавший много лет назад туда на сезон, чтобы подзаработать, и оставшийся там на долгие годы. Словом, потекла более или менее обыкновенная жизнь.

Кроме нас в квартире обитала одинокая спокойная пожилая женщина Наталья Федоровна Гейдингер, работавшая в каком-то медицинском учреждении; две комнаты занимала шумная семья Волковысских, владевшая до революции всей квартирой; в крохотной прикухонной комнате без окна жила пожилая безропотная женщина Саша, которая когда-то была домработницей Волковысских, а теперь доживала свой век на пенсии.

Семья Волковысских состояла из трех поколений. Вениамин Григорьевич когда-то служил в банке, а теперь хворал старостью и какой-то иссушившей его болезнью. Несмотря на то что он еле передвигал ноги и был уже немного не в себе, семья неизменно и безжалостно посылала его за продуктами, безошибочно рассчитывая, что сердобольные покупатели пропустят больного старика без очереди. Анна Флориановна, его жена, высокая худая старуха с лицом, изъеденным суровыми морщинами, была дама нервная и в критические моменты снимала стресс демонстративным битьем посуды, выбирая тарелки попроще. С ними жила дочь Нора, молодая неопрятная толстуха, ее муж Андрей, молчаливый подполковник, единственный симпатичный человек в этой семье, покинувший ее спустя несколько лет после нашего появления, и их годовалая дочь Ниночка.

Быт в эти первые послевоенные годы сильно отличался от нынешнего. Холодильник был роскошью; для покупки хорошего аппарата нужны были не только деньги, но и соответствующие знакомства. В нашей семье долгое время не было ни того, ни другого, и запасаться скоропортящимися продуктами было невозможно. Но, к счастью, в эти годы, по крайней мере в Москве, полки магазинов не пустовали, поэтому покупалось все в небольших количествах и почти каждый день. Зимой продукты можно было держать в окне между двойными рамами или в сумке вывесить за окно, летом использовался таз с водой, куда ставилась кастрюля с борщом; также в воде сохранялось свежим сливочное масло и другие продукты.

С наступлением лета зимние пальто и Галина шуба сдавались на хранение в холодильник ломбарда где-то в районе Спасских казарм. Эта процедура занимала чуть ли не весь день, потому что пользовались этим холодильником многие москвичи, и очереди были огромные. С остальными теплыми вещами поступали по примеру гоголевского Ивана Никифоровича. Выбирался солнечный день, и с утра пораньше, чтобы занять место, во дворе между двумя тополями натягивалась веревка, на которой развешивались пальто, свитера, куртки; почетное место занимал наш видавший виды ковер. Вещи хорошо просушивались на солнце, затем по ним колотили похожей на теннисную ракетку специальной выбивалкой, поднимавшей в воздух тучу пыли. Занимались этим Пава и я. Отечественный пылесос «Буран» появился у нас много позже.

По воскресеньям во двор входил старик с мешком и раздавалось протяжное пение старьевщика: «Старье берем, покупаем». Промышляли этим, как правило, московские татары. Распахивались окна, жильцы зазывали старьевщика к себе. Старик поднимался в квартиру и за копейки покупал разное барахло: старую обувь, остановившиеся много лет назад часы, истрепанные брюки и прочий хлам, залежавшийся в тесных квартирах.

Бедность – понятие относительное. Незатейливый быт коммуналок сороковых – пятидесятых годов сегодня кажется нищенским. Однако мы себя бедняками не ощущали. Ведь советских людей успешно убеждали в том, что они живут лучше всех на этой планете и жизнь с каждым годом будет улучшаться, особенно по сравнению с 1913 годом. Вот и у нас вместо убогой комнатушки появилась прекрасная просторная комната в квартире со всеми удобствами. А впереди были сияющие дали коммунистического общества, к которым вел долгий, тернистый путь.

Ближе к лету в комнате стали делать ремонт, а мы временно поселились у Галиной кузины Людмилы, или Люси, как ее звали родные и друзья.

Людмила была моложе Гали лет на восемь – десять, она была адвокатом, но не слишком истязала себя работой, потому что ее муж, Володя Крепс, был известным кинодраматургом и зарабатывал очень хорошо. Детей у них не было. Людмила в юности была красивой девушкой, но потом основательно располнела, а внешность была испорчена базедовой болезнью, так что глаза были сильно навыкате. Благодаря отсутствию связанных с болезнью комплексов, живому остроумию и хорошо подвешенному языку она и теперь пользовалась успехом у мужчин и имела постоянного, почти официального любовника. Это был Роман Бахрах, крупный, представительный мужчина, начальник одного из управлений Госкино. У Володи тоже была постоянная любовница, Ирина Кайданова, и каким-то образом все дружили семьями и, кажется, совместно переживали семейные неприятности, особенно трагедию, когда сын Романа Эрик, работавший редактором на Мосфильме, покончил с собой, выбросившись из окна. Несмотря на такую несколько сумбурную супружескую жизнь, брак Володи и Людмилы был прочен, а когда Володя в 1938 году был арестован, Людмила говорила, что у нее под подушкой постоянно лежит Володина ночная сорочка. Это не мешало тому, что на подушке периодически появлялись чужие головы.

Володе повезло, он просидел недолго, его выпустили в 1939 году то ли благодаря общему временному ослаблению террора после прихода Берии к руководству НКВД, то ли благодаря дружбе раввина, его отца, с всесоюзным старостой. Думаю, правда, что представления о заступничестве Калинина были иллюзией: он даже свою жену безропотно отдал на заклание. О своем сидении Володя рассказывал неохотно, помню только рассказ о сокамернике, раввине, которого обвиняли в том, что он собирался взорвать христианское кладбище. Вообще же рассказчиком Володя был первоклассным, писательский дар его был слабее, и в этом он напоминал Ираклия Андроникова. Рассказы его принадлежали к домашнему жанру и в кругу друзей были очень популярны. Монологи прерывались попыхиванием трубки, которая придавала его красивому, начинающему полнеть лицу обаяние то ли морского, то ли воздушного волка. Во время войны он был военным корреспондентом в авиационных частях, летал на боевые задания и был свидетелем подвигов знаменитого аса Покрышкина, о котором сделал документальный фильм. Вспоминая, как в 1944 году входил с войсками в Румынию, он весьма колоритно рассказывал о румынских нравах и, в частности, о румынских презервативах, поразивших неискушенных советских военных своим разнообразием и конструкцией.

Володя и Людмила жили тогда недалеко от ГУМа и Гостиного двора, в Старопанском переулке, в доме, до революции служившем гостиницей, а теперь превращенном в многонаселенный жилой дом с длиннющими закольцованными коридорами, в которые на каждом этаже выходили десятки комнат, бывших гостиничных номеров. Гостиница была невысокого класса, в номерах туалетов не было, они располагались отдельно, на каждом этаже, и от комнаты Крепсов были довольно далеко. Володя ездил в туалет на велосипеде, совмещая таким образом отправление естественных надобностей с некоторым моционом. Вообще он был человеком с причудами. Так, например, уходя из дома, он подходил к фигурке китайского божка, вывезенной из какого-то путешествия, и нашептывал ему нечто, для моего слуха неуловимое. Ритуал ухода сопровождался трехкратным надеванием и сниманием пиджака и соблюдался неукоснительно.

Их комната, довольно большая, была разделена перегородками на три части: спальню, гостиную, она же кабинет, и подсобное помещение, где стоял старинный умывальник, возможно еще из гостиничного хозяйства, и располагался столик с электроплиткой. Однажды в гостиной я наблюдал творческий процесс: Володя и Сергей Михалков сочиняли либретто оперетты. Стихи лились непрерывным потоком, словно вода из крана, не успевал Михалков закончить куплет, как его тему подхватывал Володя. Один куплет, который они декламировали хором, зачем-то застрял в памяти навечно:

Судьба этого произведения мне неизвестна. Соавторство с Михалковым, сколько я знаю, продолжения не имело, долголетним его соавтором был Климентий Минц, с которым делалась замечательная и популярнейшая среди подростков радиопередача, радиосериал «Клуб знаменитых капитанов», героями которого были путешественники – персонажи великолепных книг: капитан Немо, Гулливер, Мюнхгаузен, капитан Гаттерас, Робинзон и другие. Как легко заметить, среди героев нет ни одного русского имени. Когда началась борьба с низкопоклонством перед Западом, это заметила и бдительная цензура, и в ряды знаменитых капитанов влился капитан корвета «Коршун», персонаж морских рассказов Станюковича. Фамилию, правда, Станюкович ему не придумал, поэтому его так в пьесе и именовали по должности, зато во всех событиях он играл руководящую роль.

Среди друзей Крепсов, которых я встречал в их доме, была известная детская писательница Сусанна Георгиевская. Потеряв в эвакуации ребенка, она ушла добровольцем на фронт и героически воевала на севере чуть ли не в морской пехоте. Моя история послужила канвой для одной из сюжетных линий ее повести «Отрочество», книги типично советской, с правильными пионерскими персонажами. Было, конечно, лестно стать прототипом героя книги, но я и тогда остро чувствовал фальшь и к пионерским доблестям относился иронически.

Как известно, партия призывала советских писателей следовать по столбовой дороге социалистического реализма. Немногие решались отклониться от магистрали и избрать нехоженые тропинки в дебрях человеческой психологии. Оттого вместо живых лиц с книжных страниц нередко глядели муляжи. Но кто бросит в авторов камень – литературных еретиков не печатали, и этот вид мужества не оплачивался.

Володя Крепс прожил долгую интересную жизнь, по его сценариям ставились неплохие фильмы, один из них, о латышском поэте Райнисе, даже получил Сталинскую премию, правда, уцененную до третьей степени. В старости он как-то обмяк, постепенно превратился в рамоли, сидел днем на лавочке возле подъезда своего кооперативного писательского дома на Красноармейской и тихо скончался на девятом десятке.

Он никому не делал зла, был гостеприимным, веселым, общительным человеком, и его любили, насколько могли любить коллегу в странной среде советских писателей. Во всяком случае, на проводы в Доме литераторов пришло много людей. Официальные слова сказал над гробом секретарь Союза писателей Генрих Боровик, человек со злым, неприятным лицом. Остальные выступали искренне, но, начиная говорить о своей дружбе с покойным, быстро сворачивали на рассказ о собственной персоне и эту приятную тему развивали с видимым удовольствием.

Печальное и комическое нередко идут рука об руку по жизни и до самой смерти.

Людмила пережила Володю на семь – восемь лет. Она жила одна, до глубокой старости сохраняла неувядаемый интерес ко всем сторонам жизни и, по-моему, даже завела молодого любовника. Мне был интересен этот тип своеобразного стареющего плейбоя в юбке – конечно, плейбоя советского разлива. Мы жили в соседних домах, и время от времени я заходил ее проведать. Она умерла неожиданно от сердечного приступа в больнице, а я безуспешно названивал ей домой, уже чувствуя, что случилось непоправимое. Однажды на мой звонок откликнулся женский голос. Это оказалась Валя, племянница Крепсов, дочь Володиного брата, известного вахтанговского актера Леонида Шихматова и не менее известного театрального педагога Веры Львовой. С Валей меня однажды познакомила Людмила, желая, как это случается иногда с пожилыми дамами, устроить счастье молодых людей. Но я в те далекие времена был слишком юн, чтобы иметь матримониальные планы, а закрутить любовную интригу в семейном кругу было невозможно. К тому же эта девушка вообще была не моего романа, и наша единственная встреча в Доме кино продолжения не имела: я ни разу не позвонил, Валя обиделась и, видимо, не забыла свою обиду через десятки лет. Во всяком случае, когда, позвонив, я представился и попытался напомнить о нашем давнем знакомстве, она неискренне и весьма нелюбезно ответила, что ничего этого не было, и, коротко рассказав о кончине Людмилы, свернула разговор. Так оборвалась еще одна тонкая нить, связывающая с прошлым.

Семья Крепсов долгие годы служила почтовым ящиком для моей переписки с отцом. Отец, просидев около года в следственной тюрьме госбезопасности, несмотря на полную невиновность, был приговорен особым совещанием к высылке на пять лет в Северный Казахстан. Это был удивительно мягкий по тем временам приговор. Напомню, что двадцатилетнюю Наташу Кобозеву за венчание с румынским офицером Леней Порумбеску отправили в лагеря на двадцать пять лет, из которых десять она отсидела. Я совершенно уверен в том, что не гуманность так называемых судей повлияла на судьбу отца, а банальная взятка, полученная неподкупными чекистами. Разумеется, маленькому мальчику ничего не говорилось, но помню, что Наталья Максимовна приезжала в Москву еще раз и ходила по разным юридическим инстанциям, где у отца были разнообразные знакомства с довоенных времен.

В обществе, в котором мы жили в то время, не рекомендовалось иметь репрессированного отца, вполне достаточно было и пожизненного клейма пребывания на оккупированной территории. Поэтому в анкетах, соединяя правду с ложью, я писал об отце, что он в браке с матерью не состоял и сведений о нем я не имею. Вот почему было нежелательно получать от него письма на наш адрес, и Крепсы, таким образом, способствовали сокрытию ужасной истины от органов.

Местом жительства отцу определили село Явленка, километров двести пятьдесят южнее Петропавловска, куда он и прибыл ледяной зимой 1946 года. Добирался он туда из города санным путем, и часть дороги пришлось бежать за санями, чтобы не замерзнуть, а было ему тогда уже под шестьдесят. Наталья Максимовна, бросив одесскую квартиру, приехала к нему, а мать отца пришлось отдать в дом престарелых, потому что в восемьдесят пять лет переезд в Казахстан она бы не перенесла.

В Явленке отец устроился в школу преподавателем литературы, и я думаю, что ученикам этой сельской школы сильно повезло, потому что русскую, да и мировую литературу отец знал и любил, а язык у него был хорошо подвешен.

В селе отец прожил пять лет. Быт был тяжелый, деревенский; сносная жизнь стала налаживаться, когда срок ссылки истек и ему разрешили переехать в Петропавловск. В городе было много ссыльных, образовалось какое-то общество интеллигентных людей, в частности, отец сблизился с кем-то из семьи Воронцовых-Вельяминовых. Работать он стал юрисконсультом в строительном тресте, что через десять лет добавило к его Георгиевскому кресту медаль «За освоение целинных земель». О возвращении в Одессу нечего было и думать; жить там было негде, да и опасно: людей часто забирали повторно, а в приморском, то есть в пограничном, городе органы были особенно бдительны.

Зимой 1950 года отец приехал в Москву. Он не сильно постарел, но меня поразило, что у него был сломан нос. Отец объяснил, что он сидел в камере с уголовниками, которым, возможно специально, сказали, что он прокурор. Может быть, все же это была отметина следственных действий. Но рассказы о следствии не поощрялись, и эту тему мы не обсуждали.

На семейном совете, куда я не был допущен, решили, принимая во внимание мое предварительное согласие, что я остаюсь в своей новой семье. Полагаю, что все были довольны. Галя и Пава ко мне очень привязались, думаю, что к родному сыну нельзя было относиться лучше. Привязался к ним и я, это были теплые, совершенно родные люди, и расставаться с ними мне было бы тяжело. Несмотря на то что отец приехал с предложением забрать меня к себе, он, конечно, понимал, что мне лучше остаться в Москве, тем более что через год надо было поступать в институт. В Петропавловске Наталья Максимовна, вероятно, тоже вздохнула с облегчением.

В отношениях наступила ясность: до этого момента мое проживание у Павы и Гали молчаливо считалось временным, теперь было окончательно решено, что это и есть моя настоящая семья. Формально усыновить меня Галя и Пава и не могли, потому что для этого требовалось согласие отца, и не считали полезным, потому что получить греческую фамилию в период массовой высылки греков из Причерноморья было неблагоразумно. Таким образом в отношениях с отцом вернулась ситуация довоенных лет с той только разницей, что отец стал не приходящим, а приезжающим.

К шестнадцатилетию отец подарил мне часы марки «Победа», в один из вечеров мы пошли с ним в Вахтанговский театр. Он был одет в полувоенную темно-синюю тужурку и такие же галифе, заправленные в отлично вычищенные высокие черные сапоги. Это был совершенно новый образ, не соответствующий облику джентльмена, каким я знал его в Одессе.

– Я, кажется, тебя шокирую? – с улыбкой спросил отец.

Я смущенно засмеялся.

– У нас в Петропавловске мой внешний вид не вызвал бы удивления, – сказал отец.

В антракте, когда мы гуляли в фойе, к нам подошел пожилой мужчина.

– Извините, – обратился он к отцу, – вы ведь Яков Борисович Бродский?

– Да, – ответил отец, – это я, но, по-моему, мы не знакомы.

– Действительно, вы меня не знаете, но я одессит, а вы в городе были человек известный. Я рад видеть вас живым, у нас в Одессе говорили, что вас расстреляли.

– Спасибо, – сказал отец, – в Одессе любят преувеличивать.

Прозвенел звонок, и на этом мы расстались.

В этот первый после ссылки приезд отец прожил в Москве неделю. Столичная жизнь, конечно, притягивала его, и один-два раза в году он появлялся в Москве, уже не щеголяя своим подчеркнуто провинциальным видом. Он никогда не бывал у нас дома, хотя аккуратно передавал приветы Гале и Паве, которых в письмах именовал Г. Н. и П. Г., что Галю почему-то уязвляло. Внешняя корректность не могла скрыть неприязни, которую они питали друг к другу. Отец, вероятно, не мог им простить, что они отняли у него сына, хотя в существующих обстоятельствах сын был ему не очень-то нужен. Не мог он им простить, конечно, и свое, может быть даже подсознательное, удовлетворение принятым решением, освобождающим его от бремени родительского долга. Что касается Гали, которая в отношениях с людьми полутонов не знала, то она никогда его не любила, издавна считая, что он плохо относился к ее подруге, моей матери. Кроме того, они были совершенно разные люди.

Приезжая в Москву, отец неизменно приглашал меня обедать или ужинать с ним в хорошем ресторане. Это, видимо, давало ему иллюзию возврата к обеспеченной довоенной жизни, в которой рестораны и клубы занимали заметное место. Он останавливался в Столешниковом переулке, то есть в двух шагах от нашего дома на Петровке, у какой-то интеллигентной старухи, сдававшей ему на несколько дней одну из двух своих комнат в коммуналке. Поэтому придворными ресторанами были, как правило, «Астория» на углу улицы Горького, то есть Тверской, и Глинищевского переулка, и «Аврора» в первом этаже гостиницы «Будапешт» на Петровских линиях, где по вечерам играл джаз с замечательным ударником, венгром Лаци Олахом, виртуозно жонглировавшим палочками между брейками. В ресторане отец был заметным посетителем. Однажды, когда я несколько запоздал, он сидел за столом, и метрдотель спросил его, подчеркнув таким образом его статус завсегдатая:

– Сына изволите ждать?

Отец рассказал мне об этом с видимым удовольствием; внимание ресторанной прислуги ему льстило. Но к ресторанному меню он относился критически:

– В «Лондонской» у Митрофаныча котлета по-киевски была вкуснее.

Котлета по-киевски на куриной косточке была главным кулинарным изыском стандартных меню московских ресторанов, которые, конечно, не могли тягаться с кухней знаменитой гостиницы «Лондонская» в Одессе. Кроме того, как известно, в молодости все кажется вкуснее.

В последний раз отец был в Москве летом 1961 года по дороге из Крыма, куда он ездил, надеясь купить небольшой домик на побережье, чтобы провести остаток дней в привычном черноморском климате. Домик он нашел, теперь надо было продать приобретенный ранее небольшой деревянный дом в Петропавловске и получить необходимые средства.

В Москве было жарко; я зашел за ним в Столешников, чтобы проводить на вокзал, и застал его в кресле-качалке в каком-то расслабленном состоянии. На краткий миг перед глазами мелькнул образ свернувшегося в кресле старичка. Мелькнул и исчез, когда отец встал и принял свой обычный вид подтянутого немолодого мужчины. Несмотря на то что к этому времени у него уже был один инфаркт, он еще выглядел молодцом.

– Не собираешься ли ты жениться? – спросил он меня перед отъездом.

– Пока нет, – ответил я, – но я уже давно встречаюсь с одной девушкой. Она студентка, будущий художник-модельер.

– Из какой она семьи?

– Ее отец – закройщик.

– Почтенная профессия, – с едва заметным сарказмом произнес отец.

Он ощущал себя аристократом и поэтому таковым и был. В его глазах даже актеры находились на нижних ступеньках иерархической лестницы.

Мы простились, как оказалось – навсегда.

Через несколько дней после его возвращения в Петропавловск у меня раздался звонок. Звонила в истерическом состоянии Наталья Максимовна.

– Он умер, – рыдая, кричала она через пространство, – ему стало нехорошо, и за несколько минут все было кончено!

Отца сразил второй инфаркт. Было ему тогда семьдесят три года. Утомительное путешествие и жара сделали свое дело. На похороны я не поехал, чему Наталья Максимовна, вероятно, была рада: мне кажется, она очень боялась моих притязаний на наследство.

О смерти отца и своем сочувствии горю родных и близких сообщила одна из петропавловских газет. Вторично я получил соболезнования по этому поводу через тринадцать лет. Когда умер Пава, я отменил в связи со смертью отца свою командировку в Заинск на строящийся завод, проектом строительства которого руководил. Директор завода Романюк, с которым я был в большой дружбе и которого водил в Театр Образцова, позвонил в отдел кадров института, чтобы узнать имя отца. Ему сообщили данные из анкеты, и Романюк, не знающий особенности моей биографии, прислал мне телеграмму, выражавшую соответствующие чувства по поводу кончины заслуженного артиста РСФСР Якова Борисовича Бродского.

Комические эпизоды нередко сопутствуют уходу человека из жизни, снижая градус переживаний. Невольно вспоминается другая телеграмма, чеховская: «Хохороны вторник».

Наталья Максимовна осенью приехала в Москву, и я получил в память об отце его Георгиевский крест и приказ по полку о награждении, медаль «За освоение целинных земель», диплом об окончании Новороссийского университета, два тома изданных до революции речей знаменитых русских судебных деятелей и машинописную копию речи отца на процессе об убийстве доктора Гегелашвили, речи, вполне достойной быть помещенной в такой сборник. Эти тома были чудом уцелевшим остатком замечательной отцовской библиотеки, занимавшей едва ли не все стены в опечатанном при аресте огромном кабинете.

Получил я также обручальное кольцо отца, драматически снятое при мне с пальца, что ввиду своеобразия наших семейных отношений выглядело довольно бестактно, а также связку писем – переписку отца со мной и со своим племянником, ташкентским адвокатом Штейнфинкелем, Муцем, который приезжал в Одессу летом 1944 года. Переписка с Муцем носила чисто литературный характер, однако одно письмо касалось меня.

Я был студентом, когда Муц, будучи по делам в Москве, передал мне привет от отца и неожиданно пригласил поужинать в «Национале», на первом этаже, где он развлекался рассказами о былых встречах в этом ресторане с литературной и театральной богемой Москвы. На меня он произвел впечатление неглупого и не очень счастливого человека, занимательного ресторанного собеседника с легким налетом провинциальной пошлости, желающего выглядеть большим барином, который не знает счета деньгам.

Из письма стало ясно, что причиной этого приглашения послужило желание отца узнать мнение Муца о молодом человеке, то есть обо мне, в воспитании которого он не мог участвовать и с которым его, таким образом, связывает формальное родство. Эти последние слова поразили меня в самое сердце.

Письма, где Муц рассказал о нашей встрече отцу, в связке не оказалось. Вероятно, не случайно. Так я и не узнал, что думал обо мне адвокат Штейнфинкель. Видимо, ничего хорошего.

Но я сильно забежал вперед. Все это происходило много лет спустя. А летом 1948 года я закончил седьмой класс, ремонт в нашей комнате тоже был закончен, и мы с Галей отправились отдыхать на Рижское взморье. Путевку в санаторий «Балтика» достал Галин брат Шура.

Шура тогда работал главным юрисконсультом какого-то министерства. Это был небольшого роста человек с умными глазами и профессорской бородкой клинышком, закрывающей шрамы на подбородке, оставшиеся от сибирской язвы, которой Шура в молодости переболел и чудом выжил. Несомненно, он был весьма квалифицированным юристом, если, будучи евреем и беспартийным, занимал важный пост в государственном аппарате. Как он считал, и, видимо, не без оснований, беспартийность спасла ему жизнь в годы Большого террора: уничтожали в его окружении главным образом членов партии. В период застоя, напротив, беспартийность уже не способствовала выживанию и говорила о некоторой ущербности, отражаясь на карьере и материальном благополучии. Замечательной иллюстрацией этой системы был эпизод, рассказанный Шурой уже в бытность его персональным пенсионером. Получив причитающийся ему как заслуженному человеку продуктовый паек, который именовался заказом, содержал дефицитные продукты, как, например, копченую колбасу, и выдавался к государственным праздникам, он заметил, что некий старичок, получавший паек рядом с Шурой, упаковывает в сумку и баночку икры.

– Как странно, – сказал Шура, – у меня в заказе икры нет.

– А вы с какого года в партии? – высокомерно спросил старичок.

Строгая была иерархия среди чиновников и партийных товарищей.

Беспартийность не мешала Шуре быть человеком своего времени и не выглядеть белой вороной в кругах советского истеблишмента. Так, например, когда в пятидесятых годах среди чиновников стало хорошим тоном посещать футбольные матчи, в том числе и в рабочее время, Шура исправно поддерживал компанию, хотя, насколько я знаю, ему это было абсолютно неинтересно. В эти годы он работал в Министерстве промышленности строительных материалов под непосредственным началом изгнанного из политбюро Кагановича, который, по словам Шуры, и будучи в опале сохранил свое привычное хамское отношение к людям. Из министерства Шура перешел в Госстрой РСФСР, председатель которого Промыслов относился к нему очень хорошо, и когда умер Пава, Промыслов, возглавляя в это время исполком Моссовета, по просьбе Шуры дал указание выделить небольшой земельный участок в старом крематории, то есть в Донском монастыре, для захоронения урны с прахом Павы. Пять лет спустя Галя последовала за Павой. Возможно, там же найдется место и для меня в положенный час.

Шура был моложе Гали на год, они были крепко привязаны друг к другу, но, несмотря на это, несколько лет не общались и не разговаривали. Причиной ссоры, которую оба тяжело переживали, была Шурина жена Софа, смазливая дамочка моложе его на четырнадцать лет. Шура встретил ее незадолго до войны на курорте; она была замужем и жила в Баку, который, как и мужа, она с удовольствием покинула, переехав в Москву, в шикарный по тем временам дом, стоящий немного наискосок от Центрального телеграфа на противоположной стороне улицы Горького. В доме жили разные заслуженные люди, так, например, на одной площадке с Шурой жил Константин Бадигин, известный полярный капитан и писатель.

Во время войны Шура работал в Наркомате боеприпасов, который осенью 1941 года эвакуировали в Челябинск. Шура взял с собой в эвакуацию Галю, и первое время они жили вместе, что, видимо, Софе очень не нравилось. Ссора прервала их отношения на пять или шесть лет.

Благодаря усилиям Людмилы они помирились в 1947 году, и Шура, чувствуя себя виноватым и будучи по натуре очень добрым человеком, проявлял повышенное внимание к нашей семье. Путевка в санаторий, полученная по министерским каналам, была, конечно, одним из знаков этого внимания. А впереди планировался золотой дождь, который должен был сделать Шуру богатым человеком, и доля будущего богатства предназначалась сестре.

Дело обстояло так. Однажды Шура появился у нас на Петровке в приподнятом настроении. Он достал из портфеля коричневую картонную папку с тесемочками и положил ее на стол. В таких папках в советских учреждениях хранились различные документы.

– Вот, – сказал Шура, – вот плоды моих вечерних трудов.

О том, что Шура по вечерам после работы пишет пьесу, мы знали уже давно.

Импульсом к этому творческому акту послужило знакомство в одном из правительственных санаториев с семьей Фадеевых. Ничего общего с флагманом советской литературы эта семья не имела. Иван Александрович, а в домашнем обиходе Иваша, был довольно приятный круглолицый человек средних лет, занимавший пост референта товарища Ворошилова по театральным делам. Не снискавший лавров на театре военных действий, маршал Ворошилов был в эти годы брошен партией на культуру, которую и опекал со свойственной ему как ответственному партийному деятелю компетенцией.

С Ивашей и его симпатичной доброжелательной женой Валентиной, которая занимала какой-то пост в аппарате ЦК комсомола, Шура подружился. Фадеевы часто бывали у Шуры дома, где и я имел честь с ними познакомиться. Шурина трехкомнатная квартира была не слишком велика, но все же высокопоставленные гости могли чувствовать себя там с привычным комфортом. Шура был неравнодушен к дорогим красивым вещам, поэтому столовая, она же гостиная, она же комната, где Шура спал на узеньком, неудобном, но зато стильном старинном диванчике, была обставлена антикварной мебелью красного дерева. Жилище советского буржуа украшали непременная чешская хрустальная люстра, обилие хрусталя в горке и купленная по настоянию Софы в антикварном магазине большая, но довольно безвкусная марина неизвестного художника в шикарной золоченой раме. В этом богатом, но довольно заурядном интерьере волшебными пятнами светились замечательные вазы Галле, которые Шура любовно собирал, унаследовав, вероятно, пристрастие к антиквариату от отца.

Дружба с человеком, способным протолкнуть пьесу на театральные подмостки, разбудила Шурину творческую энергию. В конце концов, как известно, не боги горшки обжигают. Репертуары московских и особенно провинциальных театров эту истину замечательно подтверждали. Изгнание из советского искусства космополитов стимулировало приход в театральную драматургию новых классиков, и на сцены обрушилась лавина производственных пьес.

Персонажи этих пьес были взаимозаменяемы, как подшипники в механизме. Теперь зрители могли с интересом следить за увлекательным драматическим конфликтом между отсталым директором и прогрессивным парторгом или между вороватым начальником и рабочей бригадой. Таким образом, получалось, что народ развлекался, так сказать, без отрыва от производства. Понятно, что арбитражные дела, которыми занимался Шура, являлись неисчерпаемым источником для вдохновения.

Так появилась идея написать пьесу, стержнем которой служило преступление снабженца, манипулировавшего за соответствующую мзду нарядами на поставку дефицитного металла.

Теперь рукопись лежала у нас на столе.

– Почитайте, – сказал Шура, – мне интересно ваше мнение как театральных людей. Иваша обещал помочь с постановкой. Если поставим в Москве, пьесу возьмет и периферия. Я посчитал возможный заработок: с учетом гонорара от первой постановки и процента от сборов получается неплохая сумма, думаю, тысяч двадцать пять – тридцать. Софа вдохновилась и уже все распределила. Между прочим, она сразу сказала, что часть гонорара надо подарить Гале.

Пьеса, к сожалению, оказалась очень слабой, о чем Галя, прочитав ее, откровенно сказала неделю спустя:

– Актерам здесь нечего играть. В пьесе нет ни драматургии, ни живых людей. Конечно, забавно, когда в финале разоблаченный преступник патетически восклицает: «Люди гибнут за металл!», но без сильного нажима ни один театр пьесу не возьмет. Впрочем, – добавила она, смягчаясь, – этот опус не хуже многих других.

Пава дипломатично молчал.

Несмотря на Галину критику, на московской сцене вполне мог появиться еще один драматургический шедевр. Однако в этот ответственный момент что-то случилось с Ивашей, кажется, партия перебросила его в другую сферу деятельности. Таким образом, пьеса не увидела сцены, и золотой дождь не пролился.

Будущие гонорары – вещь ненадежная, в отличие от санаторной путевки, которую держишь в руках. Однако и путевкой воспользоваться было не очень просто, ибо приобретение железнодорожных билетов в Ригу даже с помощью Шуриных связей требовало героических усилий. В кассах предварительной продажи, находившихся тогда на улице Кирова, ныне Мясницкой, было столпотворение. Мы стояли в очереди целый день всей семьей, периодически сменяя друг друга, и к вечеру достигли цели.

Наш санаторий «Балтика» находился в поселке Авоты, это начало взморья за рекой Лиелупе по дороге из Риги. Санаторий занимал несколько небольших домов – коттеджи и дачи, которые до оккупации Латвии, несомненно, принадлежали частным лицам. Это все еще была Европа, вернее, теперь уже ее призрак. Многое здесь было советским людям в новинку: европейский дух еще полностью не выветрился. Даже бутылочки с лимонадом закрывались не обычной советской штампованной пластинкой, а керамической пробкой с резиновым уплотнением, которая прижималась к горлышку укрепленным на нем металлическим эксцентриком. Горничные обращались к отдыхающим дамам с давно забытым, а некоторым и вовсе незнакомым словом «мадам». Надо сказать, что дамы, так же как и господа, в массе своей абсолютно не соответствовали буржуазному титулованию. Курортная публика представляла собой в основном чиновный люд, ибо кто еще в разгар сезона мог получить путевку в санаторий. Мода, господствовавшая на курорте, была совершенно невероятной: дамы щеголяли в шикарных халатах, которые специально шились к поездке на курорт, мужчины ходили на пляж и на прогулки в полосатых пижамах. Так в те годы понимали советские люди настоящий европейский шик.

Здесь, на взморье, впервые обнаружилась моя способность к мгновенной реакции на критические ситуации. Однажды после ужина кружок санаторных дам собрался в саду вокруг Гали, которая что-то рассказывала о театральной жизни. Среди полузнакомых людей, принадлежащих к другому миру, у нее иногда проявлялись амбиции бывшей актрисы, и этим вечером она купалась в роли деятеля, вращающегося в высших кругах столичной творческой интеллигенции. Я сидел рядом с Галей, и мне надоел одуряющий сладковатый аромат, исходивший от клумбы с раскрывшимися цветами табака, надоел этот маленький спектакль и дамы, слушавшие раскрыв рты. Я решил уйти к морю с молодежной компанией, но Галя легко перевоплотилась, вошла в образ строгой матери и велела мне остаться. Мне стало неприятно, что в этой несимпатичной компании со мной обращаются как с маленьким, я ответил что-то резкое, нагрубил и тут же получил пощечину.

Все остолбенели.

Я взглянул на Галю, у нее в глазах был ужас: возбужденная своими театральными монологами, она чувствовала себя на сцене, и наступившая страшная тишина вернула ее к действительности. Я взял ее руку, ударившую меня по щеке, и поцеловал. Это было инстинктивное движение души, потому что только чудом четырнадцатилетний мальчик мог мгновенно понять истинный смысл этой секундной драмы и перешагнуть через свою обиду. Этот случай врезался в память и потому, что не только физические методы воспитания в нашей семье не применялись, но вообще до наказаний дело почти никогда не доходило, слов было вполне достаточно.

Общение с санаторными дамами было не частым. Галя подружилась с медсестрой санатория Евой Ватер, обаятельной и довольно юной интеллигентной девушкой. Я думаю, ей было не больше двадцати пяти лет. Ева была рижанкой и еврейкой, которой удалось уехать в эвакуацию и выжить. Ее брат ушел на фронт и погиб в начале войны, прикрывая пулеметным огнем отступление наших бойцов. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Легенда рассказывала о том, что немцы предлагали ему сдаться, но он отвечал огнем и кричал: Ich bin ein Judischen Kommunist. Легенды вокруг героических подвигов возникают нередко, но возможно, это так и было. Ева осталась на свете одна, все ее родные погибли в гетто. Галя переписывалась с ней довольно долго, однажды она была у нас в Москве, потом эмигрировала, и переписка оборвалась.

Я познакомился и проводил время с московской девочкой, которая была классом и возрастом старше меня на год. Ее мама, жена сотрудника органов, была озабочена серьезной проблемой: девочка должна была скоро получать паспорт, и было непонятно, можно ли ей выбрать фамилию и какую. Дело в том, что фамилия папы была Косой, а мамина – Гинзбург. В 1948 году чуткое ухо людей, охраняющих безопасность государства, уже различало некоторые подземные толчки, и еврейская фамилия была признана нежелательной. Но и выпускать девочку в жизнь с фамилией Косая тоже было жалко. Как разрешилась эта буриданова проблема и кем стала в результате девочка, я не знаю, в Москве их следы потерялись.

Конечно, проблемы ономастики и текущей политики нас не очень волновали. Мы наслаждались морем и бесконечным пляжем, уходящим на километры вдаль, широкой полосой песка, лежащей между дюнами и морем. Однажды мы пренебрегли пляжем: санаторий организовал для отдыхающих экскурсию в Ригу. Пожилой сухощавый гид в зеленой шляпе с перышком, латыш, прекрасно говоривший по-русски, хотя и с небольшим акцентом, показал нам город и рассказал его историю. Мы увидели ганзейский готический город с купеческими средневековыми домами, служившими также и складами товаров, и побывали в Домском соборе, построенном в XIII веке. Нас поразил семисотлетний культурный слой, приподнявший улицу так, что теперь вход в собор находился существенно ниже ее уровня. Это были увиденные нами впервые древние камни Европы, хранившие память об иных временах. Современная жизнь города тоже была непохожа на московскую. Город был очень чист, функции такси выполняли извозчики, что напоминало Одессу времен оккупации, на площадях и в парке над Даугавой, как свободные рижские граждане, разгуливали и гулькали, переговариваясь, голуби. Для москвичей это было в новинку. У нас в Москве в те годы в старых московских дворах голубей гоняли мальчишки и задержавшиеся в детстве взрослые, для которых это было чем-то средним между развлечением, бизнесом и спортом. Голубей разводили, строили для них голубятни, меняли или воровали; все это было частным делом, городские власти к этому отношения не имели, и голубей на улицах Москвы встретить было невозможно. Голуби поселились в Москве благодаря Пикассо, чей рисунок голубки стал эмблемой Всемирного конгресса сторонников мира, и в связи с Международным фестивалем молодежи и студентов, состоявшимся в Москве летом 1957 года. Теперь они расплодились и вносят свою лепту в экологическое безобразие нашего города.

– Красивые парки в вашем городе, – заметил кто-то из нас.

– Да, – отозвался гид, – наш фашистский президент был из крестьян; он любил природу и призывал граждан сажать деревья в память о важных событиях.

Рефрен «наш фашистский президент» был неизменным, когда осторожный гид, рассказывая о городе, касался современной истории. Имелся в виду Ульманис, последний президент независимой Латвии. Показывая статую Свободы, стелу, воздвигнутую народом Латвии в тридцатых годах, он обратил наше внимание на горельеф, изображающий латышского богатыря Лачплесиса, чье имя означало «разрывающий медведя».

– Горельеф находится на восточной стороне постамента, – сказал гид, – но не подумайте, что он символизирует победу над русским медведем, это просто фольклорный сюжет.

Многие улыбнулись. До этих слов значение имени Лачплесис и символика горельефов на постаменте нам были непонятны, а по Риге мы ходили без компаса. Реабилитация Лачплесиса была неуклюжей и лишь привлекла внимание к болезненной теме, но все промолчали. Двусмысленная ситуация возникла и на Братском кладбище – впечатляющем мемориале в честь воинов, павших в Первую мировую войну, а также погибших за независимость Латвии. Вспоминать о независимости в 1948 году было политически бестактно, поэтому мой вопрос о том, кто же здесь похоронен, остался без вразумительного ответа. Официальная версия о добровольном вхождении Прибалтийских республик в Советский Союз пока сомнению не подвергалась, но неясность осталась, осталось и желание докопаться до правды. Строчки Пастернака: «Во всем мне хочется дойти до самой сути…» – это и обо мне. Но всему свое время, а в те годы я оставался вполне советским мальчиком, и мне казалось, что революционные народы, естественно, должны стремиться войти в состав СССР.

Прогулки по Риге завершили отпуск. Лето подходило к концу, впереди была новая школа, куда я должен был перейти, поскольку мы переехали в другой район города. Недалеко от нашего дома на Петровке была мужская школа, но Галя добилась моего зачисления в школу № 135, которая находилась рядом с Моссоветом, на улице Станиславского. Теперь в этом здании обитает Высшая школа экономики, а улице вернули ее дореволюционное имя – Леонтьевский переулок. Школа № 135 была не обычная, а весьма известная, так называемая показательная. Насколько я знаю, таких известных школ тогда в Москве было три: наша, школа № 110 в Мерзляковском переулке и школа, номера которой я не помню и которая находилась в Старопименовском переулке. В этой школе училась внучка Сталина Гулька, то есть Галина, дочка Якова.

Восьмых классов в школе было два, и учились в них ребята не только из близлежащих домов, но также из других районов Москвы. В основном это были дети из интеллигентных семей, которым родители хотели дать хорошее школьное образование. В нашей школе это было возможно: директор Федор Федорович Рощин сумел собрать под своим крылом прекрасных педагогов. Совершенно неординарными учителями были физик Георгий Семенович Дудников по прозвищу, естественно, Жора, математик Петр Николаевич Смарагдов, то есть Петя, и историк Аркадий Николаевич Ильинский, которого непочтительные обалдуи звали Козел. От козла в нем была только маленькая седая бородка клинышком, он был темнолик, что, возможно, было следствием болезни, и, видимо, довольно стар. Историком он был, конечно, не школьного уровня; я думаю, что в школу его сослали из серьезного института за какое-нибудь историческое вольнодумство. Я укрепился в этой мысли, когда через несколько лет увидел среди известных фамилий и его подпись под некрологом академику Тарле. Школьные учителя в такую компанию попасть не могли. На его уроках история представала не калейдоскопом событий, скрепляемых хронологическими таблицами, а наукой, основанной на закономерностях развития общества. В то же время его рассказы об исторических событиях удивительно сочетали серьезность и занимательность. Употребление научной терминологии поощрялось, и я, кажется, единственный среди восьмиклассников, имел пятерку за первую четверть, по-моему, за вовремя и к месту употребленный термин «формация».

О своем прозвище он, конечно, знал, и его маленькой местью было сознательное перевирание некоторых наших фамилий. Так, например, Щетинина он называл именем бывшего немецкого города Штеттин (заметьте, не его польским именем Щецин, что было бы даже ближе по звучанию), а Виктора Суходрева именовал Зохадрев с ударением на первом слоге, и Виктор, впоследствии известный переводчик наших генсеков, имеющий высокий дипломатический ранг, остался для школьных товарищей пожизненно Зохом.

– Сейчас я выкину парочку болванов в окошко, – грозно говаривал он, приводя нас в чувство, когда в классе было шумно. Но глаза его улыбались.

Над Козлом посмеивались, но любили. К сожалению, до выпуска он нас не довел. Возможно, что-то опять изменилось в исторической науке, и Ильинский смог уйти из школы и вернуться к научной деятельности. А может быть, его выперли и из школы, посчитав, что неправильные исторические взгляды плохо повлияют на незрелые юношеские умы. История – наука политическая, и в школе, где учились дети советской элиты, ее должен был преподавать человек, не имеющий собственных взглядов. Таким был сменивший в десятом классе Ильинского относительно молодой учитель по фамилии Лягин. Незлой человек, прошедший фронт, к предмету своему он был вполне равнодушен и любил отвлекаться на разные случаи из жизни и на окопные байки. Эта маленькая слабость была мгновенно замечена, и когда уроки были не выучены, а это бывало часто, из задних рядов доносилось невнятное гудение, в котором можно было различить глухой призыв «случай, случай». Призыв всегда достигал цели, к всеобщему удовольствию.

К политической благонадежности учителей в нашей школе, видимо, предъявлялись особые требования. В девятом классе нам заменили прекрасного учителя литературы, который, как выяснилось, был в плену, сначала на совершенно неопытную девушку, а затем, после нашего бунта, на Евгению Львовну Гольдич, немолодую худенькую рыженькую женщину небольшого роста, немедленно получившую прозвище Золотая Рыбка.

Физику и математику эти потрясения миновали. И Дудников, и Смарагдов были профессиональные школьные учителя, и учителя замечательные. Даже я, который по воспитанию и складу характера был скорее гуманитарием, увлекся физикой, читал толстенные вузовские учебники и стал подумывать о соответствующем высшем образовании. Дудников, то есть Жора, старался не только внедрить в наши головы основы классической физики, но и заинтересовать нас различными нетривиальными задачами, поразмыслить над которыми было интересно. Лучшему пониманию физики способствовало и то, что хорошо успевающим ученикам поручалось самостоятельное проведение некоторых занятий, так, например, я, будучи учеником девятого класса, проводил лабораторные занятия в восьмом классе. В десятом классе к нам приходил на урок и ассистировал Жоре его бывший ученик Фок, студент первого курса физфака МГУ, сын знаменитого физика, академика Фока. В немалой степени уроки Дудникова и сама его незаурядная личность способствовали тому, что большинство из нас, окончив школу, успешно поступали в различные технические вузы.

Кроме физики Жора преподавал нам в десятом классе астрономию. Предмет этот был ему не слишком интересен, хотя и был каким-то дальним родственником физики. Много внимания почему-то уделялось Луне, о полетах на которую в то время еще никто не мечтал.

– Адольфов, мальчик, Луну давай, – надевая очки на крупный мясистый нос, начинал он с первой буквы алфавита.

И Гена Адольфов в очередной раз докладывал нам сведения, вычитанные у Фламмариона. Почему-то эта формула вызова к доске нас очень увлекала и смешила, и на переменках мы упражнялись в вызовах друг друга к доске голосом Жоры.

Петр Николаевич Смарагдов, Петя, был человеком другого склада. Математику он, конечно, знал и преподавал отменно. Однако он был человеком суховатым, всегда соблюдавшим дистанцию и не склонным приближать к себе даже очень способных учеников. Я думаю, он был преподавателем математики, и только.

Однажды на уроке Митя Федоровский, скромным поведением не отличавшийся, отпустил вслух какую-то шутку. Класс засмеялся.

– Вы, Федоровский, поменьше острите, – сердито обрезал его своим скрипучим голосом Петр Николаевич. – Вот Дарский дошутился. Посадили.

Евсей Дарский был знаменитый конферансье, который в паре с Львом Мировым вел эстрадные концерты. Дуэт Дарского и Мирова пользовался огромной популярностью. Действительно, на афишах фамилия Дарского перестала появляться. Внезапное исчезновение известного, еще не старого человека в те времена объяснялось просто.

– Он умер, – хмуро сказал Федоровский, всегда хорошо осведомленный о событиях в артистической среде.

– Тем более, – уже миролюбиво завершил диалог Петя.

Способных ребят он все же отличал, к неспособным относился прохладно и к некоторым из них, я бы сказал, излишне придирчиво и негуманно. Однажды я, к своему колоссальному удивлению, узнал, что его гуманизм избирателен.

Случилось это так. На экзамене за девятый класс мне попался билет с задачей, к которой я никак не мог подступиться. По математике у меня были сплошные пятерки, а тут заклинило. Готовясь к ответу, я сидел на первой парте и был в растерянности, которую увидел Федоровский, сидевший позади и ожидающий своей очереди. С Митей мы дружили, но в математике он был, мягко говоря, не силен, поэтому я был очень удивлен, когда понял, что он пытается мне помочь и, что уж совсем было удивительно, шепотом спрашивает номер моего билета. Эту возню заметил Петя и явно занервничал. Тут я уже совсем впал в ступор, а Петя торжественно произнес:

– Возьмите другой билет.

Я взял другой билет, оцепенение исчезло, я быстро решил все, что полагалось, получил четверку и вышел из класса.

После экзамена Митя сказал:

– Чудак, у меня же все билеты с ответами есть.

– Откуда? – удивился я.

Митя засмеялся. Оказалось, что Петр Николаевич дает частные уроки ему и Андрею Передерию, поэтому они заранее знают, когда их вызовут на уроке к доске и что спросят, а для экзамена, хотя известно, какой билет им достанется, на всякий случай есть все билеты с решенными задачками.

Тут надо объяснить, кто такие Митя и Андрей. Дело в том, что кроме ребят из обычных интеллигентных семей в нашем классе учились и дети весьма известных лиц. Митя, способный, но безалаберный юноша, был внуком главного художника Большого театра Федора Федоровича Федоровского, и я изредка бывал у него дома. Митя жил с бабушкой и дедом, крупным, седовласым и краснолицым пожилым человеком, в Брюсовом переулке, в известном доме Большого театра. Дом этот, ныне украшенный многочисленными мемориальными досками, монументален, как монументален был и Федор Федорович, увешанный лауреатскими медалями, которых у него было, кажется, семь. Семья Федоровских жила в двухэтажной квартире, что в те времена было невиданной роскошью. На второй этаж, состоявший из огромной мастерской деда и маленькой Митиной комнаты, можно было подняться из гостиной по деревянной винтовой лестнице, а можно было войти и с лестничной площадки. Митя собирался поступать на операторский факультет ВГИКа и, вероятно, справедливо полагал, что математика ему в жизни не пригодится. По-видимому, так же думал и стремившийся в Институт международных отношений Андрей, сын известного мостостроителя, академика Передерия, и родители обоих, весьма небедные люди, просто покупали им хорошие отметки.

Таким образом, в отличие от Жоры, Петр Николаевич Смарагдов обладал не только незаурядным талантом учителя, но и умением устанавливать соответствующие отношения с сильными мира сего. Сочетание этих двух необходимых качеств принесло ему в 1950 году орден Ленина, который он получил одновременно с директором Ф. Ф. Рощиным. Это было исключительное событие, потому что тогда ордена не раздавали направо и налево, как в более поздние времена. В качестве фейерверка по поводу награждения в школе произошел взрыв, наделавший немало шума, как в прямом, так и в переносном смыслах. Взорвался какой-то запал, который один из девятиклассников принес на вечерние занятия радиокружка. К счастью, никто не погиб, но несколько ребят получили серьезные ранения. Директор имел немало неприятностей, которые, насколько я понимаю, позже и привели к его увольнению.

Это сейчас взрывами, хотя и другой природы, никого не удивишь. А тогда, в эпоху полного спокойствия, в стране был сплошной безмятежный полдень[1]. Не происходило ничего – ни катастроф, ни стихийных бедствий. Даже ашхабадское землетрясение, которое в октябре 1948 года стерло с лица земли столицу союзной республики, осталось практически незамеченным населением СССР. Нарушали спокойствие советских граждан лишь официальные известия о смерти знаменитостей, которые умирали только от двух болезней: тяжелой продолжительной и тяжелой, но непродолжительной. Эти два сорта смертельных болезней, как атавизм, дожили до наших дней, вызывая у меня лично дурацкие вопросы, например – можно ли умереть от легкой непродолжительной болезни, а также какие политические соображения мешают объявить, что причиной смерти важного государственного деятеля или, не дай бог, известного артиста была опухоль либо инфаркт.

Именно от инфаркта, то есть от тяжелой непродолжительной болезни вечером 31 августа 1948 года скончался один из наиболее одиозных деятелей режима, а 1 сентября на первом уроке в восьмом классе учитель литературы Иван Николаевич скорбным голосом начал рассказывать о безвременной кончине выдающегося, замечательного, талантливого и так далее… И пока он тянул резину, все затаили дыхание: неужели Сам?

Оказалось, Жданов. Класс облегченно вздохнул, жизнь без вождя многим тогда казалась почти невозможной. Никто не прослезился, мы все читали газеты, и роль Жданова в удушении литературы и искусства нам была известна.

