Я ненавижу путешествия и путешественников. И все же я готов поведать вам о моих странствиях. Сколько же времени потребовалось, чтобы на это решиться! Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я в последний раз уехал из Бразилии. Все это время я собирался приступить к написанию книги, и всякий раз что-то вроде стыда и отчужденности мешало мне. Да что там?! Разве заслуживает подробного описания множество мелких деталей и незначительных событий? Приключение – не часть профессии этнографа, это рабская зависимость: оно только отягощает продуктивную работу грузом недель или месяцев, потерянных в дороге; часами бездействия в долгом пути к объекту исследования; голодом, усталостью, порой болезнью; и всей массой повседневных обязанностей, которые съедают дни без остатка и превращают полную опасностей жизнь в самом сердце девственного леса в подобие военной службы… Ведь как много усилий и напрасного труда может быть потрачено ради объекта, не только не представляющего материальной ценности, но и не обещающего достойной награды за издержки нашей профессии. Истины, за которыми мы отправляемся так далеко, ценны сами по себе. Конечно, стоит посвятить полгода странствий, лишений и ужасной усталости поиску (который займет несколько часов, а иногда – дней) неизвестной легенды, или свадебного обряда, или полного списка племенных имен. А вот пометка для памяти: «В 5:30 утра мы встали на рейд в Ресифи под крики чаек, и флотилия торговцев экзотическими фруктами тут же плотно окружила корпус судна». Имеет ли смысл браться за перо ради столь незначительного воспоминания?

Тем не менее такие рассказы достаточно популярны, что кажется мне необъяснимым. Амазония, Тибет и Африка заполоняют книжные лавки заметками о путешествиях, отчетами об экспедициях и фотоальбомами, авторы которых заботятся прежде всего не о достоверности описываемых фактов, а лишь об эмоциональном воздействии на читателя. Мало того, что они волнуют воображение, – с каждым разом потребность в подобной пище растет, и читатель с жадностью поглощает ее в огромных количествах. Сегодня быть исследователем – это профессия, суть которой состоит не только в том, чтобы обнаружить в результате многих лет тяжкого труда скрытые факты, как может показаться на первый взгляд, но и в том, чтобы пройти тысячи километров в поисках интересных фото- и киносюжетов, лучше цветных. Ведь благодаря им зал на протяжении нескольких дней будет набит толпой внимающих, которые примут пошлые, обыденные вещи за удивительные открытия только потому, что автор не просто записал их, не сходя с места, а освятил расстоянием в двадцать тысяч километров.

Что слышим мы на этих публичных выступлениях и что читаем в этих книгах? Банальные анекдоты об ограблении касс, о мошенничестве старпома и примешанные к ним, затасканные обрывочные сведения, уже с полвека переходящие из книги в книгу. Но простодушие и невежество читателя вновь превращают нелепый факт в уникальное открытие. Бывают и исключения, честные путешественники существовали во все времена; из тех, кто сегодня пользуется благосклонностью публики, я охотно упомянул бы одного или двух. Моя цель – не разоблачать мистификации или присуждать награды, а скорее понять нравственный и социальный феномен, недавно возникший во Франции и теперь так ей свойственный.

Около двадцати лет французы почти не путешествовали, и исследователи выступали с рассказами о своих приключениях в отнюдь не переполненном зале Плейель. Единственным местом в Париже, отведенным для такого рода собраний, оставался маленький темный амфитеатр, холодный и полуразрушенный. Расположен он в старинном павильоне на краю Ботанического сада[1]. Общество друзей музея еженедельно устраивало там – возможно, эта традиция существует и по сей день – публичные лекции по естественнонаучной тематике. Слабые лампы кинопроектора отбрасывали расплывчатые тени на стену, служившую большим экраном, так что лектору приходилось утыкаться в нее носом, чтобы разглядеть изображение. А публика и вовсе не различала очертаний из-за следов подтеков на штукатурке. Лекцию задерживали на четверть часа в тревожном ожидании новых слушателей, в то время как редкие завсегдатаи занимали привычные места. Когда отчаяние доходило до предела, зал наполовину наполнялся детьми в сопровождении мам или нянек: одни – жадные до любого бесплатного зрелища, другие – утомленные уличным шумом и пылью. Стоя перед сборищем этих бледных призраков и нетерпеливой детворы – высшая награда за столькие усилия, труды и хлопоты, – докладчики использовали единственную возможность поведать о самых сокровенных воспоминаниях людям, которых подобные откровения впечатлить не могли. И в сумерках зала говорящий чувствовал, как воспоминания постепенно отдаляются от него и одно за другим падают камнем на дно колодца.

Таким было возвращение, едва ли более тоскливое, чем торжественный отъезд – ужин, устроенный франко-американским комитетом в одном из отелей на улице, которая сегодня носит имя Франклина Рузвельта. В это нежилое здание повар явился двумя часами раньше, во всеоружии принесенных с собой конфорок и посуды, но наспех проведенное проветривание не избавило помещение от затхлого запаха.

Неловко себя чувствуя в тоскливой атмосфере, которая там царила, мы сидели вокруг маленького столика в центре огромной гостиной, где едва успели подмести центральную часть. Молодые преподаватели, которым еще только предстояло работать в провинциальных лицеях, знакомились друг с другом. Итолько по прихоти Жоржа Дюма мы перенеслись из сырых меблированных комнат супрефектуры в гостиную, пропитанную ароматом грога, погреба и побегов виноградной лозы, напоминающих о тропических морях и комфортабельных судах; этот эксперимент был нацелен на создание представления о путешествии, хотя бы отдаленно отличающегося от нашего.

Я был учеником Жоржа Дюма в период его знаменитого «Психологического трактата». Раз в неделю, не помню точно, в четверг или в воскресенье, в утренние часы он собирал изучающих философию в зале больницы Святой Анны; одна из стен, напротив окна, была увешана забавными рисунками душевнобольных. Ощущение чего-то невероятного не покидало нас. Дюма водружал на кафедру свое сильное, нескладно скроенное тело, несоразмерное с его шишковатой головой, которая напоминала белесый корень, поднятый со дна моря. Лицо воскового цвета сливалось с короткими седыми волосами, стриженными под ежик, и с белой бородкой, торчавшей во все стороны и отталкивающей во всех смыслах. Забавная, жалкая, совсем неинтересная, с взъерошенным хохолком фигура внезапно превращалась в человека благодаря взгляду угольно-черных глаз, оттенявших белизну лица и рубашки с отглаженным и накрахмаленным воротником, контрастирующей с неизменно черными шляпой с широкими полями, галстуком и костюмом.

Его уроки ничему особенному не научили, да он к ним никогда и не готовился, полагая, что обладает природным шармом. Чрезмерно экспрессивная речь искривляла его губы в гримасы, заставляла прихотливо играть его голос – сиплый, но певучий. Это был голос сирены, который странными модуляциями не только заставлял вспомнить его родной Лангедок, но, более того, отсылал в глухую провинцию, к стародавней мелодике разговорного французского. Так его лицо и голос вкупе создавали ощущение чего-то совершенного добродушного и в то же время язвительного: своеобразный образ гуманиста XVI столетия, врача и философа, бессмертный по духу, но во плоти.

Второй, а иногда и третий час лекции был посвящен осмотру больных: мы присутствовали при необычных представлениях с участием хитрого врача-практика и пациентов, за годы безумия привыкших к этим типичным упражнениям. Хорошо знающие, чего от них ждут, они по сигналу впадали в беспокойное состояние и чрезмерно сопротивлялись своему укротителю, чтобы тот мог как можно ярче продемонстрировать свои способности. И аудитория охотно очаровывалась его виртуозностью. Те, кто был удостоен внимания учителя, вознаграждались и доверием одного из больных в личной беседе. Ни один контакт с индейскими дикарями не напугал меня так, как разговор с одной старой дамой, состоявшийся однажды утром. Она была с ног до головы укутана в свитера и считала себя тухлой селедкой среди кубиков льда. Внешне спокойная, в любой момент она могла выйти из себя, если бы ее защитная оболочка вдруг растаяла.

Дюма был в некоторой степени мистификатором, вдохновенно обобщающим материал. Обширный замысел его работ служил подтверждению довольно обманчивого критического позитивизма. Этот ученый был человеком большого благородства, но таким он предстал передо мной много позже, на следующий день после перемирия[2] и незадолго до своей смерти, когда он, почти уже слепой, вернувшись в свой родной Лединьян, написал мне приветливое и сдержанное письмо с единственной целью выразить солидарность первым жертвам тех событий.

Я всегда сожалел, что мне не довелось знать его юношей, смуглым брюнетом, похожим на конкистадора, когда взволнованный научными открытиями XIX века в области психологии, он отправился на духовное завоевание Нового Света. Как земля принимает разряд молнии, так бразильское общество приняло его. И в этом проявился, несомненно таинственный феномен, когда два осколка истории Европы четырехсотлетней давности (некоторые важнейшие принципы устройства которой хранились, с одной стороны, в протестантских семьях юга Франции, с другой – в среде бразильской буржуазии, эстетской и немного декадентской) сошлись, признали друг друга и воссоединились. Ошибка Жоржа Дюма была в том, что он так никогда и не осознал подлинный исторический характер этих обстоятельств. Ему удалось соблазнить лишь одну Бразилию – Бразилию землевладельцев (их кратковременный приход к власти создал иллюзию, что это и есть подлинная Бразилия), которые постепенно инвестировали промышленные предприятия с иностранным участием и стремились обрести идеологическую опору в добропорядочном парламентаризме. Наши студенты, происходившие из семей иммигрантов новой волны и мелких помещиков, связанных с землей и разоренных рыночными спекуляциями, зло называли крупных землевладельцев «grao fino» – сливки общества. Примечательно, что открытие университета в Сан-Паулу, главное деяние Жоржа Дюма, способствовало продвижению именно представителей скромного среднего слоя, перед которыми после получения дипломов открывались перспективы административной службы. Так что наша миссия в университете состояла в том, чтобы содействовать формированию новой элиты, которая вскоре начала отдаляться от нас, по мере того как Дюма, а затем и министерство иностранных дел отказывались понимать, что эта элита – самое ценное из всего нами созданного, хотя она и стремилась подорвать феодальный слой, который ввел нас в Бразилию, с одной стороны, чтобы создать себе залог на будущее, а с другой – ради приятного времяпрепровождения.

Но тем вечером, во время банкета франко-американского комитета, ни я, ни мои коллеги, ни сопровождавшие нас жены не могли еще оценить ту роль, которую нам невольно предстояло сыграть в эволюции бразильского общества. Мы были слишком поглощены наблюдением друг за другом и опасениями своих возможных промахов, ведь Жорж Дюма нас предупредил, что теперь нужно быть готовым последовать образу жизни наших новых хозяев, то есть посещать автомобильный клуб, казино и ипподром. Это казалось невероятным для молодых преподавателей с жалованьем в двадцать шесть тысяч франков в год, даже после того как нам, немногочисленным участникам экспатриации, его утроили.

«Самое главное, – сказал нам Дюма, – вы должны быть хорошо одеты». Стремясь нас успокоить, он добавил с трогательным простодушием, что на этом можно хорошо сэкономить недалеко от рынка Ле-Аль в заведении «Круа Жаннетт», где он всегда делал покупки, пока учился в Париже на врача.

Как бы там ни было, мы не предполагали, что в течение следующих четырех или пяти лет наша немногочисленная группа за редким исключением будет путешествовать первым классом на грузопассажирских судах, принадлежавших компании морских перевозок, которая в то время обеспечивала сообщение с Южной Америкой. На выбор предлагались каюты второго класса на роскошном судне или первого класса, но на более скромных судах. Были те, кто в погоне за сомнительной выгодой – с пользой провести время в компании послов – выбирал первый вариант, оплачивая остаток суммы из собственного кармана. Мы же отдавали предпочтение второму и хоть и тратили на дорогу лишние шесть дней, но зато могли почувствовать себя полновластными хозяевами и посетить по пути множество гаваней.

Сегодня, по прошествии двух десятков лет, мне бы хотелось по достоинству оценить то неслыханное великолепие, то исключительное по-королевски привилегированное положение, дарованное нам, путешествующим в составе восьми или десяти человек: палуба, каюты, курительный салон и столовая были в нашем полном распоряжении – и все это на корабле, рассчитанном на сто, а то и сто пятьдесят пассажиров. На корабле, который на протяжении девятнадцати дней, благодаря отсутствию посторонних, казался нам бескрайним пространством, целой страной, – и наши владения двигались вместе с нами. После двух или трех поездок, едва поднявшись на борт, мы тут же возвращались в привычный мир: мы поименно знали всех первоклассных марсельских стюардов, усатых, в обуви на толстой подошве, от которых исходил резкий чесночный запах, когда они подавали нам филе пулярки или тюрбо. Обеды, и без того пантагрюэлевские, становились еще обильнее из-за нашей малочисленности. Но даже при самом большом желании мы не смогли бы уничтожить все запасы корабельной кухни.

Конец одной цивилизации, начало другой, внезапное осознание того, что, возможно, наш мир становится слишком мал для людей, его населяющих… Не столько цифры, статистические данные и революции открыли мне эти очевидные истины, сколько ответ, полученный несколько недель назад по телефону, пока я тешил себя мыслью пятнадцать лет спустя вновь обрести молодость, вернувшись в Бразилию, – как бы ни складывались обстоятельства, мне следовало бы заказывать каюту за четыре месяца.

А я ведь наивно полагал, что с появлением авиарейсов между Европой и Южной Америкой только редкие чудаки предпочитают путешествовать по морю! Увы, как мы заблуждаемся, когда думаем, что вторжение одного предполагает исчезновение другого. Наличие комфортабельных авиалайнеров не способствует сохранению прежней безмятежности морских перевозок, так же как и Лазурный берег не превращает окрестности Парижа в деревенскую глушь.

Однако именно между чудесными морскими путешествиями 1935 года и странствиями 1941-го, о которых я старался позабыть, произошло и другое событие, в будущей значимости которого я никоим образом не сомневался. На следующий день после перемирия, благодаря дружескому вниманию к моим этнографическим работам и неустанной, почти родственной заботе Роберта Х. Лоуи и Андре Метро, живущих в США, я получил приглашение от нью-йоркской Новой школы социальных исследований в рамках совместной с Фондом Рокфеллера программы спасения европейских ученых, находящихся в немецкой оккупации. Нужно было ехать, но как? Первой мыслью было вернуться в Бразилию и продолжить свои довоенные исследования. В маленьком помещении на первом этаже в Виши, где находилось посольство Бразилии, когда я добивался возобновления визы, произошла короткая, но трагичная для меня сцена. Бразильский посол Луиш ди Суза-Данташ, которого я хорошо знал, поднял печать и уже было приготовился поставить ее в паспорт (он сделал бы это, даже если бы мы не были знакомы), как вдруг один из советников почтительно-холодным тоном напомнил послу, что подобные полномочия были с него только что сняты правительством. На несколько секунд его рука зависла в воздухе. Глядя на советника тревожным, почти умоляющим взглядом, посол пытался заставить его отвернуться, чтобы печать все-таки коснулась бумаги, тем самым позволив мне уехать из Франции и отправиться в Бразилию, а может, и не только туда. Но все было тщетно, взгляд советника застыл на руке посла, и она машинально рухнула рядом с документом. Я не получил визы, и удрученный посол вернул мне паспорт.

Я возвратился в свой дом в Севеннах, недалеко от которого, в Монпелье, по велению судьбы, ввиду прекращения военных действий я был демобилизован, и отправился в Марсель. Из разговора в порту выяснилось, что один из кораблей вскоре направится к берегам Мартиники. Бродя от причала к причалу, от дока к доку, я наконец понял, что вышеупомянутое судно принадлежит той самой Морской транспортной компании, которая еще со времен нашей университетской французской миссии в Бразилии, а то и раньше, предоставляла услуги только особенным, самым верным клиентам. В тот день в феврале 1941-го дул северный ветер, я все же отыскал в холодной и запертой на все замки конторке одного чиновника, который когда-то представлял нам эту компанию. Да, корабль существовал, да, он должен был вот-вот отправиться, но попасть на него было совершенно невозможно. Почему? Я не понимал, а он не мог мне этого объяснить. Все уже не так, как раньше. Но как же быть? Ах, все будет так долго и так утомительно. Он даже представить себе не мог меня на корабле.

Бедняга все еще видел во мне представителя французской культуры; а я уже чувствовал себя жертвой концентрационного лагеря. К тому же, я провел два года сначала в гуще девственного леса, потом в стремительном отступлении от одного населенного пункта к другому, уходя от линии Мажино в Безье переправами через Сарт, Коррез и Аверон, ехал в вагонах для перевозки скота. Так что щепетильность моего собеседника казалась мне неуместной. Я уже видел себя прежним странником, разделяющим и труды, и скудную пищу с горсткой матросов, брошенных на произвол судьбы на затерянном в океане судне, и, казалось, слышал шепот волн за бортом.

В конце концов я получил билет на судно «Капитан Поль-Лемерль», но только в день отплытия начал понимать, пробираясь сквозь ряды жандармов в касках и с автоматами в руках, которые стояли по обе стороны причала и ударами и бранью обрывали прощания пассажиров с провожавшими их родственниками или друзьями: приключением это было только для меня, а больше походило на отправку каторжников. Но даже грубость жандармов не поразила меня так, как численность уезжавших. Около трехсот пятидесяти человек набилось на борт маленького суденышка, где – и я собирался это тотчас же проверить – имелось всего две каюты с семью койками. Одна из них была отдана трем дамам. Другая – разделена между четырьмя мужчинами, среди которых был я – непомерная милость со стороны месье Б. (хотя бы здесь я смогу его отблагодарить), который не мог допустить, чтобы один из его прежних пассажиров первого класса ехал как скот. Все остальные, мужчины, женщины и дети, теснились в темных душных трюмах. Спать им предстояло на соломенных тюфяках многоярусных коек, сколоченных на скорую руку корабельными плотниками.

Итак, в привилегированном положении оказались четверо мужчин: австрийский торговец металлами, прекрасно понимавший, во что ему обошлось это превосходство; молодой «беке» – богатый креол, отрезанный войной от родной Мартиники и заслуживавший особого обращения, ведь он, единственный на судне, не был евреем, иностранцем или анархистом; и наконец, последний, чудак, житель Северной Африки, который собирался в Нью-Йорк всего на несколько дней (странный замысел, учитывая, что только на дорогу туда уйдет не меньше трех месяцев), носил в чемодане Дега, и хотя был, как и я, евреем, казался персоной грата вблизи всей этой полиции, охраны, жандармерии и служб безопасности колоний и протекторатов – в такой ситуации это казалось какой-то непостижимой тайной, раскрыть которую мне так и не удалось.

Среди пассажиров, или попросту «сброда», как говорили жандармы, были Андре Бретон и Виктор Серж. Андре Бретон, ощущавший себя узником на этой галере, бродил взад и вперед на редких свободных участках палубы. В своей мягкой бархатной куртке он напоминал синего медведя. Между нами возникла прочная дружба, которая продолжалась и на протяжении всего бесконечного путешествия: мы обменивались записками и обсуждали связь эстетической красоты и абсолютной самобытности.

Что касается Виктора Сержа, его прошлое сотрудничество с Лениным смущало меня, и я никак не мог сопоставить этот факт с его личностью. Он скорее напоминал старую деву с принципами: гладкое, лишенное растительности лицо, тонкие черты, чистый голос в сочетании с чопорными, сдержанными манерами. Он казался почти бесполым – похожие черты я позже наблюдал у буддийских монахов на бирманской границе. Такой характер, лишенный мужского темперамента и стремления к излишествам, французская традиция обычно ассоциирует с так называемой подрывной деятельностью. В любом обществе, раздираемом довольно простыми противоречиями, возникают сходные культурные типы, которые используются каждой из враждующих групп для выполнения разных социальных функций. Тип Сержа стал революционером в России. Ну а кем бы он стал в другом месте? Ведь отношения между двумя обществами складывались бы лучше, если было бы возможно создать упорядоченную систему мер для оценки действий аналогичных человеческих типов при исполнении различных социальных обязанностей. Вместо того чтобы сравнивать врачей с врачами, промышленников с промышленниками, преподавателей с преподавателями, как это любят делать сегодня, лучше бы обратили внимание на сходства более неуловимые: между отдельными людьми, исполняющими различные роли.

Помимо людей корабль перевозил какой-то тайный груз: в Средиземном море и на западном побережье Африки мы постоянно слонялись из порта в порт, по-видимому, ускользая от проверок английского флота. Владельцам французских паспортов иногда разрешалось сойти на берег, остальные же томились в тесноте, где на каждого приходилось несколько десятков квадратных сантиметров. Из-за жары – нараставшей по мере приближения к тропикам и делавшей нестерпимым пребывание в трюмах – палуба превращалась в столовую, спальню, ясли, прачечную и солярий одновременно. Но самым неприятным было то, что в армии называют «соблюдением санитарных норм». Экипаж соорудил две пары построек из досок без света и воздуха. Располагались они симметрично вдоль леера: слева по борту для мужчин и справа по борту для женщин. В одной из этих построек можно было принять душ, и то только по утрам, когда они снабжались водой. Другая была оснащена длинным деревянным желобом, обитым оцинкованной жестью, он выходил в океан и служил для известных целей. У тех, кто не выносил слишком тесного соседства и испытывал отвращение к коллективному приседанию, такому неустойчивому из-за бортовой качки, был только один выход – просыпаться очень рано. И на протяжении всего путешествия проходили соревнования между самыми «деликатными», так что в итоге на относительное одиночество можно было надеяться только около трех часов утра. Кончалось тем, что спать вообще не ложились. В течение двух часов то же происходило с душевыми, где главной была забота уже не о стыдливости, а о возможности занять место в толпе. Вода, которой и без того было крайне мало, словно испарялась в контакте с такой массой влажных тел и еле доходила до кожи. И в том, и другом случае все спешили поскорее закончить и уйти. Эти непроветриваемые постройки были сколочены из свежих еловых досок. Доски же, пропитавшись грязной водой, мочой и морским воздухом, закисали под солнцем и источали приторный тошнотворный запах, который, сливаясь с другими испарениями, становился невыносимым, особенно во время качки.

Когда через месяц в ночи показался маяк Фор-де-Франса, сердца пассажиров наполнились надеждой, но надеждой даже не на мало-мальски приличный обед, кровать с простынями или тихий безмятежный сон. Все эти люди, которые до поездки пользовались, как сказал бы англичанин, «прелестями» цивилизации, больше чем от голода, истощения, бессонницы, тесноты и даже презрения, устали от грязи и жары. На борту было немало молодых, хорошеньких женщин. Разумеется, у них появились поклонники и завязались отношения. Для этих женщин было делом чести показать себя перед расставанием в благоприятном свете, и в глубине души они надеялись, что достойны оказанного внимания. И не было, следовательно, ничего смешного и ничего торжественного в этом крике, который вырывался из каждой груди, заменяя «Земля! Земля!» (традиционное в рассказах о морских путешествиях) на: «Ванна! Наконец ванна! Завтра ванна!». Именно это слышалось со всех сторон, пока происходила лихорадочная инвентаризация последнего куска мыла, чистого полотенца, блузки, припасенной ради этого великого случая.

К сожалению, эта «гидротерапевтическая» мечта заключала в себе слишком оптимистический взгляд на плоды цивилизаторского труда, которых можно ожидать от четырех веков колонизации (так как ванные комнаты редки в Фор-де-Франс). Едва мы встали на рейд, пассажиры поняли, что их грязный и переполненный корабль был идиллическим жилищем по сравнению с приемом, который им уготовила местная солдатня, страдающая коллективной формой умственного расстройства. Этот недуг, несомненно, заслужил бы внимания этнолога, если бы тот не был занят использованием интеллектуальных ресурсов с одной-единственной целью – избежать неприятностей.

Большинство французов пережили «странную войну», но войну офицеров в гарнизоне на Мартинике трудно классифицировать по ее роли. Их единственная миссия (которая состояла только в том, чтобы охранять золото Банка Франции) была провалена кошмарным образом, и не злоупотребление пуншем являлось тому виной. Скрытые, но не менее существенные причины обусловливались самой островной ситуацией: удаленность от метрополии и историческая традиция, богатая воспоминаниями о пиратах, позволили североамериканскому контролю и секретным миссиям подводного немецкого флота занять место главных действующих лиц – одноглазых с золотыми серьгами и деревянной ногой. Так, например, несмотря на отсутствие военных действий и какой-либо видимой угрозы, большинство военных патологически боялось осады. Что касается островитян, их болтовня ограничивалась двумя темами: одни говорили «Трески не стало и остров проклят», другие утверждали, что Гитлер – это Иисус Христос, спустившийся на землю, чтобы наказать белую расу за то, что та в течение двух предыдущих тысячелетий плохо следовала его заветам.

После перемирия младшие офицеры предпочли не «свободную Францию», а режим метрополии. Они продолжали оставаться «в стороне от дела»; их физические и моральные силы были истощены, они утратили боевой дух, если только он вообще у них когда-нибудь был. Их воспаленный иллюзией безопасности рассудок заменял врага реального, но такого отдаленного, что он стал невидимым и как будто абстрактным – немцев – врагом выдуманным, но который казался близким и ощутимым – американцами. Впрочем, два военных корабля США постоянно курсировали на рейде. Ловкий помощник командующего французскими силами каждый день завтракал у них на борту, тем временем как его начальник старался разжечь в рядах своих подчиненных ненависть и злобу по отношению к англосаксам.

Что же до врагов, на которых можно было выплеснуть накопленную в течение долгих месяцев агрессию, виновных в поражении, к которому здешние вояки, будучи в стороне от сражений, чувствовали себя непричастными, но в котором смутно ощущали свою вину (не являлись ли они самым наглядным примером совершенной беспечности, иллюзий и безразличия, жертвой которых, в определенной мере, страна и пала?), то наш корабль предоставлял им полный, тщательно отобранный «комплект». Создавалось впечатление, что, разрешая нашу отправку, власти Виши просто направили этим господам толпу козлов отпущения, на ком те смогли бы выплеснуть свою желчь. Вооруженная группа в коротких штанах и в касках в кабинете командира занималась не столько допросом каждого из прибывших, сколько оскорблениями, которые мы молча сносили. Те, кто не были французами, были врагами, французы же врагами не являлись, но обвинялись в том, что подло покинули свою страну. Упрек не только противоречивый, но и достаточно странный из уст людей, которые, начиная с объявления войны, фактически жили под прикрытием доктрины Монро…

Прощайте, ванные! Решено всех поселить в лагерь, названный Лазаретом, расположенный с другой стороны бухты. Только трем людям было разрешено попасть на остров: «беке», который не принимался в расчет, загадочному тунисцу после предъявления документа и мне, благодаря особой милости командующего морским управлением, моего старого знакомого. Он плавал старшим помощником капитана одного из кораблей, на которых я путешествовал перед войной.

В течение двух часов после полудня Фор-де-Франс словно вымирал. Необитаемыми казались лачуги, которые окружали длинную площадь, кое-где засаженную пальмами и заросшую сорняками. Она напоминала пустырь, посреди которого забыта зеленая статуя Жозефины Таше де ла Пажери, позже Богарне. Едва устроившись в пустынной гостинице, тунисец и я, еще под впечатлением от утренних событий, вскочили в прокатный автомобиль и отправились в направлении Лазарета – успокоить двух молодых немок-попутчиц, которые на протяжении всей поездки намекали, что с легкостью обманут своих мужей, как только появится возможность вымыться. С этой точки зрения положение дел в Лазарете только усугубило наше разочарование.

Пока старенький «форд» поднимался по извилистым тропинкам, я с восхищением обнаруживал множество видов растений, знакомых мне с Амазонии, но под новыми именами: каимито вместо fruta do conde (по виду артишок, а по вкусу как груша), корросол вместо graviola, папайя вместо mammão, сапотилья вместо mangabeira.

Я вспоминал только что пережитые тяжелые сцены и невольно соотносил их с прежним опытом. Для моих товарищей, брошенных в приключение после вполне спокойной жизни, эта смесь злости и глупости была явлением невероятным и исключительным, словно история не знала примеров того, как международная катастрофа может изменить человека до неузнаваемости. Но я, который повидал мир и побывал во многих передрягах, был готов к подобным проявлениям человеческой низости. Я знал, что медленно и постепенно она начинает изливаться грязным потоком из человечества, измученного своей многочисленностью и ежедневно нарастающей сложностью проблем, истерзанного физическими и моральными столкновениями и раздраженного интенсивностью общения. На этой французской земле война и поражение только ускорили ход всемирного процесса, способствовали появлению заразы, которая никогда полностью не исчезнет с лица земли, ведь угасая в одном месте, она тут же возрождается в другом. Эти нелепые, злобные и откровенные демонстрации, которые социальные группировки выделяют как гной, я видел сегодня не в первый раз.

Еще совсем недавно, за несколько месяцев до объявления войны, перед возвращением во Францию я прогуливался от церкви к церкви в Байе. По слухам их насчитывается триста шестьдесят пять – для каждого дня года, и они так же разнообразны по стилю и внутреннему убранству, как дни и времена года. Я снимал архитектурные детали. За мной по пятам следовала ватага полуобнаженных негритят с настойчивой просьбой: «Tira o retrato! Tira o retrato!» – «Сделай нам фото!» В конце концов, растроганный этим милым попрошайничеством о снимке, которого они никогда не увидят, я согласился сделать негатив, чтобы утешить их. Но я не прошел и ста метров, как на мое плечо опустилась рука. Два инспектора в штатском, которые следовали за мной шаг за шагом с самого начала моей прогулки, сообщают, что я только что совершил враждебный Бразилии акт: этот снимок, использованный в Европе, может способствовать развитию легенды о том, что в Бразилии есть чернокожие и что мальчишки Байе ходят босиком. Я сдался в руки правосудия, но, к счастью, ненадолго, так как корабль готовился к отплытию.

Этот корабль определенно приносил мне одни несчастья. Немногими днями ранее я попал в подобное приключение: на этот раз при посадке, на пристани в порту Сантуса. Едва я поднялся на борт, как командующий бразильским морским флотом в полной парадной форме в сопровождении двух солдат морской пехоты, с примкнутыми штыками, заключил меня под арест в моей каюте. Понадобилось около четырех или пяти часов, чтобы, наконец, все выяснилось: от франко-бразильской экспедиции, которой я руководил на протяжении года, потребовали разделения коллекций между двумя странами. Все это должно было происходить под контролем Национального музея Рио-де-Жанейро, который тут же известил все порты страны: в случае если я, движимый темными намерениями, попробую сбежать из страны с количеством луков, стрел и перьевых головных уборов, превышающим часть, принадлежащую Франции, меня следует арестовать во что бы то ни стало. Только после моего возвращения из экспедиции музей Рио-де-Жанейро изменил решение и уступил бразильскую часть научному институту Сан-Паулу. Мне сообщили, что, следовательно, вывоз французской части должен взять на себя Сантус, а не Рио. Но так как было упущено из виду, что вопрос решался разными законодательными органами, я был объявлен преступником на основании прежнего указания, о котором забыли его авторы, но помнили исполнители.

К счастью, в эту пору в сердце каждого бразильского чиновника дремал анархист, выживший благодаря отрывкам из Вольтера и Анатоля Франса, которые даже в глубокой провинции витали в воздухе и были частью национальной культуры («Ах, месье, вы француз! Ах, Франция! Анатоль, Анатоль!» – восклицал, сжимая меня в объятьях, взволнованный местный старик, который еще никогда не встречал ни одного из моих соотечественников). Наученный опытом, я не пожалел времени и красноречия для доказательства моих почтительных чувств по отношению к бразильскому государству вообще и к морскому управлению в частности. Я старался затронуть чувствительные струны, и небезуспешно: после нескольких часов, проведенных в холодном поту (этнографические коллекции были перемешаны в сундуках с моим движимым имуществом и библиотекой, ведь я покидал Бразилию навсегда и боялся, что их растерзают на пристанях, как только корабль поднимет якорь), я сам диктовал моему собеседнику резкие слова, чтобы тот, разрешая мой отъезд и отправку моего багажа, приписал себе славу спасителя своей страны от международного конфликта и последующего унижения.

Может быть, я не действовал бы столь нахально, если бы не воспоминание, лишившее в моих глазах южно-американских полицейских всей их важности. Два месяца назад, во время пересадки на самолет в одной из деревень Нижней Боливии, я вынужден был задержаться на несколько дней с моим спутником, доктором Ж. Велларом, в ожидании согласования расписания. В 1938 году авиация мало напоминала сегодняшнюю. Пропустив в районах, удаленных от Южной Америки, некоторые этапы технического совершенствования, она освоилась с ролью колымаги для деревенских жителей, которые до того времени, в отсутствии дороги, теряли по многу дней в пути на соседний базар, пешком или на лошади. Теперь перелет занимал всего несколько минут (но, по правде сказать, с опозданием на большое количество дней). Маленькие самолеты были забиты ящиками, слишком тяжелыми и громоздкими, чтобы провезти их по лесным тропам, курами, утками и босыми крестьянами, которые помещались рядом, лишь сидя на корточках.

Итак, мы бесцельно слонялись по улицам Санта-Крус-де-ла-Серры, размытым сезоном дождей в грязные потоки, которые надо было переходить вброд по большим камням, равномерно уложенным как пешеходные дорожки, и совершенно непреодолимым для транспорта. Патруль заметил наши незнакомые лица – достаточная причина, чтобы нас задержать и, ожидая часа объяснений, запереть в одной из комнат старинного особняка губернатора провинции. Помещение хранило следы былой роскоши: стены были обшиты деревом и заставлены застекленными книжными шкафами, огромные тома в богатых переплетах пылились на полках. Между шкафами, также под стеклом, в раме, нам бросилась в глаза удивительная надпись, написанная с ошибками, которую я здесь перевожу с испанского: «Под страхом суровых наказаний строго воспрещается вырывать страницы архива, чтобы использовать их в личных и гигиенических целях. Любой, нарушивший запрет, будет наказан».

Должен признаться, что мое положение на Мартинике улучшилось благодаря вмешательству высокопоставленного чиновника дорожного ведомства, который скрывал за несколько холодной сдержанностью симпатию, не принятую в официальных кругах. Может быть, причиной тому послужили мои частые посещения редакции религиозной газеты, в служебных помещениях которой священники, не знаю какого ордена, складывали ящики с археологическими свидетельствами индейской культуры, и я в свободное время занимался составлением описи.

Однажды я оказался в зале суда присяжных, где проходило заседание. Это было мое первое и единственное присутствие на суде. Разбиралось дело крестьянина, который во время ссоры откусил кусок уха своему противнику. Подсудимый, истец и свидетели изъяснялись на выразительном креольском языке, и его звонкая свежесть казалась чужеродной в подобном месте. Их речь переводили трем судьям, которые с трудом выносили жару под грузом алых тог и мехов, свалявшихся от влажности. Эта ветошь опутывала их тела как окровавленные повязки. Ровно за пять минут несдержанный чернокожий был приговорен к восьми годам тюрьмы. Правосудие в моем представлении всегда связано с сомнением, скрупулезностью, уважением. То, что можно с такой непринужденностью распорядиться за столь короткое время судьбой человека, поразило меня. Я не мог осознать, что только что был свидетелем реальных событий. До сих пор ни один сон, каким бы невероятным или причудливым он ни был, не вызывает во мне такого ощущения нереальности происходящего.

Что касается моих попутчиков, они обязаны своим освобождением конфликту между морскими властями и коммерсантами. Если первые в них видели шпионов и предателей, другие – источник доходов, который заключение в Лазарет, даже платное, не позволяло использовать. Эти соображения взяли верх над другими, и в течение двух недель всем была предоставлена возможность потратить последние французские деньги под пристальным наблюдением полиции, которая плела вокруг каждого и особенно вокруг женщин сеть искушений, провокаций, соблазнов и угроз. В то же время мы добивались виз у доминиканского консульства и жадно ловили слухи о предположительном прибытии судов, которые всех нас заберут отсюда. Ситуация изменилась, когда деревенские торговцы, враждовавшие с военно-морским округом, заявили о своем праве на часть беженцев. И в один прекрасный день всех нас насильно переселили на постоянное жительство в деревни. Я еще сопротивлялся, но все же последовал за своими прекрасными подругами в их новый дом у подножия горы Пеле. Как ни странно, но именно этой последней полицейской махинации я обязан незабываемыми прогулками по острову, экзотическая красота которого более соответствовала классическому представлению, нежели пейзажи южноамериканского континента: темный дендритовый агат, заточенный в ореол пляжей с черным в серебряных блестках песком; долины, укутанные молочной дымкой, едва позволяют угадывать – по звуку стекающих капель, скорее, слухом, чем зрением – гигантскую, перистую, нежную пену древовидных папоротников над словно ожившей окаменелостью их стволов.

Помимо того, что меня крайне беспокоила судьба моих спутников, была еще одна проблема, о которой я должен здесь упомянуть, поскольку написание этой книги зависело от решения, которое, увидим вскоре, далось нелегко. Единственным моим имуществом был дорожный чемодан, набитый экспедиционными документами: лингвистические и технологические картотеки, путевой журнал, заметки, карты, планы и фотографические негативы – тысячи листков, карточек и снимков. Весь этот подозрительный груз пересек линию границы ценой огромного риска для перевозчика, который взял все на себя. После приема, оказанного в Мартинике, я сделал вывод, что не могу позволить таможне, полиции и второму отделу адмиралтейства даже взглянуть на то, что могло им показаться шифровальными таблицами (это касается местных словарей), описаниями стратегических операций или планами захвата в виде карт, схем и фотографий. Руководствуясь этими соображениями, я решил объявить свой чемодан транзитным, и его отправили запломбированным в хранилища таможни. Как мне сообщили впоследствии, мне нужно будет покинуть Мартинику на иностранном судне, куда будет погружен чемодан (требовалось приложить немало усилий, чтобы осуществить этот план). Если я отправлюсь в Нью-Йорк на борту «Д’Омаля» (настоящий корабль-призрак, которого так ждали мои спутники в течение месяца, пока он однажды не материализовался в виде большой свежевыкрашенной игрушки из другого века), чемодан сначала попадет на Мартинику, а потом еще предстоит покинуть ее. Об этом не могло быть и речи. И я отправился в Пуэрто-Рико на белоснежном шведском банановозе, где в течение четырех дней наслаждался, как отзвуком минувших времен, безмятежной и почти уединенной поездкой. На борту было всего восемь пассажиров, и я не пожалел, что сел именно на это судно.

После французской полиции – полиция американская. Выходя в Пуэрто-Рико, я сделал для себя два открытия: в течение пары месяцев с момента отъезда из Мартиники законодательство об иммиграции в США изменилось, и документы из Новой школы социальных исследований не соответствовали больше новым постановлениям. К тому же, и это главное, опасения, которые я испытывал относительно проблем с моими этнографическими документами, которых мне удалось избежать в Мартинике, американская полиция подтвердила в высшей степени. Ведь после того как меня приняли за жидо-масонского наемника американцев в порту Фор-де-Франс, я вынужден был с горечью констатировать факт, что, с точки зрения США, я мог оказаться эмиссаром Виши, если не немцев. Ожидая, пока Новая школа (в которую я незамедлительно телеграфировал) удовлетворит требования закона и специалист ФБР, умеющий читать по-французски, прибудет в Пуэрто-Рико (мои карточки содержат на три четверти нефранцузских слов из малоизвестных диалектов центральной Бразилии, и я содрогался от мысли о времени, которое понадобится, чтобы найти эксперта), иммиграционные службы решили меня поселить, притом за счет навигационной компании, в отель в строгом испанском стиле, где я ел вареную говядину и турецкий горох, в то время как два полицейских, грязных и плохо выбритых, по очереди круглосуточно дежурили у моей двери.

Я помню, как в патио этого отеля Бертран Голдшмидт, прибывший на том же корабле и возглавивший впоследствии Комиссию по атомной энергии, объяснил мне однажды вечером принцип атомной бомбы и поведал (это было в мае 1941-го), что крупнейшие страны вступили в научную гонку, которая гарантирует победу тому, кто придет первым.

По окончании нескольких дней мои последние товарищи по путешествию уладили свои проблемы и уехали в Нью-Йорк. Яостался один в Сан-Хуане в компании двух полицейских, которые сопровождали меня по мере надобности в три дозволенных пункта: консульство Франции, банк, иммиграционную службу. Для посещения любого другого места необходимо было специальное разрешение. Однажды я получил его, чтобы пойти в университет, куда мой охранник из деликатности не зашел; чтобы не унижать меня, он ожидал у дверей. Так как он сам и его компаньон часто скучали, то порой нарушали постановление и позволяли мне по собственной инициативе отвести их в кино. Только через двое суток, прошедших с момента освобождения до посадки на корабль, я смог посетить остров под любезным руководством М. Кристиана Белля, в то время генерального консула, в котором я нашел, не без удивления, в таких необычных обстоятельствах коллегу-американиста. Он много рассказывал о каботажном плавании на паруснике вдоль южноамериканских берегов. Немногим раньше из утренней прессы я узнал о визите Жака Сустеля на Антильские острова с целью присоединить французских резидентов к де Голлю: мне понадобилось еще одно разрешение, чтобы встретиться с ним.

В Пуэрто-Рико я почувствовал близость США. Впервые я ощутил приятный аромат лака и винтергрина (канадского чая), обонятельных полюсов, между которыми вся гамма американского комфорта – от автомобиля до туалета, включая радиоприемник, кондитерские и зубную пасту. Я пытался разгадать под маской косметики мысли продавщиц драгстора в сиреневых платьях и с пышными волосами цвета красного дерева. Именно там, в особенной атмосфере Больших Антильских островов, я впервые встретил эти типичные признаки американского города: легкость конструкций и внешние эффекты, рассчитанные на то, чтобы заманить случайного прохожего на универсальную экспозицию, уже ставшую постоянной, и это при том, что здесь все мнили себя частью Испании.

Незапланированные путешествия часто преподносят такие сюрпризы. Мои первые недели на земле США, проведенные именно в Пуэрто-Рико, заставляют меня отныне снова и снова находить Америку в Испании. Вот так же, много лет спустя, посещение моего первого английского университета, расположенного в неоготических строениях Дакки, в Восточной Бенгалии, заставило меня увидеть Оксфорд, которому удалось обуздать грязь и заросли Индии.

Инспектор ФБР прибыл через три недели после моей высадки в Сан-Хуан. Я бегу на таможню, открываю чемодан… Торжественный момент! Любезный молодой человек приближается, вытягивает первую попавшуюся карточку, его взгляд становится все более суровым, он свирепо поворачивается ко мне: «Это по-немецки!» Действительно, это классический труд фон ден Штейнена, моего блистательного и далекого предшественника в Центральном Мату-Гросу, «Среди первобытных народов Центральной Бразилии», изданный в Берлине в 1894 году. Вполне удовлетворившись таким объяснением, мой долгожданный эксперт потерял всякий интерес к делу. Хорошо, о’кей, я принят на американскую землю, я свободен.

Пора сделать паузу. Каждое из этих небольших приключений влечет за собой воспоминания о других. Некоторые, как, например, последнее, связаны с войной, другие, описанные выше, относятся к более раннему времени. Я мог бы добавить и более поздние, относящиеся к азиатским путешествиям последних лет. Что касается моего славного инспектора ФБР, он не был бы сегодня так легко удовлетворен. Атмосфера повсюду сгущается.

Едва уловимые запахи, дуновения, как предвестники сильных волнений – какое-то ничтожное происшествие дает мне это понять и остается в моей памяти предзнаменованием. Отказавшись от продления контракта с университетом Сан-Паулу, чтобы посвятить себя долгой работе во внутренних районах страны, я опередил моих коллег на несколько недель и сел на корабль, идущий обратно в Бразилию. Впервые за четыре года я был единственным преподавателем университета на борту. И впервые было так много пассажиров: не считая иностранных представителей деловых кругов, корабль был забит членами военной делегации, направляющейся в Парагвай. Привычное путешествие стало неузнаваемым, так же как и атмосфера судна, некогда такая безмятежная. Офицеры и их жены путали трансатлантическое путешествие с колониальной экспедицией и службой, словно готовились со своей малочисленной армией, по крайней мере морально, к оккупации завоеванной страны. Палуба была превращена в учебный плац. Роль туземцев досталась гражданским пассажирам, которые не знали, куда деться от такой наглости и шума. Даже команда не скрывала недовольства. Совершенно иначе вели себя руководитель миссии и его жена – люди скромные и с деликатными манерами. Однажды они заговорили со мной в укромном месте, где я пытался избежать шума, осведомились о моих прошлых работах, о цели моих исследований и намеками дали мне понять, что бессильны изменить обстановку и фактически являются лишь сторонними наблюдателями. Контраст был настолько очевиден, что наводил на мысль о некой тайне. Три или четыре года спустя я вспомнил этот случай, встретив в прессе имя этого офицера, чье личное положение было и в самом деле парадоксальным.

Не тогда ли я впервые понял, что меня многому научили обескураживающие обстоятельства, в которые я попадал во время своих поездок? Путешествия, волшебные ларцы с несбыточными мечтами, вы больше не отдадите своих нетронутых сокровищ. Бурное нашествие цивилизации навеки разрушает тишину морей. Благоухание тропиков и человеческая неискушенность испорчены вторжением затхлости, которая умаляет наши желания и искажает нашу память.

Сегодня, когда полинезийские острова залиты бетоном и превращены в непотопляемые авианосцы посреди Южных морей, когда Азия приняла облик грязного захолустья, когда трущобы разъедают Африку, когда коммерческая и военная авиация отравляют девственный американский или меланезийский лес, прежде чем окончательно его уничтожить, сможем ли мы в путешествии обнаружить исторические корни нашего нынешнего существования? Великая цивилизация Востока подарила нам множество чудес, ничтожными копиями которых мы пользуемся. Словно самое знаменитое ее творение – это громада архитектурных сооружений непостижимой сложности. Порядок и гармония Запада требуют устранения бесчисленных жалких подражаний, которыми сегодня заражена земля. То, что вы, путешествия, в первую очередь нам показываете, – это наш мусор, брошенный в лицо человечеству.

Я понимаю воодушевление и безумные заблуждения рассказов о странствиях. Они приносят иллюзии о том, чего больше не существует и что должно было бы существовать, чтобы не дать нам осознать, что на карту поставлены двадцать тысяч лет истории. Ничего не поделаешь, цивилизация больше не тот хрупкий цветок, который лелеяли, заботливо взращивая на облагороженных почвах, оберегая от близкого соседства с другими культурами, более грубыми и живучими, но которые могли разнообразить посевы. Человечество осваивается в монокультуре; оно готово плодить цивилизацию как свеклу. Его повседневная пища будет состоять только из одного этого блюда.

В былые времена рисковали жизнью в Индиях или Америках, ради добычи благ, которые сегодня стали для нас привычными: древесина брэз, подарившая название Бразилии, красная краска или перец, завоевавший такую популярность при дворе Генриха IV, где каждый имел при себе бонбоньерку с этим «лакомством». Эти визуальные или обонятельные потрясения – жаркая радость для глаз, пикантное жжение для языка – добавляли ярких красок в тусклую палитру чувств цивилизации. Стоит ли говорить, что современные Марко Поло поставляют из тех же земель, на этот раз в виде фотографий, книг и рассказов, духовные «пряности», в которых нуждается общество, погибающее от скуки?

Однако современные «духовные специи», хотим мы это замечать или нет, – всего лишь подделки. Честный рассказчик не в силах больше соблюсти достоверность повествования. Он вынужден, порой неосознанно, искажать реальные события, тщательно отбирать воспоминания, чтобы заставить нас слушать себя. В этих рассказах можно встретить карикатуры на якобы дикие племена, сохранившие до настоящего времени свои нравы и обычаи, уместившиеся в несколько небольших глав. Еще во времена студенчества целые недели уходили у меня на изучение трудов, посвященных исследованию действительно диких племен, которые десятилетия спустя после первого контакта с белыми людьми гонения и эпидемии превратили в горстку несчастных, потерявших корни. Одну из таких жалких групп сумел открыть и досконально изучить за двое суток юный путешественник. Тщательно замаскированы детали, которые указали бы на существование поста миссионеров, в течение двадцати лет постоянно общающихся с коренными жителями, или маленькой судоходной линии для поездок в глубь страны, но опытный взгляд ловит мелкие несоответствия, например, когда в кадр попадают ржавые ведра в месте, где это «нетронутое цивилизацией» племя занимается стряпней.

Суетность целей, наивное легковерие, которое их одобряет и даже порождает, признание наконец, которое является следствием стольких бесполезных усилий (если они не наносят значительного вреда, который старательно пытаются скрыть), все это задействует мощные психологические силы, больше у актеров нежели у их зрителей, и способствует продолжению и расширению исследований местных нравов. Этнография вынуждена улавливать настроения общества и использовать их в своих интересах.

У значительного числа племен Северной Америки социальный престиж определяется тяжестью испытаний, которые подросток переживает в пубертатном периоде. Некоторые сплавляются на плоту в одиночестве и без запасов съестного; другие ищут уединения в горах, не защищенные от хищных зверей, холода и дождя. В течение дней, недель или месяцев, в зависимости от случая, они воздерживаются от пищи: едят только грубую пищу или голодают в течение долгого времени, усугубляя физиологическое истощение употреблением рвотных средств. Кому-то и этого недостаточно: продолжительное пребывание в ледяной воде, добровольное калечение пальцев, разрыв аноневрозов – под спинные мышцы вбиваются заостренные колышки с привязанным грузом, который нужно тащить. Не все доходят до таких крайностей, но все изнуряют себя порой в самых бесполезных занятиях: удаление растительности с тела волос за волосом, обдирание еловых веток, пока на них не останется ни одной иголки, выдалбливание каменных глыб.

Доведенные этими испытаниями до состояния отупения, изнеможения или горячки, они надеются установить связь со сверхъестественными силами. Они верят, что только благодаря физическим страданиям и молитвам к ним явится мистическое существо – дух, который будет отныне охранять их, наречет их своим именем, станет их покровителем, чья власть даст им привилегии и положение внутри социальной группы.

Можно ли полагать, что этим дикарям нечего ждать от общества? Само его устройство и обычаи кажутся им всего лишь механизмом, чье монотонное функционирование не допускает случайности, везения или таланта. Единственный способ обмануть судьбу – это рискнуть пойти против общества, где социальные нормы теряют смысл одновременно с исчезновением гарантий и требований группы: дойти до границ культурной территории, до границ физиологического сопротивления или физического и морального страдания. Балансируя на этом краю, рискуешь или упасть и больше не вернуться, или, напротив, поймать в океане неиспользованных возможностей, который окружает человечество, собственный шанс, свой личный запас сил. Только благодаря этому незыблемый социальный порядок будет нарушен в пользу смельчаков.

Тем не менее такое толкование можно считать достаточно поверхностным и неполным. Ведь в племенах, населяющих североамериканские равнины и плоскогорья, нет места личным убеждениям, идущим вразрез с коллективным учением. Оно же, в свою очередь, способствует процветанию обычаев и философии группы. Именно от группы индивиды получают знания. Вера в охраняющих духов – это дело группы, это она учит своих членов, что жизнь возможна только внутри социального строя, что попытка покинуть его – отчаянный и бессмысленный поступок.

Только слепой не увидит, насколько этот «поиск власти» почитается в современном французском обществе под видом бесхитростных отношений между публикой и путешественниками. Нашей молодежи позволены детские выходки в стремлении вырваться за границы цивилизации: в высоту – совершая восхождения в горы; на глубину – спускаясь в бездны; или же по горизонтали, продвигаясь в глубь самых отдаленных регионов. Наконец, из-за отсутствия чувства меры и моральных принципов некоторые из них попадают в ситуации настолько сложные, что выбраться из них живыми не представляется возможным.

Общество выказывает полное безразличие к разумным результатам таких путешествий. Результатом, как правило, становится само путешествие, а не его цель. Целью же является не научное открытие, не поэтические и литературные исследования, а лишь собирание неприглядных фактов. В нашем случае молодой человек, который на несколько недель или месяцев оставляет общество, чтобы пережить (то с серьезностью и искренностью, то, напротив, с осторожностью и изворотливостью, но туземцы в этих случаях достаточно проницательны) некое приключение, возвращается наделенный влиянием, которое выражается статьями в прессе, огромными тиражами публикаций, докладами в закрытых кабинетах, но чей магический характер вызван процессом автомистификации общества, которая и объясняет этот феномен. Все эти первобытные люди, которым достаточно нанести визит, чтобы вернуться освященным, эти обледеневшие вершины, пещеры и непроходимые чащи, храмы, таящие возвышенные знания, – все это, под разными именами – враги общества, которое пред самим собой разыгрывает комедию, возвеличивая их именно в тот момент, когда решает окончательно уничтожить. Но это же общество испытывало по отношению к ним только ужас и отвращение, когда они были сильными противниками. Несчастные жертвы, попавшие в сети механизированной цивилизации, дикари амазонского леса, слабые и беспомощные, я могу смириться с пониманием неизбежности вашей гибели, но не готов быть обманутым этим чародейством, еще более жалким, чем ваше, которое размахивает перед жадной публикой альбомами цветных снимков, заменяющих ваши уничтоженные маски. Она что, действительно полагает, что с их помощью ей удастся разгадать суть вашего волшебства? Еще не осознав, что уничтожает вас, она стремится лихорадочно насытить вашими тенями тоскливый каннибализм истории, жертвой которого вы пали.

Седой предшественник этих «исследователей» бруссы, неужели я остался единственным, кто не удержал в руках ничего, кроме праха? Мой голос, станет ли он одиноким свидетелем позорного бегства? Как индеец из мифа, я тоже забрался настолько далеко, насколько позволяет земля, и когда достиг края света, люди и вещи поведали мне о его разочаровании: «Он остался там весь в слезах; молящийся и стонущий. Но его слух не мог уловить ни одного таинственного звука, сон покинул его и вместе с ним возможность перенестись в храм магических животных. Сомнений больше не оставалось: никакая власть, ни от кого, не была дана ему…»

Сон, «бог дикарей», как говорили первые миссионеры, подобен ртути, ускользающей из рук. Где он оставил для меня несколько сверкающих частиц? В Куябе, чья земля была когда-то богата золотыми самородками? В Убатубе, ныне пустующем порту, где две сотни лет грузили галеоны? Или, может быть, в полете над пустынями Аравии, розовыми и зелеными, как перламутр морского ушка? Посчастливится мне в Америке или Азии? На равнинах Ньюфаундленда, боливийских плоскогорьях или холмах бирманской границы? Я выбираю случайное название, еще окутанное очарованием легенды: Лахор.

Летное поле в каком-то пригороде. Нескончаемые широкие улицы засажены деревьям и окружены виллами. Укрывшийся за оградой отель напоминает нормандские конные заводы – выстроенные в линию многочисленные однотипные здания, словно ряд маленьких конюшен, двери которых, расположенные на одинаковом расстоянии, ведут в одинаковые номера: в передней части гостиная, в задней – туалетная комната, посередине – спальня. Километр улицы ведет к площади, где находится здание супрефектуры и от которой отходят другие улицы с редкими лавочками: фармацевт, фотограф, книготорговец, часовщик. Я – пленник этой безликой бесконечности, моя цель кажется уже вне пределов досягаемости. Где этот старый, этот настоящий Лахор? Чтобы обнаружить его на краю этого пригорода, неумело застроенного и уже дряхлого, нужно еще преодолеть километр рынка, где ряды торговцев дешевыми ювелирными изделиями, которые обрабатывают механической пилой листы золота толщиной с жестяные, соседствуют с продавцами косметики, медикаментов, импортных пластмассовых безделушек. Найду ли я его в этих тенистых улочках, пробираясь по которым нужно прижиматься к стенам, чтобы уступить дорогу стаду баранов с шерстью, помеченной голубой и розовой краской, и буйволам – каждый размером как три коровы, – которые вас дружелюбно оттесняют, но чаще всего – грузовому транспорту? Скрывается ли он за деревянными панелями, которыми обшиты стены, ветхими и источенными годами? Я мог бы различить кружевной узор резьбы, если бы проход не был перегорожен паучьей металлической сетью электрического оборудования, которой опутан от стены к стене весь старый город. Время от времени мелькнет, конечно, на несколько секунд, в нескольких метрах, образ, прозвучит отголосок из глубины веков: на улочке чеканщиков по золоту и серебру – звон безмятежного и светлого ксилофона, вызванный рассеянными ударами тысячерукого гения. Я выхожу оттуда, чтобы тотчас утонуть в просторных очертаниях проспектов, грубо обрывающих развалины (возникшие вследствие недавних мятежей) старых домов возрастом в пять сотен лет. Их разрушали и восстанавливали так часто, что их невыразимая ветхость больше не имеет возраста. Таким я себя узнаю – путешественник, археолог пространства, тщетно старающийся воссоздать экзотику с помощью крупиц и обломков.

Вот так, потихоньку, иллюзия начинает плести свои сети. Я хотел бы жить во времена настоящих путешествий, когда зрелище во всем его великолепии еще не было испорчено, опошлено и извращено; не преодолевать эту преграду самому, а как Бернье, Тавернье, Мануччи… Однажды начатая, игра в предположения не имеет конца. Когда нужно было увидеть Индию, какая эпоха могла принести истинное удовлетворение от изучения бразильских дикарей, показать их в наименее искаженной форме? Что было бы ценнее – приехать в Рио в XVIII веке с Бугенвилем или в XVI с Лери и Теве? Каждое пятилетие, отложенное назад на шкале времени, позволяет мне сохранить обычай, застать праздник, разделить еще одно вероисповедание. Но я слишком знаком с законами истории, чтобы не знать, что лишая себя века, я отказываюсь заодно от знаний и новинок, способных обогатить мои наблюдения. И вот передо мной замкнутый круг: чем меньше человеческие культуры были способны сообщаться между собой и терять самобытность от этих контактов, тем меньше эмиссары различных культур были способны почувствовать богатство и значение этого разнообразия. В конечном счете я являюсь пленником альтернативы: или древний путешественник, столкнувшийся с необыкновенным зрелищем, в котором все или почти все от него ускользало – хуже того, вызывало насмешку или отвращение; или современный путешественник, бегущий по следам исчезнувшей реальности. На этих двух картинах я теряю больше, чем кажется: сожалея о тенях прошлого, не отгораживаюсь ли я от спектакля настоящего, который разыгрывается именно в это мгновение и для просмотра которого я слишком невнимателен?

Через несколько сотен лет в этом самом месте другой путешественник, такой же отчаявшийся, как и я, будет оплакивать исчезновение того, что я мог бы увидеть и что ускользнуло от меня. Жертва двойного недуга – все, что я замечаю, раздражает меня, и беспрерывно я упрекаю себя в том, что недостаточно смотрю.

Долго парализованный этой необходимостью выбора, я стал тем не менее замечать, что туман в моем сознании начал рассеиваться. Мимолетные формы обретают очертания, смятение постепенно исчезает. Что же этому способствовало, как не обычное течение времени? Собирая воспоминания в единый поток, забвение не просто воспользовалось ими и погребло под развалами памяти. Внушительное здание, которое оно выстроило из этих фрагментов, придает моим шагам более устойчивое равновесие, моему зрению более ясный рисунок. Один порядок был заменен другим. Теперь на расстоянии между двумя этими отвесными скалами – моим взглядом и его целью – годы, которые разрушают их, начали нагромождать обломки. Края истончены, целые полотнища обрушиваются: времена и места сталкиваются, наслаиваются друг на друга или перемешиваются, как отложения, потрескавшиеся от дрожания постаревшей поверхности. Мелкая деталь, самая незначительная и древняя, возвышается как пик, тогда как целые пласты моего прошлого оседают, не оставляя и следа. События, никак между собой не связанные, происходившие в разное время и в разных местах, проносятся в памяти и внезапно замирают наподобие небольшого замка, проект которого задумал архитектор более мудрый, чем моя история. «Каждый человек, – пишет Шатобриан, – несет в себе мир, состоящий из всего, что он видел и любил, и куда он беспрестанно возвращается, даже тогда, когда кажется просто прохожим или же жителем чужого мира»[3].

Отныне переход стал возможен. Между жизнью и мной время проложило тропинку, и она длиннее, чем я успел пройти. Через двадцать лет небрежения я отправляюсь на свидание с прошлым опытом, некогда отказавшем мне в глубине, но теперь я пройду этот путь до конца, чтобы постичь его смысл и сделать по-настоящему своим.

Моя карьера началась в одно осеннее воскресенье 1934 года, в 9 часов утра, с телефонного звонка. Звонил Селестин Бугле, директор Эколь Нормаль. На протяжении нескольких лет он оставался благосклонен ко мне, но при этом всегда был несколько холоден и сдержан: ведь я не относился к числу студентов, но даже если бы было и так, я не принадлежал к его «конюшне», к которой он питал исключительные чувства. Вероятно, Бугле не мог сделать лучшего выбора, так как достаточно резко спросил меня:

– Вы по-прежнему хотите заниматься этнографией?

– Конечно!

– Тогда выставите свою кандидатуру на должность профессора социологии в университете Сан-Паулу. Там вокруг полно индейцев, вы им посвятите ваши выходные. Нужно, чтобы вы дали окончательный ответ Жоржу Дюма до полудня.

Не могу сказать, что Бразилия и Южная Америка что-то значили для меня. Тем не менее я и сейчас отчетливо вижу образы, которые вызвало это неожиданное предложение. Экзотические страны казались мне полной противоположностью нашей. В данном случае мое сознание наделяло термин «антипод» смыслом более богатым и более наивным, чем его буквальное значение. Мне не верилось, что животный или растительный вид может одинаково выглядеть по разные стороны земного шара. Каждое животное, каждое дерево, каждая травинка должны были коренным образом отличаться, при первом же взгляде выказывая свою тропическую сущность. Бразилия рисовалась в моем воображении зарослями изогнутых пальм, скрывающими причудливые архитектурные формы, благоухающей ароматами курильниц. Обонятельная деталь добавлена, видимо, подсознательно отмеченной омофонией французских слов «Brésil» (Бразилия) и «grésiller» (потрескивать). И сегодня, когда я вспоминаю о Бразилии, этот запах начинает витать в воздухе.

Оглядываясь назад, я понимаю, что эти представления все же соответствовали действительности. Ведь достоверность сведений заключается не в ежедневном наблюдении за объектом, а в кропотливом детальном анализе исследований, результаты которого неоднозначность происходящего побуждала меня высказывать в виде каламбура – средства выражения символического вывода, который я не был в состоянии ясно сформулировать. Исследование – это не столько пройденный путь, сколько тщательные поиски: порой случайная сцена, уголок пейзажа, внезапно пришедшая мысль позволяют составить верное понимание происходящего.

Но в тот момент сумасбродное обещание Бугле относительно индейцев вызывало немало сомнений. Откуда взялось убеждение, что Сан-Паулу или, по крайней мере, его окрестности заселены туземцами? Вероятно, по аналогии с Мехико или Тегусигальпой. Этот философ, который когда-то написал работу о кастовом укладе Индии, даже не удосужившись сначала поехать посмотреть страну («в потоке событий только институты держатся на плаву», – надменно провозглашал он в своем предисловии 1927 года), как будто не считал, что положение аборигенов должно быть честно отражено в этнографическом исследовании. Однако он не был единственным среди признанных социологов, кто выказывал подобную безучастность, примеры которой мы наблюдаем.

Как бы там ни было, я сам был слишком несведущ, чтобы не принять такие благоприятные для своих планов заблуждения. Жорж Дюма также имел по этому вопросу представления весьма неточные: он знал южную Бразилию в эпоху, когда истребление местного населения еще не достигло своего предела; вращался в обществе диктаторов, феодалов и меценатов, был доволен своей успешностью и мало занимался изучением коренного населения.

Итак, я был крайне удивлен, когда во время обеда, на который меня привел Виктор Маргерит, я услышал в словах посла Бразилии в Париже отзвуки погребального колокола: «Индейцы? Увы, мой дорогой месье, прошел не один десяток лет, как они все исчезли. О, это печальная, даже постыдная, страница в истории моей страны. Но португальские колонисты XVI века были людьми алчными и кровожадными. Как их упрекнуть в повсеместной жестокости нравов? Они отлавливали индейцев, привязывали их к пушечному жерлу и заживо разрывали на части залпами. Такими они были до вчерашнего дня. Вам предстоит, как социологу, найти в Бразилии много удивительного, но индейцы… Не думайте больше о них, вы там ни одного не встретите…»

Когда я сегодня вспоминаю эти слова человека высшего общества 1934 года, они кажутся мне невероятными и напоминают, до какой степени бразильская элита того времени (к счастью, она с тех пор изменилась) испытывала отвращение к любому намеку на туземцев, даже не допуская его в интерьере. Вместо того чтобы признать – и даже подчеркнуть, – что именно индейская прабабка подарила их облику неуловимую экзотичность, что эти несколько капель или литров черной крови придавали им особую утонченность (в отличие от предков императорской эпохи), они пытаются заставить забыть об этом. Тем не менее индейская восходящая линия родства Луиша ди Суза-Данташа не вызывала сомнений, и он мог легко ею гордиться. Но, будучи бразильцем, в отрочестве радушно принятым Францией, он не интересовался действительным положением дел в своей стране и предпочел заменить его в памяти чем-то вроде официального и изящного шаблона. В соответствии с некоторыми воспоминаниями, оставшимися у него, он счел удобным также, полагаю, очернить бразильцев XVI века, чтобы отвлечь внимание от любимого развлечения его предков во времена юности, а именно: собирать в лечебницах зараженную одежду больных оспой, чтобы развесить ее вперемешку с другими подарками вдоль тропинок, по которым еще ходили индейцы. В итоге был получен блестящий результат: штат Сан-Паулу, величиной с Францию, на картах 1918 года на две трети обозначенный как «неизвестная территория, заселенная только индейцами», не насчитывал, когда я приехал туда в 1935 году, больше ни одного туземца, кроме группы из нескольких семей, проживающих на побережье, которые торговали по воскресеньям на пляжах Сантуса так называемыми диковинками. К счастью, индейцев еще можно было найти, пройдя три тысячи километров в глубь страны.

Я не мог бы упомянуть об этом периоде, не остановив дружеского взгляда на другом мире, знакомству с которым я обязан Виктору Маргериту (который ввел меня в бразильское посольство). После непродолжительного периода службы в качестве его секретаря на протяжении моих последних студенческих лет мы остались в теплых отношениях. В мои обязанности входило обеспечить выход одной из его книг – «Человеческая родина», – нанося визиты сотне важных парижан, чтобы доставить экземпляр, подписанный для них мэтром, – он настаивал, чтобы его так называли. Я должен был также составлять статейки и так называемые отзывы, побуждая критиков к соответствующим отзывам. Виктор Маргерит остается в моей памяти не только из-за его доброго отношения ко мне, но также (что в данном случае больше всего меня удивляет) из-за противоречия между его личностью и его произведением. Насколько последнее может показаться простым и шероховатым, несмотря на благородство автора, настолько память о человеке достойна долговечности. В его лице были чуть женственные приятность и тонкость черт готического ангела, и все его манеры излучали такое естественное благородство, что его недостатки (среди которых тщеславие занимало не самое последнее место) не шокировали и не раздражали, поскольку казались подтверждением превосходства крови или ума.

Он жил в квартале 17 округа в большой квартире, мещанской и обветшалой, где его окружала активной заботой уже почти слепая жена. Ее возраст (который исключает слияние, возможное только в молодости, черт физических и душевных) превратил в некрасивость и живость то, что некогда казалось пикантным.

Он принимал у себя очень редко, не только потому, что считал себя непризнанным молодыми поколениями, и потому, что официальные круги отвернулись от него, но в особенности потому что он взобрался на такой высокий пьедестал, что ему становилось крайне трудно найти собеседников. Случайно или намеренно, я никогда так и не узнал этого, он содействовал учреждению международной ассоциации сверхлюдей. В ее состав входили пять или шесть человек: он сам, Кейзерлинг, Владислав Реймонт, Ромен Роллан и, кажется, какое-то время Эйнштейн. Основная их деятельность состояла в том, что каждый раз, когда один из членов ассоциации издавал книгу, другие, разбросанные по миру, спешили приветствовать ее как одно из самых высоких проявлений человеческого гения.

Особенной чертой Виктора Маргерита была наивность, с которой он хотел видеть в себе всю историю французской литературы. Это было несложно, ведь он происходил из литературной среды: его мать была двоюродной сестрой Малларме. Забавные истории и воспоминания подкрепляли его позерство. У него в гостях так же запросто говорили о Золя, Гонкурах, Бальзаке, Гюго, как о дядях, дедушках и бабушках, от которых он получил наследство. И когда он восклицал с раздражением: «Говорят, что я пишу без стиля! А Бальзак, разве у него был стиль?», можно было подумать, что ты беседуешь с потомком королей, объясняющим одну из своих проказ вспыльчивым характером предка, настолько известным, что простые смертные воспринимают его не как индивидуальную черту, а как официально признанное объяснение одного из самых больших потрясений современной истории; и вздрагивают от восторга, видя его новое воплощение. Были и более талантливые писатели, но мало кто из них сумел с таким изяществом сформировать аристократическое восприятие своей профессии.

Я готовился к конкурсу на замещение должности преподавателя по философии, к чему меня побудило не столько истинное призвание, сколько отвращение к другим наукам, которые я пробовал изучать до этого.

К концу занятий философией я был пропитан идеями рационалистического монизма, который готовился подтверждать и защищать. Итак, я сделал все возможное, чтобы попасть на отделение, где преподаватель имел репутацию самого «передового». Действительно, Густав Родригес был активистом социалистической партии, но, с точки зрения философии, его теория представляла смесь бергсонианства и неокантианства, которая грубо обманывала мои ожидания. Служа догматической холодности, он проявлял горячность, которая на протяжении лекций выражалась страстной жестикуляцией. Мне никогда ранее не приходилось сталкиваться со столь искренней убежденностью вкупе со столь скудными размышлениями. Он покончил с собой в 1944 году, когда немцы вошли в Париж.

Как раз тогда я начал узнавать, что любая проблема, серьезная или ничтожная, может быть разрешена применением единственного метода, который состоит в противопоставлении двух традиционных точек зрения на данную проблему: подкрепить первую соображениями здравого смысла, потом разрушить посредством второй. Наконец зачесть ничейный результат благодаря третьей, которая обладает характерными чертами, в равной степени отличными от двух других. Затем свести хитроумными словопрениями к взаимодополняющим аспектам одной и той же реальности: форма и содержание, содержащее и содержимое, быть и казаться, постоянный и прерывистый, сущность и существование и т. д.

Эти словесные упражнения основаны на искусстве каламбура, который заменяет размышление. Ассонансы, омофонии и амбивалентности предоставляют возможность неожиданных развязок, по замысловатости которых узнаются хорошие философские труды.

Пять лет Сорбонны сводились к изучению этой гимнастики, опасности которой тем не менее очевидны. Во-первых, гибкость таких рассуждений создает ложное впечатление простоты решения любой задачи таким образом. Мои товарищи и я, мы предлагали самые сумасбродные темы для семинара (на котором, после нескольких часов подготовки, обсуждался вопрос, выбранный жребием). Я прилагал немало усилий, чтобы подготовить за десять минут часовой доклад на прочной диалектической основе о взаимном превосходстве автобусов и трамваев. Метод этот не просто является универсальным инструментом, он побуждает выбрать единственно верную форму размышления, которая, после внесения необходимых изменений, приведет к нужному выводу: подобно музыке, когда в разнообразии звуков слышится одна мелодия, как только становится понятно, что она читается то в скрипичном, то в басовом ключе. С этой точки зрения, изучение философии развивало умственные способности, но в то же время иссушало дух.

Еще более серьезную опасность я вижу в замещении расширения знаний возрастающей сложностью конструкций умозаключений. Нам предлагалось практиковать динамический синтез исходя из теорий наименее адекватных, поднимаясь до более изощренных, но в то же время (и принимая во внимание историческое беспокойство, которое одолевало всех наших учителей) нужно было объяснить, как одни постепенно рождались из других. По существу речь шла не столько о том, чтобы установить истину и ложь, сколько о возможности устранения противоречия. Философия не была ancilla scientiarium, служанкой и помощницей научного исследования, но чем-то вроде эстетического самосозерцания сознания. Рассматривали, как на протяжении веков она создавала все более легкие и оригинальные конструкции, решала задачи уравновешивания или досягаемости, изобретала логические тонкости, и все это было тем более достойным похвалы, чем совершеннее оказывалась техническая сторона или внутреннее единство. Преподавание философии походило на преподавание истории искусств, которое провозглашало бы готику непременно выше романского стиля, и утверждало, что пламенеющая готика более совершенна, чем обычная, но никто не задавался бы вопросом, что красиво, а что нет. Символы утратили исторический смысл, никто больше не следил за соблюдением правил. Гибкость ума заменила достоверность. После лет, посвященных этим упражнениям, я снова оказываюсь один на один с несколькими безыскусственными убеждениями, которые не очень отличаются от убеждений моих пятнадцати лет. Возможно, я острее ощущаю недостаточность этих средств; но они, по крайней мере, имеют практическую ценность, делающую их пригодными к службе, которая от них требуется. Я не боюсь ни попасться на удочку их внутренней сложности, ни забыть их практическое предназначение, ни потеряться в созерцании их чудесного устройства.

Существовали и более личные причины скорого разочарования, которое отдалило меня от философии и заставило заинтересоваться этнографией, ухватившись за нее как за спасательную веревку. Проведя в лицее Мон-де-Марсана один счастливый год, в течение которого я преподавал и разрабатывал собственный курс лекций, с началом следующего года занятий в Лаоне, куда я был назначен, я с ужасом обнаружил, что весь остаток моей жизни уйдет на то, чтобы повторять этот курс. Однако мой ум обладает одной особенностью, которая, вероятно, является недугом – мне трудно заставлять его дважды останавливаться на одном и том же объекте. Обычно конкурс на замещение должности преподавателя воспринимается как нечеловеческое испытание, в результате которого, стоит только проявить достаточное рвение, выигрываешь покой. Для меня же все было наоборот. Пройдя свой первый конкурс, младший среди кандидатов, я без усилий выиграл эту гонку с препятствиями в виде доктрин, теорий и гипотез. Но именно потом начинались мои мучения: мне не представлялось возможным каждый раз повторять одни и те же лекции, не внося изменений. Это вызывало еще большие затруднения, когда я выступал в роли экзаменатора: вытаскивая наобум вопросы программы, я даже не предполагал, какие ответы должны мне дать кандидаты. Все сказанное казалось несущественным. Словно любая тема теряла для меня значение от одного факта, что я однажды ее уже проанализировал.

Сегодня время от времени я задаюсь вопросом: можно ли сомневаться в том, что этнография привлекла меня именно структурным сходством между цивилизациями, которые она изучает, и особенностями моих собственных мыслей. Я не в силах терпеливо собирать год за годом и сохранять культурный урожай: у меня неолитическое мышление. Подобно огню лесного пожара, оно охватывает неисследованные земли, поспешно их оплодотворяет, чтобы собрать несколько урожаев, и оставляет опустошенными. В то время я не мог осознать этих глубинных мотивов. Я ничего не знал об этнологии, я никогда не посещал лекций, и когда сэр Джеймс Фрейзер нанес свой последний визит в Сорбонну и произнес там памятный доклад – кажется, в 1928 году, – хоть я и знал об этом событии, меня даже не посетила мысль присутствовать там.

С раннего детства я увлекался коллекционированием экзотических редкостей – антикварных вещиц, которые были мне по карману. В юности я не мог принять решения относительно будущей профессии. Первым сделал попытку определить мои склонности профессор по философии, Андре Крессон, порекомендовав мне изучение права как наилучшим образом отвечающее моему характеру. Я с благодарностью храню память о нем, ведь в его заблуждении была доля истины.

Итак, я отказался от поступления в Эколь Нормаль и занялся изучением права, одновременно готовясь к лиценциату по философии; просто потому, что это не требовало особых усилий. Право находилось в странном положении: между теологией, близкой ему по духу, и журналистикой, к которой его подталкивали последние преобразования; иначе говоря, сложность заключалась в необходимости одновременно блюсти незыблемость и учитывать реалии: оно теряет одну из добродетелей в попытке проявить другую. Юрист представлялся мне объектом для изучения, он напоминал мне животное, которое пытается объяснить принцип действия волшебного фонаря зоологу. Тогда, к счастью, занятия по праву продолжались две недели и заключались в заучивании наизусть немногочисленных справочников. Меня отталкивала не столько скудная основа, сколько клиентура. Существовали ли заметные различия между правыми и виноватыми? Сомневаюсь. Но к 1928 году студенты первого курса, изучающие различные дисциплины, разделились на две группы, два обособленных племени: право и медицина с одной стороны, а филология и естественные науки – с другой.

Малопривлекательные термины «экстравертный» и «интровертный» являются самыми подходящими для описания противоречия. С одной стороны, «молодежь» (в том смысле, в котором традиционно используется этот термин, чтобы обозначить категорию возраста) шумная, энергичная, самоутверждающаяся любой ценой вплоть до вульгарности, с крайне правыми политическими пристрастиями; с другой – раньше времени состарившиеся подростки, сдержанные, тихие, стремящиеся к уединению, сочувствующие «левым», мечтающие скорее быть принятыми в число взрослых, которыми так хочется стать.

Объяснение этого различия достаточно просто. Первые осваивают основы профессии, утверждая своим поведением освобождение от школы и собственное новое положение в системе социальных функций. Оказавшись в ситуации, промежуточной между неопределенным положением лицеиста и будущего специалиста в своей области профессиональной деятельности, они сознают себя в резерве и отстаивают свое право на несовместимые преимущества, свойственные и тому, и другому положению.

На факультетах филологии и естественных наук привычные перспективы трудоустройства: профессура, научно-исследовательская работа и несколько неопределенных профессий другого свойства. Студент, который их выбирает, не прощается с детским миром: он скорее старается остаться там. Профессура – разве не единственный способ для взрослого оставаться в школе? Студент факультета филологии или естественных наук словно отвечает отказом на требования общества. Почти монашеский инстинкт толкает его погружаться в учебу на более или менее длительный срок, чтобы сохранять и передавать накопленные знания. Что же до будущего ученого, его объект соизмерим только с продолжительностью мира. Нет смысла пытаться объяснить им, во что они ввязываются. Даже когда они думают, что берут на себя профессиональные обязанности, они не отождествляют себя с исполняемыми функциями, а лишь наблюдают со стороны. Их позиция – еще и своеобразная манера сохранить свободу. Преподавание и исследовательская деятельность не совпадают с этой точки зрения с обучением профессии. Это их величие и их беспомощность, которые могут быть или убежищем, или миссией.

В этом противостоянии профессии и исследовательской деятельности этнография занимает особое место, имея отношение к одному и к другому и будучи скорее одним, чем другим. Приписывая себе человеческие качества, этнограф тем не менее стремится изучать человека с точки зрения возвышенной и отдаленной, чтобы мысленно абстрагировать его от обстоятельств, свойственных конкретному обществу или конкретной цивилизации. Условия жизни и работы физически отстраняют его от общества на долгое время. Резкие перемены, частые переселения приводят его к утрате собственных корней: нигде и никогда он больше не почувствует себя дома, он останется психологически искалеченным. Подобно математике или музыке, этнография – одно из редких подлинных призваний, которое можно открыть в себе без всякого обучения.

К индивидуальным особенностям и социальной позиции нужно добавить мотивы чисто духовной природы. Период 1920–1930 годов был периодом распространения во Франции психоаналитических теорий. С их помощью я узнавал, что постоянные противоречия, вокруг которых нас учили строить философские рассуждения, а потом и лекции – рациональное и иррациональное, интеллектуальное и эмоциональное, логическое и дологическое, – сводились к бесплодной игре. Прежде всего, по ту сторону рационального существует более важная и более обширная категория – категория означающего, которая является самым высоким воплощением рационального. Названия этой категории наши учителя (более занятые осмыслением «Очерка о непосредственных данных» Анри Бергсона, чем «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра) даже не произносили. Впоследствии творчество Фрейда раскрыло мне, что противопоставления таковыми в действительности не были, поскольку именно самые эмоциональные, наименее рациональные, на первый взгляд, противоречащие логике поступки и являются как раз самыми осмысленными. Уходя от догматов или логических ошибок бергсонианства, измельчающих людей и вещи до состояния каши, чтобы выявить их изначальную природу, я убеждался, что люди и вещи могут сохранять их собственное значение, не теряя четкости контуров, которые отделяют их друг от друга и дают каждому осмысленную структуру. Познание не основывается на самоотречении или обмене, а заключается в отборе истинных аспектов, то есть тех, которые совпадают с особенностями моего мышления. Не так, как это утверждали неокантианцы, потому что их мышление основывается на неизбежном принуждении, а моя мысль сама по себе является объектом. Будучи «от мира сего», она принадлежит той же природе, что и он.

Эта интеллектуальная эволюция, которую я испытал вместе с моим поколением, сопровождалась тем не менее одной особенностью по причине любознательности, которая еще в детстве подтолкнула меня к геологии. К самым ярким воспоминаниям я отношу изучение стыка между двумя геологическими пластами известнякового плато в неизведанном районе центральной Бразилии. Речь идет не о прогулке или простом осмотре местности: это было исследование, которое для непосвященного наблюдателя могло показаться непоследовательным, а мне представляется процессом познания, которое противопоставляет трудности предвкушению радости.

Любой пейзаж представляется нам вначале как неописуемый беспорядок, и мы вольны наделить его понятным нам смыслом. Но выше земледельческих соображений, географических случайностей, превратностей истории и предыстории, высочайший смысл из всех не тот ли, который предшествует, господствует и в значительной степени объясняет другие? Эта едва различимая граница, это часто неуловимое различие в форме и составе обломков скал свидетельствуют, что там, где я вижу сегодня безводную почву, некогда сменили друг друга два океана. Ступая по следам доказательств их тысячелетнего существования и преодолевая все препятствия – крутые склоны, осыпи, густые кустарники, обработанные участки, – не глядя ни на тропинки, ни на преграды, кажется, что идешь наперекор здравому смыслу. Но я преследовал единственную цель – вернуть главный утраченный смысл, пусть на первый взгляд не ясный, но любой другой, каким бы он ни был, является всего лишь его частичным отражением или даже искажением.

Порой случаются чудеса. Например, два зеленых растения разных видов вырастают по обе стороны невидимой трещины, где каждое выбрало для себя наиболее благоприятную почву. Или два по-разному закрученных аммонита, свидетельствуя о разрыве в несколько десятков тысячелетий, угадываются в структуре горной породы рядом: внезапно пространство и время совпадают, в застывшем в вечности живом разнообразии в одну минуту сплетаются эпохи. Мысли и чувства проникают в новое измерение, где каждая капля пота, каждое сокращение мышц, каждый вздох становятся символами истории, чье движение воспроизводит мое тело, в то время как мысль старается уловить смысл. Я будто погружаюсь в такую область понимания, в недрах которой века и места перекликаются и говорят наконец на одном языке.

Когда я познакомился с теориями Фрейда, они показались мне столь же естественными, как применение к отдельному человеку метода, который лежал в основе геологии. В обоих случаях исследователь сталкивается с редким явлением, на первый взгляд непостижимым; в обоих случаях он, чтобы описать и оценить детали сложной ситуации, задействует личные качества: чувствительность, проницательность и хороший вкус. И все же порядок, который образует единое целое из бессвязных частиц, не является ни случайным, ни произвольным. В отличие от истории историков, история геологов, как и история специалиста по психоанализу, стремится проецировать во времени, наподобие ожившей картинки, некоторые фундаментальные особенности физического или психического мира. Что же касается упомянутой мной ожившей картинки, в самом деле, проявление подсознательных психических процессов в виде притч позволяет наивно толковать каждый жест как раскрытие во времени некоторых вечных истин, и притчи пытаются утвердить их конкретный смысл в сфере морали, но в других областях эти истины становятся законами. Таким образом наше эстетическое любопытство позволяет нам их постичь.

К семнадцати годам я был приобщен к марксизму молодым бельгийским социалистом, с которым познакомился во время каникул. Сегодня он является послом своей страны за границей. Читая Маркса, я восхищался, поскольку впервые, через этого великого мыслителя, столкнулся с философским течением – от Канта до Гегеля: мне открылся целый новый мир. С того времени это ощущение никогда не покидало меня, и я редко берусь решать социологическую или этнографическую проблему, не освежив мыслей несколькими страницами «18 Брюмера Луи Бонапарта» или «К критике политической экономии». Впрочем, речь не о том, что Маркс точно предвидел то или иное развитие истории. Вслед за Руссо и в достаточно убедительной форме он разъяснил, что общественная наука не основывается больше на фактах, а физика – на точных параметрах: целью является создать модель, изучить особенности ее поведения в лабораторных условиях, чтобы применить впоследствии эти наблюдения к толкованию процессов, происходящих в реальном мире, которые могут сильно отличаться от ожидаемого.

Марксизм, говоря о другой стороне жизни, как мне казалось, следовал тем же законам, что и геология и психоанализ (в том смысле, который придал ему основатель). Все три наглядно показывают, что понимание заключается в приведении одного вида реальности к другому; что подлинная реальность никогда не является очевидной; и что природа истины уже проявляется в стремлении ускользнуть от взгляда. В любом случае, ставится одна и та же задача – установить связь между чувственным восприятием и рациональным, и искомая цель та же: нечто вроде суперрационализма, стремящегося интегрировать первое во второе, не жертвуя ни одним из их свойств.

Я был глух к намечающимся новым тенденциям метафизической мысли. Феноменология меня раздражала тем, что ставила непременным условием связь между переживанием и внешним миром. Соглашаясь признать, что одно заключает в себе и объясняет другое, я узнал от трех моих вышеупомянутых «учительниц», что переход между двумя категориями прерывен; чтобы достигнуть внешнего мира, нужно сначала отказаться от пережитого, даже если впоследствии его снова придется восстановить путем объективного синтеза, лишенного всякой чувственной основы. Что касается движения мысли, которое обрело полную свободу в экзистенциализме, оно мне казалось противоположностью обоснованного анализа, по причине снисходительности, которую оно проявляет по отношению к субъективным заблуждениям. Это возведение личных интересов до уровня философских проблем рискует привести к чему-то вроде метафизики для простушек, простительной в качестве дидактического приема, но очень опасной, когда она позволяет уклониться от миссии, возложенной на философию до тех пор, пока наука не обретет достаточно сил, чтобы заменить ее. Миссия же философии состоит в понимании объективной, а не субъективной сущности. Вместо того чтобы упразднить метафизику, феноменология и экзистенциализм предоставляли средства для ее оправдания.

Этнография стихийно утверждается в своих владениях между марксизмом и психоанализом, которые являются гуманитарными науками, одна из которых изучает общество, другая – человеческую природу, а также физической наукой геологией – матерью и кормилицей истории, методом и одновременно объектом которой она является. Человечество, которое мы знаем, формировалось исключительно под влиянием пространства своего обитания, и это наделяет новым смыслом знания об изменениях земного шара, которые предоставляет нам геологическая история. Это история непрерывной, длящейся на протяжении тысячелетий, деятельности сообществ неизвестных подземных сил и отдельных проявлений личностей, достойных внимания психоаналитика. Этнография приносит мне интеллектуальное удовлетворение: как история, которая соединяет две крайние точки – историю мира и мою, она раскрывает их общие мотивы. Предлагая мне изучить человека, она избавляет меня от сомнений, учитывая те его отличия и изменения, которые свойственны людям вообще. Исключением являются представители одной цивилизации, которые теряют эти отличия, как только выходят за ее пределы. Наконец, она унимает мой беспокойный и деструктивный аппетит, давая моим мыслям почти неисчерпаемый предмет изучения, богатый разнообразием нравов, обычаев и институтов. Она примиряет мой характер и образ жизни.

После этого может показаться странным, что, приступив к занятиям по философии, я так долго оставался глух к посланию, которое содержалось в трудах представителей французской социологической школы. В сущности, озарение произошло только в 1933 или 1934 году, при чтении случайно встреченной книги «Примитивное общество» Роберта Х. Лоуи. Вместо понятий, заимствованных из книг и немедленно преобразованных в философские концепции, я столкнулся с жизненным опытом коренных обществ, достоверно описанным и не искаженным наблюдателем. Моя мысль погибала от удушья в закрытом сосуде, в который заключили ее занятия философским анализом. Выведенная на свежий воздух, она ощутила прилив новых сил. Как городской житель, впервые очутившийся в горах, я упивался пространством, пока мой восхищенный взгляд оценивал все богатство и разнообразие окружающей картины.

Так, с чтения началось близкое знакомство с англо-американской этнологией, впоследствии подкрепленное личными контактами и ставшее причиной серьезных недоразумений. Сначала в Бразилии, где преподаватели университета ожидали, что я внесу свой вклад в обучение дюркгеймовской социологии. К этой мысли их подтолкнула столь живучая в Южной Америке позитивистская традиция и желание предоставить философскую базу умеренному либерализму, который является обычным идеологическим оружием олигархии против личной власти. Яоткрыто выступал против Дюркгейма и против любых попыток использовать социологию в метафизических целях. В тот момент я как раз старался изо всех сил расширить свой кругозор и не собирался участвовать в восстановлении старых стен. Меня часто с тех пор необоснованно попрекали в подчинении англосаксонской мысли. Что за вздор! Сейчас я, возможно, более чем кто-либо, верен дюркгеймовской традиции – и этот факт не остался незамеченным за границей. Авторы, о которых я считаю своим долгом упомянуть: Лоуи, Кребер, Боас, – кажутся мне максимально удаленными от американской философии, восходящей к Уильяму Джеймсу или Дьюи (а теперь представленной так называемыми логическими позитивистами), которая давно устарела. Европейцы по происхождению, сформировавшиеся в Европе самостоятельно или под влиянием европейских учителей, они провозглашают совершенно иное: синтез. Четырьмя веками ранее Колумб обеспечил этому четкому научному методу уникальную экспериментальную площадку – Новый Свет. В тот момент, располагая лучшими библиотеками, можно было покинуть свой университет и отправиться в коренную среду так же легко, как мы едем в Страну Басков или на Лазурный берег. Я выказываю почтение не интеллектуальной традиции, а исторической ситуации. Можно только мечтать о привилегии застать жителей, не затронутых серьезным исследованием и достаточно хорошо сохранившихся благодаря тому, что с начала их истребления прошло так мало времени. Понять это поможет одна любопытная история об индейце, чудом спасшемся во время уничтожения калифорнийских, еще диких, племен. В течение многих лет он жил, никому неизвестный, вблизи больших городов, высекая каменные острия для своих охотничьих стрел. Но дичи становилось все меньше. И однажды этого индейца обнаружили голым и умирающим от голода на въезде в пригород. Он окончил свое существование тихо, как консьерж университета Калифорнии.

Все эти длинные и бесполезные рассуждения были необходимы, чтобы подвести к одному февральскому утру 1935 года, когда я прибыл в Марсель с намерением сесть на судно в направлении Сантуса. Впоследствии было много отъездов, но все они смешались в моей памяти, которая хранит лишь несколько образов: сначала это необычное оживление зимы на юге Франции. Под прозрачным голубым небом, необычайно легкий, колючий воздух дарил едва терпимое удовольствие, словно вы залпом выпили стакан ледяной газированной воды, чтобы утолить жажду. Особенно тяжелой после него кажется затхлость теплых помещений неподвижного судна: смесь морских ароматов, кухонных испарений и не успевшей выветриться масляной краски. Я вспомнил приглушенный стук работающего двигателя, сливающийся с шуршанием воды вдоль корпуса судна, которое среди ночи навевает ощущение душевного покоя, я бы сказал, почти безмятежного счастья. Словно движение достигло какой-то устойчивой сущности, более совершенной, чем неподвижность; которая, напротив, при резком пробуждении во время ночного захода в порт вызывает ощущение опасности и тревоги: раздражение из-за внезапного нарушения естественного хода вещей.

Наши корабли посетили множество гаваней. Почти всю первую неделю путешествия мы, можно сказать, провели на суше, пока грузили и разгружали фрахт; шли по ночам. Каждое утро мы встречали в новом порту: Барселона, Таррагона, Валенсия, Али-канте, Малага, Кадикс; Алжир, Оран, Гибралтар, перед самым долгим переходом, который вел в Касабланку, и наконец, в Дакар. И только тогда начиналось долгое путешествие, то прямо до Рио и Сантуса, то, затянутое под конец каботажным плаванием вдоль бразильского берега, с заходами в порт в Ресифи, Баия и Виктории. Воздух постепенно нагревался, мягкие очертания испанской сьерры тянулись вдоль горизонта, и на протяжении дней взору представали миражи в форме прибрежных утесов, вблизи побережья Африки, слишком низкого и заболоченного, чтобы его можно было внимательно разглядеть. Это было что-то обратное путешествию. Корабль оказался для нас не видом транспорта, а жилищем и очагом, вокруг которого вращался окружающий мир, каждый день удивляя новым пейзажем.

Однако этнографический дух был еще настолько чужд мне, что я не думал о том, чтобы воспользоваться благоприятными обстоятельствами. Позже я узнал, насколько беглое знакомство с городом, регионом или культурой тренирует внимание и даже позволяет иногда – из-за высокой степени сосредоточенности ввиду краткости отмеренного судьбой момента – постичь такие свойства объекта, которые бы при других обстоятельствах остались скрытыми. В то время меня гораздо больше волновали другие впечатления, и с наивностью новичка я каждый день, стоя на пустынной палубе, жадно наблюдал сверхъестественные явления, чье рождение, развитие и конец представляли восход и заход солнца. Сценой всему этому служил горизонт, более широкий, чем я мог когда-либо видеть. Если бы я мог подобрать слова, чтобы описать всю мимолетность и неистовость этого зрелища, если бы я мог передать ощущение каждого мгновения, каждого неуловимого изменения, кажется, я бы сумел разом постичь все тайны моей профессии: и не было бы в моих этнографических исследованиях ни одного, даже самого причудливого и необыкновенного опыта, о котором я не смог бы ясно и доступно рассказать каждому.

Удастся ли мне, после стольких лет, вернуться в это восторженное состояние? Смогу ли вновь пережить эти тревожные минуты, когда, с блокнотом в руке, я безостановочно подбирал фразы, которые позволили бы запечатлеть эти рассеивающиеся и заново рождающиеся формы? Игра еще околдовывает меня, и я готов рискнуть.

В Дакаре мы простились со Старым Светом и, минуя острова Кабо-Верде, достигли зловещего седьмого градуса северной широты. Здесь во время своего третьего путешествия Колумб, двигаясь в правильном направлении, чтобы открыть Бразилию, сменил курс на юго-запад и чудом не пропустил, двумя неделями позже, Тринидад и побережье Венесуэлы.

Мы приближались к Пот-о-Нуар, «Котлу тьмы», которого так страшились старые мореплаватели. Ветра двух полушарий останавливаются по обе стороны этой зоны, и паруса висят неделями без единого дуновения, которое вдохнуло бы в них жизнь. Воздух настолько неподвижен, что, кажется, будто попадаешь в замкнутое пространство. Угрюмые облака, которые не сдвинет с места ни один бриз, подчиненные только силе тяжести, оседают и рассеиваются у самой границы моря. И если бы не их сонная оцепенелость, они подмели бы водную гладь своими свисающими краями. Маслянистая поверхность океана отражает косые лучи невидимого солнца и кажется ярче чернильного неба, меняя порядок обычного отношения световых величин между воздухом и водой. Стоит запрокинуть голову, и там, где море и небо сливаются, вырисовывается более правдоподобный морской пейзаж. Вдоль внезапно приблизившегося, тусклого, безжизненного горизонта лениво движутся несколько небольших коротких и расплывчатых колонн, которые зрительно уменьшают расстояние между морем и облаками. Корабль скользит в тревожной спешке, чтобы проскочить, пока морская и небесная поверхности окончательно не сомкнулись, чтобы задушить его. Иногда одна из колонн приближается, контуры ее расплываются, охватывая корабль, и она будто хлещет палубу своими влажными ремешками. Выпустив корабль из своего плена, она вновь обретает форму, пока стихает ее гулкий след.

Жизнь словно покинула море. С устойчивого размеренно покачивающегося носа корабля не было видно ничего, кроме натиска пены на форштевень и черного буруна стаи дельфинов, грациозно обгоняющей белый бег волн. Прыжки афалин уже не прерывали линии горизонта. Казалось, ярко-синее море больше не было населено сиреневыми и розовыми флотилиями наутилусов.

Встретят ли нас по ту сторону экватора чудеса, известные мореплавателям прошлых веков? Преодолевая девственные пространства, они были заняты не столько открытием нового мира, сколько поиском следов старины. Адам и Улисс существовали в реальности, подтверждения этому были найдены. Когда во время первого путешествия Колумб причалил к берегу Антильских островов, он, может быть, думал, что достиг Японии или, более того, открыл Земной Рай. И если бы не четыре минувших столетия, которые смогли уничтожить огромный разрыв, благодаря которому в течение десяти или двадцати тысячелетий Новый Свет оставался в стороне от волнений истории, он продолжал бы существовать в другом измерении. И если Южная Америка больше не была Эдемом перед падением, она должна была еще благодаря этой тайне дарить золотой век, по крайней мере, тем, у кого были деньги. Ее счастье было близко к тому, чтобы растаять как снег на солнце. Что осталось от нее сегодня? Сжавшаяся до драгоценной лужицы, так что лишь единицы могут отныне там добиться привилегий, она изменилась в своей природе, из вечной становясь исторической и из метафизической – социальной. Человеческий рай, такой, каким его видел Колумб, продолжал существовать, но был предназначен только богатым.

Небо цвета сажи и гнетущая атмосфера Пот-о-Нуара – не просто приметы экваториальной линии. Они представляют ту границу, на которой сталкиваются два мира. Эта мрачная стихия, которая их разделяет, это затишье, в котором оживают злые силы, – все это является таинственной преградой между тем, что образовывало еще вчера две поистине противоположные планеты: ведь даже первые свидетели не могли поверить, будто обе они принадлежат одному человечеству. Материк, едва затронутый человеком, приносил себя в жертву людям, чья алчность была безгранична. Все было вновь поставлено под угрозу этим вторым по счету смертным грехом: Бог, нравственность, законы. Все будет одновременно проверено, учтено и уничтожено на законных основаниях. Подтвердились и библейский Рай, и Золотой век древних, и Источник Молодости, и Атлантида, и Геспериды, и Пасторали, и Острова Блаженных. Но подвергнуты сомнению зрелищем человечества более чистого и счастливого (которое, конечно, в действительности таким не было, однако тайные угрызения совести заставили в это поверить) откровение, спасение, нравы и право. Никогда человечество не переживало более мучительного испытания, и никогда не переживет, если только, за миллионы километров от нас, однажды не обнаружится другой земной шар, населенный мыслящими существами. Но мы, по крайней мере, знаем, что теоретически эти расстояния преодолимы, тогда как первые мореплаватели боялись встретиться лицом к лицу с небытием.

Чтобы определить абсолютный, всеобъемлющий, непримиримый характер дилемм, пленником которых стало человечество в XVI веке, нужно вспомнить несколько случаев. На эту Эспаньолу (сегодня Гаити и Санто-Доминго), где коренные жители, численность которых достигала ста тысяч в 1492 году, а век спустя не превышала двух сотен, умирали скорее от ужаса и отвращения к европейской цивилизации, чем от оспы и побоев, колонизаторы направляли комиссию за комиссией, чтобы исследовать их природу. Если они на самом деле были людьми, можно ли было их считать потомками десяти колен израилевых? Или монголов, прибывших сюда на слонах? Или шотландцев, приведенных королем Мадоком несколько веков назад? Оставались ли они язычниками по происхождению или древними католиками, крещенными святым Фомой и вновь впавшими в ересь? Не было даже уверенности, что это были люди, а не дьявольские создания или животные. Так полагал и король Фердинанд, который в 1512 году привозил в Западную Индию белых рабов с единственной целью – помешать испанцам сочетаться браком с индейскими женщинами, «далекими от того, чтобы считаться разумными существами». Попытками Лас Касаса отменить подневольный труд колонисты были не столько возмущены, сколько просто удивлены: «И что теперь, – кричали они, – нельзя больше пользоваться вьючными животными?»

Из всех этих комиссий самой известной была комиссия монахов ордена Святого Иеронима, поразившая сразу скрупулезностью, которой не отличалась деятельность колонистов с 1517 года, и светом, который она пролила на образ мыслей эпохи. Во время настоящего психолого-социологического исследования на основе самых современных правил колонистов подвергли опросу с целью узнать, являлись ли индейцы, по их мнению, «способными жить самостоятельно подобно крестьянам Кастилии». Ответы были сплошь отрицательными: «В крайнем случае, может быть, их потомки. Местные жители так безнравственны, что сомневаться в этом не приходится. Как доказательство: они избегают испанцев, отказываются работать без оплаты, но доходят в своей испорченности до того, что дарят что-нибудь из своего имущества. Не соглашаются оставлять своих товарищей, которым испанцы отрезали уши». И как единодушный вывод: «Лучше индейцам быть рабами, но при этом оставаться людьми, чем быть свободными животными…»

Свидетельство нескольких последующих лет ставит окончательную точку в этом обвинении: «Они питаются человеческой плотью, ходят полностью голыми, едят блох, пауков и сырых червей… У них нет бороды, и если на теле появляются волосы, они торопятся тут же выщипать их» (Ортис перед советом по делам Индий, 1525).

В то же самое время на соседнем острове Пуэрто-Рико, по свидетельству Овьедо, индейцы ловили белых людей и топили их, а потом неделями наблюдали, подвержены ли тела утопленников тлению. Сопоставляя результаты исследований, можно сделать два вывода: белые руководствовались социальными законами, тогда как индейцы природными; и пока первые провозглашали индейцев животными, вторые ограничивались тем, что считали белых богами. При равной степени невежества поведение индейцев все же более достойно людей.

Духовные опыты придают дополнительный пафос моральной тревоге. Все было загадкой для наших путешественников. Картина мира Пьера де Айи рассказывает о только что открытом и в высшей степени счастливом человечестве, состоящем из пигмеев, макробов и даже ацефалов. Пьер Мартир собирает описания чудовищных животных: змей, похожих на крокодилов; животных с телом быка и хоботом слона; рыб с четырьмя конечностями и головой быка, со спиной, украшенной тысячей бородавок и панцирем черепахи; тибуронов, пожирающих людей. А ведь это были всего лишь удавы, тапиры, ламантины или гиппопотамы и акулы (на португальском tubarão). Но самые неразрешимые загадки оставались тайной самих путешественников. Объясняя внезапную перемену курса, из-за которой он миновал Бразилию, Колумб не упомянул в своих официальных отчетах о странных обстоятельствах, с тех пор ни разу не повторявшихся в этой вечно влажной зоне: жгучий зной проник в трюмы, взорвались бочки с водой и вином, вспыхнуло зерно, и в течение недели запеклись свиное сало и вяленое мясо. Солнце пылало так, что экипаж решил, что сгорит заживо. Счастливый век, где все было еще возможно, как, может быть, сегодня благодаря летающим тарелкам!

Не в этих ли краях, где мы плывем теперь, Колумб повстречал сирен? На самом деле он их увидел в конце первого путешествия, в Карибском море, а не перемещающимися вдоль амазонской дельты. «Три сирены, – рассказывает он, – вздымали тела над поверхностью океана, и хотя не были так прекрасны, как изображались на живописных полотнах, их круглые лица имели явное сходство с человеческими». У ламантинов круглая голова, на груди соски, и когда самки кормят грудью своих малышей, прижимают их лапами. Это сравнение не кажется удивительным для того времени, когда были готовы описать хлопчатник (и даже изобразить его) как дерево с овцами: дерево, на котором вместо плодов висят целые овцы, подвешенные за спину, и достаточно состригать с них шерсть.

Подобным же образом в четвертой книге о Пантагрюэле Рабле, основываясь, вероятно, на отчетах мореплавателей, прибывших из Америки, приводит первую пародию на то, что этнологи называют сегодня системой родства. Он в силу собственного воображения вышивает узоры на жидкой канве, поскольку маловразумительной кажется система родства, где старик может назвать внучку «мой отец». Во всех этих случаях мышлению XVI века недоставало элемента более существенного, чем знание: способности к научному анализу. Люди того времени еще не были способны воспринимать многообразие мира. И сегодня профан в области изящных искусств, знакомый лишь с отдельными внешними признаками итальянской живописи или негритянской скульптуры и не постигший всю многозначительную гармонию их форм, оказывается неспособным отличить подделку от подлинника Боттичелли или третьесортную поделку от статуэтки пахуин. Сирены и дерево с овцами – это нечто иное, и большее, чем просто объективные заблуждения: с точки зрения духовной, это скорее изъяны вкуса; недостаток интеллекта; несмотря на талант и утонченность, которые они проявляют в других сферах, эти люди абсолютно беспомощны в области научного познания. Это вовсе не порицание, скорее чувство глубокого почтения перед результатами, полученными вопреки этим недостаткам.

Тому, кто сегодня хочет написать свою «Молитву на акрополе» стоит выбрать палубу корабля, следующего к Америкам, а не акрополь Афины. Отныне мы откажем тебе в этом, анемичная богиня нашей древней ограниченной цивилизации! Вместе с теми героями – мореплавателями, исследователями и покорителями Нового Света, – которые пережили единственное (пока не случилось путешествия на Луну) полноценное приключение, доступное человечеству, я хотел бы причислить к уцелевшему арьергарду, который так жестоко поплатился за риск распахнуть двери: индейцев, чей пример вкупе с идеями Монтеня, Руссо, Вольтера, Дидро обогатил знания, полученные в школе. Гуроны, ирокезы, карибы, тупи – вам я воздаю должное!

Первые отсветы, замеченные Колумбом и принятые им за берег, были всего лишь морскими светлячками, которые заняты тем, что плодятся между заходом и восходом луны. До земли было еще далеко. Это ее очертания я сейчас угадываю, бессонной ночью стоя на палубе и высматривая Америку.

Вот он, Новый Свет. Его приближение чувствуется со вчерашнего дня, хотя разглядеть его пока не удается. Берег еще слишком далек, несмотря на то, что корабль постепенно поворачивает к югу, чтобы взять направление, которое, начиная с Кабу-Сан-Агостину-ду-Рио, останется параллельным линии побережья. В течение двух, а может, и трех дней мы будем идти к Америке этим курсом. Большие морские птицы предвещают скорый конец путешествия: крикливые фаэтоны, тираны буревестники, которые на лету заставляют глупышей ронять их добычу. Эти птицы не отваживаются удаляться от суши. Колумб знал об этом по собственному опыту, и потому, еще посреди океана, приветствовал их появление как свою победу. Что касается летучих рыб, отталкивающихся от воды ударом хвоста и парящих на раскрытых плавниках в брызгах серебряных искр над синей чашей моря, они за последние несколько дней встречались все реже. Новый Свет встречает мореплавателя запахами, совершенно не похожими на тот, что представлялся ему в Париже, рожденный в воображении созвучием, и которые трудно описать тому, кто их не вдыхал.

Вольный морской ветер, сопровождавший нас предыдущие несколько недель, наталкивается на невидимую преграду. Он уступает место запахам другой природы, не похожим ни на один знакомый аромат. Лесной бриз, благоухающий оранжереей – самая суть растительного мира, особенная свежесть, настолько высокой степени концентрации, что вызывает обонятельное опьянение, последняя нота мощного аккорда, раздробившая и смешавшая одновременно последовательные ноты ароматов, в разной степени сохранивших вкус плода. Немногие могут понять удовольствие, которое испытываешь, зарываясь носом в самый центр только что вскрытого стручка экзотического перца, после того как в какой-нибудь захолустной бразильской пивной вдохнул медово-сладкий запах fumo de rôlo – ферментированных листьев табака, скатанных в многометровые жгуты. В сочетании этих ароматов вновь обретаешь Америку, которая в течение тысячелетий была единственной хранительницей тайны.