Смерть главного идеолога не остановила развернувшуюся во второй половине сороковых годов кампанию борьбы с безродными космополитами, которыми оказывались главным образом евреи. Но в нашем классе, где учились «дети разных народов», никаких конфликтов на национальной почве не возникало. Евреев в классе было много, больше, чем по царской процентной норме, но, по-моему, никому из нас не приходило в голову подсчитывать процентное соотношение. Сейчас я, вспоминая, насчитал среди одноклассников представителей семи или даже восьми национальностей, включая одного чеха, который жил с родителями в гостинице «Националь» (ассоциация ненамеренная) и один год в девятом классе учился в нашей школе. Чех, высокий красивый парень с непокорным светлым чубом, прибегал в школу, как и я, в последнюю секунду перед звонком. Он бежал от «Националя» вверх по улице Горького, держа в руке перед глазами часы с секундомером. Я мчался от Петровки по Столешниковому, у Моссовета мы радостно сталкивались и остальные метров триста преодолевали вместе, поддерживая и укрепляя на этом отрезке советско-чехословацкую дружбу.

Не знаю, правда, можно ли было считать эти кроссы проявлением пролетарского интернационализма, потому что фамилия чеха была Бельфер, а может быть, и Бельфин, точно не помню, и, возможно, он также был евреем, хотя и чешским. Тогда, конечно, политически правильно было бы отнести наши утренние встречи к первым росткам космополитизма.

Помню, однажды военрук, то есть руководитель начальной военной подготовки, на родительском собрании, возмущаясь нашей распущенностью, кричал:

– Вот откуда берутся космополиты!

Но, мне кажется, этот немолодой отставной офицер, бурбон, понимал термин буквально, не вдаваясь в его скрытый смысл. Эзопов язык был слишком сложен для человека, учившего нас маршировать, а также необыкновенно актуальному умению разбирать и собирать винтовку Мосина, трехлинейку, поступившую на вооружение русской армии в 1891 году.

Будущие защитники родины должны были не только научиться ходить строем, но и иметь правильные политические взгляды или, лучше всего, собственных мыслей не иметь, а читать газету «Правда», где все, что надо было знать гражданину СССР о внутренней и внешней политике государства, излагалось ежедневно в доступной форме. Поскольку партийное руководство не было уверено, что школьники вместо Дюма и Жюля Верна будут регулярно читать передовицы «Правды», полагалось раз в неделю проводить так называемые политинформации, то есть перед уроками, как бы вместо молитвы, кто-либо из нас, заранее подготовившись по газетным статьям, делал обзор международных событий и очередных достижений в построении социализма в нашей стране.

Идеологическое воспитание продолжалось и на комсомольских собраниях, которые я счастливо избегал вплоть до десятого класса. Незадолго до окончания школы мне объяснили дома, что моя биография и так уже запятнана пребыванием на оккупированной территории и отсутствие комсомольского билета может помешать получению высшего образования. Я недолго упирался и, подавая заявление о приеме в комсомол, не испытывал душевных мук от собственного конформизма.

Наши маленькие комсомольские вожди – Женя Лагутин, записной отличник с отчетливыми задатками партийного карьериста, и Вася Грабин, унаследовавший, видимо, дисциплинированность и ответственность от отца, генерал-полковника, главного конструктора артиллерийских систем, – меня в свою компанию приняли, попеняв попутно за дружбу с разгильдяями Федоровским и Суходревом, которые, по-моему, единственные в нашем классе в комсомол не вступали. В райкоме ВЛКСМ я бойко ответил на стандартные вопросы, продемонстрировал свой политический кругозор и получил комсомольский билет.

Другим документом, подтверждавшим мою принадлежность обществу, в котором я жил, стал паспорт, полученный по достижении совершеннолетия. Перед его получением Галя решила попытаться дать мне русскую фамилию и тем облегчить жизнь. Она пришла к начальнику соответствующего отделения милиции с моей метрикой, где родителями были указаны мать – Барановская Ольга Яковлевна и отец – Бродский Яков Борисович. Национальность родителей и ребенка, в соответствии с законами тридцатых годов, в метрике не указывалась.

– Можно ли, – спросила Галя, – паспорт выдать на материнскую фамилию в память о маме, погибшей в годы войны?

– К сожалению, я не вправе изменить фамилию мальчика, записанную в метрике, – ответил доброжелательный, все понимающий милиционер. – А вот национальность я могу указать по матери, которая, очевидно, была русской.

Так у меня в паспорте в пресловутой пятой графе появилась запись – русский.

Членство в комсомоле ничего в моей жизни не изменило, за исключением необходимости посещать комсомольские собрания и выслушивать разнообразные прописные истины из уст своих умных и активных одноклассников. Впрочем, в десятом классе возникла возможность заняться общественной деятельностью: старшеклассников нашей школы пригласили войти в состав актива Центрального детского театра, желая, очевидно, укрепить связь театральных деятелей с реальной жизнью школы. Я посмотрел спектакль «Ее друзья» по ранней пьесе Виктора Розова, насквозь фальшивое произведение о слепнувшей девушке, которой друзья помогают утвердиться в жизни. Участвовать в обсуждении спектакля с ходульными персонажами и находить какие-то обтекаемые выражения, чтобы не обидеть театральных людей, мне решительно не хотелось, и на этом моя дружба с детским театром закончилась, так и не начавшись. Однако некоторым моим сверстникам, умеющим говорить правильные, то есть соответствующие духу времени, слова очень нравилось чувствовать себя причастными к большому искусству.

Особенно это нравилось Андрею Передерию, который сделался в этом активе, кажется, главным экспертом по школьным делам и чувствовал себя в этой роли как рыба в воде. Театральная деятельность ему, очевидно, льстила. Андрей был высокий, упитанный юноша, блондин с крупными чертами лица, очень довольный жизнью. А она его баловала: он был из богатой семьи академика и на переменках уплетал аппетитные бутерброды с ветчиной, которая в те годы была деликатесом и не каждому из нашего класса была доступна в повседневном меню. Однако в этом молодом человеке приятной, располагающей внешности таились темные силы, проявившиеся чуть позже. А в школе на поверхность выплывали лишь мелкие пакостные черты характера, например, в те редкие дни, когда материал урока был ему знаком, он любил подсказывать отвечающему, специально делая это заметным для учителя. Стремление быть на виду было ему присуще, и однажды на первомайской демонстрации, когда мы проходили мимо Мавзолея, на котором в окружении свиты стоял Сталин, он, будучи правофланговым, закричал:

– Товарищу Сталину ура!

Неизвестно, услышал ли вождь, но руководители нашей школьной колонны были довольны.

Кажется, Передерий первым принес в класс многоцветную шариковую ручку, которая тогда была редкостью и предметом зависти многих. Шариковыми ручками, которые якобы портят почерк, нам писать запрещалось. Интерес к этому произведению буржуазной инженерной мысли можно было оценить как очередное проявление низкопоклонства перед Западом.

Борьба с низкопоклонством не помешала Театру Образцова в 1948 году отправиться на первые зарубежные гастроли по городам Польши и Чехословакии. Вся театральная труппа делилась на две группы, каждая имела свой репертуар. На гастроли ехала группа, в которой был Пава. Перед поездкой сделали смотр актерскому гардеробу, и стало ясно, что в таком виде за границей показаться неприлично. За время войны и послевоенной разрухи все обносились и выглядели бедняками, причем провинциальными. Зайти в Мосторг и купить себе костюм было невозможно: ни ассортимент, ни крохотная актерская зарплата не позволяли приобрести европейский вид. Пришлось Министерству культуры раскошелиться. В московских комиссионках возник маленький ажиотаж: актеры и музыканты группами под водительством администратора бродили по этим привилегированным пасынкам социалистической торговли, где только и можно было найти на прилавках, а чаще под прилавком хорошие вещи. Паве приобрели респектабельный темный костюм, ратиновое пальто, обязательную в те времена часть гардероба состоятельного человека, и шляпу. По возвращении с гастролей вещи можно было сдать государству. А можно было оставить себе с постепенной выплатой их стоимости, что Пава и сделал.

Через месяц мы встречали своих гастролеров на Белорусском вокзале. У всех был счастливый заграничный вид и много чемоданов, разукрашенных яркими наклейками с именами многочисленных отелей. Пава выгрузил из вагона два новых чемодана и притороченную к одному из них небольшую таинственную коробку. Мы с Галей решили, что это радиоприемник, но, распаковав ее, с удивлением обнаружили чайник, который Пава купил в Польше, просто чтобы потратить оставшиеся злотые.

– Не было ли проблем на границе с таким количеством чемоданов? – спросила Галя.

– Были, – засмеялся Пава. – Пограничники говорили – мало, мало везете.

И в Чехословакии и в Польше коммунистический режим только начал укрепляться, и буржуазный уклад еще полностью не исчез. Не исчезли и товары из магазинов. Купленные Павой брюки подверглись критическому рассмотрению: молния на ширинке была для советских людей экзотикой: а вдруг в критический момент откажет. Тем не менее покупки были одобрены. Наш сосед со второго этажа, пожилой доброжелательный экономист Ярмоненок, знакомый Гали еще по челябинской эвакуации, где он находился со своими сестрами, при каждой встрече во дворе говорил, что он очень рад за нас, и не забывал прибавлять, что сестры тоже очень рады. Эта присказка «сестры тоже очень рады» вошла в семейный обиход.

В те годы поездка за границу была эпохальным событием. Жизнь в других странах была знакома советским людям по газетным статьям и редким зарубежным фильмам. Несмотря на скепсис по отношению к отечественной прессе, пропаганда делала свое дело. Замечательная история произошла через несколько лет на гастролях в Лондоне. Представитель Министерства культуры в штатском, приехавший с коллективом театра, предложил актерам не увлекаться буржуазными достопримечательностями Лондона, а отправиться в знаменитые трущобы Ист-Энда, чтобы узнать правду жизни, увидеть, как живет, а лучше сказать – прозябает английский пролетариат. Этот любознательный товарищ назывался актерами для конспирации Сорок Первый, потому что в театральном коллективе, выехавшем на гастроли, было ровно сорок человек, а фильм Чухрая «Сорок первый» был у всех на устах.

Сорок Первый выяснил, как проехать в Ист-Энд, и группа отправилась на экскурсию по язвам капитализма. Актеры трущоб не нашли и, вернувшись, посетовали, что, видимо, заблудились.

– А где же вы были? – спросили их.

Актеры объяснили.

– Так вы же ходили как раз по Ист-Энду.

Советским людям, особенно москвичам, внушали, что они живут в замечательных условиях. Приехав из города, где огромная часть населения ютилась в страшных коммунальных квартирах, в подвалах, в запущенных, зачастую деревянных домах, чей ресурс исчерпался еще в прошлом веке, они не могли себе представить, что улицы, застроенные опрятными, хотя и одинаковыми кирпичными домами, – это и есть лондонские трущобы.

После первых зарубежных гастролей у нас дома, можно сказать, не закрывались двери. Гости требовали рассказов о чужой, неизвестной нам жизни. Повторяться Паве быстро надоело, но Галя вошла во вкус и с удовольствием рассказывала о Павиной поездке, видимо, переживая таким образом виртуальное участие в гастролях.

Большим успехом пользовался рассказ о поездке в город Злин, где находилась фабрика знаменитого чешского производителя обуви Бати. Батя уже эмигрировал, фабрика перешла в руки государства и пригласила московских кукольников на встречу с работниками предприятия. В программе был концерт фабричной самодеятельности, а затем спектакль гостей. Актеры оживились, социализм еще не отразился на качестве обуви, и все надеялись получить в подарок добротные батевские туфли. Когда московские гости приехали, их встретили русской народной песней:

Актеры поняли все буквально и приуныли, но после спектакля каждому достались туфли на толстой каучуковой подошве в подарок. Артист К., которого в труппе считали стукачом и, естественно, не любили, обновил их и, уезжая из гостиницы, оставил в номере свои московские калоши. В Братиславе ему в гостиницу принесли посылку из Злина.

– Неужели ему еще одну пару прислали? – удивились коллеги. – Видимо, уже и здесь отличился.

Посылку развернули, в коробке оказались оставленные в Злине калоши.

Измученные дефицитом советские люди, командированные за границу, значительную часть свободного времени посвящали магазинам. Даже в странах так называемой народной демократии можно было успешно отовариться. Надо сказать, что Пава хождение по магазинам не переваривал и плохо ориентировался в том, как выгоднее потратить скудные командировочные. Поэтому он с удовольствием покупал за границей дорогие духи, что давало возможность сразу истратить значительную часть полученной валюты и быстро освободиться от неприятной обязанности. Тем не менее поездка за границу позволила всей семье приодеться, наше благосостояние несколько улучшилось. Этому также способствовал концертный номер с куклами, который Пава сделал вместе с Евой Синельниковой и Давидом Липманом и с которым они успешно выступали на концертной эстраде. Это была сатира на создание НАТО, довольно остроумная, хотя и полностью в русле политической идеологии своего времени.

Эстрадные концерты того времени были сборными, то есть номер с куклами мог следовать за балетным дивертисментом, а куклы сменялись фокусником или жонглером, который, в свою очередь, уступал место на эстраде вокалисту и так далее. Паузы между номерами заполнял конферансье, который в меру своего таланта и чувства юмора развлекал публику, объявляя номер, комментируя происходящее на сцене и болтая всякий веселый вздор. Пародией на такие концерты и был спектакль Театра Образцова «Обыкновенный концерт», где в образе конферансье был узнаваем известный своими пошловатыми шутками Михаил Гаркави. Спектакль был поставлен в 1946 году, пережил десятилетия и объездил почти весь мир.

Конечно, бдительные цензоры из реперткома, то есть репертуарного комитета, в начале пятидесятых годов усмотрели в слове «обыкновенный» злостную критику советской эстрады, в результате чего спектакль стал называться «Концерт кукол», а Сергей Владимирович Образцов перед спектаклем выходил на авансцену и, стоя перед ширмой, объяснял публике, что ей показывают пародию на отдельные недостатки, которые еще кое-где существуют на нашей эстраде. По мнению вышестоящей инстанции, если публике это не объяснить, она сама нипочем не догадается и может сделать неправильные выводы. Затем наверху решили, что название «Необыкновенный концерт» не будет дискредитировать советскую эстраду. Таким оно и вошло в историю театра.

Много лет домом театра, знаменитого на весь мир, было старое маленькое двухэтажное здание на углу улицы Горького и Оружейного переулка, напротив нынешнего агентства Интерфакс. Зрительный зал был крохотный, примерно на триста мест, поэтому билеты на спектакли театра не покупали, а доставали, но в стране тотального дефицита это было в порядке вещей. В этом здании я знал каждый уголок, и меня, как, наверное, и других театральных детей, знали все работники театра; мальчиком я приходил туда, как в родной дом, свободно проходя за кулисы и в музей, где можно было пользоваться замечательной театральной библиотекой. В 1970 году театр переехал в большое, выстроенное специально для него новое здание на Садовом кольце, но это уже начинались другие времена.

Летом, как правило, театр уезжал на гастроли по городам и весям нашей необъятной страны. Театральные дети пионерского возраста отправлялись в лагерь. Таких детей в маленьком коллективе набиралось немного, человек десять-двенадцать, поэтому обычно для них снималась дача в Подмосковье рядом с пионерлагерем детского дома, над которым шефствовал театр. Нами управляла сотрудница театра Елена Сергеевна Орлова, но вся наша лагерная жизнь проходила вместе с детдомовцами. Жили мы с ними дружно, вместе играли, вместе питались. Кормили нас в те послевоенные годы скудно, поэтому по вечерам после отбоя нам нравилось читать вслух найденную на даче дореволюционную поваренную книгу Елены Молоховец. Описания различных деликатесов насыщали воображение, что, как ни странно, способствовало успокоению наших юных желудков.

Забавно, что, по воспоминаниям Гюнтера Грасса, в эти же годы и таким же виртуальным способом утоляли вечно сосущий голод немецкие военнопленные в американском лагере, где были организованы кулинарные курсы и конспектировались рецепты изысканных блюд. Дети победителей и побежденные солдаты могли бы понять друг друга.

По окончании девятого класса, когда я уже вырос из возраста, приемлемого для отправки в пионерлагерь, на гастроли, которые начинались в Ленинграде, взяли и меня. Театр уехал еще до начала школьных каникул, поэтому в Ленинград я ехал поездом один. Заботливая Галя поручила брату посадить ребенка в поезд, и когда Шура пришел за мной, он застал за бутылкой вина веселую компанию, провожавшую меня в первое самостоятельное путешествие. Ребенок был чуть навеселе, но к поезду был доставлен вовремя.

В Ленинграде актеры и музыканты поселились в гостинице «Европейская», что стоит напротив филармонии на улице, которая тогда носила имя Бродского. Я снова встретился с Галей и снова влюбился. Я не видел ее после путешествия по Волге, теперь она была уже студенткой филфака университета. Разница в возрасте усугубилась разницей в статусе, но это не помешало нам часто встречаться. Что может быть лучше влюбленности в шестнадцать лет!

Наверное, только следующая влюбленность.

Ленинградом я наслаждался взахлеб и после отъезда театра на Украину остался, поселившись у своей тети Нелли. Элеонора Яковлевна, то есть Нелли, родная сестра моей матери, жила с дочкой Оксаной на старом Невском недалеко от Александро-Невской лавры. Ее муж, Федор Яровой, дядя Федя, умер от рака, и они жили довольно трудно, в одной комнате в коммунальной квартире. Впрочем, в те годы жило трудно в нашей стране большинство людей. Главная присказка тех лет, пережившая десятилетия: «лишь бы не было войны». Дальше не говорилось, но подразумевалось: «все остальное переживем». Этим отношением к жизни простых людей бессовестно пользовалось партийное и государственное руководство. Между тем война опять замаячила на горизонте.

25 июня 1950 года радио объявило об агрессии американцев и южнокорейцев против Корейской Народно-Демократической Республики. Сообщение читал Левитан, от которого страна привыкла узнавать самые важные новости. На фоне антиамериканской истерии, уже несколько лет раздувавшейся нашей прессой, на фоне перепечатанных фотографий из американского журнала Colliers, где были показаны цели атомных бомбардировок на территории СССР, новость была угрожающей. Газеты публиковали фотографию американского дипломата Даллеса в окопе у тридцать восьмой параллели, разделившей две Кореи. Даллес смотрел в сторону КНДР, во всяком случае, так поясняла подпись к фотографии, и это, по утверждению газетных пропагандистов, служило доказательством агрессивных намерений американцев.

Не знаю, как всему советскому народу, но лично мне эти утверждения и тогда казались странными и неправдоподобными. Трудно было представить, что американцы и южнокорейцы так плохо подготовились к нападению, что уже на следующий день после начала боевых действий они стали откатываться назад, и в течение нескольких недель почти вся Южная Корея оказалась оккупирована северянами.

Так или иначе, но началась настоящая, долгая и кровопролитная война. Было страшно, что она снова приобретет глобальный характер. Быть оторванным от семьи в такое время небезопасно, и я поспешил уехать из Ленинграда в Харьков, где в это время проходили гастроли.

Харьков еще не полностью оправился после войны и оккупации. Еще не было восстановлено сгоревшее гигантское здание Госпрома, первого советского небоскреба. В неряшливых берегах через пыльный город неторопливо текла грязноватая река Лопань. Все участники гастролей поселились на частных квартирах: действующих гостиниц почти не было. Мы жили в старом двухэтажном доме в центре рядом с кафедральным собором, и помню, как на фоне убогой городской действительности меня поразило явление какого-то, очевидно, важного духовного лица, очень хорошо упитанного, с большим наперсным крестом на необъятной груди, прибывшего в собор на роскошном лимузине ЗИМ, который только недавно начал выпускаться на Горьковском автомобильном заводе.

Из Харькова театр переехал в Днепропетровск, прекрасный цветущий город, свободно раскинувшийся вдоль Днепра. Тенистые бульвары и парки, широкая полноводная река, спокойно огибающая большой песчаный остров на стрежне, жаркая сухая погода, обилие овощей и фруктов – все создавало ощущение безмятежной курортной жизни. Мы также жили недалеко от театра в центре города, занимая две комнаты в частной квартире, принадлежащей приятной интеллигентной семье заводского инженера, где был мальчик примерно моего возраста. Днем можно было взять лодку и уплыть на остров, где были замечательные, довольно пустынные пляжи. По вечерам я водил в театр своего нового товарища, который из гордости делал вид, что ему это не очень интересно и он просто составляет мне компанию.

Время летело незаметно, к концу августа и мои каникулы, и театральные гастроли подошли к концу. Все вернулись в Москву.

Потянулись школьные будни. Я продолжал водить компанию с Федоровским и Суходревом, которые мне импонировали некоторой богемностью и легкостью общения. Виктор Суходрев жил вдвоем с мамой в коммунальной квартире большого довоенного дома на углу Оружейного переулка и Каляевской улицы. К маме он, очевидно, относился бережно и не боялся показать это товарищам. Однажды, перед школьным праздником в честь годовщины Октябрьской революции, мы собрались у него дома, когда мамы не было, лихо выпили бутылку кагора, закусив пирожными. Одно пирожное Виктор отложил – «это маме». На меня это произвело впечатление, большинство из нас стеснялось семейных нежностей.

В комнате бросалась в глаза гора заграничных чемоданов, высившаяся на большом платяном шкафу. Детство, в том числе и военные годы, Виктор провел в Англии, где мать работала в советском учреждении, а он учился в английской школе. Чемоданы были, таким образом, вещественным свидетельством недавней жизни за границей, а нематериальным следствием был абсолютно свободный английский язык. Благодаря содержимому чемоданов Виктор был очень хорошо одет, носил галстуки, которые менял ежедневно, был пижоном и стилягой, то есть на школьных вечерах танцевал фокстроты и танго так называемым стилем, то есть не классическими па, а с какими-то необыкновенными выкрутасами.

Классическим па нас учили на уроках танцев, которые начались с восьмого класса. Конечно, это все же лучше, чем плясать камаринскую, но санкюлоты, танцевавшие карманьолу, нас бы не одобрили. Мы прекрасно танцевали менуэт и полонез, лихо отплясывали краковяк и польку-бабочку, элегантно двигались в падеграс и падепатинер. Полагаю, на императорских балах в Зимнем мы выглядели бы достойно. С современностью нас связывал только вальс, хотя основы движения в танго и фокстроте нам тоже показали.

Одновременно с уроками танцев, естественно, в нашей жизни появились и девочки, которые приходили к нам из женской пятьдесят девятой школы. Моя первая партнерша по менуэту и польке, миловидная и не слишком глупая девочка по имени Валя, жила в Большом Гнездниковском переулке, то есть рядом со школой, что существенно облегчало ритуал проводов и входило в число ее достоинств. Недостатком была очень скудная лексика, что вызывало раздражение, которое в конце концов и прикончило наш танцевальный дуэт.

Уже в юности я понял банальную истину, много раз подтверждавшуюся в жизни: бедная лексика неизбежно свидетельствует об ограниченности ума и культуры. Конечно, я не имею в виду людей со словарем Эллочки Людоедки, но мне приходилось встречать крупных специалистов в разных областях знаний, чья речь – сплошные штампованные клише. Мышление этих людей устроено своеобразно: способность критического анализа идей, ситуаций и событий, лежащих за пределами профессии или жизненного опыта, так же ограниченна, как и их лексика, они не способны выразить свою точку зрения и потому инстинктивно избегают размышлений и разговоров на темы, чуждые повседневным занятиям. Как тут не вспомнить замечательную фразу Стендаля, написавшего в «Прогулках по Риму» почти два века тому назад: «В давние времена науки отнимали у людей меньше времени, поэтому ученые были одновременно и умными людьми».

Расставание с партнершей по танцам прошло безболезненно. Пятнадцать – шестнадцать лет – не тот отрезок жизни, когда заводят постоянных подруг, зато друзей в этом возрасте можно приобрести на всю жизнь. Так и случилось. Оставаясь в приятельских отношениях с Федоровским и Суходревом, я сблизился с ребятами из параллельного класса. Это были мальчики из обычных семей, не принадлежащих к привилегированным слоям советского общества. Практичному юноше следовало бы подружиться с одноклассником Володей Тевосяном, который был сыном И. Ф. Тевосяна, заместителя Председателя Совета министров, то есть Сталина. Володя жил с семьей на улице Грановского, которой теперь вернули ее прежнее название Романов переулок, в знаменитом доме, ныне увешанном рядами мемориальных досок. Высокое положение отца не испортило его характер. Полезно иметь в жизни друга с большими связями, но в моей семье ценились искренние чувства; эти качества я и унаследовал, а флюиды дружбы между мной и Тевосяном не возникали.

Мой новый друг Женя Прозоровский, стройный блондин с высоким папиным лбом и живыми умными глазами, жил с родителями, которые были родом из Томска, типичные интеллигенты из разночинцев. Александр Сергеевич занимался фармацевтикой, воевал, а теперь был проректором по науке фармацевтического института, который затем вошел отдельным факультетом в состав 1-го Медицинского института, и он стал его деканом. Это был молчаливый, скромный, очень доброжелательный человек, который, несмотря на свое научное звание и занимаемый пост, жил с женой и сыном в одной просторной комнате коммунальной квартиры на улице Герцена, то есть на Большой Никитской. Раритетом в комнате был покрытый зеленым сукном потрепанный письменный стол, о котором существовала легенда, что за этим столом в начале двадцатых годов товарищ Сталин писал свою работу «К вопросам ленинизма». Траектория движения стола из кабинета вождя в семью Прозоровских мне была неизвестна. Татьяна Александровна, маленькая худощавая брюнетка, тоже по образованию фармацевт, не работала, занималась хозяйством и подкармливала меня, когда Галя и Пава уезжали на гастроли. Их многочисленные родственники – а я знал многих – все были удивительно милые, сердечные люди.

Леня Бобе был из семьи старых большевиков. В школьные времена он жил с мамой в доме Нирнзее, первом московском небоскребе, что в Большом Гнездниковском переулке. Квартира была однокомнатная, большая, но жило в ней неисчислимое количество народу, все родственники. Когда прошел XX съезд КПСС и немного развязались языки, стало известно, что отец Лени воевал в Испании, по возвращении получил орден Ленина, а через две недели после награждения был арестован и расстрелян. Мама Лени, Мица Юльевна, была одна из немногих уцелевших делегатов XVII съезда партии, так называемого съезда победителей. Она лишилась высокого поста в партийной инквизиции – Комитете партийного контроля – и была исключена из партии, фанатичную веру в святые идеалы которой, несмотря на невзгоды, пронесла через всю свою длинную жизнь. Жили они бедно, и Леня, уже подростком понимая, что в жизни придется пробиваться самому, к учебе относился очень серьезно. Природные способности и труд сделали его со временем доктором и профессором, крупным специалистом в области космонавтики.

Мица Юльевна была, пожалуй, единственным знакомым мне человеком с революционным прошлым. Должен сказать, что этот тип людей, для которых партийные догмы были символом веры, лично порядочных, фанатично веривших в утопические идеи, начертанные на партийных скрижалях, готовых ради них и умирать и убивать, никогда мне не импонировал.

Не могу забыть короткую встречу в поезде в середине шестидесятых годов. Я ехал в командировку в Рязань поездом Москва – Саранск, и со мной в купе был немолодой человек, оказавшийся доцентом Мордовского университета, преподавателем научного коммунизма. Мы беседовали о жизни, и человек этот много и интересно рассказывал о своей комсомольской юности в приволжском селе, о голоде в начале тридцатых годов, о людоедстве, об аресте секретаря парторганизации, написавшем об этих ужасах письмо в ЦК, о своем аресте и о тюремной жизни. От этой темы мы естественно перешли к недавно опубликованной повести «Один день Ивана Денисовича». Мой собеседник преобразился:

– Этот человек, Солженицын, враг. Его надо расстрелять.

– Почему? – удивился я.

– Ну как же вы, молодой коммунист, этого не понимаете (не знаю, почему он решил, что я коммунист), эта повесть дает оружие нашим идеологическим противникам на Западе, компрометирует партию и страну.

Я промолчал. Что тут можно было сказать? Образованный человек, он все видел своими глазами, чудом, по его словам, избежал расстрела, ничего не понял и готов, в свою очередь, истреблять инакомыслящих. Догмы и лозунги вошли в плоть и кровь.

В юности я, разумеется, не очень много размышлял об этом, но и тогда уже сомнение поселилось в голове: если идея коммунизма так неоспоримо хороша, почему многие замечательные люди – ученые, писатели и философы, гуманисты – ее не принимают? Для понимания этого мне понадобилось прожить еще много лет, встречаться с разными людьми и прочитать немало книг, среди которых были две, окончательно развеявшие иллюзии: «Город солнца» Томмазо Кампанеллы, книга, о которой все слышали еще в школе, но мало кто читал, и «Архипелаг ГУЛАГ».

Мица Юльевна нередко изъяснялась формулами, принятыми в ее довоенной партийной среде. Помню, как уже во взрослой жизни, когда Леня уехал в командировку недели на две, я, не зная этого, позвонил и позвал его к телефону.

– Леня в длительной командировке, – мгновенно ответила Мица Юльевна.

Автоматизм и лаконизм ответа впечатляли. Именно так туманно в тридцатые годы говорили о людях, отправленных в Испанию. Впрочем, так говорилось и об арестованных, судьба которых еще не определилась.

Третьим товарищем, вошедшим в мой круг, был Элемер Раковский. В школе у него была и вторая фамилия – Варьяш, что в сочетании с именем говорило о венгерских корнях. Затем венгерская фамилия почему-то отпала. Элемер, очень высокий и немного нескладный юноша, жил с мамой, детской писательницей Ниной Раковской, и отчимом в небольшой двухкомнатной квартире в доме на углу улицы Горького, то есть Тверской, и Тверского бульвара, в известном доме, увенчанном башенкой, на которой в те годы еще танцевала каменная балерина.

Наша компания часто собиралась в квартире одноклассника Виктора Моксякова, который почему-то большую часть времени жил один в первом этаже небольшого трехэтажного дома в Вознесенском переулке напротив Моссовета. Вход в его квартиру был прямо с улицы, и эта отъединенность от всевозможных соседей была удобной для нас, молодых шалопаев, устраивавших там вечеринки с девочками, танцами и выпивкой. У Виктора была военная семья; дядя его, генерал-полковник Смородинов, сподвижник героя Гражданской войны Оки Городовикова, занимал важный пост в Генштабе, и это сыграло свою роль в нашумевшей истории, начавшейся в конце 1951 года и рассказанной с многочисленными фигурами умолчания в известном фельетоне «Плесень».

Мы учились очень хорошо, были неглупыми, способными, но довольно легкомысленными молодыми людьми в то время. Учеба давалась нам легко, оставалось время на вечеринки, на встречи с девочками, на посещение коктейль-холла, довольно большого двухэтажного заведения на улице Горького, в доме, где жил Галин брат Шура. Заведение было хорошо тем, что за небольшие деньги можно было провести там время в веселой компании, выпить бокал вкусного коктейля, закусив бутербродом с килькой, полюбезничать у стойки с барменом Ирочкой, хорошенькой девушкой, лихо орудовавшей шейкером, и чувствовать себя плейбоем. Поэтому вечерами у входа всегда стояла очередь, стояли в очереди и мы, отвернув лица к стене и подняв воротники, не желая быть узнанными родными и близкими, которые жили в этом районе и могли проходить мимо.

Эта сторона улицы Горького, четная, на отрезке между Охотным Рядом и Пушкинской площадью у молодежи именовалась бродвеем, и по вечерам мы нередко фланировали вверх и вниз, разглядывая толпу, радостно встречая старых знакомых и заводя новых, в основном женского пола, помнится, как в старом фильме Бардема «Главная улица».

Московская уличная толпа была преимущественно в темных тонах; осенью и весной в большой моде были синие плащи с белыми шелковыми кашне. Не вызывали удивление изредка встречавшиеся респектабельные мужчины и шикарные дамы с гирляндами рулонов туалетной бумаги на шее. Это означало, что где-то неподалеку на прилавок выбросили (словечко из советской эпохи) очередной дефицит.

Молодежь тоже одевалась однообразно, бедно и скверно; лишь немногие молодые люди имели возможность приобретать в комиссионных магазинах модные заграничные вещи. Даже Митя Федоровский приходил в школу в курточке с заштопанными на локтях рукавами. Большой популярностью пользовались сшитые на заказ куртки, в которых кокетка, то есть верхняя часть куртки, и ее основная часть комбинировались из разных тканей. Такие курточки шились домашними портнихами, и секрет этой моды был прост: в дело шли старые вещи, из которых можно было подобрать неизношенные куски. Мода родила анекдот о мальчике, который все время задирал нос, потому что на кокетку пошли остатки папиных брюк. В холодное время носили полупальто, то есть сшитые из пальтовой ткани короткие куртки, не доходящие до колен. Такие полупальто полупрезрительно-полунасмешливо именовались полуперденчиками. Швейные ателье принимали заказы на перелицовку верхней одежды, у которой лицевая сторона уже стала лосниться от старости. Можно было встретить взрослых солидных мужчин в пиджаке с нагрудным карманом на правой стороне; это означало, что пиджак был перелицован, проще говоря – вывернут наизнанку.

К сожалению, у многих людей моего поколения была вывернута не только одежда, были перевернуты здравый смысл, мораль, понятия о добре и зле, человеческие отношения.

То ли от всеобщей нищеты, от невозможности наладить производство современной одежды, то ли от неистребимого стремления к всеобщему единообразию и ранжиру где-то наверху родилась идея одеть партикулярных советских служащих, то есть большинство граждан, в форму, различную для каждого ведомства. Получили свою форму с погонами дипломаты, юристы, железнодорожники, угольщики, горняки. Дух николаевской России возрождался, история повторялась, но, к сожалению, вопреки известному афоризму, не как фарс, а как новая, еще более масштабная трагедия.

В десятом классе военная форма привлекла некоторых моих однокашников. Валентин Зарзар решил поступать в Военно-воздушную инженерную академию им. Жуковского, Виктор Суходрев и Женя Лагутин откликнулись на агитацию посланца Военного института иностранных языков, рассказавшего в нашем классе об этом специфическом институте.

Приходил к нам в школу и тренер по фехтованию Лев Мацукевич из спортивного общества «Буревестник», соблазнявший нас этим мушкетерским видом спорта, который сделает спортсменов желанным кадром для любого вуза. Соблазнились Игорь Рацкий и я. Фехтование в то время только набирало популярность в нашей стране, и среди дисциплин была и такая, исключительно отечественная, как фехтование на винтовках со штыками. Мы с Игорем фехтовали на рапирах, а затем и на шпагах. К нам присоединился еще один юноша по фамилии Трацевицкий, и, таким образом, наша команда шпажистов «Буревестника» именовалась «Рацкий, Бродский, Трацевицкий», что произносилось на одном дыхании как единое слово.

Трацевицкий был племянником Немировского, актера Вахтанговского театра, который преподавал в «Щуке» сценическое фехтование и часто судил соревнования. Немировский был высокий видный мужчина с фактурой, позволившей ему играть Николая Первого в одном из кинофильмов на пушкинскую тему. В актерской среде он был известен как человек недалекий; в частности, он якобы верил байке о том, что в Ленинграде Клодтовых коней с Аничкова моста на ночь убирают, чтобы не стащили. Я рассказал об этом перед соревнованиями при Трацевицком, не зная о его родственных отношениях, и чуть не нарушил единство команды. С тех пор в присутствии не очень знакомых людей я осторожен в рассказах, затрагивающих чью-либо репутацию.

Фехтованием я был очень увлечен, тренировки не пропускал, в отличие от школьных уроков, которые я иногда прогуливал, и вместо надоевшей школы ходил в юношеское читальное отделение Ленинской публичной библиотеки, где можно было и книги интересные почитать, и с разнообразной публикой пообщаться.

Особых успехов в фехтовании я не добился, но некоторое время тренировался за юношескую сборную команду Москвы по шпаге. Тренировал нас чемпион страны Леонид Блох, высокий блондин с пшеничными усами и статью поручика кавалергардов. Моей сильной стороной была мгновенная реакция, но, к сожалению, небольшой рост не давал мне никаких шансов в поединке с высокими и длиннорукими соперниками, и когда график тренировок не удалось увязать с расписанием занятий в институте, я, хотя и с некоторым сожалением, поставил на фехтовании крест.

Зимой кроме фехтования были еще и коньки. Каток был почти напротив нашего дома, на Петровке, 26, внутри двора. Летом там был теннисный корт, а зимой эту небольшую огороженную площадку заливали водой. Билеты стоили недорого, каток был популярен, хорошо обустроен, с гардеробом и буфетом, и по вечерам был полон молодежи. Катался я не очень хорошо, у меня были самые простые коньки, которые назывались «гаги», а более умелые и более состоятельные ребята катались на «канадах», позволявших чувствовать себя более свободно и выписывать на льду красивые пируэты. Приятно было в мягкий морозец нарезать круги под желтоватым светом фонарей. Луна скользила меж облаками и, соперничая с фонарями, освещала раскрасневшиеся лица девушек, которые в этом призрачном свете казались необыкновенно хороши. Кружились легкие снежинки, кружились пары вокруг елки, взявшись за руки крест-накрест, кружилась голова от быстрых, пролетающих девичьих взглядов, звучала хорошая музыка, приглушавшая шуршание коньков по льду, а перед закрытием традиционно ставили последнюю пластинку с записью дуэта Леонида и Эдит Утесовых, которые пели:

И так далее.

Да, несмотря ни на что это было замечательное время – юность.

В десятом классе, этом преддверии взрослой жизни, следовало принимать решение о дальнейшем образовании. Не имея особой склонности к какой-либо конкретной профессии, я понимал, что буду поступать в технический вуз, причем в такой, где при поступлении не будут слишком глубоко копаться в моей биографии. Никакое репетиторство мне, как и моим одноклассникам, не требовалось: нам вполне хватало прекрасной школьной подготовки. Я был уверен в том, что окончу школу с медалью и, согласно действовавшему в те времена положению, буду принят в институт без вступительных экзаменов.

Среди моих одноклассников были и более целеустремленные мальчики, которые, определив для себя направление будущей деятельности, занимались в научных кружках. Таким, например, был Володя Бархаш, круглый отличник и разносторонне одаренный человек, будущий доктор химических наук и лауреат последней Ленинской премии. Он занимался в кружке у академика Зелинского и по окончании школы с золотой медалью легкомысленно подал заявление на химфак МГУ. А надо сказать, что был это 1951 год, когда фашистская вывеска «Евреям вход воспрещен» могла бы висеть во многих советских учреждениях и престижных вузах. Но видимость равноправия соблюдалась. На собеседовании, отчаявшись обнаружить пробелы в знаниях, Володю спросили, кто такой Франсуа Тибо. Володя не знал.

– Вот видите, – с облегчением сказал экзаменатор, – это настоящее имя знаменитого французского писателя, который писал под псевдонимом Анатоль Франс. У вас, молодой человек, односторонняя эрудиция, а в университете у нас высокие требования к общей культуре студентов.

Володю не приняли. В борьбу с приемной комиссией МГУ включились три химических академика: Зелинский, под руководством которого Володя занимался, Опарин, научный шеф его отца, и даже, кажется, Несмеянов, который был уже президентом Академии наук. Но тщетно, МГУ был неприступней Брестской крепости. Заместитель министра высшего образования Елютин, к которому на прием пробился Володя, сказал:

– Действительно, видимо, по отношению к вам допущена ошибка. Но я только вчера докладывал в правительство о том, что прием в МГУ закончен (врал, наверное, по необходимости). Вы можете выбрать любой химический вуз и будете зачислены.

Володя выбрал Менделеевский институт, который в положенное время успешно закончил.

Мои друзья, Женя Прозоровский и Элемер Раковский, не принадлежавшие к гонимой нации, на химфак МГУ были благополучно приняты.

Я получил на выпускных экзаменах четверку по тригонометрии и, соответственно, серебряную медаль, которая предоставляла те же права, что и золотая. По совету одного из немногих инженеров среди друзей нашей семьи, Виктора Соколовского, я подал документы в Станкоинструментальный институт, сокращенно – Станкин. Виктор позвонил своему знакомому, который занимал какой-то важный пост в институте, и попросил его взять мое поступление на контроль.

На следующий день знакомый позвонил Виктору и довольно нервно сказал:

– Ну и кадр ты мне прислал. Сам он был в оккупации, мать у него расстреляна, а отец вообще неизвестен. Да и фамилия у него не очень подходящая. Его зачислят только на литейную специальность.

Напутствуя меня в студенческую жизнь, Виктор сказал:

– Имей в виду, что в каждой группе будет стукач, и, возможно, не один. Не болтай.

Так начиналась взрослая жизнь, где действовали свои правила выживания. Перспектива работы в литейных цехах абитуриентов не вдохновляла, и литейная группа была, видимо, чем-то вроде штрафбата, куда отправляли разных неполноценных личностей вроде меня – с неудачными фамилиями и пятнами в биографии. В анкетах, которые мы заполняли при поступлении в институт на тридцать четвертом году советской власти, были удивительные вопросы. Например, государство хотело знать, не служил ли я в белой армии, а также в органах царского суда и прокуратуры. Были и более близкие к реальной жизни вопросы: не подвергался ли я или мои близкие родственники репрессиям, не был ли я на территории, временно оккупированной в годы войны, не имею ли родственников за границей и так далее. Предполагалось, что писать надо чистую правду, ибо органы знают все и утаить порочащие тебя факты означает возможность подвергнуться карательным мерам. Тем не менее впоследствии оказалось, что слухи о всеведении всемогущих органов несколько преувеличены, и я среди моих товарищей был не единственным, кто рискнул приукрасить свою анкету.

Тысяча девятьсот пятьдесят первый год ознаменовался не только моим поступлением в институт, но и разными неприятными событиями. Театр собирался ехать на гастроли в ГДР, и в этот раз вместе с Павой должна была поехать и Галя, которая перешла из музея в труппу помощником режиссера. Театральным людям известно, что должность эта чисто техническая. Галю это уязвляло, и малознакомым людям, интересовавшимся ее функциями в театре, уклончиво отвечалось, что она на режиссерской работе. Режиссерские способности, которые у нее, несомненно, были, нейтрализовались ее бескомпромиссным характером, что мешало нормальным отношениям с людьми, от которых в театре многое зависело. Способности остались нереализованными, и карьера ее в театре не состоялась.

О предстоящих гастролях объявили заранее, состав труппы был известен, поэтому, когда оказалось, что Паву и Галю органы не пропустили, об этом стало известно всем знакомым, и телефон у нас дома стал звонить намного реже. Скорее всего, дело было в том, что, по логике органов, Пава и Галя могли стать так называемыми невозвращенцами, так как у них не оставалось в СССР близких родственников, то есть заложников, а меня в расчет не принимали, поскольку я не был официально усыновлен. Причина запрета на выезд, конечно, так и осталась неизвестной, но возникло опасение, что органы раскопали истину о Павином происхождении из буржуазной семьи и о родственниках за границей, о чем Пава в анкетах не писал.

Конечно, уже само утаивание от советской власти порочащего факта своей принадлежности к враждебному классу собственников было преступлением, за которое органы могли жестоко покарать. Помню смятение, охватившее Паву и Галю, когда они прочитали в недавно опубликованном биографическом очерке Юрия Олеши фразу о том, как он шел по Греческой улице мимо кондитерской Мелиссарато.

– Ну, Юра, удружил! Как он мог об этом написать! – переживал Пава.

Сейчас это может показаться смешным, а тогда Пава колебался: не стоит ли покаяться в грехе умолчания Образцову. На семейном совете решили, что не стоит.

Конечно, вряд ли чекисты интересовались творчеством этого необыкновенного писателя, но ведь доброжелателей, следящих за литературными новинками, вокруг было немало.

Олешу Пава хотел отругать, но так и не позвонил. Несмотря на тесную дружбу с детских лет, последние годы они не общались. Олеша после выхода романа «Зависть» стал очень знаменит и даже временно богат, а Пава был скромным человеком, старался быть как можно менее заметным и свое общество никому не навязывал. К тому же Олеша уже перед войной начал сильно пить, а Пава после актерских возлияний во времена работы в провинциальных театрах теперь в любом застолье больше одного бокала вина никогда не выпивал.

Запрет на заграничную поездку Паве и Гале мог означать что угодно, но ясно было, что они под подозрением. Это было страшно. Чтобы не привлекать лишний раз внимание органов к подозрительной семье, Паву перестали включать в состав труппы, отправляющейся на гастроли за границу, а в его роли вводились дублеры, что, конечно, актерское самочувствие не улучшало. Это продолжалось до конца пятидесятых годов, когда наступившая политическая оттепель вновь открыла перед ним дорогу за рубеж.

Очень скоро возник еще один повод для тревоги: арестовали актрису Елизавету Эмильевну Оттен. Как я уже говорил, труппа театра делилась на две части, Оттен работала вместе с Павой и была в дружеских отношениях с нашей семьей. Это была прекрасная актриса, уже немолодая одинокая женщина, на шестом десятке, проживавшая с племянником, актером МХАТа, которого она воспитала. Стало известно, что ее отправили на десять лет в лагерь за связь с иностранцами, чуть ли не за проституцию. Пава и Галя вместе с товарищами по труппе, актерами Жоржем и Евой Синельниковыми, регулярно собирали ей посылки, отправлять которые для конспирации ездили куда-то в Подмосковье. А по ночам ворочались, смотрели на часы, зачастую не спали до рассвета, прислушиваясь к шагам на лестнице.

Это продолжалось почти год. Елизавету Эмильевну выпустили уже через несколько месяцев после смерти Сталина и реабилитировали. Стало известно, что посадил ее племянник, которому захотелось получить комнату воспитавшей его тети в единоличное пользование. Возможно, эти потрясения способствовали заболеванию раком, который и свел ее в могилу. Весной 1962 года я встретил ее на улице Горького. Был яркий солнечный день, по тротуару текли ручьи; сильно исхудавшая, она светилась счастьем.

– Знаешь, – сказала она, – я, кажется, иду на поправку. Мне стало гораздо лучше.

Через несколько недель она умерла.

Хорошо, что судьба подарила ей перед уходом какие-то радостные дни.

Много лет спустя мне на глаза попался сборник рассказов о борьбе буржуазных разведок против советской власти. С удивлением я нашел в нем имя Елизаветы Эмильевны Оттен, молодой актрисы Художественного театра, у которой в 1918 году некоторое время квартировал известный английский разведчик и авантюрист Сидней Рейли, он же, по неподтвержденным данным, загадочный одесский еврей Зигмунд Розенблюм. В воспоминаниях Нины Берберовой «Железная женщина» о знаменитой Муре, баронессе Будберг, Елизавета Эмильевна упомянута с искаженной фамилией Оттон. Берберова пишет, что дальнейшая судьба ее неизвестна, и скорее всего она была расстреляна.

Однако, арестованная вместе с Рейли, Елизавета Эмильевна была признана судом невиновной. Видимо, этот нетипичный для советского правосудия вердикт и пытались исправить, выжидая, как в сказке, тридцать лет и три года.

Следует сказать, что с началом эпохи зарубежных гастролей атмосфера в театре постепенно начала меняться. Каждая поездка за границу имела шумный успех. Гастроли не только вносили в жизнь приятное разнообразие и стимулировали эмоциональный подъем, так необходимый творческим людям, но и имели весьма существенную материальную сторону, ибо давали валютный заработок и возможность его с толком потратить.

Впрочем, с финансами однажды произошла типичная для нашей страны история. В январе 1959 года театр отправился на гастроли в Индию. К этому времени мораторий на выезд Павы за рубеж был снят, и мы с Галей провожали всю труппу в аэропорту Внуково. Это было время начала полетов реактивных авиалайнеров ТУ-104, которые тогда нам казались гигантскими, и все вместе: и дальний перелет, и предстоящее турне по вчерашней колонии, неведомой стране Индии, – воспринималось захватывающим приключением. В Дели посланцев советского искусства встретили с необыкновенным почетом, надели на них венки из роз (без шипов), а к Паве подошел пожилой индус, ткнул его пальцем в живот и сказал по-русски:

– С кем ты была в доме архитектора?

Это была ходившая по Москве фраза из спектакля «Дело о разводе», где Пава с успехом играл роль ревнивого армянина Ламбардянца, замучившего подругу жизни этим вопросом.

Гастроли были долгими, целый месяц, проходили с невероятным успехом, актеры были в статусе гостей правительства и жили в правительственной резиденции, их принимал у себя премьер-министр Неру – словом, все было замечательно, кроме одного: в качестве командировочных денег актеры получали сущие гроши. О причинах они узнали, когда мы с Галей послали им с оказией вырезку из «Литературной газеты», где сообщалось о благородном поступке советских актеров, пожертвовавших свой гонорар в пользу голодающих бедняков Индии. Правительство СССР, всегда обиравшее гастролировавших за рубежом артистов, изымая в бюджет большую часть валютных гонораров, в этот раз решило укрепить отношения с Индией за счет небогатых актеров-кукольников. Сделали это топорно, грубо отбросив декоративную форму добровольно-принудительного изъятия у советских людей лишнего заработка и сохранив в этой двучленной формуле лишь ее вторую часть.

Для Павы, человека абсолютно не меркантильного и не практического, финансовый вопрос всегда был второстепенным. Сокращение заработка означало для него освобождение от мучительных забот, связанных с необходимостью его истратить наиболее эффективно. Ему был интересен успех у публики, встречи с новыми, нередко необыкновенными людьми. Фотография Джульетты Мазины с надписью à Paolo, как память о вечере, когда он был в Риме в гостях у нее и Феллини, была для него привлекательнее любой заграничной тряпки.

В зарубежные гастроли, естественно, ездили не все, поэтому простое и понятное чувство зависти начало разъедать дружный до того коллектив. Вот что происходило, например, со скрипачом Авратинером. Загранпаспорта с выездной визой по каким-то понятным только КГБ мотивам вручались отъезжающим непосредственно при отъезде, то есть на вокзале или в аэропорту. Перед очередными гастролями вся группа, чьи жизнеописания уже были изучены органами под микроскопом и одобрены, собралась на вокзале, и началась процедура раздачи паспортов. Когда очередь дошла до Авратинера, неожиданно оказалось, что его паспорта нет. Пришлось бедному скрипачу подхватить свою скрипку и чемодан и пожелать товарищам счастливого пути. А театру было необходимо искать выход из положения на месте, так как дублеров у музыкантов не бывает.

Когда ситуация с точностью повторилась в следующий раз, принимая таким образом вид некоторой системы, Образцов обратился в соответствующие инстанции с просьбой не ставить театр в форс-мажорные условия. В порядке исключения Образцову объяснили, что накануне дня отъезда в органы поступал анонимный донос на Авратинера, проверить правдивость которого за считаные часы было невозможно. Поэтому, несмотря на уже полученное разрешение, на всякий случай в заграничную поездку его не выпускали.

В это же проклятое время евреев начали увольнять из разных организаций. Потерял работу в министерстве и Шура. Попытки устроиться на незаметную работу юрисконсульта в какое-нибудь рядовое советское учреждение неизбежно терпели крах, едва Шура называл свою фамилию – Лурье. Зарабатывал он юридическими консультациями трудящихся, обращавшихся со своими проблемами в газету «Труд» и получавших ответы в еженедельной колонке, которую вел Шура. Интересно, что Софа, верная дочь партии, чья пятая графа в паспорте не отличалась от Шуриной, удержалась на работе в Арбитраже СССР, подтвердив таким образом свои неординарные способности хорошо устраиваться в жизни.

К сожалению, государственный антисемитизм находил живой отклик в некоторых слоях советского общества. Расскажу об эпизоде, который произошел в Театре кукол, на афише которого были и еврейские имена. Однажды днем в театр пришла женщина, сказавшая, что ей надо передать письмо лично Образцову. Ее проводили в кабинет, который находился на втором этаже в конце большого фойе, где в это время проходила репетиция. Через несколько минут дверь с шумом распахнулась, и из кабинета вылетела посетительница, а на пороге стоял разъяренный Образцов, чьи светлые глаза побелели от ярости.

– Убирайтесь вон! – кричал он ей вслед. – Я ненавижу антисемитов.

Женщина испарилась. Оказалось, что письмо, которое она принесла, выражало возмущение какой-то неясной группы людей засильем евреев в театре и требовало очистить русский театр от космополитов.

Для открытого выступления против антисемитизма в те годы требовалось немалое гражданское мужество. Конечно, Образцов был в какой-то степени защищен своей международной известностью и деятельностью в защиту мира, однако если государственные интересы, определяемые вождем, требовали устранить человека, это никогда не было серьезным препятствием. Очевидно, трогать Образцова, притягивающего к СССР внимание и симпатию мировой общественности, признавалось нецелесообразным. В конце концов, официально никто интернационализм не отменял, а наличие легкой фронды только подчеркивало нашу социалистическую демократию. Когда речь шла о серьезных политических шагах, например о возврате югославских орденов в период разрыва с Тито, приходилось и ему подчиняться общим правилам.

Сергей Владимирович всегда уклонялся от вступления в партию, но, возможно, был не лишен некоторых иллюзий и, например, насколько я знаю, хранил дома бокал, которым он чокался со Сталиным на одном из больших приемов в Кремле. Сталину нравились пародийные номера с куклами, которые Образцов придумал и показывал на концертах с юных лет, поэтому вождь относился к Образцову благожелательно и часто приглашал его выступать на кремлевских приемах. Впрочем, может быть, этот обыкновенный бокал был для Образцова не знаком пиетета перед вождем народов, а всего лишь очередным экспонатом из числа прочих раритетов, которые можно было увидеть в его квартире в известном актерском доме, что в Глинищевском переулке. Сергей Владимирович, хотя и отказался в 1966 году подписать письмо деятелей культуры против реабилитации Сталина, был все же человек с тонким, безошибочным художественным вкусом, и эстетика поклонения кумиру, полагаю, была ему чужда.

Эстрадная программа Образцова с колоссальным успехом исполнялась не только на концертах в Кремле, но и на широкой публике, в том числе и за рубежом. Аккомпанировала ему на фортепиано Ольга Александровна, его жена. Концерты Образцова за рубежом не всегда были связаны с гастролями театра, иногда он ездил со своими номерами один. В 1953 году, будучи в Париже, Образцов познакомился с уже известным шансонье Ивом Монтаном, пленился его концертами и по возвращении в Москву подготовил большую радиопередачу, где рассказывал о Париже и о Монтане, а Монтан пел. Это было время, когда после смерти Сталина железный занавес иногда со скрежетом приоткрывался для представителей мировой прогрессивной общественности и для собственных граждан, пользующихся доверием властей. Передача имела оглушительный успех, оглушительный в том числе и в прямом смысле этого слова, потому что фирма «Мелодия» сработала с неслыханной для советских организаций оперативностью, выпустив пластинки с полным монтановским репертуаром, и летом в Москве из каждого окна звучал голос Монтана, перекрывающий уличный шум.

Тексты песен перевели на русский язык, выпустили автобиографическую книгу Монтана «Солнцем полна голова», популярность его разрасталась, переходя в своеобразный культ, за два года достигший пика и вытеснивший, по-моему, из голов москвичей утомительный культ покойного вождя. Поэтому, когда в конце 1956 года, несмотря на венгерские события, Монтан с женой, замечательной актрисой Симоной Синьоре, приехал в Москву, ажиотаж был грандиозный. Не только широкая публика, падкая на громкие зарубежные имена, но и так называемая творческая интеллигенция возбудились необычайно. Помпезная встреча в аэропорту, бесконечные банкеты, катание на тройках – гостеприимство хлестало через край. Вот уж действительно классический пример отсутствия вкуса, чувства меры и, если хотите, пресловутое низкопоклонство перед западным гастролером. Весьма неодобрительно, сквозь зубы, об этой шумихе отозвался Илья Эренбург, считавший, возможно справедливо, что Ив Монтан не самая яркая звезда среди французских шансонье (конечно, еще был жив и работал великий Морис Шевалье) и вакханалия его приема в Москве не соответствует масштабу гостя. Откликнулся на событие стихотворным памфлетом и драматург Владимир Поляков, зло, даже почему-то злобно высмеявший эту оргию гостеприимства. Стихи, к сожалению, плохие, местами мерзкие, мгновенно разошлись по Москве и особенно оскорбительно задели Образцова. Приведу лишь два четверостишия, описывающие встречу Монтана на аэродроме и прием в Союзе писателей.

Этот грязный намек не имел, конечно, ничего общего с действительностью и вызвал всеобщее возмущение. Гердт послал Полякову короткую телеграмму:

За пасквиль Поляков был наказан и материально: Образцов исключил из репертуара театра спектакль по его пьесе «Два-ноль в нашу пользу». А жаль. Спектакль был хорош, пользовался заслуженным успехом, а одна из реплик вошла в разговорный обиход. Герой пьесы, туповатый спортсмен, переживая неудачу на любовном свидании, восклицал:

– Эх, надо было надеть свитер с оленями!

Заграничный шерстяной свитер с вывязанными на груди фигурами двух оленей был последним криком мужской моды. Раздобывшие свитер счастливчики не снимали его даже в теплую погоду.

Ироническое отношение к чрезмерно возбудившейся артистической и литературной богеме не заслонило самих концертов Монтана, которые проходили с невероятным успехом. Москвичи впервые увидели зарубежную эстраду и певца, у которого каждая песня превращалась в маленький спектакль. Впрочем, один такой замечательный артист, создавший свой незабываемый жанр, был и на отечественной эстраде – это, конечно же, Александр Вертинский. Мне посчастливилось видеть на сцене обоих, и при всей непохожести репертуара, возраста и манеры исполнения было что-то общее в магии воздействия на зрителя не только голосом, музыкой и текстом исполняемых песен, но и пластикой движений, эманацией чувств и какими-то флюидами обаяния, определить которые словами я не в состоянии.

Конечно, Ив Монтан был звездой восходящей, а Вертинский близился к закату. Он умер очень скоро после гастролей Монтана, и умер артистически красиво, не дожив до семидесяти лет, завершив изящной мизансценой свою длинную сценическую жизнь. Его нашли утром в номере ленинградской «Астории» после спетого накануне концерта. Он сидел мертвый в кресле, перед ним на столике стоял бокал шампанского. Бокал был недопит, а жизнь была выпита до дна.

Бурные московские события проходили параллельно с моими студенческими буднями под сенью вождя. Наш Станкоинструментальный институт носил имя Сталина, и его грандиозная, вероятно, гипсовая, фигура в развевающейся шинели нависала над всеми, входящими в просторный высокий вестибюль. Над головой статуи, под потолком, был укреплен плакат, на котором белой краской по кумачу была выведена цитата из речи: «У нас не было станкостроения, у нас оно есть теперь». Эта содержательная информация, исходившая из высочайших уст, должна была, по-видимому, вселить в нас уверенность в правильном выборе будущей профессии. У ног истукана располагалась скамья, на которой занимали места лодыри, прогуливающие лекции. К сожалению, я тоже не отличался прилежанием и часто заседал в этом клубе бездельников.

Были, правда, занятия, которые я не пропускал никогда. К ним относились, например, лекции известного математика профессора Бенциона Израилевича Сегала. Об этом уже немолодом человеке, джентльмене до кончиков ногтей, говорили, что он некогда учился в Кембридже. На его лекциях всегда было многолюдно. Мне нравилась не только эта строгая наука, но и манера изложения материала; казалось, профессор испытывал своего рода чувственное удовольствие от логики математических построений, и, завершая мелом на доске особенно изящное доказательство, он приподнимался на носки и слегка вибрировал, как если бы в каблуки была встроена пружинка. Все это было очень занимательно.

Абсолютно не рекомендовалось пропускать занятия на военной кафедре, готовившей из нас офицеров бронетанковых войск. Начальником кафедры был настоящий боевой генерал с большим количеством орденских планок на груди и с зычным командирским голосом. Вел он занятия по тактике и отечески наставлял нас следующим образом:

– Вот когда вы… это… как говорится, в бой пойдете, тогда научитесь эту… как ее… кровь проливать.

Красноречие не было его сильной чертой, но что касается командной, народной лексики, то ею он владел в совершенстве.

Также было весьма рискованно пропускать занятия по политическим дисциплинам – основам марксизма и политэкономии. Полагалось изучать работы Ленина и Сталина, а также Марксов «Капитал». Тут могу повторить лишь за Есениным – «Ни при какой погоде я этих книг, конечно, не читал». Видимо, поэтому я никак не мог понять, куда исчезает прибавочная стоимость при социализме. К сожалению, не мог это вразумительно объяснить и, несомненно, проштудировавший все соответствующие тома преподаватель Радецкий, симпатичный отставной военный, потерявший на фронте руку. Зато на мой второй провокационный вопрос, не потомок ли он графа Радецкого, австрийского фельдмаршала, в честь которого Штраус сочинил свой знаменитый марш, он по-военному четко ответил решительным «нет».

Таким образом, в результате непонимания ключевых идеологических догм я и скатился постепенно в болото оппортунизма и пассивного антикоммунизма.

Неловко было манкировать занятиями по химии, которую преподавал литейщикам профессор Благосклонский. Он был стар, ходил в черной академической шапочке и о себе любил говорить в третьем лице.

– Учитель вами недоволен, – говорил он мне, и это звучало необычно, торжественно, с большой буквы. В Станкине, где среди студентов было много евреев, не принятых в другие институты, можно было бы называть его «рабби».

Пропуски занятий должны были отмечаться в журнале, который находился в ведении старосты группы. Старостой в моей группе был Сережа Жуковский, с которым мы как-то сразу подружились, что положительно отразилось на фиксировании моей посещаемости. Сережа был симпатичный юноша со светлыми глазами и совершенно европейскими чертами лица. Однажды он попросил меня передать журнал группы в деканат нашего технологического факультета. Заместителем или, может быть, помощником декана Тамбовцева была аристократически подтянутая дама неопределенного возраста с высокой строгой прической из крашеных рыжеватых волос. Звали ее Варвара Эсперовна Розенкранц, и о ней говорили, что она бывшая баронесса. Я же был склонен воспринимать ее скорее как бывшую гейшу, ибо передвигалась она мелкими шажками, как, в моем представлении, должны были двигаться эти японские гетеры.

– Жуковский просил передать вам журнал тринадцатой группы, – сказал я.

Она взяла его и, продолжая, видимо, мысленно с кем-то спорить, произнесла задумчиво в пространство:

– Все-таки у него не славянские глаза.

Моего ответа явно не требовалось, и я удалился. Очевидно, национальность Сергея, носившего русскую фамилию, обсуждалась, и, надо сказать, натренированное чутье баронессу не обмануло.

Все же я не был законченным лодырем и к лекциям, которые посещал, относился серьезно, аккуратно их конспектируя. Играть на лекциях, как многие формально дисциплинированные студенты, в морской бой или в железку, мне казалось бессмысленной тратой времени. Между прочим, сегодня уже никто не помнит, что это за игра такая – железка. А это высокоинтеллектуальная игра с математическим уклоном, ничего общего не имевшая ни с французской карточной игрой chemin-de-fer, ни с ее отечественным аналогом начала XX века – железной дорогой. Все было очень просто, никакой тягомотины. Один игрок зажимал в кулаке денежную купюру, например рубль, а второй должен был сказать: чет или нечет, иными словами, он должен был угадать, четная или нечетная сумма цифр, входящих в номер купюры. Если было угадано правильно, рубль переходил ко второму игроку, если нет – выигрывал первый. В железку играли в основном весьма обеспеченные студенты. Самым азартным игроком был Фима Гальперин, высокий, атлетически сложенный парень с непропорционально маленькой, какой-то змеиной головкой и с соответствующим интеллектом. Папа его был директором комиссионного магазина, что в те годы всеобщего дефицита было равносильно владению золотодобывающей шахтой. Расслоение общества, конечно не столь омерзительное, как в нынешние времена, было заметно и тогда. Среди нас были богатые студенты, модно одетые, не стесняющиеся в расходах, были и совершенно нищие, живущие на стипендию, приходившие в институт зимой в валенках и в старых лыжных шароварах. Я тоже ходил в лыжном костюме, но в новом, и поэтому мог считать себя середняком.

Когда я был на первом курсе, Наум Орлов, еще один инженер из окружения нашей семьи, повел меня на завод имени Войкова, чтобы я представил воочию свою будущую профессию. Многие москвичи еще помнят этот завод, отравлявший воздух в радиусе нескольких километров и находившийся возле станции метро «Войковская», на месте, где недавно построен роскошный торговый центр. До этой экскурсии мое представление о литейном производстве ограничивалось учебной базой нашей кафедры, которая размещалась на территории завода «Станколит» в чудом уцелевшей церквушке, где в алтаре находился так называемый плац. Здесь в земляную форму заливался жидкий металл из стоявшей неподалеку небольшой плавильной электропечи.

Завод производил чугунные радиаторы отопления и имел в своем составе большой чугунолитейный цех, который и показал мне Орлов. Для юноши из театральной семьи это было первое знакомство с производством. В здании, показавшемся мне огромным, дневной свет заменяло электрическое освещение, красновато-желтая струя жидкого металла, лившаяся из плавильной печи, вагранки, по желобу в ковши, бросала огненный отблеск на потные лица рабочих в широкополых войлочных, почти мушкетерских шляпах. Из ковшей металл заливался в земляные формы, изготовленные по моделям, определяющим контуры будущих отливок. Чтобы выдержать напор жидкого металла, земляные формы в опоках, то есть в специальных стальных каркасах, уплотнялись, встряхиваясь на формовочных машинах, отчего казалось, что в цехе с пулеметной скоростью работают гигантские молотобойцы. Формы в опоках двигались одна за другой на тележечном конвейере. Из обрубного отделения доносился визг наждаков, удаляющих заусенцы у готовых отливок. К жутковатой производственной полифонии шума и огня добавлялся неистребимый запах химических крепителей. В стержневом отделении из специальной смеси изготовлялись, а потом сушились в огромных вертикальных печах стержни, формирующие внутреннюю полость отливки. Здесь работали только женщины в темных спецовках.

– Посмотри на их серые лица, – сказал Наум, – это молодые женщины, которые изо дня в день по восемь часов подряд повторяют, как автоматы, несколько однообразных движений. А это здесь наиболее физически легкая работа. Подумай, чем они дышат. И ко всему, в воздухе стоит великий русский мат. Можно ли сохранить женственность, рожать здоровых детей! Не говорю уже о развитии интеллекта, о человеческих отношениях. Тебе, будущему инженеру, надо думать, как облегчить и очеловечить этот тяжелый монотонный труд. Нужна другая технология, автоматизация, надо исключить или хотя бы сократить применение женского труда на вредном производстве.

Так напутствовал меня в профессию старый опытный инженер Орлов около шестидесяти лет тому назад. Спустя сорок лет, прощаясь с Уральским автозаводом, я, вероятно, последний раз в своей жизни был в литейном цеху. Разумеется, время не прошло бесследно. Появилось новое, более производительное оборудование, изменилась технология, улучшилась вентиляция. Но рабски тяжелый, отупляющий труд остался, и, вероятно, еще не скоро автоматы и роботы заменят человека в литейных цехах.

Впервые институтские годы на всех курсах прошли собрания, посвященные повышению бдительности. Состоялось такое собрание и у нас на факультете, и устрашающие истории следовали одна за другой. Вот что рассказал, например, один из студентов. Однажды на перемене, войдя в пустую аудиторию, где скамьи поднимались амфитеатром, он заметил на галерке парня с девушкой, которые при виде открывающейся двери спрятались под скамью. Неизвестно, что они делали под скамьей…

Тут в зале послышались смешки.

– Надо бы проверить, не заложена ли в пол бомба, – закончил оратор.

– Зря смеетесь, – сурово произнес декан Тамбовцев, проводивший собрание, – у нас в уборных на внутренней стороне дверей нарисованы череп и кости. А это, товарищи, не просто хулиганство, это эсэсовская эмблема. Мы не можем мириться с фашистской пропагандой.

С целью пресечения вражеских козней, которые могут беспрепятственно вершиться за закрытыми дверями, во всех институтских уборных с кабинок сняли двери. Таким образом, борьба за бдительность увенчалась реальным мероприятием, о котором можно было отчитаться. Впрочем, возможно, это следует также рассматривать и как первый шаг к открытости нашего общества.

Постепенно опасность неприятельских диверсий в туалетах как-то рассосалась, и к концу нашего обучения двери вернулись на свое место.

Большинство аудитории во время обязательных выступлений на комсомольских собраниях дремало, играло в железку и в морской бой либо в лучшем случае выполняло домашние задания. На моей памяти лишь однажды сонный зал радостно встрепенулся, когда наивный Миша Семененко, литейщик с пятого курса, закончил свое выступление, не помню уже о чем, вдохновенно бросив в зал потрясающую фразу:

– Учтите, товарищи, в этом вопросе линия ЦК совпадает с моей.

Повеяло партийными дискуссиями двадцатых годов. Миша был замечен и оказался единственным литейщиком своего выпуска и москвичом, который при распределении на работу не был оставлен в Москве и отправился на периферию. Видимо, сочли целесообразным экспериментировать с этой партийной неэвклидовой геометрией подальше от Москвы. Парторг института тех лет, некий аспирант Дубов, невзрачный человек небольшого роста, линию ЦК от своей не отделял и, следуя вдоль этой линии неуклонно вверх, сделал большую карьеру, дослужившись до заведующего сектором ЦК КПСС. В партийной иерархии это был высокий пост, полагаю, значительнее заместителя министра, если сравнивать с административным аппаратом.

Несмотря на вынужденную демонстрацию уважения, командиры производства разных рангов и вообще люди, делающие конкретное дело, по моим наблюдениям, партийных функционеров недолюбливали, а некоторых ненавидели или презирали. И было за что: большинство этих бонз, таких же, как Дубов, уже с младых ногтей поняли, что партийная карьера обеспечивает максимум житейских благ при минимуме интеллектуальных усилий, конкретных знаний и ответственности. Именно они, не имея необходимых знаний, способностей и опыта, управляли жизнью страны на разных уровнях. Однако и среди них встречались вполне порядочные люди, как правило, попавшие на руководящую партийную работу уже с опытом успешной деятельности по основной профессии.

Но я увлекся и заглянул в сферы, которые от юного студента были пока очень далеки. Впереди были долгие годы учебы, немалая дистанция, которую надо было еще одолеть. Еще даже не полностью была перерезана пуповина, соединяющая со школой: жизнь alma mater и однокашников меня продолжала интересовать.

В конце 1951 года мы, вчерашние выпускники, были ошеломлены известием об исчезновении Эдика Вейланда. Он учился в параллельном классе и дружил со второго класса с Андреем Передерием. Жил он с матерью, довольно скромно, – отец, кинорежиссер Вейланд, из семьи ушел. Мать была безутешной, и Андрей, как близкий друг Эдика, ездил ее успокаивать и уговаривал не терять надежды. Эдик был ничем не примечательный юноша, мне и многим ребятам он был несимпатичен, у него было странное узкое лицо, на котором как-то особенно выделялись пухлые отвислые щечки, подчеркнутые глубокими складками, идущими от крыльев носа к подбородку. Кто-то из школьных острословов припечатал его кличкой Какаду, что довольно метко отражало неуловимое сходство с попугаем.

Исчезновение его было загадочным. Как рассказывала мать, он ушел из дома днем, надев свой лучший костюм и едва не столкнувшись с Андреем, который заехал за ним на своей машине. Машину Андрею, 400-й «Москвич», подарил папа-академик по случаю окончания школы. Машина была на современный взгляд маленькая и неказистая, в девичестве она называлась «Опель-кадетт», а теперь выпускалась в Москве на производстве, целиком вывезенном из Германии с заводов Опеля по репарациям. В те времена такая машина возносила ее обладателя в глазах безлошадной публики на недосягаемую высоту. Стоила она с кузовом седан девять тысяч рублей, что составляло многомесячную зарплату советского служащего, но в свободной продаже ее не было, и купить такую машину простому человеку было невозможно. Частных машин в Москве было очень мало, буквы на номерном знаке были МИ, что, вероятно, расшифровывалось как «московская индивидуальная», а в молодежных кругах именовалось «мордой идиота».

Андрей огорчился, что пропадут билеты в кино, которые он взял с расчетом на Эдика, и уехал. А весной, когда сошел снег, в подмосковном лесу был найден труп, в котором опознали Эдика. Он лежал в рубашке; пальто и пиджак были сняты. Началось следствие, которое благодаря стечению обстоятельств довольно быстро вычислило убийц.

Как ни странно, импульс к раскрытию преступления поступил из Генштаба. Помощник начальника этого главного военного ведомства страны генерал-полковник Смородинов, хотя вряд ли располагал досугом для чтения, имел дома большую и хорошую библиотеку. Человеку его положения в те времена это было нетрудно, поскольку все, что издавалось в стране, ему, в отличие от рядовых библиофилов, было доступно. Видимо, книги покупались не только для интерьера, как это имело место в некоторых чиновных семьях, но ими и пользовались, потому и заметили, что некоторые книги стали с полок исчезать. Пропажи совпадали по времени с посещениями племянника, Вити Моксякова, моего соученика, в квартире которого, как я уже писал, мы часто устраивали вечеринки. Книги любознательный племянник мог брать почитать и забывал вернуть, но когда из квартиры пропало пальто, генерал забеспокоился всерьез. Конечно, обращаться в милицию он не стал – генерал располагал другими возможностями.

Витю вежливо пригласили в соответствующее подразделение Генштаба и, основательно припугнув, вытрясли из него неожиданную информацию. Оказалось, что Витя, который в школе с Передерием компанию не водил, по окончании школы сошелся поближе с бывшим однокашником, который импонировал ему тем, что имел машину, деньги и, будучи студентом престижного вуза, вел образ жизни богатого кутилы, белоподкладочника. Такая дружба требовала соответствующих финансовых возможностей, которых Витя не имел. Выход был найден: в дело пошли книги из дядюшкиной библиотеки, которые в эпоху книжного дефицита охотно покупали букинисты. За книгами последовало пальто, однако денег ни ему, ни веселой компании уже не хватало, и было решено ограбить богатую квартиру. Полагаю, что идею подал студент-медик Александр Лехтман, новый приятель Передерия, молодой человек в образе мачо, украсивший себя мужественными усами как у Хемингуэя, чей портрет висел в те годы почти у каждого молодого человека. Усы и занятия боксом подчеркивали, как сказали бы сегодня, крутость. Я встречал его с Передерием в коктейль-холле; как и Андрей, он мне не импонировал.

Подобрать подходящую квартиру поручили Моксякову. Дядя его жил в пятиэтажном генеральском доме в Большом Ржевском переулке. Этот серый мрачноватый дом с мемориальными досками на фасаде известен еще и тем, что в тридцатых годах многие его обитатели, крупные военачальники, попали в сталинскую мясорубку, и, между прочим, из этого дома бежала от генерала Шиловского к Михаилу Булгакову его Маргарита – Елена Сергеевна, ставшая его последней женой.

Моксяков, как близкий родственник генерала Смородинова, в доме был своим человеком и, конечно, знал, кто и в каких квартирах живет. Решили ограбить квартиру одного из маршалов, и задачей Моксякова было определить подходящий момент. Тут-то он, студент-первокурсник юридического института, наконец сообразил, что впутывается в ужасную историю. Одно дело стащить у родного дяди пальто и совсем другой коленкор – участвовать в ограблении квартиры со взломом, тем более квартиры, принадлежащей знаменитому и могущественному человеку. Несколько раз начинающие гангстеры подъезжали на машине Передерия к дому и высылали Моксякова на разведку. Он делал вид, что изучает обстановку, затем возвращался и говорил, что сейчас не время: в квартире полно людей. Когда это повторилось несколько раз, компания почувствовала, что Моксяков трусит. В один прекрасный день его на машине вывезли за город и собирались убить. Как потом говорилось на процессе, вел он себя при этом довольно спокойно, полагаю, просто впал в ступор, омертвел от страха и был прощен.

В Генштабе Моксяков рассказал все это, как и то, что Вейланд тоже общался с компанией Передерия и тоже старался заработать деньги на роскошную жизнь какими-то малопочтенными путями. Теперь, чтобы выйти на его убийц, дедуктивных способностей Шерлока Холмса не требовалось.

Андрея арестовали на кавказском курорте, куда он сбежал, почувствовав интерес к своей персоне со стороны правоохранительных органов. По дороге в Москву вел он себя довольно нахально, требовал покупать ему шоколад и, вероятно, был уверен в своей безнаказанности. Одновременно арестовали и его подельников – студентов разных институтов Лехтмана, Пнева и Деева. Все они были из хороших семей, из научной и военной среды.

В 1952 году состоялся судебный процесс, который не был формально закрытым, но прессой не освещался, поскольку, как я уже писал, при жизни Сталина в среде советской молодежи не могли происходить события, свойственные загнивающему капиталистическому обществу. Лишь после смерти вождя, в конце 1953 года, «Комсомольская правда» опубликовала фельетон «Плесень», который, хотя и сквозь зубы, умолчав о некоторых обстоятельствах, рассказал о деле, слухи о котором уже давно ходили по Москве. Я знал подробности благодаря Галиной кузине Людмиле, которая не участвовала в процессе, но, пользуясь своим адвокатским статусом, присутствовала в зале. Не все детали сохранились в памяти, но помню, что Эдика убили за болтливость, а пальто и пиджак с него сняли, чтобы инсценировать ограбление и направить следствие по ложному пути. Это, кстати, послужило предлогом для обвинения не только в умышленном убийстве, но и в ограблении, чтобы основным виновникам дать максимальный срок. Если бы смертная казнь в этот период существовала, и Передерий, и Лехтман, несомненно, были бы расстреляны. Лехтман душил Эдика ремнем, который снял с себя Пнев, а Передерий, друживший с жертвой со второго класса, контролировал пульс. Они получили по двадцать лет, Пневу и Дееву дали меньшие сроки.

Выходя из зала суда после приговора, мама Передерия с горечью сказала:

– Он был таким хорошим мальчиком.

Тут она, конечно, как и многие матери, заблуждалась. Чувство собственного превосходства и презрение к нижестоящим было у него, видимо, в крови. Через несколько лет после этих событий я познакомился с девушкой, которая жила в одном доме с Передерием. Она рассказала, что в голодные послевоенные годы Андрей развлекался, кидая с балкона конфеты в толпу ребятишек во дворе. Маленький дополнительный штрих к портрету негодяя.

Осуждение сына быстро свело в могилу отца, академика Передерия, которому во время процесса было уже восемьдесят лет. Менее трагическим, но обидным следствием было закрытие коктейль-холла, который был в фельетоне заклеймен как очаг разврата. В помещении открыли кафе-мороженое, просуществовавшее долгие годы.

Благодаря применявшейся тогда системе зачетов, которая позволяла день заключения засчитывать за два, а иногда и более в зависимости от видов работ и поведения в зоне, полный срок осужденные не отсидели. Передерий вышел на свободу через восемь лет. Стало известно, что после освобождения он работал заливщиком в литейном цехе Ярославского моторного завода, а спустя короткое время вернулся в Москву. Предшествовало освобождению покаянное письмо в газету, кажется в «Комсомолку», где Андрей писал, что он стал другим человеком. Возможно, это и правда, ведь он не был профессиональным убийцей, а раскаяние зависит не от продолжительности каторжного срока, а от душевной работы. Думается все же, что письмо не было продиктовано стремлением всенародно покаяться в совершенном тяжком преступлении, а явилось продуманным и необходимым элементом операции по освобождению и возвращению в Москву. За восемь лет связи в верхах не исчезли, и если бы не они, вряд ли ему, несмотря на публичное раскаяние, удалось бы так быстро вернуться в столицу и поступить на экономический факультет ВГИКа. Дальнейшая его судьба мне неизвестна, но несколько лет тому назад моему другу Сереже Жуковскому в академическом подмосковном поселке Мозжинка знакомый показал хмурого неразговорчивого пожилого мужчину, живущего на соседней даче:

– Это Андрей Передерий. Помнишь эту давнюю историю?

Жизнь Андрея оказалась намного длиннее, чем у друга его детства и однокашника Эдуарда Вейланда.

Историю эту, конечно, помнят многие. Однако за долгие годы в памяти людей события трансформируются. Я был очень удивлен, прочитав в одном из последних интервью писателя Василия Аксенова, моего сверстника, что фельетон «Плесень» был разоблачительный в кавычках, Андрея Передерия сделали козлом отпущения, а жертвой оказалась девушка, выпавшая с балкона высотного дома на Котельнической набережной. В других воспоминаниях можно было прочесть, что отец одного из преступников стал председателем Верховного Совета РСФСР. Все это хороший пример того, как даже сравнительно недавние события, участники и свидетели которых еще живы, иногда неумышленно получают освещение, весьма далекое от истины. Что уж говорить о возможности узнать историческую правду, сознательно искаженную, об истории, которую изучали мы и изучают наши дети.

Больше никогда я не встречал Виктора Моксякова, который к суду не привлекался и даже в фельетоне не был назван своим именем. И вообще школьная жизнь после этой истории ушла окончательно в прошлое, остались лишь друзья Женя и Леня. В житейской суете другие школьные товарищи потерялись. Лишь значительно позже, уже во взрослой жизни, докатились до меня отзвуки еще нескольких скандалов с бывшими соучениками.

Митя Федоровский, который окончил операторский факультет ВГИКа и успешно работал на телевидении, снимая хронику и освещая зарубежные визиты первых лиц государства, был задержан на проходной АЗЛК, где он делал какой-то репортаж, за попытку вывоза с завода купленных у честных пролетариев запчастей для своей машины и машин своих коллег. Зная, как зачастую относятся сослуживцы к своему более успешному коллеге, почти не сомневаюсь, что история была спровоцирована и проявленная охраной бдительность была не случайной, но его это не оправдывает. Митю выгнали с телевидения и исключили из Союза журналистов. Судебный вердикт был не строгим, но карьера тележурналиста не состоялась.

Валентин Зарзар, сын известного деятеля советской авиации, погибшего в 1933 году в авиакатастрофе, окончил Военно-воздушную инженерную академию имени Жуковского. Незаурядные способности, помноженные на поддержку сослуживцев покойного отца, обеспечивали ему быстрый взлет. Однако наглость и самолюбование, соразмерные способностям, привели его на скамью подсудимых: он был осужден за изнасилование и отсидел восемь лет в лагерях. Я встретил его случайно в метро много лет спустя, он где-то служил начальником отдела капитального строительства и страдал от тяжелой гипертонии, заработанной в заключении. Печальный, но закономерный итог самозабвенной уверенности в своей исключительности.

Для меня всегда было и осталось загадкой, почему в нашем школьном выпуске, то есть из сорока четырех человек, по крайней мере каждый десятый впутался в ранней юности в какую-то уголовную историю. А ведь почти все мои однокашники происходили из интеллигентных, приличных семей и чуть ли не половина выпуска окончила школу с медалью.

Мои товарищи по институту представляли собой не очень однородный коллектив. Москвичей в моей группе было меньше половины, что объяснялось просто: специальность была непрестижной и избравшим ее предоставлялось общежитие. Как это обычно бывает, после первого курса мы многих недосчитались. Перешел в институт физкультуры Аркадий Бочкарев, красивый парень ростом немного недотянувший до двух метров, прекрасный баскетболист, игравший потом за сборную СССР. Провалил первую же сессию Феликс Кац, шикарный молодой человек из Риги, неизвестно каким способом попавший в институт, одетый по последней западной моде и со знаниями на уровне абсолютного нуля. Как оказалось позже, это не помешало его карьере администратора цирка, для которой житейской хватки и четырех правил арифметики было вполне достаточно. Исчезла из поля зрения бесцветная провинциалка по фамилии Рогова, получившая известность как нахальная первокурсница, приставшая к профессору Сегалу с просьбой дать денег взаймы. Денег она, конечно, не получила, а неподдельное изумление на аристократическом лице пожилого профессора стоило бы запечатлеть на пленке.

Потери личного состава компенсировались за счет нескольких наших старших товарищей, по различным причинам, главным образом по неуспеваемости, не переведенных на следующий курс, второгодников. Один из них, Володя Воловик, стал нашим комсомольским начальником, то есть комсоргом группы. Учился он неважно, но превосходно играл в преферанс и был компанейским парнем, что заставляло мириться с его нравоучениями. Меня он воспитывал на собраниях регулярно.

– Вот ты на занятия не ходишь, а сессию сдаешь хорошо, – удивленно говорил он. – Ты подаешь дурной пример. Глядя на тебя, и другие думают, что можно все выучить перед экзаменами. Я вообще не понимаю, как можно за три дня усвоить курс, который изучается целый семестр.

При этом он недоуменно поднимал еще выше свои круглые брови, которые и в обычном состоянии придавали его лицу выражение постоянного удивления. Так обычно гримируют актеров, играющих недалеких и простодушных персонажей.

Впрочем, парень он был смышленый и в первых рядах эмигрантов покинул СССР в начале семидесятых годов.

Нотации его были хотя и нудными, но справедливыми. Если бы в институте, как в школе, оценивалось прилежание, мне можно было бы поставить двойку. Занятия по некоторым курсам я не посещал вообще и преподавателей этих предметов не знал в лицо вплоть до экзаменов. Однажды это стало причиной позорного провала. На занятия по курсу «Печи и сушила» я не ходил, но к экзамену подготовился хорошо и на вопрос о конструкции муфельных печей ответил весьма подробно. Преподаватель, Сергей Ильич Четверухин, которого я видел впервые в жизни, выслушал меня с совершенно бесстрастным лицом и, когда я закончил, произнес:

– А теперь расскажите, что вы знаете о конструкции муфельных печей.

Я был обескуражен. Казалось бы, я рассказал все, что могло быть известно студенту об этих проклятых печах. Чего же еще он ждет от меня?

В растерянности я замолчал.

Сидевший в аудитории мой однокашник, готовившийся отвечать следующим, подавал мне какие-то странные, непонятные знаки.

– Ну что ж, – меланхолично сказал Четверухин, – придете в следующий раз.

Я вышел из аудитории. Чуть позже вышел и мой товарищ, сдавший экзамен на «отлично».

– Ты все рассказал правильно, – сказал он мне, смеясь, – только он же глухой. Ты говорил слишком тихо, и он тебя не слышал. Надо было просто повторить все сначала.

Сергей Ильич преподавал по совместительству; он был начальником литейного отдела института «Гипростанок», и я много лет спустя неоднократно с ним встречался по разным проектным делам. Общение с ним уже не вызывало затруднений, потому что за это время он успел побывать в заграничных командировках и приобрести себе очки со встроенным слуховым аппаратом.

Недостаток конкретных знаний по отдельным предметам, которые были мне неинтересны, натренировал мой ум на быстрый поиск таких ответов, которые создавали видимость глубокой, выстраданной эрудиции при абсолютной пустоте по существу. Один из таких ответов в студенческой среде был признан классическим. На зачете по технологии металлов меня спросили, чем отличается метчик от плашки.

– Конструктивными особенностями, – не задумываясь, ответил я, совершенно не представляя, что это за звери такие.

Почему-то преподаватель пришел в восторг от наукообразности ответа.

– Именно! – удовлетворенно воскликнул он. – Именно конструктивными особенностями. Давайте вашу зачетку.

Приобретенный в институте опыт нахального выстреливания информации, не имеющей конкретного содержания, пригодился в практической жизни. Некоторые начальники разных рангов любили задавать неожиданные вопросы по моим проектам для демонстрации своего к ним интереса. Ответ должен был быть быстрым и уверенным, но не обязательно верным, потому что разобраться по существу начальство не имело ни времени, ни возможностей, ни даже желания.

Оказалось, что опыт нерадивого студента можно использовать и во взрослой жизни.

На втором курсе мне исполнилось девятнадцать лет, и случилось неизбежное: пришла любовь. Объекта страсти, мою однокурсницу, звали Галя Семенченко. Казацкого происхождения, с горящими карими глазами, она была весьма хороша собой и неизменно притягивала мои влюбленные взоры на лекциях, которые читались для всего потока. Встречались на занятиях мы редко. Галя училась на другом факультете, инструментальном, что естественно, поскольку ее дядя, профессор Семенченко, известный специалист по режущему инструменту, заведовал соответствующей кафедрой. Профессор, как близкий родственник моей возлюбленной, также привлекал мое внимание; это был красивый седеющий мужчина лет пятидесяти, и когда однажды мне случилось увидеть, каким взглядом он посмотрел на одну из наших студенток, я подумал, что профессор – малый не промах.

На ранней, платонической стадии любовь стимулировала повышенный интерес к черчению. Мы учились чертить тушью на ватмане, и задания обычно выполнялись в большом зале, оборудованном чертежными досками – кульманами. Из Чехословакии Пава привез мне замечательную рихтеровскую готовальню, то есть набор специальных чертежных инструментов известной фирмы «Рихтер». Я стал необыкновенно прилежным и, как только Галя направлялась в чертежный зал, старался занять место неподалеку, но усилия привлечь ее внимание к своей персоне не имели большого успеха. Серьезные надежды возлагал я на приближающийся Международный женский день и на вечеринку по этому поводу, которую я планировал организовать и куда собирался пригласить Галю. Но тут грянули события планетарного масштаба.

4 марта 1953 года газеты и радио объявили о тяжелой болезни товарища Сталина. Повисла неизвестность, гнетущее ожидание грозного события; таинственное дыхание Чейн-Стокса, доносящееся с кунцевской дачи, парализовало пульс страны.

Через день вместо утренних лекций я с друзьями-прогульщиками отправился в кино, где перед сеансом мы услышали по радио потрясающую новость о смерти вождя.

Плакала моя вечеринка, подумал я. Веселиться в траурные дни невозможно. Расценят как антисоветчину и выгонят из института.

В первый же день, когда открылся доступ к телу, студентов после занятий выстроили в колонну и повели к Дому Союзов, где надлежало проститься с отцом народов. Смеркалось, погода была отвратительная, похоронная. Было сыро, слякотно, с неба лениво сыпался снежок, под ногами, обутыми в калоши, чавкало. Движение транспорта остановили, дорога была свободна, мы прошли по Новослободской улице к Садовому кольцу, дошли до Сухаревской площади, которая тогда называлась Колхозной, и повернули на Сретенку. Я шел где-то в середине колонны и, не успев сообразить, что происходит, оказался втянутым в человеческий водоворот. В маленькую площадь Сретенских ворот вливались колонны, идущие со Сретенки и с Бульварного кольца от Чистых прудов; оба выхода с площади – дальше по Сретенке в сторону Лубянки и к Трубной площади вниз по Бульварному кольцу – были закупорены военными грузовиками. Через мгновение наша колонна распалась на атомы и была поглощена стихией.

Толпа, спрессованная в замкнутом пространстве, – это не простая арифметическая сумма человеческих тел. Человеческая масса, слившаяся или, может быть, слипшаяся в единый, монолитный организм, живет своим собственным дыханием и ритмом, своей собственной физиологией. Управлять своим телом, ставшим частицей толпы, так же невозможно, как невозможно по собственной прихоти диктовать ритм сокращения своей сердечной мышце.

Меня вдавило в стоящую впереди драповую спину, почти расплющило. Спина оказалась знакомой: это был мой товарищ Лева Кричевский. Мы вцепились друг в друга и поняли, что так легче устоять и даже пытаться, сопротивляясь напору толпы, постепенно дрейфовать в сторону грузовиков. Людской поток прибывал, и давление нарастало. Вечерняя тьма сгустилась, раздавались крики. Было очень страшно. Не знаю, сколько времени это продолжалось. Чудовищная, необоримая сила то влекла нас к спасительным грузовикам, то относила обратно, как штормовая волна, швыряющая пловца к берегу и тут же увлекающая его обратно в бушующее море.

Наконец каким-то чудом нас вынесло к грузовику, и сильные руки солдат, стоящих в кузове, вытянули нас из толпы. Мы перевалились через борт и наконец-то вздохнули полной грудью.

Живы, подумал я.

Гора черных резиновых калош, заполнявших кузов, поблескивала в тусклом свете фонаря.

Я опустил глаза: калош на мне уже не было.

– Бегите, – сказал солдат, хлопнув меня по плечу.

Мы спрыгнули в изумительную пустоту Сретенского бульвара и медленно пошли к Трубной площади. Очевидно, и здесь была жуткая давка, но теперь площадь была очищена от людей. Перед площадью на тротуаре валялись обломки стены Рождественского монастыря, рухнувшей под напором толпы. Стояла санитарная машина, уазик; в полуоткрытом кузове были видны безжизненные тела.

– На сегодня впечатлений достаточно, – сказал я, – надо уносить ноги.

Мы разошлись. Лева пошел искать обходный путь к себе на Волхонку, я был в двух шагах от дома. Улицы были пустынны, потоки людей, стремящихся поглазеть на мертвого хозяина, останавливали, видимо, на границах Бульварного кольца. Редкие прохожие деловито шли в сторону центра, видимо, надеясь пробраться к Дому Союзов. Во дворе нашего дома растерянно бродили нездешние люди. Двор был бесконечно длинным, создавал обманчивое представление о возможности прохода с Петровки на Пушкинскую, то есть на Большую Дмитровку, но заканчивался тупиком. Какие-то призрачные фигуры метались по крышам невысоких дворовых флигелей, надеясь перебраться в соседние дворы поближе к Пушкинской. В вечернем сумраке происходящее выглядело совершенной фантасмагорией.

Я был потрясен. Неужели можно прыгать по крышам под траурный марш Шопена! Что за невероятное похоронное шоу, массовый психоз, овладевший людьми, которыми управляло любопытство и спортивный азарт! Вот, оказывается, как выражается всенародная скорбь!

Удивительный мы все же народ.

Что касается меня, то я никакой скорби не испытывал. Конечно, масштабы жестокости и преступлений Сталина были широкой публике еще неизвестны, но и того, что я знал и пережил, было вполне достаточно, чтобы сказать «прощай» без сожалений. Никогда я не верил вечной сказке о добром царе, не ведающем о боярских преступлениях.

Среди печатавшихся в прессе вежливо обтекаемых откликов зарубежных государственных деятелей запомнились слова Эйзенхауэра. Генерал с солдатской прямотой сказал: «Со смертью Сталина кончилась эра». В газете «Правда» фраза была явно обрублена, после слова «эра» была поставлена точка, но я не сомневался, что слова были вырваны из контекста, фраза на этом не заканчивалась и характеристика эры была, видимо, совершенно неудобоварима для советской печати.

К сожалению, и сегодня, более полувека спустя, многие мои сограждане считают Сталина великим человеком. Этим господам с рабской душой, конечно, неведомы слова Льва Толстого: «…Признание величия, не измеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности…»[2]

События, происходившие после смерти Сталина, всем хорошо известны. Но я перестал замечать окружающую реальность, ибо расцвела весна, увлечение черчением принесло свои плоды, платоническая стадия моей любви завершилась, и начался бурный роман.

Этой весной я жил один, Пава и Галя уехали на гастроли, поэтому только чудом можно было объяснить, что весеннюю сессию и я, и моя возлюбленная сдали без хвостов. Тем не менее я получил тройку по сопромату, что означало потерю стипендии на весь длинный семестр, включающий летние каникулы. Это было чувствительно для нашего скромного семейного бюджета, из которого теперь приходилось выделять какие-то суммы на мои институтские завтраки и карманные расходы. Финансовые потери пришлось возмещать выигрышами в преферанс, которому в студенческие годы мы все отдавали немалую часть свободного времени.

Роман был бурным, но вынужденно недолгим, ибо после сессии, в июле, я должен был отправиться с военной кафедрой на трехнедельные сборы, а затем Галя уезжала в дом отдыха на Черноморское побережье Кавказа.

Впереди была почти двухмесячная разлука – серьезное испытание для неокрепшей любви.

Лагерные сборы мы проходили недалеко от Москвы в знаменитой Кантемировской гвардейской танковой дивизии, в расположение которой под Наро-Фоминском мы прибыли в начале июля. Военная форма совершенно преобразила студенческую разномастную вольницу, а первый воинский урок, преподанный нам старшиной, заключался в демонстрации правильного наворачивания портянок. Строем, молодецки топая кирзой, с песней мы прибыли в столовую – голодные, как молодые волки. На первый солдатский обед мы набросились с гвардейским рвением под внимательным взглядом руководителей государства, наблюдавших за нами с портретов на стене. На месте одного из портретов было свежее темное пятно. Несложно было вычислить, что снят портрет товарища Берии; это некоторым образом соответствовало недавнему сообщению о посещении Большого театра руководителями партии и правительства. В числе участников этого культпохода Берии не было. Его отсутствие настораживало, потому что позыв к культурным удовольствиям обычно возникал у наших главных руководителей одновременно; они ходили в театр только всем коллективом, как октябрята на елку.

В тот вечер, 26 июня, я вышел из метро на Театральной площади и шел к себе на Петровку, в сумерках наблюдая издали какую-то суету в глубине площади у служебного входа в театр, надежно огражденного от прохожих одинаковыми людьми в штатском. Конечно, я не мог себе тогда представить, что прохожу мимо финала исторического события. Оказалось, что именно в этот день на заседании президиума ЦК партии Берия был арестован, после чего победители демонстративно расслаблялись в театральной ложе, убеждая тем самым трудящиеся массы, что в государстве все спокойно.

Мы узнали о событии только через неделю: радио в части объявило, что Л. П. Берия не оправдал доверие партии и народа, готовил захват власти и оказался английским шпионом, за что исключен из партии, снят со всех постов и предан суду. Теперь развязались языки и у кантемировцев. Танкисты рассказали, что 26 июня, впервые в послевоенное время, их подняли по боевой тревоге. Танки двинулись на Москву, где занимали позиции против казарм внутренних войск. Но все обошлось без стрельбы, чекисты не собирались освобождать своего маршала, и танки вернулись в расположение дивизии.

Народ отнесся к событиям с привычным спокойствием и с неожиданным юмором. Вернувшись с военных сборов, я как-то раз увидел в трамвае подвыпившего гармониста, который, лихо растянув мехи, дурашливо заголосил частушки:

Было и продолжение, которое не запомнилось.

Открытая насмешка пришла на смену кровожадным лозунгам тридцатых годов. Что-то в головах людей изменилось, народ устал от борьбы с классовыми врагами и шпионами.

Оптимисты восприняли свержение Берии как еще один шаг к восстановлению нормальной жизни в стране. Действительно, атмосфера постоянного страха постепенно стала уходить. Еще до ареста Берии, сразу после смерти Сталина, было закрыто позорное дело врачей, «убийц в белых халатах». Были выпущены на свободу все профессора, кроме профессора Этингера, который скончался в тюрьме. Прекратилась оголтелая антисемитская пропаганда, отобрали орден Ленина у врача Лидии Тимашук, письмо которой трехлетней давности Сталин вспомнил и использовал как предлог для развязывания новой кампании. Впрочем, все эти события хорошо известны. Менее известно, что Хрущев, убрав с дороги опасного соперника, в своей деятельности воспользовался многими идеями его программы реформирования хозяйственной и политической жизни страны.

Событие, всколыхнувшее страну, на нашей скоротечной военной службе не отразилось. Мы бодро маршировали, изучали тактику и материальную часть, учились водить гусеничные машины – сначала трактор, потом танк, знаменитый, но снятый с вооружения Т-34, и даже стреляли из танковой пушки. Стояла настоящая июльская жара, танковые гусеницы размалывали засохшую глинистую почву танкодрома, и когда мы выбирались из танка, наши потные лица были покрыты ровным серым слоем пыли так, что если провести пальцем по щеке, на ней оставалась блестящая полоса, словно след на запылившейся лакированной крышке рояля.

К военному быту я приспособился быстро. В девятнадцать лет даже тридцатиградусная жара не способна отравить радость бытия, несмотря на тяжелые армейские сапоги и застегнутую наглухо гимнастерку. Я не страдал на учениях от жажды, мой организм легко справлялся с солдатским харчем, в отличие от многих моих однополчан, мучившихся изжогой и бегавших в офицерскую столовую за белым хлебом. Раздражала, конечно, перловка и ежедневная ржавая селедка на ужин, но я не был избалован. Впрочем, однажды у нас случился настоящий потемкинский бунт. Придя с полевых занятий на обед, изголодавшись, мы набросились на еду, но внезапно поняли, что мясо тухлое. Рота побросала ложки и потребовала начальство. Прибежал толстенький майор. Понюхав предложенную ему миску, он неуверенно заявил:

– Действительно пованивает, но есть можно, оно не вредное.

Тут на стол вскочил экспансивный Эдик Оганесян.

– Так вы нас и говно заставите кушать! – закричал он. – Оно хотя и воняет, но тоже не вредное!

Майор убежал. Обед отменили, и роте выдали сухой паек – банки тушенки, хлеб, масло и сахар. Мы все же назывались курсантами, а не солдатами, и, кроме того, в те годы в армии еще существовал относительный порядок. Революция не состоялась.

Бунтарские настроения проявились еще раз, незадолго до окончания сборов. Жара, как это часто бывает, резко сменилась грозой и ливнем. Между тем в этот день для нашего взвода полевых учений никто не отменял. К концу занятий мы промокли до нитки, устали и несколько отупели. Наконец нас построили, и мы ускоренным шагом двинулись в расположение части.

– Запевай! – скомандовал сержант, наш взводный главнокомандующий.

Взвод молчал.

– Стой! Шагом марш на месте! – скомандовал сержант.

Взвод изобразил шаг на месте.

– Запевай! – опять последовала команда.

Взвод молчал.

– Онемели, – сказал угрожающе сержант и вдруг заорал: – Ложись!

Мы легли на мокрую траву.

– Встать!

Взвод встал. С нас текла вода и грязь.

– Ложись! Встать! Ложись! Встать!

Когда взвод встал в третий раз, сержант каким-то шестым чувством, звериным чутьем понял, что сейчас его будут бить. Его простецкое лицо с белобрысым мокрым чубом, выбившимся из лихо надвинутой на лоб пилотки, изменилось. Командирский апломб мгновенно слетел, и перед окружившими его студентами в солдатской форме стоял испуганный крестьянский парнишка одних с ними лет, промокший, как и они, до костей.

– Ну что вы, ребята, – забормотал он, – я же хотел, чтобы все приободрились. Давайте бегом в казарму.

И мы побежали.

Казармы в дивизии, конечно, сильно отличались от пятизвездной гостиницы, но все же там было тепло и сухо. Мы оценили их спустя два года, когда после четвертого курса нас в теплушках – сорок человек, восемь лошадей – повезли на военные сборы в лагерь под Дорогобужем. Это был настоящий летний полевой лагерь, где личный состав размещался не в капитальных казармах, а в палатках. Условия были совершенно спартанские; палатки, которые мы ставили сами, были большие, человек на пятнадцать. Мы спали на деревянных нарах, на тюфяках, набитых сеном; было тесно, и когда ночью кто-нибудь поворачивался на другой бок, волна переворачиваний проходила от края и до края. Ночи были холодные, многие мерзли, один из нас, Феликс Мосолов, спал в пилотке с отогнутыми бортами, как в ночном колпаке. Курсантов отдали под команду майора, который до этого, по слухам, успешно перевоспитывал штрафников в отличников боевой и политической подготовки. Этот звероподобный офицер, гигант, выстроил нас на плацу и, скептически оглядев, обещал:

– Вы у меня за месяц гимнастерки семь раз по́том просолите.