В 4 часа утра следующего дня Америка возникает на горизонте. Видимый облик Нового Света оказывается достойным предварившего его благоухания. В течение двух дней и двух ночей открывается горная цепь, огромная не своей высотой, но бесконечностью хребтов, похожих друг на друга и соединенных так, что невозможно различить отдельные фрагменты. На многие сотни метров эти горы возвышаются над волнами стеной из гладкого камня, нависают вызывающими и безумными формами, какие можно видеть иногда в замках из песка, подтачиваемых волной, но трудно даже представить, что где-то на нашей планете они могли бы существовать в таких огромных масштабах.

Это впечатление необъятности полностью принадлежит Америке. Оно преследует вас повсеместно, в городах и в сельской местности. Я ощущал его перед этим берегом и на плоскогорьях Центральной Бразилии, в боливийских Андах и Скалистых горах Колорадо, в пригородах Рио, Чикаго и на улицах Нью-Йорка. Повсюду испытываешь тот же шок: эти виды как виды, эти улицы как улицы, горы как горы, реки как реки, но откуда возникает чувство потерянности в новой непривычной обстановке? Всего лишь оттого, что соотношение человеческого роста и величины окружающих объектов увеличилось настолько, что стало совершенно несоразмерным. Позднее, когда я уже освоился в Америке, у меня выработалась бессознательная способность восстанавливать нормальное соотношение величин; это происходило незаметно, словно в момент приземления самолета в голове щелкал воображаемый переключатель. Но изначальная несоизмеримость двух миров проникает в сознание и искажает наши взгляды. Те, кто считают Нью-Йорк отвратительным, являются всего лишь жертвами обманчивого восприятия. Еще не научившись изменять регистр, они упорно судят Нью-Йорк как город и критикуют авеню, парки, памятники. Объективно Нью-Йорк – это город, но зрелище, которое он предлагает восприятию европейца, другого масштаба. Мы привыкли к меркам наших собственных пейзажей, в то время как американские пейзажи вовлекают нас в более пространную систему, для которой мы не имеем эквивалента. Красота Нью-Йорка заключена не в его городской сути, а в его превращении, едва мы перестаем упорствовать, прямо у нас на глазах в искусственный пейзаж, где принципы градостроительства больше не действуют: мягко освещенные скалы зданий, величественные бездны у подножия небоскребов и тенистые лощины, усеянные разноцветными автомобилями, как цветами.

После этого мне трудно говорить о Рио-де-Жанейро, который отталкивает меня, несмотря на всю свою столько раз воспетую красоту. Как это объяснить? Мне кажется, что пейзаж Рио не соответствует его размаху. Сахарная Голова, Корковадо, все эти расхваленные достопримечательности кажутся путешественнику, который прибывает в бухту, обломками зубов, затерявшимися в четырех углах беззубого рта. Почти постоянно окутанные мутным туманом тропиков, эти неровности местности не могут заполнить слишком широкий горизонт. Чтобы охватить все взглядом, придется подойти к заливу с обратной стороны и смотреть с высоты. Со стороны моря, если использовать аналогию, обратную с Нью-Йорком, здесь природа принимает облик верфи.

Размеры залива Рио трудно правильно оценить с помощью зрительных ориентиров: неторопливый постепенный ход судна, его маневры в стремлении уклониться от островов, прохлада и запахи, доносящиеся с небольших холмов, поросших лесом, устанавливают заранее нечто вроде физического контакта с цветами и скалами, которые еще не существуют как объекты, но предопределяют для путешественника облик континента. На память приходят слова Колумба: «Деревья были такие высокие, что, казалось, касаются неба; и если я правильно понял, они никогда не теряют листьев: я видел их такими же зелеными и свежими в ноябре, какими они бывают в мае в Испании; некоторые даже были в цвету, а на других созревали плоды… Куда бы я ни поворачивался, везде пел соловей в сопровождении птиц всевозможных пород». Такова Америка – континент, который заставляет признать себя. Он сотворен из всех этих образов, которые оживляют в сумерках туманный горизонт залива. Но для впервые прибывшего это движение, эти контуры, эти огни еще ничего не означают – ни провинций, ни деревушек и городов; за ними трудно представить леса, прерии, долины и пейзажи; они ничего не говорят о поступках и труде отдельных людей, обособленных друг от друга и замкнутых в тесный мирок собственной семьи и дел. Но все это объединено общим существованием. То, что меня окружает со всех сторон и подавляет, это не неисчерпаемое разнообразие вещей и существ, а единственная и потрясающая реальность – Новый Свет.

Жало залива проникает в самое сердце Рио. На берег сходят прямо в центре, как будто вторую половину города, Новый Ис, уже поглотили волны. В каком-то смысле так и есть, ведь изначально город, а точнее форт, располагался на скалистом островке, который носит имя его основателя Вильганьона и вдоль которого сейчас скользит наше судно. Я ступаю по авениде Рио-Бранко, где некогда возвышались деревни тупинамба, и в моем кармане – труд Жана де Лери, настольная книга этнолога.

Триста семьдесят восемь лет назад, почти день в день, Вильганьон прибыл сюда с десятью другими женевцами, протестантами, посланными по его просьбе Кальвином, его бывшим школьным товарищем. Не прошло и года после его обоснования в заливе Гуанабара, как Вильганьон переменил веру с католической на протестантскую. Этот странный человек, перепробовавший все профессии и интересовавшийся всеми проблемами, воевал с турками, арабами, итальянцами, шотландцами (это он похитил Марию Стюарт, чтобы состоялся ее брак с Франциском II) и англичанами. Его видели на Мальте, в Алжире и битве при Черезоле. И вот почти в конце его полной приключений карьеры, в то время как он, казалось, полностью посвятил себя фортификационному искусству, он разочаровывается в этом занятии и решает отправиться в Бразилию. Его замыслы соответствуют его беспокойному и честолюбивому духу. Что он собирался делать в Бразилии? Основать там колонию и заполучить власть; но основная цель – создать убежище для гонимых протестантов, не желавших оставаться в столице. Будучи католиком и вольнодумцем, он получает поддержку Колиньи и кардинала Лотарингии. После проведенной на городской площади кампании по вербовке приверженцев протестантской веры из числа распутников и беглых рабов в конце концов ему удается 12 июля 1555 года посадить шестьсот человек на два корабля: здесь были и специалисты всех инженерно-технических профессий, и преступники, освобожденные из тюрьмы. Он забыл только о женщинах и продовольствии.

Отъезд был крайне тяжелым. Дважды возвращались в Дьеп. И когда наконец 14 августа окончательно подняли якорь, начались настоящие трудности: потасовки на Канарах, протухшая вода на борту, цинга. 10 ноября Вильганьон становится на якорь в заливе Гуанабара, где на протяжении долгих лет француз и португалец ведут борьбу за благосклонность местных жителей.

Исключительное положение Франции на бразильском берегу в эту эпоху достаточно любопытно. Оно, несомненно, восходит к началу века, на который пришлись многочисленные выдающиеся французские путешествия – особенно путешествие Гонневиля в 1503 году, который привез из Бразилии индейского зятя – почти в то же время, что и открытие Земли Истинного Креста португальцем Кабралом (1500 год). Нужно ли обращаться к еще более ранним временам? И можем ли мы сделать вывод из немедленного присвоения французами этой новой земле имени Бразилии (засвидетельствованного, по крайней мере, с XII века, как наименование мифического континента – тайна его нахождения ревниво охранялась, – откуда происходила древесина для приготовления красок) и большого числа слов, заимствованных французским языком непосредственно из местных диалектов, минуя иберийские языки – ананас, маниока, муравьед-тамандуа, тапир, ягуар, прыгун, агути, ара, кайман, тукан, носуха, акажу и т. д., – что это дает правомерные основания дьепской теории об открытии Бразилии Жаном Кузеном, за четыре года до первого путешествия Колумба? У Кузена на борту был некий Пинсон, те же Пинсоны вселяют в Колумба уверенность, когда в Палосе он готов отказаться от своего замысла, именно Пинсон командует «Пинтой» во время первого путешествия, и с ним Колумб совещается всякий раз, когда собирается поменять курс. Наконец, отказываясь следовать по пути, который ровно год спустя приведет другого Пинсона к Кабу-Сан-ду-Агостину и припишет ему первое официальное открытие Бразилии, Колумб теряет шанс завоевать дополнительную славу первооткрывателя.

В любом случае найти ответ на эти вопросы может помочь только чудо, поскольку дьепские архивы, включая отчет Кузена, погибли в XVII веке во время пожара, вызванного английской бомбардировкой. Но, впервые ступая на бразильскую землю, я не могу сдержаться, чтобы не воскресить в памяти смешные и трагические случаи, которые четыре века назад свидетельствовали о тесном родстве французов с индейцами: нормандские переводчики, плененные естественностью, женились на аборигенках и становились людоедами; Ханс Штаден, который провел многие годы в страхе и ежедневном ожидании быть съеденным, но каждый раз спасался чудом, пытаясь выдать себя за француза, ссылаясь на рыжую, в чем-то иберийскую бороду и навлекая на себя гнев короля Квониама Бебе, который грозился: «Я уже съел пятерых португальцев, которые утверждали, что они французы. Они лгали!» И насколько интенсивным должно было быть общение, чтобы в 1531 году фрегат «Пелерин» привез во Францию вместе с тремя тысячами леопардовых шкур и тремя сотнями самок и самцов обезьян шесть сотен попугаев, «знающих уже несколько слов по-французски…»

На острове среди залива, по плану Вильганьона, индейцы строят форт Колиньи и снабжают питанием маленькую колонию. Но вскоре им надоедает работать, ничего не получая взамен, и они покидают поселения. Голод и болезни воцаряются в форте. Вильганьон начинает проявлять свой суровый нрав, в ответ на который каторжники поднимают бунт и оказываются истребленными. Эпидемия спускается на материк, те редкие индейцы, которые остались верны миссии, заражены. Восемьсот человек умирают.

Вильганьон переживает духовный кризис, пренебрегая мирскими делами. Общаясь с протестантами, он меняет веру, обращается к Кальвину, чтобы получить указания, которые укрепят его в новой вере. Так в 1556 году снаряжается путешествие, в котором участвует Лери.

История принимает настолько странный оборот, что кажется удивительным, почему ни один романист или сценарист еще не воспользовался им. Какой бы фильм получился! Изолированные на континенте, столь же незнакомом и неизведанном, как другая планета, не знающие ни природы, ни людей, не умеющие обрабатывать землю, чтобы обеспечить существование, зависимые во всем от презирающих их местных жителей и одолеваемые болезнями, эти французы, которые подвергли себя всевозможным опасностям, чтобы избежать распрей метрополии и создать убежище, где смогут сосуществовать различные вероисповедания в обстановке терпимости и свободы, попадают в собственную ловушку. Протестанты пытаются обратить в свою веру католиков, а католики – протестантов. Вместо того чтобы трудиться ради выживания, они проводят целые недели в бесполезны спорах: как нужно толковать Тайную Вечерю? Нужно ли смешивать воду и вино для освящения? Евхаристия и обряд крещения являются предметом для настоящих богословских состязаний, в результате которых Вильганьон обращается в новую веру, точнее – вновь принимает прежнюю.

Доходит до того, что они отправляют в Европу эмиссара, чтобы посоветоваться с Кальвином и попросить его помощи в разрешении спорных вопросов. В это время столкновения усиливаются. Вильганьон начинает терять свою власть. Лери рассказывает, что его расположение духа и степень строгости можно было угадать по цвету его костюмов. В конце концов он ополчается против протестантов и начинает морить их голодом. Те прекращают участвовать в общей жизни, уходят на континент и присоединяются к индейцам. Сведениями об их «идиллических» взаимоотношениях мы обязаны шедевру этнографической литературы «История путешествия в Бразильскую землю» Жана де Лери. Конец приключения печален: женевцы пытаются, не без труда, вернуться на французский корабль; теперь не могло быть и речи о том, чтобы грабить суда, встреченные на пути. Голод воцаряется на борту. Едят обезьян и драгоценных попугаев, одного из которых индейская приятельница Лери согласилась уступить ему только в обмен на артиллерийское орудие. Последние съестные припасы – крысы и мыши из трюмов – подскочили в цене до четырех экю. Кончается питьевая вода. В 1558 году команда высаживается в Бретани, полумертвая от голода.

На острове колония погружается в атмосферу расправ и ужаса. Проклятый всеми, одними обвиняемый в предательстве, другими – в вероотступничестве, наводящий страх на индейцев и напуганный португальцами, Вильганьон отрекается от своей мечты. В 1560 году форт Колиньи, которым командует его племянник Буа ле Конт, попадает в руки португальцев.

В этом Рио, который теперь отдан мне на съедение, я прежде всего пытаюсь ощутить вкус именно этой истории. У меня была такая возможность во время археологической экскурсии, организованной Национальным музеем в честь японского ученого, которая проходила в глубине бухты. Катер доставил нас в заболоченное место, где ржавел старый корпус судна, выброшенный на мель. Пусть это не было в точности судном XVI века, но все же оно придавало хоть какое-то историческое значение этим пространствам, где ничто другое не отражало хода времени. Далекий город исчез под низкими тучами, за стеной мелкого дождя, который шел, не переставая, с самого рассвета. За скоплением крабов, кишащих в черном иле, и ризофор, по формам которых никогда нельзя определить, разрастаются они или же погибают, на фоне леса выделялись размытые очертания нескольких соломенных хижин, не принадлежавших ни одной эпохе. Еще дальше гористые склоны тонули в бесцветном тумане. Приближаясь к деревьям, мы достигли цели нашего визита: песчаный карьер, где крестьяне недавно закончили разбирать осколки глиняной посуды. Я ощупываю эту толстую керамику, бесспорно сделанную индейцами тупи, судя по белому ангобу с красной каймой и тонкой сетке черных линий – лабиринту, предназначенному для того чтобы сбить с пути злых духов, ищущих человеческие останки, когда-то хранившиеся в этих урнах. Мне объясняют, что мы могли бы добраться на автомобиле до этого места, находящегося не более чем в 50 километрах от центра города, но что дождь, преграждая путь, мог задержать нас здесь на неделю. Зато мне представилась возможность прикоснуться к прошлому, которое оказалось неспособным изменить это унылое место, где Лери, быть может, осознал тщетность ожиданий, наблюдая за ловким движением смуглой руки, создающей шпателем, смоченным в черном лаке, «тысячу маленьких приятностей, таких как гильошировка, узел восьмеркой и прочие чудачества», в которых я сегодня ищу разгадку тайны на обратной стороне влажного осколка.

Мое первое знакомство с Рио было иным. Впервые в жизни я оказался по другую сторону экватора, в тропиках, в Новом Свете. Какие важные знаки смогут указать мне на эту тройную перемену? Какой голос скажет мне об этом? Какая нота, никогда мною не слышанная, отзовется в моем ухе? Мое первое замечание ничтожно: я словно на выставке.

Одетый легче, чем обычно, ступая по мозаичному черно-белому меандру мостовой, я чувствую на этих узких и тенистых улочках, пересекающих главный проспект, особую атмосферу. Тротуары здесь не имеют четкой границы с проезжей частью, как в Европе. Магазины, несмотря на великолепие витрин, устраивают выставку товаров до самой улицы, так что уже и не разберешься – снаружи ты или внутри, за витриной. Улица перестала быть местом, по которому проходят, – здесь можно просто находиться. Оживленная и в то же время безмятежная, более многолюдная и лучше защищенная, чем наши, я снова нахожу слова для сравнения, которое она мне подсказывает. Смена полушария, континента и климата в настоящий момент незаметна ни в чем, кроме отсутствия необходимости в витиеватых стеклянных перегородках, которые возводятся в Европе для воссоздания здешних условий: Рио будто воспроизводит на свежем воздухе галереи пассажей Милана, Амстердама, Панораму или вестибюль вокзала Сен-Лазар.

Обычно под путешествием понимают перемещение в пространстве. Но этого недостаточно. Путешествие вписано в пространство, время и социальную структуру. Каждое впечатление поддается определению только в совокупности этих трех направлений, и поскольку одно только пространство имеет три измерения, понадобится, по меньшей мере, пять, чтобы создать адекватное изображение путешествия. Я ощущаю это тотчас по прибытии в Бразилию. Я по другую сторону Атлантического океана и экватора, вблизи тропиков. Множество вещей свидетельствуют об этом: эта тихая и влажная жара, которая освобождает мое тело от обычного груза шерстяной одежды и уничтожает противопоставление (которое я обнаруживаю, оглянувшись назад, как один из неизменных признаков моей цивилизации) между домом и улицей; впрочем, лишь для того, чтобы ввести другое – между человеком и лесным пространством, которого не было в привычных мне пейзажах, полностью приспособленных для человека. Есть также пальмы, новые виды цветов и в витринах кафе кучи зеленых кокосовых орехов, откуда я высасываю, отрубив им макушки, сладкую и прохладную влагу, которая пахнет погребом.

Но я ощущаю и другие перемены: я был беден и стал богат. Прежде всего потому что мое материальное положение изменилось, но еще и потому, что цена местных продуктов чрезвычайно низка: ананас обошелся мне в двадцать су, ветка бананов в два франка, цыплята, которых итальянский лавочник поджарил на вертеле, в четыре франка. Словно я во дворце дамы Тартинки. Наконец ощущение свободы, которое дает промежуточная стоянка в порту, безвозмездно подаренная удача, но сопровождаемая чувством неловкости ею воспользоваться, создает двойственное отношение – способствуя временному отказу от самых привычных сдерживающих начал и почти ритуальному освобождению расточительности. Вероятно, путешествие может иметь диаметрально противоположные последствия, я испытал это на собственном опыте, когда приехал без денег в Нью-Йорк после перемирия; но дело лишь в некоторой мере в улучшении материального положения или в его ухудшении, было бы чудом, если бы путешествие не несло в этом отношении никаких изменений. В то время как оно переносит тебя на тысячи километров, путешествие заставляет взбираться или спускаться на несколько ступеней лестницы общественного положения. Оно утверждает в обществе и в то же время вырывает из него – к радости или горю, – и цвет, и вкус мест не могут быть оторваны от того неожиданного места, где вы оказались, чтобы их отведать.

Было время, когда странствие сталкивало путешественника с цивилизациями совершенно отличными от его собственной, которые обретали значение прежде всего благодаря своей необычности. Уже несколько веков такие случаи становятся все более и более редкими. Происходит ли это в Индии или в Америке, но современный путешественник все меньше сталкивается с неизвестным для него и удивительным. Выбирая цели и маршруты, можно свободно назначать предпочтительную дату прибытия и задавать ритм пребывания в стране. Поиски экзотики приводят к тому, что ритм привычного восприятия сбивается чередой впечатлений или преждевременных, или же запоздалых. Путешественник становится антикваром, вынужденным из-за недостатка коллекционных предметов оставить свою галерею негритянского искусства, чтобы наброситься на ветхие воспоминания, выторгованные во время его прогулок на блошином рынке обитаемой земли.

Эти различия ощутимы даже внутри одного города. Как каждое растение цветет в свое особенное время года, так и кварталы несут отметину веков, когда произошло их становление, расцвет и их упадок. В этом цветнике городской растительности можно заметить совпадения и преемственность. В Париже квартал Марэ, ныне погружающийся в болото, процветал в XVII веке. Или 9-й округ, который переживал расцвет во времена Второй империи, но сегодня его поблекшие особняки заселены какой-то фауной людей незначительных, которые, как насекомые, находят там почву, благоприятную для мелкого копошения. 17-й округ остается застывшим в своем былом великолепии подобно роскошной высохшей хризантеме, которая с достоинством несет свою пышную головку дольше отпущенного срока. 16-й сверкал еще вчера, а теперь его блистательные цветы теряются в лесу новых растущих зданий, которые постепенно превращают округ в обычное предместье.

Если сравнивать города, удаленные друг от друга географически и исторически, то обусловленные этим различия будут усиливаться неодинаковым ритмом жизни. Покидая центр Рио, где ощущаешь атмосферу самого начала века, попадаешь на тихие улицы, длинные проспекты, засаженные пальмами, манговыми деревьями и стрижеными палисандрами, где среди садов возвышаются обветшалые виллы. И перед моим взором будто оживают (как позднее в жилых кварталах Калькутты) Ницца или Биарриц времен правления Наполеона III. Экзотичны не столько тропики, сколько старомодность. Об экзотике свидетельствуют не растительность, а мелкие детали архитектуры и неизменный образ жизни, который внушает путешественнику, что он не преодолел безграничные пространства, а незаметно для себя вернулся в прошлое.

Рио-де-Жанейро построен не как обыкновенный город. Основанный изначально на плоской заболоченной местности, окруженной заливом, он протиснулся между угрюмыми отвесными склонами, которые сжимают его со всех сторон словно пальцы в слишком узкой перчатке. Щупальца города, длиной иногда в двадцать, а то и тридцать километров, протянулись вдоль гранитных образований, чей наклон так крут, что никакая растительность не удержится на них. Иногда на пустынной террасе или в глубокой расщелине можно встретить островок леса, сохранивший девственность благодаря недосягаемости для человека, несмотря на близость: с самолета кажется, что задеваешь ветви, когда летишь между роскошных гобеленов в прохладных торжественных коридорах скал, прежде чем приземлишься. Так щедро одаренный холмами, город относится к ним с явным презрением, что отчасти объясняет недостаток воды на вершине. Рио в этом отношении является противоположностью Читтагонга, расположенного на берегу Бенгальского залива, там на болотистой равнине маленькие конические холмики оранжевой глины, проглядывающей из-под зеленой травы, увенчаны каждый отдельным бунгало – крепостью богачей, которые спасаются от тяжелой жары и нищеты низов общества. В Рио же, наоборот, эти круглые колпаки из тяжелого, как чугун гранита, так неистово раскаляются, что бриз, циркулирующий в глубине ущелий, не может подняться. Возможно, градостроительство теперь решило эту проблему, но в 1935 году в Рио положение в обществе измерялось альтиметром: чем ниже твой социальный уровень, тем выше быть твоему жилищу. Бедняки жили на холмах, в фавелах, где чернокожие, одетые в застиранные лохмотья, сочиняли зажигательные гитарные мелодии, которые во время карнавала спускались с раскаленных высот, наполняя город.

Как только ступаешь на одну из этих городских троп, которые извиваются между холмами, все вокруг начинает обретать вид предместья. Если Ботафого, в конце проспекта Рио-Бранко, еще поражает роскошью, то после Фламенго возникает ощущение, что ты в Нейи, а ближе к туннелю Копакабаны словно оказываешься в Сен-Дени или Ле Бурже двадцатилетней давности, таким мог быть наш пригород до войны 1914 года. В Копа-кабане, сегодня ощетинившейся небоскребами, я обнаружил всего лишь провинциальный городок со своей торговлей и лавочками.

Последнее воспоминание о Рио, которое датируется моим окончательным отъездом, связано с отелем на склоне Коркова-до, в котором жили мои американские коллеги. Поднимались мы туда на фуникулере, наскоро установленном среди осыпей и похожем то ли на гараж, то ли на горный приют с передаточными механизмами: что-то вроде Луна-парка. Все это чтобы, преодолев грязные и каменистые пустыри, местами почти отвесные, достичь на вершине холма маленькой резиденции имперского периода, одноэтажного дома terrea, отделанного орнаментами из искусственного мрамора и штукатуркой цвета охры. Обеды проходили на плоской крыше, преобразованной в террасу, парящую над беспорядочным множеством бетонных зданий, домишек и городских конгломератов. В глубине, вместо заводских труб, что было бы вполне ожидаемым завершением этого причудливого пейзажа, сияло тропическое море, в отблесках неестественно яркого лунного света.

Я возвратился на борт. Корабль снялся с якоря и, сверкая всеми огнями, вышел в открытое море. К вечеру разразилась гроза, и молнии вспарывали море, как брюхо животного. Луна пыталась скрыться за лохмотьями туч, из которых ветер собирал мозаику в виде зигзагов, крестов и треугольников. Причудливые фигуры будто светились изнутри – словно северное сияние на черном фоне тропического неба. Время от времени через эти туманные видения проглядывала часть красноватой луны, которая проплывает, возвращается и исчезает, как блуждающий тревожный фонарь.

Побережье между Рио и Сантусом – это тропики, о которых можно только мечтать. Береговая гряда, которая достигает в одной точке высоты в 2000 метров, спускается в море и разрезает его на островки и бухточки. Дюны из мелкого песка в окружении кокосовых пальм или влажных лесов, переполненных орхидеями, наталкиваются на глыбы песчаника или базальта, которые преграждают им путь в любом направлении, кроме моря. Маленькие гавани, разделенные сотней километров, дают приют рыболовам в каменных домах XVIII века, некогда построенных судовладельцами, капитанами и вице-губернаторами, а теперь полуразрушенных. Анградус-Рейс, Убатуба, Парати, Сан-Себастиан, Вила-Велья – сюда стекались золото, алмазы, топазы и хризолиты, добытые в Минас-Жерайс, «главной шахте» королевства, успешно достигая цели после долгих недель путешествия по горам на спинах мулов. Когда пытаешься отыскать следы тех троп вдоль горных водоразделов, трудно представить, насколько интенсивными были эти перевозки, – ведь они питали целый промысел по добыче подков, потерянных животными.

Бугенвиль описал меры предосторожности, которыми сопровождались добыча и транспортировка. Добытое золото должно было передаваться в дома Фонда, находящиеся в каждом округе: Риу-дас-Мортисе, Сабаре, Серра-Фриу. Там взимали королевскую пошлину, и то, что причиталось добытчикам, было уже переплавлено в слитки с отметкой веса, названием, номером и королевским гербом. Центральная контора, расположенная на полпути между шахтами и побережьем, проводила регистрацию. Лейтенант с командой в пятьдесят человек предварительно изымали пошлину в пятую долю стоимости, дорожную пошлину с каждого человека и животного. Эта пошлина делилась между королем и командой. И не было ничего удивительного в том, что караваны, приходя из шахт и обязательно проходя через этот контрольный пункт, бывали «задержаны и обысканы по всей строгости».

Затем частные лица сдавали золотые слитки в Монетный двор Рио-де-Жанейро и получали их стоимость в чеканной монете – полудублонах достоинством в восемь испанских пиастр. С каждого полудублона король имел прибыль в один пиастр на лигатуре и монетной пошлине. И Бугенвиль добавляет: «Монетный двор… один из лучших; он снабжен всем необходимым оборудованием, обеспечивающим максимальную скорость работы. Поскольку золото поступает с приисков в то же время, когда приходят флотилии из Португалии, нужно ускорять работу монетного двора, и монеты чеканятся с поразительной быстротой».

Что касается алмазов, система учета была еще строже. Предприниматели, рассказывает Бугенвиль, «обязаны предоставить точный отчет о найденных алмазах и передать их в руки интенданта, назначенного самим королем. Этот интендант тут же кладет их в шкатулку, обитую железом и запирающуюся на три замка. Один из ключей находится у него, второй у вице-короля и у провадора королевской казны – третий. Эта шкатулка убирается в другую, на которую ставят свои печати три вышеупомянутые персоны и в которой хранятся три ключа от первой. Вице-король не имеет права заглядывать в нее. Он все кладет в ящик и, опечатав замок, отправляет его в Лиссабон. Открытие ящика происходит в присутствии короля, который выбирает понравившиеся ему алмазы и выплачивает предпринимателям их стоимость на основе тарифа, установленного договором».

Об этой напряженной деятельности, которая только за 1762 год принесла на перевозке, проверке, чеканке и отправке сто девятнадцать арробов золота, то есть больше полутора тонн, ничего больше не напоминает на всем протяжении всего райского побережья, кроме нескольких величественных и нелюдимых фасадов в глубине его бухточек: о стены, к которым когда-то причаливали галеоны, теперь бьются волны. Кажется, что в эти величественные леса, девственные бухты, обрывистые скалы спускались с высоты плато лишь редкие босоногие индейцы, и не было там мастерских, где всего две сотни лет назад наспех ковали судьбу современного мира.

Пресытясь золотом, мир изголодался по сахару, но сахар требовал рабского труда. Истощение приисков (которому предшествовало опустошение лесов, служивших топливом для тиглей), отмена рабства и, наконец, растущий мировой спрос обращают деловой интерес Сан-Паулу и его порта Сантус в сторону кофе. Из желтого, потом белого золото становится черным. Но, несмотря на все преобразования, превратившие Сантус в один из международных торговых центров, это место сохранило таинственную красоту. Пока корабль медленно пробирается между островов, я переживаю первое потрясение от тропиков. Мы плывем по зеленому руслу. Протянув руку, можно дотронуться до этих растений, к которым Рио приблизиться не позволял, заперев их в своих забравшихся на холмы оранжереях. А в более скромной обстановке это стало возможным.

Районы, прилегающие к Сантусу, затопленная равнина, изрезанная лагунами и болотами, изборожденная реками, проливами и каналами, с размытыми влажным перламутровым туманом очертаниями, кажутся землей первых дней творения. Ее покрывают банановые плантации самого молодого и самого нежного зеленого цвета, который только можно себе представить, более сочного, чем зеленое золото джутовых полей в дельте Брахмапутры, с которыми они слились в моей памяти; но эта нежность одного оттенка и его тревожная грациозность в сравнении с безмятежной пышностью другого способствуют созданию первородной атмосферы. В течение получаса мы едем среди банановых плантаций – скорее громадных растений, чем малорослых деревьев. Их сочные стволы завершаются изобилием упругих листьев над стопалой кистью, выходящей из огромного розовато-каштанового лотоса. Далее дорога поднимается на восемьсот метров над уровнем моря до вершины сьерры. Как и повсюду на этом берегу, крутые склоны защитили от посягательств человека девственный лес, настолько разнообразный, что найти подобный можно, лишь преодолев многие тысячи километров к северу до бассейна Амазонки. Пока автомобиль взвывает на поворотах, которые напоминают уже не «шпильки», а скорее витую спираль, сквозь туман, который возвышается над нами высокой горой, я успеваю разглядеть деревья и растения, расположенные ярусами словно музейные образцы.

Этот лес отличается от нашего прежде всего контрастом между листвой и древесными стволами. Он более темный, его зеленые оттенки принадлежат скорее минералам, чем растениям, и больше нефриту и турмалину, нежели изумруду и перидоту. Стволы же, напротив, белые или с серым оттенком подобны скелетам на фоне темной листвы. Мы ехали слишком близко к склону, так что я не мог увидеть цельную лесную картину, и я внимательно изучал детали. Растительность здесь гораздо обильнее европейской. Стебли и листья кажутся вырезанными из металла, их величественная осанка и выверенная форма прошли испытания временем. При взгляде со стороны понимаешь, что эта природа совсем иного порядка, она отличается от нашей своей внушительностью и неизменностью. Как на экзотических пейзажах Анри Руссо, живые существа кажутся неподвижными объектами.

Однажды я уже пережил подобное ощущение во время первых каникул в Провансе, до этого посвятив несколько лет Нормандии и Бретани, растительный мир которых остался для меня неинтересным и невразумительным. Здесь же каждый вид представлял для меня особое значение. Как будто из обычной деревни я перенесся в место археологических раскопок, где любой камень являлся не элементом дома, а свидетелем истории. Я с восторгом рассматривал мелкие каменистые осколки и повторял про себя название каждой веточки: тимьян, майоран, розмарин, базилик, ладанник, лавр, лаванда, земляничник, каперс, мастиковое дерево. Каждая из них обладала особым достоинством и занимала исключительное положение. И тяжелый смолистый аромат был для меня одновременно и причиной, и доказательством более значительного и более многообразного растительного мира. То, что прованская флора донесла до меня тогда своим запахом, тропическая флора внушала сейчас своей формой. Это больше не мир запахов и привычек, не гербарий из рецептов и суеверий, а флористическая труппа, состоящая из великих танцовщиц: каждая из них неожиданно замирает в самой эффектной позе, чтобы полнее раскрыть замысел, при том, что спугнуть мгновение нестрашно – это застывший балет, чье спокойствие может нарушить только шум далеких минеральных источников.

Когда мы достигли вершины, все снова поменялось; влажная тропическая жара отступила, и могучие сплетения лиан и скал остались позади. Вместо бесконечной сверкающей панорамы, которая простиралась от вершины сьерры до самого моря, открывается неровное, лишенное растительности плато, раскинувшее свои хребты и овраги под капризным небом. Идет моросящий бретонский дождь. И несмотря на то, что мы находимся на тысячеметровой высоте над уровнем моря, оно все еще близко. Здесь начинается горная страна, где непрерывная цепь уступов образует первый и самый трудный перевал. Горы незаметно спускаются к северу и тянутся до бассейна Амазонки, в котором обрушиваются большими сдвигами в 3000 километров отсюда. Их спад будет прерван дважды линиями прибрежных отвесных скал: Серра Ботукату, приблизительно в 500 километрах от берега, и плато Мату-Гросу в 1500 километров. Позднее, лишь преодолев их, я обнаружу вокруг больших амазонских рек лес, похожий на тот, что цеплялся за прибрежный уступ. Самая большая часть Бразилии, заключенная между Атлантическим океаном, Амазонкой и Парагваем, имеет вид отлогой поверхности, приподнятой со стороны моря: трамплин, поросший густым кустарником и заключенный во влажное кольцо джунглей и болот.

Я вижу земли с незавершенным рельефом и разрушенные эрозией. В их неприглядном облике более всего повинен человек, который их корчевал и возделывал на протяжении нескольких лет, а когда кофейные деревья вытянули из почвы все соки и дожди размыли ее, плантации были перенесены дальше на еще нетронутую и плодородную землю. Между человеком и землей так и не возникло того взаимопонимания и заботливого отношения, которые в Старом Свете легли в основу тысячелетней близости, благодаря которой оба они поддерживали друг друга. Здесь почва была осквернена и разрушена. Разбойничье земледелие воспользовалось слишком доступным природным богатством и, растратив его, отправилось в другое место. Недаром область деятельности первооткрывателей трудно поддается определению за неимением четких границ. Они опустошают почву с той же скоростью, с какой распахивают ее, и поэтому обречены на то, чтобы вечно существовать на зыбкой границе, захватывая девственные земли и оставляя их после себя истощенными. Как стремительный лесной пожар, пожирающий все на своем пути, земледельческая лихорадка за сто лет выжгла штат Сан-Паулу. Вспыхнувшая в середине XIX века по инициативе минейрос, покинувших свои выработанные рудные жилы, она переместилась с востока на запад, и я собирался вскоре нагнать ее с другой стороны реки Параны, преодолев беспорядочную груду поваленных стволов и уничтоженных с корнем целых растительных семейств.

Территория, пересеченная дорогой из Сантуса в Сан-Паулу, которая когда-то была одной из самых оживленных в стране, сейчас кажется историческим местом ушедшего в прошлое земледелия. Некогда поросшие густым лесом холмы и склоны теперь прикрывает лишь тонкий слой жесткой травы. Местами заметны бугорки там, где росли кофейные деревья; они выступают под травянистыми склонами, похожие на атрофированные женские груди. В лощинах же растительность вновь завладела почвой. Только это больше не величественная архитектура первобытного леса, а capoeira, то есть лес вторичный, который возрождается сплошными зарослями тонких деревьев. Время от времени можно встретить хижину японского эмигранта, который старается способами, унаследованными от предков, вернуть к жизни клочок земли, чтобы разводить там овощи.

Европейский путешественник приведен в замешательство этим непривычным пейзажем. Мы не знаем девственной природы, наш пейзаж покорен человеком. И если порой он кажется нам диким, то не потому, что он действительно такой, а потому что процесс покорения протекает медленнее (как в лесу или тем более в горах), потому что поставленные задачи были настолько сложны, что человек, вместо того чтобы подойти к их решению системно, на протяжении веков брался за их отдельные части. Общий итог показывает, что подобные действия не были необходимыми или продуманными, и выглядит достаточно примитивно. Пейзажи создают впечатление по-настоящему диких и нетронутых, в то время как являются последствием ряда бессознательных инициатив и неосознанных решений.

Но даже самые суровые европейские пейзажи являют порядок, несравненным выразителем которого был Пуссен. Идите в горы, обратите внимание на контраст между бесплодными склонами и лесами, на их господствующее положение над лугами, на разнообразие нюансов благодаря преобладанию той или иной растительной разновидности в зависимости от ее расположения на склоне, – нужно попутешествовать в Америке, чтобы знать, что эта божественная гармония является не стихийным выражением природы, а создана в единодушном сотрудничестве местности и человека. Последний же восхищается следами собственной деятельности.

В обитаемой Америке, как в Северной, так и в Южной (исключая андийские плоскогорья Мексики и Центральной Америки, где более осмысленный и упорный труд приближен к европейскому состоянию), мы имеем выбор только между природой, настолько безжалостно покоренной, что она из сельской местности превратилась в завод на свежем воздухе (тростниковые плантации Антильских островов и кукурузные поля в «кукурузном поясе» США), и природой, которая – подобно той, о которой я говорю в данный момент, – была в достаточной мере занята человеком, чтобы дать ему возможность себя разорить, но не недостаточно, чтобы неторопливое и непрерывное сосуществование возвысило ее до уровня пейзажа. В окрестностях Сан-Паулу, как потом в штатах Нью-Йорк, Коннектикут и даже в Скалистых горах, я учился приспосабливаться к природе более суровой, чем наша, менее освоенной и менее возделанной, но лишенной истинной свежести: не дикая, а просто неиспользуемая.

Заброшенные земли, огромные, как провинции, когда-то и на короткое время понадобились человеку, потом он бросил их и отправился в другое место, оставив после себя рельеф, истерзанный следами его вторжения. И на полях этих сражений, где в течение нескольких десятков лет он противостоял неведомой земле, медленно возрождается однообразная растительность, в беспорядке тем более обманчивом, что под видом мнимой девственности хранит память о прошлых битвах и готовится к новым.

Насмешливый ум определил Америку как страну, которая прошла путь от варварства до упадка, так и не познав цивилизации. Эта формула в большей степени применима к городам Нового Света: они идут от расцвета к вырождению, минуя древность. Одна бразильская студентка, совершив свое первое путешествие во Францию, пришла ко мне в слезах: Париж с его чернеющими зданиями показался ей грязным. Белизна и чистота были для нее единственными критериями оценки города. Но эти каникулы вне времени, к которым призывает монументальный стиль, эта жизнь вне возраста, которая характеризует самые красивые города – места созерцания и размышления, а не просто жизни и деятельности горожан, – американским городам никогда не достичь этого. В городах Нового Света, будь то Нью-Йорк, Чикаго или Сан-Паулу, с которым его часто сравнивали, меня поражает не отсутствие признаков времени: это отсутствие заложено в их природе. В отличие от раздраженных европейских туристов, которые не могут добавить к своей коллекции трофеев еще один собор XIII века, я рад тому, что приспосабливаюсь к системе, лишенной временной оси, чтобы изучить иную форму цивилизации. Но и тут я заблуждаюсь: поскольку это новые города, и в этой новизне они находят форму своего существования и оправдание, я не держу на них зла. Для европейских городов ход веков предполагает повышение жизненного и культурного уровня; для американских – бег времени ведет к упадку. Мало того, что возведены они не так давно – они созданы, чтобы обновляться с той же скоростью, с какой построены, то есть наспех. В момент своего появления новые кварталы мало напоминают части города: слишком они яркие, слишком молодые, слишком беспечные. Это скорее ярмарка или международная выставка, сооруженная на несколько месяцев, по истечении которых праздник закончится и эти огромные безделушки потускнеют: фасады облупятся, дождь и копоть избороздят их морщинами, казавшиеся современными формы устареют, первоначальная планировка будет снесена и исчезнет под обломками из-за вечного стремления к новизне. Это не новые города в противоположность древним, а города с очень коротким циклом развития по сравнению с городами, чей цикл значительно длиннее. Некоторые города Европы спокойно угасают в ожидании смертного часа; города Нового Света лихорадочно живут, пораженные хроническим недугом; их вечная молодость не является показателем здоровья.

В Нью-Йорке или Чикаго в 1941 году, или в Сан-Паулу в 1935-м, меня поразила вовсе не новизна, а преждевременное появление признаков старения. Неудивительно, что время на протяжении десяти веков оставляло без внимания эти города. Ябыл вынужден констатировать, что многим из городских кварталов было уже пятьдесят лет; они без стыда выставляли напоказ следы увядания, хотя единственным, что могло их украсить, была бы молодость, такая же скоротечная, как и у живых существ. Металлолом, трамваи, красные как пожарные машины, барные стойки из красного дерева с перилами из полированной латуни; кирпичные склады в пустынных безлюдных проулках, по которым гоняет мусор одинокий ветер; простенькие приходские церкви у подножия величественных как соборы контор и бирж; лабиринты зданий, окрашенных в зеленый цвет, нависающие над скрещенными безднами траншей, разводными мостами и пешеходными мостками. Город, беспрестанно растущий в высоту нагромождением своих собственных обломков, держащих на себе новые постройки: Чикаго, символ Америки, не удивительно, что в тебе Новый Свет бережно хранит память о годах 1880-х. Единственная древность, на которую можно претендовать в постоянной жажде обновления, – это скромный разрыв в полвека, слишком короткий, чтобы судить о наших тысячелетних обществах, но который дает Новому Свету, не думающему о времени, скромный шанс умилиться этой преходящей молодостью.

В 1935 году жители Сан-Паулу хвастались, что в их городе строится в среднем дом за час. Речь тогда шла о виллах; и меня уверяют, что темп остался тем же, но уже для зданий. Город расширяется с такой скоростью, что невозможно раздобыть план: каждую неделю потребуется его новое издание. Кажется даже, что отправляясь на такси на встречу, назначенную несколькими неделями раньше, рискуешь промахнуться во времени. В таком случае попытка восстановить события двадцатилетней давности напоминает созерцание поблекшей фотографии. По крайней мере, она представляет документальный интерес; я пополняю остатками своей памяти городские архивы.

Сан-Паулу описывали как некрасивый город. Центральные здания были помпезными и несовременными; вычурное убожество их украшений подчеркивалось бедностью оформления крыши и стен: статуи и гирлянды были сделаны не из камня, а из гипса, подкрашенного охрой для имитации патины. В общем, город демонстрировал неоправданно яркие оттенки, которые присущи безвкусным постройкам, и архитектор прибегал к клеевой краске скорее чтобы защитить, чем скрыть их основу.

В каменных строениях 1890-х годов нелепость стиля частично оправдана тяжеловесностью и плотностью материала: создается хоть какое-то ощущение гармонии. Тогда как здесь эти массивные выпуклости выглядят, как проказа. На фоне фальшивых тонов тени кажутся чернее; узкие улицы не позволяют слишком тонкому слою воздуха «создать атмосферу», и в результате возникает ощущение нереальности, как будто это не настоящий город, а фальшивые фасады, поспешно сооруженные для нужд киносъемки или театрального представления.

И тем не менее я никогда не считал Сан-Паулу некрасивым: он был диким, как и все американские города, за исключением Вашингтона, округ Колумбия, который не казался ни диким, ни домашним, а скорее запертым и умирающим от скуки в звездообразной клетке авеню, в которую его заключил Ланфан. Сан-Паулу же оставался в то время непокоренным. Возникший на холме, который по форме напоминал шпору, острием направленную к северу, в окружении двух рек, Аньянгабажу и Тамандуатежу, которые ниже впадают в Риу-Тиета, приток Параны, город служил целям «покорения индейцев»: миссионерский центр, вокруг которого португальские иезуиты, начиная с XVI века, старались сплотить дикарей и приобщить их к добродетелям цивилизации.

На склоне, спускающемся к Тамандуатежу, у подножия которого располагались рабочие кварталы Броз и Пенье, еще в 1935 году существовали несколько провинциальных улочек и largos: квадратных, заросших травой площадей, окруженных невысокими домами с черепичной крышей и маленькими зарешеченными окнами, крашенными известью, и со строгой приходской церковью, украшенной только двойной декоративной аркой, разрезающей барочный фронтон в верхней части фасада. Далеко на севере Тиете простирала свои серебристые излучины в varzeas – заболоченные луга, понемногу переходящие в поселки, окруженные беспорядочной вереницей предместий и земельных участков. Сразу позади находился деловой центр, верный стилю и устремлениям Всемирной выставки 1889 года: Praca da Sé, Соборная площадь, застрявшая на полпути между строительством и разрушением. Потом знаменитый Треугольник, которым Сан-Паулу также гордился, как Чикаго своим Лупом: торговая зона, образованная пересечением улиц Дирейта, Сан-Бенту и Пятнадцатого ноября, заполненных вывесками, где теснилось огромное количество торговцев и служащих, демонстрирующих своим видом приверженность европейским или североамериканским ценностям и гордость за высоту в восемьсот метров над уровнем моря, которая избавляла их от расслабленности тропиков.

В Сан-Паулу в январе дождь не «идет», он рождается из окружающей влажности, как будто испарения воды, пропитывающей все, материализуются в водяные жемчужины, медленно проскальзывающие сквозь пар, из которого они возникают. Это не «полосатый» европейский дождь, а бледное мерцание маленьких водяных шариков, падающих во влажную атмосферу: водопад прозрачного консоме в тапиоку. Этот дождь кончается не с уходом тучи, а тогда, когда неподвижный воздух с помощью дождевой пункции, избавляется от избытка влаги. Небо проясняется и кажется бледно-голубым среди светлых облаков, пока горные потоки бегут по улицам.

На северной вершине велась грандиозная стройка авениды Сан-Жуан, многокилометровой магистрали, которую начинали прокладывать параллельно Тиете, следуя маршруту старой дороги с севера к Иту, Сорокабе и богатым плантациям Кампинаса. Зацепившись своим началом за шпору, проспект спускался в развалины старинных кварталов. Сначала он оставлял справа улицу Флоренсио де Абреу, она вела на вокзал, между сирийскими рынками, снабжавшими всю внутреннюю часть города барахлом, и тихими мастерскими шорников и обойщиков, где продолжалось – надолго ли? – производство высоких седел из тщательно выделанной кожи, лошадиных попон с бахромой из толстых хлопковых прядей, конской упряжи, украшенной чеканным серебром – все это предназначалось для плантаторов и батраков из ближайших сел. Затем проспект, переходя к подножию небоскреба – тогда единственного и недостроенного – розового Предиу-Мартинелли, пересекал Камиуш-Элишеуш, некогда местожительство богачей, где виллы из крашеного дерева разрушались среди эвкалиптов и манговых деревьев. Популярная Санта-Ифижения была окружена кварталом с лачугами, на надстроенных антресолях которых девушки окликали клиентов из окон. Наконец, окраины города были поделены на земельные участки мелкой буржуазии Пердисеша и Агуа-Бранки, постепенно теряющиеся на юго-западе, где зеленел аристократический холм Пакаэмбу.

К югу терраса продолжает подниматься; скромные улицы взбираются на нее, соединяясь на вершине, на рельефном хребте, авенидой Паулиста, которая проходит мимо когда-то роскошных резиденций миллионеров прошлой половины века, построенных в стиле игорных или курортных домов. В самом конце, к востоку, проспект нависает над равниной и новым кварталом Пакаэмбу, где кубические виллы строятся в беспорядке вдоль извилистых улиц, припудренных сине-фиолетовым цветом палисандровых деревьев, между покатыми газонами и насыпями охряной земли. Но миллионеры покинули авениду Паулиста. Следуя за разрастающимся городом, они спустились на юг холма, к тихим кварталам с петляющими улицами. Их резиденции в калифорнийском стиле из слюдяного бетона, с балюстрадами из кованой стали угадываются в глубине стриженых парков, среди деревенских рощ, которые постепенно занимают участки богачей.

Коровы пасутся у подножия бетонных зданий, квартал возникает как мираж, проспекты с роскошными резиденциями с обеих сторон заканчиваются оврагами, где стремительные мутные потоки несутся между банановыми деревьями, будучи одновременно источником и стоком для саманных лачуг за бамбуковым плетнем. Здесь обитает то же чернокожее население, которое в Рио загнано на вершину холмов. По склонам бегают козы.

В городе есть удивительные районы, способные совместить несовместимые стороны здешней жизни. У обрывистого берега Аньянгабажу, через которую перекинут мост – одна из главных городских магистралей, – в низине раскинулся парк в английском стиле с лужайками, статуями и беседками, а вдоль вертикальной линии склонов возвышаются внушительные здания городского театра, отеля «Эспланада», автомобильного клуба, представительства канадской компании, которая обеспечивает освещение и транспорт. Их причудливые громады сгрудились и застыли в беспорядке, словно стадо гигантских млекопитающих, собравшихся вечером вокруг источника, готовых к схватке и на несколько мгновений застывших в нерешительности: они обречены нуждой более насущной, чем страх, на время смешаться с враждебными видами. Фазы животной эволюции протекают в гораздо более медленном темпе, чем фазы городской жизни. Если бы мне сегодня представилась возможность вновь посетить это место, я смог бы констатировать, что пестрое стадо домов исчезло, затоптанное более мощным и более однородным нашествием небоскребов, обосновавшихся вдоль рек, запертых под асфальтом автострады.

Под защитой этой каменной фауны, элита Сан-Паулу, подобная своим любимым орхидеям, представляла флору, беспечную и более экзотическую, чем ей воображалось. Ботаники выяснили, что тропические виды имеют больше разновидностей, чем виды умеренных зон, но платой за это разнообразие порой является немногочисленность особей одного вида. Местные сливки общества, grao fino, довели эту специализацию до крайности.

Малочисленное высшее общество четко распределило роли. Все занятия, вкусы, достойные внимания диковинки современной цивилизации представлены там в единственном экземпляре. Наши друзья были скорее не личностями, а функциями, значимость которых в списке определялась их исключительностью. Среди них были: католик, либерал, легитимист, коммунист; или, на другом уровне: гастроном, библиофил, любитель породистых собак (или лошадей), старинной или современной живописи; а также местный эрудит, поэт-сюрреалист, музыковед, художник. Они не стремились углубить свои знания в выбранной области. Если два человека, по ошибке или из зависти, занимали одну и ту же нишу или же различные, но близко расположенные, единственной их заботой было уничтожить друг друга, и в этом они проявляли упорство и явную жестокость. Зато между соседними «владениями» царило полное согласие: вели интеллектуальные беседы, раболепствовали друг перед другом – каждый был заинтересован не только в оправдании своей роли, но еще и в совершенствовании этого социального менуэта, в исполнении которого общество Сан-Паулу находило неисчерпаемое наслаждение.

Нужно признать, что некоторые роли исполнялись с необычайной виртуозностью, благодаря сочетанию врожденной удачливости, природного обаяния и приобретенной ловкости, которые делали таким восхитительным и в то же время таким бесплодным постоянное вращение в свете. Но необходимость распределения всех ролей, которое позволит усовершенствовать замкнутую социальную среду и блестяще отыграть грандиозный спектакль цивилизации, имела следствием несколько парадоксов: коммунист оказался богатым наследником местного феодала, а чопорное общество все же разрешило одному из своих членов, но только одному – чтобы не лишиться передового поэта, – вывести в свет молодую любовницу. В самом крайнем случае допускалось совмещение функций: криминалист был одновременно дантистом, который ввел в судебную практику использование слепка челюстей вместо отпечатков пальцев как метод установления личности; монархист посвятил себя коллекционированию образцов посуды всех королевских семей мира: стены его гостиной были полностью увешаны тарелками, незанятым оставалось только место, отведенное под сейф, в котором он хранил письма королевских фрейлин, выказывавших интерес к его бытовым увлечениям.

Эта «селекция» в высших кругах была неразрывно связана с энциклопедическим аппетитом общества. Просвещенная Бразилия пожирала работников физического труда, считая его вульгарным. Вместо того чтобы кичиться непревзойденным авторитетом Франции за границей, нашим министрам хватило мудрости осознать это. Начиная с этой эпохи, увы, благодаря не столько богатству и оригинальности слабеющей научной мысли, сколько таланту отдельных наших ученых, стало возможным решение трудных задач, которому они скромно способствовали. В этом смысле любовь, принесенная Южной Америкой во Францию, зависела отчасти от тайного соглашения, продиктованного скорее стремлением потреблять и облегчить потребление другим, чем производить. Великие имена Пастер, Кюри, Дюркгейм принадлежали прошлому, достаточно близкому, чтобы послужить гарантией значительного кредита; мы же не представляли такого интереса и могли рассчитывать лишь на мелкие монеты, которые эта расточительная клиентура сочтет нужным потратить на инвестирование. Мы можем только освободить ее от утомительного исполнения неприятных обязанностей.

Грустно констатировать, что даже эта роль интеллектуального посредника, к которой скатилась Франция, сегодня ей не под силу. Неужели мы до такой степени стали пленниками научной перспективы, унаследованной у XIX века, где каждая область мысли была настолько ограничена, что человек, обладающий традиционно французскими качествами: общее образование, живость и ясность ума, логическое мышление и литературный талант, – мог охватить ее целиком и, работая в одиночку, переосмыслить и обобщить все знания этой области? Не знаю, радоваться этому или огорчаться, но современная наука не допускает больше такого ремесленного подхода. Там, где было бы достаточно одного специалиста, чтобы прославить свою страну, теперь понадобится легион, которого у нас нет. Личные библиотеки превратились в музеографические собрания, а публичные – без помещений, средств, собственных архивариусов и даже без достаточного количества стульев для читателей, отбивают у научных работников всякую охоту к занятиям, вместо того чтобы обслуживать их. Наконец, научное исследование является сегодня начинанием коллективным и безымянным, мы же оказались не готовы к этому, занимаясь дольше положенного времени исключительно развитием поверхностных достижений наших одаренных предшественников. Сейчас они продолжали бы верить, что испытанные методы смогут помочь избежать разделения труда?