Мы пожаловались своему генералу, начальнику кафедры, заявив, что приехали в часть не для солдатской муштры, а для подготовки к экзамену на офицерское звание. Жалоба подействовала. Командира сменили, режима штрафной роты мы счастливо избежали, и сборы прошли без особых событий. Теперь мы уже были опытные солдаты, можно сказать – старослужащие, по современной терминологии – «деды». Между прочим, вторые сборы продолжались дольше предыдущих, потому что начиная с этого года порядок их прохождения был изменен. Теперь студентам полагалось проходить сборы только один раз за время обучения, после четвертого курса, но зато продолжительностью тридцать дней. Таким образом, нам не повезло, и мы прослужили под знаменами на девять дней больше предыдущих курсов и на двадцать один день больше последующих.

Военное образование принесло мне эполеты младшего лейтенанта – инженера бронетанковых войск. В войсках меня ожидала должность ЗКТЧ с мотоциклом, то есть заместителя командира по технической части с положенным ему по штату мотоциклом, ожидала и перспектива дослужиться до больших звезд. Этой карьерной возможностью я не воспользовался, видимо, при моем рождении добрая фея в житейский ранец младенца маршальский жезл не положила.

Суровые воинские будни нанесли смертельный удар моему юношескому роману. Мы встретились в конце августа как чужие люди. Первое дыхание любовного марафона кончилось, а второе не наступило. Галя Семенченко довольно скоро вышла замуж за нашего однокурсника Немцова, существенно старше нас по годам, уже заматеревшего и лысеющего мужчину лет двадцати пяти. Я переживал глубоко, но кратко. Сердце мое стало свободно, я сильно повзрослел, стал носить серую фетровую шляпу, реквизированную у Павы, и был втянут в вихрь светских развлечений. К таковым относились домашние вечеринки с вином и девушками, преферанс по гривеннику за вист и изредка посещения «ночников». Так назывались танцы с джаз-оркестром и буфетом, которые начинались очень поздно вечером и продолжались всю ночь до утра. Эти светские мероприятия проводились в зданиях различных общественных организаций по окончании официальной дневной деятельности. Хорошая публика собиралась в Гранатном переулке, в псевдоготическом особняке Центрального дома архитектора, который существует и сегодня, а также в Доме инженера и техника, который размещался в начале Мясницкой, в замечательном дворце XVIII века, к интерьерам которого позднее приложил руку и Шехтель. Дворец принадлежал Салтыковым, затем Чертковым, а в советское время был отдан в распоряжение технической интеллигенции, лучшие представители которой в те годы признавались частью новой знати, откуда они ныне вытеснены модными парикмахерами, успешными рестораторами, разбогатевшими шулерами, телеведущими пошлейших передач и другими столь же уважаемыми людьми.

Конечно, главной приманкой для молодых искателей удовольствий были не интерьеры, а хороший джаз. Джазмены, или, на жаргоне тех лет, лабухи, были, как правило, молодые ребята из так называемой самодеятельности; некоторые из них стали позднее известными музыкантами, как, например, Алексей Козлов и Игорь Берукштис. По табельным дням у нас в Станкине, как и в других институтах, также устраивались вечера с джазом и танцами. В Станкине был свой джазмен – Георгий Гаранян, который был на курс младше меня и еще не был знаменитым саксофонистом, а лабал джаз на фортепиано. Обычно танцам предшествовала торжественная часть, где партийное и комсомольское начальство выступало перед полупустым залом с нудными, соответствующими текущему празднику речами. Затем зал наполнялся, и начинался концерт приглашенных артистов, за которым следовала институтская самодеятельность. Гвоздем вечера всегда бывала сатирическая опера «Станкиниада» на злободневные темы институтской жизни, созданная старшекурсниками Бобом Нечецким, сыном известной оперной певицы Пантофель-Нечецкой, и Гешкой Мировым, сыном не менее известного конферансье Льва Мирова. Главным и неисправимым дефектом институтских вечеров в моих глазах был дефицит привлекательных девушек. За редким исключением будущие командирши станкостроительной промышленности не соответствовали моим эстетическим критериям.

После разрыва с Галей Семенченко мои лирические чувства как-то замерзли. Но мерзлота оказалась не вечной. По окончании четвертого курса, вернувшись из лагеря под Дорогобужем, я отправился в Болшево в какой-то министерский дом отдыха, куда достал мне путевку Шура. Стоял очень теплый сухой август; звездными прозрачными вечерами, если не крутили кино, народ собирался на открытой танцплощадке, где из пасти динамика обрушивалась на отдыхающих танцевальная музыка, соответствующая вкусам местного затейника (сейчас эта профессия называется по-ученому «аниматор»). Однажды на площадке возникли две девушки явно из другого мира. Обе были хороши, прекрасно одеты и с удовольствием приняли мою опеку. Провожать их в конце вечера оказалось очень просто: они жили на соседней даче, куда можно было попасть через дыру в заборе. Вернее сказать, на этой даче жила одна из них – блондинка с голубыми глазами, которую звали Оля, а ее подруга Таня, темноволосая, с зелеными кошачьими глазами, гостила у нее и на следующий день уезжала.

Оля пришла ко мне и следующим вечером; мы потанцевали, а потом пошли гулять. Она училась на мехмате МГУ и перешла на второй курс. Студенток мехмата я представлял себе раньше «синими чулками» и с удовольствием отказался от своих заблуждений. Было поздно, мы уже подходили к ярко освещенной Олиной даче, где начали открываться ворота, когда вдруг она сказала:

– Давай станем за дерево. Я не хочу, чтобы нас видели.

Из ворот дачи выехала и, набирая скорость, пронеслась мимо нас машина, в которой даже в темноте можно было узнать ЗИС-110, возивший высших руководителей государства.

– Папа уехал, – сказала Оля.

«Куда же меня занесло?» – подумал я.

На следующее утро после завтрака ко мне подошел затейник-аниматор.

– Ты знаешь, с кем танцуешь по вечерам? – спросил он.

– С девушкой, – остроумно ответил я.

– Очень смешно, – сказал он. – Я смеюсь и заливаюсь. – И, помолчав, серьезно добавил: – Будь осторожен, ее отец – генерал, главный военный прокурор Советской армии. Я тебя предупредил.

Каким божественным промыслом, подумал я, у Торквемады получился красивый ребенок.

Я все раздумывал об этом, загорая вместе с Олей на берегу Клязьмы и разглядывая ее тонкий, нежный профиль, красиво очерченный носик с небольшой горбинкой и неожиданно темную бровь, протянувшуюся к виску, где чуть просвечивала голубизной таинственная жилка.

Чуда действительно не было. Оля оказалась приемной дочерью; каинова печать, отмечавшая инквизиторов всех эпох, ее не коснулась. Я узнал, что мать ее была немецкой балериной, но семейная история осталась мне неизвестной. Я вопросов не задавал, а Оля помалкивала. Она жила в Мерзляковском переулке почему-то с дедом, тоже военным юристом в чине полковника. Я видел его однажды, довольно пожилого, с неожиданно добрым, но бесцветным лицом. Генерала мне видеть не довелось; он жил на улице Горького, в шикарном доме, выстроенном после войны между Моссоветом и Центральным телеграфом.

Военная верхушка – довольно замкнутая каста, их дети, вероятно, тоже считают звезды на погонах родителей, как своих, так и сверстников. А может быть, эта замкнутость получается непроизвольно, естественным путем. Я знал, что Оля бывает в компании маршальских детей – дочки Жукова и сына Василевского. Она, конечно, понимала, что я принадлежу к совершенно иной среде, но великосветский снобизм был ей чужд. Однако для меня слишком большая разница и в материальном, и в социальном положении была неприятна, создавала душевный дискомфорт. Оля была очень симпатичной девушкой, нравилась мне, вероятно, и я ей нравился, но ситуация, позднее описанная Довлатовым в повести «Иностранка», мне совершенно не импонировала. Так и не сложились у нас с Олей длительные отношения.

Не только в сказках перед странствующим героем на дороге возникают развилки: пойдешь направо… пойдешь налево… Жизненный путь, наверное, любого человека время от времени пролегает через критические, поворотные точки, где судьба предлагает выбор, от которого многое зависит в дальнейшей жизни. Воскрешая в памяти этот полузабытый эпизод из своей юности, я подумал: вот была прекрасная возможность добиться быстрого успеха в жизни. Выгодная женитьба – способ, проверенный веками и актуальный в любую эпоху. Я стал мысленно конструировать свою возможную карьеру как Олиного мужа и генеральского зятя. Получалось очень привлекательно. Прежде всего, следовало при женитьбе взять фамилию тестя, как поступали некоторые исторические персонажи. Именно так, например, последовательно, в двух поколениях создалась трехсложная фамилия и титулы знаменитого убийцы Распутина князя Феликса Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона, потомка полковника Эльстона, имевшего неясное происхождение. В сочетании с безупречной пятой графой паспорта при отсутствии дурных наклонностей, порочащих связей и при поддержке высокопоставленного лица хорошая фамилия обеспечивала беспрепятственное восхождение по карьерной лестнице. Если при этом еще можно было обнаружить кое-какие способности, успех был почти гарантирован. Правда, важную роль играла некоторая гибкость позвоночника, но, решившись сделать первый шаг, не следует быть чрезмерно щепетильным.

Итак, развитие событий могло бы происходить следующим образом. По окончании института – завод и закалка характера в пролетарской среде, вступление в партию и активная общественная деятельность. Далее рекомендация парторганизации для поступления в Академию Внешторга и учеба. Затем недолгая служба во внешнеторговом объединении в Москве и отбытие в командировку года на три в хорошую европейскую страну – стандартная карьера детей сильных мира сего. Избыток свободного времени у сотрудников наших загранучреждений, наблюдаемый мной во время трехнедельной командировки в ГДР, позволил бы спокойно подготовить диссертацию на тему международной экономики, что-нибудь наукообразное и бесспорное, вроде анализа кризисных явлений при капиталистическом способе производства. Этот путь при поддержке тестя можно было бы пройти годам к тридцати. Дальше снова возникала некая критическая точка: следовало решить, двигаться ли дальше во внешнеторговой иерархии с перспективой сесть в кресло руководителя объединения либо избрать академическую карьеру в приличном институте, обеспечивающую постоянные командировки за рубеж, участие в работе различных международных организаций и консультации важных правительственных инстанций. К этому моменту можно было бы свободно владеть тремя европейскими языками и обзавестись связями, в том числе и с соответствующими спецслужбами, которые позволили бы двигаться дальше вверх уже без помощи тестя.

К середине жизни я подошел бы очень хорошо зарабатывающим, влиятельным лицом. Только это был бы уже не я, а совершенно другой человек.

В юности я не планировал свою жизнь и карьеру на долгие годы вперед. Я, как братья наши меньшие, руководствовался инстинктом. Инстинкт, вероятно наследственный, всегда выводил меня на дорогу, ведущую к максимально возможной независимости в частной жизни, в служебной деятельности и в духовной сфере. Поэтому фантазии на тему приспособления к образу жизни советской номенклатуры мне в голову не приходили.

Впрочем, эти фантазии и не имели бы под собой твердой почвы. Ведь на самом деле выгодный брак мог и не состояться: для Олиного отца не составило бы труда отделаться от нежелательного кандидата в зятья.

Таким образом, этот лирический эпизод остался лишь приятным воспоминанием.

Между тем пятый курс подвигался к финалу. В январе мы разъезжались по заводам на преддипломную практику. Я и еще несколько однокашников выбрали станкостроительный завод имени Свердлова в Ленинграде. Нам предстояло снимать комнату, так как в Ленинграде общежитие не предоставлялось. Я поселился в самом центре, в старом доме на Мойке, в огромной коммунальной квартире, где не было ванной и где ветхие старушки едва ли не пушкинских времен дрожали от ужаса, когда я умывался до пояса ледяной водой из крана над кухонной раковиной. В эту зиму неделями стояли неслыханные морозы, далеко за тридцать, в квартире было холодно, а долгое пребывание на улице грозило обморожением. Однажды днем я пересекал Дворцовую площадь, направляясь в Эрмитаж. Площадь была пустынна, лишь около Александровской колонны топтался милиционер в дохе и валенках. Поравнявшись с ним, я увидел, что он жестом подзывает меня подойти поближе. Я подошел, недоумевая.

– Трите нос, он у вас белый, – посоветовал гуманный страж порядка.

Прав был в свое время Маяковский – «моя милиция меня бережет». Теперь, пожалуй, такой эпизод был бы чистейшим анахронизмом.

В сильные морозы тащиться на завод, где практиканты были лишней обузой, хотелось не часто. В Питере и помимо завода было куда пойти. Полтора месяца практики были насыщены театральными впечатлениями. В эти годы Ленинград был поистине культурной столицей страны. Несмотря на пережитую блокаду и периодические вспышки террора, старые ленинградцы и даже еще более старые петербуржцы вымерли не полностью. Театры были полны. В Кировском балете танцевали Сергеев и Дудинская, в спектаклях Товстоногова и Акимова были заняты замечательные актеры, Аркадий Райкин был тогда еще ленинградцем. Мне посчастливилось попасть на концерт Эмиля Гилельса, который только что вернулся из триумфальной поездки в США и был в ореоле своей всемирной славы. Если память не изменяет, он исполнял сонаты Бетховена, после которых зал устроил ему овацию.

Я снова встретился с Галей, которая для меня и других участников наших детских пароходных игр осталась Раввиновой по фамилии отчима. На самом деле ее фамилия была Терентьева, и, выйдя замуж, она ее не сменила. Да, теперь Галя была уже замужней женщиной, матерью трехлетнего сына и специалистом по скандинавским языкам. Она была все так же хороша собой, и сердце мое снова затрепетало. Я стал бывать у нее дома, мы встречались и в городе, я познакомился с ее мужем Леней и хорошо помню испытанный мной отвратительный приступ ревности, когда, полулежа на диване и разговаривая со мной, Леня по-хозяйски оперся локтем на Галино бедро.

Практика кончилась, я вернулся в Москву, мы изредка переписывались, и острота чувства постепенно прошла.

Кое-какие материалы для дипломного проекта я все же на заводе собрал, проект реконструкции литейного цеха завода сделал недели за три и защитил его на «отлично». Вспоминая этот проект через годы, когда я неожиданно для себя стал профессиональным проектировщиком, я подумал о том, какая же это была профанация и бессовестная халтура. Видимо, учебный процесс не был ориентирован на выполнение студентами осмысленной, имеющей практическую пользу работы.

Я получил диплом инженера-механика и с волнением ожидал распределения на работу. Хотя из года в год все литейщики-москвичи оставались в Москве, сюрпризы не исключались. На комиссию, у которой, очевидно, были заявки различных ведомств на молодых специалистов, мы вызывались по одному. Мне предложили работу на заводе, где директором был товарищ Оболенский.

– А что это за предприятие, где оно находится? – спросил я.

– Это почтовый ящик, – ответили мне. – Он находится в Москве. Как туда попасть, узнаете в управлении кадров Министерства электротехнической промышленности.

Что ж, Оболенский так Оболенский. Фамилия княжеская, но существенно то, что вотчина находится в Москве.

И я с легким сердцем отправился отдыхать на Кавказ.

Мы приехали в Хосту вдвоем с моим школьным другом Женей Прозоровским. Был июль, горячая пора, пляж походил на лежбище тюленей. Неожиданно сбилась большая компания свежеиспеченных специалистов, вчерашних выпускников различных московских институтов. Все отдыхали дикарями, то есть без санаторных и прочих путевок. По утрам перед пляжем завтракали в кафе бутылкой настоящего, то есть густого и вкусного, не обезжиренного кефира и парой сарделек, которые в те патриархальные времена еще не научились делать из комбинации крахмала с туалетной бумагой. В кафе были столики с мраморной столешницей, что делало особенно увлекательной игру в гоп-доп, поскольку позволяло с грохотом обрушивать на стол руки с прижатой к ладони монетой. Угадавший, под какой ладонью спрятана монета, получал выигрыш. Немного надо было нам тогда для хорошего настроения и безудержного веселья.

Мы были небогаты, но все же изредка по вечерам позволяли себе небольшой кутеж в ресторане «Хоста», стоявшем в парке над пляжем. В ресторане вечером играл неплохой оркестр, и с его ударником мы часто загорали днем на пляже. Ударник был толстенький и болтливый молодой еврей с волосатой грудью, которого его друзья-лабухи звали Вася. Он также откликался на имя Моня, но постепенно удалось выяснить, что настоящее его имя Миша. Вася-Моня-Миша, которому было лет тридцать, чувствовал себя рядом с нами умудренным годами мэтром и учил нас устраиваться в жизни.

– Вот вы получили дипломы, – говорил он наставительно, – и стали теперь интеллигентными людьми. Возьмите диплом в рамочку, повесьте его на стену и займитесь настоящим делом, которое приносит деньги.

– А ты-то сам что делаешь зимой, когда здесь сезон кончается? – спрашивали мы.

– Я, ребята, работаю в одном секретном министерстве. Мой кабинет недалеко от кабинета замминистра.

Глазки его при этом загадочно щурились, и он, перепрыгивая через загорающие тела, быстро убегал барахтаться в волнах.

Уже перед нашим отъездом Вася-Моня-Миша раскололся: он был частник, и его настоящим делом, приносящим деньги, было так называемое плиссе – гофре. Это ремесло, дожившее до наших дней, было тогда особенно востребовано, потому что нарядную одежду купить в магазинах было невозможно, а женщины любили хорошо одеваться во все времена. Вывески «Плиссе – гофре» часто попадались на глаза в Москве, и, видимо, работы всем хватало.

Кто бы мог подумать тогда, что Васю-Моню-Мишу с его взглядами на жизнь можно было бы назвать человеком будущего. Спустя полвека для большинства молодых людей главным стимулом при выборе характера деятельности, как мне кажется, являются деньги. Или, вернее, большие деньги.

Во времена нашей молодости социальный статус людей, имеющих деньги, которые они побаивались афишировать, был крайне низок. Поэтому житейские советы Васи-Мони-Миши были оставлены без внимания, и конкуренции с нашей стороны он мог не опасаться.

В начале августа нам полагалось приступить к работе, и я вернулся в Москву. В министерстве мне сообщили, что на мой таинственный завод следует ехать троллейбусом с площади Дзержинского до самого конца, а там найти его уже нетрудно. Подъезжая к конечной остановке, я спросил у кондуктора, не знает ли она, где здесь большой завод.

– Так тебе, милок, наверное, прожекторный завод нужен, – сказала она. – Вот, гляди, его заводоуправление.

И она показала мне большое импозантное здание, выстроенное в так называемом сталинском стиле.

Хороша секретность, подумал я, даже троллейбусный кондуктор знает, чем завод занимается. Да и что может быть секретного в производстве прожекторов?

Сбоку от центрального входа была дверь, над которой висела вывеска «Отдел кадров».

Я толкнул эту громоздкую, тяжелую дверь, она отворилась и впустила меня в неизвестную, совершенно взрослую жизнь.

Если театр, как известно, начинается с вешалки, то новое место работы – с отдела кадров. Так же, как и вешалки, эти советские службы похожи друг на друга. Маленькие комнаты с затертыми полами, древняя канцелярская мебель. На стене обязательный портрет текущего генсека, гипсовый бюст Ленина на тумбочке, покрытой кумачом, и несгораемый шкаф. И начальники этих служб стандартны, как бюсты вождя: отставные военные или спецслужбисты средних лет с бесцветными, не запоминающимися лицами и зычными голосами, привыкшими отдавать команды.

Именно таким был и отдел кадров завода, где директором товарищ Оболенский. Я вошел, еще щурясь от яркого августовского солнца, натолкнулся на выходящую пожилую женщину и растерялся.

– Вам что? – строго спросила сидящая за столом почтенная дама в очках.

– Я по распределению, – пробормотал я застенчиво.

– Даша, – крикнула дама, – дай молодому человеку бланки.

Меня усадили заполнять анкету и писать автобиографию. Жизнеописание уложилось в две рукописных страницы, где тяжесть пребывания на оккупированной в годы войны территории автор надеялся уравновесить окончанием школы с медалью и сообщением о том, что в органах царского суда и прокуратуры, а также в белой армии он не служил.

Переписав эти важные документы, как было предписано, то есть аккуратно и без помарок, я отдал их почтенной даме в очках, которая, быстро просмотрев текст, понесла бумаги вместе с моим дипломом и паспортом к начальнику в кабинет.

– Вы приняты на работу в отдел главного металлурга инженером с окладом восемьсот восемьдесят рублей, – сказала дама, выйдя из кабинета. – Работать начинаете завтра в восемь тридцать, а сейчас возьмете разовый пропуск и пойдете представиться главному металлургу завода Алексею Ивановичу Байкову.

За проходной начинался новый мир, гражданином которого мне завтра предстояло стать. Улицы, разделяющие потемневшие от времени корпуса, были чисты и безлюдны. На открытой площадке стояла готовая продукция – выкрашенные в зеленый защитный цвет большие прожектора, печально напомнившие мне Одессу военных лет.

Байков, пожилой, на мой взгляд, плотный мужчина лет сорока пяти с совершенно лысым лакированным черепом, сидел за письменным столом в большой неуютной комнате, где стояли громоздкие чертежные станки – кульманы. За станками работали люди, которых с завтрашнего дня я мог называть сослуживцами. Было тихо.

– О, вы из Станкина, – сказал он. – У нас уже работает один ваш выпускник. Здесь у нас все молодые, я самый старый. Вы будете конструировать прессформы для литья по выплавляемым моделям.

Студенческая вольница кончилась, начиналась взрослая, трудовая жизнь. Трудиться полагалось шесть дней в неделю по восемь часов в день. Новизна бытия привлекала, но вставать рано утром было тяжело. Чтобы не опоздать на работу, надо было выйти из дома в половине восьмого, а встать, соответственно, на час раньше. В театральной семье, проживающей в одной комнате, где день после вечернего спектакля заканчивался не раньше полуночи, такой режим гарантировал постоянное недосыпание. Но привыкнуть, особенно в молодом возрасте, можно ко всему. Я выбегал из дома на две-три минуты позже критического момента; троллейбус, ходивший по Петровке, привозил меня на Театральную площадь, оттуда я мчался к Политехническому музею, где была конечная остановка троллейбуса, доставлявшего меня к заводской проходной.

В «те баснословные года» пробок в Москве не было, троллейбусы ходили регулярно, и время путешествия на работу можно было рассчитать довольно точно. От проходной следовало еще пробежать метров триста по заводской территории и влететь в табельную в последнее мгновение, чтобы успеть снять свой алюминиевый номерок с табельной доски перед ее закрытием. После этого можно было перевести дух, не торопясь подняться на второй этаж и проследовать к своему кульману.

В суть дела я вошел довольно быстро. Я был рад тому, что работать начал у чертежной доски, а не в литейном цехе. Откровенно говоря, получив направление на завод, я малодушно побаивался назначения мастером в цех, где пришлось бы руководить пролетариями, которые, несомненно, знали о своей профессии значительно больше, чем свежеиспеченный инженер. Искусству руководить людьми, тем более людьми из той среды, которую я совершенно не знал, нас в институте не учили. Знание высшей математики и сопромата здесь было излишним и даже неуместным, а моя интеллигентская внешность и подлая моложавость, не прикрытая бородой или хотя бы усами, не способствовали бы взаимопониманию с рабочей бригадой, по крайней мере на первом этапе.

Я впервые соприкоснулся с миром, который прежде был мне известен только по литературе и кино. Реальные люди оказались не очень похожими на литературных персонажей и киногероев. Это были «честные производственники», как однажды написал об этой среде Евгений Евтушенко. Они прожили свои еще довольно молодые жизни в трудных материальных условиях. Все жили в коммунальных квартирах, где в одной комнате ютились два, а то и три поколения семьи; с детства они не имели личного пространства и потому не испытывали потребности в нем. Это формировало психологию, где индивидуализму не было места. Большинство имело за плечами только техникум; для выполняемой работы этого образования было достаточно. Их общий культурный уровень был невысок, однако, видимо, существовало какое-то глубинное, инстинктивное нравственное чувство, которое, например, не позволяло бездумно включиться в хор хулителей Пастернака, когда развернулась его травля. Разумеется, «Доктора Живаго» никто не читал, да и само имя Пастернака, как и его стихи, были им неизвестны, но поток мерзостей, изливавшийся с газетных страниц и по радио, воспринимался с недоумением и с желанием понять, что же из себя в действительности представляет автор и его произведения. К советской власти они особых претензий не имели и относились спокойно как к неизбежному злу, не отличая эту власть от любого далекого начальства.

Изготовление прессформ, сложных и дорогих изделий, поручалось лекальщикам, рабочей аристократии. Это были наиболее квалифицированные рабочие, имеющие высокий разряд, трезвую голову и золотые руки, способные обрабатывать металл с микронной точностью. Все они были уже люди в годах, ибо чтобы стать лекальщиком, нужны не только способности, но и длительный опыт. Я часто бывал у них в цехе, показывая свои чертежи, обсуждая разработанную конструкцию и получая дельные, доброжелательные, почти отеческие советы без всяких попыток поддеть молодого неопытного инженера.

Конструкция прессформы обсуждалась и с технологами, и частым гостем у нас в бюро был технолог Кабиков, которого, несмотря на возраст, все звали Жорой. Он пришел на завод еще юношей, теперь ему было уже около сорока лет, а выглядел он старше, имел нездоровый, желтоватый цвет лица и озабоченный вид, был худ, даже изможден, лысоват и всегда неряшливо одет. Его обременяла большая семья, чтобы прокормить которую он регулярно сдавал кровь, ибо заработка не хватало. Видно было, что жизнь уже сломала его и он не ждал от нее ничего радостного, разве что периодически небольшую прибавку к зарплате.

Перспектива превратиться постепенно в подобие Жоры Кабикова ужасала меня.

«Вот так и жизнь пройдет, – думал я, подремывая зимним вечером в троллейбусе по дороге с работы. – От прессформы к прессформе».

Вспомнилась недавняя встреча у гостиницы «Метрополь» с моим одноклассником Виктором Суходревом, с которым я в школе приятельствовал и который, окончив военный институт иностранных языков, мгновенно взлетел на самый верх, был теперь личным переводчиком Хрущева, дипломатом, ездил с ним по заграницам и мелькал, хоть и на заднем плане, на телевизионных экранах.

Был вечер, стоял крепкий мороз. Виктор в модном пальто светлого габардина на меху и модной же меховой шапке пирожком неторопливо шел под руку с красивой девушкой в мехах. Он был добродушен, вальяжен, элегантен и чрезвычайно доволен собой. Я возвращался с завода, выглядел, вероятно, пролетарием, был голоден и на какой-то миг с иронией увидел мысленно сцену из всем известного чеховского рассказа, почувствовав себя при этом «тонким».

В глазах молодого человека, обитающего на советском Олимпе, заводской инженер был существом, несомненно, второсортным; мое чуткое ухо уловило легкую интонацию снисходительности. Для меня деятельность в рядах чиновного обслуживающего персонала, пусть и самого высокого ранга, не являлась мерилом успеха. И все же явственный вид житейского благополучия, достигнутого сверстником, заставлял серьезно задуматься о своей дальнейшей карьере.

Трехлетний срок, который полагалось отработать на заводе по распределению, казался бесконечным. На заводском совете молодых специалистов я выразил разочарование невозможностью применить на практике знания, полученные в институте.

– Эх, друг мой, – сказал главный технолог завода, руководивший советом, – и в моей должности не нужна высшая математика. Но в нашей работе есть другие интересные стороны. Поработаешь и лучше поймешь, какая деятельность тебе по душе.

Молодыми специалистами руководители завода дорожили. Однажды к нам в отдел зашел директор завода Оболенский, совершавший обход цехов и служб. Ему было уже под пятьдесят, но он только недавно окончил вечерний институт и, таким образом, тоже мог считаться молодым специалистом. Но, конечно, он уже был известным в Москве руководителем, сделавшим честную карьеру, пройдя ее поэтапно на технических должностях, не используя партийные рычаги и вступив в партию лишь на пятом десятке, уже будучи главным инженером одного из московских заводов. Это был высокий жизнерадостный человек, расположенный к людям, которые испытывали к нему инстинктивное доверие. Увидев меня, знакомого ему по совету молодых специалистов, он подошел к кульману и положил руку мне на плечо.

– Как тебе работается? – спросил он.

– Хорошо, – ответил я.

– Ну, смотри, – сказал Оболенский, – завод на подъеме, если работа не нравится, приходи, что-нибудь придумаем.

Ограничить свою трудовую жизнь масштабом завода мне было не интересно; кроме того, претила рутина, однообразность и повторяемость усилий для выполнения плана, изо дня в день, из месяца в месяц. Стандарт поведения молодого человека, не желающего строить свою карьеру в системе линейного персонала, то есть от мастера к начальнику цеха и далее по ступенькам к начальнику производства, а если повезет, то и выше, предписывал поступление в аспирантуру. Но стандартность, как и однообразие, нагоняли скуку. Мне были интересны различные сферы жизни, а для серьезных занятий наукой следовало надолго сосредоточиться на решении какой-то одной конкретной проблемы. Кроме того, имея практический склад ума, я боялся, что в лучшем случае стану научным сотрудником, а не ученым. Это меня не прельщало.

Думая о карьере на годы вперед, невозможно было забывать и текущую материальную сторону жизни. Всю свою маленькую зарплату за исключением небольших карманных расходов я отдавал в семью, радуясь возможности наконец-то облегчить жизнь моим приемным родителям. Несмотря на то, что уже через несколько месяцев меня произвели в старшие инженеры, зарплата все равно оставалась крошечной. Небольшой денежный ручеек струился из ВИНИТИ, то есть из института научно-технической информации, где подрабатывали многие инженеры и научные работники, знающие языки. ВИНИТИ регулярно выпускал экспресс-информацию с аннотациями информационных и научных статей, опубликованных в иностранных журналах. Статью следовало прочитать и ее суть кратко, в одном-двух абзацах изложить на русском языке. Если аннотация привлекала внимание специалиста, он мог запросить статью, а при необходимости и ее перевод. Я составлял аннотации англоязычных статей по своей литейной специальности, что пополняло кошелек и одновременно несколько расширяло мой технический кругозор.

Эта скромная деятельность, показавшая практическую пользу от знания иностранных языков, была дополнительным стимулом для занятий французским, к которому я всегда чувствовал склонность. Начало было положено в небольшой группе, организованной в Театре Образцова. В группе занималось несколько актеров, в том числе и Зиновий Гердт. Его артистическое чутье мгновенно улавливало интонацию и акцент чужого языка, что способствовало успеху спектакля «Необыкновенный концерт» в зарубежных гастролях, где Гердт неизменно играл роль конферансье на языке той страны, где проходили гастроли.

Преподавала нам княгиня Волконская, мать молодого композитора Андрея Волконского, создателя ансамбля «Мадригал». Их семья, жившая в эмиграции в Швейцарии и во Франции, вернулась на родину в конце сороковых годов. К счастью, Волконских миновала судьба многих реэмигрантов, отправленных в вынужденное путешествие на острова известного архипелага. Кира Георгиевна преподавала хорошо; за несколько месяцев я прошел программу средней школы и овладел языком в достаточной степени, чтобы поступить на четырехгодичные курсы иностранных языков.

Выучить иностранный язык было сравнительно несложно. Значительно сложнее было в нашей отгородившейся от остального мира стране найти ему практическое применение. Деловых контактов с иностранцами у рядового инженера номерного завода быть не могло, а личных не должно, поэтому знание языка было пассивным и его использование ограничивалось чтением художественной литературы в оригинале, а также газеты французской компартии L’Humanité, которая освещала мировые события интереснее и полнее, чем газета «Правда» и даже газета английских коммунистов Morning Star. Иностранные газеты, не принадлежавшие компартиям, у нас купить было почти невозможно.

Между прочим, иностранный язык, но главным образом немецкий, пригодился бы в первые послевоенные годы, когда на заводе работали немецкие инженеры, принудительно вывезенные из Германии. Они вернулись домой только в 1955 году, за год до моего прихода на завод, когда канцлер Аденауэр договорился с советским правительством о возвращении на родину военнопленных и прочих перемещенных лиц. На заводе остались о них хорошие воспоминания; немцы за десять лет перестали удивляться советскому образу жизни, но не замечать наше разгильдяйство так и не научились. Один из заводских инженеров, смеясь, рассказал мне, что, наблюдая из окна, как для прокладки новых коммуникаций ломают положенный в прошлом месяце асфальт, немецкий специалист меланхолично заметил, что в России никогда не будет безработицы.

Здесь в скобках замечу, что за прошедшие шестьдесят лет в этой области изменилось только то, что к разгильдяйству добавилась безработица.

Ежедневная заводская рутина однажды прервалась.

– Тебе придется поехать в Харьков, – сказал Байков. – Гарин с группой московских директоров ездил по харьковским заводам, и на тракторном ему показали в литейном цехе бегуны, которые завод сам спроектировал и изготовил. Он горит желанием поставить такие бегуны в нашем цехе. Пойдем к нему, он даст тебе поручение.

Гарин с недавних пор был наш новый директор. Оболенского назначили председателем совнархоза в Чувашии, и Гарин из кресла главного инженера пересел в директорское.

Я увидел его впервые. Это был полный антипод Оболенскому: он был ростом невысок, высокомерен, имел неприятное выражение лица человека, недовольного всем на свете, так что окружающие должны были постоянно чувствовать себя виноватыми. Байков представил меня.

– Вы инженер? – спросил меня Гарин, подозрительно глядя на мой юношеский румянец.

– Да, – ответил я, чувствуя, что хорошо было бы добавить «ваше сиятельство».

– Я вам дам записку к председателю Харьковского совнархоза, который обещал мне помощь в получении на ХТЗ чертежей замечательных бегунов. Посмо́трите их в работе и полу́чите чертежи. Подумайте, где мы сможем их изготовить, – добавил он, обращаясь к Байкову и подписывая командировочное удостоверение.

– Что ж, поезжай, Миша, – сказал Байков, когда мы вышли из директорского кабинета. – Всегда полезно посмотреть другое производство. И разберись с этими бегунами.

Несведущим в литейном деле поясняю, что это агрегат для приготовления формовочной смеси – большая круглая металлическая чаша, по днищу которой, вращаясь вокруг вертикальной оси, катаются или, можно сказать, бегают (откуда и название) тяжелые металлические катки, разминающие и перемешивающие кварцевый песок с различными добавками.

Читатели знают, что в Харькове я уже был с родителями около десяти лет тому назад, когда Театр Образцова там гастролировал, но в командировку ехал впервые. С вокзала я отправился прямо в совнархоз, который располагался в Госпроме, гигантском административном здании, воздвигнутом в двадцатых годах в центре города на месте могильника гигантов доисторического мира – мамонтов. Здание погибло во время войны, но, в отличие от мамонтов, возродилось во всем блеске торжествующего конструктивизма.

В большой приемной председателя совнархоза Соболя за столом скучала одинокая секретарша. Комната была пуста, не было даже стульев, что, видимо, служило своеобразным фильтром, отсеивающим недостаточно выносливых посетителей.

– Николай Александрович занят, – сказала секретарша, прочитав гаринскую записку, – подождите.

Ждал я более двух часов и чувствовал себя при этом идиотом. Повод для контакта с важным государственным деятелем был совершенно дурацкий. Обращаться к руководителю огромного промышленного района за помощью в получении пачки чертежей мне казалось глупым, несоразмерным его масштабу деятельности.

«Не выгнал бы», – думал я, расхаживая по приемной от стенки к стенке.

Наконец, Соболь принял меня. Прочитав записку, он чему-то улыбнулся, начертал на ней резолюцию и спросил:

– Ночевать есть где?

– Пока нет, – ответил я.

– Поезжайте на завод, пойдете к начальнику отдела технической информации, которому передадите записку с моей резолюцией и заодно попросите, чтобы вас устроили на ночлег. У них есть небольшая гостиница.

Резолюция важного лица открыла мне заводские двери. Мне обещали отпечатать чертежи на следующий день, дали пропуск на завод и записку в бытовой отдел товарищу Клюквину с просьбой устроить меня на ночлег.

В бытовом отделе я блуждал по коридорам, пока одна добрая душа не указала мне нужную дверь. В комнате за большим письменным столом сидел мрачный человек в черном костюме и ярко-красном галстуке.

– Вы товарищ Клюквин? – спросил я, глядя на галстук и произведя его фамилию от ягоды.

– Нет, я товарищ Клюквин, – с ударением на последнем слоге строго ответил мрачный человек. – Что у вас?

Я понял, что допустил грубую бестактность.

– Извините, – произнес я, – у меня к вам записка.

– Вот что, – сказал он, прочитав записку, – гостиница забита до отказа, но в наших домах некоторые жильцы селят у себя командировочных. Так что на улице не останетесь. – И он протянул мне бумажку с адресом.

Я поселился в комнате у бабы Мани, где кроме нее обитали еще двое командировочных, которые ночью немилосердно храпели. Но казенное белье, кажется, было чистое, а в молодые годы мой сон был крепким.

Следующий день я провел на заводе, где посмотрел знаменитые бегуны. Моего скромного инженерного опыта хватило, чтобы понять абсурдность их применения в нашем маленьком цехе, где они выглядели бы Гулливером в стране лилипутов.

Осознание нелепости гаринского энтузиазма пошатнуло мое доверие к инженерной компетенции высокого начальства и укрепило врожденный скепсис. Но задание надо было выполнять. Чертежи я получил, вернувшись в Москву, вручил их Байкову и сообщил свое мнение о бесполезности поездки.

– Я так и думал, – сказал Байков, – не знаю, как доложить Гарину. Он человек увлекающийся, но быстро остывающий. Может быть, забудет.

Прошло недели две. Я торопился в цех и почти столкнулся на территории с Гариным. Он рассеянно кивнул в ответ на мое приветствие и быстро прошел мимо. Часа через два он позвонил Байкову. Я был у него в кабинете и слышал разговор.

– Я встретил вашего сотрудника, – кричал в трубку Гарин, – сначала не узнал его, потом вспомнил, что посылал его в Харьков. Почему он не явился и не доложил о результатах?

– Он привез чертежи, – сказал Байков, – но нам эти бегуны не подходят.

– Бегуны прекрасные. Я видел их в работе. Ваш инженер, мальчишка, ничего не понял. Пошлите немедленно в Харьков толкового человека, чтобы во всем разобрался и доложил.

– Хорошо. Разрешите, я к вам зайду, чтобы переговорить.

– Жду вас.

Байков ушел.

«Вот, – подумал я, – заварилась каша». Действительно мальчишка, едва начал инженерную деятельность и уже умудрился войти в конфликт с директором завода. Вот что значит нет аппаратного инстинкта. Нет чтобы превратить этот случай в трамплин для карьеры, прийти к директору, все обстоятельно и дипломатично доложить, предстать в его глазах компетентным специалистом, стать заметным, узнаваемым человеком среди заводских литейщиков.

Аппаратное чутье – доблесть чиновников и великий двигатель карьеры. Вероятно, с этим надо родиться или уж по крайней мере получить соответствующее воспитание. К счастью или к сожалению, смотря с какой стороны посмотреть, ни генетика, ни семейные ценности не способствовали его появлению. Так и прожил я жизнь, проявляя иногда поразительную наивность в ситуациях, когда отношения с начальством зависели не от собственных деловых качеств, а от правильного поведения. Впрочем, возможно, это просто определенный умственный дефект.

На этом история с бегунами благополучно закончилась. Байков, разумеется, все Гарину объяснил, и жизнь вернулась в свою колею. Начинался уже четвертый год моей работы на заводе, трехлетний обязательный срок истек, и следовало подумать о своей дальнейшей судьбе. Но сначала надо было отгулять отпуск, и в конце августа 1959 года мы с моим школьным другом Женей Прозоровским отправились дикарями в Гурзуф.

Женя, окончив с отличием химфак МГУ, работал в одном из институтов Академии наук и был на пороге большой научной карьеры. Он уже был женат на своей однокурснице Зинаиде, и я с нашим общим другом Леней Бобе был у него на свадьбе. Свадьбу праздновали в большой квартире вельможного дома на Рочдельской улице, где Зина жила со своей матерью, важной персоной в текстильной промышленности, кажется, директором знаменитой «Трехгорки». Гостей было немного, кроме нас с Леней были однокашники новобрачных по факультету. Неприятное лицо Зининой матери и ее холодный, оценивающий взгляд, который скользил по скромно одетым гостям, да и по жениху, мне запомнились надолго.

– С тещей, похоже, Жене не повезло, – сказал я Лене.

– Хорошо, если только с тещей. Ведь говорят, что если хочешь узнать, какой станет твоя жена через двадцать лет, посмотри на ее мать, – откликнулся Леня.

– Жизнь покажет, – решили мы.

К сожалению, народная мудрость и в этом случае подтвердилась. Долго ждать не пришлось. Когда через несколько лет брака стало ясно, что Женя тяжело и неизлечимо заболел, Зина немедленно его бросила, развелась и полностью прервала отношения и с Женей, и с его родителями, лишив их, таким образом, внука, что было особенно жестоко. Болезнь сына, по-видимому, послужила причиной инсульта у отца Жени, еще не старого человека. Он потерял дар речи и уже не смог работать. Уход за сыном и мужем лег на плечи матери, маленькой хрупкой женщины, которая безропотно несла свой крест долгие годы. Помогали лишь родственники, товарищи Жени и коллеги отца.

Недавно подруга моих детских лет Леля Бурлакова, дочь директора Театра Образцова, учившаяся на химфаке вместе с Женей и Зиной, рассказала мне, что Зина объясняла свой уход из семьи плохим к ней отношением родителей Жени. Это была абсолютная ложь, но кому же хочется признаться в подлости?

Но пока все еще было хорошо. Женя чуть прихварывал, и симптомы грозной болезни – рассеянного склероза – еще никто не разглядел. Предполагалось, что солнце и море вернут ему спортивную форму; он занимался академической греблей и был хорошо физически развит.

Гурзуф, отмеченный еще Пушкиным живописный уголок Южного берега Крыма, давно облюбовали художники и артистическая богема. Начало было положено Коровиным, построившим там дачу еще до революции. Теперь эта дача превратилась в дом творчества Художественного фонда, своего рода Барбизон. Правда, здесь мастеров кисти и резца объединяли не взгляды на искусство, а более простые, житейские способности – умение достать путевку в курортный сезон. Менее расторопные жили дикарями, то есть снимали жилье у аборигенов. Концентрация на пляже творческой интеллигенции могла создать у несведущих людей неправильное впечатление об уровне развития советского общества. Время от времени из пены прибоя появлялись на берегу известные персонажи. Мелькнул новейший гений национальной живописи Илья Глазунов, чья неожиданно возникшая популярность уже начала приобретать скандальный оттенок. Он появлялся с двумя одинаковыми, наголо стриженными молодыми людьми и ни с кем не общался.

Я подружился с молодыми художниками и был самым юным в этой компании, а самым старшим, успевшим даже повоевать, был пока еще малоизвестный Борис Биргер, обаятельный, веселый человек и умница, комплекцией напоминающий скульптуры Джакометти. Сережа Александров-Седельников, постепенно сгубивший свой талант популярным в России способом, развлекал нас гитарой и романсами. Лева Цукерберг, молодой врач-ларинголог, рассказывал поучительные и комические истории из своей медицинской практики. Мы все были холостыми, с женой отдыхал только мой тезка, над которым по этому поводу подшучивали, называя его при этом Митряшкин.

Мне казалось это производным от матрешки, соединенной с именем Михаил. Я спросил Биргера:

– А как фамилия Митряшкина?

Борис расхохотался:

– Это и есть его фамилия.

Митряшкин оказался популярным художником-плакатистом.

Приходил в нашу компанию один из Кукрыниксов – Николай Соколов, то есть «никс», очень симпатичный человек, который, несмотря на возраст и звание академика, не чурался пить с нами из горлышка коньяк. На пляже, в плавках отношения упрощаются. Николай Александрович недавно вернулся из Парижа, где прикоснулся к жизни русской эмиграции. Вычеркнутые из современности советской официальной пропагандой и потому, казалось, уже растворившиеся в Plusquamperfékt вместе с исчезнувшей эпохой, многие еще работали, и почти девяностолетний Александр Бенуа, смеясь, рассказывал Соколову, как он писал этюд в Люксембургском саду, а за его спиной остановились двое, говорившие по-русски.

– Смотри, – сказал один другому, – французский Бенуа.

Рассказы Соколова были любопытны. Он был участником недавно состоявшейся первой выставки советской живописи и скульптуры в Манеже, которую посетил только что разгромивший всех своих оппонентов Хрущев. Генсек ходил по залам, не произнося ни слова. В конце осмотра несколько сопровождавших его видных художников, среди которых был и Соколов, попросили Хрущева поделиться впечатлениями.

– Я не очень хорошо разбираюсь в живописи, – ответил Никита Сергеевич, – кое-что мне понравилось, кое-что нет. Но вы мои слова примете как указание, поэтому я лучше промолчу.

Казалось, наступает новая эпоха, но за пять лет свита, играющая короля, помогла генсеку уверовать в собственную гениальность и компетенцию во всех областях человеческой деятельности. На печально знаменитых встречах руководства партии с творческой интеллигенцией Хрущев учил уму-разуму музыкантов, художников и скульпторов, писателей и поэтов под одобрительные возгласы верноподданных творцов советской культуры.

Его предшественник, товарищ Сталин, тоже с годами приобрел отменный художественный вкус и, как рассказал Соколов, однажды, проезжая на кунцевскую дачу по своей обычной арбатской трассе и бросив взгляд на гениальный андреевский памятник Гоголю, отметил, что он немного низковат. Этого было достаточно, чтобы впавший в немилость монумент убрали во двор старинной усадьбы на Никитском бульваре. В этом доме, принадлежавшем обер-прокурору святейшего синода Толстому, Гоголь провел свои последние дни. На освободившееся в конце Гоголевского бульвара место за несколько лет до наших пляжных встреч водрузили всем известный сегодня новый памятник работы Томского. Ростом памятник соответствовал вкусам вождя, но, к сожалению, других достоинств не имел, что признавал впоследствии и его автор.

Однажды поздно вечером мы сидели большой компанией, кажется, дома у Митряшкина и пили вино. Возможно даже, что отмечали его день рождения, праздновали весело и шумно, и вдруг, как это иногда бывает, наступила минута, когда почему-то замолкли все. Было далеко за полночь, воздух был неподвижен, едва слышался ночной прибой.

– Такая ночь, а Гурзуф спит, – сказала тишайшая Лена, жена Митряшкина. – Давайте споем. Что-нибудь хулиганистое, громко, но кратко.

И мы в ночной тиши хором в десяток глоток грянули:

И оборвали песню. Повисла тишина, которая через мгновение взорвалась негодующими криками разбуженных курортников. Кто-то визгливо взывал:

– Милиция! Милиция!

Постепенно все успокоилось, и мы разошлись.

Я шел домой по главной улице Гурзуфа в абсолютной темноте. Облака закрывали небо, темные контуры домов были едва различимы. Хмель еще полностью не выветрился, я был переполнен неизрасходованными эмоциями и жаждал общения. Вдруг впереди показались освещенные окна. В доме не спали, дверь была гостеприимно открыта.

«Почему бы не зайти?» – подумал я, преисполненный дружеских чувств ко всем на свете, и заглянул внутрь.

Комната была невелика, за письменным столом сидел человек в милицейской форме и что-то писал. Два милиционера за другим столом играли в шахматы, обстановка была почти домашняя.

«Господи, – подумал я, сразу протрезвев, – никак, в милицию сам пришел. Не хватает еще в вытрезвитель попасть».

– Вы что хотели? – строго спросил милицейский капитан, подняв голову от стола.

– Я, кажется, заблудился, – пролепетал я первое, что пришло на ум.

– Меньше пить надо, – наставительно сказал добродушный капитан. – Адреса не забыли? Где вы живете?

Капитан рассказал, как найти хорошо мне известную дорогу домой, и отпустил с миром. В давние года мягче были не только булочки, но и милицейские начальники.

Женя уже спал. Он все же чувствовал себя неважно и в вечерних развлечениях участия не принимал, ограничиваясь пляжем и купаньем.

Однажды, возвращаясь с пляжа, мы встали в хвост небольшой очереди к лотку, где продавали фрукты. Очередь в нашей стране выстраивалась за всем на свете и была подобна римскому форуму. Она была постоянной и неотъемлемой частью общественной жизни; там обсуждали вопросы международной политики и цены на рынке, делились способами лечения болезней, заводили знакомства. В этой очереди за фруктами перед нами стоял мужчина лет пятидесяти с девушкой. Мужчина являл собой последнюю заграничную моду и надменно глядел в сторону моря, как бы отстраняясь от мелких бытовых забот. Девушка, видимо дочка, была очень юной. Глаза у нее были карие, с немного удлиненным, азиатским разрезом, и она смотрела на нас с Женей с любопытством. Как выяснилось много позже, любопытство имело прозаическую причину: я был в заграничных шортах, что в те времена было редким, почти экзотическим явлением.

– Во что виноград-то возьмем? – спросил Женя.

– В купальную шапочку. Будет в самый раз.

Девушка засмеялась, на левой щеке обозначилась ямочка. Что-то у меня внутри дрогнуло.

– Почему вас на пляже не видно? – спросил я.

– А я купаюсь на Чеховском пляже. Приходите туда.

– Идем, Марина, – сказал папа, загрузив в кошелку огромный арбуз и не удостоив нас с Женей взглядом.

– Похоже, какой-то важный деятель искусств, – заметил Женя.

– Возможно, – ответил я, – но девушка симпатичная. Так что давай завтра пойдем на Чеховский пляж.

Пляж, который все называли Чеховским, был невелик, стиснут скалами и покрыт крупной галькой. Загорать на таком пляже было неудобно, поэтому ходили туда главным образом любители поплавать с маской и понырять. У входа в бухточку со стороны моря высилась, подобно сторожевой башне, огромная скала, а под скалой стоял домик, принадлежавший художнику Мешкову, который купил его когда-то у Антона Павловича Чехова. Со скалы под испуганными взглядами купающихся ныряла отчаянная местная девочка-подросток, рискуя разбиться о камни.

Там я и познакомился с Мариной, которая жила в Доме творчества со всем семейством: папой, мамой и младшим братом, нахальным вертлявым пацанчиком.

Срок их путевки истекал, оставалась надежда продолжить знакомство в Москве.

– Что вы делаете в Москве? – спросил я. – Где учитесь?

– В ТХТУ, – отбарабанила она четким стаккато и засмеялась. Смеялась она легко и охотно. И жить ей, казалось, было так же легко и радостно.

– А что это такое?

– Это Театральное художественно-техническое училище, техникум. Я туда поступила после седьмого класса.

– Ну, что ж, – сказал я, – если дадите свой номер телефона, я позвоню.

– Записать нечем, – огорчилась она.

– Я запомню, – обещал я.

Так мы и расстались; до возвращения в Москву мне оставалось еще недели три, и я внезапно подумал, что отпуск, пожалуй, длинноват.

Тем не менее безмятежная курортная жизнь продолжалась. В Гурзуфе в это время отдыхала с тринадцатилетним сыном Сашей хорошая знакомая нашей семьи, Галина Александровна Щербакова, замечательная своей нездешней, египетской красотой. Я навестил ее.

– Что, понравилась Марина? Я вас видела на пляже, – сказала она.

– Да, – коротко ответил я. Откровенничать не хотелось.

– Симпатичная девочка, но у нее уже, кажется, есть жених, какой-то тенор из Большого. А вы ее папу видели? Вот с та-а-ким пэрстнем?

– Папу видел. А кто он такой?

– Это известный закройщик Пашковецкий, обшивающий состоятельных московских дам. Здесь он называет себя художником по костюму. Впрочем, в своем деле он действительно художник.

В этот момент в дверь постучали, и вошел мужчина, при виде которого интеллигентная дама бальзаковского возраста превратилась в растерянную девочку, которую посетил долгожданный принц. Гость принадлежал к типу мужчин, заметных в любом обществе: высокий, атлетического сложения, с волевым, плотно сжатым ртом и падающей на лоб непокорной прядью волос, начинающих седеть.

– Где вы пропадаете, Кадя? – воскликнула Галина Александровна. – Вас совершенно не видно.

И она заметалась по комнате, захлопотала, накрывая на стол и в ажиотаже забыв нас познакомить.

– У нас же подводные съемки, – сказал Кадя, – сейчас мы перебазируем лагерь к Аю-Дагу.

Он начал рассказывать о съемках, подчеркнуто обращаясь и ко мне, несмотря на мой юный возраст, стараясь сгладить возникшую неловкость.

Я посидел еще минут десять для приличия и стал прощаться.

– Вы тоже приходите в наш лагерь, – сказал Кадя, прощаясь со мной.

Я поблагодарил и вышел.

На следующий день я встретил Галину Александровну на пляже.

– Кто это был вчера у вас в гостях? – спросил я.

Оглянувшись по сторонам, она сказала шепотом, словно доверяя тайну:

– Мигдал.

Мне, конечно, было знакомо имя выдающегося физика, но в отместку за вчерашнюю бестактность я спросил небрежно:

– А кто это?

И в ответ получил уничтожающий взгляд.

Сентябрь перевалил за середину, по утрам уже ощущалось приближение холодов, и отпуск подходил к концу. Постепенно разъезжалась и наша компания. Мы с Женей вернулись в Москву в субботу, и я сразу позвонил Марине.

– А я думала, вы забыли мой номер, – обрадовалась она.

– У меня неплохая память, – сказал я. – А что вы делаете завтра?

Мы встретились днем в воскресенье и отправились в ЦПКиО. Стояло бабье лето, было тепло, под ногами шуршали листья. Внезапно заморосил мелкий дождь, и мы укрылись в деревянном павильоне, где подавали чешское пиво.

– Дождь, говорят, к счастью, – сказала Марина.

Она сидела в независимой позе, нога на ногу, очень стараясь казаться взрослой в свои восемнадцать лет. Я любовался ямочкой на щеке и, не очень вслушиваясь в незатейливую болтовню, смотрел в доверчивые глаза, где прочитал свою судьбу.

Так внезапно начался роман протяженностью в жизнь.

Через четверть века Людмила Крепс, которая и в глубокой старости продолжала интересоваться сексуальной стороной жизни, спросила меня:

– Миша, у тебя есть любовница?

– Да, – ответил я.

– Кто же это?

– Марина, – разочаровал я ее.

Счастлив человек, сумевший распознать послание богов и последовать ему. Но путь к семейному счастью был долог. Марина жила на Поварской, которая тогда называлась улицей Воровского, в большой коммунальной квартире. Перегородка в их угловой комнате на последнем этаже шестиэтажного, ныне еще существующего дома отделяла спальню родителей от гостиной, детской, столовой и мастерской, уместившихся в пространстве на остальных пятнадцати метрах. Мастерской эта часть комнаты становилась, когда отец Марины что-то кроил или шил на большом обеденном столе. Стол, таким образом, был не просто предметом мебели, но необходимым аксессуаром портновского ремесла, помнится, и у Гоголя великий Петрович обсуждал с Акакием Акакиевичем строительство новой шинели, сидя с босыми ногами на столе.

Александр Александрович, отец Марины, был еще более важной персоной и на Петровича не похож. Дома он работал редко, так как был закройщиком в ателье, где шили верхнее дамское платье. Он числился в первой тройке московских мастеров и был богатым человеком. Богатство – разумеется, богатство по меркам того времени – складывалось из немалых денег, которые заказчицы платили непосредственно в карман закройщику дополнительно к платежу в кассу по прейскуранту, а также из разных доходов от маленьких хитростей: умелого раскроя материала, оставлявшего закройщику неучтенные ткани, и продажи мелких обрезков кепочнику. У хорошего и рачительного мастера все шло в дело. Часть левых доходов, как водится, отправлялась наверх, то есть директрисе фабрики, которой подчинялось ателье, но оставалось достаточно. Деньги вкладывались в драгоценности и в антиквариат, в частности в живопись. Стены комнаты были увешаны картинами небольшого формата, которые покупались в антикварных магазинах. Среди них попадались известные имена и неплохие работы. Гордостью коллекции был пейзаж Шильдера, художника, известного главным образом тем, что одна из его картин положила начало собранию Третьякова.

Как многие богатые люди, Александр Александрович был скуп, и Галя, увидев Марину впервые, когда я пришел с ней в театр, была поражена тем, что дочь Пашковецкого так бедно одета. Скуп он был и на родительские чувства. У матери, Евгении Абрамовны, дети тоже не занимали много места в жизни. Ее кумиром был муж, которого она боготворила и искренне считала если не великим, то очень большим человеком. У Александра Александровича чувство собственного величия странным образом соединялось с комплексом неполноценности, ведь в те времена большие деньги сами по себе еще не обеспечивали соответствующий социальный статус. Он был сыном тираспольского портного, в глубине его натуры теплилось природное художественное чутье, но отсутствие образования не дало ему проявиться. Интеллигентных людей он не любил, может быть, даже презирал, как презирают богачи людей менее обеспеченных. Чувствовал он себя среди них неуверенно и, не отдавая себе, вероятно, в этом отчет, завидовал им. С моими небогатыми родителями, служившими в театре, когда настала пора им познакомиться, он был очень вежлив, однако за глаза пренебрежительно называл их комедиантами.

Отсутствие у Марины душевных контактов с родителями повлияло на критическое отношение и к ним, и к их семейным ценностям. Она выросла другим человеком, чему немало способствовали книги. Впрочем, возможно, виной тому и причудливое сочетание генов, что способствовало появлению творческой, художественной натуры.

Естественно, родители Марины меня терпеть не могли при полной взаимности с моей стороны. Человек, обреченный своим инженерным образованием на скромную зарплату, не мог успешно конкурировать в качестве зятя с зубным техником, портным или торговым работником. Впрочем, жить было негде, и до брака было еще далеко.

Поэтому жизнь продолжалась без особых изменений, просто мы теперь с Мариной были неразлучны, насколько это позволяли моя работа, ее учеба и быт.

Марина, окончив ТХТУ и немного поработав, поступила на художественный факультет Московского технологического института, который в наше время называется Государственным университетом сервиса. Факультет готовил художников-модельеров, или, выражаясь современным вестернизированным языком, дизайнеров фэшн-индустрии. Почему-то у нас эта профессия в тот грубый, маскулинный век считалась женской, и в ее группе учились одни девушки. Несмотря на прикладной характер этой художественной специальности, им преподавалась академическая живопись и рисунок. Помещения факультета были на первом этаже, и когда студенты писали обнаженную натуру, на улице у больших окон иногда возникал нездоровый ажиотаж. Постоянная натурщица, немолодая женщина, одинокая старая дева, во время сеанса любила поговорить и, жалуясь на жизнь, рассказывала, что она так и не смогла выйти замуж, потому что интеллигенция была либо истреблена, либо эмигрировала. По молодости лет мы, конечно, иронизировали, а горькая, отчаянная правда нашей истории нам в те годы была не очень доступна.

Теперь Марина вошла в нашу богемную компанию, сложившуюся в Гурзуфе. Мы часто встречались у Сережи Александрова, который жил один в большой комнате, служившей ему и мастерской, в огромной коммунальной квартире на задворках Военторга. С Сережей мы близко подружились, он был музыкален, начитан, хорошо знал и любил русскую литературу, и это он дал мне прочесть отпечатанную на машинке рукопись романа «Белая гвардия», который в СССР еще не был издан полностью. На первой странице рукописи наискосок от левого нижнего угла к верхнему шла размашистая надпись синими чернилами «Уничтожить», и ниже подпись – «М. Булгаков». Не знаю, кто был ее владельцем, у кого не поднялась рука выполнить директиву автора; кажется, это был кто-то из Толстых, потомков Льва.

Сережа, окончивший Суриковский институт, зарабатывал деньги на жизнь, получая заказы от принадлежащего Художественному фонду комбината живописного искусства, где кормились многие художники. Комбинат заказывал портреты вождей и картины на канонические сюжеты из советской жизни, наводняя этими произведениями заводские и сельские дворцы культуры. Этот отечественный суррогат Лоренцо Медичи и папы Юлия II не стимулировал создание шедевров, поэтому среди художников, работавших на комбинат, Микеланджело и Рафаэлей не было. Сережа прекрасно чувствовал цвет, был талантлив, но халтурная работа и водка не дали таланту созреть. Он года через два женился на Наташе Тархановой, симпатичной девушке с грузинскими корнями, происходившей, как говорилось, из рода Тархан-Моурави, но ни женитьба, ни рождение дочек не смогли преодолеть его неудержимую тягу к алкоголю. В настенном календаре Наташа отмечала черным цветом дни, когда Сережа был пьян, и с течением времени чистых клеточек оставалось все меньше и меньше. Неизбежным результатом был распад личности и семьи и конец нашей дружбы.

Впрочем, московская жизнь, как это обычно бывает, постепенно раскидала всех в разные стороны. Борис Биргер довольно скоро женился на Лиде, красивой девушке с ореховыми глазами из нашей гурзуфской компании. Он не был богемным человеком, много работал, и его известность в кругах московской левой интеллигенции быстро росла. Он хорошо владел немецким языком, и отсутствие языкового барьера способствовало популярности его работ среди немцев и других любителей живописи из свободного мира. Как-то мы с Левой Цукербергом отправились к нему в его крохотную мастерскую, которая помещалась среди других мастерских в специально выстроенном для художников мансардном этаже большого жилого дома в Измайлово. До этого этажа лифт не доходил, и добираться туда надо было по узкой и темной чердачной лестнице, провонявшей кошками и похожей на черный ход, что не помешало однажды подняться к Борису по этой лестнице тучному канцлеру ФРГ Гельмуту Колю.

Борис вышел на наш звонок и предупредил:

– Ребята, ко мне неожиданно приехал атташе посольства ФРГ.

К этому времени у меня была вторая форма допуска к секретным материалам, и несанкционированные контакты с иностранцами, тем более с работниками посольств капиталистических стран, мягко говоря, не поощрялись. Пришлось уйти.

Борис был старше меня на одиннадцать лет, и я смотрел на него немного снизу вверх. Поэтому наши отношения я не осмеливаюсь назвать дружбой, но я часто бывал у него в мастерской, где кроме иностранцев бывали и другие люди, к которым заботливые органы питали определенный интерес, так что, вероятно, и мое имя иногда мелькало в соответствующих отчетах. Борис принадлежал к так называемым подписантам; он подписывал коллективные письма, защищающие несправедливо осужденных и требующие от советской власти прекратить беззакония. В круг его общения входил, в частности, академик Сахаров. Поэтому, а также потому, что его работы не отражали будни социалистического строительства, ни о каких персональных выставках и речи быть не могло, и время от времени Борис устраивал у себя в мастерской небольшие вернисажи для ценителей его творчества. Мне посчастливилось быть у него в мастерской, когда к Борису приехали Лев Копелев и Вячеслав Вс. Иванов выбирать картину для подарка Генриху Бёллю. Среди показанных работ я увидел потрясающий трагический портрет Варлама Шаламова, сделанный с натуры.

– Вот замечательная работа, – сказал я. – Она не может не понравиться Бёллю.

– Портрет действительно замечательный, поэтому он должен остаться на родине, – ответил Иванов.

Выбрали другую работу, уже не помню какую.

Спустя несколько лет, вспоминая Шаламова, я спросил Биргера, где этот портрет.

– Он у Миши Левина[3], – ответил Борис.

Левина уже на свете нет, как нет и Бориса, умершего в эмиграции в Германии, а портрет сейчас, насколько я знаю, находится в галерее Вологды, на родине Шаламова. Как он попал туда, не знаю.

Вернисажи обычно заканчивались посиделками; обсуждали работы, пили вино, закусывали и веселились. В один из таких дней Лева принес к столу необыкновенно вкусную копченую рыбу.

– Как называется рыбка? – спросил актер Виктор Авдюшко, облизываясь.

– Эта рыбка, друзья, называется докторская, – ответил Лева.

Лева стал виртуозным хирургом, делавшим ювелирные операции на носоглотке, в том числе сложнейшие, уникальные операции под микроскопом по восстановлению слуха. Его пациентами были и простые советские люди со всех концов страны, и знаменитости, и различные ответственные товарищи, лежавшие в Кремлевке, но не рисковавшие оперироваться у тамошних врачей. Ответственные товарищи полагали, что врач должен быть счастлив уже тем, что ему доверяется глотка, то есть орган, посредством которого они руководят народом, а простые граждане испытывали вполне понятное чувство благодарности к доктору, вернувшему им здоровье. Рыбка, приехавшая с Дальнего Востока, такой благодарностью и была.

Конечно, пациенты не ограничивались дарами дефицитных продуктов. Лева никогда не отказывался от денег, но, сколько я знаю, никогда и не ставил их условием лечения или операции, как некоторые. Он был потомственным врачом и после окончания института в конце сороковых годов несколько лет работал в Мордовии, летал на санитарном Ан-2 по республике, оказывая срочную медицинскую помощь, в том числе и не только по своей специальности, кажется, даже роды принимал.

– Ты себе не представляешь, – рассказывал он, – какое там в те времена было нищее, темное, замордованное население. В селах люди еще в лаптях ходили.

Здесь замечу, что когда много лет спустя я стал руководить проектом строительства литейного завода в столице Мордовии – Саранске, – там в лаптях уже не ходили, но в селах народ был так же бесправен, забит и нищ.

Вернувшись в Москву, Лева, пока не защитил диссертацию и не стал заведовать отделением, как и многие врачи, работал в двух местах: в клинике и в театральных поликлиниках, сначала в Театре Красной Армии, а потом в Большом. Работы там всегда было по горло (случайный каламбур), ведь у актеров и вокалистов горло и связки – предмет особой заботы.

Подобно многим полным людям, Лева был несколько флегматичен, и это свойство, видимо, нейтрализовало колоссальное нервное напряжение во время сложной операции.

Что испытывает хирург, я понял однажды, когда он был еще довольно молод, а я пришел к нему в клинику, в старый особняк на улице Россолимо, в котором потом обитала ветеринарная лечебница. Мы собирались куда-то вместе ехать, я поднимался по широкой мраморной лестнице и вдруг увидел, что он спускается мне навстречу. Он был в совершенном трансе, смотрел прямо на меня и, не узнавая, прошел мимо. Оказалось, что только что закончилась операция, во время которой Лева нечаянно задел лицевой нерв, находившийся не совсем на том месте, где ему полагалось быть. В результате у женщины перекосило лицо. Эта невольная ошибка, по-моему, была единственной в его обширной практике, и переживал он ее тяжело.

В этой старой клинике Лева удалил у меня гланды. Он был первым и единственным врачом, который сумел преодолеть мой рвотный рефлекс и внимательно осмотреть мое горло. Кроме мастерства хирурга он обладал редким у врачей свойством действовать на больного успокаивающе мягким тембром своего голоса, в котором было что-то гипнотическое. Его спокойствие невольно передавалось пациенту.

В клинике я находился неделю, в большой палате, где лежало много больных. Как это у нас водится, радио в палате говорило непрерывно, и я старался проводить там как можно меньше времени. Однажды я зашел в палату и увидел, что спокойный старичок с повязкой на носу плачет навзрыд.

– Что случилось, дедушка? – спросил я.

– Лумумбу убили, – заикаясь от рыданий, проговорил он.

Шла война в Катанге, и в эти времена советские люди негров, гуляющих не по московским улицам, а по страницам газет, очень любили.

Когда я вернулся из Гурзуфа, один из моих приятелей, зная, что я хотел бы заняться журналистикой, познакомил меня со своими друзьями, работающими в Агентстве печати «Новости» – АПН. Редактор отдела, работающего на страны Юго-Восточной Азии, Сергей Киселев сказал мне:

– Попробуйте дать нам какой-нибудь интересный материал.

– Могу написать о Театре Образцова, – предложил я.

– Валяйте, – одобрил Киселев.

Так я начал писать для АПН. Первая статья понравилась, и мне регулярно стали заказывать материалы. Я рассказывал о спектаклях недавно созданного «Современника» и брал интервью у молодого Олега Ефремова, писал о цыганском театре «Ромэн», о нефтяном институте, где учились студенты из азиатских стран, о разных событиях московской культурной жизни. Писать о театрах было интересно еще и потому, что мне присылали приглашения на спектакли, и я, как важная персона, оставлял пальто не в гардеробе, а в кабинете директора. Это льстило самолюбию молодого человека. Плохо было лишь то, что имя автора оставалось в Москве неизвестным, потому что журналы издавались на языках Индонезии, Бирмы, Малайзии, где и распространялись.

Однажды Киселев сказал мне:

– Напишите нам большую статью о развитии культуры в нашей стране.

Это был новый для меня жанр, своего рода эссе, где я, в частности, процитировал Сент-Экзюпери, который написал об увиденных им в одном из путешествий нищих детях: «В каждом из них, быть может, убит Моцарт».

Статья была признана лучшим материалом месяца, мне был выписан повышенный гонорар.

– Жаль, – сказал я Киселеву, – что не могу прочесть ее в окончательном виде.

– Она практически не подверглась правке, – успокоил меня Киселев, – я изменил там лишь одно слово.

– Что именно?

– Я заменил Экзюпери Горьким. Все равно Экзюпери там никто не читал.

Я промолчал. Циничная суть советской журналистики, пропагандирующей социализм и советский образ жизни, для меня давно была понятной. Даже в моих далеких от политики статьях мне приходилось непроизвольно включать самоцензуру. Желание бросить инженерную специальность и переключиться на журналистику постепенно иссякло. Перемена взглядов совпала с переходом на новую работу.

Когда я подал заявление об уходе, меня вызвал главный инженер завода Огарев. Расставаться с молодым специалистом заводу не хотелось.

– Почему вы уходите? – спросил он. – Что вас не устраивает? Мы можем подобрать вам на заводе другую работу.

– Спасибо, – сказал я, – но мне хочется поездить по стране, узнать жизнь. На заводе таких возможностей, к сожалению, нет. Я перехожу в проектный институт.

– Что ж, – сказал Огарев, – удерживать вас не имею права. Желаю вам успехов на новой работе.

Новой работой был литейный отдел Гипроавтопрома, куда меня рекомендовал уже упоминавшийся мной Виктор Соколовский.

– Плохо, что ты не вступил на заводе в партию, – сказал Виктор. – В институте это сделать труднее.

Виктор был директором завода киноаппаратуры и, конечно, членом КПСС.

– Большого желания становиться в очередь к кормушке у меня нет, – ответил я.

– Вот плоды интеллигентского воспитания, – проворчал Виктор. – В нашей стране беспартийному инженеру, да еще с твоей фамилией сделать большую карьеру почти невозможно.

Это была общеизвестная истина, и я невольно вспомнил его слова много лет спустя, встретившись со своим однокурсником Игорем Лецким. В Станкине мы с ним были приятелями; мне импонировали его беспечность и общительность, его привлекала моя готовность прийти на помощь при выполнении курсовых работ, ибо он к наукам склонности не имел и был отпетый лентяй. После окончания института мы не встречались, хотя жил он рядом со мной в Рахмановском переулке. Из газет я знал, что он стал партийным деятелем, освобожденным секретарем парткома большого станкостроительного завода «Красный пролетарий». Для человека его склада, легкомысленного, крикливого болтуна, это было подходящее занятие.

Он позвонил мне неожиданно, предложил встретиться, и мы пошли ужинать в кафе на Неглинной напротив тыльной стороны Малого театра, где теперь выстроена гостиница Hyatt. Оказалось, что его партийная карьера закончена и он ищет новое место работы. Видимо, он в чем-то серьезно провинился, ибо с выборной должности такого масштаба был бы естественным переход на хлебное место в аппарат московского горкома КПСС. Кто-то из наших однокурсников, зная, что в названии моей должности стоит слово «главный», и решив, что я очень влиятельный человек, посоветовал Лецкому обратиться ко мне. Было забавно увидеть, как он изменился в лице и скис, узнав, что я беспартийный, и сделав мгновенный вывод, что он зря потерял время, потому что мое положение не может быть настолько высоким, чтобы я имел возможность устроить его на выгодную работу.

К слову, он все же получил желаемое, став маленьким начальником в системе Госснаба, где можно было не без пользы для себя заниматься распределением дефицита.

В Гипроавтопроме меня начали величать по имени-отчеству; мне было двадцать шесть лет, я был смущен, но быстро привык. Институт занимался проектированием заводов автомобильной и подшипниковой промышленности, был создан в 1929 году, и его специалисты прошли школу пятилеток. Размещался институт на третьем и четвертом этажах старого здания напротив Третьяковской галереи, а на втором этаже находился районный суд. На общей лестнице, которой пользовались не только сотрудники института и судейские люди, но и все посетители суда, в том числе и не добровольные, стоял густой, неистребимый запах милицейского обезьянника. Теперь, то есть в 1960 году, автомобилестроение было в загоне, деньги на его развитие давали скупо, поэтому значительная часть проектов ложилась на полку. Со времен пятилеток коллектив сильно постарел, и на комсомольских собраниях я чувствовал себя султаном среди копировщиц. Через несколько лет в автомобильную промышленность устремился денежный поток, началось проектирование Волжского автозавода, коллектив увеличился и помолодел, институту построили большое здание, и началась новая, интересная жизнь.

Профессия проектировщика была для меня внове, но здесь было у кого поучиться, и мне довольно скоро стали поручать серьезную самостоятельную работу. Учиться приходилось на ходу, и однажды я услышал не предназначавшийся для моего уха разговор, в котором начальник отдела отозвался обо мне: «Это будущий Чернин».

Кто такой Чернин, я не знал и не понял, хорошо это или плохо, хотя интонация была доброжелательная. Позже я узнал, что Чернин был известный инженер, автор проекта знаменитой третьей литейной на ЗИЛе, ставшей своего рода эталоном крупного конвейерного литейного цеха массового производства.

Я был польщен, но в этой оценке выделил для себя слово «будущий». Энтузиазма пока было больше, чем знаний. Надо было еще многому научиться, поэтому я часто ездил в командировки на заводы. Главной проблемой в поездках было устройство в гостинице, которые всегда были переполнены. Табличка «Мест нет», выполненная промышленным способом, в некоторых гостиницах была укреплена навечно. Нередко можно было столкнуться то со слетом чабанов с последующей глобальной дезинфекцией, то с симпозиумом работников милиции; конференции всевозможных почвоведов, как в «Золотом теленке», расплодились повсеместно. Молодому инженеру преференций не было, приходилось изворачиваться. Отец, который до войны часто ездил в Москву по адвокатским делам и был тогда состоятельным человеком, рассказывал, что он всегда останавливался в «Метрополе».

– Это было очень просто, – смеялся он, – протягиваешь администратору паспорт и говоришь, у меня бронь.

– Где ваша бронь? – спрашивал администратор.

– В паспорте, – отвечал отец.

В паспорте лежала купюра, действовавшая безотказно.

Мне такой способ был не очень доступен, приходилось пользоваться опытом коллег. Например, при поездке в Горький на автозавод следовало ехать не до городского вокзала, куда поезд приходил в шесть часов утра, а выйти на полчаса раньше, на предпоследней остановке в рабочем поселке. Оттуда шел битком набитый автобус, которым рабочие автозавода ехали в первую смену. На этом пути контакт с рабочим классом был плотным, плотнее некуда, до потери пуговиц, но зато приезжаешь в заводскую гостиницу «Волна» на час раньше других пассажиров московского поезда, и можно рассчитывать получить место без очереди.

Авантюрный способ, граничащий с покушением на государственные тайны, применялся при командировке в Днепропетровск. Как ныне известно, там находится ракетный завод, одним из последних директоров которого был экс-президент Украины Кучма. Предприятие, конечно, было абсолютно секретным, но у нас в институте о нем хорошо знали, потому что до организации там ракетного производства это был завод автомобильной отрасли. Ракетчики имели прекрасную комфортабельную гостиницу, доступ в которую был возможен исключительно для командированных к ним специалистов. Общение в гостинице с посторонними, случайными людьми в неформальной обстановке и, не дай бог, за бутылкой было чревато утечкой государственных секретов. Однако, как это часто имеет место в нашей стране, строжайшая и действительно закономерная секретность на практике оказывалась липовой. Достаточно было выписать командировку на этот завод, и в бытовом отделе без долгих проволочек давали направление в гостиницу.

На просторах огромной страны жизнь сильно отличалась от камерного пространства столицы. В Зауралье, например в Шадринске, откуда родом знаменитый скульптор Шадр, в единственной городской гостинице, построенном еще в XIX веке постоялом дворе, не было канализации, в номерах стояли старинные умывальники, помнившие еще приезжавших на ярмарку купцов, и даже в частые тридцатиградусные морозы постояльцы пользовались провальным туалетом во дворе. Так закалялся наш национальный характер, а изысканным словом «туалет» это сооружение можно было назвать только для благозвучия.

В часы бессонницы, посещающей меня иногда в последние годы, я сосчитал, что за свою жизнь побывал примерно в восьмидесяти городах Советского Союза. К сожалению, не удалось и, видимо, уже не суждено добраться до Дальнего Востока; самая восточная точка, где я побывал, – Красноярск, который находится хотя и далеко от Москвы, но от него до наших океанских границ еще лететь и лететь.

Города подобны каменным книгам; но некоторые страницы открываются только внимательному глазу. Можно было, например, представить себе зимний Саратов, прочитав на массивных дверях филармонии объявление: «Посетители в валенках в зал не допускаются». А ведь Саратов – это большой, культурный и когда-то богатый приволжский город, торговавший зерном; там, в картинной галерее, подаренной городу в конце XIX века академиком живописи Боголюбовым, можно было увидеть прекрасного Борисова-Мусатова, Бенуа, Фалька, Лентулова и других художников, нелюбимых советской властью, которых Третьяковка предпочитала в основном держать в запасниках. Еще не исчезли с улиц пожилые горожане, которые церемонно приподнимали шляпу, встречаясь со знакомыми, и, разговорившись случайно с почтенным немолодым человеком, можно было узнать, что пастернаковский перевод Гамлета он считает тяжеловатым.

Я любил ездить в Киев и выходить по вечерам на Крещатик, смешиваясь с густой толпой нарядных киевлян, говорящих исключительно по-русски и фланирующих в хорошую погоду от Владимирской горки до Бессарабки. Книжные магазины, которые я исправно посещал в каждом городе, где приходилось бывать, в Киеве были заполнены дефицитными изданиями, но на украинском языке. Спросом они здесь не пользовались. Чувствуя себя в совершенно русском городе, я был однажды неприятно удивлен, встретив на Подоле группу маленьких школьников, с которыми учительница говорила по-украински. Через мгновение я удивился своему удивлению: почему, собственно, детям, живущим на Украине, не говорить на языке своей земли?

Крепко вколотила школа в наши мозги имперское сознание в камуфляже интернационализма!

Моя первая институтская командировка была на тракторный завод во Владимир. Соперник Киева в глубоком Средневековье, он был теперь тихим, довольно провинциальным городом, закрытым для иностранцев из-за работающих там оборонных предприятий. Обедая в гостиничном ресторане, имевшем скромное меню, я заметил, что подсобный рабочий пронес по залу ящик с бутылками боржоми.

– Принесите мне бутылку, – попросил я официантку.

– Не могу, – сказала она, – это привезли специально для американца.

Оказалось, что какому-то молодому американцу, стремящемуся познакомиться с древнерусской архитектурой, удалось прорваться через запреты. Лучше бы не пускали. Боржоми привезти легко, а скрыть бескультурье невозможно. Стыдно было показывать иностранцу позорную пристройку к белокаменному Успенскому собору с фресками Андрея Рублева, восемь веков венчающему холм на высоком берегу Клязьмы. Городские власти, проявляя заботу о культурном отдыхе горожан, пристроили снаружи к древним стенам комнату смеха с кривыми зеркалами. В зеркалах потешно искажались физиономии, посетители смеялись, а надо было бы плакать, ведь на самом деле зеркала отражали уродливую суть людей, равнодушных к собственной истории. Советской власти, не терпевшей интеллигентского слюнтяйства по отношению к архитектурным памятникам, импонировали главным образом могучие монастырские стены: за такими стенами недалеко от собора укрылось управление КГБ, а в Суздале для колонии преступников использовали Спасо-Евфимьевский монастырь, где был погребен национальный герой князь Пожарский.

Командировки разнообразили жизнь, но, конечно, главным были опыт и знания, которые приобретались на заводах. Настоящей академией был ЗИЛ, имевший огромное литейное производство. Здесь я познакомился с Аркадием Ивановичем Вольским, который был тогда начальником второй литейной. Он вернулся из Франции, где ездил по заводам, а я в это время работал над проектом большого цеха для саранского Центролита. Я позвонил ему и попросил о встрече, чтобы по возможности использовать французский опыт в своем проекте. Вольский, будучи, конечно, очень занятым человеком, принял меня, незнакомого ему молодого инженера, часа два рассказывал об увиденном производстве и давал полезные советы. Он был тогда довольно молод, старше меня всего на несколько лет, имел шикарную, цыганскую шевелюру и сделал большую и заслуженную карьеру, став заведующим сектором автомобильной промышленности ЦК КПСС, что ставило его на одну доску с нашим министром, а затем и крупным государственным деятелем. Говорят, он и на этих постах оставался порядочным человеком, насколько это возможно для политика.

Люди, которых я встречал в командировках, были не менее интересны, чем чужие города. Кого только не встретишь и чего не узнаешь в поездах да в гостиницах, когда люди не боятся откровенничать, исчезая потом из твоей жизни навсегда. Вспоминается, например, попутчик, человек с поврежденной психикой, приходящий в бешенство от малейшего пустяка и доверительно сообщивший мне, что он только что вышел из тюрьмы, отсидев пять лет, и едет убивать свою жену. Долгие часы я провел в разговорах с молодым майором-летчиком, возвращаясь поездом из Челябинска в Москву. Вагон был набит освобожденными уголовниками, мы с майором заперлись в купе, не отвечая на приглашения выпить, и много неожиданного узнал я о порядках в армии, настроениях офицеров и их отношении к советской власти. Через десяток лет, когда капитан Саблин поднял мятеж на своем корабле «Сторожевой» и информация об этом просочилась в народ, я вспомнил этот разговор и подумал, что при хорошей организации Саблин был бы не одинок.

Все же, по моим ощущениям, в начале шестидесятых годов оттепель еще не кончилась, и большинство советских людей смотрело в будущее с некоторым оптимизмом. XXII съезд КПСС, казалось, окончательно похоронил сталинизм. Услышав трансляцию со съезда о принятом решении вынести тело Сталина из мавзолея, мы с приятелем помчались на Красную площадь, но она была уже перекрыта, историческое событие зафиксировать на пленку не удалось, а на следующий день процедура закончилась, и Ленин остался в одиночестве. Массовый оптимизм, правда, несколько пошатнулся после повышения цен на основные продукты питания, хотя правительство назвало эту меру временной. Советские люди, как обычно, на собраниях и митингах отнеслись к ухудшению своего экономического положения с пониманием и одобрением. Только рабочие заводов в Новочеркасске, где повышение цен совпало с увеличением норм выработки и снижением заработков, необходимость лишения своих детей мяса, масла и молока не приветствовали и вышли на демонстрацию, которая была расстреляна, но об этих трагических событиях в стране мало кто знал.

Несмотря на житейские проблемы, совершенно невообразимый энтузиазм охватил народ, узнавший о полете Гагарина. Даже такой скептик, как я, ненавидящий газетную трескотню, испытывал в эти дни гордость за свою страну. В этот день, 12 апреля 1961 года, я впервые увидел стихийно возникшую демонстрацию. Это были обычные рабочие будни, но мне посчастливилось быть в середине дня на улице Горького, то есть на нынешней Тверской. Я вышел из магазина «Академкнига», который был тогда в соседнем с Моссоветом доме, и увидел, что от Моховой, перекрыв движение, поднимается по мостовой нестройная колонна студентов МГУ, впереди которой двое ребят несут огромный самодельный транспарант, где гигантскими, довольно корявыми буквами сиял на всю Москву призыв: «ВСЕ В КОСМОС!»

Почему-то прошел слух, что Гагарин уже в Москве и находится в гостинице «Центральная», что в двух шагах от Елисеевского магазина. Колонна остановилась против гостиницы и начала скандировать: «Га-га-рин! Га-га-рин!»

Был теплый солнечный день, на длинный балкон четвертого этажа высыпали горничные. В одинаковых темных костюмах с белыми передничками они были похожи на любопытных пташек, усевшихся в ряд на проводах. Покричав и не дождавшись космонавта, колонна постепенно рассосалась.

Грандиозную встречу устроили Гагарину, прибывшему в Москву. В те годы трудящиеся столицы в рабочее время встречали именитых гостей по всей трассе их следования в Кремль из аэропорта Внуково. У нашего института был свой столб в начале Ленинского проспекта, к которому мы обязаны были выставлять определенное райкомом КПСС количество сотрудников, демонстрирующих предписанный восторг. Гагарина, который ехал рядом с Хрущевым в открытой машине, приветствовали искренне, как, вероятно, встречали челюскинцев в 1934 году. Хрущев сиял от счастья, чувствуя себя тоже героем дня.

В период оттепели руководители страны не боялись народа, на парадных мероприятиях ездили в открытых машинах и даже, подчеркивая вошедший в моду демократизм, могли появиться на улице. Когда Тито впервые после разрыва отношений приехал в Москву, он вместе с Хрущевым однажды вечером прошел пешком по улице Горького от Пушкинской площади до Охотного Ряда при большом стечении публики. Я видел их издали, сопровождающих лиц и, разумеется, охранников было много, но людей с дороги не отшвыривали. Это было не разовое мероприятие, а новый, непривычный для советских людей стиль. Спустя несколько лет, отдыхая в Крыму, я почти нос к носу столкнулся на аллее алупкинского парка с Микояном, который был тогда председателем Президиума Верховного Совета СССР и сопровождал президента Ганы Кваме Нкрума. Небожители с парадных портретов, которые в праздники смотрели на трудящихся со здания Центрального телеграфа в Москве, тогда считали для себя возможным время от времени спускаться на землю.

Праздники украшали жизнь, но содержанием ее были трудовые будни. Работой я был увлечен и нередко задерживался в институте допоздна. Хорошо и спокойно было заниматься своим делом в пятницу вечером, когда институт пустел и никто не морочил голову. Старая сгорбленная уборщица Матрена Ивановна, тетя Мотя, провожая меня, причитала:

– Бедные вы мои инженера́, добрые люди уже четвертинку выпили.

Через пять лет я стал опытным проектировщиком, умеющим смотреть на проблемы шире, чем обычный инженер-технолог. Это не осталось незамеченным, и я был назначен главным инженером проектов. В других странах, а теперь, кажется, и у нас такая должность называется «директор» или «управляющий проектом», что лучше соответствует существу дела. Главный инженер проекта – генеральный проектировщик – должен не только решать технические вопросы, но и в зависимости от масштаба проекта направлять и координировать работу многих организаций, сотен специалистов разного профиля, управлять финансированием и добиваться нужного результата. Такой руководитель должен иметь крепкую нервную систему, чтобы в неизбежных дискуссиях не поддаваться нажиму оппонентов, и должен умело, а иногда и отважно защищать проектные решения на любых уровнях вплоть до правительства страны. Это важная должность, требующая высокой компетенции от занимающего ее специалиста; недаром главным инженером проекта строительства знаменитой «Магнитки» был академик Бардин. Конечно, увенчавшая меня корона была до некоторой степени картонной, но все же в королевстве, то есть в рамках своего проекта, можно было иметь полную свободу действий; это было очень интересно, и это хорошо соответствовало моему характеру.

К этому времени я уже был женат, и служебный рост укрепил наш более чем скромный семейный бюджет. Родители Марины, отчаявшись выдать ее замуж за портного, который готов был увезти ее в эмиграцию в США, перестали препятствовать нашему браку, и причиной этому, в частности, был пресловутый квартирный вопрос.

Дело в том, что отец Марины наконец-то решился вступить в жилищный кооператив. Решение далось ему нелегко, потому что он панически боялся демонстрировать свои доходы, которые в те времена именовались нетрудовыми. Вступить в кооператив тоже было весьма непросто: домов строилось мало, а жаждущих много, но для известного закройщика задача упрощалась; полагаю, вопрос решила шуба, сшитая бесплатно жене нужного человека. Кооперативный дом московской филармонии строился на Бережковской набережной в двух шагах от Киевского вокзала, и новоселье было уже не за горами. Однако чтобы оно состоялось, уплаченных денег было недостаточно, окончательное слово оставалось за комиссией райисполкома, которая следила за соблюдением норм, решала, достойна ли семья получаемой квартиры, и могла не оставить взрослой незамужней дочке занимаемую ей большую комнату.

Побаиваясь зловредных соседей по коммуналке, которые могли накапать в инстанции, последствия чего предвидеть было невозможно, родители Марины в страшной спешке обменяли свою хорошую комнату в центре города на комнату меньшей площади в так называемых «красных домах» недалеко от станции метро «Университет». Дома были построены в середине пятидесятых годов, то есть до хрущевского разгрома излишеств в архитектуре, выглядели монументально и окружали роскошный огромный двор с парком и фонтаном, куда привозили автобусами иностранных туристов для демонстрации замечательных условий жизни советских людей. Как обычно в нашей стране, за прекрасным фасадом скрывалось убогое содержание, квартиры не имели подсобных площадей и были ориентированы на коммунальное проживание разных семей. Такие планировки тиражировались тысячами, но винить за это архитекторов невозможно: они подчинялись действующим стандартам. Комната, в которую въехали мои будущие родственники, была в трехкомнатной коммунальной квартире на первом этаже, полутемная; одна из стен выходила в подворотню, была холодная и сырая. До получения квартиры оставалось меньше года, краткость проживания искупала недостатки, а жизнь дочери, которой должна была остаться комната, родителей не очень интересовала.

Когда стало ясно, что свадьбы не миновать, Галя, моя приемная мать, заволновалась. Временами ею овладевали приступы аристократизма, который был основан на пергаменте с генеалогическим древом, где происхождение главы семьи, как почти у каждого уважающего себя еврея, велось от царя Давида. Пергамент, в революционные годы опасный, компрометирующий документ, был утоплен в уборной, но воспоминание о нем не позволяло смириться с моей женитьбой на дочери закройщика. Это было в ее глазах страшным мезальянсом. Кроме того, Марину она по необъяснимым причинам не любила. Впрочем, нелюбовь, как и любовь, чувство иррациональное.

– Я иду завтра к Соколовским, – сказала она мне однажды вечером. – Пойдем со мной, Виктор тебя любит и хотел бы видеть.

С Виктором, рекомендовавшим меня в Гипроавтопром, всегда было интересно поговорить на профессиональные темы, и я согласился.

У Соколовских были гости: важная дама в бриллиантах и бесцветная упитанная девушка, ее дочь. Дама оказалась женой министра мясо-молочной промышленности некой автономной республики и упоенно рассказывала об отдыхе в правительственном санатории.

– Ты что, собираешься жениться? – испуганно спросил меня Виктор, отведя в сторону.

Тут я все понял. Муся, его жена, страдающая циклотимией, находилась в активной фазе. Обычно, выйдя из депрессии, она впадала в период бурной деятельности: меняла квартиру, покупала новую мебель, устраивала счастье близких друзей. Таким образом, стало ясно, что меня выманили на смотрины.

Девушку было жалко, но зятем молочного министра я не стал. О потерянных возможностях мы с Мариной иногда вспоминали в конце восьмидесятых годов в эпоху пустых магазинных полок.

Наша скромная свадьба состоялась в начале мая в этой квартире. На буднично стандартной церемонии в ЗАГСе с нами были только свидетели – Сережа Александров и Наташа Тарханова. Процедура этого канцелярского таинства живо напомнила мне незабвенного Кису Воробьянинова, я очень старался сохранить серьезность, но когда регистраторша торжественно объявила нас брачующимися, я разразился неудержимым смехом. Смех, как это иногда бывает у меня, перешел в икоту, и оскорбленная регистраторша предрекла этой легкомысленной паре недолгую совместную жизнь.

Медовый месяц мы сократили до двух дней – субботы и воскресенья, проведенных в доме отдыха Большого театра в Серебряном Бору. Здесь мы познакомились с удивительным человеком, создателем реаниматологии в нашей стране и мировым авторитетом в этой области профессором Неговским, который приехал отдохнуть в выходные дни. Это был очень простой и приятный в общении человек. Мы обедали за одним столом и гуляли вместе по весеннему лесу, слушая его поразительные рассказы. От него я впервые услышал о существовании загадочного закона парных случаев. Какая-то редкая болезнь или травма может не попадаться в клинике годами, а когда внезапно привозят такого больного, через короткое время привозят второго с теми же симптомами. Конечно, я не удержался и спросил, не пытался ли он вернуть к жизни умирающего Сталина. Он очень скупо, без подробностей рассказал об этом запоздалом вызове, когда, к счастью, его талант оказался бессильным. Подозреваю, что вопреки медицинской этике он об этом не жалел. Запомнился его рассказ о кунцевской даче, где деревья, посаженные в шахматном порядке, обеспечивали охранникам обзор, а вождю – безопасность. В доме его изумили инвентарные бирки на мебели и вырезанные из журнала «Огонек» репродукции известных картин, прикрепленные к стенам канцелярскими кнопками. Потом, спустя много лет, некоторые казенные перья об этом с восторгом писали, восхищаясь скромностью вождя. Действительно, буржуазной эстетике он был чужд, жил без семьи, а потребностей было немного, всего одна – неограниченная власть над огромной страной.

Вернувшись из дома отдыха, мы с Мариной разъехались по своим домам. Жить семьей пока было негде. Я в это время обитал в Черемушках, в крохотной семиметровой комнате, которую снимал у некоего пенсионера по имени Юда Соломонович. Он вдвоем с женой проживал во второй, тоже небольшой комнате, и для него сорок рублей, которые я платил ежемесячно, составляли тридцатипроцентную добавку к пенсии. Их двухкомнатная квартира была на третьем этаже четырехэтажного дома, построенного по проекту знаменитого инженера Лагутенко, получившего за достигнутую экономию золотую геройскую звезду, называемую в обиходе «Гертруда». Проект был чудовищно экономичен, когда на первом этаже плясали, на третьем спать было невозможно. В прежней жизни Юда Соломонович был важным человеком: он служил начальником тарного отдела Министерства лесной промышленности. Теперь сохранившаяся печать значительности на его лице плохо гармонировала с домашними тапочками, но в общем это были тихие доброжелательные люди, главным жизненным интересом которых был приходивший время от времени сын, конструктор железобетонных изделий, и предметом семейной гордости была какая-то необыкновенная балка, которую с почетом провезли по Красной площади на первомайской демонстрации. Сын, видимо, был ученый малый и педант, своему ребенку составлял почасовое расписание суток на школьные каникулы, и однажды я услышал воспитательную беседу, где папа говорил маленькому сыну буквально так:

– В собаку нельзя бросать камни, потому что: а) ей будет больно, б) она может тебя укусить, в) тебя заберут в милицию – и так далее.

Словом, это была добропорядочная советская семья, которая относилась ко мне вполне лояльно, но, конечно, привести в эту комнату жену было невозможно.

К счастью, знакомые поселили нас на лето в академическом доме в квартире профессора Лавровского, который уезжал с женой на дачу в Мозжинке. Владимир Михайлович, историк-медиевист, очаровательный, очень пожилой и очень энергичный человек, развлекал обитателей соседних квартир бурной игрой на рояле и коллекционировал деревянные духовые инструменты народного происхождения. Он был женат на сестре академика Шулейкина, общих детей, сколько я знаю, у них не было, а у профессора девять лет назад неожиданно возникла на стороне дочка, которую он трепетно любил. Профессор увлекался пешими прогулками, и когда однажды мы вместе вышли из дома, я с трудом поспевал за человеком, которому шел уже восьмой десяток.

Лето пролетело быстро, и пришлось нам скитаться по съемным квартирам. Мы жили в узком пенале громадной коммунальной квартиры, занимавшей целый этаж дома в Армянском переулке, видимо, бывшем общежитии, больше похожем на казарму, где полчища крыс атаковали посетителей уборной, представляющей собой так называемый люфт-клозет, жили в холодной комнате в Плотниковом переулке, и, наконец, к концу зимы обрели вожделенную жилплощадь в «красных домах».

Теперь нам представилась возможность близко изучать новые слои общества. В соседней комнате проживала семья Новиковых: муж, жена и дочка четырнадцати лет. Глава семьи Саша, благополучно сохранивший к сорока годам интеллект и темперамент тринадцатилетнего подростка, был инвалид войны. На фронте он потерял руку, но боевой задор не утратил и, выпивая, дрался с женой, а одержав победу, держал ее единственной рукой за горло и кричал:

– Сдаешься?

Мария Петровна была слабая женщина, служила страховым агентом и обычно сдавалась, после чего наступал мир, позволяющий им вместе воспитывать дочку Надю, которая имела уже свои жизненные принципы, и когда родители в середине недели загоняли ее в ванную, кричала:

– Я не идиотка, чтобы по четвергам мыться.

В третьей комнате жили пенсионеры – дядя Коля и его старуха Любка. Дядя Коля был колоритный сибиряк, богатырь, который, по собственным словам, в жизни болел только дважды: один раз чирьями, и другой раз тоже чирьями. Передвигался он медленно, наклонившись всем туловищем немного вперед; и, глядя на его громоздкую, неуклюжую фигуру, излучающую былинную мощь, невольно казалось, что генеалогия дяди Коли восходила не к приматам, а к какой-то неизвестной ветви прямоходящих медведей.

– Ми-и-и-нька! – при встрече в коридоре восторженно исторгался из его утробы рык, обозначающий приветствие, и, будучи в постоянном подпитии, он обнимал и легко подбрасывал в воздух шестьдесят пять килограмм моего живого веса.

Могучая конституция позволяла ему пить ежедневно, но маленькая Любка следила бдительно за его здоровьем и пила вместе с Колей, чтобы ему меньше досталось. Гости этой симпатичной семейной пары тоже не были аристократами, и однажды мы не могли войти в квартиру, потому что некий утомленный джентльмен заснул мертвым сном на полу в коридоре, упершись ногами во входную дверь.

Тем не менее у нас теперь была своя комната площадью девятнадцать квадратных метров, и оценить это счастье в полной мере может лишь тот, кто годами жил в тесноте или был вынужден снимать жилье, сообразуясь со своим маленьким заработком. Финансовая сторона вопроса была для нас весьма существенна, потому что жили мы на одну мою небольшую зарплату. Марина училась на втором курсе института, а ее богатый папа считал, что обеспечивать материально жену – это дело мужа, а не родителей. Конечно, это было тяжело, но переводить Марину на вечернее отделение и отправлять работать мне не хотелось. Изредка, правда, мама тайком от отца подбрасывала деньжат, но погоду это не делало.

Маринины родители тем временем наслаждались своей новой двухкомнатной квартирой, которую счастливый Александр Александрович, почувствовав себя наконец аристократом, называл графской. На соседний балкон выходила квартира, в которой поселился скрипач, некогда знаменитый Буся Гольдштейн. Сейчас в нашей стране уже мало кто его помнит, а в тридцатые годы это был легендарный вундеркинд, учившийся у знаменитого профессора Столярского в не менее знаменитой одесской музыкальной школе, о которой профессор говаривал: это школа имени меня.

Буся в четырнадцатилетнем возрасте был в числе лауреатов международного конкурса в Варшаве, где второе место завоевал молодой Давид Ойстрах. Говорят, что летом на пляже в одесской Аркадии гордая мама, инстинктивно понимая значение рекламы и паблик рилейшнз, кричала сыну:

– Буся Гольдштейн, выйди из моря, ты получишь температуру.

Впрочем, возможно, это один из анекдотов, которых о Бусе, как о Чапаеве, почему-то ходило множество.

Теперь Борису Эммануиловичу Гольдштейну было лет сорок, он появлялся на балконе в тюбетейке, прикрывавшей обозначившуюся плешь, и выглядел усталым пожилым человеком. Большая музыкальная карьера в СССР у него по непонятным причинам не складывалась. Ему противодействовали какие-то тайные силы, может быть, современные, гуманизированные Сальери. Вслух говорили, что его талант, как это иногда бывает у вундеркиндов, не выдержал испытания временем, но, по-видимому, это было неправдой, потому что, эмигрировав в Германию в семидесятых годах, он успешно концертировал на лучших мировых площадках и был профессором консерватории.

Борис Эммануилович соблазнил нас поехать летом в отпуск в Очаков.

– Там тихо, спокойно, мелководье, лиман, – говорил он, – и все очень дешево. Мы уже несколько лет ездим туда на лето. Я вам дам адресок.

У него была молодая жена и маленький ребенок, и, очевидно, дешевизна отдыха была для него немаловажна.

Очаков находился вблизи Одессы, где я не был с мая 1945 года и где мне уже давно хотелось побывать. Стояла июльская жара, но дожидаться бархатного сезона было невозможно, потому что каникулы у Марины заканчивались в августе. Мы прилетели в Одессу, пересели в аэропорту на Ан-2 и через полчаса приземлились на грунтовом поле в Очакове.

– Ой, смотри, божья коровка, – спускаясь по трапу, восторженно закричала Марина, которой на нос село насекомое.

Через мгновение мы поняли, что восторги неуместны. В воздухе кружили тучи божьих коровок величиной с навозную муху. Что-то произошло в природе, и они расплодились в невероятном количестве, увеличившись в размерах. На пляже загорать было невозможно, люди стояли, отбиваясь от насекомых полотенцами. Невольно вспомнились «Птицы» Дафны Дюморье и снятый по этому рассказу одноименный фильм Хичкока, о котором мы только читали. На следующий день мы покинули это благословенное местечко, погрузились на пароходик, курсировавший между Очаковым и Одессой, и отправились в город моего детства.

На палубе мы разговорились с пожилым интеллигентным одесситом, которого я спросил, знает ли он профессора Кобозева.

– Профессор уже несколько лет как умер, а Мария Михайловна жива и прекрасно себя чувствует. Я недавно встретил ее на Привозе, – радостно воскликнул наш попутчик.

После переезда в Москву я посылал Кобозевым открытки о своей жизни и учебе, но потом переписка заглохла, и я ничего о них не знал. С тех пор прошло уже почти двадцать лет.

В Одессе мы остановились на несколько дней у родственников Марины. Мэри, ее кузина, оказалась дородной дамой лет тридцати пяти и по одесским канонам красоты, несомненно, считалась красивой женщиной.