Более молодые страны усвоили урок. В Бразилии, которая знала нескольких блестящих индивидуальных достижений: Эуклидес да Куна, Освальду Круз, Шагас, Вилла-Лобос – культура оставалась до недавнего времени игрушкой в руках богатых. Итолько благодаря тому, что олигархии потребовалось привлечь на свою сторону широкие слои светского и гражданского общества, чтобы противодействовать традиционному влиянию церкви и армии, так же как и личной власти, был создан университет Сан-Паулу, который должен был способствовать приобщению к культуре более широкой аудитории.

Когда я прибыл в Бразилию для участия в его создании, то – как мне помнится – воспринял унизительное положение моих местных коллег с жалостью и отчасти с высокомерием. Видя скудно оплачиваемый труд преподавателей, я был горд, что принадлежу стране старой культуры, где занятие либеральной профессией окружено гарантиями и престижем. Мог ли я тогда предположить, что мои малоимущие ученики двадцать лет спустя займут места за кафедрами университетов, порой более многочисленных и лучше оснащенных, чем наши, и будут располагать библиотеками, о которых мы могли только мечтать.

Мужчины и женщины всех возрастов, с разных концов страны, стремились посетить наши лекции с подозрительным рвением: молодые люди, которым наш диплом позволит получить должность, ранее совершенно для них недоступную; или уже состоявшиеся в своей профессии адвокаты, инженеры, политики, которые опасались в недалеком будущем уступить в конкурентной борьбе из-за отсутствия университетского образования, получить которое им помешало лишь отсутствие благоразумия. Все они были терзаемы пошловатыми и деструктивными сомнениями, внушенными отчасти устарелой французской традицией в стиле «парижской жизни» прошлого века, которую привили бразильские кузены персонажей Мейака и Алеви, но в большей степени характерными признаками социальной эволюции, присущими и эволюции Парижа XIX века. Этот эволюционный процесс сейчас в точности воспроизводился в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро: быстрыми темпами шло увеличение разрыва между городом и деревней, причем один развивался в ущерб другой, быстро увеличивающееся в численности городское население стремилось избавиться от деревенской наивности, черты, присущей в Бразилии XX века caipira – то есть мужланам, – как она была показана уроженцами Арпажона или Шарантоно в наших бульварных пьесах. В связи с этим мне вспоминается одна забавная история.

На одной из улиц, в сущности, деревенских, несмотря на длину в три или четыре километра, которые тянулись из центра Сан-Паулу, итальянская колония возвела статую императора Августа. Бронзовая копия античной мраморной статуи, в натуральную величину, она была весьма посредственна, но в любом случае заслуживала некоторого уважения в городе, лишенном иных исторических свидетельств прошлых веков. Население Сан-Паулу решило, что рука, поднятая для римского приветствия, означала: «Здесь живет Карлито». Карлос Перейра де Суза, бывший министр и влиятельный политический деятель, владел в указанном императорской рукой направлении одним из огромных домов, выстроенных в линию, из кирпичей и самана и оштукатуренных сероватой известью, уже лет двадцать как облупившейся, пытаясь намекнуть завитками и розетками на роскошь колониальной эпохи.

Большинство сошлось во мнении, что Август одет в шорты. Но шуткой это было только на половину – большинство прохожих не знали о римской юбке. Анекдот облетел город в течение часа после торжественного открытия памятника, его повторяли, сопровождая шлепками по спине, на «элегантном вечере» в кинотеатре «Одеон», который проходил в тот же день. Буржуазия Сан-Паулу (организовывавшая эти еженедельные кинематографические сеансы за высокую цену, которая исключала возможность присутствия простонародья) мстила этими насмешками за то, что конституция позволила сформироваться аристократии итальянских эмигрантов, прибывших полвека назад, чтобы торговать на улице галстуками, а сегодня владеющих самыми эффектными резиденциями авениды и подаривших городу скандальную бронзовую статую.

Наши студенты были любознательны; но в какой бы то ни было области заслуживающими внимания им казались только самые свежие теории. Пресыщенные интеллектуальным пиршеством прошлого, с которым они, впрочем, были знакомы только понаслышке, поскольку не читали подлинников, они приберегали свои восторги для новых блюд. В данном случае речь идет скорее о моде, чем о кухне: идеи и теории не представляли для них подлинного интереса, они были для них не более чем орудиями доказательства престижной новизны. Разделить известную теорию с другими было равносильно тому, чтобы носить уже однажды показанное платье; рискуешь потерять престиж. И без того ожесточенная конкурентная война еще более раздувалась пошлой пропагандой обозрений, периодических изданий, публикующих сенсационные сведения и труды, которые силились доказать исключительность самого свежего образца в области идей. Я и мои коллеги, взращенные в строгости селекции академических конюшен, часто попадали в затруднительное положение: приученные уважать только зрелые идеи, мы подвергались нападкам студентов, находящихся порой в полном неведении по отношению к прошлому, но чья осведомленность в новых веяниях всегда опережала нашу на несколько месяцев. Тем не менее эрудиция, к которой у них не было ни склонности, ни методики, казалась им обязательной; какой бы темы они ни касались в своих сочинениях, непременно обращались к общей истории человечества начиная с человекообразных обезьян, чтобы закончить, через несколько цитат из Платона, Аристотеля и Конта, перефразировкой приторного автора, чей труд имел для них тем большую ценность, чем невнятнее был, в расчете на то, что никто другой не сообразит позаимствовать оттуда рассуждения.

Университет казался им соблазнительным, но отравленным плодом. К этим молодым людям, которые не видели мира и чье часто очень скромное состояние лишало их надежды когда-нибудь ближе узнать Европу, мы были приведены, как экзотические маги, сынами богатых родителей, вдвойне ненавистными: в первую очередь потому, что они представляли господствующий класс, а также по причине их космополитического существования, которое давало им превосходство над всеми остальными, оставшимися в деревне, но которое их отрезало от жизни и народных чаяний. В той же степени и мы вызывали недоверие; но мы приносили в своих руках плоды знания, и студенты избегали нас и обхаживали нас попеременно, то плененные, то сопротивляющиеся. Каждый из нас измерял свое влияние размером маленького круга, который образовывался вокруг него. Эти сторонники устраивали войну авторитетов, символами, бенефициарами или жертвами которой были любимые преподаватели. Проявлялось это пристрастие homenagens, то есть мероприятиями в знак уважения учителю, обедами или чаепитиями, предложенными благодаря усилиям тем более трогательным, что они предполагали реальные расходы. Значимость личностей и дисциплин колебалась во время этих празднеств как котировки на фондовой бирже, в зависимости от престижа учреждения, числа участников, положения особ, светских или официальных, которые соглашались присутствовать там. И так как каждое большое землячество имело в Сан-Паулу свое представительство под видом небольшого магазинчика: «Чай английский», «Пирожное венское или парижское», «Пиво немецкое», то выбор места вечеринки этим и определялся.

Пусть те из вас, кто остановится взглядом на этих строках, милые ученики, сегодня уважаемые коллеги, не заподозрит меня в злопамятности. Когда я думаю о вас, названных, согласно вашему обычаю, именами, такими причудливыми для европейского уха, но чье разнообразие выражает привилегию, которая была еще привилегией ваших предков, – иметь возможность свободно из всех цветов тысячелетнего человечества собрать именно ваш букет: Анита, Корина, Зенайда, Лавиния, Таис, Джоконда, Джильда, Онеида, Лусилия, Зенит, Сесилия, и вы, Эгон, Марио-Вагнер, Никанор, Руи, Ливио, Джеймс, Азор, Ахилл, Эвклид, Милтон, – то в моих воспоминаниях об этом сумбурном периоде нет ни капли иронии. Как раз напротив, поскольку именно благодаря вам я сделал важный для себя вывод: насколько неустойчивым может быть превосходство, пожалованное временем. Думая о том, чем была Европа и что она представляет собой сегодня, я понял, глядя на вас – преодолевших за несколько лет огромный разрыв в интеллектуальном развитии, который считался закономерным на протяжении многих десятилетий, – как исчезают и как рождаются общества и что великие исторические перевороты, которые описываются в книгах как следствия игры неведомых сил, действующих во мраке невежества, могут также совершаться в светлое мгновение благодаря решительности и отваге горстки очень талантливых детей.

Все выходные в Сан-Паулу мы посвящали занятиям этнографией. Сведения, которые мне сообщили, оказались неверны: пригороды были населены сирийцами и итальянцами, а индейцы находились гораздо дальше. Наиболее близким к сфере моих научных интересов оказалось исследование одной небольшой деревушки в пятнадцати километрах от Сан-Паулу. В ее жителях, светловолосых и голубоглазых, прослеживалось немецкое происхождение. И в самом деле, около 1820 года группа немецких колонистов начала обживать районы с умеренно тропическим климатом, но они словно растворились и затерялись в здешней крестьянской нищете. К югу же, в штате Санта-Катарина, небольшие деревни Жуанвиль и Блуменау, под сенью араукарий, сохранили атмосферу прошлого столетия: улицы, ровно застроенные домами с остроконечными крышами, носили немецкие названия, да и говорили там только на этом языке. На площади около пивной усатые старики с бакенбардами курили длинные трубки с фарфоровыми головками.

Вокруг Сан-Паулу проживало также множество японцев, с которыми было почти невозможно наладить контакты. Иммиграция японцев была организована по определенной системе. Им обеспечивали бесплатный переезд, временное проживание по прибытии, а потом распределяли по фермам во внутренних районах, где их деревенская жизнь напоминала порядки военного лагеря. Все необходимые для жизни учреждения были сконцентрированы в одном месте: школа, рабочие места, мастерские, медпункт, торговые лавки, развлекательные заведения. Большую часть времени эмигранты проводили практически в изоляции. Компания-организатор всячески поддерживала такое положение вещей, а иммигранты тем временем расплачивались с ней, возвращая долг, и копили сбережения в своих чемоданах. По истечении срока договора компания гарантировала им возвращение домой, чтобы они могли спокойно умереть на родине предков, а если малярия унесет их жизни на земле Бразилии, то тогда на родину доставят их тела. Делалось все возможное, чтобы создать у иммигрантов постоянное ощущение связи с Японией, где бы они ни находились. Но соображения, которые вдохновляли организаторов, вполне могли быть не только финансовыми, экономическими или гуманными. Тщательное изучение карт позволяло обнаружить стратегическую подоплеку в неслучайном выборе местоположения ферм. Было чрезвычайно трудно попасть в офисы «Каигаи-Идзю-Кумиаи» или «Бразил-Такахока-Кумиаи», и еще сложнее проникнуть в совершенно закрытую сеть гостиниц, госпиталей, кирпичных заводов и лесопилок, где эмигранты были на полном самообеспечении. Во всем этом, как и в выборе участков для окультуривания земель, явственно прослеживался некий план. Сегрегация колонистов в тщательно выбранных районах и стремление к археологическим изысканиям, которые могли бы сочетаться с сельскохозяйственными работами (например, обнаружение аналогии между японскими артефактами периода неолита и артефактами доколумбовой Бразилии) – оба этих обстоятельства вполне могли быть видимыми проявлениями хитроумных тайных политических устремлений.

В рабочих кварталах в центре города было несколько рынков, принадлежавших чернокожим. Точнее – поскольку это слово почти не имеет смысла в стране, в которой расовые различия, сопровождаясь, по крайней мере, в недавнем прошлом, очень немногочисленными предрассудками, давали право на существование разнообразных кровосмешений – здесь можно выделить метисос, произошедших от скрещивания белой и черной рас, кабоклос – от белых и индейцев, и кафузос – от индейцев и негров. Зато продающиеся там товары сохранили свой первозданный национальный характер: peneiras – сито для муки из маниоки, типично для индейского быта, оно состоит из слабо натянутой на закругленную планку решетчатой сетки, сделанной из расщепленного вдоль бамбука; abanicos – веер для раздувания огня, тоже следует индейской традиции. Его было интересно изучать: сделанный из пальмовых листьев, которые по природе своей пропускают воду и воздух и торчат в разные стороны, он сплетен так искусно, что поверхность его становится плотной и гладкой, ведь при резком взмахе он должен нагнетать потоки воздуха.

Благодаря множеству способов создания веера и большому количеству видов пальмовых листьев, можно было сочетать их, получая разнообразные формы такого веера, а затем собрать коллекцию пробных экземпляров, которая иллюстрировала бы решение этой технологической задачи.

Существует два основных типа пальм: первый – с симметричными листьями и стеблем посередине и с расходящимися из одной точки листьями. Для первого типа возможны два способа: или загнуть все листья на одну сторону от стебля и сплести их вместе, или сплетать отдельно каждую группу листьев, загибая их под прямым углом друг к другу и располагая внешнюю сторону одних поперек внутренней стороны других, и наоборот. Таким образом, получается два вида веера: в форме крыла и в форме бабочки. Что касается второго типа, он дает больше возможностей, основанных на сочетании двух способов в разной последовательности. В результате получаются ложки, лопатки, розетки, благодаря структуре листа, похожие на приплюснутый шиньон.

Еще одна вещь, привлекающая внимание на рынках Сан-Паулу, – фига. Это старинный талисман средиземноморских жителей, который своей формой напоминает кулак, зажатый таким образом, что кончик большого пальца чуть выступает из-за двух передних фаланг остальных пальцев. Видимо, речь здесь идет о символическом обозначении полового акта. На рынках встречаются брелки из эбенового дерева или серебра или даже большие вывески, незатейливо сооруженные и пестро раскрашенные в яркие цвета, – и все это в форме фиги. У себя дома я повесил на плафон забавную карусель, сделанную из разноцветных фиг. Моя вилла в романском стиле 1900-х годов, выкрашенная охрой, возвышалась над городом. К ней надо было пробираться через кусты жасмина, оставляя позади старый сад, в глубине которого я попросил хозяина посадить банановое дерево для создания тропического антуража. Несколько лет спустя символическое банановое дерево превратилось в маленькую рощу, дающую неплохой урожай.

В предместьях Сан-Паулу можно было собирать и изучать фольклор: майские праздники, когда вся деревенская округа украшала себя зелеными пальмовыми листьями; торжества в память о сражениях между маврами и христианами – в этом четко прослеживалась португальская традиция; шествия с nau catarineta, корабликами из картона с бумажными парусами; паломничество к далеким приходам, заботящимся о прокаженных, в которых мерзко пахло пингой (алкогольной настойкой на тростниковом сахаре, совсем непохожей на ром) или батидой (той же настойкой, смешанной с лимонным соком). Певцы, метисы, в пестрых лохмотьях и изрядно выпившие, под звуки тамбуринов вызывали друг друга на состязание в мастерстве исполнения сатирических куплетов.

Были там и свои суеверия, и свои предрассудки. Ячмень на глазу надлежало лечить, прикладывая к нему золотое кольцо. Все продукты питания жители делили на две несовместимые друг с другом группы: comida quente и comida fria, пища горячая и пища холодная. Нежелательно также было употреблять вместе рыбу и мясо, манго и алкогольные напитки, бананы и молоко.

В пределах этого бразильского штата еще более увлекательным было изучение не то чтобы пережитков традиционной культуры Средиземноморья, а ее индивидуальных форм, преобладающих в созревающем обществе. Предмет исследования был тем же: речь всегда шла о прошлом и о настоящем, но рассмотренных с позиции научных достижений классической этнографии, которая стремилась объяснить одно временное понятие через другое. Исходя из этого, настоящее с его мимолетностью проявлялось в том, что воспроизводило самые древние этапы эволюции европейской цивилизации. Как и во времена правления династии Меровингов во Франции, в здешних латифундиях можно было наблюдать зарождение общественной и городской жизни.

Внезапно возникшая здесь цепь агломераций не была похожа на современные города, устроенные таким образом, что следы их собственной истории сложно будет отыскать, и которые с течением времени обретут все более однородную форму, различаясь лишь в административном плане. Здесь же, напротив, можно было внимательно изучать города, словно растения, так же, как и ученый-ботаник по имени, виду и структуре каждого определяет его принадлежность к тому или иному семейству в природном царстве, к которому человек добавил царство урбанистическое.

В течение XIX и ХХ веков подвижное кольцо расплывчатых границ, установленных первооткрывателями, постепенно расширилось с востока на запад и с юга на север. В 1836 году только Норте, область между Рио и Сан-Паулу, была плотно заселена, и основные события разворачивались в центральной части штата. Двадцать лет спустя колонизация дошла до северо-запада и Паулисты; в 1886 году она уже затронула Араракуару, Алта-Сорокабану и Нороэсте. В этих районах еще в 1935 году кривая прироста населения совпадала с восходящей кривой производства кофе, тогда как на давно освоенных землях Норте понадобилось более 50 лет, чтобы пик первого графика предопределил спад второго. Уже с 1854 года в связи с истощением почвы начали сокращаться площади плантаций, но вплоть до 1920 года не отмечалось резкого сокращения населения.

Такой процесс использования пространства соотносится с эволюцией (в историческом понимании), проявления которой всегда кратковременны. Только в больших городах на побережье – в Рио и Сан-Паулу – урбанистическая экспансия может являться прочной базой для того, чтобы придать происходящим процессам необратимый характер: в 1900 году население Сан-Паулу насчитывало 240 000 жителей, в 1920-м – 580 000, в 1928-м город стал миллионным, а сегодня он уже превысил все мыслимые показатели. Однако за пределами этих городов урбанизация то начинается, то прекращается, и чем выше ее уровень, тем меньше прирост населения в провинции. Если посмотреть на это с другой стороны, не сосредоточиваясь на росте чисел, заметим, что изменился социальный уровень жителей. Детальное наблюдение за жизнью отстающих в развитии городов и только зарождающихся поселений делает возможным изучение социальных процессов их трансформации. Причем проявления изучаемых процессов в предельно коротких временных рамках настолько же поразительны, как и открытия палеонтолога, изучающего анатомические изменения живых существ, происходившие в течение миллионов лет.

Но даже поменяв угол зрения, невозможно отказаться от версии о том, что процессы трансформации в Бразилии опережают развитие страны.

В период Бразильской империи человеческая популяция была развита слабо, но с течением времени достаточно быстро набирала темп. Если прибрежные и соседние с ними города оставались довольно маленькими, то за их пределами жизнь кипела куда более активно, чем сейчас. Исторический парадокс состоит в том, что эта тенденция слишком часто сходит на нет, в том числе по причине общей недостаточности средств сообщения. Ведь когда не представлялось другой возможности, кроме как скакать на лошади, мысль о столь продолжительном путешествии, не то чтобы длиною в несколько дней или недель, но даже в месяц, не вызывала ничего, кроме отвращения, а дороги, где мог пройти только мул, поистине ужасали. Во внутренних районах Бразилии, вероятно, жили размереннее: по рекам плавали только в определенное время, и такие путешествия растягивались на несколько месяцев. Еще столетие тому назад протоптанные тропинки в джунглях, такие как, например, ведущая из Куябы в Гояс, были единственной дорогой для многочисленных караванов, которые насчитывали от пятидесяти до двухсот мулов. Окончательно о таких тропах позабыли лишь к 1935 году.

Запустение, в котором к началу ХХ века оказалась центральная часть Бразилии, за исключением наиболее удаленных областей, никоим образом не отражало банальной ситуации: дорогая цена была заплачена за увеличение численности населения и за изменение условий жизни в прибрежный регионах согласно требованиям современности, тогда как внутренняя часть страны возвращалась к размеренному ритму жизни, наиболее свойственному ей, поскольку с прогрессом дело там всегда обстояло тяжело. Так пароходная навигация в малых водах уничтожила когда-то знаменитые крупные порты и гавани. Стоит поразмыслить над тем, не выполнила ли авиация ту же самую роль, приглашая нас поиграть в чехарду через исторические этапы. В конце концов можно вообразить себе, что технический прогресс сам себя избавит от тех издержек, которых не удалось избежать нашим надеждам: платить нужно было мелкими монетами – одиночеством и забвением, разменяв при этом всю близость отношений, которую мы так неловко использовали.

В уменьшенном масштабе сам штат Сан-Паулу и соседствующие с ним области иллюстрировали эти изменения. Не существовало больше протоптанных тропинок к бастионам, основатели которых утверждали свое право на обладание провинциальными землями. Эти бастионы были прообразами бразильских городов, расположенных на берегах реки или океана – Рио-де-Жанейро, Витория, Флорианополис – на островах, Баия и Форталеза – на мысах, на берегах Амазонки – Манаус, Обидос, или даже Вила-Вилья-ди-Мату-Гросу, на которую периодически совершали нападения индейцы намбиквара, жившие вблизи Гуапоре. Некогда знаменитый гарнизон, во главе которого стоял капитан ду мату – капитан бруссы, – был создан на границе с Боливией (той самой границе, которую в 1493 году папа римский Александр VI Борджа символически установил между Старым и еще незнакомым Новым Светом) для того, чтобы оградить прибрежные земли испанской короны от притязаний Португалии.

На севере и на западе примечательны несколько горнопромышленных городков. На сегодняшний день они заброшены, однако их разрушенные памятники архитектуры, среди которых церковь в стиле пламенеющего барокко XVIII века, выделяются своей роскошью на фоне окружающего их опустошения. Некогда они трепетали от звука разрывающихся мин, а теперь погрузились в летаргию. Казалось, будто они отчаянно пытаются удержаться – каждой своей впадинкой, каждым изгибом колоннады, фронтонами с завитками, драпированными статуями, крошечными деталями всей своей роскоши, из-за которой они и превратились в руины. За добычу полезных ископаемых пришлось заплатить разорением близлежащих деревень. Особенно пострадали леса, которые были полностью вырублены ради нужд литейного завода. Горнопромышленные города потеряли всякий смысл существования, и жизнь их угасла, словно пламя пожара.

В штате Сан-Паулу происходили и другие события: с XVI века иезуиты и плантаторы сражались друг с другом, защищая свои интересы. Первые стремились, значительно сократив число индейцев, отучить их от дикой жизни и под своим руководством привить им навыки жизни общественной. В некоторых областях растущего штата, согласно широкомасштабному и функциональному плану, появились похожие бразильские деревушки (aldeias или missro): в центре, над поросшей травой треугольной площадью, largo da matriz, на утрамбованной земле, возвышалась церковь. Площадь была окружена сходившимися под прямым углом улицами и низкими домами, пришедшими на смену индейским хижинам. Плантаторы, fazendeiros, невзлюбили временное миссионерское правительство, которое ограничило их незаконные поборы и лишило подневольной рабочей силы. Они предприняли ряд карательных походов, в результате которых бежали и священнослужители, и индейцы. Этим и объясняется индивидуальная особенность бразильской демографии. Жизнь в деревне наследовала укладу aldeias, сохранившемуся в самых бедных областях. Впрочем, там, где плодородная земля была объектом вожделения, у населения не было иного выхода, как объединиться вокруг дома хозяина, жить в соломенных или глиняных хижинах, и тогда хозяин имел возможность не спускать глаз с колонии своих рабов. И сегодня еще длинные линии железных дорог не приведены к единообразию. Инженеры-конструкторы, не имея общего плана, стремятся наладить регулярное сообщение между станциями, называя их в алфавитном порядке: Буарквина, Фелисидад, Лимано, Марилийя (к 1935 году компания «Паулиста» добралась до буквы «P» латинского алфавита). Случается, что на протяжении сотен километров поезд может остановиться только на так называемых пересадочных железнодорожных узлах; платформа представляет собой небольшую фазенду, на которой собирается разом все ее население: Шав Бананаль, Шав Консесьяно, Шав Элиза…

В некоторых случаях, напротив, плантаторы из религиозных убеждений решают оставить землю церковному приходу. Таким образом, появляется patrimônio, поселение, взятое под защиту одним из святых. Некоторые такие имения ведут мирской образ жизни, это случается, когда их владелец, решив основать поселение, все же остается плантатором городского типа. Тогда он присваивает поселению свое имя (Паулополис, Орландиа) или из политических соображений отдает город под покровительство какой-нибудь известной личности (Президенте-Пруданте, Корнелио-Прокопио, Эпитасио-Пессоа). За недолгое время своего существования поселения успевали по нескольку раз поменять название, и каждое следующее отражало определенный этап их становления. В самом начале вместо имени у скромной деревушки было прозвище, которое давалось исходя из особенностей земледельческой культуры сельской местности – Бататас («картофель»); или исходя из того, что жители деревни испытывали недостаток в топливе, даже для приготовления пищи – Фейжан-Кру («сырая фасоль»), или же, наконец, потому что поселение на протяжении длительного времени обходится без какого-либо продукта – Аррос-Сен-Сал («рис без соли»). Но вот однажды на нескольких тысячах полученных в дар гектаров появляется некий «полковник» (это звание свободно получали крупные землевладельцы и политические деятели). Пытаясь добиться влиятельного положения, он отбирает себе людей, нанимает их на работу, притесняет беспомощное население, и Фейжан-Кру становится Леопольдиной, Фернандополис. Позже город, появившийся как прихоть и как способ удовлетворить амбиции, начинает чахнуть и исчезать: от него остаются лишь несколько убогих лачуг, в которых угасают истощенные малярией и анкилостомозом люди. Но случается, что город выживает: он завоевывает доверие общества, желая забыть о том, что когда-то был игрушкой и инструментом в руках человека. Туда приезжают новые поколения эмигрантов из Италии, Германии и полудюжины других мест. Испытывая потребность в родовом древе, они пытаются по словарям найти в собственных именах элементы индейского происхождения, главным образом народности тупи, полагая, что это придаст им в глазах окружающих престижный доколумбов оттенок: Танаби, Вотупуранга, Тупано или Айморес…

Умирающие речные поселения окончательно погубило строительство железной дороги, но повсюду можно найти следы их существования, свидетельствующие о том, что круг не замкнулся: во-первых, это постоялые дворы и сараи в излучинах рек, в которых находили ночлег путешественники на пирогах, спасаясь от индейской засады; во-вторых, это небольшие гавани для пароходов, портос-ди-ленья[4], в которых корабли с водяными колесами и тонкой трубой, проплыв целых триста километров, останавливались, чтобы передохнуть; и, наконец, это речные порты в двух крайних точках маршрута, с небольшими пересадочными и разгрузочными узлами там, где по реке невозможно было пройти из-за быстрого течения и водопадов.

К 1935 году осталось только два типа поселений, сохранивших традиционный уклад жизни. Это поузос, деревни, находящиеся на пересечении больших дорог, и боккос-ди-сертан, «пасть чащи», деревни у входа в лесную чащу, в самом начале проложенной тропы. Мало-помалу грузовики пришли на смену устаревшим видам транспорта: каравану, состоящему из мулов, и повозке, запряженной волами. Однако торговые пути использовали те же, что и раньше, несмотря на их ужасное состояние, из-за которого приходилось дважды или трижды возвращаться на сотни километров назад, двигаться со скоростью вьючных животных и останавливаться из-за столкновения шоферов в промасленных комбинезонах с облаченными в кожаную одежду погонщиками скота тропейрос.

Пробитые в лесу тропы не оправдывали возложенных на них надежд. Происхождение их было различным: бывшие торговые пути, по которым шли караваны, когда-то использовались для перевозки различных товаров. Следуя одними, перевозили кофе, алкогольные напитки из тростника и сахара, по другим шли караваны с сушеными овощами и солью. С течением времени эти тропы сплетались и уводили в самую чащу леса: возникала преграда из деревьев, окруженная несколькими хижинами. Авторитет крестьянина в отрепьях, требовавшего небольшую дорожную пошлину за услуги проводника, был сомнительным. Все это объясняло возникновение других путей, более скрытых: estradas francas, предназначенные для тех, кто хотел обойти закон, estradas muladas – для перегонщиков мулов, estradas boiadas – для повозок, запряженных волами. Следуя последним, я постоянно слышал в течение двух или трех часов подряд, монотонный душераздирающий скрип (если не пытаться к нему привыкнуть, можно сойти с ума) колесных осей медленно приближающейся повозки. Эти повозки, сделанные по античному образцу, были привезены в XVI веке из Средиземноморья и почти не изменились с доисторических времен. Они состояли из тяжелого корпуса с дышлом, плетеного бортика, расположенного прямо на оси, соединенной с цельным ободом колеса без ступицы. Тягловый скот тратил все свои силы на то, чтобы преодолеть резкое сопротивление, создаваемое осью корпуса, на которой держалась вся повозка.

Дороги образовались в результате постоянного движения животных, повозок и грузовиков, которые двигались приблизительно в одном направлении, но каждый пытался (то из-за сезона дождей, то из-за селей и обвалов, то из-за густой растительности) проложить для себя более удобный в данных обстоятельствах путь. В результате возникло сплетение канав и рвов, перемежающихся голыми склонами, то растянувшихся на сотни метров, то внезапно сливающихся друг с другом. В лесной чаще словно бы появлялся большой бульвар. Это напомнило мне скотогонные тропы в Севеннах. Все будто разбегалось на четыре стороны света, и никак нельзя было обойтись без нити Ариадны. Без нее там можно было бы пропасть, увязнуть в песках и болотах, совершая рискованное многочасовое путешествие в тридцать километров. В сезон дождей тропы превращались в водяные каналы, полные вязкой грязи, и пройти по ним было невозможно. Но затем первый грузовик, которому удавалось проехать, разрывал почву, делая глубокие борозды, которые, высыхая, не уступали в твердости и прочности цементу. Транспорту, проезжающему там, не оставалось ничего другого, как придерживаться этой колеи, при условии, что он имел то же расстояние между колесами и ту же высоту моста, что и «первопроходец». Если же расстояние между колесами совпадало, но высота при этом была меньше, вы могли оказаться в машине, прочно севшей днищем на глиняный «постамент», и долго освобождать ее с помощью кирки. А если колея не подходила по ширине, можно было ехать в течение нескольких дней, попадая в колею только двумя колесами и рискуя в любую минуту опрокинуться.

Мне вспоминается подобное путешествие, которому Рене Куртен принес в жертву свой новый «форд». Мне, Жану Могуэ и ему вздумалось отправиться дальше, чем позволяли возможности автомобиля. Окончилось это приключение в тысяче пятистах километрах от Сан-Паулу в хижине одной семьи индейцев каража, на берегах реки Арагуая. На обратном пути автомобильные рессоры оказались сломаны. Мы проехали пять километров, закрепив блок двигателя прямо на оси. Следующие шесть километров мы передвигались, приделав к двигателю железную пластинку, чтобы поддержать его, пока один ремесленник из деревни не согласился отремонтировать автомобиль. Особенно запомнились мне несколько часов того тревожного состояния, которое овладевает человеком с приходом ночи (ведь деревни не так часто встречаются на границах Сан-Паулу и Гояса). Мы же не знали, когда удастся отыскать ту колею, которая будет нами выбрана из десятков подобных в качестве подходящей тропы. Но вдруг на темном полотне ночи, усеянном дрожащими звездами, показались электрические огни, питавшиеся от маленького движка, чей стук угадывался в течение нескольких часов, но смешивался с ночными звуками чащи. На постоялом дворе нам предоставили железные кровати и гамаки, и на заре мы отправились в сторону города, расположенного по пути, с его домами и базарами, с площадью, которую заполонили бесчисленные regatões и mascates: торговцы, лекари, дантисты и даже приходящие на дом нотариусы.

В дни ярмарки все оживляется: сотни крестьян в одиночестве или, если удается, целыми семьями покидают свои хижины. Один раз в год у них появляется возможность, проделав путь в несколько дней, выставить на продажу телят, мулов, шкуры тапира или пумы, несколько мешков маиса, риса или кофе, обменять на необходимые вещи куски хлопка, соль, керосин для лампы и даже несколько пуль для ружья.

Позади простирается плато, поросшее густым кустарником. Недавно появившаяся эрозия – лес вырубили около полувека назад – разъела почву словно ударами тесла. Перепады в несколько метров очерчивают границы террас и обозначают наметившиеся овражки. Недалеко от широкого, но не глубокого водоема (размытые русла рек здесь широкие и неустоявшиеся) проходят две параллельные улицы, вдоль которых блестят специально огороженные для торговцев павильоны, вокруг нескольких ранчо, сделанных из соломы и черепицы. Крашенные известкой, они сверкают сливочной белизной, которую еще больше оттеняют каштановые ставни и пурпурный отблеск земли. За самыми первыми построенными здесь домами, которые из-за фасадов с огромными оконными проемами без стекол, с распахнутыми почти всегда ставнями больше походили на крытые рынки, начинаются луга, где траву до самых корней за время ярмарки обгладывает скот. Предусмотрев это, организаторы ярмарки специально заготавливают корм для скота: ботву, оставшуюся от сахарного тростника, свежие пальмовые листья, плотно увязанные с помощью веток или жгутов из травы. Участники ярмарки вместе со своими телегами на круглых, обитых гвоздями колесах устраиваются на небольшом расстоянии друг от друга между огромными кубическими блоками. После долгого путешествия крестьяне мастерят себе кров под пальмовым навесом – крыша из шкуры вола крепится к новым плетеным перегородкам с помощью грузиков, привязанных к веревке – или же просто натягивают позади повозки хлопчатобумажный тент. На сильном ветру сушится рис, черная фасоль или вялится мясо. Голые ребятишки носятся между жующими тростник волами. Гибкие стебли торчат у волов изо рта, словно позеленевшие струи фонтана.

Несколько дней спустя все разъезжаются, путешественники разбредаются по своим лесам, городок засыпает под лучами солнца. В течение целого года деревенская жизнь будет сводиться к обычным бытовым делам в «воскресных городках» вилласду-доминго, всю неделю закрытых для посторонних. Всадники приезжают туда по воскресеньям, сворачивая с запутанных лесных тропинок в сторону, где расположилось несколько хижин и винная лавочка.

Стоит немного удалиться от побережья на север или восток, как попадаешь в бруссу, лесную чащу, которая тянется до самых парагвайских болот или галерейных лесов рек, впадающих в Амазонку, и, кажется, нет конца этому ландшафту. Деревни здесь встречаются редко, обычно их разделяют огромные пространства: открытые, campo limpo, то есть «чистая» саванна, или поросшие кустарником, campo sujo, то есть «грязная» саванна. А также cerrado и caatinga, лесные заросли.

По направлению к югу, в сторону штата Парана, на значительном расстоянии от тропиков горные возвышенности и впадины вулканического происхождения обусловливают в той или иной степени другой тип пейзажа и форму жизни. Здесь можно столкнуться с еще оставшимися представителями индейского населения, живущими довольно близко от центра цивилизации, а также наблюдать и более современные формы внутренней колонизации. Именно на север штата Парана я направился первым делом.

Чтобы попасть туда, уже не нужно было совершать путешествие длительностью в двадцать четыре часа. Граница со штатом Сан-Паулу была обозначена течением реки Парана и хвойным умеренно влажным лесом, который с давних пор считался огромным препятствием на пути плантаторов. Примерно до 1930 года он оставался практически девственным, если не брать в расчет небольшие индейские племена, бродящие там до сих пор, и некоторых первопроходцев, в большинстве своем нищих крестьян, выращивающих маис на маленьких раскорчеванных участках.

Когда я приехал в Бразилию, этот район страны был только что открыт. Произошло это главным образом благодаря британским промышленникам, которым правительство уступило полтора миллиона гектаров земли под залог. Здесь собирались прокладывать пути и железную дорогу. Англичане предложили перепродать часть прав на земли эмигрантам, в основном из Центральной и Восточной Европы, но при этом сохранить за собой право на владение железной дорогой, маршрут которой был обусловлен нуждами сельскохозяйственного производства. К 1935 году эксперимент был осуществлен. Леса вырубали, строительство шло полным ходом: было проложено 50 километров железнодорожного полотна к началу 1930 года и 125 – к концу, 200 километров проложили в 1932 году, и 250 в 1936-м. Примерно через каждые 15 километров строили станцию, площадью в один квадратный километр. Расположенная на краю разрыхленного поля, вскоре она превращалась в город. Со временем такие города начали населять просто заезжие путешественники. Самой первой была Лондрина, насчитывавшая 3000 жителей. Затем те, кому удалось успешно пересечь границу, основали Нова-Данциг с населением в 90 человек. Потом пришел черед города Роландия – в 60 жителей. Самым младшим был Арапонгас, в 1935 году там был построен всего один дом с единственным жителем – уже немолодым французом, который в период войны 1914–1918 годов изготавливал на продажу солдатские сапоги, а затем и соломенные шляпы. По словам известного специалиста по истории первопроходцев, Пьера Монбея, к 1950 году Арапонгас насчитывал уже 10 000 жителей.

Проезжая на лошади или грузовике по вновь проложенными вдоль горных хребтов дорогам, напоминающими римские в Галлии, невозможно сразу понять, какой образ жизни ведут местные жители: вытянутые участки освоенной земли с одной стороны упирались на дорогу, с другой – в ручей, бегущий в глубине ущелья. Постройки начинались лишь в самом низу, у воды. Линия выкорчеванного леса медленно поднималась по склону. Хотя сама по себе эта дорога была символом цивилизации, она все же оставалась во власти густых лесов, покрывавших холмистую возвышенность. На дне долин появился и первый урожай. На этой фиолетовой и девственной земле, terra roxa, он был баснословным, собирали его между поваленных на землю стволов огромных деревьев и между пнями. Зимние дожди превратят вырубленные деревья в плодородный перегной, который почти сразу же вода смоет со склона, лишенного удерживавших почву корней уничтоженных деревьев. Сколько понадобится – десять, двадцать или тридцать лет, чтобы земля обетованная стала совершенно опустошена и бесплодна?

Но пока эмигранты отчаянно радовались, что теперь живут в достатке. Украинские и померанские семьи (у которых еще не было времени построить себе дом) делили кров со скотом в дощатых постройках, на берегу водоема, и воспевали эти дивные земли. Прежде всего нужно было работать в поте лица и пахать как лошадь, чтобы на месте вырубленных зарослей маис и хлопок стали давать урожай. Один немецкий земледелец даже плакал от радости, когда показывал нам свою лимонную рощу, появившуюся из маленького зернышка. Северных жителей умиляет не столько плодородность этих земель, сколько сам урожай, о котором они читали только в волшебных сказках. Поскольку эта область страны находится на границе тропиков и зоны умеренного климата, разница погодных условий становится ощутимой на расстоянии нескольких метров: здесь можно встретить растущие бок о бок типично американские растения и растения, привезенные из родных стран эмигрантов. Чудеса сельского хозяйства приводят в восторг: рядом с пшеницей растет сахарный тростник, рядом с кофе – лен…

Недавно построенные города населены в основном эмигрантами с севера Европы. Приезжающие вновь и вновь присоединяются к уже обосновавшимся здесь жителям: немцы, поляки, русские, в меньшей мере итальянцы, предки которых едва ли сто лет тому назад поселились на юге страны, около Куритибы. Дощатые и рубленые дома напоминали Центральную и Восточную Европу. Длинные четырехколесные телеги, запряженные лошадьми, пришли на смену маленьким повозкам с иберийскими волами. Мечты о будущем воплощались стремительно и захватывали куда больше, чем временные неудобства, а бесформенное пространство день ото дня все более и более приобретало очертания города. Процесс напоминал специализацию клеток в зародыше, из которых в будущем разовьются полноценные органы с отдельными функциями. Лондрина стала настоящим городом, с главной улицей, деловым центром, ремесленным кварталами и жилыми районами. Но кто был тем таинственным творцом, который на пустом месте создал целые города (и Роландию, и Арапонгас – каждый со своей особенном судьбой), предназначенные для людей самых разных социальных слоев, и разделил их на разные районы в зависимости от рода деятельности? Прямые улицы в этих четырехугольниках, произвольно вырезанных в древесном сердце леса, в самом начале были невероятно похожи одна на другую: проложенные по всем законам геометрии, они были лишены индивидуальных особенностей. Тем не менее одни были центральными, другие – окраинными, некоторые шли параллельно железнодорожной дороге, некоторые перпендикулярно ей. Таким образом, первые были приравнены к путям сообщения, вторые же их перегораживали и останавливали движение. Первые должны были непременно привлекать большое число покупателей и поэтому их выбрали для торговли и предпринимательства; и напротив, на улицах второго типа расположились частные дома и общественные организации. Всвоей совокупности две пары противоположных по назначению улиц (центральные и окраинные, параллельные и перпендикулярные) обусловливали четыре различных типа городской жизнедеятельности, которым суждено было сформировать состав и характер будущего населения, содействуя одним и подавляя других, сопутствуя успеху или принося неудачи. Но это далеко не все. Существовало два вида жителей: в одних превалировало коллективное начало, и эти земли стали для них тем более привлекательны, что процесс урбанизации здесь активно нарастал, вторые же были одиночками, озабоченными проблемой свободы, но этот новый, сформировавшийся здесь вид лишь дополнял первый.

В конце концов этот вид населения по таинственному стечению обстоятельств расположился в районах, простирающихся на запад, а восточные кварталы были заброшены и обречены на упадок и нищету. Проще говоря, космический ритм жизни еще в начале начал привнес в жизнь общества неосознанную веру в то, что следование движению солнца приносит положительный результат и означает порядок, а в обратную сторону – отрицательный, отсутствие порядка. Мы давно уже не поклоняемся солнцу, мы перестали наделять стороны света магическими качествами: силой и цветом. Наш разум стал мятежным, мышление свелось к восприятию пространства по законам эвклидовой геометрии, но нам не подвластны астрономические и метеорологические явления, которые незаметно, но существенно влияют на нас. И путешествие с востока на запад стало для всех обычным делом. Для тех, кто живет в северном полушарии, в районах с умеренным климатом, само понятие «север» не вызывает ассоциаций с холодом и ночью, «юг» не отождествляется с теплом и светом. Человек перестал удивляться, стал слишком разумным, а городская жизнь, напротив, обнаруживает в этом отношении огромный контраст. Хотя она представляет собой самую сложную и утонченную форму цивилизации, городская жизнь благодаря высокой концентрации населения, сосредоточенного на небольшой территории, на протяжении своего развития вовлекает в свою воронку неосознанные действия, каждое из которых ничтожно. Тем не менее, благодаря большому числу людей, поступающих сходным образом при похожих условиях, в совокупности они чреваты заметными последствиями. Так, рост городов происходит с востока на запад, и поляризация роскоши и нищеты тоже проходит по этой оси. Для полного понимания необходимо четко уяснить себе главенство одних и зависимость других городов. И лишь благодаря многократному увеличению, которое может дать только микроскоп, мы сможем на тонкой пластинке человеческого сознания увидеть кишащих микробов наших древних и поныне существующих суеверий.

Впрочем, о суевериях ли здесь идет речь? Я предпочитаю говорить в данном случае о народной мудрости, которая на инстинктивном уровне присуща многим диким народам, и сегодня было бы настоящим безумием сопротивляться ее воздействию. Ведь эти дикие народы знали, как малыми усилиями достичь внутренней гармонии. Сколько нервов и сил мы могли бы сберечь, если бы согласились признать реальные условия нашего существования и наше бессилие освободиться от его рамок и заданного им ритма жизни? Пространство же обладает своими собственными категориями: звуки и запахи имеют свою окраску, у чувств есть вес. И поиски подобных соответствий – вовсе не поэтическая игра, не мистификация (так посмели написать о сонете «Гласные»; сегодня это классический пример для лингвиста, который знает основу – не цвета фонем, который воспринимается каждым индивидуально, а связь, которая их объединяет и которая определяет набор допустимых сочетаний). Таким образом, перед учеными открывается совершенно новая область для исследований, которые могут привести к уникальным открытиям. Если рыбы разделяют запахи на светлые и темные и если для пчел освещение имеет вес (темнота для них обладает большой массой, она тяжела, а светлое пространство весит немного, оно легкое), тогда и произведения художников, поэтов, музыкантов, мифология и система символов диких народов должны представлять для нас если и не высшую форму познания, то, по крайней мере, основную, единственную по-настоящему общую, а научная мысль, более острая, поскольку отточена на каменной основе фактов, но и более сухая – ее наивысшую точку. Эффективность такого пути познания зависит от способности проникнуть достаточно глубоко в сущность изучаемого предмета.

Социолог тоже может внести свой вклад в разработку общих и частных проблем наук о человеке. Общество заявляет о себе наиболее ярко прежде всего в произведениях искусства, которые рождаются на уровне бессознательного и вследствие этого они в первую очередь имеют коллективный характер, а во вторую, вопреки этому, – индивидуальный. Различия невелики, но они существуют хотя бы потому, что в одном случае процесс совершается самим обществом, а в другом – для общества, и именно общество приводит эти процессы к общему знаменателю и формирует определенные условия для их свершения.

Когда город справедливо сравнивают с симфонией или поэмой, вовсе не прибегают к метафоре, поскольку эти явления имеют общую природу. Выражаясь более точно, можно сказать о том, что понятие «город» находится на стыке природы и искусства. С этой точки зрения можно сказать, что отсчет биологической истории начинается с сообщества животных, которое является моделью всех форм деятельности мыслящих существ. По своему происхождению и по своей структуре город восходит и к биологическим процессам, и к эволюции органического мира, и к эстетическому творчеству. Он является одновременно и объектом природы, и субъектом культуры; он проявляет себя и как личность, и как целое общество, и как реальность, и как мечта: это нечто человеческое, в полном смысле этого слова. Среднестатистический город Южной Бразилии тайно мечтал о том, что однажды настанет такой день, когда построят дома, появятся линии электропередач, городские кварталы обретут свой неповторимый образ. Все эти свершения были чем-то многозначительным, а отнюдь не прихотью. Лондрина, Нова-Данциг, Роландия и Арапонгас появились на свет благодаря инженерам и финансистам, которые постепенно привели общую разрозненность в порядок, так же, как и век назад в городе Куритиба, так же, как и сегодня, может быть, в городе Гояния.

Куритиба, столица штата Парана, появилась на карте в тот день, когда правительство приняло решение создать город: землевладелец продал часть участков по достаточно низкой цене. Скидку он сделал для того, чтобы привлечь поток населения в эту область страны. Такими же принципами руководствовались и впоследствии, когда была основана столица штата Минас – город Белло-Оризонте. В случае с Гоянией очень велика была степень риска, поскольку изначальная цель была в том, чтобы учредить не просто город, а будущую федеральную столицу Бразилии.

Приблизительно третья часть пространства была отделена руслом Амазонки. С высоты птичьего полета открывались широкие равнины, забытые человечеством на два столетия. В то время, когда еще существовали караваны и речное судоходство, требовалось несколько недель, чтобы перебраться через эти земли и добраться до рудников, располагавшихся на севере; от берегов реки Арагуаи до города Белен добирались на лодках.

Единственный свидетель этой древней провинциальной жизни – столица штата Гояс, маленький городок с одноименным названием, мирно спавший в тысяче километров от побережья и практически отрезанный от него. Эта зеленая местность была украшена причудливыми и мрачными силуэтами пальм, во власти которых она целиком находилась. Улицы с низкими домами спускались к холмам, между которыми располагались сады и площади, там паслись лошади, прямо перед церквями, напоминающими то ли зерновые амбары, то ли дома с колоколами. Фронтоны, колоннады, орнаменты зданий были покрыты штукатуркой, пенистой, словно взбитый белок, подкрашенной охрой или кремовой, голубой или розовый красками, и заставляли вспомнить пасторальный стиль испанского барокко. Река текла вдоль набережных, поросших мхом, местами обрушившихся под тяжестью лиан, бананов и пальм, они заполняли и заброшенные усадьбы. Но эти пышные заросли были там менее заметны, чем тот невероятный упадок, который совсем не добавлял молчаливого достоинства разрушенным фасадам.

Я не знаю, огорчаться этому нелепому факту или радоваться: администрация решила предать забвению Гояс, его деревенский уклад, спокойствие и его старомодную прелесть. Все это было слишком мелким и слишком дряхлым. Нужно было начинать с нуля, а новая затея требовала большего размаха. Подходящее место было найдено в пяти километрах к востоку. Здесь было широкое плоскогорье, сплошь поросшее сорной травой и кустарником, словно сюда обрушился бич, уничтоживший все живое. Не было ни железнодорожных путей, ни дороги – ничего, кроме протоптанных тропинок, подходящих для повозок.

На карте нарисовали квадрат со стороной в сто километров – так выделили место под федеральный округ, в центре которого должна была возникнуть будущая столица. Архитекторов и специалистов на этом этапе не беспокоили, их пригласят, когда появится необходимость в чертежах. План города нарисовали прямо на голой земле; был начерчен контур, а внутри обозначены различные зоны: правительственная, административная, торговая, промышленная, а также зона развлечений. Последняя была особенно важна в городе первопроходцев. Примечательна и история города Марилия, о котором до 1925 года никто не знал. Замысел был крайне прост, и в самом начале город состоял всего лишь из шести сотен домов, из которых по крайней мере сто были закрытыми объектами. Их деятельность была связана с орденом францисканцев, представители которого вместе с сестрами благочестия создали в XIX веке две мощные сферы влияния за рубежом. Вокзал Д’Орсе прекрасно помнит, как еще в 1939 году этот монашеский орден вложил существенные средства из своего секретного фонда в распространение брошюр на железнодорожных станциях. Мои коллеги тех времен не дадут мне соврать – основание университета в Риу-Гранди-ду-Сул, самом южном штате Бразилии, и преобладание в нем преподавателей из Франции можно объяснить лишь пристрастием к нашей литературе и свободе, внушенным в Париже, во времена его молодости, будущему диктатору девушкой легкого поведения.

В один прекрасный день первые полосы почти всех газет пестрили сообщениями о том, что был основан новый город – Гояния, который построен в соответствии с детальным планом, поскольку должен был стать центральным. Далее перечисляли его очевидные для жителей преимущества: железная дорога, водопровод, канализация, кинематограф. Если я не ошибаюсь, где-то в период 1935–1936 годов был такой момент, когда земля была выставлена на продажу, и покупатели отчаянно тратили на нее все свои средства и силы. Первыми владельцами этих земель стали нотариусы и спекулянты.

Я посетил Гоянию в 1937 году. Бесконечная равнина, напоминающая пустырь или поле боя, с электрическими столбами и межевыми кольями, позволяла заметить около сотни новых домов, разбросанных по всем четырем сторонам горизонта. Самым главным зданием была гостиница, представляющая собой бетонный параллелепипед, которая напоминала посреди этого пустыря аэровокзал или оборонительное сооружение. Более всего к этому месту подошло бы выражение «оплот цивилизации», даже не в переносном, а в прямом смысле, что подчеркивало бы сугубо ироничное отношение к происходящему. Ничего не могло быть более варварским, более бесчеловечным, чем такое обращение с пустыней. Такое безжалостное строительство города было полной противоположностью Гоясу. Никакое время, никакой ход истории – ничего не могло бы заполнить эту пустоту и смягчить жестокость. Здесь человек чувствовал себя словно на вокзале или в госпитале, всегда пришлым и никогда «своим». Лишь страх перед будущей катастрофой мог оправдать существование этой тюрьмы. И действительно, однажды катастрофа все-таки случилась. Царящие там тишина и неподвижность оказались дурным предзнаменованием. Кадм, цивилизатор, посеял зубы дракона, ожидая, что на ободранной и вскипающей от дыхания чудовища земле прорастут люди.

Сегодня воспоминания о гостинице в Гоянии смешиваются в моей голове со многими другими. Я наблюдал за существованием двух противоположных полюсов: роскоши и нищеты, что еще раз убеждает меня в абсурдности тех отношений, которые пытается установить человек с внешним миром. Это нечто вроде растущих с каждым днем обязательств. Я снова встретил гостиницу такого рода, и меня поразила ее невероятная несоразмерность с масштабами уже другого города, не менее самоуправного. Так, например, согласно переписи населения и систематическим проверкам ее данных в городе Карачи в течение трех лет численность населения возросла с 300 000 до 1 200 000. То же самое происходило и на Среднем Востоке, и в Индии, занимающей огромную часть суши.

По своему происхождению Карачи – рыбацкая деревушка, превратившаяся в результате английской колонизации в небольшой порт и торговый город. В 1947 году он был удостоен звания столицы. Вдоль длинных улиц бывшего военного городка располагались общественные и частные (принадлежавшими чиновникам или офицерам) казармы, здесь каждый был заперт в четырех стенах своей усадьбы с пыльным садиком. Городские власти запрещали ночевать под открытым небом и попрошайничать на тротуарах, обагренных плевками бетеля, в то время как здешние миллионеры вкладывали деньги в строительство вавилонских дворцов для западных предпринимателей. Целыми месяцами с ночи до зари проходили религиозные шествия: мужчины и женщины, одетые в лохмотья, тянулись по городу (в мусульманских странах женская сегрегация – не столько составная часть религиозной практики, сколько отличительный знак, указывающий на ее принадлежность к привилегированному сословию буржуазии, поэтому самые бедные вне зависимости от пола имеют неравные права) с корзинками, наполненными свежим бетоном, который нужно было выливать в указанное место и тут же, ни минуты не медля, вновь наполнять корзинки из рядом стоящих мешалок, и так далее – по кругу. Как только заканчивается строительство флигеля, он тут же поступает в распоряжение заказчика, поскольку цена за комнату с пансионом растет быстрее, чем рабочие успевают строить. Таким образом, если строительство замораживается на девять месяцев, цена обычного дома возрастает до стоимости отеля класса «люкс». А значит, нужно действовать быстро, и строителей меньше всего волновало, что здания возводились из плохо пригнанных блоков.

Вероятно, ничего не изменилось с тех времен, когда сатрапы принуждали своих рабов заливать ил и укладывать камни, чтобы построить себе хромоногий дворец, который украшали взметнувшиеся в небо фризы, сюжетом для которых могло бы послужить шествие несущих корзины женщин, которое и по сей день служит моделью сложившихся отношений.

Карачи был удален на несколько километров от жизни местных жителей (которая сама по себе была искусственным творением колонизации). Невыносимая влажность угнетала город, а муссоны никогда до него не доходили. Более чем из-за опасности заразиться дизентерией («Karachi tummy», как говорили англичане) потенциальные клиенты торговцев, промышленников и дипломатов изнывали от жары и скуки в своих комнатах из голого бетона, напоминавших душевые, словно проектировщиками двигало нечто большее, чем просто экономия, – возможность провести дезинфекцию всякий раз, как только живущий подчас неделями и месяцами постоялец менялся. И тут мои воспоминания переносятся почти на три тысячи километров, чтобы поведать другую историю, посвященную храму богини Кали, самому древнему и высокочтимому святилищу Калькутты.