– Ты посмотри на нее, – кричала она своему мужу Вове, показывая на стройную Марину, – это же скелет, шкиля. Ты ее плохо кормишь, – упрекнула она меня.

Мэри работала медсестрой в больнице, а Вова, крупный, красивый мужчина, здоровяк, был дальнобойщиком, то есть, можно сказать с некоторой натяжкой, был современным цивилизованным биндюжником, что издавна было еврейской профессией. Они растили двух маленьких сыновей и были симпатичные, простые, гостеприимные люди.

Мы сняли комнату в Черноморке, то есть в переименованном после войны Люстдорфе, где на пляже людей было не меньше, чем божьих коровок в Очакове, и стали вести обычную курортную жизнь.

Стояла тридцатиградусная жара, надежды на ее смягчение не было, и, оставив Марину на пляже, я поехал в город навестить Кобозевых. Адрес я помнил приблизительно, но главным образом надеялся на зрительную память. По дороге в Одессу я пережил странное состояние, происхождение которого для меня необъяснимо.

Я ехал в трамвае, глядя в окно на выгоревшие акации, выстроившиеся вдоль трамвайной линии, и внезапно у меня перехватило дыхание. Откуда-то пришло ощущение, что я приближаюсь к тюрьме, куда осенью 1941 года меня пригнали в колонне евреев, обреченных на смерть. Трамвай спокойно катился в город, у меня колотилось сердце. Наконец, через несколько долгих минут впереди показалось красное кирпичное строение.

– Что это за здание? – спросил я стоящего рядом мужчину, будучи уверен в ответе.

– Это городская тюрьма, – ответил он.

У меня не могло быть зрительных ассоциаций, в тюрьму двадцать два года тому назад мы пришли со стороны города. Неужели эти стены, впитавшие предсмертный ужас стариков, женщин и детей, все еще источали его во внешний мир? Как могло это всколыхнуть детские воспоминания?! Понять невозможно.

В городе мне захотелось взглянуть на улицы своего детства. Пройдя под акациями Ришельевской, где жили бабушка и дедушка, я свернул на Дерибасовскую, затем на Екатерининскую, которая, если не изменяет память, в советское время называлась улицей Карла Маркса, а во времена оккупации носила имя Адольфа Гитлера, послал мысленный привет балкону отцовской квартиры, где некогда летними вечерами мы пили чай, и ступил на монументальный Сабанеев мост, своеобразный символ незыблемости мироздания на фоне смены царей, бандитов, революций, оккупантов разных мастей; помнивший на своей спине колеса моего детского велосипеда, марширующих немецких солдат и меня в колонне евреев, которую гнали на убой. Волна тепла от столетних камней моста, разогретых палящим солнцем, казалось, приветствовала меня: «Мы ждали тебя. Вот ты и вернулся».

Мост привел меня к улице Гоголя, к дому, где я прожил первые семь лет своей жизни и где кончилось мое безмятежное детство. Дом стоял на своем месте, потускневший, но не тронутый войной, в бельэтаже за окнами нашей комнаты шла чужая жизнь, и бородатые атланты, согнувшись под балконами дома, стоящего напротив, подмигнули мне как старому знакомому.

Дом и квартиру Кобозевых я нашел легко, но испытал при этом некоторый шок. У звонка, как это бывает на дверях коммунальных квартир, была укреплена табличка, где было обозначено, кому из соседей сколько раз звонить. Правда, фамилии соседей были одинаковы: Кобозевы. Я позвонил Татьяне Ивановне. Дверь открыла немолодая женщина, которую я сразу узнал.

– Здравствуйте, тетя Таня, – сказал я, – вы помните маленького Мишу Бродского? Это я.

– Боже мой! – сказала Татьяна Ивановна. – Ты вырос, а мы постарели. Входи.

Она повела меня в большую комнату, которая раньше служила столовой большой семье. За столом сидели сестры: Наталья Ивановна, когда-то восемнадцатилетняя красавица Наташа, которой десять лет лагерей сломали жизнь, и Ольга Ивановна, которую я не знал, доктор-офтальмолог, вернувшаяся в Одессу после войны. Ненадолго в комнату зашел сын Татьяны, Толя, который в годы войны был крохотным ребенком, а теперь это был молодой человек, посвятивший себя военной службе и не очень интересующийся временами своего младенчества. Теперь в квартире жили несколько родственных семей, каждая семья своей жизнью, а старшее поколение, Иван Алексеевич и Мария Михайловна, умерли. Экспансивный одессит, с которым мы разговорились на пароходе и который встретил недавно Марию Михайловну на Привозе, похоже, был не в ладах со временем.

Ребенок, который после освобождения Одессы, то есть два десятка лет тому назад, покинул спасшую его семью, теперь был молодым столичным человеком, видимо, успешным или казавшийся таким. И Татьяна Ивановна, и Наташа засыпали меня вопросами, я немного рисовался, слегка приукрашивая свою жизнь. Возможно, мне хотелось выглядеть как можно лучше в глазах людей, которые были добры ко мне в трудные годы.

Здесь, я думаю, подходящее место, чтобы перепрыгнуть в наши дни через полвека и рассказать о том, как я снова мысленно вернулся в далекие времена моего детства.

В середине восьмого десятка, то есть на границе, когда второй пожилой возраст переходит в фазу официально признаваемой старости, я получил первый серьезный сигнал о том, что жизнь человеческая имеет свои пределы, и они, возможно, не слишком далеки. Замечательный кардиолог профессор Сыркин поставил мне диагноз «нестабильная стенокардия», что в переводе на бытовой язык означает предынфарктное состояние. Современная медицина научилась неплохо с этим справляться, мне срочно поставили на коронарные сосуды два стента и позволили жить дальше.

В эти дни я задумался о том, останется ли какая-нибудь память обо мне потомкам, если мой сын продолжит наш род. В нашей стране большинство современных людей знает историю своей семьи не дальше дедушек и бабушек. А ведь генетический код не исчезает, и, может быть, в каком-нибудь далеком поколении появится человек, физически и духовно повторяющий меня, своего пращура. Мне говорил когда-то Борис Биргер, который собирался писать портрет математика Ляпунова, что он очень похож на одного из членов своего древнего рода, боярина Ляпунова, портрет которого был писан, кажется, в XVII веке. За триста лет натура не слишком изменилась. Не знаю как потомкам, но мне было бы интересно знать, кем были и что делали в жизни мои далекие предки, возможно, в чем-то похожие на меня. К сожалению, спросить не у кого; обстоятельства моей жизни таковы, что даже о дедушках и бабушках я почти ничего не знаю.

Кроме желания рассказать о своей жизни и оставить свой след в потоке дней в глубине подсознания занозой сидела память о трагических днях моего детства, и хотелось выплеснуть все наружу. Вот почему в один прекрасный вечер я открыл компьютер и вывел первые слова: «Мое появление на свет было скандальным…»

Пережить прошлое было интересно, но временами мучительно; на глаза навертывались слезы жалости к своим близким, к этому маленькому мальчику, рано узнавшему страх смерти, унижения, потерю родных. Пруст писал, что «пытаться воскресить прошлое – напрасный труд, все усилия нашего сознания тщетны»[4]. Он имел в виду, я думаю, невозможность по воле сознания вновь испытать ощущения, получаемые нами от событий, вещей, явлений. Однако мне кажется, что его проза прекрасно этому противоречит. Что касается меня, то оказалось, что в моей памяти, как на своеобразном жестком диске, хранятся не только события, но и зрительные образы, поразившие когда-то ребенка реплики, даже интонации, которые звучат во мне, но которые трудно воспроизвести.

Воспоминания предназначались для семейного чтения, однако мой сын Сева сказал, что они могут быть интересны многим людям, и отправил их в мемориальный комплекс в Иерусалиме, посвященный Холокосту, Яд ва-Шем, который опубликовал их часть на своем сайте. Спустя некоторое время мы с Мариной прилетели в Израиль, побывали в Яд ва-Шем, я подписал распечатанный текст и спросил, можно ли на основании этих воспоминаний присвоить профессору Кобозеву и его жене, как людям, спасавшим еврейские жизни во время войны, звание «Праведник народов мира». Оказалось, что это сложная и длительная процедура; кроме моих воспоминаний необходимы свидетельства и других лиц и подтверждение того, что Иван Алексеевич и Мария Михайловна Кобозевы – реальные люди.

Сегодня поиски чего бы то ни было начинаются с обращения к Интернету. Единственное, что мне удалось обнаружить в Сети, – упоминание о доме купца второй гильдии Карла Вицмана, который сдавал его под глазную лечебницу, где работал известный одесский врач доктор И. А. Кобозев. Все-таки это были доинтернетовские времена. Тут мне пришла в голову мысль обратиться во Всемирный клуб одесситов, и я написал в Одессу на известную улицу Маразлиевскую письмо его председателю, в котором объяснил суть дела и просил связать меня с одесской ассоциацией врачей, если таковая существует и имеет какие-либо сведения о профессоре Кобозеве, или в крайнем случае сообщить мне адреса, по которым можно запросить архивы, либо ЗАГС.

Не прошло и двух месяцев, как я получил электронный адрес и номер телефона Аллы Анатольевны Кобозевой, правнучки Ивана Алексеевича, и так произошло мое знакомство с потомками Ивана Алексеевича и Марии Михайловны Кобозевых. Алла Анатольевна связала меня с сыновьями Ольги Ивановны, с которой я познакомился в Одессе в 1963 году. Братья-близнецы Леонид и Валентин Носкины живут в Петербурге и регулярно бывают в Москве. Оба они немолодые люди, доктора наук и профессора: Леонид – медик и биолог, Валентин – физик, а кроме того они известные в Петербурге коллекционеры современной живописи.

Мы подружились, особенно с Леонидом, который, приезжая в Москву, живет в двух шагах от моего дома. В Яд ва-Шем были отправлены необходимые свидетельства, а Валентин лично побывал там и подписал соответствующие документы, и, наконец, через два года после начала процесса профессору Кобозеву было присвоено звание «Праведник народов мира». Оказалось, что это звание не может быть присвоено Марии Михайловне, потому что она была крещеная еврейка, а согласно статусу его могут получить только люди, не принадлежащие к еврейской нации. Также оказалось невозможным отыскать Леню Порумбеску, следы которого после войны затерялись где-то в Марокко.

Церемония вручения потомкам профессора Кобозева медали и диплома состоялась в Москве в Доме литераторов в День памяти жертв Холокоста. Вела церемонию казенным голосом Алла Гербер, которой было явно скучно, руководители еврейской общины очень благополучного вида, говорили правильные, много раз произнесенные слова, и, если не считать прозвучавших искренне выступлений немецкого и польского дипломатов, все напоминало большое профсоюзное собрание с вручением удостоверений «Ударник коммунистического труда».

У Леонида Носкина я познакомился с математиком и литератором профессором Успенским, который с интересом прочел мои воспоминания и рекомендовал их журналу «Новый мир», где они и появились на свет.

Воспоминания о годах детства, написанные для своей семьи, привели к неожиданным результатам. Путешествовать мысленно по дорогам своей жизни оказалось увлекательным занятием. Оказалось также, что у меня есть читатели, и реалии давно ушедшей жизни им интересны. Мне захотелось написать о своей семье, о людях, среди которых я рос, о событиях, которым я был свидетелем. Захотелось также найти людей, знавших моих близких, которые могли бы рассказать о своих встречах с ними, и сделать тем самым их изображение более объемным. Я рискнул обратиться с письмом к драматургу Эдварду Радзинскому, который в воспоминаниях рассказал о своем отце, окончившем юридический факультет Новороссийского, то есть Одесского университета на два года позже моего отца. После окончания университета он занимался юридической практикой в Одессе и литературной деятельностью. Кроме того, он, оказывается, учился в Ришельевской гимназии с Юрием Олешей, с которым близко дружил. Как я уже писал, с Олешей с детства был дружен и Пава Мелиссарато, который стал, по существу, моим приемным отцом. Таким образом, отец Радзинского, почти несомненно, должен был знать близких мне людей. Я попросил Радзинского поискать в своем архиве упоминания о моих родных. К сожалению, великий человек не удостоил меня ответом.

Написал я также еще одному человеку, своему дальнему родственнику, о родстве с которым узнал случайно, как это можно понять из следующего письма.

Написал я без особой надежды на ответ, ибо уже понял, что не все известные люди считают необходимым отвечать на письма неизвестных корреспондентов. Дело в том, что мой адресат – Дмитрий Анатольевич Крымов – сын знаменитого московского театрального режиссера, хотя и носящий другую фамилию, и сам талантливый театральный художник, сценограф, режиссер и педагог. Как ясно из моего письма, его отец, с которым я не был знаком и который рано умер от сердечного приступа, приходился мне троюродным братом, а адресат, соответственно, племянником. Довольно эфемерное родство.

К моему удивлению, на следующий день мне позвонила жена Крымова, и оказалось, что это милая и сердечная женщина. Затем позвонил он сам, и таким образом мы заочно познакомились. К сожалению, по его словам, у них в семье нет материалов, которые могли бы быть мне интересны. Разговор был теплый, доброжелательный, и я, своим сиротским детством приученный к сдержанности и выросший довольно сухим человеком – Пава даже называл меня в детстве сухариком, – неожиданно для себя растаял и проявил удивительную, сохранившуюся с юных лет наивность. Я отправил Крымову свои воспоминания и некоторые чудом уцелевшие семейные фотографии, чтобы он мог увидеть своего двоюродного прадеда и двоюродную тетку. Крымов пригласил меня к себе в театр, где мы могли бы познакомиться лично.

Прошло недели три, в течение которых Марина восстанавливалась после операции на мениске, и посещение театра было бы для нас затруднительным. Когда, наконец, колено пришло в норму, я позвонил Крымову. Он не взял трубку, и я решил, что позвонил не вовремя. Не ответил он и на мой второй звонок, что было уже странно. Я долго колебался, прежде чем позвонить в третий раз, но все же позвонил, предположив, что звонки могли быть пропущены случайно, а мое молчание в ответ на приглашение в театр можно расценить, как невежливость.

Ответа не было.

Видимо, он, поразмыслив, решил, что невесть откуда возникший родственник, который, возможно, будет навязывать свое общество, ему совершенно ни к чему.

В этом, конечно, есть некоторый резон. Ведь большинство людей, даже весьма успешных в своей профессии, о которой они могут много и увлекательно рассказывать, за ее пределами совершенно не интересны. Мне, выросшему в довольно герметичной театральной среде, понятны опасения живущего театром занятого человека и нежелание зря терять время в обществе людей из другого мира.

Конечно, в пренебрежении условностями есть некоторая странность, но чем дольше живешь на свете, тем реже удивляешься неприятным проявлениям человеческого характера. Помнится, где-то я читал, что и его отец избегал слишком близких контактов с окружающими.

Вот, кстати, почему интересно изучать историю поколений своей семьи: можно понять происхождение некоторых особенностей собственной личности. В частности, моя способность производить в уме арифметические манипуляции, вероятно, унаследована от Якова Рапопорта, деда со стороны матери, то есть прадеда Крымова. Он родился в нищей семье, учился на деньги еврейской общины и стал служащим банка и его акционером. По словам моей кузины Оксаны, слышавшей это от своей мамы, дед, проверяя счета, быстро водил карандашом сверху вниз по длинному столбцу цифр и сразу писал их сумму, неизменно оказывающуюся правильной.

Попытка проследить историю своей семьи за пределами середины XIX века успеха не имела, и, таким образом, кроме смутных сведений о том, что среди предков со стороны отца в ней были цадики, рассказать нечего.

К концу шестидесятых годов наконец-то Паве должны были дать квартиру, и в связи с этим в семье возникли проблемы. Дело в том, что, женившись на Марине, я выписался из комнаты на Петровке и прописался в «красных домах», чтобы комната после отъезда родителей Марины в новую квартиру осталась за нами. Сегодня уже, вероятно, не все помнят, что московская прописка была актом большой государственной важности, и произвольно менять ее по собственной прихоти было совершенно невозможно. А вернуться формально на Петровку было необходимо, ибо на двоих должны были дать однокомнатную квартиру, а на троих – двухкомнатную. Конечно же, я должен был позаботиться о том, чтобы мои приемные родители хотя бы последние годы жизни прожили в человеческих условиях. Единственным выходом был мой развод, тогда я имел право вернуться в родительскую семью, которым и воспользовался.

Разводиться было удобно: суд, где проходила процедура, находился этажом ниже института. Таким образом, все прошло, так сказать, без отрыва от производства минут за пятнадцать. Марина нервничала, и, объясняя причины развода отсутствием чувств и несходством характеров, порывисто сжала мою руку.

Понятно, что развод был чистой формальностью, и жизнь продолжалась без всяких изменений. В те времена это был стандартный способ решения квартирных проблем. Когда стало ясно, что квартиру Паве и Гале могут дать в новом доме, далеко от метро и без телефона, было решено, что надо получить однокомнатную квартиру и оставить за мной комнату на Петровке, чтобы потом обменять эти площади на удобную двухкомнатную квартиру. Ведь театральные люди кроме всего прочего отличаются от других трудящихся тем, что, как правило, ходят на работу, то есть в театр, два раза в день: утром на репетицию, а вечером – на спектакль. Поэтому короткий путь от дома до театра – это, особенно для пожилых людей, условие сохранения сил и здоровья.

Счастье людей, почти полвека проживших в коммуналках и наконец-то получивших отдельную квартиру, хотя и в конце далекой от центра города Фестивальной улицы, было безгранично. Пока не совершился обмен, Галя приезжала в эту необжитую, почти пустую квартиру с Петровки, чтобы почувствовать, что у нее есть свой собственный клозет и своя собственная кухня.

Теперь, когда Пава и Галя стали жить в комфортных условиях, следовало подумать и о своей жизни. К этому времени Марина окончила институт, получила диплом художника-модельера и осталась в институте преподавать. Пора было заводить детей, но мысль о том, чтобы растить ребенка в этой полутемной, холодной, сырой комнате, была невыносима. Обменять эту комнату на что-то более приличное было невозможно, и единственным выходом был жилищный кооператив. Вступить в кооператив молодому холостому человеку помог Галин брат Шура, работавший в Госстрое, и через два года у Преображенской площади выросла двенадцатиэтажная башня, на последнем этаже которой располагалась купленная мной однокомнатная квартира. Однако ее получение зависело от решения соответствующей комиссии райисполкома, а здесь могли возникнуть проблемы.

Дело в том, что комиссии следовало представить так называемую выписку из домовой книги по месту проживания, где должны были быть указаны состав семьи, занимаемая площадь и основание ее получения. Здесь-то и была зарыта собака. Ведь мои родители и я въехали в квартиру по обменному ордеру, то есть комиссии становилось ясно, что я, одинокий молодой человек, имел собственную хорошую комнату и не нуждался в улучшении жилищных условий. Отдав свою комнату приемным родителям и претендуя на новую жилплощадь, пусть и за свои деньги, я тем самым нарушал установленный порядок. При этом соображения о моральном долге отношения к делу не имели. Риск получения на комиссии отказа был известен уже при обмене, однако поступить иначе было невозможно.

С тяжелым сердцем я шел за выпиской в ЖЭК, получение квартиры висело на волоске. В ЖЭКе, однако, меня ждал сюрприз: за столом, где следовало получить необходимую мне выписку, я увидел знакомое лицо.

– Здравствуйте, Нина, – с внезапным энтузиазмом сказал я. – Как вам здесь работается?

Нина, довольно молодая женщина, работала раньше в нашем институтском архиве. С незаметными сотрудниками нашего большого института я всегда был дружелюбен и вежлив, помня имя каждого, не обозначая дистанцию и никогда не «тыкая». И ко мне поэтому большинство относилось хорошо, стараясь побыстрее выполнить мои поручения. Этот инстинктивный демократизм, думаю, был унаследован от Павы, который в обращении совершенно не делал различий между людьми.

– Работается неплохо, – ответила Нина, – а, главное, есть шанс на получение жилплощади.

Мы поговорили об институте, откуда Нина ушла уже несколько лет назад, я сказал о бумаге, которую мне необходимо получить, и Нина начала заполнять форму. Дойдя до упоминания об ордере, она споткнулась.

– Написать, что вы въехали в квартиру по обменному ордеру? – спросила она.

– Лучше просто по ордеру. Не стоит усложнять простые вещи.

– Хорошо, – сказала Нина, посмотрев мне в глаза.

В русском бюрократическом языке всего лишь одно слово, написанное или, наоборот, пропущенное, может изменить жизнь человека и даже создать его фантом. Вспомним правдивую историю поручика Киже.

Вот как случилось, что перед самым новым 1969 годом я получил ордер на однокомнатную квартиру. Теперь можно было снова жениться на Марине, обменять наши площади на двухкомнатную квартиру и в тридцать пять лет начать жить нормальной человеческой жизнью.

Комната в коммуналке на первом этаже и квартира на последнем этаже – это был плохой вариант для обмена. Ведь это была именно такая ситуация, о которой в объявлениях о размене писалось: «кроме первого и последнего этажей». Теперь свободное время, которого было немного, я посвящал чтению объявлений и осмотру квартир. Между прочим, объявления, как и анекдоты, неплохо отражали будни нашей жизни. Чего, например, стоит такой текст: «Куплю дачу и мужские полуботинки».

А между тем следовало торопиться: наследник готовился появиться на свет. Тут нам повезло, мы нашли подходящую квартиру на улице Климашкина, бывшем Курбатовском переулке, на углу которого и Большой Грузинской стоял когда-то дом, где началась моя московская жизнь. Квартира была на четвертом этаже старого дома, где не было лифта, зато в центре двора стоял карикатурный памятник Ленину, истукан в человеческий рост, отлитый, кажется, из алюминия и покрытый краской серебрянкой. Согласно легенде это был первый памятник покойному вождю, который поставили пресненские рабочие в 1924 году.

Семья, которая разъезжалась, имела свои резоны торопиться. В квартире жили пожилые муж с женой и их сын лет двадцати пяти, ярко-рыжий молодой человек, совершенно непохожий ни на отца, ни на мать. Михаил Игнатьевич, глава семьи, считал, что жена сходила налево, и в пьяном виде, то есть довольно часто, дрался с сыном и колотил жену, которая, по рассказам соседей, сидела в ночной рубашке на лестничной площадке, ожидая, пока достойный супруг не утихомирится и не заснет. Михаил Игнатьевич был отставным работником органов, квартиру, в которой, по его рассказам, жил некий венгерский эмигрант, оказавшийся врагом народа, получил за доблестную службу, и когда все формальности были закончены, уезжая, предупредил меня:

– Если по телефону будут спрашивать Николая Николаевича, скажите, что он больше здесь не живет.

– А кто такой Николай Николаевич? – спросил я.

– Вы что, не понимаете?

– Нет, – удивился я.

– Это значит наружное наблюдение.

Завершившийся обмен потребовал мобилизации финансовых ресурсов. Семье, въезжавшей в мою кооперативную квартиру, я должен был выплатить сразу бо́льшую часть пая, который являлся долгом собственника квартиры государству и подлежал постепенному погашению в течение пятнадцати лет. Но, как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Друзей было немного, а за прошедшие годы стало еще меньше. Однажды, во время отпуска, который я проводил на море, прекратились страдания Жени Прозоровского. Он скончался дома на руках у мамы и нашего общего друга Лени Бобе после нескольких мучительных лет, когда в результате рассеянного склероза постепенно, одна за другой отмирали жизненно важные функции. Леня, верный друг, предложил взаймы не хватавшую нам существенную сумму. Он к этому времени был уже доктором технических наук и зарабатывал очень хорошо. Талантливый ученый и инженер, а теперь еще и член Международной академии астронавтики, он посвятил свою жизнь созданию систем жизнеобеспечения космических станций и превращению мочи в питьевую воду, чем отличается от остального человечества, практикующего обратный процесс. Кроме того, от большинства представителей этого человечества он отличается также старомодными свойствами человеческой натуры – абсолютной порядочностью, бескорыстием, скромностью и преданностью семье и немногочисленным друзьям юности. Он надежен, как гранитная скала, и столь же неизменяем: он единожды женат, шестьдесят два года ходит по одному маршруту на работу в НИИ, куда поступил после окончания института, и продолжает до нынешних дней читать газету «Известия», как читал ее при советской власти.

Эти замечательные и удивительные качества сочетаются со странной системой взглядов. Сосредоточенность на своих научных интересах и семейных делах заслоняет огромный внешний мир, который, как мне кажется, представляется ему плохо организованной туманностью, где причинно-следственные связи непостижимы, где очертания событий и проблем расплывчаты, а их самостоятельный анализ требует размышлений на темы, которые ему не слишком интересны. Поэтому он смотрит на окружающее чужими глазами и ориентируется в этом хаосе, не слишком вникая в информацию, получаемую из газет и телевизора, от сослуживцев и случайных людей, а также из других, столь же достоверных источников.

Как-то, лет сорок тому назад, мы говорили с ним о людях, эмигрирующих в США.

– Не понимаю, – сказал Леня, – как они собираются там жить? Ведь там за все надо платить. За образование, за медицину. Не то что у нас.

Как правильный советский человек, к тому же происходящий из семьи коммунистов с дореволюционным партийным стажем, он в ранней молодости вступил в партию, не считая моральным препятствием то, что эта партия в конце тридцатых годов руками НКВД уничтожила его отца, вернувшегося с испанской войны. Впрочем, традиционная мораль, унаследованная от прежних поколений, в советские времена уступила место моральному кодексу строителя коммунизма. Все же в отличие от многих он не сдал свой партбилет в 1991 году, полагая, что демонстративно выходить из партии, поддержкой которой пользовался всю жизнь, неприлично.

Пока не рухнула советская власть, отношение к ней даже в кругу близких друзей не обсуждалось. Однажды на вечеринке, устроенной однокашником по институту, где за столом сидело несколько человек, знающих друг друга много лет, кто-то из нас начал возмущаться вторжением в Чехословакию.

– Я не хочу, чтобы в моем доме велись такие разговоры, – довольно резко сказала жена хозяина.

Все замолчали. Немало было случаев, когда слова, сказанные в компании, где чужих не было, становились известными бдительным органам. Вспоминались наставления Виктора Соколовского при моем поступлении в Станкин:

– Имей в виду, что в группе обязательно будет стукач. И, возможно, не один.

Всю жизнь меня мучает этот вопрос: кто? Ведь наверняка это человек, которого заподозрить невозможно. Хорошо уже и то, что результаты его сотрудничества с органами никому из товарищей, по-видимому, существенного вреда не нанесли.

На новоязе стукачи почти официально именовались сексотами, то есть секретными сотрудниками. В самом звучании этой аббревиатуры есть что-то мерзкое, скользкое, вполне соответствующее существу этой гнусной профессии, которая в древние времена обозначалась не менее мерзким словом «сикофант». Говорили, что в ГДР сотрудничал с Штази каждый седьмой. Сколько же их было у нас!

Мой друг и коллега Лева Лебенгарц, который не дожил до нынешних времен, рассказывал мне под большим секретом, как его вербовали в сексоты. Лева был главным инженером проектов в Горьковском Промстройпроекте и участвовал как субподрядчик в проекте Заинского завода, генеральным проектировщиком которого был мой институт.

В семидесятых годах его сестра эмигрировала, и спустя некоторое время у него в телефонной трубке раздался приятный мужской голос. Представившись капитаном КГБ Ивановым (фамилию я, конечно, не запомнил, но она была столь же безлична), звонящий предложил Леве встретиться в городском сквере, обозначив скамейку, на которой он будет его ждать.

Капитан Иванов оказался симпатичным молодым человеком и был, разумеется, в штатском. Он без околичностей предложил Леве информировать органы о настроениях и разговорах среди знакомых и сослуживцев.

– Нам интересно, о чем говорят в кругу людей, интересующихся эмиграцией, – сказал он. – Мы не собираемся никого сажать, но государству надо знать, кому оно может доверять. Вы ведь советский гражданин и должны нам помочь.

Лева, хороший инженер, веселый, компанейский человек, не дурак выпить, бывший в студенческие годы ударником в джазе, с ужасом представил себе, как он будет строчить доносы на своих товарищей, и сказал, что у него характер неподходящий для такой работы и вся конспирация обязательно вылезет наружу. Но отделаться от КГБ было не так-то просто. Капитан Иванов очень старался, встречался с Левой несколько раз, объяснял, что сотрудничество с органами облегчит ему карьеру, сулил выгодные заграничные командировки и предупреждал, что отказ затруднит продвижение по службе, потому что родственники за границей не украшают биографию.

Лева имел мужество отказаться, но некоторые на этот крючок ловились. Был и в Гипроавтопроме человек с еврейской фамилией, неплохой инженер, который после эмиграции брата в США начал неожиданно ездить в командировки то в Западную Германию, то во Францию, даже не пройдя предварительную обкатку в странах народной демократии, что считалось почти обязательным. После рассказа Лебенгарца причина такого необыкновенного доверия со стороны органов к этому человеку для меня была абсолютно прозрачной.

Несомненно, в институте он был не единственным осведомителем. Даже в либеральные времена конца восьмидесятых годов, когда однажды к нам в институт приехали иностранцы, директору уже через полчаса позвонили из районного отдела этого любознательного ведомства, интересуясь посетителями и целями визита.

Трудно быть богом, считали братья Стругацкие. Быть человеком в темные времена, возможно, труднее.

Шестидесятые годы заканчивались неплохо. Мои приемные родители, Галя и Пава, были живы и здоровы, квартирные проблемы были решены, мы ожидали появления ребенка. Заканчивался десятый год моей работы в институте, и теперь я руководил проектом строительства большого литейного завода в Саранске.

Строительство длилось уже около десяти лет, это был один из многих объектов, для которых придумали новое слово «долгострой». Советская экономика была плановой только по названию, потому что планы зачастую были заведомо нереальные. Все это хорошо понимали, но делали вид, что относятся к планам вполне серьезно. Таков был фирменный стиль эпохи, охватывающий все стороны нашей жизни, своего рода комедия масок, где каждый персонаж играл свою роль в соответствии с той маской, которая ему досталась, освобождаясь от нее только дома, и то не всегда.

На декабрь 1969 года планировалась сдача в эксплуатацию строящегося сталелитейного цеха. В конце октября мне позвонил начальник главка, которому подчинялся завод.

– Завтра в Саранске совещание со строителями, – сказал он. – ЦК требует согласовать график окончания работ. Едут Потапов, Кондратьев, я и вы. Ваш билет у меня.

Перспектива командировки с высоким начальством удовольствия не доставляла. Потапов был заместитель министра автомобильной промышленности СССР, а Кондратьев заведовал соответствующим сектором ЦК КПСС. Несомненными плюсами, однако, была гарантия хорошего номера в гостинице и отсутствие хлопот по добыванию билетов.

В Саранск обычно ездили не медленным и грязным прямым поездом, а скорым поездом Москва – Челябинск с вагонами не зеленого, а темно-красного цвета, так называемым фирменным. Он именовался «Южный Урал», был лучше обыкновенных поездов и шел через станцию Рузаевка, откуда до Саранска было километров тридцать и куда к поезду присылалась машина. Из Москвы поезд уходил вечером и прибывал в Рузаевку рано утром, таким образом, рабочее время не терялось.

Мы ехали в четырехместном купе жесткого вагона; в соседнем купе разместился заместитель министра монтажных и специальных работ Солоденников со своими специалистами. Солоденников пришел пить чай в наше купе и с интересными подробностями рассказывал о недавно законченном строительстве Останкинской башни.

В те годы даже люди такого высокого ранга не считали для себя возможным ездить за государственный счет в СВ или в мягких вагонах. Это было неприлично. Толстая проводница не могла себе этого представить и была искренне удивлена, когда Потапов, немолодой, совершенно седой человек, с вальяжными повадками большого начальника, попросил ее постелить постель, что, конечно, входило в ее обязанности. Удивлен был и Потапов, получив, как простой смертный, грубую, насмешливую отповедь.

Услышав язвительные прибаутки, Кондратьев усмехнулся:

– Оторвались от народа, Николай Михайлович.

Он был еще сравнительно молод, лет сорока пяти, подчеркнуто демократичен и постель стелил сам.

Спать оставалось недолго. В седьмом часу мы вышли из теплоты вагона в промозглую стылую сырость. Тускло светили станционные фонари, по перрону на мягких паучьих лапах крался дождик. Из темноты вышел на свет директор завода Василенко. Элегантная фетровая шляпа, сдвинутая на затылок, открывала миру пышный чуб над низким лбом, придавившим широко поставленные маленькие бесцветные глаза. Он услужливо взял у Потапова портфель, и все двинулись к машинам.

Столица Мордовии предстала грязным, запущенным провинциальным городом. Осенняя слякоть, моросящий дождь, редкие деревья, уже потерявшие листву, серые и грязно-желтые фасады стандартных пятиэтажек – все наводило уныние и тоску. Ближе к заводу пятиэтажки уступили место довоенным двухэтажным домам барачного типа, показалась ТЭЦ. Пар от градирен растворялся в низко нависших тучах. Трубопроводы, идущие от ТЭЦ к фабричным корпусам и жилым кварталам, пересекали воздушное пространство, придавая городскому пейзажу промышленный вид. Наконец показалась площадка строящегося завода. С шоссе открывалось взгляду недостроенное здание двухэтажного сталелитейного цеха. По всей его длине, то есть на триста метров, был растянут выцветший кумач, на котором огромными белыми буквами было выведено: «Саранский литейный завод – важнейшая стройка семилетки».

– Сколько лет он строится? – спросил Кондратьев.

– Я впервые приехал сюда четыре года тому назад, – ответил я. – Коробка здания с этим лозунгом на фасаде уже стояла. Но работы не велись.

Потапов гневно взглянул на меня.

– Госплан постоянно сокращал капиталовложения, – сказал он, оправдываясь.

– Хотя бы тряпку сняли, – недовольно буркнул Кондратьев.

Дирекция завода временно размещалась в конторских помещениях другого, уже построенного цеха. Мы поднялись по грязной затоптанной лестнице и вошли в кабинет директора, где назойливо лезли в глаза нелепые светильники с цветными абажурами, беспорядочно свисающие с потолка.

– То ли директорский кабинет, то ли кафетерий, – заметил Кондратьев. – Ну и вкус у тебя, Василий Пантелеевич.

Василенко покраснел.

– До интерьера руки не доходят, Владимир Алексеевич, – сказал он.

– Ну, тогда рассказывай, как обстоят дела с пусковым комплексом. Через час строители соберутся.

Доклад был неутешителен: работ было не меньше, чем на полгода. Рабочих не хватало, на стройке трудился спецконтингент, то есть заключенные, зэки. Зону на тысячу двести человек построили вплотную к ограде завода – новенькие свежевыкрашенные бараки и дорожки, посыпанные желтым песочком. Здесь содержались уголовники с суровыми статьями и сроками заключения не меньше восьми лет. В подавляющем большинстве это были молодые люди. Они были неразличимы: темная арестантская роба, одинаково серые лица, потухшие глаза. Спешить им было некуда, и работали они вяло, в холодное время года старались остаться в помещении, используя для этого любые способы вплоть до приведения в негодность уже смонтированных систем.

Через несколько минут к нам присоединились строители, и мы пошли в строящийся цех, где всем стало ясно, что закончить работы до конца года физически невозможно. Молча все вернулись в директорский кабинет. Совещание открыл Кондратьев.

– ЦК и лично Леонид Ильич требуют от нас выполнения установленных планов, – сказал он уже не домашним голосом, а тоном государственного деятеля, в котором звучал металл. – Я доложу в ЦК, что положение серьезное, но меры для безоговорочной сдачи мощностей в конце декабря приняты. О подписании акта приемки сообщите мне до наступления нового года.

К вечеру график окончания работ был готов. Все исполнители понимали, что сроки нереальны, но, подчиняясь партийной директиве, не моргнув глазом, подписали.

Так же, не моргнув глазом, график утвердили три заместителя министра; Кондратьев график подписывать не стал: партия не занималась организацией производственного процесса. Она лишь вдохновляла, подгоняла и контролировала исполнение.

Приняв таким привычным образом необходимые меры, все разъехались, оставив строителей выполнять невыполнимое.

В предновогодние дни в Саранске собралась государственная комиссия, членом которой я был по должности. Перед глазами комиссии стоял цех с мертвым оборудованием, неработающей вентиляцией и незаконченными строительными работами. Всем памятна была проходившая недавно шумная кампания борьбы против очковтирательства при приемке строящихся объектов в эксплуатацию. Выбирать, таким образом, приходилось между наказанием за невыполнение плана и взысканием за ввод в действие недостроенного объекта, то есть между Сциллой и Харибдой в советском исполнении.

Комиссия собралась в кабинете директора, где Василенко заменил легкомысленные светильники обычными лампами дневного света. Вокруг стола сидело человек двадцать. Председательствовал начальник главка Иванов. Это был типичный советский руководитель, достигший в должности секретаря одного из московских райкомов партии уровня своей некомпетентности и пересаженный вследствие этого из партийного в удобное административное кресло. Отразив своей карьерой принцип Питера, он оказался предусмотрительным человеком и успел, пребывая на партийной работе, запастись кандидатской диссертацией на тему литейного производства. Ученая степень и доверие партии сделали его руководителем международной секции Всесоюзной ассоциации литейщиков; в этом качестве он был непременным членом делегаций наших специалистов, выезжавших за рубеж для участия в литейных конгрессах. Тем не менее он был поразительно безграмотен в своей специальности и порой задавал вопросы, на которые с легкостью могли бы ответить студенты. Он был уже немолод, худощав, физически крепок, простоват, но не груб, и в частной жизни казался, вероятно, вполне приличным человеком.

– Вот что, товарищи, – сказал он, открывая заседание, – министерство считает, что объект надо принимать, но подрядчик должен дать обязательство устранить все недоделки в кратчайшие сроки. Впрочем, прошу членов комиссии высказаться.

Задав, таким образом, тон обсуждению, он опустился в кресло и предоставил управляющему трестом слово для доклада.

Доклад был краток: следуя указаниям ЦК партии и лично Леонида Ильича Брежнева, трест работы на пусковом комплексе в основном закончил и предъявляет их к приемке. Недоделки не мешают (тут управляющий на мгновение застенчиво запнулся и даже порозовел) эксплуатации цеха и будут трестом устранены в соответствии с графиком, который строители готовы подписать.

Члены комиссии, представители органов надзора, подтвердили возможность эксплуатации цеха при условии ликвидации отмеченных недоделок в короткий срок.

Одним из последних выступил я.

– Совершенно очевидно, – сказал я, – что цех к эксплуатации сегодня не готов.

При этих словах я с наслаждением увидел, как круглое мясистое лицо управляющего трестом прямо на глазах медленно наливается темно-красным цветом. Он выпил у меня немало крови, бесконечно жалуясь в министерство на проектировщиков, тормозящих строительство. Теперь, похоже, эта кровь бросилась ему в голову. Строители хорошо знали, что без моей подписи акт о приемке цеха в эксплуатацию недействителен. Это сулило неприятности и лишение премии.

Заявление было неожиданное, нарушающее привычный ритуал. Члены комиссии замерли, предполагая, что разыгрывается какая-то сложная интрига. Председатель комиссии с любопытством посмотрел на меня. Он, конечно, прекрасно понимал, что если министерство велело цех принимать, с мнением руководителя проекта не посчитаются, и если он будет упорствовать, акт подпишет директор института. Но Иванову тоже доставляло удовольствие прижать управляющего, который и ему основательно надоел своими постоянными жалобами.

– Однако, – сказал я, с удовольствием назвав все проблемы своими именами и заканчивая нравоучительный спич, – посмотрим на этот вопрос по-другому.

Другая точка зрения заключалась в том, что поставки материалов и оборудования задерживались, рабочей силы не хватало, строители сделали все, что могли, и приемка цеха в эксплуатацию по временной схеме сохранит напряжение и позволит быстро устранить недоделки.

Разумеется, это была демагогия чистейшей воды, но я не хуже Иванова понимал, что единственным реальным результатом моего отказа подписать акт будет грандиозный скандал и невозможность дальнейшей работы в занимаемой должности. Пытаться преодолеть в одиночку господствующую в стране атмосферу всеобщего вранья и очковтирательства было бы безумным донкихотством.

Все облегченно вздохнули. В акт добавили слова о приемке цеха по временной схеме, члены комиссии подписали его, приложили к акту перечень недоделок и график их устранения и с чувством выполненного долга перешли в комнату, где по случаю ввода новых мощностей был накрыт щедрый банкетный стол.

– Завтра прочитаем в местной «Правде» торжественную реляцию о новой победе на фронте социалистического строительства, – иронически сказал мой сосед по столу, полковник, начальник зоны. – Но вы всех испугали, таких сюрпризов никто не ожидал. Давайте выпьем за реальные успехи в новом году.

Мы чокнулись. Полковник, которого я раньше видел только на совещаниях, оказался образованным юристом и приятным собеседником, что контрастировало с его грубо вылепленным лицом человека, далекого от интеллектуальных интересов. Каков-то был он в своей служебной ипостаси!

Акт о вводе цеха в эксплуатацию, как и полагалось, утвердил 31 декабря заместитель министра Потапов, о чем было доложено в ЦК. Цеху, объявленному действующим, установили с января план производства, и жизнь пошла в обычном режиме.

Через три месяца у меня родился сын и к служебным заботам прибавились домашние хлопоты. А в мае разразился скандал.

Директор завода Василенко доложил в министерство, что он остановил производство, потому что фундаменты формовочных машин, установленных на втором этаже, вибрируют, ухудшая качество формы, а рабочие боятся работать в цехе.

Стало ясно: наконец-то к машинам подвели сжатый воздух, и они заработали.

Необходимо было срочно разобраться в ситуации на месте. Я взял с собой нашего главного специалиста Бритву. Это был инженер-строитель с нестандартной биографией: он был родом из Бессарабии и в 1918 году после ее присоединения к Румынии оказался за границей. Он получил высшее образование в Вене, работал в Бельгии, а в начале тридцатых годов, когда в Европе были кризис и безработица, приехал, как и многие инженеры в те годы, в СССР. Он обладал инженерной интуицией и колоссальным опытом и мог, например, определить в уме требуемые размеры несущих конструкций.

– Я, милый мой, у хозяина работал, – говаривал он, когда я удивлялся его быстрым и неизменно правильным решениям в различных сложных ситуациях.

– А как же вас не посадили в тридцать седьмом? – однажды спросил я. – Недосмотрели?

– Ну, как же. Одной прекрасной ночью за мной пришли, но я был в командировке на стройке. Когда вернулся, мой сосед, между прочим, работник органов, рассказал мне о ночном визите и посоветовал немедленно уехать из Москвы, что я и сделал, вернувшись на стройку. План этой ночи по арестам был, видимо, выполнен за счет другого несчастного, и когда я через два месяца вернулся, мной уже не интересовались.

В цехе я попросил включить машины в работу. Мертвую тишину разорвал грохот. Залетевшие в цех птицы испуганно вспорхнули к фонарям на крыше. Машины работали исправно, без отклонений от нормального режима. Но на первом этаже, через который проходили бетонные столбы фундаментов, их вибрация хорошо ощущалась.

– Работать невозможно, все придется демонтировать. Надо найти и наказать виновных, – пристально глядя на меня своими холодными бесцветными глазами, изрек Василенко.

Налаживать производство и выполнять план ему очень не хотелось.

Проверка выполненных работ показала, что фундаменты рассчитаны правильно и выполнены по проекту, но машины ошибочно установлены с небольшим смещением относительно оси фундаментов, что привело к вибрации.

Конечно, при нормальном процессе приемки цеха такой дефект был бы своевременно устранен в пуско-наладочный период. На совещании в министерстве у Потапова я доложил, что производство останавливать не требуется. Вибрация ничтожная и не влияет ни на качество формы, ни на безопасность. Обетонирование наружной части фундаментов увеличит массу и погасит вибрацию.

На этом тема была закрыта, однако Комитет народного контроля СССР, которому эта история стала известной и который, как и все прочие, хорошо знал правила игры, объявил Потапову выговор за прием в эксплуатацию недостроенного цеха. Потапов, будучи порядочным человеком, не стал транслировать наказание вниз по цепочке, и через некоторое время выговор был с него снят.

Другим результатом были безнадежно испорченные отношения с Василенко, который не простил мне заявления об отсутствии причин для остановки производства.

Прошел год, в течение которого Василенко постоянно жаловался на меня в министерство и требовал укрепить руководство проектом. Это был такой эвфемизм, подразумевающий замену первого лица. Наконец Потапов справедливо решил, что при таких отношениях между двумя руководителями нормальная работа невозможна. Заменить директора завода, которым уже тогда были недовольны в министерстве (к слову замечу, что сняли его года через два за злоупотребления служебным положением), было хлопотное дело, ибо требовало согласования с партийными инстанциями, поэтому директору института было приказано отстранить меня от руководства этим проектом.

Конечно, хотя город Саранск, литейный завод и связанная с ним постоянная нервотрепка мне смертельно надоели, я очень переживал. Однако, как говорил вольтеровский Панглосс, «все к лучшему в этом лучшем из миров». Уже разворачивался огромный проект строительства Камского автозавода – КамАЗа – и города Набережные Челны и начиналось проектирование нескольких новых заводов, поставщиков комплектующих изделий для будущего автомобиля. Руководить одним из этих проектов назначили меня. Правительство издало постановление, которым определялось, что завод должен быть построен в Татарстане, выпускать ежегодно восемь миллионов автомобильных колес и различные агрегаты, выделялась иностранная валюта на приобретение импортного оборудования и назначался жесткий срок разработки и утверждения проекта. Теперь привести в движение проект должен был его руководитель, то есть я.

В январе 1971 года была создана государственная комиссия по выбору площадки для строительства, членом которой был и я. Комиссия выехала в Казань, а я тяжело заболел гриппом и остался в Москве, что, как оказалось позднее, спасло мое доброе имя. В правительстве Татарской АССР комиссии рекомендовали площадку в шестидесяти километрах от будущего КамАЗа в поселке Заинск, где заканчивалось сооружение большой ГРЭС и освобождались мощности строительных организаций. На место комиссия выехать поленилась, ограничившись изучением карты, объясняя потом, что местность все равно занесена снегом и натуру увидеть невозможно.

Акт выбора площадки утвердило министерство, и, выздоровев, я отправился в Казань заказывать в местных организациях инженерно-геологические изыскания на площадке и проект жилого поселка для будущего персонала. Казанский аэропорт находился в опасной близости к центру города, куда можно было доехать троллейбусом за пятнадцать минут. Над центром доминировала многоэтажная гостиница «Татарстан», выстроенная после войны, в остальном же центральные улицы, видимо, не слишком изменились со времен университетских лет Владимира Ильича. Все так же неторопливо несла городской мусор в Волгу неширокая речка Казанка, и неизгладимое клеймо провинциальности не могли стереть ни белокаменный кремль, ни легендарная башня Сююмбике.

Я нанес визит второму секретарю республиканского обкома партии Троицкому, отвечавшему за промышленность. Он оказался симпатичным, вполне компетентным человеком, обещал всяческую помощь и дал свой номер телефона, который соединяли с Москвой моментально. Это было важно, потому что автоматическая междугородняя связь с Казанью отсутствовала, и заказывать разговор приходилось за сутки. Троицкий сдержал слово и заставил трест КазТИСИЗ выполнить изыскания в нужный мне срок.

Получив геодезическую съемку, я ахнул: через всю площадку тянулась высоковольтная линия напряжением пятьсот киловольт, переносить которую долго и дорого. Выбранная площадка оказалась непригодной, и из четырнадцати месяцев, отведенных правительством на разработку проекта, два были потеряны.

Вероятно, надо иметь в характере какие-то романтические струны и быть азартным человеком, чтобы испытывать удовольствие, стоя в непролазной весенней грязи на свекольном поле и представляя себе, как через несколько лет здесь вырастет большой современный завод. В Заинск я прилетел из Казани на камазовском Ан-2, который в этот период, когда надо было срочно определиться с новой площадкой, был предоставлен в мое распоряжение. Аэродрома, естественно, здесь не было, и самолет садился на грунт. Поселок был довольно сонный и состоял из добротных старых бревенчатых домов, поставленных, вероятно, еще в XIX веке, и немногочисленных стандартных пятиэтажек, выстроенных для персонала новой мощной электростанции. Жизнь завода должна была начаться с создания дирекции строящегося предприятия, и первого ее служащего – начальника отдела кадров – пришлось нанимать мне, хотя это и не входило в мои прямые обязанности. Будущий начальник, когда я приехал к нему в дом, спал после обеда и вышел ко мне в горницу, позевывая и проверяя, застегнуты ли штаны.

Выбранная мной новая площадка строительства завода, занимающая сорок четыре гектара, была совершенно свободна, и можно было наконец приступить к проектированию.

Имея печальный опыт строительства в Саранске, где мне не удалось построить рабочие отношения с директором завода и с управляющим строительным трестом, я тревожно ожидал знакомства с руководителями, с которыми мне придется тесно сотрудничать в течение нескольких лет. Конечно, хотелось бы работать с порядочными людьми, с которыми можно установить нормальные человеческие отношения, не насилуя при этом свой характер.

Однажды мне позвонили из дирекции КамАЗа и предупредили:

– Министр назначил директором Заинского завода Николая Васильевича Романюка, и сейчас он к вам приедет знакомиться.

Через час, когда после совещания в одном из отделов я вернулся к себе, в моем маленьком кабинете, вытянув ноги от стены до стены, сидел крупный, довольно молодой мужчина с приятным круглым лицом. Залысины, поднимающиеся с обоих боков, оставляли на голове нечто вроде казацкого оселедца. Небольшие карие глаза смотрели весело и доброжелательно. Это и был только что назначенный директор Заинского завода Романюк.

Мы поговорили, осторожно прощупывая друг друга, и минут через пятнадцать Романюк сказал:

– Я чувствую, мы с вами сойдемся.

Он хорошо разбирался в людях и оказался провидцем. Очень скоро мы перешли на «ты» и стали называть друг друга по имени. Николай был старше меня всего на два года и к своим тридцати девяти годам успел поработать директором Луцкого автомобильного завода, после чего был избран первым секретарем Луцкого горкома КПСС. Луцк был областным центром Волыни, вчерашней Польши, так что это был важный пост в партийной иерархии. Будучи реальным руководителем города, ему приходилось иметь контакты с местным КГБ, но в начале партийной деятельности он был сильно удивлен, когда на входе в гостиничный ресторан, где принимали зарубежных гостей, ему по-свойски подмигнул стоявший на входе шикарный швейцар, в котором он не сразу узнал знакомого капитана госбезопасности.

Николай был родом из села, но далеко ушел от своей крестьянской среды. Он был умным человеком, опытным инженером и прирожденным руководителем. Работать с ним было комфортно, потому что ему можно было полностью доверять. Он также был уверен в твердости моего слова, и трудные вопросы мы с ним решали, не привлекая министерство в качестве арбитра, что было достаточно редким случаем в капитальном строительстве.

Его семья, жена и две дочки, оставались в Луцке, пока в составе жилого поселка не построили маленькие коттеджи для заводского начальства. А до этого замечательного времени он жил в большой квартире, которую выделили заводу из существующего фонда и в которую я приезжал как к себе домой. Вечера мы проводили за телевизором и бутылкой водки, и однажды я, не большой любитель такого досуга, его спросил:

– Николай, а зачем ты так много пьешь?

Он удивленно посмотрел на меня:

– Для здоровья. Для чего же еще?

Такого рода забота о своем здоровье стоила ему партийного поста, потому что это было использовано доброжелателями, а начальство не любило, когда вокруг функционеров начинали циркулировать компрометирующие слухи. Я узнал о причинах неожиданного зигзага его карьеры только через несколько лет нашего знакомства.

– Если бы не эта история, – сказал я, – ты был бы уже в руководстве украинским ЦК.

– Ну, что ты, – ответил он. – Они же там все родственники и друзья.

Однажды я прилетел в Заинск в начале года и участвовал в заседании так называемого партхозактива, на котором Романюк отчитывался о проделанной за предыдущий год работе. Свое выступление он, как водится, начал с указаний Леонида Ильича и наших успехов в строительстве развитого социализма. В зале сидело человек тридцать работников дирекции строящегося предприятия. Вечером, разливая водку по стаканам, я спросил:

– Слушай, а зачем тебе это каноническое вступление понадобилось? Ведь чужих не было.

Он удивленно посмотрел на меня, подняв брови:

– Миша, ты что, с Луны свалился? Там же по крайней мере два, а то и три осведомителя сидели. Ты что, хочешь, чтобы у меня неприятности по партийной линии были?

Мне стало стыдно за свою неизбывную наивность, и мы выпили за наших детей.

Значительно позже, когда после ввода в эксплуатацию первой очереди завода Романюк получил орден и вернулся к себе в Луцк, новое руководство завода решило укрепить со мной отношения принятым в нашей стране испытанным способом, то есть совместным посещением бани с неотделимой от нее пьянкой. Вечером после работы меня пригласили попариться в бане.

– А где баня-то? – спросил я. – Ведь комбинат еще достраивается.

– Поедем в подшефный колхоз. Председатель уже все подготовил.

Париться я не любил, но отказаться было неловко. Дело было зимой, мороз стоял изрядный, дорога хорошо расчищена и укатана, звезды и хорошо надраенный медный диск луны освещали улицу крепких бревенчатых домов, к одному из которых мы подкатили.

Председатель шефских денег не пожалел и постарался на славу, в хорошо натопленной низкой горнице стол ломился от еды, в центре на огромном блюде красовался бэлиш или, правильнее сказать, зур-бэлиш – татарский национальный пирог, похожий на большую кастрюлю из теста, заполненную начинкой из картошки, лука и мяса, и напоминающий русский курник. Нас встретила семья, на которую председатель наложил оброк – принять шефов и московского гостя: пожилая хозяйка с седым, молчаливым мужем и сын с молодой женой, очень красивой, что среди татарских женщин не редкость. За столом хозяева больше молчали, водку почти не пили, безмолвно меняли тарелки, разносили еду и разливали чай. Возлияния прерывались банными процедурами и продолжались до глубокой ночи. В памяти застряла безумная ночная поездка домой с пьяным шофером за рулем, к счастью, по совершенно пустой дороге, тяжелая головная боль на следующее утро и перехваченный косой взгляд хозяйского сына, в котором явственно читалась ненависть, смешанная с презрением к этим бесцеремонно нажирающимся за чужим столом незнакомым людям, вторгшимся в дом и нарушившим семейный уклад жизни.

Укрепившиеся таким малоприятным образом отношения, к счастью, были недолгими: двух неудачных директоров, одного за другим, снимали, и через короткое время директором назначили заместителя секретаря парткома КамАЗа Вадима Мишина. На КамАЗе, где была огромная партийная организация, ее руководство функционировало на правах райкома; таким образом, Мишин был важным функционером. Я прилетел знакомиться, мы проговорили почти всю ночь, и оказалось, что отношение крупного партийного деятеля к советской действительности ничем не отличается от взглядов московского интеллигента. Маска, которую носили на работе, к лицу не приросла.

Завод, как и КамАЗ, строился Министерством энергетики, которое было одним из лучших и наиболее мощных генподрядных министерств в СССР. Начальник строительства Пелих тоже был незаурядным руководителем, и меня восхищала его спокойная и несколько ироничная манера управления подчиненными ему людьми. Он казался очень выдержанным, закрытым человеком, но, видимо, на самом деле, как ни странно для начальника огромного производственного коллектива, имел сложную, не видную чужому глазу душевную конституцию. Довольно скоро после начала строительства он переехал из Заинска куда-то в Азербайджан, и через некоторое время до нас дошла весть о том, что он застрелился из охотничьего ружья. Детали остались неизвестными, но говорили, что причиной тому была женщина.

Новым начальником стал Михаил Вайнер, молодой человек моих лет, с которым мы также довольно быстро нашли общий язык. Надо сказать, что с удалением от Москвы к востоку привычный антисемитизм постепенно ослабевал, и на руководящих постах в строительстве – а это тяжелая и ответственная работа – часто оказывались люди с еврейскими фамилиями. Мне говорил один такой начальник крупного подразделения, переехавший в Татарстан из Смоленска, что там он был жид пархатый, а здесь уважаемое лицо, член бюро райкома.

Оценив потенциал Заинской площадки с учетом ключевых факторов: удобного расположения, крупной строительной организации, энергетических и человеческих ресурсов, я пришел к мысли о целесообразности увеличения мощности завода. Имело смысл разместить в Заинске производство однородных автомобильных узлов, для выпуска которых, по постановлению правительства, планировалось построить в городе Рославле в Смоленской области новый автоагрегатный завод. Я написал обстоятельную докладную записку нашему министру Тарасову, предложив отказаться от строительства завода в Рославле и сконцентрировать производство в Заинске, что было бы более эффективно. Конечно, такие стратегические решения абсолютно не входили в мою компетенцию, но мне всегда было тесновато в границах служебных обязанностей.

Министр отнесся к моей записке внимательно и вызвал меня. Министерство находилось на углу Кузнецкого Моста и Большой Лубянки в большом сером здании, построенном в начале XX века архитектором Гунстом как доходный дом для страхового общества «Россия». Утверждают, что здание использовалось как дом свиданий. Этому способствовала необычная планировка этажей: можно было войти в первый подъезд на Кузнецком Мосту, а выйти в восьмой на Лубянку, что, конечно, было удобно для людей, избегающих лишнего внимания. Бывая в министерстве, я долго не мог понять, каким образом можно идти длинными коридорами, поворачивая то вправо, то влево, и внезапно очутиться на том же месте, откуда начал свой путь. Оказалось, что здание в плане представляет собой изогнутую восьмерку, между циркульными фрагментами которой в углублении поставлен нелепый памятник Воровскому, одному из первых советских дипломатов. Теперь дом страхового общества «Россия» – это всем известное главное здание КГБ, выходящее фасадом на площадь Дзержинского, а в здании, построенном Гунстом, после революции разместился наркомат иностранных дел, поэтому памятник дипломату, убитому в 1923 году в Лозанне, установили на правильном месте. Здесь на первом этаже жил Чичерин, первый после Троцкого нарком иностранных дел РСФСР, а затем и СССР. После переезда ведомства в новое высотное здание на Смоленской площади в здании поселили Мосгорсовнархоз, а после его кончины два министерства – автомобильной и тракторной промышленности.

Некоторые интерьеры сохранили былую роскошь. Кое-где еще можно было увидеть камины с изящными мраморными порталами, конечно, потухшие навсегда. Не знаю, случайно или подчеркивая особую важность мыслительной деятельности специалистов в управлении экспертизы на каминной доске была установлена крупная статуэтка прекрасного бронзового литья. Скульптура весила, я думаю, не меньше 50 килограммов и представляла собой женскую фигуру в позе глубокой задумчивости; на постаменте была французская надпись La pensée, что означает «Мысль». В конце 1991 года цветной металл повысился в цене, и «Мысль» бесследно исчезла, что было, между прочим, символично и обозначило содержание наступающей эпохи.

Я уже бывал у министра на больших совещаниях, проходивших в зале коллегии, где я не столько говорил, сколько слушал, но на этот раз говорить предстояло мне. Конечно, я волновался. Взглянув на себя в зеркало, висевшее в приемной, я увидел, что щеки мои от волнения порозовели. Усугубляя природную моложавость, румянец превратил меня в мальчишку.

В кабинет, где я никогда раньше не бывал, со мной вошли заместитель министра Потапов и Коровин, главный инженер Автопроекта, то есть управления, которому подчинялся институт. Тарасов сидел за письменным столом, громадным, как Красная площадь; перпендикулярно этому монстру был приставлен, образуя букву «Т», небольшой стол, за которым обычно сидели посетители. Министр встал и протянул мне руку. Он только что пообедал, был в благодушном настроении, глаза у него блестели, поясной ремень ослаблен, и ширинка была расстегнута. Чтобы дотянуться до его руки, мне пришлось торопливо обойти вокруг стола, пока Тарасов стоял с протянутой рукой, как Ленин на броневике. Картина эта меня развеселила и сняла напряжение, так что докладывал я спокойно и уверенно.

Выслушав мой доклад, министр стал расспрашивать меня о Заинском проекте и раскритиковал некоторые решения. Я начал возражать, но в это время зазвонила вертушка, и Тарасов отвлекся. Потапов дернул меня за рукав и прошипел: «Не спорьте».

– Хорошо, Александр Михайлович, – сказал он, когда Тарасов закончил разговор, – мы посмотрим это более внимательно.

Тарасов усмехнулся и стал рассказывать о проектировании и строительстве Минского тракторного завода, где он много лет был директором. Рассказывать он умел и, видимо, любил и делился со мной своим богатейшим опытом часа полтора. Это было интересно. Потапов и Коровин молча слушали.

– А где вы работали до проектного института? – неожиданно спросил он меня на прощанье, с любопытством взглянув на мою мальчишескую фигуру.

– Четыре года на прожекторном заводе, – ответил я правдиво, хотя, вероятно, для придания себе веса следовало приврать и заменить прожекторный завод эталонным ЗИЛом.

– Мы подумаем над вашим предложением, – сказал Тарасов и отпустил всех с миром.

Предложение мое было отвергнуто, несмотря на очевидную эффективность. Я был удивлен, а один из коллег, в отличие от меня трезво смотрящий на нашу действительность и обладающий хорошим аппаратным чутьем, сказал:

– Твоя эффективность никому не нужна. Госплан выделяет деньги на строительство еще одного завода, чего ж от них отказываться? Чем больше заводов в составе отрасли, тем весомее министерство. Решение министра естественно.

Вот на каких принципах строилась экономика в советские времена.

Таков был мой первый опыт непосредственного общения с членом правительства страны.

Когда началось строительство завода, Тарасов посетил Заинск, и по этому поводу руководство города устроило банкет. За столом секретарь местного райкома партии предложил тост за здоровье сидевшего рядом министра.

– А вы мне кажетесь порядочным человеком, – с явным удивлением громким шепотом, наклонившись к нему, сказал Тарасов, успевший уже выпить чуть больше, чем следовало. – Кого только не встретишь среди вашего брата.

Это было характерное мнение хозяйственного руководителя о партийных функционерах, с которыми приходилось считаться даже министрам. Именно партийные деятели высокого ранга считали себя хозяевами страны. Вот как, например, позволял себе разговаривать с Тарасовым заведующий отделом машиностроения ЦК КПСС Фролов, очень большой партийный начальник нескольких министерств. Инспектируя совместно один из строящихся заводов, они решили для обозрения всей стройплощадки подняться на крышу построенного корпуса. Подошли со свитой к довольно крутой металлической лестнице, не рассчитанной на кабинетных людей.

– Ну, толстозадый, – скомандовал поджарый Фролов, – лезь первым.

И министр, которому уже было лет шестьдесят, имевший комплекцию любителя хорошо поесть, безропотно полез на лестницу.

Не знаю, чего здесь было больше – элементарного хамства или своеобразного амикошонства.

Тарасову еще недолго оставалось руководить министерством. У него обнаружили рак, он лежал в больнице и незадолго до смерти вызвал к себе Полякова, своего заместителя и одновременно генерального директора Волжского автозавода, ВАЗа. Стало понятно, что конец близок и будущего министра благословляют на царство.

Виктор Николаевич Поляков был совершенно уникальным человеком и абсолютной противоположностью Тарасову. Он был аскет, очень высок и худощав, и за одиннадцать лет общения в служебной обстановке, на совещаниях и в командировках, я ни разу не видел на его лице улыбки. Только дело и ничего кроме дела. Невозможно было себе представить, чтобы он в рабочее время – а у него все время было рабочее – рассказывал полтора часа молодому инженеру о своем опыте. Вместе с тем немногочисленные знакомые, которым приходилось с ним общаться в приватных условиях, говорили, что он ведет себя как обычный человек, галантен с дамами, шутит и даже иногда смеется.

Я думаю, что среди советских крупных руководителей он был белой вороной, и не случайно многие из этой среды его не любили. Да и как было им любить человека, который свой высокий пост не использует в личных интересах и отдает часть своего заработка то детским садам, то в Фонд мира? Став министром, он продолжал ездить на «Волге», пока система не подчинила его своим законам. Приехав в Кремль на заседание правительства, он не смог остановиться у подъезда, куда охрана пропускала только членовозы, бежал под дождем, промок, опоздал на несколько минут, получил замечание от премьера Косыгина и пересел на «Чайку».

О его фантастической работоспособности ходили легенды не только у нас, но и в Италии в период проектирования Волжского автозавода, где он заставлял итальянцев работать в привычном ему режиме. А режим его был такой: он приходил в министерство к восьми часам утра, шел на Кузнецкий Мост пешком от Рижского вокзала, недалеко от которого жил, а заканчивал работу поздним вечером; я однажды ушел от него в одиннадцатом часу. Говорили, правда, что днем он полчаса спал в своей комнате отдыха, примыкающей к кабинету. День его был расписан по минутам, и на совещаниях он болтовню не допускал, а выступающих «с чувством, с толком, с расстановкой» обрывал требованием: «Говорите быстрее». Некоторые терялись и замолкали, и больше я их на таких совещаниях не встречал. Я видел его иногда принимающим какие-то таблетки, что естественно для человека на седьмом десятке, но своим организмом он управлял не хуже, чем министерством, и мог ночью в самолете, выслушав очередной доклад, сказать: «А теперь поспим», и через минуту уже слышалось ровное дыхание спящего человека.

После каждого совещания выпускался подписанный министром перечень рассмотренных вопросов с поручениями конкретным людям. Такой документ, который какой-то острослов, используя лексику проходившей в то время в Китае культурной революции, окрестил «дацзыбао», рассылался по управлениям министерства и по заводам и брался помощниками министра на контроль. Моя фамилия постепенно начинала мелькать в этих «дацзыбао» и, таким образом, становилась известной в отрасли.

Поляков вполне заслуженно получил золотую звезду Героя Социалистического Труда, но, будучи щепетильным человеком и считая, что руководство созданием новой системы организации производства на Волжском автозаводе входило в его служебные обязанности, вычеркнул себя из списка людей, представленных на соискание государственной премии за эту работу. Конечно, он был достоин премии больше, чем кто-либо другой. Между прочим, этот его поступок сделал для меня как для руководителя, хотя и существенно меньшего масштаба, психологически невозможным обратиться к нему, когда один из моих недоброжелателей, обладавший необходимыми полномочиями, вычеркнул меня из списка кандидатов на Премию Совета министров за развитие колесного производства. Поляков относился ко мне хорошо; я это чувствовал, встречаясь с ним на совещаниях и в поездках, а однажды узнал об этом от директора своего института. Как-то раз в его кабинет, где мы с ним обсуждали некоторые проблемы, вошел мой коллега. Директор сказал ему:

– Борис, мы заняты. Ему вечером к министру ехать.

– Дрожишь? – спросил меня Борис. Он знал, что многие боятся министра, который своими вопросами мог поставить в тупик человека, плохо знающего свое дело.

– Чего ему бояться? – сказал директор. – Он у Полякова в фаворе.

Зная это, думаю, меня бы в списке восстановили, но был риск потерять его уважение, которое было дороже премии. Впрочем, я особенно не огорчался, поскольку иронически относился к орденам, званиям и государственным премиям, которые в эти времена совершенно обесценились, и мне всегда был симпатичен персонаж Хэмингуэя, раздававший свои медали девочкам в парижском борделе.

Конечно, многие подчиненные его побаивались. Опасения были обоснованными: Поляков мог отстранить от работы мгновенно, если понимал, что специалист со своими обязанностями не справляется. Но он никогда не употреблял ненормативную лексику и был воспитанным человеком; я видел однажды, как он, входя из коридора в свою приемную, автоматически пропустил впереди себя женщину, незначительного технического сотрудника.

Его энергия сделала возможным невозможное: гигантский КамАЗ был построен за шесть лет, а Заинский завод – за три года. В последний перед сдачей в эксплуатацию год он обязательно приезжал на обе стройки раз в две недели. Каждую вторую пятницу вечером он прилетал камазовским Ан-24 в Бегишево – новый аэропорт, построенный между Набережными Челнами и Заинском, – и появлялся в Заинске около девяти часов. Чуть прихрамывая, он обходил стройку, проводил короткое совещание, определяя проблемы и принимая решения по их устранению, и, отказавшись от ужина, уезжал в Челны, где в субботу инспектировал стройку, проводил совещания, а вечером улетал в Москву. Хромал он после автомобильной аварии, в которую попал ночью, возвращаясь в Москву без милицейского сопровождения из поездки на один из наших заводов. Какой-то мерзавец оставил на шоссе без аварийного освещения бульдозер с навесным механизмом, который снес водителю голову, а Поляков остался жив, потому что дремал на заднем сиденье полулежа.

Многие считали, что он напрасно контролирует мелочи, которыми министр не должен заниматься. И действительно, в одном и том же «дацзыбао» решения по стратегическим вопросам могли совмещаться с поручением обеспечить поставку чешского пива иностранным специалистам, работающим на КамАЗе. Полякову хотелось предусмотреть все, потому что он хорошо знал, что полностью положиться на исполнителей невозможно. Мне эта его черта импонировала, потому что я тоже исповедовал принцип, согласно которому в большом деле мелочей не бывает. Прочитанная в детстве шотландская баллада, переведенная Маршаком, о том, как государство погибло, «потому что в кузнице не было гвоздя», осталась заповедью на всю жизнь.

Поляков внимательно подбирал руководителей аппарата министерства, однако ему приходилось считаться с ЦК партии, в номенклатуру которого эти кадры входили. Вероятно, он не был в восторге, когда ЦК навязал ему заместителя, которого пришлось убрать из Моссовета за какие-то прегрешения и который, насколько я знаю, был чужеродным элементом в сложившемся организме. Согласовывая назначения, партийные органы, видимо, старались обеспечивать относительный национальный баланс среди крупных руководителей, так, например, в дополнение к первому заместителю министра армянину Башинджагяну был назначен заместителем министра украинец Погостинский. При балансировании национального состава высших административных органов евреев назначали очень осторожно; в эти годы в правительстве был только один официальный еврей – Дымшиц, что, впрочем, безупречно соответствовало удельному весу евреев в населении СССР. Членов правительства было больше сотни, и после очередной сессии Верховного Совета, утверждавшего состав правительства, их фотографии печатались в центральных газетах, занимая две-три страницы. Однажды в день публикации таких фотографий я шел темным зимним вечером с работы, меня обгоняли две женщины, и я невольно услышал их разговор:

– Ты видела фотографии министров? – спросила одна.

– Да, – ответила другая, – сплошные евреи.

Так воспринимался в народных массах результат тщательного регулирования национального состава руководящих кадров.

Начало строительства Заинского завода ознаменовалось историей, которая поставила мою карьеру на грань катастрофы. Случившееся было следствием установленного правительством короткого срока строительства, диктующего необходимость выполнения рабочих чертежей и строительных работ параллельно с разработкой технического проекта, который является первой стадией проектирования. В обычной ситуации строительство ведется по рабочим чертежам, которые выполняются и выдаются на стройку после утверждения технического проекта.

С целью экономии времени геологические изыскания в полном объеме были сделаны сразу же после выбора площадки, и скважины для детального изучения грунтов и расчета фундаментов были пробурены не под будущими зданиями, поскольку проекта еще не было, а в углах сетки со стороной квадрата сто метров по всей площадке. Когда сформировался генеральный план завода и можно было приступить к сооружению мощной котельной, которая должна была первой вводиться в эксплуатацию, чтобы дать тепло остальным объектам, оказалось, что в пятне ее строительства нет ни одной скважины, но характеристика грунтов понятна по данным соседних участков. Чертежи фундаментов были выданы на стройку, и их начали бетонировать. Все же я, будучи осторожным человеком, поручил геологам срочно пробурить пять контрольных скважин: четыре в углах здания и одну в центре.

Что делали геологи на площадке, осталось неизвестным, но заключение было убийственным: проект фундаментов не соответствует грунтам, и его надо переделать.

Изменить чертежи несложно, но к этому времени часть фундаментов уже была заложена.

Передо мной возникла драматическая дилемма: остановить стройку или взять ответственность за ее продолжение на себя. Стройка была на контроле у правительства страны, освещалась центральной прессой, остановка была чревата вселенским скандалом. Однако возможное обрушение здания, построенного на слабых фундаментах, о чем предупредили геологи, грозило уголовным делом.

Решение надо было принимать немедленно.

Я решил рискнуть и бетонирование фундаментов не остановил. Риск опирался на интуицию и мнение специалистов, к которым я обратился и которые считали, что последнее заключение геологов противоречит общей картине залегания грунтов площадки.

Я позвонил в Заинск Романюку, и мы встретились в Казани. Романюк мне доверял, и его поддержка сыграла в этой истории немаловажную роль. Известный уже читателю Василенко кричал бы на всех углах об ошибках проектировщиков и воспользовался бы этим поводом, чтобы на всякий случай снять с себя ответственность за срыв сроков строительства. Мы с Романюком решили обсудить ситуацию в частной обстановке и пригласили к себе в гостиницу на преферанс Краснобаева, главного геолога треста «КазТИСИЗ», выполнявшего изыскания, довольно симпатичного коммуникабельного человека, руководившего работами на огромной площадке КамАЗа, что предполагало его высокую квалификацию.

Довольно тусклая гостиничная лампа едва освещала круглый стол, расчерченную пульку и розданные карты. Лицо Краснобаева оставалось в тени.

– Объясните нам, Дарьян Борисович, почему грунты на участке строительства котельной так странно отличаются от соседних, – спросил я между сдачами.

– У них другой модуль деформации, – ответил Краснобаев, не глядя в глаза, – так бывает.

И он довольно неубедительно начал подводить под свое заключение теоретическую базу.

– Давайте выпьем за успех нашего общего дела, – предложил Романюк, открывая бутылку водки и надеясь, что, немного расслабившись, Краснобаев трезво отнесется к творению своих специалистов.

Краснобаев, как настоящий геолог, водку пил хорошо, на мои доводы не сдался и мнение свое не изменил. Он твердо был уверен в том, что данные изысканий всегда перевесят теоретические рассуждения экспертов, а независимая проверка другими геологами полученных в поле результатов невозможна, потому что изыскательские тресты распределены в стране по территориальному принципу и на чужой территории не работают.

Единственным положительным результатом сыгранной пульки было решение провести дополнительное исследование, проверив грунты под нагрузкой давлением специальными штампами. Я прилетел в Заинск, чтобы контролировать эту работу.

А фундаменты, между тем, уже заканчивали бетонировать.

Новое заключение было категоричным: заложенные фундаменты заданную нагрузку не несут, и их надо взорвать.

Интуиция вещь хорошая, но нельзя строить на ее основе здание площадью две тысячи квадратных метров и высотой с пятиэтажный дом, не считая стодвадцатиметровой трубы.

Я позвонил в Киев, в украинское отделение нашего института, где для выполнения небольших, но срочных работ держали маленькую геологическую партию и буровую установку. С директором отделения я был в хороших отношениях, и буровая немедленно отправилась из Киева в далекий путь.

Геолог Виталий Филиппович Слюсарь прилетел самолетом, и пять скважин пробурили быстро. Камеральная обработка образцов грунта показала идентичность его свойств с соседними грунтами. Слюсарь был смелый и порядочный человек и оспорить заключение мощного треста «КазТИСИЗ» не побоялся. Смелость в отстаивании своих решений и взглядов встречается значительно реже физической смелости, иначе мы жили бы в другой стране. Теперь я смог облегченно вздохнуть, фундаменты остались на своих местах, и построенная на них котельная стоит уже сорок лет.

В не столь далеком тридцать седьмом году геологов, необоснованно рекомендовавших взорвать заложенные фундаменты, расстреляли бы как вредителей. Но и в мое время их, конечно, надо было бы отправить под суд. Неизвестно, как появилось первое заключение, никто не контролировал проведение изысканий, возможно, допустили ошибку, а потом защищали честь мундира, наплевав на остановку строительства и немалые расходы. Говорилось о деформации грунтов, а налицо была деформация совести. Но я промолчал: судебное дело повлекло бы долгое разбирательство, которое неизбежно затормозило бы стройку.

Так закончилась эта история, стоившая мне немало бессонных ночей.

Дальнейшее проектирование и строительство завода проходило без особых приключений, но в чрезвычайно напряженном режиме. В проекте участвовало двенадцать организаций в разных городах, и бывало, что в течение недели мне приходилось побывать в трех-четырех местах для контроля и решения возникающих проблем. Несмотря на потерянные месяцы в связи с заменой площадки, технический проект завода и жилого поселка был закончен и утвержден министром в установленный правительством срок. К несчастью, Госстрой СССР взял проект, как один из наиболее важных проектов года, на экспертизу. Мне пришлось терять время практически на повторную защиту проекта и еще раз убедиться в том, что кадры в аппарат правительства подбираются по анкете, где пункт о деловых качествах отсутствует. Заключение экспертизы было положительным, но содержало много замечаний, которые следовало учесть при рабочем проектировании и строительстве. Одно из замечаний было справедливым, остальные совершенно неприемлемыми. Поскольку Госстрой, как комитет Совета министров, был конечной инстанцией, оспаривать замечания было невозможно, поэтому я взял на себя риск их игнорирования. По правде говоря, риск был невелик, ибо известно, что суровость законов в нашей стране искупается необязательностью их выполнения. Разумеется, никто исполнение требований экспертов не проверял, и завод был построен в соответствии с проектом.

Спустя пятнадцать лет после ввода в эксплуатацию первой очереди завода я летел в командировку в Будапешт и в самолете встретил главного инженера завода.

– Все работает, – сказал он мне. – Мы вас помним.

Большего счастья проектировщику от оценки его деятельности не дано испытать.

Одновременно с заводом подрастал и мой сын, которого после долгих поисков имени мы назвали Всеволод. Он родился в конце марта, в Международный день театра, что, может быть, каким-то мистическим образом определило вектор его развития. Правда, когда после восьмого класса мы переводили его в другую школу, в класс с углубленным изучением литературы, учительница математики очень удивилась, сказав, что Сева – прирожденный математик. Удивившись, в свою очередь, этому мнению, я тут же вспомнил, что в пятилетнем возрасте он решил задачу, требующую некоторого абстрактного мышления. Глядя на вечернее звездное небо, мы выяснили, что звезд бесчисленное количество, и я неожиданно спросил его:

– Как ты думаешь, сколько получится, если бесчисленное количество разделить пополам?

После недолгого раздумья Сева ответил:

– Тоже бесчисленное количество.

К сожалению, он вырос без братьев и сестер. Беременность Марине шла; в этот период, когда многие женщины дурнеют, она расцвела и стала еще красивее. Однако вырастить даже одного ребенка двум работающим людям, не имеющим помощи от старшего поколения, было весьма непросто. Эксперимент с яслями через две недели закончился простудой, а потом мы нашли няню, на которую уходила Маринина зарплата.

Сева рос смышленым и бойким; уже в восемь месяцев он, держась за стену и заливаясь смехом, пришел из детской к нам в комнату. Еще не умея читать, он с удовольствием слушал пластинки с записью пушкинских сказок в исполнении Табакова, слушал с удивительным вниманием и «Витязя в тигровой шкуре» в переводе Заболоцкого, которую я читал ему однажды вечером.

Когда он научился сидеть, ему потребовался высокий детский стульчик, и с его приобретением связана маленькая история.

В компании наших приятелей Иры и Коли Ферапонтовых мы встречались с миловидной пухленькой блондинкой Леночкой, которая через некоторое время вышла замуж за весьма общительного молодого физика, только что окончившего Ленинградский университет. Леночка продолжала бывать в нашей компании с мужем, и молодая семейная пара однажды приезжала на красных «Жигулях» к нам в Эльву, маленький эстонский городок, где Ира и мы отдыхали с детьми. В приятельском кругу, где дети были разных возрастов, некоторые ставшие ненужными аксессуары младенческого быта передавались младшим из семьи в семью. Сын Леночки был немного старше Севы, из стульчика вырос, и мы договорились, что я его заберу.

Они жили в районе Фрунзенской набережной в квартире родителей Леночки. Отец ее был членом-корреспондентом Академии наук, дом и квартира соответствовали академическому статусу, было воскресенье, из просторного холла, где все дышало хорошо устроенной жизнью, был виден сквозь двухстворчатую стеклянную дверь сверкающий хрусталем роскошно сервированный стол. Стульчик мы упаковали, и на всякий случай – все же мы не были близкими друзьями – я спросил Леночкиного мужа:

– Я тебе что-нибудь должен?

– Да, – ответил он, – три рубля.

Многие, наверное, еще помнят магическую цифру «три рубля шестьдесят две копейки» – такова была в те времена цена бутылки водки.

Не стоило бы вспоминать этот пустяковый эпизод, если бы не имя молодого физика.

Его звали Михаил Ковальчук.

Счастливые, безоблачные периоды в жизни редко бывают продолжительными. Несчастье случилось с Павой. В семьдесят один год он был еще в полном порядке и ездил с театром на гастроли в Австрию, но довольно скоро после этого с ним начали происходить странные вещи. Он стал забывать текст роли, продолжение какой-либо деятельности стало невозможным. У него возникали непонятные страхи, он боялся, что в комнате может упасть потолок. Диагноз был ужасен: болезнь Пика, нарастающее слабоумие. Это продолжалось два года. Из сослуживцев его навещал только Витя Рябов, молодой актер, дублировавший некоторые Павины роли и относившийся к нему с большой теплотой. Но и он однажды с горечью сказал мне: «По существу, я прихожу к другому человеку».

Летом мы решили вывезти Паву за город и сняли дачу в знаменитой сегодня Жуковке. Дача представляла собой простой деревенский дом, в котором из городских удобств было только электричество; половина дома сдавалась, а во второй половине жила хозяйка, сухощавая строгая женщина средних лет. Знакомясь с хозяйкой, Галя, которая на фоне деревенского дома особенно старалась подчеркнуть свой статус светской дамы, не преминула упомянуть, что ее муж – заслуженный артист и персональный пенсионер. Хозяйка поджала губы, сильно напряглась и с надменным видом сообщила, что она заместитель начальника какого-то важного отдела в какой-то очень важной организации. Паритет сторон был установлен, и в дальнейшем обе дамы вполне дружески общались.

Несмотря на отсутствие удобств и крохотный собственный участок, дача стоила дорого, потому что находилась на берегу реки Москва, вокруг были просторные лужайки, сосновые рощицы, и с деревенскими домиками перемежались особняки советских вельмож. Печально известная дача Фурцевой, служившая предметом пересудов в московских кругах, находилась неподалеку, и можно было невзначай увидеть государственного деятеля в капоте. Также недалеко находились дачи Совета министров – большая огороженная территория, где были выстроены коттеджи на одну или две семьи. Коттеджи сдавались на лето второстепенным сотрудникам: референтам, помощникам и прочим столоначальникам и канцеляристам. Эта территория называлась Греция, потому что, как известно, в Греции есть все, а на этой территории находился изобильный продуктовый магазин для обитателей коттеджей, которым напряженная государственная деятельность не позволяла тратить время в очередях. Посещение магазина жителями Жуковки и дачниками не предусматривалось, но твердость всех советских запретов практически всегда смягчалась различными лазейками, позволяющими обычным гражданам тоже время от времени чувствовать себя людьми. Дыра в заборе была и здесь, а документы в магазине не спрашивали.

Участок реки, к которому примыкала Жуковка, считался территорией Рублевского водозабора, и купаться здесь было запрещено. По берегу периодически циркулировал милицейский наряд, выгонявший непослушных купальщиков из воды. Между тем в сотне метров от пляжа, где мы обычно располагались, была деревянная купальня, входившая в зону правительственных дач, и когда однажды милицейский лейтенант пытался оштрафовать некую бойкую даму за купание в неположенном месте, она заявила, что если можно купаться людям в купальне, то можно и здесь.

– Но вы же не можете сравнивать себя с товарищем Соломенцевым, – рассудительно заметил лейтенант.

– У меня тело не хуже, чем у товарища Соломенцева, – закричала дама в ослепительном купальнике, надвигаясь грудью на представителя власти, потрясенного этим неслыханным вольнодумством.

Она, конечно, была не права. Товарищ Соломенцев все же был в этот момент кандидатом в члены политбюро, то есть входил в высшее руководство страны, и речные струи, омывающие его заслуженное, идеологически чистое тело, не могли заразиться чуждыми нашему обществу микробами.

На купальнике дамы знаков различия не было, но зная, что в Жуковке живут разные влиятельные люди, осторожный лейтенант не стал вступать в политический диспут, ограничился устным замечанием и удалился.

Жизнь на природе немного продлила Паве жизнь. Он умер через год в больнице ночью среди чужих людей, в успокоение нам рассказали, что врач был с ним до последней минуты.

Галя осталась одна и соединиться с нами не захотела, желая сохранить независимость. К этому времени она уже несколько лет не служила в Театре Образцова, организовав кукольный театр-студию в Доме пионеров. У нее оказался незаурядный педагогический талант, и студия была довольно успешной, а студийцы, девочки и мальчики, вырастая, Галю не забывали, приходили в гости и писали замечательные письма. Одна из ее учениц, Саша Горбунова, выросла в профессиональную актрису и уже много лет играет на сцене Театра Образцова.

Галя перестала работать, когда ей исполнилось семьдесят пять лет, и скончалась, немного не дожив до семидесяти девяти, от миэломной болезни, приковавшей ее к постели в последний год жизни. Незадолго до ухода она сказала Марине:

– Никогда не думала, что ты будешь так преданно за мною ухаживать.

Это было предсмертное покаяние за долгие годы недоброжелательства.

Смерть наступила в первый день лета; собиралась гроза, внезапный резкий порыв ветра с грохотом распахнул окно, и раскат грома, как посмертный салют, заглушил последний вздох моей приемной мамы.

К этому времени матери Марины уже не было в живых, а ее отец, которого покойная жена избаловала обожанием, оставшись один и будучи еще крепким, не очень старым человеком, стал искать себе новую спутницу жизни. Но квартира, дача и деньги возбуждают не обожание или хотя бы привязанность, а совершенно иные чувства. Поэтому эти поиски нового счастья имели трагикомический характер, а новые союзы были кратковременны.

Одна из дам по имени Туся поселилась у Александра Александровича со своим попугаем, жутким матерщинником. Непонятно было, как в этой маленькой головке уместился весь богатейший корпус русского мата, выученный, очевидно, в предшествующих браках. Интересно, что Петя, как попугай себя называл, комментировал домашние события с помощью этой колоритной лексики на удивление удачно и к месту.

– Куда пошла, блядь хорошая? – нахально кричал он Тусе, когда она выходила из комнаты.

Младший брат Марины Толя из балованного, вертлявого пацанчика вырос в рано облысевшего молодого человека со страшными черными усами. Он с трудом окончил технологический факультет института, где Марина преподавала и тащила его за уши, и теперь заведовал швейным ателье. Когда я однажды сказал ему, что не следовало уносить из ателье домой линолеум, закупленный для ремонта помещения, он ответил мне гениальной фразой, кратко выразившей универсальную философию, годную для всех времен:

– А зачем тогда становиться начальником?

Понятно, что и отец, и брат Марины не были для нас близкими людьми, и теперь наша семья представляла собой маленький островок в человеческом океане.

В семидесятых годах в железном занавесе появились трещинки, были достигнуты соглашения с западными странами, позволившие ослабить международную напряженность, власти начали понемногу выпускать евреев в эмиграцию. Применительно к себе я такую возможность всерьез не рассматривал никогда. К концу семидесятых я был довольно успешным человеком, деятельность, которой я занимался, была мне интересной, я пользовался уважением в профессиональной среде, и начинать жизнь заново на чужбине желания не имел. Несколько незаметных сотрудников нашего института эмигрировали, это произошло довольно тихо, скандал разгорелся, лишь когда в эмиграцию собрался один из главных инженеров проектов Саша Дрезельс. Незадолго до его заявления о выезде министр, будучи недоволен состоянием проекта, которым Дрезельс руководил, поручил директору института Устинову освободить его от должности. Дрезельс был не слишком виноват, и Устинов упросил Полякова дать ему шанс. Решение об эмиграции принимается не спонтанно. Чтобы не ставить под удар директора, Дрезельс должен был воспользоваться случаем и уйти из поля зрения министерства на небольшую должность, однако он этим пренебрег, скрыл свои намерения, и защитивший его Устинов имел массу неприятностей.

Сегодня многим этого не понять, а в те годы эмиграция рассматривалась как измена социалистической родине. Коровин, главный инженер управления, которому подчинялся институт, на всех углах кричал, что Устинов, жену которого звали Фаина, потворствует евреям, потому что его жена этой же нации. Устинов был просто порядочным человеком, никаких родственных связей с евреями не имел, а Коровин был садистом по натуре, всегда готовым нагадить людям. Ранее он был вторым секретарем Ярославского горкома КПСС и в результате многочисленных жалоб трудящихся был разжалован в главные инженеры проектов нашего Ярославского филиала, то есть просто низвергнут с Олимпа, но потом всплыл в министерстве, имея, видимо, соответствующие связи. Под его нажимом Дрезельсу, который имел какую-то начальную форму допуска, запретили выезд из страны. Он был довольно симпатичным человеком, в институте к нему неплохо относились, и на открытом партийном собрании, где его исключали из КПСС, одна доброжелательная сотрудница простодушно спросила:

– Ну, Александр Исаакович, ну зачем вы уезжаете? Ну что, там так уж хорошо? Ну, скажите, мы тогда все туда поедем.

На секретаря партбюро было жалко смотреть. Он был хороший товарищ, и я после собрания выразил ему соболезнование.

Это событие косвенно отразилось и на мне. После смерти Гали исчезли нити, привязывающие нас неразрывно к Москве. В это время создавалось совместное советско-болгарское бюро для руководства развитием большого производства электропогрузчиков «Балканкар», и министр Поляков назначил меня заместителем начальника бюро. Бюро создавалось в Болгарии, в городе Пловдив, и начальник был, естественно, болгарин. Я должен был поехать туда на два года с семьей. Марина после недолгих колебаний согласилась оставить работу в институте, хотя был риск, что преподавательская должность за ней не сохранится.

В годы советской власти работа за рубежом была предметом мечтаний многих людей. Даже кратковременная командировка за границу благотворно сказывалась на кошельке, что уж говорить о длительной работе. Это был 1980 год, когда даже в Москве стало намного хуже со снабжением, и одна возможность отдохнуть от бесконечных очередей уже была привлекательной. Для некоторых людей, правда, очереди имели и положительную сторону, создавая видимость алиби. Один из моих знакомых довольно регулярно после работы стоял в очередях за яйцами, которые, как он говорил жене, неизменно кончались перед самым носом. Мне алиби не требовалось, поэтому избавиться от очередей хотя бы и на короткое время было заманчиво.

В Москве теперь нас ничто не удерживало, время для отъезда было подходящее: первая очередь Заинского завода своевременно вошла в строй, работ по этому проекту оставалось не очень много. Параллельно с этим я уже несколько лет руководил проектом реконструкции Кременчугского автозавода. Деньги заводу выделялись скупо, главная забота была – согласовать в Госплане новое ТЭО, то есть технико-экономическое обоснование реконструкции, разработанное под моим руководством. С дирекцией этого большого завода у меня тоже сложились хорошие отношения, что неожиданно обернулось неприятностью. Директор завода, узнав о моем предстоящем отъезде и передаче проекта другому руководителю, воспротивился этому, не желая доверить эту тонкую работу с Госпланом, требующую знаний и определенного дипломатического искусства, неизвестному ему человеку. Директора больших заводов составляли кадровый резерв для занятия должностей руководителей министерства, поэтому ссориться с ними было опасно. Разумеется, это было понятно Коровину, человеку, для которого чинопочитание было главной доблестью и который к любому начальству относился весьма трепетно; я хорошо помню его согнутую спину перед начальником одного из управлений Госстроя СССР, который был несколько выше его в чиновной иерархии. Несмотря на то, что мое новое назначение было с ним предварительно согласовано, он стал ходить к министру, предлагая заменить меня в Болгарии другим человеком. Министр свои приказы отменять не любил и, как мне говорил его помощник, сдался только на четвертый раз, когда Коровин, сославшись на историю с Дрезельсом, сказал, подчеркнув мою еврейскую фамилию, что в этой ситуации парторганизация и коллектив института позицию руководства министерства не поймут. Ссориться с партией даже министру было ни к чему, и приказ был отменен.

Изречение вольтеровского Панглосса и в этот раз оказалось справедливым. Через два года выяснилось, что финансирование нового проекта странами СЭВ не состоялось, совместная работа с болгарами была безрезультатной, и, таким образом, проведенные в Болгарии годы можно было бы считать потерянным временем, которое, кроме неплохого заработка и житейских впечатлений, ничем интересным мою жизнь не наполнило бы.

Но, конечно, в этот момент я был огорчен. Вся семья потратила немало времени на бесконечные хождения по врачам для получения бессмысленных справок об отсутствии медицинских противопоказаний, словно мы собирались ехать не в европейскую страну, а в Экваториальную Африку.

Утешением послужила машина, которую я наконец-то смог купить из числа выделенных нашему институту. Это были «Жигули», первая модель, так называемая «копейка», которая тогда считалась хорошей, надежной машиной. Она была адаптированной для наших условий копией «Фиат-124», которая заслужила золотую медаль на европейском автосалоне за пять лет до начала ее производства в нашей стране. Тем не менее для нас в те годы это был шедевр автомобильной техники. Стоила она тогда пять тысяч шестьсот рублей, что по официальному курсу было эквивалентно почти десяти тысячам долларов, а по черному – не более тысячи. Сева был к технике равнодушен и удивил меня тем, что отнесся к автомобилю индифферентно и, когда я пригнал его из магазина, даже не вышел во двор посмотреть.

Появление в семье машины изменило стиль нашей жизни. Со времен занятий фехтованием я сохранил мгновенную реакцию и быстро начал чувствовать себя за рулем уверенно. Пробок в Москве тогда не было, и вождение доставляло удовольствие. У меня накопились неиспользованные отпуска, и в первое же лето после приобретения машины мы отправились в путешествие на Украину.

Побыв несколько дней в Киеве, мы по совету друзей сняли комнату в деревне Летки на берегу реки Десна, где отдыхали многие киевляне. Сельская жизнь была спокойной и сытной. Из Леток мы ездили по окрестностям и однажды провели целый день в Чернигове. Вернувшись с прогулки по городу к машине, я обнаружил, что одна из покрышек была проколота. То ли я где-то поймал гвоздь, то ли местные доброжелатели обратили внимание на московский номер. Это был мой первый опыт смены колеса на запасное, я успешно с этим справился, а вернувшись в Летки, решил извлечь пострадавшую камеру и заклеить ее. Водители, сами обслуживающие свои автомобили, хорошо знают, что снять резину с колеса, то есть, выражаясь профессионально, разбортовать его, – задача непростая. В книжке, которую мне как новичку подарили для самообразования, было рассказано, как это сделать в походных условиях, используя домкрат и простейшее самодельное устройство, собранное из подручных материалов. Я возился довольно долго, но все аккуратно сделал. За моими трудами, покуривая, скептически наблюдал муж хозяйки, шофер грузовика. Когда все было закончено, он сказал:

– Хочешь, я покажу тебе, как это делают нормальные люди?

– Покажи, – согласился я.

Он вернул резину на свое место, взял кувалду и действительно разбортовал колесо очень быстро, но при этом покалечил диск. Эпизод пустяковый, но символический, потому что способ решения проблем – с плеча и кувалдой – наш фирменный национальный продукт.

Теперь машина снова была на ходу, и мы отправились в Крым, в Новый Свет, но по дороге заехали в Кременчуг, где мне надо было помирить технического директора автозавода Малова с заводской парторганизацией и взять у него записку, которая должна была способствовать нашему отдыху.

Кременчуг – чудесный большой город на Днепре с песчаными пляжами и прибрежным парком, расположенный ниже Кременчугского водохранилища по течению. Это географическое обстоятельство, между прочим, однажды послужило причиной паники, когда во время учений по гражданской обороне сигнал о прорыве дамбы попал по чьей-то халатности в открытую городскую радиосеть. Услышав в середине рабочего дня сообщение о том, что через несколько минут вода затопит нижнюю часть города, горожане ринулись спасать свои жизни, имущество и родных. Отбой тревоги последовал быстро, но в «Скорой помощи» был аврал.

Автозавод выпускал самосвалы и тягачи для хозяйственных и армейских нужд, так называемые КрАЗы, и был головным заводом производственного объединения «АвтоКрАЗ», куда входил Кременчугский колесный завод и несколько других украинских заводов нашей отрасли. Как главный инженер проекта реконструкции головного завода я курировал вопросы развития объединения и пользовался авторитетом, но отбивать наскок партийной организации на технического руководителя огромного коллектива, тоже, разумеется, члена партии, мне, беспартийному человеку, еще не приходилось.

Секретарю заводского парткома, видимо, хотелось перейти на более высокий, городской уровень партийной иерархии, а способ был известен – отличиться лихой инициативой и заставить завод взять на себя ошеломляющие, хотя, может быть, и невыполнимые социалистические обязательства. Болтать языком, не отвечая за последствия, примерно то же, что бить, не думая, кувалдой по колесу, но вреда больше.

В это время в городских партийных структурах в связи с одной уголовной историей происходили некоторые пертурбации. Арестовали главного врача туберкулезного диспансера, выдававшую фальшивые справки о болезни, на основании которых липовым туберкулезникам город выделял квартиры. Во время следствия обнаружилось, что следы ожидаемо ведут к руководству города, в частности, к первому секретарю горкома КПСС. В этот интересный момент врач, здоровая женщина средних лет, скоропостижно скончалась в камере следственного изолятора, и следствие заглохло. По городу поползли нехорошие слухи. Секретаря горкома, известного городу оргиями, которые он устраивал в одной из городских гостиниц, спешно перевели в Полтаву в Облсовпроф, а через некоторое время забрали в Москву, кажется, в ВЦСПС. Видимо, перемещения наверху и породили некоторые надежды заводского партийного вождя.

Мне пришлось объяснять этому деятелю истинную ситуацию с реальными возможностями завода, и, зная, что я вхож к министру, который кавалерийские набеги не одобряет, он утих, и конфликт был исчерпан.

– Ну, спасибо, – сказал мне Малов, – наконец я смогу согласовать с ними командировку Миронова в Югославию. Мы там заказали штампы.

Миронов был заместителем главного технолога и очень приятным человеком, который даже внешне отличался от простоватой заводской публики.

– Он, конечно, интеллигент, – продолжал Малов, произнося это слово с непередаваемой интонацией брезгливости, – но грамотный специалист. Партком ведь все не устраивает: еврея нельзя, беспартийного нельзя.

Малов был прекрасный технический директор и весьма толковый инженер, происходил, между прочим, как и Романюк, из крестьянской среды, но в отличие от Романюка, несмотря на образование и занимаемый пост, свой природный менталитет не изменил и интеллигентов не жаловал. Поэтому мои отношения с ним были деловые, корректные, но не более того.

Оставив Марину в заводском пансионате на берегу реки Псел, где мы остановились, я взял Севу на завод, чтобы показать ему, как делаются автомобили. Мне казалось, что рождение автомобиля, впечатляющее зрелище главного конвейера, где на первую позицию ставится рама, которая постепенно обрастает узлами, и через час с небольшим на финише с конвейера сходит своим ходом готовый грузовик, должно быть интересным десятилетнему мальчику. Однако я ошибся, Сева остался абсолютно равнодушным, и я окончательно понял, что инженером ему не быть.

Из цеха мы с Севой пошли в директорскую столовую, где пообедали вместе с Маловым. Эта столовая находилась в отдельном здании и по советской традиции обслуживала только большое начальство, к которому относились директор со своими заместителями, заводской треугольник, то есть секретари парткома и комитета комсомола и председатель профсоюза, а также так называемые черные полковники, то есть несколько полковников-военпредов, принимавших продукцию, отправлявшуюся в войска. Свое прозвище они получили благодаря черным петлицам и черным околышам на фуражках, а также по аналогии с названием военной хунты, еще недавно правившей в Греции. В этой столовой, где было четыре столика, шестнадцать мест, готовили на пятнадцать – двадцать человек, поэтому в самые худшие времена там все было вкусно, как в хорошем ресторане, но по символическим ценам. Некоторые гости, в том числе и я, тоже могли там столоваться, но я большей частью ходил обедать в рабочие столовые вместе со специалистами завода, с которыми работал в момент, когда наступал обеденный перерыв.

Много позже я имел возможность познакомиться с этой стороной заводского быта в демократических странах. В Германии во время посещения одного из заводов фирмы «Крупп» меня и моих коллег дирекция завода пригласила на обед. Мы обедали в одно и то же время вместе с заводским персоналом в общей столовой, хотя и в нише, где стол был покрыт белой скатертью; нас обслуживала официантка и в честь гостей к обеду подали бутылку белого столового вина. Но меню обеда дирекции и персонала было одинаковым.

Расставшись с Кременчугом, мы покатили в Новый Свет. Этот маленький поселок, расположенный в восточном Крыму в шести километрах от Судака, – место замечательно красивое с реликтовыми рощами древовидного можжевельника и какой-то особой сосны. Недаром до революции поселок назывался Парадиз, что означает «рай». В XIX веке это было имение князя Голицына, который основал там знаменитый завод шампанских вин. Завод работал на экспорт, а советским людям иногда доставалась отбракованная продукция, и то по большому блату. На въезде в поселок в конце сложного серпантина с закрытыми поворотами и ограничением скорости до двадцати километров в час стоял шлагбаум, и автомобили, не имеющие специального пропуска, в поселок не допускались, что позволяло сохранить относительно нетронутой уникальную природу. В поселке было два пансионата: для виноделов и для специалистов космической отрасли, но для отдыха без путевок, так называемым диким способом, он был совершенно неприспособлен, потому что ни столовых, ни ресторанов там не было. В один из пансионатов, использовавший кременчугские самосвалы, и была адресована просьба Малова обеспечить пропуск моей машины в Новый Свет и кормление в пансионатской столовой. Я получил от директора пансионата написанную от руки короткую записку «Машину 03–28 МНЭ пропускать» и укрепил ее на ветровом стекле.

Теперь можно было спокойно ездить по окрестностям. Нам достали пропуск на Карадагскую биостанцию, режимный объект, где военные изучали дельфинов, пытаясь сделать из них потенциальных камикадзе и бойцов с подводными диверсантами. Говорят, что американцам во время вьетнамской войны это удавалось. Нашим черноморским дельфинам-афалинам повезло, воевать им не пришлось. Возможно, военные потеряли к ним интерес: на станции дельфинов мы не увидели, а в бассейне из воды высунулась нерпа, которая удивленно смотрела на гостей большими круглыми глазами.