Здесь, неподалеку от стоячего пруда, в атмосфере Двора Чудес (сборище нищих, убогих), среди алчных торговцев сосредоточена религиозная жизнь простонародной Индии, рядом с базарами, переполненными цветными литографиями с изображениями блаженных и гипсовыми статуэтками божеств, находится современный караван-сарай, построенный для паломников служителями культа. Это так называемый «rest-house» с широким залом из бетона, разделенным на две части: одна – для мужчин, другая – для женщин. Вдоль коридора тянутся балочные перекрытия, тоже из голого бетона, которые используют в качестве кроватей. Но что меня поразило больше всего, так это специальные желоба для подачи и стока воды, перед которыми люди приходят в невероятное оживление, они кланяются и молят об исцелении от ран и язв, от кровотечений и рубцов, подставляя тела под струи священной воды. И по окончании ритуала бетонные прилавки торговцев готовы принять новый товар. Вероятно, ничто более меня так не удивляло, как подобное отношение, уместное скорее в мясной лавке или скотобойне и напоминающее о концентрационных лагерях.

Вот еще один эпизод такого же рода. Некоторое время спустя в Нараянгандже я видел следующую картину: труженики, обрабатывающие джут, жили будто внутри огромной паутины, белесые волокна свисали со стен и летали по воздуху. После работы люди возвращались туда, где жили по семь-восемь человек – в так называемые «coolie-lines», кирпичные коробки без пола и освещения. Эти пристанища образуют улочки, прорезанные сточными канавами для смыва нечистот, производящегося три раза в день. Эту систему социальный прогресс стремится заменить «рабочими кварталами» – настоящими тюрьмами, в которых несколько рабочих делят между собой камеру в три-четыре метра. Тюрьма окружена стенами, вооруженные полицейские охраняют выходы. Кухни и столовые общие, это небольшие помещения из голого бетона, которые моют, не жалея воды и где каждый сам разводит огонь и ест в темноте прямо на земле.

Когда я впервые занял пост профессора в Ландах, мне однажды показали птичий двор, созданный специально для откармливания гусей: каждый гусь был заперт в тесной клетке и так зажат, что практически функционировал только как пищеварительная система. Здесь было то же самое, с той лишь разницей, что я видел перед собой не гусей, а живых людей, мужчин и женщин, которых никто не откармливал, и все способствовало тому, чтобы вес они сбавляли. Но в обоих этих случаях скотовод признавал за своими подопечными лишь право на труд: желательный – с одной стороны, и неизбежный – с другой. Эти клетки без воздуха и света не подходили ни для отдыха, ни для досуга, ни для любви. Единственным местом, уравнивающим жителей побережья, была общественная уборная, воплощая идею о том, что жизнь человека сводится к выполнению лишь одной функции – выделительной.

Бедный Восток! В таинственной Дакке я посетил несколько буржуазных домов: одни были роскошны и походили на антикварные лавки на Третьей авеню в Нью-Йорке, другие более удобные, с маленькими столиками на одной ножке, покрытые скатертью с бахромой и заставленные фарфором. Все это напоминало павильон для отставных военнослужащих Буа-Коломб. Некоторые дома строились в старинном стиле и более походили на хижины бедняков с глинобитной плитой вместо кухни. Были и трехкомнатные квартиры для молодоженов, они располагались в безликих домах, похожих на те, что городские службы, восстанавливающие город, экономично сооружали в Шатийон-сюр-Сен или в Живаре, разве что в Дакке комнаты, как, впрочем, и ванные с выступами на полу для сбора воды, были из голого бетона, а меблированы еще более скудно, чем в борделях. Сидя на голом бетонном полу, при слабом свете лампы, подвешенной к потолку (О «Сказки тысячи и одной ночи»!), я ел прямо руками. Ужин был невероятно сытным и питательным: сначала khichuri – рис с ядрышками чечевицы (по-английски «pulse»), местные рынки заставлены целыми мешками этих разноцветных зерен. Затем nimkorma – фрикасе из птицы, chingri cari – жирное рагу с огромными креветками; dimer tak, тоже рагу, но из сваренных вкрутую куриных яиц, приправленное огуречным соусом shosha; и, наконец, на десерт firni – рис с молоком.

Я гостил у одного молодого преподавателя, который жил со своим деверем, исполняющим хозяйственные поручения, ребенком, за которым присматривала няня, и женой, отказавшейся от покрывала pardah, но тихой и запуганной. Муж, желая обратить внимание на недавно пожалованную ей свободу, одолевал ее своим сарказмом, жестокость которого поражала не только ее, но и меня. Чтобы я, как этнограф составил список, он заставлял ее вынимать белье воспитанницы-пансионерки. Он был готов раздеть ее, стремясь дать залог дружбы Западу, которого не понимал.

Таким образом, я наблюдал, как на моих глазах возникал образ Азии, с городками блочных домов для рабочих, где не стало и намека на экзотику, где после продолжительного, в 5000 лет, перерыва наконец достигли тусклого, практичного стиля жизни, который, возможно, был изобретен здесь в третьем тысячелетии до нашей эры, а теперь распространился по всей территории и укоренился в Новом Свете. В наши дни прогрессивное развитие ассоциируется у нас только с Америкой, однако после 1850 года прогресс продолжил свой путь на запад, охватил Японию и теперь, обойдя весь мир, возвратился туда, откуда пришел.

В одной из многочисленных долин Инда я шел по следам древнейшей культуры Востока, которые не смогли уничтожить ни столетия, ни пески, ни наводнения, ни вторжения ариев. Мохенджо-Даро, Хараппа – осколки и кирпичи, превратившиеся в драгоценные камни. Какое удивительное зрелище представляют собой эти древние шахтерские поселки! Аккуратно проложенные улицы сходятся под прямым углом. Рабочие кварталы с одинаковыми жилищами. Производственные мастерские для помола муки, литья металла и чеканки монет, производства глиняной посуды, осколки которой легко найти тут же. Городские зернохранилища, которые занимают (так и хочется употребить слово, словно перенесясь во времени и пространстве) несколько «блоков». Здесь есть общественные бани, канализация и водостоки, а жилые кварталы поражают удобством и красотою без излишеств. Нет ни памятников, ни огромных скульптур, лишь скромные безделушки и драгоценности лежат под землей на глубине 10–20 метров. Это признаки искусства, лишенного тайны и строгих законов, служащего только для того, чтобы в полной мере удовлетворить нужды хвастливых и чувствительных богачей. Все это напоминает путешественнику пороки и добродетели больших современных городов, предвосхищает столь распространенные формы быта западной цивилизации. Не только для сегодняшней Европы, но и для Соединенных Штатов Америки – это своеобразная модель.

Можно попытаться представить себе, что круг истории замкнулся. Тогда мы увидим, что городская, промышленная, буржуазная культура, возникшая в городах Индии, по сути ничем особенным не отличается от европейской цивилизации, ведь она также прошла длительный период эволюции и формирования своих собственных принципов (на основе европейских) и теперь должна была в полной мере сравняться с противоположной стороной света. Даже в чертах юного Старого Света уже проступал лик Нового.

Я с подозрением отношусь к внешним различиям и мнимым контрастам, они мало о чем говорят. То, что мы называем «экзотичностью», является всего лишь другим представлением о ритме жизни, формировавшимся в течение многих столетий и временно нам не доступном. Однако эти разные представления могут сосуществовать равноправно, ведь Александр Македонский сумел наладить хорошие отношения и с греческими царями и с теми, кто жил на берегах реки Джума, а империи скифов и парфян тоже сумели найти понимание, и римляне совершали морские к экспедиции к берегам Вьетнама, а монгольские правители отправлялись в дальние походы. Когда Средиземноморье скрылось вдали, а самолет приземляется в Египте, взору открывается удивительная гармоничная картина: смуглые пальмовые рощи, зеленоватая вода (увидев ее, понимаешь, почему эту реку зовут «зеленым Нилом») и светло-коричневый песок с фиолетовым илом. Но особенно поражает вид многочисленных деревушек с высоты птичьего полета. Они не имеют строгих границ и состоят из беспорядочного множества домов и переулков, что так характерно для Востока. Противопоставив все это Новому Свету, испанец, как, впрочем, и англосакс, как в XVI, так и в ХХ столетии посетовал бы на отсутствие четкого геометрического плана, не так ли?

После Египта полет над Аравией представляет собой вариации на одну и ту же тему: пустыня. Поначалу скалы напоминают разрушенные замки из красного кирпича над опаловыми песками. Впрочем, сюжет картины усложняется странными ручейками, сбегающими по высохшим руслам рек, по форме они похожи на поваленные деревья, водоросли или даже кристаллы: вместо того, чтобы слиться в одну реку, ручейки образуют множество мелких ответвлений. Далее земля кажется истоптанной чудовищным животным, которые изнемогло, пытаясь ударами копыт выжать из нее влагу.

Как удивительно нежен цвет этих песков! Говорят, что цвет пустыни – телесный: это кожа персика, чешуя рыбы, отблеск перламутра. В Акабе есть целебная вода неправдоподобно синего цвета, а вот безжизненный, углубляющийся горный массив тает в сизых, переливчатых красках.

Ближе к вечеру пески постепенно покрываются туманом: он сам будто лунный песок припадает к земле на фоне зелено-голубого прозрачного неба. Ни происшествий, ни изменений в пустыне не случается. С наступлением вечера ее очертания расплываются: она превращается в огромную бесформенную розовую массу, чуть более плотную, чем небо. Пустыня остается наедине с собой. Мало-помалу туман берет верх, скрывая все и оставляя лишь ночь.

Едва я успел покинуть Карачи, как мой новый день начинался уже в волшебной и непостижимой пустыне Тар: вдали мелькали небольшие поля, отделенные друг от друга обширными песчаными пространствами. Затем обработанные земли соединяются в череду розоватых или зеленых участков, подобно поблекшим, но очаровательным цветам древнего настенного ковра, потертого от времени и не единожды заштопанного. Да, такова Индия.

Застроенные участки встречаются нечасто, и, хотя не имеют общих для всех узнаваемых форм и цвета, их не назовешь бесцветными или бесформенными. Как бы их ни группировали, они составляют единое целое, это нечто большее, чем просто пространство, кажется, будто над их планом бесконечно долго размышляли – это похоже на географические фантазии Клее. Порядок выглядит диковинным, удивительно изысканным и произвольно свободным, несмотря на постоянное повторение трех элементов в каждой деревне: сетка полей и роща с прудом посередине.

Заход на посадку в Дели на бреющем полете позволил немного поразмыслить о романтической Индии: разрушенные храмы в густых зеленых зарослях. Вода была такой застоявшейся, такой илистой, такой густой, что казалась разлитым маслом. Пролетая над Бихаром, мы поглядели на его скалистые холмы и леса, рядом начиналась дельта: земля была возделана до последнего дюйма, каждая нива походила на драгоценность, зеленое золото, чуть сверкающее в воде, которая питала эти земли, окруженные чудесной изгородью с темными колышками. Нет ни одного голого места, границы закруглены, заборы примыкают друг к другу, поля выглядят словно клетки в живой ткани. Ближе к Калькутте число поселков стало увеличиваться. Словно в муравейнике, хижины громоздились одна над другой в зеленых зарослях, их и без того яркий цвет оттеняла темно-красная черепица некоторых крыш. И едва мы приземлились, как начался проливной дождь.

После Калькутты мы переправились через дельту Брахмапутры. Это настоящее чудовище среди рек, ее неукротимое течение напоминает зверя. Окружающее пространство было отделено водой, и все терялось из виду, кроме, пожалуй, полей джута, которые с самолета по форме были похожи на квадрат белесого мха на оттеняющем зеленом фоне. Вокруг деревень росли деревья, выплывающие из воды, словно букеты. Было видно несколько лодок, сновавших туда и обратно.

Индия, страна, где так много безлюдных песков и безземельных людей, полна противоречий. Представление о ней, составленное за те восемь часов, которые длилось наше путешествие из Карачи в Калькутту, окончательно оторвало нас от Нового Света. Ничто вокруг не напоминало о равномерно разбитой на участки, одинаковые, будто плитки на мостовой, возделанной земле Среднего Запада или Канады, ни тем более о мягком бархате тропических лесов, которые в недавно открытых областях Южной Америки принялись безжалостно вырубать, едва человек смог туда попасть. Глядя на эти земли, разделенные на крошечные участки и возделанные до последнего арпана[5], европеец прежде всего испытывает давно знакомое чувство. Но непритязательность этих полей, мягкие очертания рисовых плантаций, устроенных без единой схемы всегда по-разному, эти нечеткие, будто заштопанные контуры – это все тот же самый ковер, только с изнанки, если сравнить его с красками и четкими формами европейской деревни.

Простой пример, но он служит прекрасной иллюстрацией того, насколько отличны друг от друга позиции в Азии и Европе в отношении собственных цивилизаций (а что касается последней, то и относительно ее американского отпрыска). Фактически одна цивилизация может существовать лишь в противовес другой, одна будет всегда процветать, другая же – постепенно гибнуть, как, например, происходит в контексте совместного предпринимательства: одна – находится в выигрыше, получает все материальные преимущества, оставляя другую в убытках и нищете. Если существует постоянная демографическая экспансия и уделяется должное внимание прогрессу в области промышленности и сельского хозяйства, то предложение растет быстрее спроса (но до каких пор это будет продолжаться?), в противном случае революции будут неизбежны, ведь именно к ним, начиная с XVIII века, ведет постоянное уменьшение числа выделяемых на душу населения благ, сумма которых при этом относительно неизменна. Европа, Индия, Северная и Южная Америка, не исчерпываются же они всевозможными сочетаниями природных условий и населения? Американская Амазония, тропический регион, бедный и безлюдный (здесь один показатель компенсирован другим), противопоставлена Южной Азии, тоже бедному тропическому региону, однако же совершенно перенаселенному (здесь один показатель усугубляет другой). То же самое можно сказать и о регионах с умеренным климатом – о Северной Америке с ее огромными ресурсами и сокращающимся населением и о Европе с относительно ограниченными ресурсами и растущим числом населения. Как бы это ни было очевидно, Южная Азия навсегда останется континентом, принесенным в жертву.

Говоря о мумифицированных городах Старого Света или о находящихся в стадии зародыша городах Нового, следует отметить, что именно с городской жизнью связаны наивысшие достижения нашего материального и духовного потенциала. Крупные города Индии представляют собой особую среду. То, что мы считаем проказой (и этого нужно стыдиться, словно собственных недостатков), на самом деле внутри этой системы является всего лишь данностью процесса урбанизации, выраженной в следующем: небольшие населенные пункты по вполне разумным основаниям объединяются (насколько это возможно в условиях действительности) в миллионные города. Мусорные отходы, беспорядок, тесное соседство, лишнее беспокойство, разрушенные здания, хижины, пыль, грязь, раздражение, навоз, моча, гной, пот, дурной запах – все это подвергает сомнению утверждение о том, что процесс урбанизации ставит целью защитить человечество. Все то, что мы так ненавидим, за что платили такой дорогой ценой, все эти побочные эффекты человеческого общежития здесь не имеют предела. Более того, они создают естественную среду, необходимую для дальнейшего развития жизни. Согласно мировоззрению любого индивида, улица, переулок или тропинка должны приводить его к дому, в котором он сидит, спит, ест и даже собирает мусорные отходы. Но на самом деле эти элементы дорожной инфраструктуры представляют собой что-то вроде еще одной домашней обязанности, ведь прежде чем попасть к себе, человек должен пробраться или даже просочиться сквозь толпу таких же, как он, толкая их в спину и наступая им на ноги.

Всякий раз, выходя из своей гостиницы в Калькутте (ее стены были окружены коровами, а окна служили пристанищем для грифов-стервятников), я словно попадал в театр, на балет. Это зрелище если и не вызывало жалости, то уж точно забавляло меня. Каждый мой выход сопровождался каким-нибудь представлением, а что касается исполнителей главных ролей, то можно отметить следующих: чистильщик обуви, которую бросали прямо в руки; маленький гнусавый мальчик, без конца лепетавший что-то вроде «One anna, papa, one anna!»[6]; почти голый калека, испытывавший потребность подробно рассказать о своих увечьях; сутенер: «British girls, very nice»[7]; продавец кларнетов; разносчик «News Market», который умолял купить у него все сразу. Не то чтобы он был лично заинтересован в распространении, но, по крайней мере, анны (индийские монеты = ⅙ рупии), которые бы я заплатил, обеспечили ему пропитание. Он продавал каталог с таким вожделением, как будто все те товары, о которых в нем говорилось, были крайне необходимы ему самому: «Чемоданы? Шорты? Брюки?» И вот, наконец, целая труппа артистов для небольшого действа: навязчивые рикши, наемные экипажи, такси. Такси здесь столько, что через каждые три метра вдоль тротуара можно спокойно сесть в свободную машину. Только зачем? Да и сам я был таким удивительным персонажем, которого было просто невозможно не заметить… Бесчисленной когорте торговцев, газетчиков, лавочников одна ваша прогулка по центральной улице уже сулила рай: а вдруг вы у них что-нибудь купите…

Я даже не знал, смеяться мне или сдержаться, чтобы мои чувства не сочли кощунством. Над гримасами всех этих шествий, над гротеском бесконечных спектаклей, над всем тем, что не поддавалось ни цензуре, ни закону, – лишь насмехались вместо того, чтобы разглядеть клинические симптомы агонии. Только неотступный голод заставляет действовать этих людей. Голод словно охотник отчаянно преследовал толпы жителей в городах и деревнях. Только в Калькутте два из пяти миллионов жителей пали его жертвой; он загнал беглецов в затхлые тупики вокзалов, где их и сегодня можно встретить в огромном количестве. По ночам они спят на перронах, обмотанные ситцевым тряпьем, похожим на саван, которое служит им единственной одеждой. В глазах этих нищих живет ощущение нарастающей трагедии, которая постепенно становится вашей личной. Они с мольбою смотрят на тех, кто едет в купе первого класса, через металлическую решетку, поставленную, как и вооруженный солдат, чтоб защитить вас от этих немых просьб, грозящих превратиться в воющую стихию, если кто-то из пассажиров вопреки всем предостережениям из сострадания подаст милостыню кому-то одному, пробудив надежду в остальных обреченных.

Живя в тропической Америке, европеец может разобраться, в чем состоит суть проблем. Он исследует отношения между человеком и природной средой, сами условия человеческой жизни могут предоставить ученому повод к размышлению. Но межличностные отношения не принимают какой-либо особой формы, они не отличаются от тех, с которыми мы привыкли ежедневно сталкиваться. В Южной Азии, напротив, кажется, что находишься за пределами того, что человек вправе требовать от мира и себе подобных.

Кажется, что повседневная жизнь предстает как отрицание общепринятых человеческих отношений. Вам предлагают все, чего вы пожелаете, заявляют об осведомленности во всем, в то время как сами не знают ничего. Таким образом, вы вынуждены с самого начала отрицать наличие у других таких человеческих качеств (хотя на самом деле они, разумеется, существуют), как способность соблюдать обязательства и договоренности. Мальчик-рикша предлагает отвести вас, куда вы пожелаете, хотя знает дорогу еще хуже, чем вы. И как тут не выйти из себя (рикши постоянно путают дорогу и все медленнее тащат повозку) и не сравнить их с вьючными животными, ведь из-за отсутствия у них способности соображать вы не можете воспринимать их иначе?

Еще больше потрясает общий уровень нищеты. Нельзя даже открыто взглянуть на какого-либо прохожего, любое ваше промедление будет воспринято как проявление слабости, как, впрочем, и в том случае, когда вы отреагирует на просьбу подать милостыню. Интонация нищего, взывающего «sa-hib!», удивительно похожа на нашу собственную, когда мы ругаем ребенка – «ну, как же так!», повышая голос и чуть вздыхая на последнем слоге. Этим возгласом нищий будто бы хочет сказать нам: «Да, это же очевидно, разве не больно тебе смотреть на меня, нищего и просящего, разве не должен ты мне уже поэтому? О чем же ты думаешь? Где твоя голова?» И к этому нельзя отнестись беспристрастно, это разрушает все наши представления о том, что значит «просить». Но это всего лишь описание окружающей действительности, отношение нищего ко мне – естественно, словно в этом мире с его причинно-следственными связями просить милостыню так же необходимо, как ее подавать.

Здесь куда проще не признавать законы гуманизма, чем считать их необходимыми. Все то, что лежит в основе межличностных отношений, оказывается обманом, правила этой социальной игры подтасованы, и нет возможности начать сначала. Когда, воспринимая этих несчастных как равных себе, желаешь помочь им, они противятся, считают это несправедливостью: права у них не равные; они отчаянно просят, умоляют, чтобы вы подавили их своим превосходством, ведь по мере того как разрыв, разделяющий вас, растет, они ожидают чего-нибудь все более существенного, чем просто жалких крох (англичане очень точно называют это «bribery»[8]), и мы еще больше отстраняемся друг от друга. Более того, они сами ставят меня в более высокое положение по отношению к ним с тайной надеждой, что пустяк, о котором они меня просят, превратится хоть во что-то. Они не отстаивают своего права на жизнь. Факт существования уже кажется им незаслуженной милостыней, едва оправданной почитанием, воздаваемым сильным мира сего.

Они совсем не мечтают о том, чтобы быть уравненными в правах. Но обычный человек не может спокойно вынести этого бесконечного давления, этой удивительной изобретательности, всякий раз направленной на то, чтобы неожиданно обмануть вас, чтобы «завладеть» вами, чтобы хоть что-то выманить у вас хитростью, ложью или воровством. И как тут не стать черствым? Итак, их поведение (и случай этот беспрецедентный) сводится лишь к одному – к бесконечному попрошайничеству. Все потому, что их основная позиция по отношению к окружающей действительности заключается в просьбах и мольбах, даже когда они совершают воровство. Все это было настолько невероятно, настолько немыслимо, что я даже не смог скрыть (отчего мне становится немного стыдно) своего замешательства при виде беженцев, окруженных стаей беспрестанно каркающих черных ворон с серым опереньем на шее. Однажды из окон моей гостиницы я слышал, как целый день нищие плакали и стонали у дверей премьер-министра вместо того, чтобы подстерегать обычных постояльцев.

Такие изменения в человеческих отношениях с позиции европейского сознания могут показаться необъяснимыми. Мы полагаем, что противопоставление между классами общества проявляется в форме социальной напряженности или борьбы, направленной на разрешение спорных вопросов двумя антагонистами – это изначальная или идеальная ситуация. Но в данном случае понятие социальной напряженности не имеет смысла. Никакой натянутости в отношениях нет, поскольку сами эти отношения давным-давно исчерпали себя, напряжение лопнуло. Разрыв существует, и отсутствие «счастливой поры», следы которой можно было бы искать, на возвращение которой можно было бы надеяться, приводит к единственному выводу: люди, которых встречаешь на улице, находятся на грани самоуничтожения. Даже лишив себя всего, возможно ли удержать их?

Заметим, что понятие социальной напряженности ничуть не делает менее мрачной общую ситуацию, на фоне которой существует такая напряженность. Напряженность возникает тогда, когда невозможно достичь равновесия внутри самой системы, но если начать с разрушения ее элементов, то ситуация станет необратимой. Необходимо определить источник, нарушивший равновесие, и уничтожить его. Этим источником явилось нищенство. Дело не в том, что возникла ситуация общего презрения, а в том, что выродилось само понятие уважения: вас полагают более значимым, более могущественным, пребывая в полном убеждении, что какое-то минимальное улучшение их нищей жизни возможно лишь как тень несравнимо большего расцвета ваших собственных многочисленных успехов. Как очевидны становятся источники азиатской жестокости! Все эти головорезы, палачи и пытки, все эти полчища хирургов, наносящих смертельные увечья, – не являются ли они всего лишь результатом ужасной игры, дополняя систему самых низких отношений, при которых любой из обездоленных готов сделать что угодно, желая хоть что-то получить взамен? Разрыв между чрезмерной роскошью и чрезмерной нищетой вскоре уничтожит и все человеческое измерение. Таким образом, нам остается лишь вариант такого общества, в котором тот, кто ни на что не способен, живет надеждой на все (как эта мечта характерна для Востока с его гениальными «Сказками тысячи и одной ночи»!), а те, кто требует всего, не отдают ничего.

Неудивительно, что при таких условиях человеческие отношения даже несоизмеримы с теми, которые нам нравится представлять (и часто это всего лишь иллюзия) характерными для западной цивилизации, и в противоположность им расцениваются как бесчеловечные и недоразвитые отношения, подобные тем, которые можно наблюдать во взаимодействии на детском уровне. В некоторых своих проявлениях этот народ с его трагической судьбой кажется нам достаточно инфантильным: начиная с приветливых взглядов и искренних улыбок. Стоит обратить внимание и на равнодушие к своему внешнему облику и местонахождению, пристрастии к безвкусным украшениям и мишуре, наивные и любезные манеры людей, они прогуливаются, взявшись за руки, публично мочатся, присев на корточки, выпускают кольца сладкого дыма из чилимов. Сертификаты и удостоверения обладают для этих людей магическим авторитетом. Они искренне верят, что все возможно, особенно это касается возниц (а также тех, кто пользуется их услугами), которые требуют немедленной и чрезмерной платы, в два или даже в четыре раза превышающей обычную. Однажды губернатор Восточной Бенгалии через своего переводчика спросил у индийцев с плато Читтагонг, измученных болезнями, недостаточным питанием, бедностью и преследованием со стороны коварных мусульман, на что они жалуются. Индийцы думали довольно долго и ответили: «На холод».

Всякий европеец, попав в Индию, сразу будет окружен (хочет он того или нет) бесчисленным множеством прислужников, мастеров на все руки, которых называют «bearers». Чем же объяснить такое отчаянное стремление находиться в услужении – системой каст, традиционным социальным неравенством или требованиями колонизаторов? Я не знаю, но то раболепие, которое они всякий раз проявляют, создает очень тяжелую, удушливую атмосферу. Они ложатся на голую землю, чтобы избавить вас от необходимости ступать в пыль. Десять раз за день вам предложат принять ванну – после того, как вы высморкаетесь, доедите фрукты или запачкаете палец! Они постоянно бродят рядом с вами, пытаясь обнаружить следы беспорядка, чтобы их немедленно устранить. В этой ужасной покорности есть что-то эротическое. И если ваше поведение не соответствует их ожиданиям, если вы в любых обстоятельствах не реагируете так, будто бы вы их старый британский хозяин, то рушится целая вселенная. Нет пудинга? Ванна после ужина, а не до? Значит, доброго бога больше не существует… На лице появляется невероятное смятение и я даю задний ход. Я отказался от своих немногих привычек и пристрастий. Я ел твердую, как камень, грушу, склизкий кастард, принеся в жертву обычный ананас, ради настоящего морального спасения человеческого существа.

Несколько дней я провел в «Секит хаус», что в Читтагонге: это деревянный дворец в стиле швейцарских шале, я жил в комнате девять на пять метров с потолками высотой в шесть метров. В этом небольшом помещении я насчитал не менее двенадцати выключателей: потолочный светильник, целое море настенных, скрытое освещение, ванная комната, гардеробная, около зеркала, у вентилятора и так далее. Но разве это не мир бенгальских огней? Злоупотребляя электричеством, некоторые махараджи тешат себя личным ежедневным фейерверком.

Как-то раз в нижнем городе я остановил машину, предоставленную в мое распоряжение главой округа, перед внезапно появившейся лавкой, куда мне захотелось войти: «Royal Hair Dresser, High class cutting»[9]. Шофер посмотрел на меня с ужасом: «Как вы можете находиться там?» Как упал бы его авторитет в глазах сородичей, если бы его Master[10], воспользовавшись парикмахерскими услугами на общих основаниях, так его унизил и тем самым оскорбил бы и весь этот гостеприимный народ! Я смутился и позволил шоферу самому организовать ритуал стрижки волос так, как он того хотел, достойный статуса белого полубога.

Врезультате мы прождали целый час в машине, пока парикмахер не закончил с другими своими клиентами и не подготовил необходимые инструменты. Вместе с ним на «шевроле» мы вернулись в «Секит хаус». Едва я успел войти в свою комнату с двенадцатью выключателями, как слуга бросился подогревать мне ванну, чтобы, как только стрижка закончится, я смог смыть с себя те грязные следы, что, по мнению шофера, должны были остаться на мне после прикосновений осторожного парикмахера.

Подобное положение вещей прочно укоренилось в стране с традиционной культурой, позволяющей каждому почувствовать себя настоящим королем по сравнению со всеми прочими. Именно в таком свете я и предстал перед этими людьми, обратив их в своих подчиненных. Необходимо было, чтобы я относился к парикмахеру так, как того требовал мой шофер, то есть как к представителю «scheduled cast». Это одна из самых низших каст, в английской администрации этих людей называют «последние в списке». Они очень нуждались в поддержке правительства, поскольку согласно национальным обычаям их даже за людей не считали. А ведь они были людьми. Но в итоге все эти бесчисленные дворники, таскающие бочки разнорабочие были вынуждены то целыми днями сидеть на корточках, то стирать пыль с крыльца гостиницы сломанными метлами или даже просто руками. Также в их обязанности входило стучать своими тяжелыми кулаками в двери общественных уборных, призывая их посетителей быстрее справляться со своими делами. Англичане считали это очень удобным. Эти рабочие сильно отличались от других, они были быстры, как крабы, перебегающие улицу, они всегда со всем соглашались и всем были довольны. Их хозяевам была предоставлена очередная возможность подчеркнуть свои привилегии и подтвердить свой статус.

В данном случае было необходимо нечто другое, чем просто предоставить стране независимость. Нужно время, чтобы рассосался этот рубец, имя которому рабство. Мне вспоминается, как однажды ночью в Калькутте я решил прогуляться, после спектакля в «Стар театр», посмотрев бенгальскую пьесу «Урбоши», основанную на мифологическом сюжете. Только накануне я прибыл в этот город и поэтому заблудился в одном из окраинных кварталов. Я долго ждал, пока наконец не появилось такси.

Я попытался остановить машину, но меня опередила семья местных буржуа. Между водителем и его потенциальными клиентами разгорелся горячий спор, в ходе которого настойчиво повторялось слово «сахиб». Водитель даже не захотел выслушать всех аргументов, он настаивал на том, что индийской семье совершенно невозможно конкурировать с белым клиентом. В самом дурном расположении духа, но сдерживаясь, индийская семья была вынуждена ночью идти домой пешком, а я поехал на такси. Конечно, может быть, он надеялся на большие чаевые, но тот опыт, что я получил в Бенгалии, убеждает меня в обратном, да и, судя по всему, с семьей индийцев таксист спорил совсем о другом, ведь заведенный в стране порядок соблюдался всеми без исключения.

Я был очень расстроен. Этот вечер лишний раз доказал мне, что преодоление социальных барьеров – всего лишь иллюзия. В просторной, но обветшалой театральной гостиной, расположенной в странном сарае, среди нарядных зрителей я был единственным иностранцем, но мне все же удалось слиться с толпой. Эти достойные уважения лавочники, торговцы, служащие, чиновники в сопровождении своих жен, очаровательная серьезность которых говорила о том, что в свет они выходят не так уж и часто, – все они проявляли по отношению ко мне глубокое равнодушие, что не могло меня не радовать, и может быть поэтому отношения между нами свелись к своеобразному сдержанному братству. Из всей пьесы я понял только основную мысль, это была удивительная смесь бродвейского мюзикла, оперетты театра Шатле и «Елены Прекрасной». В пьесе были и комические, и буколические, и даже любовно-патетические сцены. Действие происходило в Гималаях. Один разочаровавшийся влюбленный жил отшельником в горах, от злого генерала с пышными усами юношу защищал бог с трезубцем в руках и взором, разящим молниями. В конце концов все завершилось выступлением хора, состоящего из странных певичек, судя по всему одни изображали полковых девиц, а другие – драгоценных тибетских идолов. Во время антракта подавали чай и лимонад, напитки были разлиты в глиняные кружки, которые после нужно было сразу разбить (точно так же поступали четыре тысячи лет назад в Хараппе, где до сих пор можно найти множество глиняных черепков).

Репродуктор передавал немного пошловатую, но довольно забавную музыку, нечто среднее между китайскими напевами и пасодоблем.

Когда я вспоминаю о том, как вел себя на сцене первый любовник (с двойным подбородком и пышными формами, одетый при этом в совсем легкий без излишеств костюмчик), в голову мне приходит одна интересная фраза, которую я прочитал за несколько дней до спектакля в здешней литературной газете и которую приведу здесь без перевода, чтобы неописуемая острота англо-индийского языка не осталась без внимания: «…and the young girls who sigh as they gaze into the vast blueness of the sky, of they thinking? Of fat, prosperous suitors…»[11] Такое отношение к «большому будущему» удивило меня, однако стоит сказать несколько слов о чрезмерно самоуверенном главном герое пьесы: он выставлял напоказ складки своего отнюдь не заморенного голодом живота, когда же я его встретил у входной двери, я еще острее почувствовал, насколько эта его тучность поэтична, особенно в культурном контексте общества, настолько воспевающего утонченную чувственность, насколько испытывающего в ней недостаток. Впрочем, англичане давно поняли, что лучший способ стать сверхчеловеком состоит в том, чтобы убедить индийцев в необходимости более чем достаточного для обычного человека питания.

Пока я путешествовал по холмам Читтагонга возле бирманской границы вместе с родным братом одного местного раджи, ставшего чиновником, меня поражало то невероятное усердие, с которым слуги пичкали меня едой: на заре «паланча» – чай с молоком в постель (он появлялся на устилавшем пол плетеном бамбуке, на котором мы спали в индийских хижинах); два часа спустя подавали плотный завтрак, в полдень был обед, в пять часов – традиционное обильное чаепитие и, наконец, ужин. И все это в тех деревушках, где большая часть населения принимала пищу только два раза в день, бедняки ели тыквенную кашу, а более состоятельные добавляли в нее чуть забродивший рыбный соус. Я больше не мог сдерживаться, в большей мере руководствуясь моральными соображениями, чем физиологическими. Моим попутчиком был буддист-аристократ, воспитанный в англо-индийском колледже. Он гордился своим генеалогическим древом, насчитывавшем сорок шесть поколений (что противоречило его очень скромному бунгало, которое он называл дворцом, поскольку еще в школе узнал, что принцы должны жить именно во дворцах). Он был удивлен и даже немного шокирован моей воздержанностью: «Don’t you take five times a day?»[12] Нет, я не ем пять раз в день, особенно среди людей, погибающих от голода. Никогда не видевший других белых, кроме англичан, мой попутчик засыпал меня вопросами: что едят во Франции? из чего готовят еду? как часто принимают пищу? Я старался все ему объяснить, словно сам был сознательным туземцем, отвечающим на вопросы этнографического исследования, я взвешивал каждое слово, предугадывая, каким потрясением станут для его сознания эти сведения. Существенно поменялось и его представление о мире: после моих рассказов он понял, что белый может быть обычным человеком.

Как же здесь немного нужно для того, чтобы вдруг в любой малости отразилось целое общество! Вот, например, одинокий ремесленник разложил у тротуара свои инструменты и металлические приспособления. Он занят самой незначительной работой, влачит жалкое существование. Но что же он делает? Вот результаты его труда: на кухне под открытым небом куски спрессованного мяса нанизаны на прутья решетки, лежащей поверх горящих углей, молоко кипит в котелке конической формы, листья бетеля насажены на спираль, которая превращает их в ароматную специю, золотистые зерна поджариваются на горячем песке. Вот другой индус. Целый день он носит на продажу миски с турецким горохом, несколько стручков способны заменить ему ложку супа, он ест, присев на корточки, с таким же равнодушным ко всему выражением лица, с каким мгновение спустя он мочится. А вот и бездельники, часами пьющие чай с молоком в небольшой деревянной забегаловке.

Для простого существования здесь нужно совсем чуть-чуть: немного пространства, немного пищи, немного домашней утвари или необходимых инструментов и немного радости, словно живешь в маленьком кармане для носового платка. Зато какая в этом невероятная душевность! Она чувствуется по уличному оживлению, по долгим внимательным взглядам, по добродушным, совсем не язвительным спорам, по учтивым улыбкам, которыми жители награждают иностранцев, в мусульманских странах к этому прибавляется и приветственное «салам» с приложенной ко лбу рукой. Как иначе объяснить себе ту удивительную непринужденность, с которой эти люди занимают свое место во Вселенной? Таким образом, цивилизация, поместившаяся на коврике для молитв, является моделью мира, а начерченный на земле квадрат – все их пространство – становится храмом. Вот они, все эти люди, прямо посреди улицы, где каждый в маленькой вселенной своей витрины невозмутимо занимается своим делом, окруженный мухами, прохожими, сильным шумом: цирюльники, писари, парикмахеры, ремесленники. Чтобы противостоять такому давлению мира, нужны совершенно особенное отношение и сверхъестественная сила. Может быть, именно здесь и кроется один из секретов ислама или другой культурной системы, в которой человек чувствует себя причастным к Богу.

Мне вспоминается одна из прогулок на Клифтон Бич на берегу Индийского океана, неподалеку от Карачи. Преодолев всего километр через дюны и болота, вдруг оказываешься на просторном пляже с темным песком. Тогда он был почти пуст, но как только наступают праздники, его заполняет целый караван повозок, запряженных верблюдами, наряженными еще краше своих хозяев. Гладь океана отливала зеленым. На закате казалось, что свет неба наполнил сиянием песок и море. Старик в чалме сооружал небольшую импровизированную мечеть из двух железных стульев, позаимствованных в соседней кебабной. Совсем один на пляже, он молится.

Неожиданно для себя в своем путешествии я мысленно перескочил из Центральной Бразилии в Южную Азию, хотя я и не собирался этого делать. Совсем недавно освоенные земли сменились территорией самой ранней цивилизации, пустынная местность – густонаселенной, если, конечно, верно, что число жителей Бенгалии в три раза превышает показатели Мату-Гросу и Гояса. Перечитывая свои воспоминания, я убедился, что разница еще более существенна. В Америке я обратил внимание на естественные поселения и на урбанистическое строительство. Оба объекта исследования отличались характерной формой, цветом, особенностями структуры, присущими им независимо от течения жизни местных жителей. В Индии же величественные сооружения или вовсе исчезли, или были полуразрушены в ходе истории, все было покрыто пылью и следами былого человеческого присутствия, которое стало единственным фактом действительности. В первом случае я, прежде всего, смотрел на «вещь», во втором на – «человека». Только социологическая наука, изменившаяся в течение тысячелетий, особое место отводит рассмотрению многообразных межличностных отношений, стремится углубить свои представления о них, тогда как в других областях знаний человеческий фактор оказывается где-то между ученым и объектом исследования и попросту растворяется. Эту часть света можно охарактеризовать следующим емким выражением: «недоконтинент». Это название приобретает сегодня новый смысл: оно не просто указывает на азиатский континент, его можно применить и по отношению к той части мира, которая заслуживает подобного имени, поскольку совершенная дезинтеграция, достигшая предела в цикле своего развития, явилась причиной разрушения единой системы бытия, которая некогда, благодаря строгим рамкам, не допускала устранения из своего состава ни одного из миллионов ее элементов. Сегодня человек оказался выброшенным в небытие, порожденное самой историей, его поступки обусловлены самыми простейшими, во всех смыслах слова, мотивами – это страх, страдание и голод.

В американских тропиках человек незаметен, потому что редок, но там, где появляется более или менее населенная агломерация, отдельный индивидуум растворяется, если можно так сказать, в объеме возникшего социума. Как бы ни был низок уровень жизни в провинции и даже в городах, он еще может падать до той исключительной точки, когда слышен крик живого человеческого существа. Ведь на этой земле, которую человек начал разорять, да и то лишь в отдельных местах, всего 450 лет назад, можно пока существовать, имея совсем немного. Промышленность и сельское хозяйство Индии существовали пять или даже десять тысяч лет, и исчезает их основа: вырублены леса, а за неимением древесины, чтобы приготовить пищу, приходится жечь навоз, оставляя поля без удобрений. Прибрежные пахотные земли смываются в море дождями, прирост голодного скота меньше, чем прирост населения, домашние животные выживают лишь потому, что почти не используются в пищу из-за запрета на употребление их мяса.

Коренная разница между пустынными и густонаселенными тропиками становится как нельзя более очевидной при сравнении ярмарок и рынков. В Бразилии, как в Боливии и Парагвае, подобные проявления общественной жизни свидетельствуют о том, что производство жизненно необходимых продуктов еще носит индивидуальный характер, каждая торговая палатка говорит о самобытности своего владельца: как и в Африке, продавец предлагает покупателю лишь остатки своего хозяйства. Два яйца, горстку стручкового перца, кучку овощей, букет цветов и несколько жемчужин, лежащих в два-три ряда, это еще дикие, не прошедшие обработку, зерна: «козьи глазки» – красные жемчужины с черными точками, «слезы Девы» – серые и блестящие. Их собирают и нанизывают в свободное время. Выставляют на продажу и одну плетеную корзину, и одну глиняную миску, и старинные талисманы, служащие символом удачной торговой сделки. Есть и небольшие витрины с куклами, каждая из которых является крошечным произведением искусства и подчеркивает разнообразие вкусов и видов деятельности. Все это вольготно располагается в палатках, говоря о царящей здесь свободе. Прохожего окликают совсем не за тем, чтобы потрясти зрелищем искалеченного или исхудавшего тела, умоляя о спасении, а за тем, чтобы предложить ему «tomar a borboleta» – купить бабочку или другое существо. Это своеобразная лотерея, которая называется «bicho», и она представляет собой игру в животных: числа перемешиваются с изящными фигурками бестиария, с описаниями зверей и толкованиями.

О восточном базаре, задолго до его посещения, было известно все наперед, кроме двух вещей: огромной толпы людей и грязи. Ни то, ни другое просто невозможно себе представить, не испытав на личном опыте, поскольку в действительности все это разрастается в невероятном масштабе. Воздух становится черным от кишащих повсюду мух, вот где узнается естественное окружение человека, в котором постепенно формировалась цивилизация, начиная с Ура в Халдее, Римской империи и до Парижа времен Филиппа Красивого.

Я побывал почти на всех – и новых, и старых – рынках Калькутты; Бомбейском базаре в Карачи; базарах Садар и Кунари в Дели и Агре; в Дакке, городе-наследнике арабских торговцев, где люди живут между своими лавками и мастерскими; базаре Риазуддин и Катагунган в Читтагонге; почти всех рынках в порту Лахора – базарах Анаркали, Дели, Шах, Алми, Аккари; а также посетил Садр, Дабгари, Сирки, Бажори, Ганг, Калан – в Пешаваре. Я видел сельскую ярмарку на подъезде к городу Хайбар, что на афганской границе, и праздник урожая в Рангамати, у ворот Бирмы. Я помню фруктово-овощные рынки, заваленные баклажанами и розовым луком, блестящими гранатами и головокружительно пахнувшей гуайявой, рынки цветочниц, украшавших розы гирляндами и елочной мишурой. Были здесь и лотки с сухофруктами, коричнево-рыжие груды, лежавшие на устланной станиолью подложке. Я все разглядывал, вдыхал аромат, исходивший от красных, желтых, оранжевых пирамидок – от карри и других специй; горы стручкового перца добавляли ноту к запаху сушенных абрикосов и лаванды, так, что от сладости кружилась голова. Я видел торговцев жареным мясом, кисломолочными продуктами, свежими блинчиками нан или шапати, продавцов чая, лимонада и липкие холмы мягких с торчащими косточками фиников. Пекари казались продавцами мух, прилипших на их пирожные. Хотя жестянщики и расположили свои лавки немного поодаль, все равно за сто метров был слышен звенящий шум их инструментов. Здесь были корзинщики и веревочники с изделиями из зеленой и белой соломы. Шляпники украшали ряды тюрбанов позолоченными конусами цветов канн, напоминавшими митры Сасанидских царей. В текстильных лавках развевались на ветру нежно-желтые и голубые ткани, шафрановые платки и прекрасные розовые шелка Бухары. Рядом располагались столяры, резчики и лакировщики, делавшие кровати, а точильщики, дергая за бечевку, крутили свои точильные камни. Сумрачно глядел одинокий приемщик металлолома. Продавцы табака рядом с чилимами разложили по кучкам светлые табачные листы и рыжеватую патоку tombak. Торговцы сандалиями расставляли свою продукцию по стеллажам, как бутылки в винном погребе. Открыли свои лавки и продавцы браслетов – «bangles», из синих и розовых стекляшек, навешанных со всех сторон. Посудные лавки были уставлены вытянутыми и блестящими чашами чилим, горшочками из глины и слюды, раскрашенными мелким коричневым, белым и красным орнаментом, мундштуки кальянов целыми гроздьями были нанизаны на веревку и напоминали четки. Торговцы мукой целый день перемалывали и просеивали зерна. Золотых дел мастера в витринах, блестящих не столь ярко, как у жестянщиков, взвешивали кусочки драгоценного изящного галуна. Печатники по ткани легкими и однообразными движениями били по белоснежным кускам хлопка, нанося на них таким образом цветной рисунок. Прямо под открытым небом выстроились кишащие людьми кузницы, а вокруг, словно листья на ветру, трепещут насаженные на шесты разноцветные вертушки для детей.

Даже в сельских районах можно увидеть не менее захватывающее зрелище. На моторной лодке я совершил путешествие по одной из рек Бенгалии. На берегах Буриганги росли бананы и пальмы, вдоль реки стояли мечети из белого фаянса, и казалось, что они плывут по воде. Мы пристали к одному из островков, чтобы посетить хат – деревенский рынок. У причала собралось множество барок и сампанов, громко сигналивших, чтобы привлечь наше внимание. На первый взгляд казалось, что здесь не может быть ничего особенного, но это был настоящий, переполненный топчущейся в грязи толпой, городской центр, с различными кварталами, каждый из которых был предназначен для торговли одним видом товаров: неочищенным рисом, скотом, корабельными снастями, длинными шестами бамбука, древесиной, глиняной посудой, тканями, фруктами, бетелем, рыболовными снастями. В рукаве реки течение было таким сильным, что получалось нечто вроде улицы на воде. Коровы взирали на окружающий пейзаж, каждая плыла в отдельной лодке. Жизнь здесь была невероятно плавной и сладостной. В травах, отливающих синевой гиацинтов, в прудах и реках, по которым движутся сампаны, было что-то умиротворяющее, наводящее сон, так и тянет остаться здесь, рискуя просто истлеть, словно старые стены из красного кирпича, скрывшиеся за порослью фикусов. Но размеренность жизни не может не вызвать беспокойства: ландшафт здесь неестественен, слишком много в нем воды. Ежегодные наводнения задают особенные условия существования, обусловливают снижение объемов добычи рыбы и выращивания овощей: сезон паводка – это время голода. Даже скот истощается и умирает, не найдя пропитания в губчатых зарослях водяного гиацинта. В этом странном пространстве воды даже больше, чем воздуха. С раннего детства, едва начав ходить, человек учится передвигаться по воде на маленьких динги. Из-за нехватки топлива во время паводков людям с ежемесячным заработком меньше 3000 франков продают сухой джут, высушенный после вымачивания и очистки от волокон: 200 связанных вместе стеблей за 250 франков.

Иногда нужно полностью погрузиться в деревенскую атмосферу, чтобы осознать, насколько трагично положение этих людей, ведь их образ жизни, обычаи и даже жилищное устройство близки к самому примитивному уровню, хотя рынки в таких деревнях не менее изобильны, чем большие магазины в городе. Около века тому назад здешние земли были усеяны костями обреченного на голод и лишения населения, традиционно занимавшегося ткачеством, поскольку колониальные власти запретили им их ремесло, открыв рынок сбыта хлопчатобумажных изделий из Манчестера. В наши дни каждый клочок земли здесь обустроен (даже несмотря на тот вред, который приносят наводнения) и приспособлен для культуры выращивания джута, который после отмачивания отправляют на заводы Нараянганджа и Калькутты или непосредственно в Европу и Америку. Так или иначе, но все же менее беззаконным образом, чем ранее, эти неграмотные и полуголые крестьяне оказываются зависимыми от происходящих на мировом рынке колебаний, которые в результате обусловливают их ежедневное пропитание. Рыбу они ловят сами, но рис, традиционную для этого общества культуру, почти в полном объеме импортируют и, чтобы восполнить недостаток доходов от сельхозкультур (право собственности закреплено лишь за меньшей частью населения), крестьяне, к своему величайшему сожалению, вынуждены заниматься и промышленным производством.

Демра – небольшая деревушка, расположенная среди озер таким образом, что островки суши едва выступают из воды, а деревянные хижины на сваях стоят так близко друг от друга, что напоминают рощу. По моим наблюдениям местное население, от мала до велика, с ночи до зари занято производством тончайшего муслина, который прославил Дакку. Немного дальше, в Лангалбунде, целые кварталы поглощены изготовлением пуговиц из жемчуга, наподобие тех, что можно встретить у нас на мужском белье. Каста лодочников или бадья, живущих прямо в соломенных каютах своих крошечных судов, собирают и продают речных мидий, которых используют для производства перламутра. Груды ракушек делают деревню похожей на американские золотые прииски. Сначала раковины очищают в растворе кислоты, затем дробят на кусочки с помощью молотка и обтачивают на ручном круге. Маленькие кружочки, получившиеся в результате, раскладывают на подставках для обработки специальным зубчатым напильником, оснащенным деревянным буравчиком и сверлильным лучком. Почти таким же, но только заостренным на конце инструментом в кружочке проделывают четыре дырки. Дети пришивают готовые пуговицы на картонную подложку, покрытую мишурой, – по двенадцать штук на каждую, чем заслуживают благодарность всей деревни.

После значительных политических реформ, в результате которых азиатские страны получили независимость, это скромное производство, обеспечивающее функционирование рынков сбыта Индии и Тихоокеанских островов, стало служить и средством существования многочисленных рабочих, даже несмотря на то, что они по-прежнему оставались жертвами эксплуатации со стороны ростовщиков и посредников, распоряжавшихся и сырьем, и продукцией, и прибылью. Цена производимой продукции возрастала в пять-шесть раз, тогда как в результате закрытия рынка региональное производство упало с 60 000 гроссов[13] в неделю до 50 000 в месяц, и при этом оплата труда сократилась на 75 %. Почти в один день прибыль от труда пятидесяти тысяч человек практически исчезла. Численность населения, позволяющая поддерживать объем производства при самой примитивной форме существования, уровень производительности труда и вид готового изделия не позволяют квалифицировать этот рабочий процесс как настоящее ремесленное производство. А в тропической Америке – в Бразилии, Боливии и Мексике – как раз можно говорить о ремесленном производстве в сфере обработки металла, стекла, шерсти, хлопка и соломы. Сырье местного происхождения, технические средства – самые традиционные, а условия производства – домашние. Формы и методы организации труда в Америке обусловлены вкусами, привычками и желаниями производителей.

В Индии средневековому населению было очень далеко до эпохи фабрик и мануфактур, но местные жители целиком и полностью оказались во власти мирового рынка. От начала до конца им надлежало беспрекословно следовать враждебному порядку. Необходимо было приобретать привозное сырье. Например, в ткацком производстве в Демре применяли пряжу, в полном объеме импортируемую из Англии и Италии, а в Лангалбунде к зарубежным поставкам прибегали лишь отчасти, поскольку раковины были местным материалом, зато испытывали недостаток в химических препаратах, картоне и фольге, необходимых для изготовления продукции. Все здешнее производство можно было охарактеризовать как ориентированное на внешние стандарты, несчастные рабочие толком не могли одеться, не то чтобы застегнуть свои платья на такие роскошные пуговицы. Среди зелени деревень и спокойных речных каналов, по берегам которых расположились скромные хижины, вдруг проступает безобразный лик фабричного цеха. Как будто историческое и экономическое развитие внезапно замерло, обнажив трагические периоды истории: ужас нищеты, средневековые эпидемии, беспощадную эксплуатацию населения в первые годы промышленной революции, безработицу, спекуляцию, из которых и вырос современный капитализм. Будто встретились ХХ столетие, XIV и XVIII века, чтобы обратить в насмешку природную идиллию, царящую в тропиках.

В этой части планеты, где плотность населения может составлять более 1000 человек на квадратный километр, я в полной мере ощутил данное историей преимущество (выпавшее и на долю тропической Америке, а по некоторым убеждениям только ей одной и свойственное) – быть абсолютно или относительно отчужденным от остального человечества. Свобода – не политическая выдумка, не достояние философии, это самое ценное право человеческого общества, которому, однако, необходимо уделять больше внимания, чем всем прочим, поскольку только свобода способна породить цивилизацию и уничтожить ее. Она представляет собой результат объективного взаимодействия человека и окружающего его пространства, потребителя и предоставленных ему ресурсов. Нельзя быть уверенным в том, что одно может восполнить недостаток другого, что состоятельное, но перенаселенное общество не погибнет вследствие перенаселенности. Это можно сравнить с мелкими жучками, обитающими в муке, которые ядовитыми выделениями на расстоянии отравляют себе подобных раньше, чем ощущают недостаток питательной субстанции.

По меньшей мере странно полагать, что человек формирует свое отношение к миру независимо от условий существования. Задолго до того, как политическая система стала определять формы социального бытия, сами эти формы являлись смыслообразующими элементами той идеологии, которую они выражали: так знаки и символы становятся частью языковой структуры только при наличии объектов действительности, с которыми они связаны. В настоящее время непонимание, возникшее между Востоком и Западом, происходит прежде всего на семантическом уровне: те формулы, которыми наша цивилизация пытается характеризовать Восток, выражают значения отсутствия и равнодушия. Если и возможно что-то изменить, то необходимо обратить внимание на тех, кто живет в невыносимых условиях. Они не чувствуют себя рабами (напротив, они свободны в своем выборе), страдающими от тяжелой работы, недостаточного питания, постоянного контроля со стороны, – все это для них лишь исторически сложившийся способ получить работу, еду и иметь возможность сосредоточиться на радостях духовной жизни. Подобный порядок вещей кажется нам исключительным, но он тут же рушится перед очевидными фактами окружающей действительности еще до того, как мы находим в себе силы признать за ним право на существование.