Проделав за рулем больше десяти тысяч километров по разным дорогам, в разных погодных условиях, я почувствовал себя опытным водителем. Теперь во время отпусков летом машина была средством покорения пространства, ограниченного пределами нашей страны. Мы любили ездить в Прибалтику, которая все еще сохраняла неистребимый, хотя уже изрядно потускневший европейский лоск. Марина, используя свой преподавательский отпуск, отправлялась туда с Севой на два месяца, а я приезжал попозже на машине, и уезжали мы в конце сезона вместе, заезжая по дороге в разные интересные места. Замечательные два лета мы провели в Литве, в Паланге, на вилле покойного композитора Дварионаса, принадлежавшей теперь его детям – дочке Алдоне и сыну Юргису, концертирующим музыкантам, пианистке и скрипачу. Этот дом, в какой-то степени мемориальный, куда приезжали разные люди, даже ректор Московской консерватории, был центром притяжения литовской художественной интеллигенции, отдыхающей в Паланге, и мы, гости из Москвы, не чувствовали себя чужими в этом кругу. Все хорошо говорили по-русски, и разговоры велись более свободно, чем на московских кухнях. Вообще в Литве атмосфера была не такая затхлая, их партийные руководители, видимо, были неглупые люди и слишком сильно пружину не сжимали. Очень у многих за границей были родные, покинувшие страну в сороковом году, а некоторые и в сорок четвертом, и какая-то связь с ними поддерживалась. Алдона, будучи в США, навестила свою родственницу, совершенно обеспеченную немолодую женщину, преподававшую в музыкальной школе.

– Я спросила ее, – рассказывала Алдона, – не хотела бы она вернуться на родину.

– Я мечтаю об этом, – ответила та, – но когда вспоминаю сороковой год, желание пропадает.

В Паланге во дворце, расположенном в большом парке и принадлежавшем некогда графу Тышкевичу, был замечательный музей янтаря, а по вечерам на террасе дворца играл камерный оркестр под управлением знаменитого дирижера Саулюса Сондецкиса. Севе было тринадцать лет, и, когда приближалось время концерта, он бежал в парк впереди нас. Музыка недавно стала его страстью, и Алдона упрекнула нас в том, что мы плохие родители: у него руки пианиста, и его надо было учить с малолетства.

Мне не хотелось следовать стандартам еврейских семей и мучить ребенка гаммами, я предполагал, что отсутствие хорошего слуха у родителей передается по наследству, и поэтому считал, что занятия спортом будут ему полезнее. Но тут я ошибся: к спорту мне не удалось его приохотить, а для серьезной карьеры музыканта время было упущено. Тем не менее Сева захотел учиться музыке, и возникла проблема приобретения пианино. Купить хороший инструмент в те годы можно было только по случаю в комиссионном магазине, а свободно продавались лишь изделия отечественной промышленности, то есть грубый ширпотреб, а также пианино из Чехословакии и ГДР, тоже невысокого качества. В комиссионном магазине я завязал знакомство с продавцом, которого правильнее было бы назвать консультантом, довольно интеллигентным молодым человеком, видимо, имевшим какое-то музыкальное образование.

– Вы хотите купить инструмент для интерьера или для музыки? – спросил он меня.

– Конечно, внешний вид имеет значение, но это вторично, – ответил я.

– Я вам позвоню, когда появится что-нибудь интересное, – обещал он.

Так через некоторое время четыре богатыря, красные от натуги, втащили к нам на седьмой этаж фортепиано старинной немецкой фирмы Zeiter & Winkelmann с замечательным концертным звучанием, покрытое черным лаком, местами истертым, и с бронзовыми канделябрами.

Сева занимался с педагогом, позднее окончил колледж импровизационной, то есть джазовой музыки, музыкантом не стал, но время прошло недаром, потому что знание и понимание музыки играет свою роль и в профессии, и вообще в жизни.

В раннем детстве будущее для Севы было совершенно ясным: он хотел стать военным.

– Кем же ты хочешь быть, – спрашивал я, – генералом?

– Нет, папа, я хочу быть лейтенантом.

– Почему именно лейтенантом?

– Понимаешь, – отвечал мой наблюдательный сын, – генералы все какие-то подстарелые.

Теперь, десять лет спустя, в выпускном классе выбор профессии был не таким определенным.

Было понятно, что образование должно быть гуманитарное, и желательно университетское. Я полагал, что следует выбрать юридический факультет, продолжая семейную традицию, из которой я выпал. Важнее соображений о традиции было хорошее базовое образование, конкретная профессия и широкие возможности во взрослой жизни. Наш знакомый, юрист-международник с мировым именем, обещал оказать при поступлении в МГУ поддержку и рекомендовал педагогов с юрфака для подготовки к вступительным экзаменам.

Сева согласился с моим предложением, хотя и без особого энтузиазма. Занятия с педагогом по литературе привели к чудовищному результату: он стал писать совершенно ужасные, стандартные сочинения, где все было правильно, но читать которые было невозможно. Видимо, так теперь представляли себе русскую литературу на юридическом факультете, и это хорошо отражается в языке и стиле современных судебных документов, которые мне приходилось читать. Это продолжалось весь учебный год, а незадолго до выпускных экзаменов Сева познакомился со старшей сестрой своего одноклассника филологом Еленой Костюкович, которая ныне приобрела известность как переводчица на русский язык романов Умберто Эко.

В один прекрасный вечер Сева объявил нам, что поступать на юрфак он не будет, а будет сдавать экзамены на романо-германское отделение филологического факультета. Было известно, что поступить на юрфак трудно, а на филфак почти невозможно. Сева оканчивал школу в шестнадцать лет, и у него, таким образом, был запасной год перед армией, поэтому мы мысленно примирились с тем, что год, возможно, будет потерян. Тем не менее я попросил Андрея Немзера, молодого литературоведа и критика, с которым нас познакомила Костюкович, позаниматься с ним. Через несколько дней Немзер позвонил мне и сказал, что Сева пишет прекрасно и учить его нечему. Оставалось ждать.

Перед вступительными экзаменами университет устраивал консультации для абитуриентов, я возил Севу на машине в здание гуманитарных факультетов на Ленинских горах и ждал его в вестибюле, где обычно циркулировали юноши и девушки довольно интеллигентного вида. Как-то раз в вестибюль вывалилась с верхних этажей шумная однородная толпа, сильно диссонирующая с привычной публикой, и я спросил дежурного, кто эти люди. Оказалось – это абитуриенты юридического факультета. Почти все они явно были, как сейчас говорят, лица кавказской национальности, довольно примитивные на вид. Тут до меня дошло, что это результат принятого недавно в Закавказье порядка, не разрешающего детям партийных и советских работников поступать в юридические вузы в своих республиках. Предполагалось, что это решит проблему кланов и кумовства в правоохранительных органах, достигшую на местах невероятных масштабов. Результатом этих благих намерений было лишь то, что родители побогаче отправляли своих детей учиться в Москву в МГУ, а родители победнее – тоже в МГУ, но рангом пониже – в мордовский госуниверситет в Саранске. Вчерашние абитуриенты с вчерашними же взглядами и низкой культурой сегодня задают тон в соответствующих структурах.

Это был 1986 год, второй год перестройки и гласности. В этот год под напором разоблачительных статей в прессе старая система взяток в МГУ развалилась, а новая система и новые прейскуранты еще не сформировались. Совершенно как на Черноморской киностудии в «Золотом теленке», когда немое кино кончилось, а звуковое еще не родилось. Вероятно, за последние годы это был единственный случай, когда у некоторых сотрудников МГУ пострадало благосостояние, а в конкурсе на престижных факультетах соревновались знания, а не звания, и способности, а не деньги.

Пока Сева писал сочинение, я прогуливался по территории с весьма симпатичным человеком, который так же, как и я, нервничал в ожидании дочки. Это был Вадим Борисов, историк и литературовед, много сделавший для публикации Солженицына в России, будущий член редакции журнала «Новый мир».

Погода была солнечная, умиротворяющая, мы беседовали о каких-то нейтральных вещах, а мыслями оба были в аудитории, где экзаменовались наши дети.

– Если бы вы только знали, – вдруг вырвалось у Вадима с неожиданной страстью без всякой связи с разговором, – как я их всех ненавижу!

Было понятно, что это касается не только экзаменаторов. Сегодняшние правоохранители назвали бы это экстремизмом.

В это время Сева вышел из здания и подошел к нам. Мы поговорили о темах сочинений и распрощались. Больше я никогда Борисова не встречал, лет через десять он погиб – утонул, купаясь в море, а еще лет через десять его сын Митя женился на Маше Севастьяновой, ученице Марины. Естественный процесс в узком кругу московской интеллигенции, где переплетаются дружеские и семейные связи, как это некогда происходило среди московского дворянства и купечества.

– О чем ты писал? – спросил я Севу.

– О романе Чернышевского «Что делать?».

«Тяжелый случай, – подумал я, – идеологически правильных текстов Сева писать не умеет».

Через несколько дней мы приехали на факультет и подошли к доске, где были вывешены отметки за сочинение.

– Двойка, – обескуражено сказал я.

– Нет, – заметил хладнокровно Сева, – ты ошибся строчкой.

Сева получил пятерку; отличных отметок было всего двенадцать из шестисот сорока.

– Чем же ты их потряс? – спросил я.

– Видимо, тем, что я сравнил структуру романа с диалогами Платона, – ответил Сева.

Теперь появилось основание для оптимизма: после сочинения конкурс сократился вдвое, но впереди было еще два экзамена. Сева сдал английский на «отлично», а на экзамене по обществоведению не смог ответить на главный вопрос советской эпохи: сколько мяса будет приходиться на душу населения после реализации принятой партией продовольственной программы. Это никем и никогда не съеденное виртуальное мясо повлияло на оценку: Сева получил четверку, и, хотя сумма отметок укладывалась в официальный проходной балл, в списке принятых на первый курс его не оказалось.

Я поехал к проректору, от которого зависело решение о зачислении. Ректорат находился в главном, высотном здании, куда попасть без пропуска было затруднительно. Но у меня было удостоверение личности, подписанное заместителем министра, с вытесненным на красной обложке гербом СССР. С таким удостоверением, так называемой красной книжечкой, я мог ходить свободно в разные учреждения.

Проректор Добреньков принял меня довольно быстро. Скандально знаменитый в новые времена декан столь же скандально знаменитого социологического факультета, он был человеком моих лет или даже моложе, с довольно бесцветным, невыразительным лицом.

Я изложил ему свои аргументы, подчеркнув, что Сева – единственный абитуриент, получивший пятерку за сочинение, набравший проходной балл и не зачисленный на факультет.

– Согласно правилам мы обязаны отдавать предпочтение лицам, имеющим трудовой стаж и отслужившим в армии, – сказал Добреньков, сделав ударение на слове «обязаны».

– Но согласно тем же правилам приоритет имеют и ребята, проявившие способности именно к избранной специальности, – возразил я. – А ведь на филфаке экзамен по литературе, то есть сочинение, – это своего рода творческий конкурс, профессиональный отбор.

– Тем не менее служба в армии, защита отечества – это священный долг, и к этим абитуриентам особое отношение. Вы производите впечатление интеллигентного человека, вы должны это понимать.

«Вот вежливый хам, демагог, разговаривать с ним бессмысленно», – подумал я и попрощался.

Отправив Марину с Севой на Рижское взморье отдыхать, я написал письмо заместителю министра высшего образования, но, не надеясь на успех, использовал и другие возможности. Один из наших заместителей министра позвонил своему коллеге в Минвуз, попросив его рассмотреть мой вопрос, обозначив тем самым определенную заинтересованность. Судя по всему, хлопотали за своих детей и другие люди, возможно, более значительные, потому что в результате на филфаке открыли дополнительные места на вечернем отделении, куда зачислили и Севу, и дочку Вадима Борисова Аню, и других абитуриентов, получивших проходной балл.

Все же тридцать пять лет не прошли даром. Как я уже рассказывал, моего талантливого одноклассника Володю Бархаша, будущего лауреата Ленинской премии по химии, в 1951 году не приняли в МГУ, несмотря на ходатайства трех академиков, включая президента Академии наук.

Но стать лейтенантом Севе было бы проще.

Теперь наконец семейные проблемы перестали отвлекать меня от служебных обязанностей. А дел было немало. Кроме реконструкции Кременчугского автозавода я уже два года руководил проектом реконструкции другого автозавода – Уральского. Это был головной завод огромного объединения, где работали сорок тысяч человек. Завод выпускал мощные грузовики – «Уралы», которые широко использовались в армии. Машина хорошо показала себя во время военных действий в горах Афганистана, она в отличие от автомобилей КамАЗ имела капот, и, если наезжала передними колесами на мину, водитель оставался жив, потому что мина взрывалась под капотом, а не под кабиной. Оборонное значение и масштаб производства делали Уральский автозавод одним из важнейших заводов отрасли.

Прежде чем принять руководство этим проектом, я посоветовался в институте с коллегой, который хорошо знал завод и по отношению ко мне был доброжелателен.

– Видишь ли, – сказал он, – там много интересной работы и прекрасные специалисты, с которыми ты найдешь общий язык. Но не забывай, что для этого завода никогда не будут приобретать импортное оборудование, а это значит, что ты не будешь ездить за границу.

Тут он посмотрел на часы и заторопился. Дело шло к обеду, и мой коллега, хороший инженер, умный, образованный и весьма практический человек, старался в это время зайти с небольшим вопросом к директору, после чего само собой получалось, что обедать они шли вместе. Это был такой способ укрепления личных отношений с начальством, из которого извлекалась небольшая польза, в том числе в виде заграничных командировок, которые по его работе были полезны, но не обязательны.

Он трезво смотрел на вещи. Миасс, где расположен завод, – это город, закрытый в те годы для иностранцев, что делало невозможным ни шеф-монтаж сложных линий и станков, ни их гарантийное обслуживание специалистами иностранных поставщиков. Режим секретности был установлен в середине пятидесятых годов, когда в городе было создано ракетное производство. Конечно, это был секрет Полишинеля; горожане говорили, что о назначениях на производстве они узнают из передач «Голоса Америки».

Город стоит у подножья Ильменского хребта Уральских гор. Он протянулся по долине реки Миасс на много километров, но поперек его можно пройти за полчаса. В прошлые времена этот район был российским Клондайком и был таким важным источником пополнения золотого запаса Российской империи, что однажды его посетил Александр Первый. Императору захотелось попробовать себя в качестве старателя, он надел фартук и тут же поймал фарт – нашел самородок весом три килограмма. Таким образом, необыкновенное везение некоторых наших первых лиц, неожиданно извлекающих на свет божий различные редкости, имеет свою традицию.

Автозавод был создан в Миассе в начале войны на базе эвакуированной части московского ЗИЛа. Строили быстро, наспех, достраивали после войны, а теперь многое надо было реконструировать, перестраивать и строить заново. Начиналось производство нового семейства автомобилей, и, несмотря на то, что поездки за границу служили в нашем обществе мерилом житейского успеха, я решил, что руководство большим проектом более привлекательно, чем смутные перспективы заграничных командировок.

Прошло немного времени, и неожиданно подтвердилась старая истина, говорящая о том, что планировать будущее как повторение настоящего недальновидно. С началом перестройки режим секретности приобрел разумные рамки, и новое оборудование стало возможным импортировать. Неожиданно для себя я стал постоянно ездить за рубеж на переговоры с фирмами, сначала в страны так называемой народной демократии, а затем и на буржуазный Запад. Любопытные впечатления не технического свойства, подходящие под рубрику советской прессы «Их нравы», остались от встречи с руководством крупной американской компании. Мы беседовали в номере гостиницы за низким журнальным столиком, американцы и русские друг против друга. Переговоры шли долго, вице-президенту компании, молодому человеку баскетбольного роста и атлетического сложения сидеть надоело, он встал и прохаживался по комнате. Я задал вопрос, относящийся к его компетенции. Он подошел к своему месту, но не сел, а поставил ногу на столик и, облокотившись на колено, подперев рукой подбородок, стал отвечать мне, глядя сверху вниз. Огромный грубый башмак на толстой подошве оказался прямо под носом президента компании. Президент, немолодой вылощенный джентльмен в идеально завязанном галстуке с голым лакированным черепом, сидевший против меня, заметив ужас, мелькнувший в моих глазах, ответил мне, пожав плечами, взглядом, который можно было истолковать так: ну что с него взять, с техасского парня, мы, американцы, простые ребята.

После долгих поисков и обсуждений мы купили в Швейцарии производственную линию, и для выполнения проекта ее установки необходимо было решить технические вопросы со специалистами фирмы.

Шел пятый год перестройки, но, несмотря на либеральные времена, разрешение на мой выезд в капиталистическую страну следовало согласовать с комиссией райкома партии. Комиссия заседала в большой комнате, облицованной деревянными панелями. Со стены смотрели портреты бородатых классиков марксизма, чьи сочинения выстроились на полках застекленных шкафов. Председатель комиссии, еще не старый человек со скучающим лицом, сидел под гипсовым бюстом Ленина и листал какие-то бумаги, видимо, мое выездное дело. Несколько очень пожилых ветеранов партии сидели вокруг стола.

– Скажите, – озабоченно спросил председатель, – зачем вы туда едете?

Я объяснил.

Партийные старички были недвижимы, словно тома в книжном шкафу. Умение спать с открытыми глазами вырабатывается, видимо, годами, проведенными на партийных собраниях.

– А в вашем командировочном задании указана необходимость пропаганды решений последнего пленума ЦК партии?

– Конечно, – с энтузиазмом, не задумываясь, отрапортовал я, – в числе важнейших задач.

– Это правильно, – сказал председатель, – Швейцария хорошая страна…

Тут старички, проснувшись, взглянули на председателя, который быстро добавил:

– Но капиталистическая.

Все помолчали.

– Соблазнов много, – с оттенком мечтательности произнес председатель, – возможны провокации, будьте осторожны. Желаю вам успешно выполнить работу на благо нашей страны и перестройки.

И он крепко, как соратнику, пожал мне руку, удержавшись от поучительных рассказов о различных эксцессах, искажающих моральный облик советского человека, вроде пьянки группы наших специалистов в Германии, когда один из них в драке откусил у своего коллеги ухо.

Фирма «Георг Фишер», куда мы направлялись, находилась в Шаффхаузене, главном городе одноименного кантона, расположенном на Рейне. Где-то в этих местах знаменитый Штирлиц переправлял через границу пастора Шлага. Со мной ехали Гуров, начальник цеха, где должна была устанавливаться линия, и Лукьянов, сотрудник внешнеторгового объединения, заключившего контракт на ее покупку. Нам с Гуровым предстояло решать технические вопросы, поэтому Лукьянову делать на фирме было решительно нечего; его задачей, полагаю, было присматривать за советскими специалистами.

Шаффхаузен оказался небольшим по нашим меркам городком с населением чуть больше тридцати тысяч человек. Несмотря на будний день, он выглядел празднично: повсюду своеобразными букетами на домах развевались разноцветные флаги, по три в букете: конфедерации, кантона и города.

В гостинице нас ждал советник директора фирмы Георгий Георгиевич Рубисов, с которым мы уже встречались на переговорах в Москве. Рубисов, похожий на веселого Дон Кихота, был худощав, с седой бородкой клинышком; длинный ярко-красный шарф вокруг шеи, перекинутый через плечо, странно смотрелся на его высокой фигуре в официальном темно-сером костюме и придавал ему вид человека свободной профессии.

Жорж, как я стал называть его позднее, родился в Париже и был чуть старше меня. Его отец был из семьи украинских помещиков по фамилии Рубыс, а мать – из рода Котляревских. Они совсем молодыми людьми покинули Россию в 1918 году и преуспели на Западе. Отец сочинял хорошую музыку; у меня есть пластинка, где записаны его ноктюрны в исполнении оркестра под управлением фон Караяна. Музыкальный талант соединялся с коммерческим; он занимался бизнесом, служил в фирме «Георг Фишер», бывал по делам в Советском Союзе и построил в фешенебельном шестнадцатом округе Парижа большой доходный дом, в котором у него была квартира, занимавшая три этажа. В этом доме мы с Мариной были в гостях восемь лет спустя, когда такие частные поездки стали возможны.

Жорж окончил школу в Париже, имел гражданство США, получил образование в одном из лучших американских университетов, кажется в Стэнфорде, и свободно владел пятью европейскими языками, включая русский. В Калифорнии, где живут сын и дочь, у него был дом, виноградники, винодельческий бизнес, но значительную часть жизни он проводил в Париже. Отсюда по мере необходимости он ездил на работу в Швейцарию и в командировки в другие страны, в том числе и в Россию.

Окончив университет, он занимался наукой в Америке, когда вдруг стало известно, что у отца диагностировали рак и жить ему осталось полгода. Жорж бросил работу и улетел в Европу, чтобы провести с отцом последние месяцы жизни. Однако врачи ошиблись, отец прожил гораздо дольше, а Жорж втянулся в парижскую жизнь и занял место отца в фирме «Георг Фишер».

– Этот красный шарф на мне папин, – сказал он мне однажды. – Я редко расстаюсь с ним.

А говорят, что американцы не сентиментальны. Впрочем, может быть, это его русско-украинские гены.

Мне не приходилось раньше близко общаться с человеком, так ярко представляющим собой образец типичного космополита, в котором соединился широко образованный русский интеллигент с человеком западной культуры и западного менталитета. Людям, озабоченным своей национальной идентичностью, вероятно, трудно было бы понять семью, где у ее главы первая жена была англичанка, вторая – румынка, дочь замужем за этническим японцем, а сын женат на филиппинке.

В Швейцарии мы, конечно, не только работали, но и смогли поездить по стране. Однажды в воскресенье Жорж предложил поехать в Лихтенштейн в гости к потомку основателей заповедника в Аскании-Нова барону Фальц-Фейну, с которым он был в дружбе.

– Но у нас же нет визы Лихтенштейна, – возразил Лукьянов.

– Граница существует номинально. Паспорта не проверяются.

– А если что-то случится в дороге и будет проверка документов? Кроме того, нас могут не пустить обратно в Швейцарию. Будет скандал и колоссальные неприятности, – сказал осторожный Лукьянов. – Это невозможно.

Он, к сожалению, был прав. Все же не зря к легкомысленным техническим специалистам был приставлен многоопытный внешторговец.

Наступил день отъезда, и, собираясь в аэропорт, я попрощался с владельцем нашей маленькой гостиницы. Франц был не только хозяин, он был и портье, и кассир, и бухгалтер, и бармен. Утром он готовил нам завтрак, и каждое утро у нашего столика в большой керамической вазе стоял букет или, вернее, охапка свежих роз.

– У вас здесь чудесно, – сказал я. – Если приедем еще раз, обязательно остановимся у вас.

– Я надеюсь, вам понравился не только отель, но вообще наша страна, – сказал Франц.

– Да, очень, – ответил я. – Мне кажется, у вас здесь нет никаких проблем.

– Ну что вы! Жизнь без проблем не бывает. Здоровье, деньги, семейные сложности… Редко можно встретить беззаботного человека.

– Нет, я имел в виду общенациональные проблемы.

Франц задумался.

– У нас слишком часто идет дождь, – сказал он наконец серьезно.

Глядя в иллюминатор на исчезающие альпийские луга и Боденское озеро, я предался грустным размышлениям. Только теперь, в середине своего шестого десятка, получив возможность часто бывать за границей и общаясь с разными людьми на своем, хотя и бедном, английском, я в полной мере понял, как обокрала советская система жизнь мою и моих соотечественников. Какое, должно быть, счастье жить в мире, где можно свободно перемещаться из страны в страну по собственному желанию, не спрашивая разрешения компетентных органов, где можно без особых проблем сменить род занятий, где предметы первой необходимости покупаются, а не добываются, и их перечень не исчерпывается мылом, солью и спичками, производство которых постоянно держал на контроле премьер Косыгин.

Я вспомнил недавний разговор в Праге с нашим инженером, прикомандированным к советскому торгпредству. Инженер, интеллигентный и любознательный человек лет сорока, приехал из Якутска и курировал поставки техники для нашей алмазодобывающей промышленности. За полгода жизни в Чехословакии он выучил чешский язык и показывал мне и моим коллегам Прагу.

– Вы не поверите, – говорил он, – я плакал здесь настоящими слезами. Вот как, оказывается, можно жить даже при социализме.

Я хорошо представлял себе жизнь в Якутске, потому что вряд ли она отличалась в лучшую сторону от жизни в Миассе. Приезжая на завод, я часто жил в гостинице на центральном проспекте недалеко от проходной и обычно вечером ужинал в гостиничном ресторане. Однажды, решив выпить чай у себя в номере, я зашел в большой гастроном, находящийся напротив гостиницы. Было около восьми часов, покупателей не было, полки были пусты, только на прилавке мясного отдела был выложен на поддоне комбижир неприятного желтого цвета, по поверхности которого кулинарным шприцем, как это делалось на провинциальных тортах, была выведена таким же комбижиром, но сиреневого цвета ликующая надпись «Вперед, к победе коммунизма!». Возможно, это была злая ирония, а может быть, острый приступ идиотизма.

Специалисты завода, прилетая в командировки в Москву, обратно всегда уезжали поездом, потому что увозили с собой коробки с продуктами. Главной задачей было разместить в холодном месте коробку с мясом, для чего требовалось построить правильные отношения с проводником. Я привозил обычно своим коллегам сыр, который в Миассе был экзотическим продуктом, а главный инженер всегда просил меня привезти лимоны.

– Даже я, – говорил он, – не могу их здесь достать.

При некотором воображении в этом можно было бы увидеть подобие социального равенства.

В эти трудные годы структура общества постепенно начала меняться. Теперь социальный статус человека определялся не только образованием, служебным положением и заработной платой, но и таким существенным обстоятельством, как возможность беспрепятственного доступа к источникам снабжения. Криминальный привкус понятия «нетрудовые доходы» стал уходить в прошлое. Как-то раз я стал свидетелем незабываемой сцены. В небольшой очереди на станции автосервиса я ждал оформления регламентного обслуживания. Впереди меня стоял человек средних лет и мощного телосложения, одетый дорого, но безвкусно. Его машине требовался ремонт, и он о чем-то негромко разговаривал с работником станции. Внезапно он негодующе повысил голос:

– Как нет в наличии? Я мясник, я заплачу любые деньги.

И он достал из кармана брюк кучу смятых крупных банкнот, зажатую в кулаке.

«Полцарства за коня, – подумал я. – Настоящие шекспировские страсти».

– Посидите, – сказал работник станции, – я постараюсь найти.

Речь шла о какой-то дефицитной запчасти.

Недаром бытовал анекдот о профессоре, заболевшем манией величия и вообразившем себя мясником. Впрочем, спустя немного лет, когда люди с интеллектом и менталитетом мясника стали занимать важные посты в нашем государстве, мания профессора уже не казалась бы столь анекдотичной.

Обсуждая со своими коллегами замечательную фразу о том, как хорошо можно жить даже при социализме, я заметил, что в какой-нибудь Швеции социализма больше, чем в нашей стране.

– Ну, что вы, – сказал мне один из собеседников, хороший технический специалист, немало поездивший по заграницам, – Швеция ведь королевство, и средства производства там в частной собственности. Какой же у них может быть социализм?

«Почему же, – думал я, – даже неглупым людям лозунги и политические клише заменяют способность видеть и оценивать реальность?»

На этом интересном месте от моих спутников поступило разумное предложение немного расслабиться беспошлинным коньяком, и это избавило меня от бесполезных размышлений о человеческой природе.

В конце восьмидесятых годов предприятия получили определенную самостоятельность, и генерального директора Череповецкого металлургического комбината посетила новая стратегическая идея. Она соответствовала решениям партии и правительства, которые внезапно озаботились нуждами населения и потребовали от предприятий помимо выпуска основной продукции организовать и производство товаров народного потребления. Комбинат, который ныне входит в группу «Северсталь», катал стальной лист для автомобильных кузовов. Два кузова по стоимости примерно равнялись одному легковому автомобилю, и это подтолкнуло металлургов к решению организовать собственное автомобильное производство. Затем к этой идее присоединился Кировский завод в Ленинграде, который выпускал трактора, танки и другую сложную продукцию.

Создание нового производства начинается с проекта, и комбинат поручил внешнеторговому объединению «Машиноэкспорт» поиск иностранной организации для проектирования цеха листовой штамповки деталей кузова. Машиноэкспорт, естественно, обратился в наш институт для консультаций, и консультантом назначили меня.

Запахло поездками за границу, и сразу, как мухи на мед, налетели любители этого жанра развлечений. Министерство черной металлургии, приняв во внимание, что автомобиль является товаром народного потребления, подключило к этой проблеме свой отдел, командующий выпуском кастрюлей и сковородок. Начальник этого отдела вдохновился идеей создания альтернативного автомобилестроения, как они гордо решили это назвать, и возглавил процесс. От комбината ответственным за проект был назначен заместитель генерального директора Темкин, крупный специалист по коксовому производству и Герой Социалистического Труда.

В эту замечательную компанию влился непонятным образом некий Леван Берадзе, отец которого в Сухуми руководил трестом ресторанов. Леван был типичный кинто, совершенно необразованный сорокалетний толстощекий человек с низким лбом и скучными глазами. Он нигде не работал, был по натуре мелким коммерсантом, но по-грузински тороватым, жил в Москве, ездил на «Мерседесе», хотя и старом, и, видимо, благодаря своим мужским достоинствам и каким-то таинственным связям был знаком с двумя немецкими дамами, подругами, одна из которых – фрау Дитрих, родом из ГДР, – была разведенной женой крупного немецкого промышленника и богатой женщиной, имевшей не то посреднический, не то спекулятивный бизнес. Ее-то и предполагалось использовать для привлечения немецкой компании, которая возьмется за проектирование цеха.

Будучи среди этих энтузиастов единственным компетентным в автомобилестроении специалистом, я попытался объяснить Темкину, что хотя их проект альтернативен существующему в стране автомобильному производству, он не должен противоречить здравому смыслу. Конечно, можно построить более или менее универсальный цех крупной листовой штамповки, но нормальный процесс создания автомобильного производства начинается с выбора его объекта, то есть автомобиля, а это сложная и многоплановая работа. Проект цеха бессмысленно заказывать в Германии, мы можем его сделать собственными силами, что обойдется в несколько раз дешевле, а качество проекта зависит от возможности предусмотреть установку современного зарубежного оборудования, то есть от выделения на эти цели валюты.

– Стоимость проектирования для нас не существенна, это соразмерно нашей суточной экспортной выручке, – заявил Темкин, – а наши автомобили никуда не годятся, поэтому доверить вам выполнение проекта мы не желаем.

Нежелание слушать специалистов – известная черта многих начальников, особенно если мнение специалиста противоречит их собственному. Звезда героя сделала Темкина квасным патриотом, но своеобразным. Позднее в поездках по Германии он доказывал мне и другим коллегам, что уровень и качество жизни немцев не выше нашего и мороженое у нас дешевле и вкуснее. А вот для правильной оценки отечественных инженерных мозгов патриотизма не хватало.

Убедившись в его непробиваемом упрямстве, я написал соответствующее письмо председателю объединения «Машиноэкспорт», которое как государственный посредник должно было бы защищать интересы государства, для чего и существовала еще монополия внешней торговли. Однако к концу перестройки о государственных интересах уже мало кто думал; ответ Машиноэкспорта был краток и прост: нам заказали – мы выполняем; деньги зарабатываются комбинатом, ему виднее, как ими распорядиться.

Как обычно, мои наивные попытки повысить эффективность затрат разбивались о монолит системы, где участники проекта были заинтересованы не в его доходности, а в сопутствующих ему личных выгодах, не связанных с сутью проекта. Для специалистов это заграничные командировки, престиж, служебный рост, для внешнеторговой организации – комиссионные от сделки и так далее.

Сломать эту систему было не в моих силах. Я сделал, что мог, официально заявил о необходимости ввести проект в нормальную колею, и теперь мне оставалось только добросовестно выполнить свои обязанности в качестве руководителя с советской стороны заказанного металлургами проекта.

Письма, которые я написал, я не мог не написать, будучи честным человеком, но с некоторой долей цинизма следовало признать, что организация проектирования в Германии имеет свои преимущества и для меня лично, потому что влечет за собой частые поездки за рубеж. Каждая такая поездка – это новые впечатления, новые знания, а также финансовый интерес. В конце восьмидесятых, когда и в Москве магазины любой специализации опустели, и ползучая инфляция набирала обороты, приток валюты, остающийся даже от скудных командировочных, был существенным для семейного бюджета. Советскому специалисту, командированному в Германию, в сутки платили пятьдесят одну марку; на эти деньги можно было пообедать без излишеств в ресторане средней руки. Поскольку завтрак входил в стоимость гостиницы, на что наша бухгалтерия научилась закрывать глаза, а обедали мы на принимающих фирмах, за свой счет надо было только поужинать, и то не всегда. Поэтому наиболее экономные и опытные брали с собой в поездку продукты: чай, сахар, сыр, колбасу и, конечно, водку.

Немецкие таможенники проверяли только наличие товаров, облагаемых пошлиной, однако, когда мы большой группой в первый раз прилетели в Кельн, таможенник, заглянув в портфель Темкина, вынул из него запаянную консервную банку, гладкая поверхность которой отливала металлическим блеском. Информации о содержимом она не несла и выглядела подозрительно.

Таможенник подбросил ее на ладони, словно оценивая вес; в банке что-то булькнуло.

– Was ist das? Что это такое? – удивленно спросил таможенник.

Твердокаменный патриот Темкин смутился.

Наступила пауза.

– Это мясные консервы, – сказал я по-английски.

Брови таможенника поползли вверх. Его добродушное крестьянское лицо выражало недоумение.

«Странные люди, эти русские, – можно было прочитать в его детски голубых глазах. – Неужели он думает, что у нас нечего есть».

– Gut, – сказал он и бросил банку обратно в портфель.

Банку эту в числе прочих деликатесов мы уничтожили одним прекрасным вечером в шикарном номере пятизвездной гамбургской гостиницы «Интерконтиненталь». Хлеб для ужина мне пришлось добывать внизу в ресторане, что вызвало у персонала удивление и легкий переполох. На фасаде гостиницы среди разнообразных флагов стран, граждане которых в это время здесь проживали, появился и флаг СССР, это был 1990 год, и как-то вечером в холле я услышал от проходящих мимо англоязычных людей в смокингах удивленную фразу: «И русские уже здесь».

Удивление было понятно: гостиницы этой сети очень дорогие, в их конференц-залах нередко проходят межправительственные переговоры, и советским специалистам они, конечно, были не по карману. Но фрау Дитрих, организующая наши контакты с немецкими фирмами, не жалела затрат и взяла часть расходов на себя. Она жила в богатом районе Гамбурга в собственной половине четырехэтажного дома на две семьи, разделенного по вертикали. Верхние два этажа были личными апартаментами, а первый этаж и цоколь служили офисом, где нам приходилось часто бывать.

В результате многочисленных поездок по заводам и переговоров с фирмами Машиноэкспорт заключил контракт на проектирование цеха с компанией Voss & Petersen, владельцами которой были два симпатичных пожилых архитектора, имена которых фигурируют в названии. Два принадлежащих компании проектных бюро общей численностью примерно сто человек располагались в Брауншвейге и Франкфурте-на-Майне и имели, видимо, неплохой опыт проектирования гражданских зданий, но каких-либо достижений в промышленном проектировании за ними не числилось. К сожалению, при выборе компании моим мнением не интересовались. Зато я впервые принимал участие не только в рассмотрении технической части контракта, но и в согласовании цены и был неприятно удивлен и даже шокирован тем, что джентльмены в безупречных белых рубашках и изысканных галстуках торговались примерно так, как это могло происходить на одесском Привозе.

Сошлись на двенадцати миллионах марок, что тогда было эквивалентно примерно восьми миллионам долларов. Технологическую часть проекта должна была выполнять фирма «Эрфурт – Крупп». С этой фирмой я от имени моего института «Гипроавтопром» подписал в начале 1991 года контракт на консультационные услуги, стоимость которых мы оценили в сто тысяч марок. Это был первый в истории института непосредственный контракт с зарубежной организацией, и этих денег тогда было достаточно, чтобы прокормить семьсот или, может быть, шестьсот – сейчас уже точно не помню – сотрудников института в течение года. В тяжелое время конца восьмидесятых это было очень кстати, тем более что работать по этому проекту должны были всего несколько человек.

По случаю начала совместной работы фирма «Эрфурт – Крупп» устроила торжественный обед в ресторане, в здании, примыкающем к вилле Хюгель, родовом доме семейства Крупп. До войны в этом здании обитала многочисленная прислуга семейства Крупп.

Моим соседом за столом оказался финансовый директор фирмы, который, естественно, прекрасно говорил по-английски и с которым мы обсудили много тем, не имеющих отношения к контракту, начиная от воспитания детей и кончая его опытом работы в Африке. Мы прониклись симпатией и доверием друг к другу, и это сыграло свою роль в спасении части нашего гонорара почти через год.

Контракт, который, тщательно изучив все детали, я подписал впервые в жизни, все-таки имел пункты, последствия которых я не предвидел. Контрактом предусматривались поездки наших специалистов в Германию для консультаций, а немецкая сторона обеспечивала за свой счет (то есть фактически за счет основного, большого контракта) проживание и питание. Я не догадался записать в контракт, что проживание должно быть в отелях классом не ниже четырех звезд, поэтому однажды в Эссене нас поселили в неплохой, но двухзвездной гостинице, а вот на питании немцы не экономили по понятным причинам: мы обедали и ужинали вместе с немецкими коллегами, поэтому рестораны выбирались отличные, а в выходные дни к нам присоединялись и члены их семей, потому что халяву любят везде.

Как-то раз после обеда в великолепном рыбном ресторане, где мы выбирали из садка живую рыбу, которую нам потом подавали в чрезвычайно аппетитном виде, и где счет был соответствующий, один из немецких коллег спросил, понравился ли мне ресторан.

– Конечно, – ответил я, – было очень вкусно и красиво, хотя и дорого.

Коллега, убежденный социал-демократ, забеспокоился.

– Да, ресторан дорогой, – сказал он, – к сожалению, простой рабочий может пообедать в таком ресторане не чаще, чем раз в месяц.

– У нас, – ответил я с ненужной откровенностью, – простой рабочий, к сожалению, может пообедать в таком ресторане не чаще, чем раз в жизни.

В выходные дни мы могли пообщаться с женами наших коллег и детьми, и это давало некоторые представления о жизни верхушки среднего класса в демократической стране. Жену руководителя фирмы я однажды спросил, не приедет ли она с мужем, когда он отправится в командировку в Москву.

– Я бы очень хотела, – сказала она, – но боюсь, что нас, немцев, в России все ненавидят.

А это был уже 1991 год, и родилась она после войны.

Конечно, наши коллеги не были бы немцами, если бы не водили нас по бесконечным пивным. Однажды в Эссене мы угощались свежесваренным пивом в своеобразном заведении, где через стеклянную стену можно было наблюдать процесс приготовления этого национального напитка. Закусывали здесь жареной колбасой, подобной украинской, которую заказывали метрами. На большую компанию приходилось изрядное количество метров необыкновенно вкусной колбасы, которую приносили свернутой спиралью и еще скворчащей на нескольких огромных сковородках. Рядом с нами на открытой веранде за длинным столом накачивались пивом человек двадцать – тридцать краснолицых мужчин среднего возраста в охотничьих костюмах и зеленых шляпах с перышком, некий охотничий ферейн. Один из охотников затянул песню, все подхватили, это был какой-то марш. Собутыльники вскочили, построились и замаршировали на месте. На одинаково бессмысленных лицах было упоение и восторг.

Мне стало страшно, я увидел немцев сорок первого года. Спустя лет десять я рассказал это своему приятелю, норвежскому инженеру Рольфу Варлосу. Рольф, высокий блондин со статью викинга, к немцам относился настороженно. Он сказал:

– Дух прусских вояк неистребим. Он когда-нибудь еще может проснуться.

Норвежцы имеют долгую память. Хотя немецкая оккупация Норвегии была значительно более гуманной, чем в нашей стране, оккупантов и собственных предателей народ ненавидел. Еще много послевоенных лет в норвежских семьях мальчиков не называли именем Видкун: так звали Квислинга, норвежского фашиста, правившего страной в годы оккупации и расстрелянного после освобождения.

Но наши коллеги оказались вполне приятными и расположенными к нам людьми. Хорошо представляя себе советские магазинные прилавки той поры, они, прилетев на очередную встречу незадолго до Рождества, привезли каждому из участников проекта к празднику огромные сумки, наполненные дефицитными у нас продуктами, включая популярную у нас в те годы шведскую водку «Абсолют».

Водка в последние годы советской власти и действия полусухого закона тоже была в дефиците, особенно дешевая. Возле винного магазина напротив нашего института годами толклись ханыги, «соображавшие», как было принято в лучшие времена, на троих. Теперь и в этом секторе социальной жизни обозначились перемены. Однажды мой гость с Урала вошел в кабинет, улыбаясь.

– Измельчал у вас в столице народ, – сказал он. – Сейчас у магазина ко мне подскочил измученный жаждой мужичок и с надеждой спросил: пятым будешь?

Между прочим, по мнению некоторых знатоков народной жизни, цена на водку и революционные настроения находятся в прямой зависимости. После очередного повышения цены поллитровки до пяти рублей это хорошо отразилось в известной частушке еще брежневских времен:

Немецкие коллеги пили с нами водку с удовольствием, закусывая дешевой, с их точки зрения, черной икрой. Они все были большие демократы, и когда я принимал их в нашем институте, настойчиво допрашивали меня, почему их кормят после окончания обеденного перерыва отдельно от всех сотрудников. Я, конечно, объяснил это нежеланием тратить время в очереди; не мог же я им сказать, что для того, чтобы накормить их приличным обедом, пришлось посылать человека на рынок для покупки отбивных, которых в нашей столовой отродясь не бывало.

Немцы привезли в Москву предварительные проектные материалы, которые были нами забракованы, и авторам пришлось согласиться почти со всеми замечаниями. Во время нашего ответного визита работы оказалось намного больше, чем предполагалось, мы не уложились в заранее согласованную неделю, и немцы попросили нас задержаться на несколько дней. Визу тогда можно было продлить в городском муниципалитете, но возник вопрос суточных.

– Сколько вы получаете в сутки? – спросил руководитель группы немецких специалистов Роланд Шваль. – Мы все компенсируем.

Велик был соблазн хотя бы удвоить цифру, но врать не хотелось, и я сказал правду.

– Но это неприлично мало, – сказал Шваль и заплатил в полтора раза больше.

Оказалось, что даже немецкая расчетливость имеет пределы.

В девяносто первом году появились альтернативы не только существующему автомобилестроению, но и умирающему политическому режиму. На Пушкинской площади, возле здания, где размещалась редакция газеты «Московские новости», с утра до вечера толпился народ. Газета, руководимая Егором Яковлевым, печатала материалы неслыханно либерального, демократического содержания; свежий экземпляр газеты вывешивался на стенде около редакции, и толпа, в которой кроме нормальных людей было немало городских сумасшедших и просто фриков, бурно обсуждала газетные публикации и текущие события, иногда хватая друг друга за грудки. В Москве проходили митинги, на одном из них, в Лужниках, я был. Площадка, заполненная народом, была ограничена железнодорожной насыпью, рекой и линией домов; при желании, заперев свободный проход с Комсомольского проспекта, всех митингующих легко было изолировать и упаковать в кутузку. Но тогда повестка дня аресты не предусматривала. Несмотря на бесцветное выступление Ельцина, толпа скандировала его имя. Идеологически это было мне близко, но хоровой жанр не импонировал, и на митинги я больше не ходил. Кроме того, работы было невпроворот.

Однажды утром, в августе, я выскочил из дома, как всегда, в последнюю минуту, торопясь в институт. Я шел пешком, из открытого окна стоящей у тротуара машины было слышно радио, диктор торжественным голосом читал какое-то сообщение, слушать которое у меня времени не было. В институте мой помощник Володя Петросян встретил меня вместо приветствия радостным возгласом:

– Хорошо, что я еще не вышел из партии!

– Что случилось? – спросил я.

– Вы что, ничего не знаете? – удивился Петросян. – У нас теперь вместо Горбачева ГКЧП.

День, конечно, был совершенно не рабочий. Я решил поехать в Машиноэкспорт, который находился на Мосфильмовской улице, внешторговцы всегда имели более полную информацию; кроме того, оттуда было близко к Белому дому, который, как стало уже ясно, превратился в очаг сопротивления.

В Машиноэкспорте тоже все были в растерянности, а приблизившись к Белому дому, я увидел стоящий перед ним танк, на башне сидел веселый молодой парень в черном комбинезоне без шлема, в петлице была алая гвоздика. Танк окружала толпа, и девушки кокетничали с танкистом.

«Похоже, все не так безнадежно», – подумал я и двинулся к метро.

Навстречу мне от Красной Пресни по Трехгорному Валу спускалась большая колонна рабочих и служащих какого-то предприятия, над колонной реял транспарант «Фашизм не пройдет!».

Вечером Сева отправился к Белому дому, и мы, конечно, всю ночь не спали. Вернулся он утром живой, насквозь простуженный, переполненный впечатлениями и счастьем от причастности к историческим событиям.

Дальнейшее всем известно, а в начале сентября я со своими специалистами прилетел в Германию на очередную деловую встречу. Нас встречали как героев, отстоявших демократию и свободу. Конечно, это относилось к нам лишь постольку, поскольку мы представляли в этот момент советский народ. Обер-бургомистр Брауншвейга устроил в городской ратуше прием в нашу честь, и в газете, вышедшей на следующий день, на второй странице была фотография, где бургомистр и я с бокалами шампанского в руках обмениваемся приветствиями.

Примерно через месяц институт выставил фирме «Эрфурт – Крупп» счет за первый этап консультаций на двадцать пять тысяч марок. В это время мне стало известно, что в связи с трудным финансовым положением страны готовится решение правительства о замораживании всех валютных средств, находящихся к моменту выхода такого постановления на счетах предприятий. Я рассказал об этом директору института Устинову, и мы договорились, что я постараюсь задержать оплату до выхода постановления. Я позвонил финансовому директору фирмы, с которым мы познакомились во время торжественного обеда на вилле Хюгель, и попросил придержать платеж до моего специального сообщения, обещав штрафные санкции за задержку оплаты не применять.

Так и сделали. А через короткое время после этого Устинов скоропостижно скончался, и его заместитель по производству Свищев, который меня ненавидел, потому что я не брал его в Германию, где ему совершенно нечего было делать, обвинил меня в том, что я эти деньги присвоил. Доказать это было, конечно, невозможно, но для того, чтобы бросить тень на имя, сплетни достаточно, тем более что мои частые поездки за рубеж вызывали зависть у многих. К счастью, ожидаемое постановление вышло довольно скоро, деньгами, попавшими на счет института в 1992 году, уже можно было пользоваться, и Свищев, имевший право финансовой подписи, втайне от всех пытался использовать средства, на которые институт мог жить целый квартал, для своей поездки за рубеж на так называемую учебу. Это стало известно, и его уволили.

Впрочем, меня это уже не интересовало. В декабре развалился Советский Союз, руководство Череповецкого комбината осознало, что создавать в этот период новое автомобильное производство нереально, и немецкий проект прекратило.

Стало ясно, что централизованные капиталовложения, а следовательно, и крупные проекты кончились. Работать в институте становилось неинтересно. Кроме того, мне показалось, что в новой реальности можно будет создать организацию, готовую брать на себя ответственность за весь комплекс работ в капитальном строительстве от проектирования до сдачи объекта в эксплуатацию, как это делается в других странах. Поэтому в январе 1992 года я решил покинуть институт, где проработал почти тридцать два года. Это стало известно в министерстве, и мне позвонил начальник управления экспертизы Бобохидзе.

– Щербаков создал фонд «Интерприватизация», – сказал он. – Не хотите ли пойти к ним работать? Я могу вас рекомендовать.

Щербаков был недавний вице-премьер в правительстве Павлова, поднявшийся к этим высотам после руководства экономикой Волжского автозавода и КамАЗа и уволенный вместе с правительством в связи с выжидательной позицией, занятой им во время провалившегося путча. Предложение мне показалось интересным, и я легкомысленно дал согласие.

Фонд размещался на Солянке в здании, где еще недавно было Министерство труда. Мне обещали неплохую зарплату, прикрепление к спецполиклинике, прочие неведомые обычным гражданам блага и представили вице-президенту Серову, который в правительстве Павлова был председателем Госстроя и не утратил барственности и вальяжности, свойственных многим сановникам столь высокого ранга. Серов принял меня благосклонно, уделил мне десять минут своего драгоценного времени, назначение одобрил, и мне показали кабинет, где располагалось мое рабочее место. Кабинет был на двоих, и моим будущим соседом и коллегой был некий пожилой человек, по виду и повадкам бывший чиновник из правительственных кругов. В процессе нашего знакомства ему позвонил Серов, и, прервав разговор на полуслове, мой собеседник подхватил какую-то бумагу и побежал к начальству.

«Боже мой, куда я попал, это же чисто чиновничья организация, отстойник партийных и государственных кадров, пересиживающих смутное время», – внезапно осознал я.

Начинать карьеру чиновника после почти трех десятков лет достаточно независимой инженерной деятельности, где я был первым лицом, принимающим решения в рамках своей компетенции, мне показалось невозможным.

Я извинился и отказался.

Сейчас, ретроспективно, вспоминая эту ситуацию, понимаю, что с точки зрения любого здравомыслящего человека я допустил ошибку. Надо было смирить свой характер и поработать в тесном общении с людьми, которые только вчера руководили страной и, несмотря на крах СССР, сохранили свое влияние. Связи с влиятельными людьми – это капитал при любом строе. Серов через несколько лет вернулся в правительство, а Щербаков малопонятным образом получил возможность использовать в личных интересах крупные государственные активы, создал сборочное автомобильное производство в Калининграде, почти единоличным собственником которого он теперь является, и стал, кажется, долларовым миллиардером. Возможно, я бы в этой компании не потерялся, но, скорее всего, потерял бы себя как личность, что неизбежно создало бы для меня психологические проблемы. Конечно, отказываясь от этой работы почти инстинктивно, я питал о своей дальнейшей деятельности некоторые иллюзии, с которыми довольно скоро пришлось расстаться, но в моей жизни принимаемые спонтанно решения почти всегда оказывались в конечном итоге верными. Между прочим, значительно позднее в автобиографической книге французского кинорежиссера Клода Лелюша я прочел, что, как он полагает, «…инстинкт превосходит разум, именно он дает нам всегда самые верные советы». Прочел и обрадовался тому, что стремление следовать своему внутреннему голосу, а не советам здравомыслящих мудрецов свойственно и другим, в том числе очень успешным людям.

На этом житейском повороте мне исполнилось пятьдесят восемь лет, и мой друг Леня Бобе, узнав, что я ухожу из института, сказал, что я сумасшедший, потому что в этом возрасте, так же как и вообще в жизни, важнее всего стабильность.

– Стабильность в этом мире есть только на кладбище, – ответил я. – А важнее всего возможность заниматься делом, позволяющим получать удовольствие и от него, и от жизни.

И простившись с прошлым, я отчаянно вступил на зыбкий, ненадежный мост, ведущий в новую и очень трудную жизнь в собственной, но теперь совершенно неизвестной мне стране, радуясь возможности оставаться самим собой в полном согласии с древнегреческим философом Аристиппом, считавшим, что к счастью ведет путь свободы.