Мы пытаемся найти лекарство, необходимое политической и экономической системам. Однако, сопоставив тропическую Америку и Азию, можно сделать вывод, что суть проблемы заключается в постоянном увеличении численности населения на ограниченной территории. Как здесь не вспомнить о том, что Европа в данном контексте занимает промежуточное положение между двумя этими сторонами света? Индия столкнулась с проблемой перенаселения еще три тысячи лет назад. Были предприняты попытки с помощью системы каст достичь рационального перехода количества в качество, иными словами, дифференцировать человеческие сообщества, позволив им тем самым жить рядом друг с другом. Но существует и еще одна более глубокая проблема: постоянное расширение различных форм жизни вокруг человека. Вегетарианские нормы были разработаны с учетом успешного внедрения системы каст и основывались на запрете, который не позволял человеческому и животному сообществу выходить из своих собственных пределов. Очень трагично, что этот важный для человечества эксперимент не удался, иначе говоря, в ходе истории системе каст не удалось достичь того состояния, при котором их различия обусловливали бы их равноправное бытие, при котором касты были бы вне категории сравнения, а крайне ненадежная степень однородности, возможная при обычном сопоставлении или при создании иерархической системы, не принималась бы в расчет. Поскольку люди способны сосуществовать, признавая за другими людьми определенные права, допуская возможность иного образа жизни, то они могут и отказаться от сравнения себя с другими (а соответственно и от какой-либо субординации) в рамках человеческого общества.

Неудачный социальный эксперимент в Индии преподал хороший урок: если общество становится перенаселенным, несмотря на наличие гениальных мыслителей, в нем возникает рабская зависимость. Когда человек начинает остро ощущать, что географическое, социальное и ментальное пространство стали слишком тесны, его может прельстить самое простое решение этой проблемы: очистить от людей определенную часть пространства. Когда-то эта мысль считалась еретической. Однако вскоре потребовалось провести подобную «очистку». Так Европа, где численность населения в течение столетия возросла в два раза, на двадцать лет превратилась в настоящий военный театр. Все это кажется мне результатом большого заблуждения человека, общества, науки. В подобных явлениях я, прежде всего, усматриваю определенный знак, предвещающий окончание мирового развития, об этом свидетельствует и тысячелетний или даже двухтысячелетний опыт Южной Азии, о котором нам не стоит забывать. Поскольку феномен обесценивания человеческой личности все больше и больше распространяется в социуме, лицемерно и легкомысленно будет отстраниться от проблемы, ссылаясь на неподходящее для этого время.

В Азии меня особенно испугала вдруг представшая передо мной картина нашего ближайшего будущего. Находясь среди индейцев Америки, я лелеял мысль (мгновенно исчезнувшую в Азии) о том, что возможно время, когда вид соразмерен с пространством своего обитания, и тогда между понятием свободы и ее фактическими проявлениями установится разумное соотношение.

Туристы, разбивайте лагерь в Паране! Нет, лучше воздержитесь. Приберегите горы грязных бумажек, пластиковую посуду и открытые консервные банки для немногих оставшихся диких уголков Европы. И только там ставьте ваши палатки. Подальше от этих нетронутых земель – да так далеко, чтобы, наконец, оградить природу от вашего бесконечного варварства. Оставьте в покое бурные горные реки с нежными брызгами, стремительно мчащиеся по лиловым выступам базальтовых ущелий. Не топчите прохладной терпкой пены густых мхов. Хорошо подумайте, прежде чем ступить в безлюдные прерии или отправиться во влажные леса, заросшие переплетенными лианами и папоротниками, где тянущиеся к небу хвойные деревья похожи на наши перевернутые ели (удивительно симметричное растение, околдовавшее Бодлера): это не заостренные к вершине конусы, а шестиугольные ярусы расположенных вокруг ствола веток, расширяющиеся кверху так, что получается что-то вроде огромного раскрытого зонтика. Сотни миллионов лет, отделяющие нас от каменноугольного периода, оставались нетронутыми эти великолепные земли. Расположенные высоко над уровнем моря, вдали от тропических районов, эти леса не подвержены воздействию амазонского буйства, что придает им царственный, величественный вид. Кажется, будто раньше здесь обитала другая, более мудрая и сильная, чем наша, раса, и лишь ее исчезновение открыло нам доступ в этот величественный парк, где ныне царят тишина и запустение.

В этих землях, на высоких берегах реки Тибажи, на высоте около тысячи метров над уровнем моря, во время служебной поездки с главой одного из департаментов Службы защиты индейского населения мне удалось установить свой первый контакт с дикими туземцами.

В эпоху открытия Бразилии все южные районы были населены племенами с похожими языком и культурой, еще совсем недавно их причисляли к племенам жес. Они очевидно ранее были оттеснены племенами, говорившими на языке тупи и распространившимися по всему побережью. Благодаря тому, что племена жес скрылись в почти непроходимых районах Южной Бразилии, им удалось на несколько столетий пережить племена тупи, быстро уничтоженные колонизаторами. В ласах южных штатов – Парана и Санта-Катарина – небольшие группы индейцев проживали вплоть до начала XX века, возможно, что некоторые существовали еще в 1935 году. За последние сто лет жестокие преследования заставили их стать просто невидимыми, однако большинство племен были принудительно поселены бразильским правительством в нескольких специальных центрах приблизительно в 1914 году. Сначала племена пытались приобщить к современному образу жизни. В поселке Сан-Жерониму, который служил мне базой, были слесарная мастерская, лесопилка, школа и аптека. Поселение регулярно снабжалось инструментами: топорами, ножами, гвоздями, предоставлялись одежда и одеяла. Двадцать лет спустя поставки были приостановлены. Оставив индейцев на произвол судьбы, Служба защиты проявила удивительное равнодушие, явившееся следствием равнодушия государственной власти по отношению к ее деятельности (с тех пор она восстановила некоторое влияние); так, она была вынуждена, сама того не желая, попробовать другой метод: индейцев пытались подтолкнуть к проявлению хоть какой-нибудь инициативы, вынуждая вернуться к самостоятельному образу жизни.

От этого кратковременного эксперимента цивилизации индейцы взяли лишь одежду бразильского покроя, топор, нож и иглу для шитья. Все остальные начинания закончились провалом. Для индейцев были построены дома, но они предпочли жить под открытым небом. Их пытались расселить по деревням, но они так и остались кочевниками. Кровати они ломали, чтобы развести огонь, и спали прямо на голой земле. Дарованные правительством коровьи стада разбрелись, индейцы относились с отвращением к их мясу и молоку. Деревянные мельницы, которые приводились в движение механическим путем, в зависимости от того, пуста или полна специальная емкость, прикрепленная к рукоятке (эти приспособления, называемые монжоло, быстро распространились по всей Бразилии, и, возможно, португальцы привезли их с Востока), были практически бесполезны. Индейцы измельчали зерна вручную.

К моему большому сожалению, индейцы с берегов Тибажи не были в полном смысле слова ни индейцами, ни тем более дикарями. Лишая романтизма наивную картину, которую начинающий этнограф рисует в своем воображении, думая о будущих исследованиях, они преподали мне ценный урок осмотрительности и беспристрастности. Мне предстояло обнаружить немало скрытых черт, которые с первого взгляда было трудно различить. Туземцы полностью иллюстрировали социологическую ситуацию (с которой все реже сталкиваются наблюдатели второй половины XX века) «примитивных» племен, которым была грубо навязана цивилизация: интерес к ним пропадал по мере того, как развенчивался миф об опасности, которую они собой якобы представляют.

Их культура сформировалась, с одной стороны, на основе древнейших традиций, исключающих какое-либо влияние белого населения (как, например, шлифовка и инкрустация зубов, которые практикуются по сей день), с другой – на основе заимствований некоторых особенностей современной цивилизации. Таким образом, их культура представляет собой уникальное единство, изучение которого было не менее полезным, чем материал, который удалось собрать в результате непосредственного контакта с «настоящими дикими индейцами».

С тех пор, как индейцы были лишены опеки Службы защиты и довольствовались лишь собственными возможностями, нарушилось равновесие между современной и примитивной культурами. Старинный жизненный уклад и традиционные ремесла не утрачивали своего значения, являясь наследием прошлого, забыть о котором было бы ошибочно. Откуда же родом эти каменные, прекрасно отшлифованные пестики, которые можно найти чуть ли не в каждой индейской хижине рядом с железными эмалированными мисками, купленными на базаре ложками, а иногда даже рядом с остовом швейной машинки? Можно ли представить, что в этих тихих лесах с однородным населением, по-прежнему остающимся на первобытном уровне развития и воинственность которого защищала регионы Параны от вторжения посторонних, происходят торговые обмены? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно познакомиться с «одиссеей» местных индейцев, однако стоит сказать и о том, что «успешность» подобных странствий исчерпала себя в период колонизации.

Предметы традиционной культуры и быта, хранящиеся в племенах, позволяют мысленно перенестись в то время, когда индейцы, не знавшие, ни что такое одежда, ни как выглядят металлические инструменты, населяли эти земли. Но судя по воспоминаниям неграмотных дикарей, тогда тоже существовали специальные «технические» приспособления. И хотя теперь есть спички – дорогие и практически недоступные, но индейцы по-прежнему предпочитают добывать огонь трением веточек мягкого дерева пальмито. Старые винтовки и пистолеты, некогда дарованные правительством, были заброшены в дальний угол: в лес на охоту ходят с луком и стрелами и доверяют им куда больше, поскольку делают их так же искусно, как и до знакомства с огнестрельным оружием. Сегодня этот старинный уклад жизни, почти полностью искорененный рядом официальных государственных мероприятий, вновь распространяется среди населения так же медленно, но неизбежно, как уходят в леса колонны индейских племен, с одним из которых я столкнулся, пробираясь однажды на узкой тропинке, вдали от заброшенных деревень.

В течение двух недель мы ехали на лошадях по незаметным тропам сквозь огромный непроходимый лес. Я даже не знаю, как наши лошади могли переставлять копыта в такой темноте, ведь солнечный свет едва проникал в эту лесную чащу сквозь тридцатиметровую толщу переплетенных веток. Я помню только эту тряскую верховую езду с препятствиями, наших навьюченных, идущих иноходью лошадей. Спотыкаясь на крутых склонах, они пробирались сквозь кусты и деревья проворнее человека, и нам приходилось настраивать себя на то, что в любой момент нужно будет крепко схватиться за высокую луку седла, сделанную, чтобы не свалиться. По поднимающейся от земли прохладе и по громкому хлюпанью копыт мы догадывались, что преодолеваем брод. Потом, запрокинув головы, лошади, пошатываясь, взбирались на другой берег, от их беспорядочных и непонятных в потемках движений казалось, что они вот-вот скинут седла вместе с седоками. Нужно было постоянно балансировать и все время оставаться начеку, чтобы не потерять пойманного наконец равновесия. Через каждый шаг приходилось втягивать голову, чтобы не удариться об огромные свисающие ветви.

Вскоре мы услышали вдалеке какой-то звук, но это был вовсе не рев ягуара, с которым немудрено встретиться в это время суток. Это был всего лишь собачий лай, означавший, что привал уже близко. Несколько минут спустя наш проводник сменил направление, и, следуя за ним, мы очутились на небольшом поле, огражденном от скотного пастбища расщепленными вдоль бревнами. Перед сооруженной из непригнанных пальмовых стволов хижиной с высокой соломенной крышей на веревке болтались чьи-то вещи из белого тонкого хлопка – это была одежда наших хозяев, мужа, португальца по происхождению, и его жены-индеанки. При свете смоченного керосином фитиля лампы я быстро изучил все их хозяйство: пол представлял собой просто утрамбованную землю, также был стол, дощатый настил для сна, несколько ящиков служили стульями, очаг был сделан из обожженной глины, рядом стояла утварь – пустые консервные банки и ведра. Мы торопливо развесили гамаки, натянув их на веревках между стенами комнат, другие отправились спать на улицу, под навес, где прячут от дождя урожай маиса. Неочищенные от листьев початки, сложенные в кучу, скользя друг по другу принимают под тяжестью спящего человека форму удобного ложа. Травяной и чуть сладковатый запах сухого маиса расслабляет и успокаивает. С рассветом пришли холод и сырость, на поляны спустился молочный туман, и нужно было возвращаться в дом. В вечном полумраке этой хижины без окон пылал очаг, и межкомнатные перегородки были озарены нежным светом. Хозяйка готовила кофе, его черные прожаренные зерна блестели среди россыпи сахарных крошек, и pipoca – блюда из хлопьев пророщенного маиса с салом. Мы привели в порядок лошадей, оседлали их и отправились в путь. Уже через несколько минут хижина скрылась из виду, и промокший за ночь лес вновь поглотил нас.

Резервация в Сан-Жерониму располагалась примерно на сотне тысяч гектаров земли. Численность населения составляла четыреста пятьдесят индейцев, объединившихся в пять или шесть племен. Незадолго до путешествия из статистических данных я узнал о губительных последствиях эпидемии малярии, туберкулеза и алкоголизма. В течение десяти лет уровень рождаемости не поднимался выше отметки «сто семьдесят», в то время как детская смертность составляла сто сорок человек в год.

Мы побывали в деревянных хижинах, построенных по распоряжению правительства в рамках федеральной программы. Пять-шесть небольших домов выходили на общий двор, таким образом и создавались целые поселки. Несколько одиноких домов стояли в стороне от прочих, их строили сами индейцы: квадратный каркас делали из стволов пальмового дерева, прикрепленных друг к другу с помощью лиан, над каркасом из листьев сооружали крышу, которая прикреплялась к стенам только в четырех углах. И, наконец, в самой глубине леса жила одна семья под навесом из веток около пустующего и пришедшего в негодность дома.

Жители собирались вокруг костра, который горел всю ночь. Мужчины были одеты в основном в потрепанные рубахи и брюки, женщины носили платья, протертые до дыр, или даже просто покрывала, закрепленные над грудью, дети и вовсе ходили голыми. У всех были широкие соломенные шляпы, подобные тем, что мы сами надеваем, отправляясь в путешествие. Производство этих шляп было единственным ремеслом и единственным источником дохода. Вне зависимости от пола и возраста проявлялись признаки монголоидной расы: низкий рост, широкое и плоское лицо, сильно выступающие скулы, веко со складкой, желтый цвет кожи, черные и всегда гладкие волосы (невзирая даже на длину – короткие или длинные), на теле же волосы были редким явлением и в большинстве случаев просто отсутствовали. Жили все в одном помещении. В любое время суток жители ели сладкий картофель, который сначала запекали в золе, а потом доставали оттуда длинными бамбуковыми шпицами. Спали на тонких подстилках из папоротника или на циновках из маисовой соломы, ноги вытягивали поближе к огню: жар, исходивший от очага, и медленно тлеющие дрова мало спасали от ледяного ночного холода на высоте тысячи метров над уровнем моря.

В сколоченных индейцами хижинах была всего одна жилая комната, однако и в тех домах, что были построены правительством, тоже использовали лишь одно помещение. Там, прямо на полу, было разложено все богатство индейца: в комнате царил жуткий беспорядок, возмущавший и наших проводников кабокло из поселка. С большим трудом можно было отделить бразильские вещи от предметов местного производства. Среди первых можно было найти топоры, ножи, эмалированные миски и металлическую посуду, различные лоскуты, иголки с нитками, иногда несколько бутылок и даже зонтик. Мебель и прочие столярные изделия также сваливали сюда за ненадобностью: несколько низких деревянных табуретов, привезенных от парагвайских индейцев гуарани; корзины разного размера и предназначения, с мозаичным плетением, столь характерным для Южной Америки; сито для муки, деревянная ступка с пестиком – тоже деревянным или каменным. Наконец, здесь лежала и глиняная посуда изумительного качества, всевозможных форм и размеров, а также емкости, сделанные из высушенной и выскобленной тыквы. С каким трудом заполучаешь хотя бы один из этих предметов! Раздаривая при знакомстве наши кольца, бусы, бисерные брошки, мы не представляли, насколько этого недостаточно для того, чтобы установить дружеские отношения с индейцами. Даже дорогой подарок самых невероятных размеров, но совершенно бесполезный в хозяйстве оставит владельца равнодушным: «Это невозможно». Если бы эта вещь была сделана его собственными руками, он бы отдал его охотно, но она досталось ему от одной старухи, и только та одна знала, каким образом сделать что-то подобное. На расспросы индеец никогда не отвечал прямо. «И что же, где эта мастерица?» – «Неизвестно». Жест недоумения. «В лесу…» Впрочем, что значат все наши мильрейсы для старого индейца, дрожащего от лихорадки, в ста километрах от ближайшего магазина белых? Какой невероятный стыд испытываешь, беря у этих обездоленных людей какой-нибудь маленький инструмент, расставание с которым для них равносильно невосполнимой утрате…

Но иногда все оборачивается иначе. Вот, например, эта женщина из индейского племени, не хочет ли она продать мне горшок? Конечно, очень хочет. Но, к сожалению, он ей не принадлежит. А кому тогда? Тишина. Ее мужу? Нет. Брату? Тоже нет. Сыну? Никак нет. Это горшок ее внучки. Ее внучке принадлежало все то, что мы хотели бы приобрести. Мы увидели маленькую девочку пяти-шести лет, сидящую на корточках у огня и вертящую в руках мое кольцо, которое я тут же надел ей на пальчик. Барышня вела переговоры самостоятельно, без участия родителей, долго не решалась ничего принять от меня. Она осталась равнодушна и к кольцу, и к пятистам рейсам. Но зато брошка и четыреста рейсов ее убедили.

Хотя индейцы кайнканг и занимались земледелием, но все же охота и рыболовство, а также собирательство были основными родами деятельности. В способах рыбной ловли индейцы так неумело подражают белым, что вряд ли получают хорошие уловы: гибкая веточка, крючок бразильского производства, плохо прикрепленный с помощью смолы к тонкой нити, а иногда даже просто кусок тонкой ткани вместо рыболовной сети. Охота и собирательство полностью определяют ритм их кочевой жизни в лесу; некоторые семьи могли на несколько недель пропасть неизвестно куда, никто не знал их тайных убежищ и маршрутов. Иногда мы встречали такие небольшие группы кочующих индейцев на тропинках, они выходили из леса, чтобы тут же вновь исчезнуть в зарослях. Во главе шли мужчины, вооруженные специальным метательным орудием (называвшимся bodoque) для охоты на птиц, на ремне за спиной висел плетеный колчан с шариками из сухой глины. За ними шли женщины, они несли все самое ценное семейное имущество в заплечных корзинах, которые удерживаются от болтания налобными повязками из ткани или кожи. С ними путешествовали и дети, и домашние животные. Обменявшись с путниками несколькими словами, мы решили приостановить лошадей, и едва они замедлили шаг, как в лесу снова стало тихо. Мы понимаем, что ближайший дом пуст, как, впрочем, и многие другие. Интересно, надолго ли?

Кочевая жизнь может длиться днями и целыми неделями. Сезон охоты и время сбора урожая различных плодов – жабутикабы, апельсинов и лаймов обусловливают миграцию населения. Как же эти кочевники находят себе кров в лесных чащах? В каких тайниках прячут они луки и стрелы? Около оставленных на время охоты домов только случайно можно найти забытое ими оружие. Во что они верят, какие обряды и ритуалы совершают, как осуществляют свою связь с миром?

В здешней примитивной экономической системе огородничество занимает последнее место. В самой чаще леса встречаются распаханные участки земли. Между высокими стенами деревьев есть небольшие расчищенные участки в несколько десятков квадратных метров: там растут банановые деревья, сладкий картофель, маниока, маис. Зерна сначала сушат на огне, затем одна или две женщины толкут их в ступках. Полученную муку сразу же употребляют в пищу, иногда добавляют сало – и получается нечто вроде сырого пирога незамысловатой формы, который едят с черной фасолью. Что касается мяса, то предпочтение здесь отдается полудиким кабанам и разного рода дичи. Как правило, куски мяса подвешивают на ветку над костром и таким образом обжаривают.

Стоит также сказать и о бесцветных личинках – коро, которыми кишат гниющие стволы деревьев. Индейцы, чтобы избежать насмешек белых за пристрастие к этим червякам, скрывают, что едят их. Но достаточно немного пройти по лесу, как вдруг увидишь на земле огромное бревно двадцати-тридцати метров в длину – это pinheiro, поваленное бурей дерево, разрубленное на куски и почти насквозь прогнившее. Бревно искромсали охотники за коро. Внезапно войдя к индейцу, можно увидеть посуду, наполненную этим ценным лакомством, которое он тут же прикрывает рукой.

Как не просто оказывается достать себе этих коро! Словно заговорщики, мы подолгу размышляем о том, как же нам все устроить. Один индеец, страдающий лихорадкой и оставленный в покинутой всеми деревушке, показался нам подходящим для нашей затеи. Мы растормошили его, дали ему топор и подтолкнули к дереву. Растерявшись, он совершенно не понимал, чего мы от него хотим. У нас был один ответ: мы хотели коро. Стоя перед гниющим древесным стволом, мы ждали, когда появится потенциальная жертва. Топором сделали несколько глубоких надсечек. В каждой появилось по жирному бледно-бежевому насекомому, похожему на шелковичного червя. Теперь их нужно было употребить. Индеец безучастно взирал на то, как я обезглавил свою добычу; из тельца брызнул белесый жир, который я попробовал не без колебаний. У него был привкус кокосового молока, а по консистенции он напоминал сливочное масло.

После такого «боевого крещения» я был готов к настоящим приключениям. Так получилось, что в Бразилии университетские каникулы длятся с ноября по март и приходятся на сезон дождей. Несмотря на то, что это не совсем удобно, я все же запланировал на это время установить контакт с двумя индейскими племенами, одно из них было мало изучено и приблизительно на три четверти уничтожено: племя кадиувеу, которое обитало недалеко от границы с Парагваем. О другом было кое-что известно, однако его изучение было не менее перспективным – племя бороро в Центральном Мату-Гросу. Кроме того, Национальный музей Рио-де-Жанейро предложил мне поработать на одной археологической стоянке, расположенной по пути моего следования, он давно уже упоминалось в архивах, но никому до сих пор не удавалось ее исследовать.

С тех пор я постоянно переезжал из Сан-Паулу в Мату-Гросу и обратно – то на самолете, то на грузовике, то на поезде, то на корабле. В период с 1935 по 1936 год я пользовался двумя последними видами транспорта; железная дорога проходила рядом с пунктом назначения, около Порту-Эсперанса, на левом берегу реки Парагвай.

Стоит ли говорить, что путешествие было утомительным. Железнодорожная компания «Нороэсте» сначала доставляет вас в Бауру, на землю первопроходцев. Там надлежало пересесть на ночной поезд до Мату-Гросу, следующий через все южные штаты страны. Таким образом, путешествие должно было продолжаться три дня: топливом служил древесный уголь, поезд постоянно сбавлял скорость, часто и надолго останавливался, чтобы пополнить запас горючего. Вагоны деревянные и со щелями: после путешествия все лицо оказывалось как в глиняной маске, тонкая красная пыль забивалась в каждую складку кожи. Меню вагона-ресторана соответствовало кулинарным пристрастиям местных жителей: свежее или вяленое мясо, рис и черная фасоль, сдобренные соусом, куда добавляли для густоты фаринью – высушенную на огне и растолченную в порошок мякоть кукурузы или маниоки; и, наконец, излюбленный бразильский десерт – джем из айвы или гуайявы и сыр. На каждой станции уличные мальчишки за гроши продавали сочные ананасы, их желтоватая мякоть прекрасно освежала.

Прежде чем добраться до Мату-Гросу, мы сделали остановку в Трес-Лагоас, а затем переправились через реку Парана, такую широкую, что, несмотря на уже начавшиеся дожди, в некоторых местах просматривалось дно. Вскоре моему взору открылся пейзаж, который станет столь же привычным за годы странствий, сколь невыносимым и неизбежным для всей Центральной Бразилии от Параны до Амазонского бассейна: ровные, слегка волнистые плоскогорья, бескрайний горизонт, заросли кустарника, здесь время от времени можно встретить и стада зебу, разбегающиеся при виде поезда. Многие путешественники, переводя название «Мату-Гросу» как «огромный лес», совершают ошибку, придают ему иной смысл: слово «лес» происходит от женского рода лексемы «mata», тогда как форма мужского рода «mato» означает «кустарник» и прямо указывает на особенности южноамериканского ландшафта. «Мату-Гросу» буквально переводится как «густые заросли кустарника», и никакое другое словосочетание лучшим образом не подойдет для обозначения этой дикой и печальной местности, однообразие которой тем не менее говорит о чем-то значительном и захватывающем.

Я, в свою очередь, перевожу слово «sertão», сертан, как «лесная глухомань». Это слово имеет отличную от прочих эмоциональную окраску. «Mato» непосредственно соотносится с реалиями здешнего ландшафта: эти непроходимые дебри совсем не похожи на привычный нам лес; тогда как понятие «сертан» предполагает ряд субъективных характеристик: местность рассматривается прежде всего с позиции человека. «Сертан», разумеется, обозначает сельскую местность, но в данном контексте она должна быть противопоставлена обитаемым и возделываемым землям: ведь в сертане человек не может позволить себе жить подолгу. Среди колониальных жаргонизмов, пожалуй, можно отыскать и другое подходящее по смыслу слово – «захолустье».

Иногда плоскогорье вдруг обрывается, уступая место радующей взор лесистой и травянистой долине под нежным небом. Между Кампу-Гранди и Акидауаной ландшафт меняется еще более резко: появляются ослепительные скалы сьерры Маракажу, в глубине которой, в Корриентес, прячется гаримпо – алмазный прииск. Но вдруг все снова меняется: едва покинув Акидауану, оказываешься в Пантанале – самом большом болоте в мире, занимающем весь средний бассейн реки Парагвай.

Если посмотреть с самолета на эти земли с извивающимися вдоль плоскогорья реками, взору откроется удивительное зрелище: в причудливых поворотах и излучинах стоит вода. Речные русла становятся похожими на тоненькие бледные линии, словно сама природа была в нерешительности, когда легкими штрихами изображала их. Когда спустишься вниз, Пантанал кажется чем-то невероятным: на невысоких холмах, словно на плавающих ковчегах, находят убежище стада зебу; а в затопленных болотах стаи крупных птиц – фламинго и цапель – образуют бело-розовые острова. Их оперение не идет ни в какое сравнение с веерными листьями растущих тут же пальм carandá, листья которых покрыты драгоценным воском. Рощицы этих деревьев разнообразят обманчиво милый вид этой водяной пустыни.

Так неудачно названный, мрачный Порту-Эсперанса, на мой взгляд, – самое странное место на всем земном шаре, кроме, пожалуй, Файр-Айленда в штате Нью-Йорк, о котором у меня сложились почти такие же впечатления. Эти города удивительно противоречивы, правда, каждый по-своему. Но оба они совершенно нелепы: одновременно смешны и ужасны, и с точки зрения географического положения, и в моральном плане.

Разве Файр-Айленд придумал не Свифт? Песчаная стрелка острова без какой-либо растительности находится недалеко от Лонг-Айленда. Она очень длинная, но при этом невероятно узкая: восемьдесят километров в длину и от двухсот до трехсот метров в ширину. Со стороны океана купаться здесь нельзя из-за постоянных штормов. Сторона, обращенная к материку, более спокойна, но столь мелководна, что нельзя даже толком войти в воду. В основном здесь занимаются ловлей рыбы (впрочем, несъедобной), даже вопреки расставленным через определенное количество метров вдоль всего пляжа деревянным табличкам с объявлениями о запрете этого промысла. Но местные жители зарывают свежую добычу в песок. Дюны Файр-Айленда чрезвычайно ненадежны, они покоятся на пропитанной водой почве и в любой момент могут разъехаться под ногой, вот почему здесь можно встретить и другие таблички, на сей раз запрещающие даже передвигаться по этим песочным насыпям, поскольку очень велик риск провалиться в зыбучий песок.

Если позволить себе сравнение с Файр-Айлендом, где суша текуча, можно сказать о том, что здесь множество огромных водных каналов, а земля больше чем наполовину затоплена: чтобы иметь возможность передвигаться, жители Черри Гроув, деревушки в самом центре острова, вынуждены были воспользоваться идеей европейских архитекторов и создать систему специальных переходов, стоящих на деревянных сваях.

Для полноты картины стоит сказать о том, что в Черри Гроув главным образом живут мужчины, и тут никого не удивляют гомосексуальные семьи. Поскольку в здешней пустыне почти ничего не растет, кроме несъедобной травы, покрывающей песок плотным ковром, за покупками приходится ездить к единственному торговцу, расположившемуся у пристани. За дюнами есть и другие деревушки, построенные на более устойчивой почве, там можно встретить несколько мужских бездетных семей, возвращающихся в хижины с детскими колясками (это единственное подходящее для этой местности транспортное средство): на выходные дни они покупают несколько бутылок молока, явно не для ребенка.

Если все происходящее на Файр-Айленде напоминает забавный фарс, то жизнь обитателей Порту-Эсперанса более похожа на каторжную. Единственное, что оправдывает существование их поселка, это железная дорога, которая протянулась на тысячу пятьсот километров к этим землям, на три четверти совершенно безлюдным. Далее существует лишь одно средство сообщения с внешним миром – лодка: рельсы обрываются в прибрежной грязи, там, где полусгнившая деревянная конструкция выполняет роль причала для маленьких речных судов.

Здесь никто не живет, кроме работников железной дороги, только они строят себе жилища на этих землях. Дом представляет собой деревянный барак, стоящий прямо посреди болота. Снаружи здесь перемещаются только по шатким дощатым мосткам, проложенным по всей освоенной территории. Мы устроились в небольшом домике на берегу, недалеко от того места, где проходили наши исследования. Крошечная комната больше походила на коробку, а сам дом стоял на высоких сваях, к которым была приставлена лестница. Дверь открывалась в совершеннейшую пустоту над запасным железнодорожным путем. На заре нас будил гудок локомотива, который служил нам личным средством передвижения. Ночи были тягостны: жара и влажность, огромные болотные москиты, не дающие покоя даже в нашем убежище. И хотя мы тщательно продумали перед отъездом конструкцию противомоскитных сеток, в результате они оказались непригодными, – одним словом, все способствовало тому, чтобы мы не спали. Когда в 5 часов утра пар локомотива заполнял нашу комнату с тонкими деревянными стенками, вчерашняя жара еще не спадала. Тумана не было, несмотря на сырость. Небо отливало свинцом, воздух становился невероятно тяжелым, от пара было невозможно дышать. К счастью, локомотив шел быстро, нас обдувал ветер, и, свесив ноги над паровозным башмаком, мы сгоняли с себя тяжесть ночи.

Единственный железнодорожный путь (здесь проходили всего два поезда в неделю) был скверно проложен через болотные топи, и на этом шатком переезде локомотив постоянно клонился в сторону, в любой момент рискуя сойти с рельсов. Вокруг дороги была гнилая топь, от воды шел отвратительный запах. Тем не менее в течение нескольких недель мы пили эту воду.

Справа и слева росли кусты, редкие, как во фруктовом саду: если посмотреть на них издалека, они сливались в темную массу, но если заглянуть под ветви, можно увидеть, как в воде яркими пятнами отражается небо. Кажется, что все томится в этом тепле, способствующем медленному разложению. Если бы можно было жить здесь в незапамятные времена и в течение тысячелетий наблюдать за ходом истории, мы бы поняли, каким образом органические вещества постепенно превращаются в торф, каменный уголь и нефть. Да и сам я долго наблюдал за одним из этапов подобного преобразования, когда застоявшаяся в земле вода начинала постепенно густеть, отливая всеми цветами радуги. Бывшие с нами рабочие отказывались понимать, что мы мучаем себя и их из-за бесконечного поиска останков и черепков. Однако особое значение эмблемы с надписью «инженер» на наших пробковых шлемах немного их приободряло, рабочие считали, что археология – лишь предлог для более существенных изысканий.

Иногда тишину нарушали животные, испуганные присутствием человека: удивленный олененок с белым хвостом, стайка страусов эму, белые цапли, всколыхнувшие воду и полетевшие прочь.

В дороге к нам присоединились другие рабочие, забравшиеся на локомотив по лестнице. Остановка: двенадцатый километр, окончен еще один переезд, и теперь надо идти пешком до строительных складов. Они расположены в рощице, окруженной полем, так характерной для этой местности, и заметны издалека.

Вопреки ожиданиям, вода здесь не застаивается, течет легко; под слоем ила множество ракушек, особенно там, где болотная растительность пускает корни. Топь полна зелеными островками колючих рощиц, где индейцы издревле разбивали свои лагеря и где теперь находят следы их пребывания.

Каждый день мы благополучно добирались до одной из них по тропинке, протоптанной нами и выложенной кусками сломанных шпал, собранных по пути. Мы проводили здесь большую часть времени, с трудом дыша и утоляя жажду нагретой солнцем болотной водой. К концу дня за нами приходил локомотив, иногда присылали и другое транспортное средство, прозванное дьявольским, – это была специальная платформа, которую рабочие должны были двигать, отталкиваясь вручную с разных сторон от твердой суши. Мы невероятно уставали, постоянно мучились от жажды, но по возращении никак не могли уснуть в «пустыне» Порту-Эсперанса.

В сотне километров отсюда находилась ферма, и мы решили остановиться на ней, прежде чем отправиться к местам обитания племени кадиувеу. Французская фазенда (как ее называли на линии) располагалась примерно на 50 000 гектарах земли, что соответствовало участку железной дороги в 120 километров. По этим полям, поросшим зеленым кустарником и жесткой травой, бродил скот – около 7000 голов (в тропиках одному животному достаточно от 6 до 10 гектаров), и периодически его поставляли в Сан-Паулу по железной дороге. На этом участке находились две или три станции: одна из них, Гуайкурус, была пассажирской – она получила свое название от известных воинственных племен, которые когда-то обитали в этих краях. Кадиувеу – последние выжившие на бразильской территории потомки этого племени.

Фазендой управляли двое французов, объединившие усилия с несколькими семьями пастухов. Одному из них было около сорока лет, его звали Феликс Р., а по-свойски просто – Дон Феликс. Несколько лет тому назад он был убит индейцем. Имени второго француза, который был помоложе, я не помню.

Во время Первой мировой войны один из наших хозяев служил в армии, другой был еще подростком. Благодаря отчаянному характеру и некоторым другим склонностям оба они стали марокканскими колонистами. В Нанте они занимались спекуляцией, но вдруг, неизвестно почему, решили пуститься в странное приключение и отправились в эти забытые богом земли Бразилии. Как бы то ни было, но Французская фазенда через десять лет после ее основания зачахла из-за недостатка средств на покупку скота и современного оборудования, ведь деньги в основном вкладывали в приобретение новых земель.

В просторном бунгало, построенном на английский манер, наши хозяева вели скромный образ жизни то ли скотоводов, то ли бакалейщиков. И действительно, во всей округе это фермерское угодье было единственным предприятием, которое торговало продуктами питания. Трудившихся на ферме крестьян называли empregados: это были наемные рабочие или батраки, они покупали то, что сами же и производили, и в результате такой «деловой игры» оказались должны сами себе, таким образом, предприятие работало практически без денег. Цены на производимые здесь товары, по сложившемуся обычаю, в два-три раза превосходили привычную рыночную стоимость, и дела на фазенде могли бы идти очень успешно, если бы коммерческий аспект не оставался второстепенным. В этом было что-то удручающее. По субботам рабочие, собрав немного сахарного тростника, возвращались в свои хижины. Тростник почти тотчас же отжимали на фазенде в специальных машинах – engenho, при этом стебли измельчали тремя вращающимися цилиндрами из грубо отесанных древесных стволов, а затем в больших жестяных тазах выпаривали сок, который разливали по специальным формам, где он, остывая, превращался в зернистую массу рыжеватого цвета, так называемую рападуру – неочищенный сахар. Готовую продукцию доставляли в находящийся тут же магазин. Вечером рабочие становились уже покупателями и по полной цене приобретали для детей единственное лакомство в сертане.

Наши хозяева философски относились к такому способу ведения хозяйства, общались с рабочими только по служебным вопросам. Так как людей их круга по соседству не было (поскольку между фазендой и ближайшими плантациями находилась индейская резервация), то избранный ими суровый образ жизни, без сомнения, как нельзя лучше защищал их от скуки. Единственное, что они позволяли себе на материке, – немного выпивать и покупать одежду. В этом пограничном районе страны смешались друг с другом разные традиции: бразильские, парагвайские, боливийские, аргентинские. В моду вошли пампасы – боливийские шляпы из тонко сплетенной коричневато-серой соломы, с широкими чуть загнутыми полями и высокой тульей, и ширипу – своего рода пеленка для взрослых из хлопка пастельных тонов с сиреневыми, розовыми или голубыми полосками, она прикрывала бедра и на икрах заправлялась в белые сапоги из грубого полотна. В прохладные дни вместо ширипу надевали бомбашу – пышные, как у зуавов, шаровары, с изящной вышивкой по бокам.

Все дни напролет хозяева проводили в корале, нужно было осматривать животных, делить на группы, выбирать кого-то на тот случай, если вдруг поступит предложение о продаже. В жуткой пыли, под громкие крики управляющих животные тянулись друг за другом, чтобы хозяева, разглядев их, решили, кого в какой загон следует отправить. Длиннорогие зебу, упитанные коровы и испуганные телята проходили через узкий огражденный коридор. Иногда быки упрямились, тогда лассоейро, ловко раскрутив над головой тонко сплетенную сорокаметровую веревку, бросал ее, и через мгновение бык был усмирен, а всадник, торжествуя, поднимал лошадь на дыбы.

Два раза в день – в 11:30 утра и в 7 часов вечера – все собирались под сводами перголы, окружавшей жилые комнаты, чтобы совершить традиционный обряд – шимарран, то есть выпить чашечку мате через специальную соломинку. Известно, что мате – дерево того же семейства, что и наш вечнозеленый дуб. Веточки мате слегка подсушивают на дыму в подземной печи и тщательно размалывают в порошок желтовато-зеленого цвета, его подолгу можно хранить в деревянных бочонках. Я слышал, что с тех пор, как напиток под этой маркой стал продаваться в Европе, он претерпел столь существенные изменения, что теперь не имеет ни малейшего сходства с настоящим.

Существует несколько способов заваривать мате. В полевых условиях, когда мы сильно уставали, невозможно было ждать, чтобы соблюсти все правила. Нам хотелось побыстрее добиться того бодрящего эффекта, который приносит этот напиток, и мы просто бросали щепотку порошка в холодную воду, а затем слегка подогревали ее на огне – очень важно не позволить мате закипеть, поскольку тогда он теряет все свои полезные свойства. Это называют «chá de maté», что буквально означает «настойка наоборот», – темно-зеленая маслянистая жидкость, словно чашка крепко заваренного кофе. Когда времени заварить напиток не хватает, делают «téréré» и посасывают через трубку настой замоченного холодной водой порошка. Чтобы избежать горького привкуса, можно приготовить maté doce, по рецепту парагвайских красавиц: порошок следует карамелизировать, смешать его с сахаром и подержать над огнем, затем влить эту кипящую жижу в воду, подогреть и процедить. Правда, среди любителей мате я еще не встречал тех, кто, зная множество способов приготовления напитка, не ценил бы более всего шимарран, ведь это одновременно и общий ритуал и семейная забава, во всяком случае именно так к этому относились жители нашей фазенды.

Гости и хозяева рассаживались вокруг маленькой девочки (ее называли china) с чайником и горелкой в руках; у нее было и еще одно приспособление – cuia – калебас с серебряным отверстием или, как было принято в Гуайкурусе, рог зебу, искусно украшенный одним из работников. Сосуд на две трети наполняли порошком мате, девочка вливала в него горячую воду, тщательно размешивая, до тех пор пока не получалась вязкая масса, затем окунала туда серебряную трубочку, к которой крепилась маленькая колбочка, снабженная отверстиями. Предварительно это приспособление нужно хорошо прочистить, чтобы трубку можно было свободно опустить до самого дна сосуда. В небольшом углублении скапливалась жидкость, а трубка должна была оставаться практически неподвижной, чтобы не всколыхнуть осевшую вязкую массу. Тем не менее, чтобы в трубку попадала не только вода, ее нужно слегка проворачивать. Так начинается ритуал шимарран. Калебас прежде всего предлагают хозяину дома, он несколько раз втягивает настой через трубку и передает сосуд следующему, и так далее – по кругу: сначала мужчины, потом женщины, если они присутствуют, до тех пор, пока жидкость не закончится.

Первые несколько глотков поистине восхитительны, во всяком случае для тех, кто уже умеет пить этот напиток. Если же это происходит впервые, то, как правило, сначала сильно обжигаешься, слишком глубоко опустив трубочку, вода в сосуде очень горячая. На поверхности получается пышная пенка – горькая и душистая, кажется, что всего в двух каплях – аромат огромного леса. В мате содержатся такие же алкалоидные вещества, как и в чае, кофе, шоколаде. От крепости и количества выпитого мате зависит и его эффект: успокаивающий или бодрящий.

Разумеется, не следует сравнивать мате ни с амазонской гуараной, о которой еще пойдет речь, ни с пресловутой боливийской кокой: когда разжевываешь эти безвкусные сухие листья, скатываешь во рту волокнистый шарик с привкусом травяного отвара и чувствуешь, как немеет слизистая оболочка, язык превращается в чужеродное тело. Пожалуй, мате можно сравнить по эффекту только с жевательным табаком, приправленным бетелем, хотя новичка он пугает обильным выделением слюны с довольно неприятным привкусом.

Племена индейцев кадиувеу жили в низинах на левом берегу реки Парагвай, между их поселением и фермерскими угодьями Французской фазенды находились заросшие холмы Серрада-Бодокена. Наши хозяева считали, что индейцы глупы, ленивы и занимаются только воровством и пьянством, а потому, если те случайно заходили на пастбища, то их грубо выгоняли. Фермеры полагали, что наши исследования заранее обречены на неудачу, однако, несмотря на то, что они с неодобрением относились к экспедиции, все же оказали нам щедрую поддержку, без которой мы бы не смогли осуществить наши намерения. Но каково же было их удивление, когда несколько недель спустя мы вернулись с несколькими буйволами, нагруженными, как в караване: мы привезли большие расписанные керамические кувшины, украшенные необычным орнаментом поделки из козлиной кожи, деревянных идолов из исчезнувшего пантеона божеств… Для них это было настоящим открытием, повлекшим за собой странные изменения. Два-три года спустя меня посетил Дон Феликс, случайно оказавшийся в Сан-Паулу, из разговора я узнал, что с индейцами у него теперь партнерские отношения, забыты былые времена, когда он высокомерно обращался с местным населением, он теперь gone native[14], как сказали бы в Англии. Маленькая мещанская гостиная на фазенде теперь была обтянута раскрашенной кожей, повсюду стояла глиняная посуда индейского производства, словно наши друзья решили поиграть в марокканский или суданский базар словно колониальные чиновники, которыми им и надлежало быть. Индейцы стали их постоянными поставщиками, их всегда очень тепло принимали, и для товарообмена на фазенду они приходили целыми семьями. Но как далеко могла зайти эта близость? Нетрудно догадаться, что холостяки-европейцы, жившие на фазенде, едва ли могли устоять перед прекрасными индейскими девушками, особенно во время празднеств, когда полуобнаженные индеанки подолгу украшали себя, расписывая свои тела изысканными синими и черными завитками, покрывавшими их кожу словно облегающие кружевные платья. Как бы то ни было, но где-то между 1944 и 1945 годом, я узнал, что Дон Феликс был убит одним из своих новых знакомых. В его смерти виновны не столько индейцы, сколько та самая этнографическая экспедиция молодых ученых, которая десять лет назад побывала в его доме, изменив его взгляды на жизнь.

Фермерский магазин снабдил нас тогда продуктами: вяленое мясо, рис, черная фасоль, мука из маниоки, мате, кофе и немного рападуры. Нам предоставили вьючных животных: лошадей – для перевозки людей, и быков – для багажа, поскольку мы везли предметы для обмена с индейцами, для того чтобы пополнить нашу коллекцию этнографических материалов. Это были детские игрушки, стеклянные бусы, зеркала, браслеты, кольца, духи и, наконец, отрезы ткани, покрывала, одежда и инструменты. Работники фазенды вынуждены были нас сопровождать, хотя и не очень желали этого, поскольку мы отрывали их от празднования Рождества в семейном кругу.

В деревнях нас ждали. О нашем приезде на фазенду узнали индейские пастухи вакейрос, им было известно и то, что «иностранцы» везут «подарки». Все это вызывало у них тревожные чувства, что объяснялось прежде всего тем, что нас подозревали в намерении захватить их земли.

Налике, своеобразная столица индейского поселения кадиувеу, находится приблизительно в ста пятидесяти километрах от Гуайкуруса, в трех днях пути верхом на лошади. Поскольку навьюченные волы идут очень медленно, их приходится отправлять вперед. Прежде всего мы собирались взобраться по склонам Серрада-Бодокены и переночевать на плато, на самом краю фермерских угодий. Очень скоро мы оказались в узкой долине, поросшей высокими травами, в которых наши лошади передвигались с трудом. Путешествие осложнялось еще и грязными болотными топями, встречающимися по дороге. Лошади спотыкались, пытаясь нащупать копытом твердую почву, и наконец мы снова выбирались к высоким травам; и сразу под пологом листьев мы заметили целую тьму клещей, устроивших себе гнездо, по форме напоминавшее большое яйцо. Тысяча оранжевых жучков облепили растение. Оказавшись на теле жертвы, они растекаются по его поверхности, обтекая ее словно мокрая тряпка, а затем впиваются в кожу. Бороться с ними можно лишь опередив их: надо спрыгнуть с лошади, полностью раздеться и, пока они еще только на одежде, быстро убить, в это время попутчики должны внимательно осмотреть вашу кожу, не удалось ли какому-нибудь насекомому впиться. Крупные одиночные паразиты серого цвета не так страшны: они вцеплялись в кожу, не доставляя особенной боли, и на теле их можно было найти на ощупь, заметив через несколько часов или дней небольшие припухлости, когда они уже успевали глубоко впиться, и тогда удалить их с помощью ножа.

Наконец, пройдя сквозь колючий кустарник, мы вышли к пологой каменистой дороге, ведущей в сухой лес, в котором кактусы росли рядом с деревьями. Едва мы обошли высотку, поросшую большими колонновидными кактусами, как разразилась гроза, собиравшаяся еще с утра. Мы спешились и решили укрыться под каменными сводами пещеры, хотя и сырой, но спасающей от ливня. Как только мы вошли внутрь, раздался странный писк – это были летучие мыши, которых здесь называют морсэгу. Они спали, облепив каменные своды, а мы нарушили их покой.

Когда дождь закончился, мы продолжили путь в густом и темном лесу, полном свежих запахов и диких растений. Вот женипапо – фрукт с крупными, терпкими на вкус плодами; гуавира – растет, как правило, на прогалинах и славится тем, что ее всегда прохладная мякоть хорошо утоляет жажду; дающее орехи кешью кажу, которое занимает бывшие индейские лесные делянки.

Равнина постепенно приобретала характерный для Мату-Гросу вид плато, поросшего редкими деревьями и высокой травой. Мы приблизились к месту наших исследований, обошли трясину и высохшую на ветру грязь, по которой бегали болотные птицы. Впереди показались хижина и загоны для скота – пост Ларгон. Там мы застали семью, занятую разделкой молодого быка, которого готовили на продажу. В его окровавленном остове, крича от удовольствия, несколько голых ребятишек играли «в лодочку» и качались. В сумерках над костром, разведенным под открытым небом, поджаривали шурраско, жирные капли падали в огонь, а урубу – грифы-стервятники – целыми стаями спускались с гор к месту, где разделывали мясо, и сражались с собаками за кровь и выпотрошенные внутренности быка.

Покинув Ларгон, мы двинулись по «тропе индейцев». Сьерра, неожиданно меняясь, вела то вверх, то вниз, из-за неровной скалистой местности нам приходилось идти пешком, держа лошадей за поводья. Тропа следовала вдоль горного ручья, его не видно, а только слышно журчание воды на перекатах. Недавно прошел дождь, и идти по мокрым камням и грязным лужам очень скользко. Наконец на краю сьерры мы наткнулись на круглую площадку индейской стоянки, где удалось немного передохнуть, прежде чем отправиться дальше – через болото.

В 4 часа вечера, изрядно устав, мы сделали остановку – между деревьев натянули гамаки, подвесили противомоскитные сетки, проводники развели огонь и приготовили обед из риса с вяленым мясом. Нас так мучила жажда, что мы без отвращения выпили несколько литров мутной от примеси почвы болотной воды, добавив в нее марганцовки. День подходил к концу. За серой кисеей москитных сеток пламенело небо. Едва удалось уснуть, как нас разбудили проводники. Они уже запрягли лошадей, нужно было продолжать путешествие. В теплое время года лошадей щадили и пользовались для переходов ночной прохладой. Вялые, сонные, немного продрогшие, мы пробирались по узкой, освещенной луной тропинке. Лошади спотыкались, близилось утро. К 4 часам утра мы добрались до Питоко, где некогда находился пост Службы защиты индейцев. Теперь там три разрушенных дома, между которыми кое-как удается подвесить гамаки. Река Питоко течет плавно; беря начало в Пантанале, через несколько километров она вновь теряется в нем. У нее в сущности нет ни источника, ни устья, кое-где русло и вовсе пересыхает. Для неопытного путешественника настоящую угрозу представляют пираньи, обитающие в реке, но для осторожного индейца они – не помеха: здесь купаются и набирают воду. Несколько индейских семей по-прежнему живут в этих болотах.

Мы забрались в самую глубь болот: то затопленные водой ямы между зарослей кустарника, то обширные грязные топи, без единого дерева вокруг. Для этого путешествия нам больше подошел бы вол под седлом, чем лошадь. Грузным животным можно управлять с помощью веревки, привязанной к кольцу, продетому в ноздри, и вол лучше переносит переходы по трясине, иногда погружаясь в воду по грудь.

Наконец удалось выйти на равнину, которая, вероятно, тянулась до реки Парагвай. Здесь нас застигла сильная буря, дождевая вода даже не успевала впитываться в землю. На горизонте не было ни одного дерева, и негде было укрыться; оставалось только идти дальше. Наши навьюченные лошади, да и мы сами промокли до нитки, то слева, то справа сверкала молния, словно кто-то палил из боевых орудий. Спустя два часа испытания закончились: дождь перестал, но на горизонте еще полыхали зарницы, как это бывает в открытом море. Уже на краю равнины мы заметили глинистую террасу высотой в несколько метров, на которой расположился десяток хижин, их силуэты вырисовывались на фоне неба. Мы прибыли в Энженью, неподалеку от Налике, и решили остановиться здесь перед тем, как попасть в прежнюю столицу края, к 1935 году состоявшую лишь из пяти небольших хижин.

На первый взгляд может показаться, что эти хижины мало чем отличаются от хижин бразильских крестьян в находящейся неподалеку деревне, на которых здешние индейцы невероятно похожи внешне как физически (здесь живет множество метисов), так и манерой одеваться. Однако язык их совершенно различен. Речь племени гуайкуру удивительно приятна на слух: быстрый темп, длинные слова, где долгие гласные чередуются с резкими зубными и горловыми звуками, а мягкие и плавные согласные вовсе отсутствуют. Возникает такое ощущение, будто слушаешь, как ручеек бежит по камням. Слово «кадиувеу» возникло из искаженного индейского самоназвания «кадигуегоди». О том, чтобы выучить их язык, не могло быть и речи, слишком мало мы у них находились, хотя наши новые хозяева немного говорили по-португальски.

Каркас индейского жилища образуют воткнутые в землю очищенные от коры стволы деревьев, скрепленные балками, уложенными наверху в развилку ветвей. Двускатная крыша покрыта сухими желтыми пальмовыми листьями, в отличие от бразильских хижин стен не было вовсе. Такой дом представляет собой нечто среднее между жилищем белых (у которых позаимствовали форму крыши) и древними индейскими навесами из плоских циновок.

Эти примитивные дома гораздо вместительнее, чем кажется на первый взгляд: в них ютились сразу несколько семей. В некоторых хижинах, похожих на вытянутые ангары, их жило около шести, за каждой в доме была закреплена определенная «территория», ограниченная частоколом и деревянной перегородкой. За таким своеобразным занавесом семьи проводили все свое свободное время – здесь играли дети, отдыхали мужчины и женщины. Повсюду были разбросаны куски оленьей кожи, хлопковые ткани, калебасы, сети, солома. В углах стояли огромные расписные кувшины для воды на специальных воткнутых в землю подставках-треногах и рукоятью, как правило, искусно украшенной.

Рис. 1. Кувшин для воды, украшенный красным высветленным орнаментом и блестящей черной смолой

Рис. 2. Три образца керамики кадиувеу

Рис. 3. Деревянные статуэтки. Слева: Старичок; справа: Мать Близнецов

Когда-то жилища кадиувеу были подобны «длинным домам» ирокезов. Своим внешним видом они полностью оправдывают это название, но суть изменилась, когда местные жители стали объединяться в трудовые общины, теперь речь уже не шла о традиции матрилокального брака, предписывающей молодым зятьям с семьями жить в доме родителей жены.

Жизнь нынешних обитателей этого убого поселения оторвана от далекого прошлого, о былом благополучии можно узнать лишь из воспоминаний итальянского ученого и художника Гвидо Боджани, дважды побывавшего в этих краях, в 1892 и 1897 годах. Он оставил уникальные этнографические материалы и прекрасный путевой дневник; сегодня его коллекция хранится в Риме. Теперь же население центров трех племен составляло около двухсот человек, здесь занимались охотой, разводили коров, мелкий скот и домашнюю птицу, собирали дикорастущие плоды, возле единственного источника, текущего у подножья холмов, выращивали маниоку. Пробиваясь сквозь полчища комаров, мы ходили туда умываться, набирали с собой немного опаловой, чуть сладковатой воды.

Ко всему прочему, здесь ткали мужские хлопковые пояса, плели из соломы, перековывали монеты (главным образом из никеля и реже – из серебра) для изготовления ожерелий, хотя основным родом деятельности было производство керамики. Женщины смешивали глину реки Питоко с толчеными камнями, эту массу раскатывали в тонкие колбаски и укладывали их спиралью, соединяя в нужную форму; пока изделия были еще сырыми, их украшали тиснением витого веревочного рисунки и росписью окисью железа, которую добывали в сьерре. Изделия обжигали на открытом воздухе, а затем приступали к оформлению, в два слоя наносили горячую жидкую смолу: черную – pau santo, или желтую полупрозрачную – angico; когда кувшин остывал, для красоты в рельефный узор втирали светлый мел или пепел.

Для детей женщины лепили и мастерили фигурки животных их из всего, что попадалось под руку: глины, воска, сухих стручков. Играли дети и с деревянными фигурками, своих кукол они обычно наряжали в яркую одежду, похожие фигурки хранились у старых женщин на дне корзин. Но на самом деле игрушки ли это? Или языческие идолы? Или изображения предков? Противоречивый характер здешних обычаев не позволяет с точностью определить их предназначение. Посетив Музей Человека, можно убедиться в том, что это, несомненно, предметы религиозного культа, особенно примечательны фигурки, изображающие Мать Близнецов и Старичка, отсылающие к легенде о том, что бог, однажды спустившись на землю, был обижен людьми, за это он наказал их, пощадив лишь одну семью, которая его защищала. С другой стороны, не следует думать, что в этих племенах происходит отказ от некоторых религиозных обычаев, основываясь лишь на том, что фигурки служили помимо прочего и детскими игрушками. Эту необычную, на наш взгляд, ситуацию подробно описал Боджани еще сорок лет назад, десять лет спустя о том же сообщал Фрич, сегодня мои собственные наблюдения позволяют утверждать то же самое; а коль скоро некоторые обстоятельства в жизни племен остаются неизменными в течение достаточно долгого времени, то, значит, такова норма. То, что дети играли с деревянными идолами, еще не говорит о религиозном упадке и утрате ценностей (хотя многие склоняются именно к этой версии), логичнее было бы рассмотреть эту ситуацию как проявление иного характера отношений между духовной и обыденной жизнью: ведь противопоставление этих сфер человеческой деятельности не так абсолютно и неизменно, как об этом принято рассуждать.

В хижине по соседству жил колдун-знахарь, у него было множество религиозных атрибутов: круглый табурет, соломенная шапка, погремушка из калебасы, затянутая в хлопчатобумажную сетку и страусиное перо для ловли злых духов бишо, насылающих болезни. Излечиться можно было лишь одним способом – колдун изгонял злого духа болезни, с помощью силы своего бишо, духа-покровителя. И этот бишо-покровитель был довольно консервативен, он запретил своему протеже отдать мне часть магической экипировки, поскольку он уже привык к ней, как мне сказали.

Нам удалось побывать на празднике, устроенном в честь того, что одна из девушек соседней хижины достигла половой зрелости; обряд начинался с одевания: нарядили девушку по старинному обычаю, вместо хлопчатобумажного платья ее облачили в тонкую ткань, плотно обернутую вокруг тела ниже подмышек и свисавшую до самой земли. Плечи, лицо и руки изящно расписали, а на шею надели все имеющиеся ожерелья. Впрочем, вся это возможно было не столько данью обычаям, сколько попыткой произвести на нас впечатление. Как неопытных ученых, нас предупредили, что местные жители с опасением относятся к фотосъемке. Нам нужно было отучить их бояться этого «рискованного» мероприятия и в качестве компенсации морального ущерба вознаградить подарком. Однако индейцы кадиувеу усовершенствовали эту систему: они не только требовали щедро платить за то, что их фотографировали, но еще и вынуждали снимать их. Не было ни дня, чтобы какая-нибудь женщина, нарядившись, не просила меня несколько раз ее щелкнуть, а затем требовала с меня немного мильрейсов. Вооруженный фотокамерой, я часто притворялся, что сделал снимок, но все равно платил.

Ведь как этнограф, я бы проиграл, не уступая подобной уловке или осуждая просьбы индейцев как очередное доказательство упадка культуры народа, свидетельствующее о стремлении к наживе. На самом деле здесь надлежит говорить о новых проявлениях известных специфических особенностей индейского быта, таких как независимость и влиятельность женщин знатного происхождения, хвастовство перед чужаками, требование почтительного к себе отношения. Неважно, чем именно они руководствовались, но их поведение не выбивалось из традиционных рамок, и мне следовало расценивать их действия в контексте индейской культуры.

Это относится и к тому, что последовало за обряжением. Во время праздника на девушку торжественно надели набедренную повязку, а затем устроили шествие. После полудня пили пингу – водку из сахарного тростника; мужчины садились в круг, хвастались своими подвигами, громко кричали, им приходилось видеть, как между собой спорят военные, часто индейцы подражали им, даже позаимствовали у офицеров систему чинов (хотя знали лишь некоторые названия): у них были свои собственные капралы, адъютанты, лейтенанты и капитаны. Эта действительно была одна из тех «торжественных попоек», о которых много писали еще в XVIII веке, «почтенные» индейцы занимали места согласно званию, «оруженосцы» разливали напитки, а «герольды» рассказывали о заслугах пьющего, о его подвигах. Любопытна реакция индейцев на алкоголь: после легкого возбуждения, они впадают в хмурое, молчаливое состояние, некоторые начинают плакать. Тогда двое менее пьяных берут под руки своего товарища и ведут на прогулку, утешая и подбадривая его до тех пор, пока того не вырвет. Затем все трое возвращаются на свои места, и попойка продолжается.

Рис. 4. Две фигурки, изображающие мифологических персонажей. Слева: каменная, справа: деревянная

Тем временем женщины беспрестанно напевали простенькую мелодию, иногда несколько выпивающих рядом старух прерывали пение, устремляясь куда-то, бессвязно крича и нелепо жестикулируя, остальные встречали это шутками и смехом. Было бы ошибочно видеть в этом исключительно распущенные развлечения старых пьяниц. Ранние исследователи отмечали, что праздники, особенно те, что устраивались в честь перехода девочки из знатной семьи на новый жизненный этап, были невероятно важным событием, женщины при этом традиционно переодевались в мужские костюмы, выступали в несвойственных им ролях, устраивали военные шествия, танцы и состязания. Эти оборванные крестьяне, затерянные среди болот, представляли собой печальное зрелище, тем не менее, даже постепенно вырождаясь, они демонстрировали поразительную цепкость культурных традиций их далекого прошлого.

Традиции и обычаи любого народа имеют общий стиль, формируют единую систему. Я убежден, что число таких систем ограничено, что всякое человеческое общество как совокупность индивидов в процессе творческой деятельности не создает ничего совершенно нового (ни в играх своих, ни в мечтах, ни в припадках безумия), социум ограничивается тем, что совершает своеобразный выбор, сочетает определенные элементы, представленные в некоем «каталоге» всех идей, который можно воссоздать. Если детальным образом изучить обычаи и традиции разных народов, рассмотреть мифологию, игровую деятельность детей и взрослых, мечты и сновидения больных и здоровых людей, обратить внимание на психопатологическое поведение, то можно составить нечто вроде периодической системы химических элементов, в которой различные культурные традиции как уже существующие, так и только формирующиеся, или даже пока неизвестные объединялись бы по родовому принципу – в семьи. И остается только определить, какие из обычаев приняты в действительности тем или иным обществом.

Такие размышления особенно уместны в связи с особенностями индейцев группы мбайя-гуайкуру, последними представителями которых являются племена тоба и пилинга в Парагвае, а также кадиувеу в Бразилии. Их культура удивительным образом напоминает мир игры, некогда развлекавшей европейское общество, который так удачно изобразил Льюис Кэрролл. Его фантазии, как оказалось, перекликаются с действительностью: общество «индейских рыцарей» заставляет вспомнить о карточной колоде. Это проявляется даже в особенностях одежды: туники и кожаные плащи со множеством удлиняющих фигуру складок, с небольшими красными и черными рисунками, по форме похожими на пики, трефы, бубны и червы (ранние ученые сравнивали их с орнаментом турецких ковров).

Рис. 5, 6. Орнаменты кадиувеу

Рис. 7, 8. Фрагменты нательной росписи

У индейцев были свои собственные короли и королевы, и, подобно королеве из «Алисы», они больше всего любили забавляться с отрубленными головами, которые приносили им воины. Развлекались знатные господа и дамы и на своеобразных турнирах, однажды они завоевали племя с другим языком и культурой – гуана, жившее в этих местах еще до их прихода и теперь занимавшееся всей тяжелой работой. Терено, последние представители гуана, живут неподалеку от городка Миранда и находятся под опекой правительства. Индейцы гуана обрабатывали землю, и чтобы вооруженные всадники мбайя не грабили и не убивали их, они откупались от них частью урожая. Один немецкий исследователь, в XVI веке рискнувший отправиться сюда, сравнивал эти отношения с теми, что существовали между феодалами и крепостными в Центральной Европе его времени.

В племени мбайя существовала система каст. На вершине общественной лестницы знать двух категорий: те, кто принадлежал к старым почитаемым родам, и те, кто лично удостаивался подобного титула, обычно в случае, если повезло родиться в один день с ребенком знатного рода. Каждый знатный род имел старшие и младшие ветви. На ступень ниже стояли воины, лучшие из них после инициации входили в элитарное братство, они носили специальные имена и пользовались искусственным языком, где к каждому слову прибавлялся суффикс подобно тому, как это бывает в некоторых жаргонах. Рабы из племени шамакоко или другие индейцы, а также крепостные гуана стояли на самых нижних ступенях общественной лестницы, составляли «чернь», хотя среди них тоже существовало кастовое деление, подражая хозяевам, они ввели его сами.

Знатное происхождение дворян было подчеркнуто и внешними признаками: на теле они делали трафаретные рисунки или же татуировки, которые выполняли функцию родового герба. Они брились налысо, удаляли даже ресницы и брови, с отвращением осуждали глаза европейцев, которых называли «братьями страуса». И женщины, и мужчины «выходили в свет» только в сопровождении свиты, она состояла из незнатных сородичей и рабов, которые суетились вокруг господ, изо всех сил старались угодить им. В 1935 году раскрашенные и увешанные безделушками старики и старухи, настоящие монстры, жаловались, что, будучи лучшими рисовальщиками, вынуждены были забросить это искусство, поскольку лишились своих рабов, которые когда-то были у них в услужении. В Налике можно было встретить прежних рабов шамакоко, их включили в общую группу, но относились к ним снисходительно.

Надменность индейцев в свое время произвела впечатление даже на испанских и португальских первопроходцев, которые обращались к ним «дон» и «донья». По некоторым свидетельствам, белокожая женщина могла быть спокойной за свою честь в плену у мбайя, ни одному воину никогда бы в голову не пришло «испортить» свою кровь подобным союзом. Несколько знатных индейских дам отказали во встрече супруге вице-короля Португалии, говоря о том, что она ничем не лучше торговки; а одна юная особа, известная как донья Катарина, отклонила приглашение губернатора Мату-Гросу приехать в город Куябу, она уже достигла брачного возраста и полагала, что этот сеньор может попросить ее руки, а она не могла ни допустить подобного неравного брака, ни оскорбить его отказом.

Эти индейцы мбайя были моногамны, однако некоторые девушки иногда сами предпочитали пускаться в приключения вместе с воинами, в походах они выполняли роли оруженосцев, служанок и любовниц. Знатные дамы покровительствовали своим чичисбеям, но часто эти мужчины были просто их любовниками, но мужья никогда не обнаруживали того, что им известно о подобной связи, дабы не потерять лицо. Этому обществу были чужды многие естественные для нас чувства: мысль о воспроизведении потомства вызывала здесь отвращение, а аборты и детоубийство воспринимались как норма. И при том, что знатность и происхождение имели большое значение, продолжение рода происходило чаще за счет усыновления, а не рождения. Поэтому главной добычей во время военных набегов были дети других племен. Согласно подсчетам, в начале XIX века лишь 10 % индейцев по крови были истинными гуайкуру.

Если же дети умудрялись все-таки родиться у гуайкуру, то их отдавали в другую семью и настоящие родители навещали их очень редко. До достижения четырнадцати лет согласно обычаю тела детей с головы до ног покрывали черными узорами и называли их тем же словом, что и первых увиденных негров. Затем происходил обряд посвящения, узоры смывали, и сбривали одну из двух концентрических корон из волос, которые их венчали прежде.

Тем не менее рождение знатного ребенка служило важным поводом для праздников, отмечавших каждый этап его взросления: отнятие от груди, первые шаги, участие в первой игре и т. д. Глашатаи торжественно произнесли имя ребенка, предрекали новорожденному большое будущее; из тех, кто родился в тот же день, ребенку выбирали будущего «собрата по оружию», устраивались пирушки, мед разливали по кубкам, сделанным из рогов или черепов; женщины переодевались в костюмы воинов, разыгрывали поединки. Знать рассаживались согласно своей родовитости. Вокруг суетились рабы, им запрещалось пить, надо было оставаться трезвыми, чтобы помочь хозяевам облегчить себя рвотой, если это понадобится, и заботиться о них, когда те забудутся в сладостных сновидениях, которым так способствует изрядное опьянение.

И все эти Давиды, Александры, Цезари, Карлы, Рашели, Юдит, Паллады и Аргины, Экторы, Ожье, Лагиры и Ланцелоты[15] были невероятно горды собой и уверены в том, что их предназначение – править миром. Подтверждение этому индейцы находили в мифе, дошедшем до нас лишь в отрывках; этот затерянный в веках рассказ удивительно прост. Если говорить кратко, суть этого мифа заключается в том, что образ слуги зависит от характера самого общества, в чем я лично убедился несколько позже, во время путешествия на Восток. Вот эта история: когда верховный бог Гоноэньоди создавал человека, первыми на земле появились индейцы гуана, а затем все остальные племена, гуана он повелел заниматься сельским хозяйством, а прочим племенам – охотой. Другой бог, которому также поклонялись индейцы, по прозвищу Обманщик, заметил, что племя мбайя было забыто в глубине пещеры, и помог ему выбраться с помощью нити. Но поскольку никаких особенных занятий на земле для мбайя не нашлось, им выпало покорять другие племена и использовать их труд. Существовал ли когда-нибудь более обоснованный и прочувствованный «Общественный договор»?

Рис. 9–12. Другие образцы нательной росписи

Словно в старых рыцарских романах честь и власть порождали жестокость этих индейцев, их общественную роль по праву можно сравнить с карающим бичом. Тем не менее их графическое искусство бесподобно, доколумбова Америка подарила миру удивительный, ни с чем не сравнимый стиль, пожалуй, лишь отчасти напоминающий по стилю современное оформление игральных карт. Я уже говорил об этом, но теперь пора подробно рассмотреть эту особенность культуры кадиувеу.

Резьбой по дереву и столярными работами в племени занимаются мужчины, расписывают и украшают поделки – женщины. Из твердого дерева гваяк мужчины делают священные фигурки, о которых я уже писал выше, из шершавых рогов зебу изготовляют кубки, изображают на них листву, человека и животных – страусов и лошадей. А роспись керамики, поделок из кожи, нательные рисунки (среди которых встречаются настоящие шедевры) – это женское ремесло.

На лицо, а иногда и целиком на все тело индейцы наносят изящный асимметричный узор, состоящий из простых геометрических фигур. Первым его описал миссионер-иезуит Санчес Лабрадор, живший здесь в период с 1760-го по 1770 год; лишь век спустя, благодаря путешествию Боджани, мы смогли увидеть точные изображения этих узоров. В 1935 году я сам собрал небольшую коллекцию нательных орнаментов. Сначала я фотографировал лица индейцев, но поскольку эти красавицы требовали денег за снимки, я быстро исчерпал все свои средства. Я пытался срисовать орнамент, а затем предложил нескольким женщинам изобразить на бумаге какие-нибудь узоры, как если бы это было их собственное лицо; все прошло успешно, и я отказался от нелепой идеи рисовать самостоятельно. Женщины сделали ряд рисунков, их нисколько не смущал белый лист бумаги; это, без сомнения, говорило о том, что для индейских художниц не имеет значения, что именно они будут расписывать – человеческое лицо или нечто другое, орнамент не привязан к строению лица.

Но лишь нескольким пожилым женщинам удалось не утратить прежнего мастерства; долгое время я был уверен, что успел собрать коллекцию буквально в последний миг существования этого искусства. Каково же было мое удивление, когда я увидел иллюстрированную публикацию подобного собрания, сделанную моим бразильским коллегой пятнадцать лет спустя. Его статья ничем не уступала моей, а многие рисунки совпадали. За все это время ни стиль, ни техника, ни идея рисунка индейцев ничуть не изменились, как и за те сорок лет, что прошли между исследованиями Боджани и моими. Эта сохранность традиций тем более примечательна, что изготовление и роспись керамики за то же время, судя по последним сведениям и публикациям, пришло в полный упадок.

Рис. 13–14. Рисунки мальчика кадиувеу

Это лишний раз убеждает нас в том, что нательные рисунки и искусство росписи лиц имеют исключительное значение для культуры индейцев.

Когда-то на теле и лице индейцы делали не только рисунки, которые через некоторое время стирались, а также и татуировки, но последний вид искусства уже не актуален. Обычно художницы подолгу расписывают лицо и тело подруги или маленького мальчика. (Все реже и реже встречаются разрисованные взрослые мужчины.)

Художница не имеет ни эскизов, ни образцов орнамента, она импровизирует. В работе используется тонкий бамбуковый шпатель, его окунают в сок женипапо – в начале бесцветный, при окислении он приобретает иссиня-черный оттенок.

На верхней губе художница рисует дугу, закрученную в конце в тугую спираль, затем вдоль лица проводит большую вертикальную линию и разделяет ее тонкими горизонтальными полосками. Вскоре появляется множество разных по толщине линий – прямых и изогнутых, которые складываются в узор, без учета естественных контуров носа, глаз, щек, лба, подбородка, как будто художник работает на простой однородной поверхности. Изящные уравновешенные, хоть и асимметричные композиции выполняются непрерывно и без помарок, начиная с одной точки и до полного завершения. Геометрия рисунков проста, но спирали, s-образные завитки, кресты, маленькие ромбы, колечки, меандры соединяются в оригинальный орнамент; среди четырехсот вариантов, которые я собрал в 1935 году, я не нашел ни одного повторяющегося. Однако я сделал неправильные выводы и позднее, сравнивая две разные коллекции, пришел к заключению, что большинство мотивов живописи индейцев все же традиционны.

Рис. 15. Два образца росписи лица. Примечателен повторяющийся мотив двойных спиралей

Рис. 16. Фрагмент узора на коже

К сожалению, ни мне, ни моим последователям пока не удалось понять основные принципы искусства индейцев: информаторы обращают внимание лишь на элементы орнамента, ничего не сообщая о более сложных мотивах живописи, утверждая, что ничего об этом не помнят. Разве возможно с помощью эмпирических методов разгадать секреты, передающиеся из поколения в поколение, постичь великую тайну этого искусства?

В наши дни индейцы кадиувеу расписывают себя лишь из удовольствия, тогда как раньше этот обычай был более значимым. Судя по наблюдениям Санчеса Лабрадора, в высшем обществе было принято делать рисунки только на лбу, а простые люди раскрашивали все лицо, в те времена моде следовали тоже только юные особы: «Пожилые женщины редко себя расписывают, довольствуясь тем, что изобразила на лице сама жизнь». Миссионер невероятно встревожен, усматривая в нательной живописи презрение к Творцу. Он пытается ответить себе на вопрос: зачем индейцы портят свой естественный облик? Отпугивают ли они голод, подолгу нанося на лицо орнамент? Может быть, они делают рисунки, чтобы их не узнали враги? Но что бы ни предполагал Лабрадор, он считал, что целью их был обман. Почему? Какое бы отвращение не испытывал миссионер, он не мог не признать того первостепенного значения, которым обладают эти рисунки для индейцев, заключающие в себе некую особенную цель.

Он обвиняет индейцев в том, что они, позабыв об охоте, рыбалке, о собственных семьях, занимаются только своими рисунками. «Отчего вы так глупы?» – спрашивали индейцы миссионеров. «Почему это мы глупы?» – удивлялись европейцы. «Потому что вы не расписываете себя, как эвигуайеги». Чтобы считаться человеком, нужно было раскрашивать лицо и тело: тот, кто сохранял свой естественный облик, ничем не отличался от зверя.

Вне всякого сомнения, женщины продолжают следовать сложившемуся обычаю нательной росписи на протяжении многих столетий прежде всего из эротических побуждений. Особый образ женщин из племени кадиувеу сложился достаточно давно, они славятся среди жителей по обе стороны реки Парагвай. Множество индейцев из других племен и метисов приезжают, чтобы обосноваться и жениться в Налике. Возможно, что невероятная привлекательность женщин-кадиувеу объясняется именно рисунками на лице и на теле, в любом случае эти узоры несомненно их украшают. Изящный орнамент придает облику черты символической силы. Линии не менее выразительны, чем сами черты лица, иногда они что-то подчеркивают, иногда просто дополняют, но всегда оставляют ощущение восхитительной провокации. Подвергшееся процедуре росписи человеческое тело обретает свойство необычайной притягательности. Благодаря подобной живописи, тело человека становится произведением искусства.

Рассуждая о том, что индейцы «пренебрегают милостями природы, предпочитают им дикое уродство», Санчес Лабрадор противоречит себе, поскольку вслед за этим утверждением он пишет, что орнаменты самых прекрасных ковров не идут ни в какое сравнение с красотой нательных узоров индейцев. Необходимо признать, что никогда эротический эффект грима не использовался столь систематично и целенаправленно.

Делая аборты, убивая детей, расписывая тела и лица, индейцы мбайя стремятся противопоставить человека жестоким законам природы. Презрение к естеству, к той глине, из которой все мы сделаны, – одна из основных идей искусства индейцев, и в этом смысле оно отчасти греховно. Будучи иезуитом-миссионером, Санчес Лабрадор довольно проницателен, подчеркивая демонический характер местной культуры. Описывая технику живописи, путешественник обращает внимание на фигуры, напоминающие по форме изображение звезды в орнаменте, он усматривает в этом проявление богоборческих мотивов: «Так, каждый эвигуайеги считает себя Атлантом, который держит мир не только на плечах, но и всем своим телом подпирает неумело вылепленную Вселенную». Возможно, исключительный характер искусства индейцев объясняется тем, что человек не желает признавать, что создан по образу и подобию некоего Творца.

Детальное изучение узоров кадиувеу, наиболее характерных для них легких штришков, спиралей и завитков, неизбежно вызывает ассоциации с искусством испанского барокко, с его коваными решетками и имитацией мрамора. Можно ли говорить о влиянии завоевателей на наивный стиль индейцев? Разумеется, местные жители усвоили особенности европейской культуры, этому можно найти множество подтверждений. В 1857 году кадиувеу впервые побывали на палубе военного корабля, который стоял в водах реки Парагвай, на следующий день моряки с судна «Маракана» увидели, что некоторые индейцы разрисовали себя изображениями якорей. Один индеец расписал свое тело под офицерскую форму, он в точности скопировал все детали: пуговицы, галуны, портупею и выпущенные из-под нее фалды. Все это служит доказательством того, что мбайя достаточно хорошо освоили искусство раскрашивания. Одна из характерных черт орнамента индейцев доколумбовой Америки – многочисленные кривые, извилистые линии. О существовании криволинейного стиля в доколумбовой Америке свидетельствуют археологические находки, проводимые в разных частях континента. Это подтверждает культура Хоупвелл (долина Огайо), культура Чавин (Перу), стоянки Сантарен и Маражо (устье Амазонки), примером может служить и глиняная посуду индейцев каддо, найденная на берегах Миссисипи. Такое распространение традиции говорит о ее древнейших корнях.

Подлинная проблема состоит в другом. При изучении рисунков кадиувеу быстро приходишь к выводу, что детали узора слишком элементарны и вполне могли быть изобретены индейцами, а не заимствованы из других культур (что, однако же, вовсе не исключается). Своеобразие индейского орнамента возникает из умения так сочетать эти элементы, что образуется законченная композиция. У индейцев существовало столько способов комбинирования разных сюжетов, они столь изысканны и разнообразны, что вряд ли можно говорить о серьезном влиянии на них образцов искусства эпохи Возрождения. К какой бы теории ни склонялся ученый, истоки своеобразия рисовального искусства кадиувеу следует искать в нем самом, его невозможно объяснить, пренебрегая целостностью культурного контекста.

Исследуя искусство индейцев, я стремился понять его истоки, прослеживая аналогии с культурами Древнего Китая, западного побережья Канады и Аляски, Новой Зеландии. Моя нынешняя гипотеза, разумеется, отличается от прежних, но не противоречит им, а скорее, дополняет.

Рис. 17–18. Нательные рисунки. Слева: из труда Боджани (1895), справа: зарисовка автора (1935)

Как я уже говорил, по своей природе искусство кадиувеу двойственно: мужчины занимаются пластическими формами, женщины – живописью; причем изделия из дерева, при всей своей стилизованности, натуралистичны и традиционны, а рисунки уникальны и абстрактны. Я сосредоточился на изучении «женского искусства», тем не менее дуализм и в нем находит продолжение.

Итак, в «женском искусстве» тоже существуют два стилистических направления, в основе которых лежат декоративность и абстракция. Первый стиль имеет геометрический характер и насыщен угловатыми фигурами, второй – более свободный: здесь преобладают кривые линии. Чаще всего в одном рисунке сочетаются обе эти стилистические тенденции. Еще более удивительна глиняная посуда: на горлышке сосудов изображен геометрический орнамент, а на выпуклой части – криволинейный узор, или наоборот. Плавные извилистые линии более характерны для рисунков на лице, а остроугольному стилю чаще следуют, расписывая тело. В каждом племени существуют свои собственные законы сочетания двух этих тенденций.

В любом случае интересным является вопрос – в каком соотношении находятся разные принципы оформления в одном произведении искусства. Тема, начатая как линейный контурный рисунок, может повториться как отражение, образуя некий блок (индейцы закрашивают некоторые еще не расписанные участки, так же, как и мы с вами, когда рисуем машинально). Так возникает парная альтернатива. В большинстве произведений сочетаются разные темы, линейный рисунок и фон почти всегда занимают равную площадь, таким образом можно проследить по отдельности развитие каждого мотива в орнаменте, понять функцию той или иной фигуры, ее значение в композиции как позитива или как негатива. Наконец, живопись индейцев одновременно следует еще двум принципам: симметрии и асимметрии, которые опять же сочетаются в пределах одного рисунка, иногда последовательность элементов орнамента нарушается, часто рисунок расположен вдоль вертикальной линии или вдоль горизонтальной линии, он может быть скошен по диагонали к левому нижнему краю или по диагонали к правому углу, может быть разделен на восьмиугольники. При описании я намеренно использую геральдический подход, поскольку стиль индейской живописи, несомненно, соотносится с принципами строения герба.

Рис. 19–20. Два мотива росписи лица и тела

Образец росписи лица

Произведем анализ нательных рисунков на конкретном примере (рис. 17, 18): на первый взгляд, изображение кажется простым. Оно состоит из волнистых пересекающихся линий, сходящихся друг с другом по принципу «веретена» вокруг маленьких фигур, расположенных по всему полю. Но это обманчивое впечатление, посмотрим на него поближе. Не стоит фокусировать внимание только на общем виде законченной картинки. Может показаться, что вначале художница изобразила несколько плавных изгибающихся линий, а затем украсила пространство между ними небольшими фигурами. Но принцип ее работы был другим, более сложным. Словно укладывая мостовую, она последовательно выстраивала однотипные элементы в ряды. Каждый такой элемент состоял из замкнутого сегмента, который получался, когда выпуклая дуга соединялась с вогнутой, кольца сплетались по принципу «веретена», в центре изображалась фигура. Элементы орнамента постепенно наслаивались друг на друга, и только ближе к концу работы общий мотив стал регулярно повторяться, что одновременно и подтверждает динамичный характер творческого процесса, и противоречит ему.

Исследуя стиль кадиувеу, мы сталкиваемся с рядом сложностей. Прежде всего речь идет о дуалистистическом характере культуры, который проявляется на разных уровнях, образно говоря, художник сталкивается с сотнями своих собственных отражений, идя по длинному коридору, увешанному зеркалами. Дуализм проявляется во всем последовательно: мужчина – женщина, живопись – скульптура, конкретные фигуры – абстрактные символы, угол – кривая, геометрически точный орнамент – свободный узор, горловина сосуда – выпуклая его часть, симметрия – асимметрия, линия – плоскость, кайма – центральный мотив, деталь – поле рисунка, символ – фон. Однако ряд этих оппозиций познается не сразу, все противопоставления статичны и неявны, зато сам динамичный характер творчества преодолевает дуализм: так, разные мотивы и сюжеты сначала уходят на второй план, потом вновь возникают, становятся побочными, совмещаются с центральными, сочетаются с заимствованными элементами – все это складывается в цельный образ. Несколько самостоятельных орнаментов образуют один рисунок, что напоминает структуру герба, предполагающую, что два различных изображения распределены по четырем участкам поверхности и противопоставлены по два: один напротив другого, рисунки могут быть сходными по цвету или вовсе одинаковыми.

Теперь становится понятно, почему стиль кадиувеу напоминает оформление игральных карт. Каждый карточный символ обладает двумя функциями: во-первых, он является конкретным объектом игры, во-вторых, его значение служит целям «диалога» или «соперничества» между двумя участниками, к тому же карточные образы, складываясь в колоду, должны соответствовать основной цели – самой игре. Эти принципы и объясняют особенности строения игральных карт: симметрия обусловлена функциями карты, асимметрия – символическим значением. Все противоречия были сняты, когда за основу был взят принцип симметрии, но центральная ось изображения была наклонной, что позволяло избежать любых намеков на асимметрию формы, которая соответствует законам ролевой игры, но противоречит изолированному функциональному значению образа, абсолютная симметрия дала бы противоположный результат. Здесь так же речь идет о сложной структуре, обусловленной двойственностью, различными противопоставлениями, которые, однако, перестают существовать, когда возникает еще одна оппозиция – между центральной осью изображения и самим карточным символом, фигурой.

Но, рассуждая об этом, мы выходим за рамками художественного анализа. Чтобы понять особенности принципов оформления игральных карт, не достаточно исследовать сам рисунок, прежде всего нужно узнать их непосредственное назначение. Следовательно, стоит задать себе вопрос о том, какую роль в жизни кадиувеу играет искусство?

Частично мы уже ответили на него или, скорее, местные жители сделали это за нас. Расписывая лица, индейцы стремятся подчеркнуть свое человеческое достоинство, совершают переход от неразумного животного к человеку, представителю цивилизации. Различия в стиле и композиции рисунка для разных каст призваны отражать иерархию положения в обществе. Таким образом, рисунок обретает общественно значимую роль.

Несмотря на важность этого вывода, своеобразие искусства индейцев этим не исчерпывается. Поэтому продолжим анализ общественного устройства. У племен мбайя существовало три касты, жизнь индейца была определена принадлежностью к какой-либо из них. Знать и в некоторой степени воины стремились утвердить свое превосходство. Ранние исследователи отмечали, что эти индейцы были практически парализованы страхом, как бы не нанести урон своему статусу и, что особенно важно, ни в коем случае не заключить неравный брак. Социальное расслоение грозило расколоть это общество. Добровольно или в силу необходимости каждая общественная группа стремилась к освобождению от стороннего влияния и самоизоляции, что угрожало сплоченности народа в целом. Эндогамный характер каст, а также усложнение иерархической системы подрывали возможность заключения союзов, отвечающих насущным нуждам всего общества. Только этим объясняется парадокс общества, которое испытывало такой ужас перед заключением неравных браков и продолжением рода внутри племени, что дошло до ксенофилии и «расизма наоборот» – практики усыновления врагов и чужеземцев.

Вот почему на границе обширной территории, контролируемой племенами мбайя, и на северо-востоке, и на юго-западе, вопреки огромному расстоянию, можно встретить практически одинаковые формы социальной организации. Племена гуана в Центральном Парагвае и бороро в Мату-Гросу имели схожее с индейцами мбайя иерархическое строение общества: они были и остаются разделенными на три касты, хотя, видимо, в прошлом существовали и другие социальные градации. Эти классы эндогамны и кастовая принадлежность обусловлена наследственностью. Что касается угрозы раскола, о которой я уже говорил, то в обоих случаях она отчасти компенсировалась вертикальным делением на две большие группы, причем в случае бороро это деление перечеркивало классовую принадлежность. Если членам разных классов было запрещено заключать брачный союз, то групповое деление общества предписывало, чтобы мужчина из одной группы был обязан жениться на женщине из другой группы и наоборот. Таким образом, асимметрия классового общества была уравновешена системой социальных групп.

Является ли единой системой подобная социальная организация с тремя классами, находящимися в строго иерархических отношениях, и двумя общественными группами? Пожалуй, да. Но стоит ли говорить об одном из типов социальной дифференциации как о более древнем и поэтому основном? На сегодняшний день недостаточно аргументов ни в пользу классового деления, ни в пользу группового.

Но нас прежде всего интересует другая проблема. Как бы кратко я ни описал социальную структуру гуана и бороро (я остановлюсь на этом подробнее, когда речь пойдет о моем путешествии к этим племенам), ясно одно: принципы изобразительного искусства кадиувеу соотносятся с общественной организацией индейцев. В обоих случаях мы имеем дело с двойным противопоставлением. Во-первых, это оппозиция классовой системы и групповой: троичной и двоичной, симметричной и асимметричной, во-вторых, оппозиция мотивированных социальных отношений, основанных на иерархии, и немотивированных, обусловленных иными принципами. Следуя методу оппозиций, можно говорить о делении разных социальных типов еще на две подгруппы: с выраженным противопоставлением или без. Подобно тому, как на гербовом поле, разделенном на части прямыми линиями, друг с другом соединены разные образы, так и в общественном устройстве определение социальных типов может происходить по вертикали, по горизонтали, по диагонали к левому нижнему краю, по диагонали же к правому углу.

Достаточно рассмотреть общественное устройство одной из деревень бороро (что будет сделано далее), чтобы установить параллели между социальной организацией и структурой рисунка кадиувеу.

Похоже, что, столкнувшись с определенными противоречиями общественного устройства, гуана и бороро смогли разрешить проблему методами социальной реорганизации. Возможно, в этих племенах уже существовала дифференциация общества на группы, прежде чем они оказались под влиянием мбайя; возможно, они сами пришли к такой социальной структуре в ходе истории или заимствовали ряд принципов у других племен, поскольку в провинциальных районах высокомерие знатных индейцев проявлялось в меньшей степени; существуют и другие гипотезы. Тем не менее у племен мбайя существовал только один метод социальной дифференциации, то ли потому, что они не знали о другой типологии (что маловероятно), то ли потому, что принять деление на общественные группы им мешал их фанатизм. Таким образом, им не удалось разрешить противоречия общественного устройства или, по крайней мере, сделать их менее явными и губительными с помощью искусственно созданных институтов. Однако средство, которое излечило бы их общество, у них отсутствовало, и они не могли найти его на социальном уровне, что подспудно продолжало их тревожить. Поскольку они были не в состоянии объективно осознать ситуацию, то начали грезить. Причем не в прямой форме, тогда они столкнулись бы с собственными предубеждениями, а в, казалось бы, безобидной – в форме изобразительного искусства. Если анализ верен, то можно понять загадочную притягательность и безосновательную, на первый взгляд, сложность графики кадиувеу, как отражающую образ их общества, с неутоленной страстью стремящегося в символической форме обрести те институты, которые оно могло бы иметь, если бы его интересы и суеверия не препятствовали этому. Велико очарование этой культуры, где королевы расписывают свои лица и тела, отражая в элементах орнамента мечты о золотом веке, которого им не дано познать. И сами они, когда стоят перед нами обнаженными, исполнены той же непостижимой тайны золотого века, что и их нагие тела.

Напротив Порто Эсперанса, на реке Парагвай, на границе с Боливией находится Корумба. Этот город, который мог бы описать Жюль Верн, расположен на вершине известняковой отвесной скалы, нависающей над рекой. У пристани среди пирог пришвартована пара маленьких колесных пароходов, с двумя ярусами кают на невысоком корпусе и прохудившейся трубой. От пристани в гору поднимается дорога. Прежде всего замечаешь здания, размеры которых явно не соответствуют всему окружающему, – таможня и арсенал. Они напоминают о том времени, когда река Парагвай служила ненадежной границей между государствами, недавно получившими независимость и готовыми к новым свершениям и когда речной путь способствовал интенсивной торговле между Рио-де-ла-Плата и внутренней частью страны.

Достигнув вершины скалы, дорога следует вдоль кряжа на протяжении приблизительно двухсот метров; потом сворачивает направо и входит в город – длинная улица, окруженная низкими домами с плоскими крышами, выкрашенными в белый или бежевый цвета. Улица ведет к заросшей травой четырехугольной площади с яркими оранжево-зелеными деревьями фламбойян. За площадью до самых холмов на горизонте простирается каменистая равнина.

Единственная гостиница в городе всегда переполнена. Некоторые жители сдают комнаты на первых этажах, где стоит тяжелый болотный дух, и кошмары, почти неотличимые от реальности, превращают спящего в своего рода христианского мученика, брошенного в душную яму на съедение клопам. Что касается пищи, она отвратительна: здешняя почва, неплодородная или неумело разрабатываемая, не способна прокормить две-три тысячи жителей, составляющих население Корумбы, включая путешественников. Совершенно непостижимо, как этому городу на фоне плоского и пустынного пейзажа, словно бурая губка, нависшему над рекой, удается производить впечатление той живости, которой, век тому назад, отличались первые города Калифорнии или Дальнего Запада. По вечерам все население собирается на краю обрыва. Девушки группами по двое или трое прохаживаются, шушукаясь, перед молчаливыми юношами, сидящими на балюстраде, свесив ноги. Можно подумать, что наблюдаешь обряд. Что может быть причудливее, чем эта торжественная церемония смотрин, которая происходит при мерцающем электрическом свете, на краю болота протяженностью в пятьсот километров, где, иногда приближаясь к самым воротам города, бродят страусы и ползают боа.

Корумба находится в четырехстах километрах по прямой от Куябы. Я имел возможность наблюдать развитие авиационного сообщения между двумя этими городами, начиная с маленьких четырехместных самолетов, которые, натужно гудя, преодолевали расстояние за два или три часа, до «юнкерсов» на двенадцать мест в 1938–1939 годах. Однако в 1935 году в Корумбу можно было попасть только по воде, и четыре сотни километров были удвоены речными излучинами. В сезон дождей на дорогу уходила неделя, и иногда три недели в сухой сезон, когда судно садилось на мель, несмотря на малую осадку; тратились целые дни на то, чтобы стащить его при помощи троса, привязанного к какому-нибудь крепкому стволу на берегу, который натягивал неистово работающий двигатель. В офисе навигационной компании висел рекламный плакат, полный соблазнительных обещаний. Я привожу его текст слово в слово, соблюдая стиль и типографское расположение. Незачем говорить, что обещания мало соответствовали действительности.

Действительность мало соответствовала обещаниям, но путешествие было очаровательным. Пассажиров совсем немного: группа скотоводов, которая направлялась к своим стадам; несколько заезжих ливанских коммерсантов; военные из гарнизона или провинциальные чиновники. Едва поднявшись на борт, вся эта публика, как на пляже, облачилась в полосатые пижамы (исключительно из модного шелка, ведь речь идет об истинных денди), едва прикрывающие волосатые тела, и тапочки. Дважды в день садились за стол с неизменным меню, включающим на выбор три гарнира – рис, черную фасоль, поджаренную толченую маниоку – к мясному блюду из свежей или вяленой говядины. Это называлось фейжоада, от «feijro» (фасоль). Критические замечания моих попутчиков, которыми они приправляли эту простую пищу, определялись их аппетитом. После каждой трапезы фейжоада объявлялась в один день «muito boa», а в другой «muito ruim», то есть «объедением» или «отравой»; еще одно выражение служило для оценки десерта, состоящего из сливочного сыра и мармелада, который едят с кончика ножа: он был или не был «bern doce», «достаточно сладким».

Приблизительно через каждые тридцать километров корабль делал остановку, чтобы набрать дров, а порой останавливался на два или три часа, пока служащий заарканивал на лугу корову, перерезал ей горло и с помощью экипажа сдирал шкуру; затем тушу поднимали на борт, обеспечивая нас свежим мясом на несколько дней.

Остаток времени корабль тихо скользил вдоль узких рукавов; это называется «преодолевать» эстиройш, то есть проезжать один за другим отрезки реки, заключенные между двумя ее излучинами, так что за их поворотами реки не увидеть. Эти эстиройш скрываются иногда за столькими излучинами, так что вечером мы оказывались едва ли в нескольких метрах от места, где были утром. Часто корабль шел, почти касаясь ветвей затопленного леса, который растет вдоль берега; шум мотора будоражил пестрый мир птиц – летящий ара в голубых, красных и золотых переливах; ныряющие бакланы, чья подвижная шея напоминает воздушного змея; самки и самцы попугаев, которые наполняют воздух звуками, достаточно похожими на голос, чтобы назвать их нечеловеческими. Разворачиваясь прямо перед глазами, это монотонное зрелище завладевает вниманием и вызывает что-то вроде оцепенения. Гораздо реже пассажирам удается наблюдать другие сцены: пара оленей или тапиров переправляются вплавь; cascavel – гремучая змея, или giboya – боа – извивается на поверхности воды, или кишащая стая jacarés, безобидных крокодилов, убивать которых выстрелами в глаз из карабина нам очень быстро наскучило. Ловля пираний – более интересное развлечение. Кое-где вдоль реки встречаются большие сушильни для мяса саладеро, напоминающие виселицы: среди костей, которые устилают землю, колышутся на параллельно расположенных перекладинах фиолетовые шматки, над которыми кружат темные силуэты грифов. Река на сотни метров ниже скотобойни покраснела от крови. Достаточно бросить удочку, чтобы стая пираний, опьяневших от крови, бросилась на голый рыболовный крючок, не успеваешь закидывать, как болтается уже на леске золотым ромбом. Рыбаку следует очень осторожно снимать с крючка свою добычу: один укус оставит его без пальца.

Миновали слияние рек Сан-Лоренсу – в верхнем течении которой мы сойдем позднее на землю навстречу племени бороро, – Пантанал исчезает; с обеих сторон реки тянется травянистая саванна кампос, где чаще встречаются поселения и бродят стада.

Все, что встречает прибывшего по воде в Куябу, это мощеная площадка, омытая рекой, поверх которой угадывается силуэт старого арсенала. Отсюда длинная улица в два километра, застроенная простыми домами, ведет к площади, на которой между двумя аллеями величественных пальмовых деревьев возвышается бело-розовый собор. Слева епископство, справа дворец губернатора и, на углу главной улицы, гостиница с единственным в городе рестораном, хозяином которой был толстый ливанец.

Я уже описал Гояс и рисковал бы повториться, если бы подробно останавливался на Куябе. Место не столь красивое, но, несомненно, его строгие дома, представляющие собой нечто среднее между дворцом и хижиной, обладают очарованием. Ландшафт здесь холмистый, и с верхнего этажа строений открывается вид на часть города: белые дома с крышами из оранжевой черепицы, цвет земли под облетевшей листвой, quintaes. Вокруг центральной площади L-образной формы сеть улочек напоминает колониальный город XVIII века; они оканчиваются пустырями с караван-сараями и неровными аллеями, вдоль которых растут манговые и банановые деревья, отбрасывающие тень на саманные лачуги. Дальше начинается деревня, где пасутся стада быков, готовых к отправлению или только что прибывших из сертана.

Основание Куябы относится к середине XVIII века. К 1720 году отряды выходцев из Сан-Паулу, называемые бандейранте, впервые достигли этой области. За несколько километров от того места, где сейчас расположен город, колонисты разбили небольшой лагерь. Страна была заселена индейцами куксипо, некоторые из них согласились заняться раскорчевкой леса. Однажды колонист – Мигель Сутил – послал нескольких местных на поиски дикого меда. Они вернулись тем же вечером, с множеством золотых самородков, собранных на поверхности. Не медля ни секунды, Сутил и его товарищ по имени Барбудо – Бородач – последовали за индейцами к месту их находки: золото было там повсюду. И за месяц они собрали пять тонн самородков.

Неудивительно, что равнина, окружающая Куябу, порой похожа на поле боя, а бугры, поросшие травой и густым кустарником, напоминают о золотой лихорадке. Еще сегодня случается, что житель Куябы, копаясь в огороде, находит самородок. В виде песчинок золото встречается повсюду. В Куябе нищие заняты поисками золота, их можно видеть за работой в русле ручья, который пересекает нижний город. Один день усилий приносит достаточно, чтобы поесть, и у многих торговцев есть маленькие весы, которые позволяют обменять щепотку золотого песка на мясо или рис. Сразу после ливня, когда по городу несутся потоки, дети бросаются к ним, вооружившись шариками из золотистого воска, которые они окунают в течение, ожидая, что мелкие сверкающие частицы прилипнут к нему. Жители Куябы утверждают, впрочем, что золотая жила проходит под их городом на многометровой глубине; она залегает, говорят, под скромным офисом Банка Бразилии, и это сокровище делает его более богатым, чем от суммы, хранящиеся в его несгораемых сейфах.

С прежних славных времен Куяба сохраняет медлительный и церемонный стиль жизни. Для иностранца первый день проходит в хождении по площади, которая отделяет гостиницу от дворца губернатора: необходимо вручить визитную карточку, которую, час спустя, адъютант, усатый жандарм, с учтивостью возвращает. С полудня до 4 часов город погружается в сон. После сиесты я нанес почтительный визит губернатору (тогда еще «наместнику»), который уготовил этнографу вежливый и скучный прием. Индейцы? Он, конечно, предпочел бы, чтобы их не было. Что они для него, как не раздражающее напоминание о его политической опале, доказательство его удаления в захолустье? У епископа тоже повторилась старая история: индейцы, попытался он мне объяснить, не такие дикие и глупые, как кажется. Могу ли я представить, что индеанка бороро подстрижется в монахини? Что монахи из Диамантину смогли – ценой скольких усилий! – воспитать из троих паресси сносных столяров?

Что до интересов науки – миссионеры действительно собрали все, что стоило того, чтобы быть сохраненным. Известно ли мне, что безграмотная Служба защиты пишет бороро с тональным ударением на конечной гласной, когда падре Такой-то установил, двадцать лет назад, что оно должно быть на средней? Что же до легенд, они знают легенду о потопе, доказательство, что Господь не захотел, чтобы они остались проклятыми. Я собираюсь ехать к ним, хорошо. Но мне настоятельно рекомендуется воздержаться от обесценивания труда святых отцов: никаких зеркал или бус. Ничего, кроме топоров – эти лентяи должны осознать святость труда.

Враз покончив с этими условностями, можно перейти к серьезным вещам. Дни протекают в комнате за лавкой ливанских торговцев, называемых turcos. Это полуоптовики-полуростовщики, которые снабжают скобяным товаром, тканями и медикаментами дюжины родственников, клиентов и протеже, каждый из которых, со взятым в долг товаром, отправится с несколькими быками или на пироге вымогать последние мильрейсы в глубь бруссы или вдоль рек. И все ради того, чтобы после двадцати или тридцати лет существования столь же жестокого для него, как для тех, кого он эксплуатирует, удалиться от дел.

Пекарь приготовит мешки болаша, круглых лепешек из пресного теста, замешанных с жиром. Твердые как камни, они становятся мягкими на огне. Но прежде раскрошившись в дорожной тряске и пропитавшись потом быков, они превращаются в неподдающийся описанию продукт, такой же прогорклый, как вяленое мясо, заказанное у мясника. Тоскующий мясник Куябы одержим одним желанием, которое вряд ли когда-нибудь исполнится: он мечтал о том, чтобы когда-нибудь в Куябу приехал цирк, он бы так хотел увидеть слона: «Столько мяса!»

Были, наконец, братья Б., французы, корсиканцы по происхождению, давно обосновавшиеся в Куябе, по какой причине – неизвестно. Они с некоторой робостью говорили на своем родном языке, далеком и мелодичном. Перед тем как стать владельцами гаража, они охотились на белых цапель и так описывали свой способ: на земле располагались рожки из белой бумаги, куда большие птицы, очарованные этим чистым цветом, который был и их собственным, утыкались клювом и, ослепленные этим колпаком, без сопротивления позволяли схватить себя. Красивые перья обрывают с живой птицы в брачный период. У них были целые шкафы, полные этих перьев: как только мода на них прошла, они перестали продаваться. Затем братья Б. какое-то время были искателями алмазов. А теперь специализировались на снаряжении грузовиков, которые пускали, как некогда корабли через неизвестные океаны, по дорогам, где и груз и само транспортное средство рисковали оказаться на дне ущелья или реки. Но если все проходило благополучно, прибыль в 400 % возмещала понесенные затраты.

Очень часто я путешествовал по окрестностям Куябы на грузовике. Накануне отъезда запасались канистрами с бензином, в количестве гораздо большем, чем требовалось на дорогу туда и обратно, поскольку ехать почти все время приходилось на первой и на второй скорости. В распоряжении были продукты и оборудование для разбивки лагеря, чтобы дать пассажирам возможность отдохнуть или укрыться в случае дождя. С двух сторон крепились домкраты и инструменты, а также запас тросов и досок для восстановления разрушенных мостов. На заре мы взгромождались поверх груза, устраиваясь, как на верблюде, и грузовик, покачиваясь, отправлялся в путь. В середине дня начинались первые трудности: затопленные или заболоченные земли нужно было застелить досками. Я потратил три дня, перетаскивая дощатый настил, вдвое длиннее грузовика, пока не был преодолен трудный участок. Иногда мы увязали в песке, и тогда приходилось рыть под колесами ямы и заполнять их листвой. Даже когда мосты были целы, нужно было полностью разгрузить грузовик, чтобы уменьшить его вес, а затем снова нагрузить, перетащив поклажу по расшатанным доскам. Если же мосты пострадали от лесного пожара, мы разбивали лагерь, чтобы их восстановить, а потом разобрать – доски могли понадобиться в другой раз. Наконец, были большие реки, через которые можно было переправиться только на пароме – три пироги, соединенные перекладинами, которые, под весом даже порожнего грузовика, погружались в воду до кромки. Иногда противоположный берег оказывался слишком крутым или слишком топким, чтобы автомобиль мог выбраться на него. И требовалось спешно разведывать пешком место для более удачного причаливания или брода.

Люди, управлявшие грузовиком, привыкли путешествовать неделями, а иногда и месяцами. Их было двое: водитель и его помощник. Первый был за рулем, второй, забравшись на подножку, высматривал препятствия, наблюдая за движением вперед, подобно моряку на носу корабля, который помогает лоцману преодолеть фарватер. У них под рукой всегда был карабин, так как нередко прямо перед грузовиком резко останавливались косуля или тапир, больше из любопытства, чем из страха. Стреляли по видимой цели, и удача означала остановку: нужно было содрать шкуру, распотрошить животное, разделать части туши на пласты мяса, как картофель, который чистят по спирали до центра. Пласты тотчас натирались всегда готовой смесью соли, перца и измельченного чеснока. Их раскладывали на солнце и оставляли до следующего дня, чтобы повторить операцию, и так несколько дней. Так получают carne de sol (вяленое мясо), не такое вкусное, как carne de vento, которое сушат подвешенным на жердь, на ветру в тени, но зато оно дольше хранится.

Странное существование ведут эти виртуозные водители, всегда готовые выполнить самый сложный ремонт, поспешно сооружая и устраняя свалку из деталей на переезде, способные оставаться на многие недели в густых зарослях рядом со сломанным грузовиком, пока не проедет другой грузовик и не объявит тревогу в Куябе и пока из Сан-Паулу или Рио не доставят необходимую деталь. В ожидании они разбивают лагерь, охотятся, стирают, спят и терпеливо ждут. Моему лучшему водителю удалось избежать правосудия после совершенного им преступления, о котором он никогда не говорил. О нем знали в Куябе, но все молчали: только он мог решиться на самый трудный маршрут. В глазах окружающих он каждым днем своей рискованной жизни с лихвой расплачивался за чью-то другую, отнятую им.

Когда мы покидали Куябу около 4 часов утра, была ночь. Глаз угадывал несколько церквей, облицованных искусственным мрамором от фундамента до колокольни. Грузовик подпрыгивал, проезжая по мощенным речным камнем окраинным улицам, обсаженным стриженными в форме шаров манговыми деревьями. Похожая на фруктовый сад из-за естественного редкого расположения деревьев, саванна создает иллюзию обустроенного пейзажа, хотя мы уже давно едем по бруссе. Дорога достаточно быстро становится трудной: она взбирается вслед за рекой каменистыми зигзагами, которые то и дело пересекают ямы и топкие броды с вырубками.

Поднявшись немного наверх, мы увидели тонкую розовеющую линию, слишком неподвижную, чтобы ее можно было спутать с отблесками зари. В течение долгого времени мы сомневались в ее природе и реальности. Но после трех или четырех часов пути по каменистому склону взгляду открывается более широкий горизонт, и сомнения исчезают: с севера на юг протянулась красная стена, возвышающаяся на двести-триста метров над зеленеющими холмами. К северу она медленно понижается, переходя в плато. Но со стороны юга, откуда мы приближаемся, постепенно проступают детали. На стене, которая казалась только что безупречно ровной, становятся видны узкие расселины, выступающие вперед скалы, балконы и платформы. В этом каменном творении есть широкие площадки и ущелья. Грузовик потратит множество часов, перед тем как взберется по едва приспособленной человеком дороге на верхний выступающий край шапады Мату-Гросу, а далее тысячекилометровое плато шападан потихоньку понижается к северу вплоть до амазонского бассейна.

Перед нами открывается совсем другой мир. Жесткая трава молочного зеленого цвета едва скрывает песок, белый, розовый или цвета охры, образовавшийся от выветривания песчаника. Из растительности здесь только редко разбросанные узловатые деревья, защищенные от царящей в течение семи месяцев в году засухи толстой корой, блестящими листьями и колючками. Однако стоит дождю пойти в течение нескольких дней, чтобы эта пустынная саванна превратилась в сад: трава зазеленеет, на деревьях распустятся белые и сиреневые цветы. Здесь по-прежнему сохраняется ощущение необъятности простора. Поверхность кажется ровной, а склоны такими незначительными, что горизонт просматривается на десятки километров: полдня тратится на преодоление пространства, которое рассматриваешь с утра, и пейзаж этот повторяет вчерашний. Так что восприятие и память смешиваются, и наступает навязчивая иллюзия неподвижности. Земля простирается так далеко, она до такой степени лишена неровностей, что отдаленный горизонт сливается с облаками в небе. Картина эта слишком фантастична, чтобы утомлять однообразием. Время от времени грузовик переезжает вброд разлившиеся по плоскости реки без берегов, которые скорее затопляют плоскогорье, чем пересекают его, словно эта земля – одна из самых древних в мире, еще нетронутый фрагмент континента Гондваны, который в мезозое объединял Бразилию и Африку – осталась навсегда молодой, и реки не успели углубить себе русло.

В Европе под рассеянным светом небес земля являет четкие формы. Здесь роли неба и земли, привычные для нас, меняются. Над молочной полосой campo облака приобретают самые причудливые очертания. Небо – это область форм и объемов; земля хранит мягкость первых веков.

Однажды вечером мы остановились недалеко от гаримпо, лагеря искателей алмазов. Вскоре наш костер обступили тени: несколько старателей (garimpeiros), достав из котомок или карманов потрепанной одежды маленькие бамбуковые трубочки, высыпали их содержимое нам в руки. Это были необработанные алмазы, которые они надеялись продать. Но я был достаточно наслышан об их нравах от братьев Б., чтобы знать, что ничего из предложенного не может быть по-настоящему интересным. Старатели имели свои неписаные законы, которым строго следовали.

Люди здесь делились на две категории: авантюристы и беглецы; причем последних гораздо больше, ведь, однажды присоединившись к гаримпо, очень трудно выйти оттуда. Течение маленьких рек, в песке которых добывались алмазы, контролируют те, кто занял место первым. Крупную удачу приходится долго ждать, она выпадает нечасто. Поэтому старателей объединяют в отряды под руководством начальников, гордо носящих звание «капитана» или «инженера», задача которых вооружить своих людей и снабдить их необходимым оборудованием – луженым железным ведром, чтобы поднимать гравий, решетом, вашгердом, шлемом скафандра, чтобы заглянуть на глубину, воздушным насосом и, наконец, самое главное, – снабжать их провизией. Взамен работники обязывались продавать свои находки только доверенным скупщикам (которые были связаны с крупными голландскими и английскими гранильными мастерскими) и делиться прибылью с начальником.

Вооружение необходимо не только по причине постоянных столкновений между отрядами. До совсем недавнего времени, и даже сегодня, оно позволяло преграждать полиции доступ в гаримпо. Таким образом, алмазоносная зона образовывала государство в государстве, причем первое вступало иногда в открытую войну со вторым. В 1935 году рассказывали о такой войне, которую вели в течение многих лет «инженер» Морбек и его отважные сторонники (valentxes) против полиции Мату-Гросу, и которая закончилась соглашением. Нужно сказать в оправдание непокорных, что несчастный, которого полиции удавалось поймать на подступах к гаримпо, редко доезжал до Куябы. Знаменитый начальник отряда, «капитан» Арналду, был схвачен вместе со своим ближайшим помощником. Их связали за шеи, поставив ноги на дощечку, и они стояли так, пока усталость не заставила их потерять равновесие и они не упали с высоты дерева, где их оставили, затянув петлю.

Закон отряда соблюдается столь неукоснительно, что в Лаже-аду или Пошореу, центрах старательской добычи, в ресторане часто можно увидеть оставленный без присмотра стол, усыпанный алмазами. Каждый камень, только что найденный, владелец безошибочно идентифицирует по форме, размеру и цвету. Сопровождающие находку сильные переживания сохраняют каждую деталь настолько точно, что спустя годы нашедший легко вспоминает вид стоящего камня. «Когда я рассматривал его, – рассказывает мне один из моих гостей, – мне казалось, что мадонна уронила слезу в мою ладонь…» Но не все камни настолько чисты: часто их находят в породе и невозможно разгадать с первого раза их ценность. Доверенный скупщик объявляет свою цену (это называется «взвесить» алмаз), и обязанные ему продать найденное старатели вынуждены принять его предложение. Итолько когда в дело вступает гранильщик, становится ясным истинный исход сделки.

Я спросил, попадаются ли мошенники; да, но ничем хорошим это для них не заканчивается. Старатель, предложивший алмаз другому покупателю без ведома начальника отряда, «погорит» (станет quiemado): то есть покупатель предложит за него смехотворную цену, которая будет систематически понижаться с каждой последующей попыткой. Случалось, непорядочные старатели умирали от голода с полными руками алмазов.

Можно смошенничать и после закупки. Сириец Фоззи, кажется, обогатился, приобретая нечистые алмазы по низкой цене, которые он нагревал на примусе, перед тем как окунуть их в краситель; этот процесс дает желтому камню более приятный внешний оттенок, их называли pintado, крашеный алмаз.

Практиковался и другой вид мошенничества, но на более высоком уровне, при экспорте, чтобы избежать уплаты пошлин бразильскому государству. Я знал в Куябе и Кампу-Гранди профессиональных перевозчиков, называемых capangueiros, что означает «головорез». Они тоже могли немало порассказать, например, как прятали алмазы в пачках из-под сигарет, и когда полиция задерживала их, небрежно бросали пачки в кусты, словно они были пустые, чтобы затем, оказавшись на свободе, отправиться на их поиски.

В этот вечер вокруг нашего лагерного костра разговор касался будничных эпизодов, которые постоянно случались с нашими гостями. Я не упускал возможности послушать выразительный язык сертана, в котором вместо нашего безличного местоимения используют чрезвычайно разнообразный набор слов: o homem – человек, o camarada – товарищ, o collega – коллега; o negro – негр, o tal – такой, o fulano – парень и так далее. Для искателя алмазов считалось плохой приметой, если в лоток попадало золото; его следовало тотчас же выбросить обратно в воду; того, кто сохранит золото, ждут бесплодные недели. Бывает, что, когда голыми руками разгребают гравий, получают рану от удара хвостом ядовитого ската. Такие раны трудно залечить. Нужно найти женщину, которая согласится раздеться и помочиться в рану. Так как в гаримпо нет никого, кроме местных проституток, это примитивное лечение чаще всего приводит к заражению сифилисом.

Этих женщин привлекают сюда рассказы о сказочных удачах. Внезапно разбогатевший старатель, заложник своего преступного прошлого, вынужден все тратить на месте. Этим и объясняется появление здесь грузовиков с ненужными тут товарами. Если только они добираются до гаримпо, то весь груз будет продан за любую цену, и не столько из нужды, сколько из хвастовства. Однажды утром, перед тем как снова отправиться в путь, я пошел к хижине одного старателя, на берегу реки, где было полно комаров и других насекомых. Надев на голову старый водолазный шлем, он уже скоблил дно. Интерьер хижины был таким же убогим и гнетущим, как и местность; но его жена с гордостью показала мне двенадцать костюмов своего мужа и свои шелковые платья, прогрызенные термитами.

Ночь прошла за пением и беседой. Каждому гостю предлагалось «представить номер», заимствованный на каком-то вечере в кафешантане – воспоминания о минувшем времени. Я снова нашел аналогию с путешествием в Индию, в связи с воспоминанием о банкетах мелких чиновников. Здесь, как и там, представляли скетчи, или еще то, что в Индии называют «пародиями», то есть имитации: стук пишущей машинки, треск застрявшего мотоцикла, затем – необычайный контраст – шум, напоминающий «танец фей», предшествующий звонкому изображению лошади, скачущей галопом. И заключали все «гримасы».

С того вечера со старателями я сохранил в моей записной книжке отрывок грустной народной песни в традиционном стиле. Речь идет о солдате, недовольном пищей, который пишет жалобу своему капралу; тот передает ее сержанту, и процесс повторяется на каждом следующем уровне: лейтенант, капитан, майор, полковник, генерал, император. Последнему не остается ничего, кроме как обратиться к Иисусу Христу, который, вместо того, чтобы передать жалобу Всевышнему, «берет в руку перо и отправляет всех в ад». Вот этот маленький образец поэзии сертана:

Однако настоящего веселья там не было. С давних пор уже алмазоносная порода истощилась. Регион был заражен малярией, лейшманиозом и анкилостомозом. Несколько лет назад появилась лесная желтая лихорадка. От силы два-три грузовика в месяц отправлялись теперь в путь, против четырех в неделю раньше.

Дорога, по которой мы собирались ехать, была заброшена с тех пор, как лесные пожары уничтожили мосты. Ни один грузовик не проехал там за три года. Нам ничего не могли сказать о ее состоянии; но если мы доберемся до Сан-Лоренсу, там нам помогут. В большом гаримпо на берегу реки мы сможем найти все необходимое: питание, людей и пироги, чтобы добраться до деревень бороро на берегу Риу-Вермелью, притока Сан-Лоренсу.

Как мы прошли, я не знаю, путешествие остается в моей памяти как смутный кошмар: бесконечные остановки, чтобы преодолеть многометровые препятствия, погрузка и разгрузка, участки пути, где мы были так изнурены перетаскиванием настила перед грузовиком, чтобы ему удавалось продвигаться вперед, что засыпали прямо на земле. А среди ночи нас будил гул, шедший из-под земли: это были термиты, которые поднимались на штурм нашей одежды и которые уже покрывали копошащейся пеленой внешнюю сторону прорезиненных накидок, служивших и защитой от дождя и подстилками. Наконец однажды утром наш грузовик начал спускаться к Сан-Лоренсу, который угадывался в густом тумане лощины. Чувствуя себя героями, мы объявляли о своем прибытии длинными гудками. Однако никто, ни один ребенок не вышел нам навстречу. Мы выходим на берег между четырьмя или пятью безмолвными лачугами. Никого. Все было необитаемым, и беглый осмотр убедил нас, что поселок покинут.

В состоянии крайнего нервного напряжения после усилий предыдущих дней мы пришли в отчаяние. Неужели придется оставить наш замысел? Прежде чем пуститься в обратный путь, мы сделали последнюю попытку. Каждый отправился в каком-то одном направлении и обследовал окрестности. К вечеру все вернулись ни с чем, кроме водителя, который обнаружил семью рыбаков, откуда привел человека. Он был бородат и болезненно бледен, как будто слишком долго пробыл в реке, объяснил, что желтая лихорадка поразила жителей полгода назад, а оставшиеся в живых разбежались. Но вверх по течению мы найдем еще несколько людей и дополнительную пирогу. Хотел ли он отправиться с нами? Конечно. На протяжении долгих месяцев его семья питалась только речной рыбой. У индейцев он раздобудет маниоку, саженцы табака, а от нас получит немного денег. На этих условиях он гарантировал надежность другого человека, владельца пироги, которого мы возьмем по пути.

У меня будет случай описать другие путешествия в пироге, которые лучше сохранились в памяти, чем это. Итак, я сразу перехожу к описанию недели, потраченной на то, чтобы подняться по течению реки, вздувшейся от ежедневных дождей. Однажды мы обедали на песчаном берегу, когда услышали шорох: это был боа длиной в семь метров, которого разбудили наши разговоры. Понадобилось немало пуль, чтобы справиться с ним, так как эти животные не реагируют на ранения в тело: нужно суметь попасть в голову. Сдирая с него шкуру – это заняло полдня, – мы обнаружили в утробе дюжину малышей, готовых родиться и уже живых, но их погубили солнечные лучи. И вот в один прекрасный день, сразу после успешной охоты на зверя ирара, разновидность барсука, мы заметили две обнаженные фигуры, которые двигались по берегу – первые, встреченные нами бороро. Мы подошли и попытались говорить: они знают только одно португальское слово «fumo» – «табак», которое они произносят как «sumo» (не говорили ли первые миссионеры, что индейцы живут «sans foi, sans loi, sans roi» – «без веры, без закона, без короля», – потому что в их фонетике нет ни «f», ни «l», ни «r»?). И хотя они сами занимаются земледелием, но их продукт не имеет богатого вкуса ферментированного и скрученного жгутами табака, которым мы их щедро снабжаем. Мы объяснили им жестами, что направляемся к их деревне. Бороро дали нам понять, что доберемся мы туда тем же вечером, сами они пойдут впереди, чтобы сообщить о нас. Затем индейцы скрылись в лесу.

Через несколько часов мы причалили к глинистому берегу, там, где наверху виделись хижины. Полдюжины голых людей, выкрашенных красной краской уруку от пальцев ног и до кончиков волос, встретили нас взрывами смеха, помогли сойти на берег и перенести багаж. И вот мы уже в большой хижине, где проживают несколько семей; глава деревни освободил для нас угол; сам он будет жить во время нашего пребывания на другой стороне реки.

С чего начать и как описать эти сильные и смутные чувства, которые охватывают по прибытии в деревню индейцев бороро, культура которых осталась относительно нетронутой? Деревушки племен кайнканг и кадиувеу внешне напоминают соседние крестьянские поселки, но отличаются какой-то особенной нищетой, вызывающей отвращение и уныние. Но когда оказываешься лицом к лицу с еще живым и преданным своим традициям обществом, потрясение настолько сильно, что приводит в замешательство: за какую из тысячи нитей потянуть этот разноцветный клубок, чтобы наконец распутать его? Путешествие к бороро было моим первым опытом подобного рода. Я испытал похожие ощущения не так давно, взбираясь на вершину высокого холма в деревне куки у бирманской границы. В течение нескольких часов я карабкался по склону, превращенному в скользкую грязь под проливными муссонными дождями, испытывая физическое истощение, голод, жажду и, конечно, непреодолимое волнение. Но физическая усталость отступила при виде этих форм и цветов: жилища, несмотря на хрупкость, казались величественными из-за своего размера. Эти дома скорее не построены, а связаны, сотканы, вышиты и обжиты в течение долгого времени. Вместо того чтобы давить на своего обитателя безликой каменной массой, они податливо реагируют на его присутствие и передвижения. В отличие от наших домов, они подчинены человеку. Деревня окружает своих жителей как легкая и гибкая броня. Она больше похожа на шляпы наших женщин, нежели на наши города: монументальный убор, украшенный арками и орнаментом в виде листьев, в которых искусные строители сумели совместить природную легкость с четко разработанным планом.

Нагота жителей кажется защищенной бархатом травянистых склонов и бахромой пальм: они выскальзывают из своих жилищ, как будто сбрасывают гигантские пеньюары, отделанные страусовыми перьями. Смуглость их стройных тел подчеркивается яркостью грима и раскрасок – фона, предназначенного подчеркнуть более роскошные украшения: крупные блестящие клавиши зубов и клыки диких животных, соединенные с перьями и цветами. Как будто целая цивилизация в порыве страстной нежности создала эти формы, материалы и цвета жизни, чтобы украсить человеческие тела и воплотить в них свою самую богатую сущность, обращаясь – среди всех своих творений – к тем, которые в высшей степени прочны или же недолговечны, но которые, по воле случая, являются ее особенными носителями.

Расположившись в углу просторной хижины, я дал себе насытиться окружающими образами, прежде чем начать их изучать. Но некоторые детали я все же успел заметить сразу. Жилища сохраняли традиционное расположение и размеры, тогда как их архитектура подверглась необразильскому влиянию: их форма была прямоугольной, а не овальной. Крыша и стены изготовлены из одного материала: ветки, покрытые стянутыми пальмовыми листьями. Крыша с двойным скатом, а не закругленная, спускалась почти до самой земли. А ведь деревня Кежара, не считая еще двух деревень, составляющих группу Риу-Вермелью – Побори и Жарудори, была одной из последних, где салезианцы не достигли заметного успеха. Эти миссионеры, совместно со Службой защиты, добились прекращения столкновений между индейцами и колонистами, провели одновременно и прекрасные этнографические изыскания (наши лучшие источники о бороро, после более ранних исследований Карла фон ден Штейнена), и мероприятия по методическому искоренению местной культуры.

Два факта характеризовали Кежару как один из последних оплотов независимости: во-первых, это была резиденция так называемого вождя всех деревень Риу-Вермелью, личности высокомерной и загадочной. Он не знал или намеренно демонстрировал незнание португальского языка; внимательный к нашим просьбам, понимая значимость нашего присутствия, он тем не менее из соображений престижа, а не только из-за языковых проблем отказывался общаться со мной без посредника. В роли последнего выступал один из его советников, вместе с которыми он принимал все свои решения.

Во-вторых, в Кежаре жил индеец, который должен был быть моим переводчиком и главным информатором. Ему было около тридцати пяти лет, и он достаточно хорошо говорил по-португальски, он утверждал даже, что умеет читать и писать на нем (хотя был к этому неспособен) – результат обучения в миссии. Гордые своим успехом, святые отцы отправили его в Рим, где он был принят папой римским. По возвращении они захотели женить его как христианина, не принимая во внимание традиций его племени. Эта попытка повергла его в духовный кризис, в результате которого он вернулся к традициям бороро: обосновался в Кежаре и последующие десять или двенадцать лет вел образцовую жизнь дикаря. Полностью голый, раскрашенный красным, нос и нижняя губа проколоты палочками, украшенный перьями, папский индеец показал себя великолепным знатоком социального устройства бороро.

Мы были окружены несколькими десятками местных, которые общались между собой в основном посредством тумаков, сопровождаемых взрывами смеха. Мужчины бороро – самые высокие из индейцев Бразилии и лучше всех сложены. Их круглая голова, удлиненное лицо с правильными и четкими чертами и атлетическое телосложение напоминают некоторые типы патагонцев, с которыми их, возможно, следует связывать в расовом отношении. Женщины были не столь гармоничны: невысокого роста, тщедушные, с неправильными чертами. В отличие от дружелюбно настроенных и веселых мужчин, они вели себя неприветливо. Несмотря на эпидемии, которые опустошали край, здешнее население поражало своим здоровым видом. Однако в деревне жил один прокаженный.

Мужчины ходили полностью голыми, не считая маленького усеченного соломенного рожка, накрывающего конец пениса и закрепленного крайней плотью, которую вытягивали через отверстие и формировали из нее валик снаружи. Почти все жители были выкрашены с головы до ног при помощи растертых в красную пасту семян уруку. Даже волосы, свисавшие на плечи или стриженные вокруг на уровне ушей, были смазаны этой кашицей, придававшей им вид шлема. Основной цвет дополнялся другими красками: черная блестящая подкова, нарисованная смолой, покрывала лоб и заканчивалась на щеках на уровне рта; украшение из белого пуха было приклеено на плечи и руки; плечи и торс опудривали слюдяным порошком или истолченным перламутром. Женщины носили хлопковую набедренную повязку, пропитанную уруку, закрепленную на твердом поясе из коры; лента из белой размятой коры, более мягкой, проходила между бедрами. Их грудь была пересечена накрест плечевыми перевязями из искусно заплетенного хлопка. Этот наряд дополнялся хлопковыми повязками, туго затянутыми вокруг лодыжек, предплечий и запястий.

Мы делили хижину, приблизительно двенадцать на пять метров, с молчаливой и недружелюбной семьей колдуна и старой вдовой, о пропитании которой заботились ее родственники, живущие в соседних хижинах. Она, неопрятная, пела часами скорбную песню о пяти своих мужьях и о счастливом времени, когда у нее было вдоволь маниоки, маиса, дичи и рыбы.

Снаружи уже доносилось пение: низкие, громкие гортанные голоса и очень четкое произношение. Поют только мужчины, мелодии простые и тысячу раз повторенные; и их унисон, контраст между соло и хором, мужественный и трагический стиль, напоминают воинственные песнопения мужского союза германцев. Почему эти песни? Из-за ирара, объясняли мне. Мы принесли добычу, и перед употреблением нужно было совершить сложный обряд успокоения ее духа и освящения охоты.

Слишком измученный, чтобы быть в этот момент хорошим этнографом, я уснул с наступлением темноты беспокойным от усталости сном, под звуки песен, которые продлились до утра. Так, впрочем, будет до самого конца нашего пребывания: ночи были посвящены религиозной жизни, а спали индейцы с восхода солнца до середины дня.

Если не считать нескольких духовых инструментов, которые появились в определенный момент ритуала, музыкальное сопровождение голосов ограничивалось погремушками из бутылочной тыквы, наполненной мелким галечником, которые встряхивали заводилы. Я слушал их с восхищением: то повышающих голоса, то резко обрывающих пение, заполняя тишину треском инструмента, то нарастающим в темпе и силе звука, то затихающим; то, наконец, управляющих танцорами посредством чередования тишины и звука, чья продолжительность, интенсивность и качество были такими разнообразными, что дирижер наших больших оркестров не смог бы сделать это лучше. Ничего удивительного в том, что раньше туземцы и даже миссионеры считали, что в звучании погремушек слышны голоса демонов! Впрочем, если прежние заблуждения относительно так называемых «языков тамтамов» были развеяны, кажется вероятным, что, по крайней мере, у некоторых народов они основаны на настоящем кодировании языка, сокращенного до нескольких важных значений, выраженных символическим ритмическим рисунком.

С наступлением дня я собрался посетить деревню. У двери я наткнулся на жалких птиц: это домашние ары, которых приручают индейцы, чтобы ощипывать с них перья и мастерить головные уборы. Неспособные летать в таком состоянии, с клювом, который кажется шире из-за того, что объем их голого тела уменьшился наполовину, птицы напоминают цыплят, которых собираются зажарить на вертеле. Другие ары, уже восстановившие брачное оперение, с важным видом сидят на крышах, напоминая геральдические символы, раскрашенные в красные и лазурные цвета.

Я нахожусь среди поляны, на речном берегу, с трех сторон окруженной остатками леса, среди которых приютились огороды. Между деревьями просматривается основание холмов с крутыми склонами из красного песчаника. По периметру в один ряд расположены хижины, похожие на ту, в которой разместились мы. Их ровно двадцать шесть. В центре хижина, длиной приблизительно двадцать метров и шириной восемь, намного больше, чем другие. Это baitemannageo, мужской дом, где ночуют холостяки и где мужчины проводят время, когда не заняты рыбалкой, или охотой, или каким-нибудь публичным обрядом на площадке для танцев – на огороженном кольями участке овальной формы с западной стороны от мужского дома. Вход в мужской дом женщинам строго запрещен, они живут в периферийных домах, куда их мужья приходят по несколько раз в день по протоптанной сквозь кусты тропинке между клубом и семейной хижиной. С вершины дерева или крыши деревня бороро напоминает колесо телеги: семейные дома очерчивают круг, тропинки – спицы и мужской дом в центре – ступица.

Этот замечательный план был некогда присущ всем деревням, хотя их население намного превосходило нынешнюю среднюю величину (в Кежаре приблизительно сто пятьдесят человек). Тогда семейные хижины располагались на нескольких концентрических окружностях вместо одной. Бороро, впрочем, не единственные строят такие круговые поселения. С небольшими вариациями, они оказываются типичными для всех племен языковой группы жес, которые занимают Центральное Бразильское плато, между реками Арагуая и Сан-Франсиску, а бороро, вероятно, являются их самыми южными представителями. Но мы знаем, что их самые близкие с севера соседи, кайяпо, которые живут на правом берегу Риу-дос-Мортес и к которым проникли только лет десять назад, строят свои поселения подобно апинайе, шеренте и канела.

Круговое расположение хижин вокруг мужского дома имеет огромное значение и в социальной жизни и в культовых обрядах. Миссионеры-салезианцы, обосновавшиеся в районе реки Гарсас, быстро поняли, что самый верный способ обратить бороро в другую веру – заставить их покинуть свою деревню и поселиться в другой, где дома расположены параллельными рядами. Сбитые с толку относительно сторон света, лишенные привычного плана, основы их знания, туземцы быстро теряют представление о традициях. Словно их социальная и религиозная системы (мы вскоре увидим, что они неотделимы) слишком сложны, чтобы обойтись без схемы плана деревни, который будто направлял их поступки в повседневной жизни.

Рис. 22. План деревни Кежара

Скажем в оправдание салезианцев, что они хорошо потрудились, чтобы понять эту сложную структуру и сохранить память о ней в своих трудах. Перед путешествием к бороро я счел необходимым сначала изучить эти работы христианских миссионеров. Я ставил перед собой еще одну задачу – сопоставить их выводы с результатами наблюдений, полученными в области, куда они еще не проникли и где система сохранила свою жизнеспособность. Изучив уже опубликованные документы, я стремился получить от моих информантов дополнительные сведения для анализа принципов устройства и жизни деревни. Мы целыми днями ходили от дома к дому, проводя перепись жителей, устанавливая их гражданское состояние, и чертили палками на земле поляны воображаемые линии, разграничивая участки, с которыми были связаны запутанные клубки привилегий, традиций, иерархических ступеней, прав и обязанностей. Чтобы упростить мое изложение, я возьму на себя смелость изменить направления, так как стороны света, как о них думают туземцы, не соответствуют показаниям компаса.

Круглая деревня Кежары близка к левому берегу реки Вермелью, которая течет приблизительно в направлении с востока на запад. Диаметр деревни, теоретически параллельный реке, делит население на две группы: на севере живут чера (я записываю все слова в единственном числе), на юге – тугаре. Кажется – но это не точно, – что первый термин означает «слабый», а второй «сильный». Как бы там ни было, деление необходимо по двум причинам: во-первых, житель деревни принадлежит к той же половине, что его мать, а во-вторых, заключить брак он может только с представителем другой половины. Если моя мать чера, я тоже чера, а моя жена будет тугаре.

Женщины живут в домах, в которых родились, и наследуют их. В момент женитьбы местный мужчина пересекает поляну, переступает воображаемую черту, разделяющую половины, и начинает проживать с другой стороны. Мужской дом уравновешивает это переселение, поскольку в силу своего центрального положения находится на территории обеих половин. Но согласно правилам проживания в доме, дверь, которая выходит на территорию чера, называется дверью тугаре, и наоборот. В самом деле, их использование сохранено за мужчинами, и все те, кто проживает в одном секторе, являются уроженцами другого, и наоборот.

В семейной хижине женатый мужчина никогда не чувствует себя как дома. Его дом, где он родился и с которым связаны его детские воспоминания, находится с другой стороны: это дом его матери и его сестер, в котором теперь живут их мужья. Тем не менее он приходит туда, когда хочет, уверенный в том, что будет всегда хорошо принят. Когда его начинает тяготить обстановка в семейной хижине (например, если пришли его шурины), он может переночевать в мужском доме, который хранит его юношеские воспоминания, мужское товарищество и религиозную атмосферу, нисколько не исключающую связи с незамужними девушками.

Половины регулируют не только браки, но и другие стороны социальной жизни. Каждый раз, когда члену одной половины приходится исполнять какие-то обязанности, он делает это в пользу или с помощью другой половины. Так, погребение чера проводится тугаре, и наоборот. Две половины деревни являются партнерами, и любой социальный или религиозный акт предполагает содействие визави, назначенного в помощники. Но это сотрудничество не исключает соперничества: существуют гордость своей половиной и обоюдная зависть. Вообразим социальную жизнь на примере двух футбольных команд, которые, вместо того чтобы пытаться препятствовать противнику осуществлять свои планы, будут стараться всячески помогать одна другой, и победителем станет тот, кто проявит большее благородство.

Второй диаметр, перпендикулярный предыдущему, разделяет половины по оси с севера на юг. Все население, рожденное на востоке от оси, именуется «верхним», а рожденное на западе – «нижним». Теперь вместо двух половин мы имеем четыре секции, две из которых принадлежат соответственно чера и тугаре. К сожалению, ни одному исследователю так и не удалось понять точной роли этого второго деления, и даже его существование подвергается сомнению.

Рис. 23. Деревянные луки. Украшающие их кольца сообщают о принадлежности хозяина к определен ному клану

Кроме того, население распределено на кланы. Это семейные группы, родственные по женской линии, начиная с общего предка. Предок этот мифологической природы, иногда даже забытый. Скажем так, члены клана узнают друг друга по ношению одного имени. По всей вероятности, изначально было восемь кланов: четыре для чера и четыре для тугаре. Но с течением времени одни вымерли, другие разделились. Проверить это не представляется возможным, остается только предполагать. Как бы там ни было, правдой остается то, что члены одного клана – за исключением женатых мужчин – живут в одной хижине или в прилегающих. Каждый клан имеет свое место в круге домов: чера он или тугаре, верхний или нижний, окончательное деление определяется еще двумя перекрещивающимися осями.

Словно этих сложностей еще недостаточно, существуют наследственные подгруппы по женской линии. Так в каждом клане есть «красные» и «черные» семьи. К тому же, кажется, что раньше каждый клан был поделен на три уровня: высшие, средние и низшие. Может быть, в этом есть отражение или перенос иерархических каст мбайя-кадиувеу, я еще вернусь к этому. Это предположение родилось, когда был установлен факт эндогамности: высший мог вступить в брак только с высшим (из другой половины); средний – со средним, а низший – с низшим. Возможно, в этом крылась причина демографического упадка поселений бороро. Теперь, когда они насчитывают от одной до двух сотен жителей вместо тысячи или даже больше, не осталось достаточно семей, чтобы заполнить все категории. Неукоснительно соблюдается только правило половин (хотя некоторые высшие кланы могут быть от этого освобождены). В остальном туземцы принимают решения в зависимости от возможностей.

Разделение населения на кланы представляет самый главный принцип «карточного пасьянса», который так занимает общество бороро. В рамках общей системы браков между половинами кланы некогда объединялись посредством особого сближения: клан чера вступал в союз охотнее всего с одним, двумя или тремя кланами тугаре, и наоборот. К тому же, не все кланы имеют одинаковый статус. Вождь деревни выбирается только в определенном клане половины чера, с наследственной передачей звания по женской линии, от дяди со стороны матери сыну ее сестры. Кланы делятся на «богатые» и «бедные». В чем заключается различие? Остановимся на этом.

Наше восприятие богатства главным образом экономическое; даже при таком скромном уровне жизни, как у бороро, он не у всех одинаков. Некоторые являются лучшими рыбаками или охотниками, более удачливыми или более ловкими, чем другие. В Кежаре наблюдаются признаки профессиональной специализации. Один туземец был искусным мастером по изготовлению полировочных инструментов из камня; он их обменивал на продукты питания и ни в чем не нуждался. Однако эти различия остаются частными, а значит, преходящими. Единственное исключение представляет вождь, который получает оброк от всех кланов в виде пищи и производимых изделий. Но получая этот оброк, он берет на себя определенные обязательства, подобно банкиру: через его руки проходит много богатств, но он ими не владеет. Мои коллекции культовых предметов были собраны в обмен на подарки, которые, попав к вождю, были перераспределены им между кланами и послужили оздоровлению торгового баланса.

Главное богатство кланов совсем другого свойства. Каждый владеет капиталом мифов, традиций, танцев, социальных и религиозных функций. В свою очередь, мифы закладывают основу специальных привилегий, которые являются одним из самых любопытных признаков культуры бороро. Почти все предметы украшены геральдическими знаками, по которым можно установить клан или подклан владельца. Привилегии заключаются в праве использования определенных перьев или цветов перьев; в манере их стричь; в расположении отдельных перьев и сочетании разных цветов; в выполнении некоторых декоративных работ: плетения из волокон или мозаик из перьев; в использовании определенных орнаментальных мотивов и т. д. Так, обрядовый лук украшен перьями или кольцами из коры согласно предписанным канонам каждого клана; стрелы также украшаются особым образом; перламутровые элементы губных вставок – лабретов – бывают разных форм: овальная, рыбообразная, прямоугольная, в зависимости от клана. Цвет бахромы различается; диадемы из перьев, надеваемые для танцев, снабжены знаком отличия (как правило, деревянной пластинкой, орнаментированной мозаикой из фрагментов перьев), относящимся к клану владельца. В праздничные дни над пениальными чехлами возвышается лента из жесткой соломы, украшенная нарисованными или вырезанными символами клана – флаг, который носят таким странным образом!

Все эти преимущества (достаточно спорные) являются предметом ревнивого и пристального соблюдения. Невероятно, но утверждают, что если клан присвоит себе хоть одну из чужих исключительных привилегий, может начаться братоубийственная война. С этой точки зрения различия между кланами огромны: одни живут в роскоши, другие за гранью нищеты; достаточно инвентаризировать движимое имущество хижин, чтобы убедиться в этом. Но скорее чем на богатых и бедных, их можно поделить на грубых и изысканных.

Предметы быта бороро характеризуются простотой в сочетании с редким совершенством исполнения. Используются в основном архаичные инструменты, несмотря на топоры и ножи, распределенные некогда Службой защиты индейцев. Если для крупных работ туземцы и применяют металлические инструменты, то для отделки традиционно используемых предметов – дубинок для глушения рыбы, лука и стрел из твердого дерева с тонкими зазубринами – продолжают применять орудие, похожее на тесло и долото, которое они постоянно используют, как мы карманный нож: оно состоит из изогнутого резца капибары, привязанного к рукоятке. Если не считать циновок и плетеных корзин, в хижинах очень мало вещей: оружие и инструменты из кости и из дерева, принадлежащие мужчинам; орудие женщин, ответственных за земледельческие работы – палка-копалка; калебасы; посуда из черной глины: полусферические тазы и миски с длинной ручкой наподобие ковша. Безукоризненные формы предметов подчеркнуты строгостью материала. Любопытная вещь: мне кажется, что некогда глиняная посуда бороро была щедро украшена и что религиозный запрет, относительно недавний, погубил это мастерство. Той же причиной можно объяснить факт, что туземцы не выполняют больше наскальных изображений, которые еще находят в укрытиях под утесами шапады, в них узнаются многочисленные сюжеты их культуры. Для большей уверенности я попросил однажды украсить специально для меня большой лист бумаги. Индеец принялся за дело с пастой из уруку и смолой; и хотя бороро утратили воспоминание о времени, когда они расписывали скалистые стены, картина, которая была мне вручена, казалась наскальной живописью в миниатюре.

Рис. 24. Различное оперение стрел в соответствии с геральдическими традициями кланов

Рис. 25. Пениальные чехлы различных кланов

В противоположность строгости утилитарных предметов, бороро вкладывают все богатство воображения в наряды или, точнее, – поскольку это сложно назвать нарядами – в аксессуары. Женщины владеют настоящими драгоценностями, которые передаются от матери к дочери: это украшения из зубов обезьяны или клыков ягуара, собранных на деревянные прутья и закрепленных тонкими перевязками. В обмен на свою часть добычи, принесенную с охоты, они соглашаются на то, чтобы мужчины удаляли им волосы с висков и изготавливали из волос своих жен длинные плетеные шнурки, которые наматывают на голове в виде тюрбанов. В праздничные дни мужчины также носят подвески в форме полумесяца из когтей броненосца (это землероющее животное, длина которого превышает метр, почти не изменилось с третичного периода), украшенные инкрустациями из перламутра, бахромой из перьев или хлопка. Клювы туканов, закрепленные на покрытых перьями стержнях, пучки перьев белых цапель, длинные перья из хвоста ары, торчащие из ажурных бамбуковых веретен, покрытых приклеенным белым пухом, воткнуты в их шиньоны – натуральные или искусственные, – как шпильки, придерживающие сзади надвинутые на лоб венцы из перьев. Иногда эти украшения объединены в такой сложный головной убор, что требуется несколько часов для водружения его на голове танцора. Я приобрел один для парижского Музея Человека в обмен на ружье, и то после переговоров, которые продолжались неделю. Он был необходим для ритуала, и индейцы могли расстаться с ним только после того, как добыли на охоте предписанный набор перьев, чтобы изготовить из них другой. Он состоял из диадемы в форме веера; забрала из перьев, покрывающего верхнюю часть лица; высокой цилиндрической короны, окружающей голову, из прутьев, на которых закреплены перья орла-гарпии; и плетеного диска, в который втыкают пучок палочек, оклеенных перьями и пухом. Все вместе это достигает почти двух метров в высоту.

Даже если мужчины не в церемониальной одежде, их склонность к украшательству настолько сильна, что они постоянно мастерят аксессуары. Многие носят короны: меховые или плетеные повязки, украшенные перьями, или что-то вроде тюрбана из когтей ягуара, вставленных в деревянный обруч. Но их может привести в восторг сущая мелочь: лента из сухой соломы, собранной на земле, закругленная и раскрашенная на скорую руку, представляет хрупкий головной убор, в котором его обладатель будет важно расхаживать, пока не предпочтет ему новую фантазию, на которую его вдохновит другая находка. Иногда с той же целью с дерева обрывают цветки. Кусок коры, несколько перьев дают неутомимым модельерам повод к созданию великолепных подвесок для ушей. Нужно попасть в дом этих людей, чтобы оценить масштабы деятельности: во всех углах вырезают, обтесывают, высекают, клеят; речные раковины распиливают на фрагменты и тщательно полируют на точильном камне, чтобы сделать ожерелье и лабреты; сооружаются фантастические конструкции из бамбука и из перьев. С прилежанием костюмерши широкоплечие, как грузчики, мужчины превращают друг друга в цыплят, приклеивая пух к коже.

Но мужской дом – это не только ателье. Там спят юноши; женатые мужчины отдыхают в свободные часы, болтают и курят свои толстые сигары, завернутые в высушенный лист маиса. Иногда они даже там едят, так как разнообразная система тяжелых работ обязывает все кланы по очереди нести службу в baitemannageo. Примерно каждые два часа один из мужчин отправляется в свою семейную хижину за тазом, полным маисовой каши, называемой mingáo, приготовленной женщинами. Его приход приветствуется громкими радостными криками «О! О!», которые нарушают тишину дня. С положенной в таких случаях церемонностью он приглашает шесть или восемь мужчин, которые подходят и зачерпывают кашу миской из глины или раковины.

Я уже сказал, что доступ в дом закрыт для женщин. Но только для замужних женщин, так как незамужние девушки-подростки сами избегают подходить к нему, хорошо зная, какой будет их участь. Если по недосмотру или из любопытства они окажутся слишком близко, может случиться, что их поймают и совершат насилие. Однажды, впрочем, они должны будут войти туда добровольно, чтобы сделать предложение вступить в брак будущему мужу.

Мужской дом, который служит одновременно мастерской, клубом, спальным помещением и домом свиданий, – это еще и храм. Там готовятся к религиозным танцам, проводят некоторые обряды, на которых женщинам присутствовать запрещено; например, изготовление и вращение ромбов. Это деревянные музыкальные инструменты, искусно раскрашенные. По форме они напоминают сплюснутую рыбу, а их величина варьируется примерно от тридцати сантиметров до полутора метров. Когда их раскручивают на конце веревки, они издают приглушенный гул, приписываемый духам, которые посещают деревню и которых женщины должны бояться. Горе той, что увидит ромб: ее смерть неминуема. Когда я впервые присутствовал при их изготовлении, меня попытались убедить, что это кухонная утварь. Крайнее нежелание, которое индейцы проявили, уступая часть ромбов, объяснялось не столько работой, которую придется начать сначала, сколько страхом, что я выдам тайну. Понадобилось, чтобы среди ночи я явился в мужской дом с ящиком, в который были уложены ромбы; он был крепко заперт; и с меня взяли обещание, что я не открою его до Куябы.

Европейскому наблюдателю может показаться возмутительным совмещение повседневных занятий и культовых обрядов в мужском доме. Немногие народы так глубоко религиозны, как бороро, немногие могут похвастаться такой совершенной метафизической системой. Но духовные верования и повседневные привычки тесно переплетаются, и, кажется, туземцы не осознают перехода из одной системы в другую.

Я обнаружил ту же добродушную религиозность в буддистских храмах на бирманской границе, где бонзы живут и спят в помещении, предназначенном для богослужения, расставляя у подножия алтаря горшки с мазью и личную аптечку, и позволяют себе ласкать своих воспитанников между уроками грамоты.

Эта бесцеремонность по отношению к сверхъестественному поражала меня тем более, что мой единственный контакт с религией восходит к детству, уже лишенному веры в Бога. Во время Первой мировой войны я жил у моего деда, который был раввином в Версале. Дом примыкал к синагоге и был соединен с ней длинным внутренним коридором, который на меня наводил страх. Однако он служил непосредственной границей между светским миром и тем, которому как раз и не хватало человеческой страстности, являющейся предварительным условием для его восприятия как мира священного. Помимо часов богослужения, синагога пустовала, и службы деда никогда не были ни достаточно продолжительными, ни ревностными, чтобы заполнить состояние скорби, которое казалось присущим этому месту изначально и которое они неуместно нарушали. Семейные религиозные обряды отличались той же холодностью. Если не считать молчаливой молитвы деда перед каждой трапезой, ничто другое не сообщало детям о том, что они живут в атмосфере служения знанию высшего порядка, кроме напечатанного бумажного плаката, висящего на стене столовой, который гласил: «Тщательно пережевывайте пищу, от этого зависит пищеварение».

Рис. 26. Ромб

Религия у бороро является не делом престижа, а как раз наоборот, определяется естественной внутренней потребностью. Вмужском доме религиозные ритуалы совершались с такой непринужденностью, как будто речь шла о простейших бытовых делах, исполняемых во имя результата, не требуя того почтительного поведения, которое свойственно даже неверующему, когда он входит в храм. После полудня в мужском доме звучат песни, это подготовка к вечернему публичному обряду. В углу храпят или болтают юноши, а двое или трое мужчин напевают, тряся погремушками. Но если один из них хочет зажечь сигару или если наступает его очередь черпать маисовую кашу, он продолжает одной рукой или передает инструмент соседу, который подхватит ритм. Когда танцор важно расхаживает, чтобы продемонстрировать свой новый «наряд», все останавливаются и принимаются обсуждать его, словно забыв об обряде, пока в другом углу он не начинается снова – с той точки, на которой был прерван.

И тем не менее мужской дом – это больше, чем центр социальной и религиозной жизни. Структура деревни не только позволяет осуществлять и четко разграничивает обычное взаимодействие институтов – она представляет в упрощенном виде и укрепляет отношения между человеком и вселенной, между обществом и сверхъестественным миром, между живыми и мертвыми.

Прежде чем обратиться к этому новому аспекту культуры бороро, я должен сделать отступление на тему отношений между мертвыми и живыми. Без этого будет трудно понять то своеобразное решение этой всеобщей проблемы, которое предлагает мышление бороро. Их взгляды в этой области поразительным образом совпадают с убеждениями, которые встречаются на другом конце западного полушария у племен, населяющих леса и прерии северо-востока Северной Америки, таких как оджибве, меномини и виннебаго.

Вероятно, нет такого общества, которое относилось бы к умершим без почтения. Даже неандерталец погребал своих покойников в захоронениях из нескольких грубых камней. Несомненно, погребальные обряды меняются от группы к группе. Можно ли назвать это различие ничтожным, принимая во внимание единодушное чувство, которое они вызывают? Даже стараясь до крайности упростить отношение к мертвым в человеческих обществах, следует уважать огромное расстояние, между крайними точками которого существует целая серия промежуточных стадий.

Некоторые общества оберегают покой умерших. Те же, в свою очередь, получая периодически дань почтения, не станут нарушать спокойствия живых. Если мертвые и будут являться им, то только время от времени и в строго предусмотренных случаях, и их визит будет благотворным. Их покровительство и защита гарантируют регулярную смену времен года, плодородие садов и женщин. Словно мертвые и живые заключили договор: в обмен на посвященный им культ, усопшие останутся у себя, и временные встречи между двумя мирами будут всегда определены интересами живых. Это находит свое отражение в фольклорной теме о благодарном мертвеце. Богатый герой выкупает труп у кредиторов, которые противятся захоронению, и хоронит его. Тот является во сне к своему благодетелю и обещает ему успех во всем, что бы он ни предпринял, при условии, что полученные выгоды они поделят поровну. В самом деле, герой быстро добился любви принцессы, которую ему удалось спасти от многочисленных опасностей благодаря помощи его сверхъестественного покровителя. Неужели придется делить ее с мертвецом? Но принцесса околдована: наполовину женщина, наполовину дракон или змея. Мертвый требует свою долю, герой подчиняется, и тот, удовлетворенный его верностью, довольствуется злобной половиной принцессы, которую он забирает, оставляя герою супругу в человеческом облике.

Но существует и другое отношение к усопшим, которое тоже проиллюстрировано фольклорной темой, ее я назвал бы «предприимчивый рыцарь». На этот раз герой беден. У него есть только хлебное зернышко, которое ему удается хитростью выменять на петуха, потом на свинью, потом на быка, потом на труп, который, наконец, он меняет на живую принцессу. Здесь мертвый является предметом, а не действующим лицом. Вместо партнера, с которым договариваются, он превращается в инструмент спекуляции, построенной на лжи и мошенничестве. Некоторые общества именно так относятся к своим мертвым. Они отказывают им в покое, заставляя их служить своим целям: порой в самом буквальном смысле, как в случае каннибализма и некрофагии, основанных на стремлении присвоить добродетели и могущество покойника. Или же символически, в обществах, вовлеченных в постоянное соперничество престижей, где все участники вынуждены, осмелев, так сказать, постоянно звать мертвых на помощь, чтобы подтвердить свои исключительные права, вызывая духов предков и подделывая родословные. В результате они навлекают на себя неприятности: мертвые, желая отомстить за постоянное беспокойство, начинают отвечать им тем же. Чем больше живые пытаются использовать их в своих целях, тем они требовательнее и придирчивее. Но идет ли речь о взаимном уважении, как в первом случае, или о грубой спекуляции, как во втором, главная идея состоит в том, что в отношениях между мертвыми и живыми неизбежно принимаются в расчет обе стороны.

Между этими противоположными моделями отношений живых с мертвыми существуют и промежуточные положения: индейцы западного побережья Канады и меланезийцы вызывают своих предков во время обрядов, заставляя их свидетельствовать в пользу своих потомков. У некоторых народов Китая и Африки существует культ предков, согласно которому умершие сохраняют свою индивидуальность, но только в течение нескольких поколений, тогда как индейцы пуэбло на юго-западе США не чтят каждого мертвого в отдельности, а сразу причисляют его к общему числу предков, которые выполняют определенные функции. Даже в Европе, где мертвые безлики и равнодушны к делам живых, фольклор сохраняет признаки веры в то, что существует две категории мертвых: те, кто умер естественной смертью и составляют когорту покровительствующих предков; и самоубийцы, убийцы или одержимые, которые превращаются в злых и завистливых духов.

Если мы ограничиваемся рассмотрением развития западной цивилизации, нет сомнения, что спекулятивное отношение постепенно уступило место компромиссу между мертвыми и живыми, оно уступило место безразличию, предоставив «мертвым погребать своих мертвецов», как написано в Евангелии. Но нет никаких оснований полагать, что такое развитие соответствует всеобщей модели. Скорее все культуры постепенно осознали два типа отношений, отдавая предпочтение одному из них, пытаясь обезопасить себя посредством суеверий (мы и сами продолжаем это делать вопреки вере или неверию). Самобытность бороро и других народов, которых я привел в пример, заключается в том, что они четко осознали два возможных типа отношений, создали систему верований и обрядов для каждого из них и, наконец, приемы, позволяющие переходить от одного к другому, с надеждой их совместить.

Я выразился бы неточно, если бы сказал, что для бороро нет естественной смерти. Человек не является для них отдельной личностью, а составляет часть социального мира: деревня с незапамятных времен существует бок о бок с физической вселенной, которая состоит из других, по их мнению, живых существ – небесных тел и метеорологических явлений, несмотря на временный характер некоторых деревень, которые (по причине истощения окультуренных почв) редко остаются более тридцати лет на одном месте. Деревню характеризует не ее местонахождение и хижины, а определенная структура, которая была описана выше и которую она воспроизводит в своей планировке. Теперь понятно, почему, нарушая традиционное расположение деревень, миссионеры смогли все разрушить.

Что касается животных, часть из них принадлежит миру людей, особенно рыбы и птицы, а часть (некоторые наземные животные) – физическому. Так, бороро считают, что их человеческая оболочка является переходной между формой рыбы (названием которой они обозначают себя) и ары (в форме которого они завершат цикл перевоплощений).

Если у бороро (похожих в этом на этнографов) преобладает основополагающее противопоставление между природой и культурой, из этого следует, что, являясь социологами в большей степени, чем Дюркгейм и Конт, они полагают человеческую жизнь зависимой от порядка культуры. Говорить о том, что смерть естественна или противоестественна, не имеет смысла. Фактически и по праву, смерть одновременно естественна и антикультурна. То есть каждый раз, когда индеец умирает, это затрагивает не только его близких, но и целое общество. Природа, нанося обществу урон, должна возместить его, вернув долг – слово, которое отражает важнейшее понятие у бороро, понятие мори (mori). Когда туземец умирает, деревня устраивает коллективную охоту, порученную половине, противолежащей половине покойника: поход с целью убить дичь, предпочтительно ягуара, чья шкура, когти, клыки будут составлять мори покойника.

Как раз, когда я приехал в Кежару, один из индейцев умер; к моему сожалению, в другой деревне. Я мог бы стать свидетелем двойного погребения: сначала труп кладут в яму в центре деревни и накрывают ветками, пока тело не сгниет. Затем кости омывают в реке, раскрашивают и украшают мозаикой из приклеенных перьев, прежде чем погрузить их в корзине на дно озера или реки. Все другие обряды, при которых я присутствовал, совершались соответственно традиции, включая ритуальные скарификации родственников в месте, где должна была быть вырыта временная могила. Другая неудача заключалась в том, что коллективная охота прошла накануне или во второй половине дня моего приезда, я не знаю. Известно только, что никого не убили. Для погребальных танцев была использована старая шкура ягуара. Я даже подозреваю, что наш ирара был ловко использован в качестве замены отсутствующей дичи. Жаль, но я так никогда и не узнал об этом: если все было именно так, я мог бы взять на себя полномочия уиаддо (uiaddo), главы охоты, представляющего душу умершего. От его семьи я получил бы нарукавную повязку из человеческих волос и poari, мистический кларнет, сделанный из маленькой бутылочной тыквы, покрытой перьями, служащей раструбом язычку из бамбука, и мог бы сыграть на нем над добычей, перед тем как прикрепить его к шкуре. Как и полагается, я разделил бы мясо, шкуру, зубы и когти между родственниками покойника, которые дали бы мне в обмен на это лук и стрелы для обряда, другой кларнет в память о моих обязанностях и ожерелье из ракушек. Мне бы также пришлось выкраситься в черный цвет, чтобы меня не узнал злой дух, ответственный за смерть и обязанный правилом мори перевоплотиться в дичь, тем самым предлагая себя в качестве возмещения ущерба, но полный мстительной ненависти к своему палачу. Так как в определенном смысле смертоносная натура является человеческой, она действует с помощью особого рода духов, которые принадлежат непосредственно ей, а не обществу.

Я упомянул выше, что жил в хижине колдуна бари. Бари представляют отдельную категорию человеческих существ: они не принадлежат полностью ни физической вселенной, ни социальному миру, а являются посредниками между ними. Не знаю, все ли колдуны рождены в половине тугаре; но в моем случае это было так, потому что наша хижина была чера и он жил, как и полагается, у своей жены. Бари становятся по призванию и часто после откровения, в результате которого заключается соглашение с некоторыми представителями очень сложной общности, состоящей из злых или просто грозных духов, частью небесных (контролирующих астрономические и метеорологические явления), частью животного происхождения и частью подземных. Эти существа, чья численность постоянно увеличивается за счет душ умерших колдунов, ответственны за движение небесных тел, ветер, дождь, болезнь и смерть. По описаниям их облик ужасен: одни мохнатые с дырявыми головами, из которых, когда они курят, струится табачный дым; другие – воздушные чудовища, которые посылают дождь глазами, ноздрями, или с непомерно длинными волосами и ногтями, или одноногие с толстым животом и телом летучей мыши, покрытым пухом.

Рис. 27. Рисунки индейцев бороро, относящиеся к объектам культа

Рис. 28. Рисунки бороро, изображающие колдуна, кларнет, погремушку и различные орнаменты

Бари – личность асоциальная. Связь с одним или несколькими духами жалует ему определенные преимущества: сверхъестественную помощь, когда он в одиночестве отправляется на охоту, умение принимать облик животного, знание болезней и пророческий дар. Убитая на охоте дичь, первый собранный урожай не могут быть употреблены, пока он не получит свою часть. Она составляет собой то мори, которое причитается с живых душам мертвых.

Но над бари также властвует его охраняющий дух или духи. Они используют его для своих воплощений, во время которых бари впадает в транс и корчится в конвульсиях. В обмен на свое покровительство дух постоянно следит за ним, именно он является истинным владельцем не только имущества, но и тела колдуна. Тот отвечает перед духом за сломанные стрелы, разбитую посуду, обрезанные ногти и волосы. Ничего из этого не может быть разрушено или выброшено, бари тащит за собой осколки прошлой жизни. Старое выражение из римского права: «мертвый хватает живого», обретает здесь страшный и неожиданный смысл. Связь между колдуном и духом носит такой ревнивый характер, что неясно, кто из двух партнеров по договору, в конечном счете является хозяином, а кто слугой.

Для бороро материальный мир состоит в сложной иерархии индивидуализированных сил. Если их личная природа достаточна ясна, этого не скажешь о других свойствах: так как эти силы являются одновременно и предметами, и существами, живыми и мертвыми. В обществе колдуны выполняют роль промежуточного звена между людьми и миром злых духов, являющихся одновременно личностями и предметами.

По сравнению с физическим миром, социальный мир обладает совсем другими свойствами. Души обычных людей (то есть тех, кто не является колдунами), вместо того, чтобы слиться с природными силами, продолжают существовать как общество; но при этом теряют индивидуальность, чтобы смешаться в безликую массу, aroe: слово, которое как и anaon у древних бретонцев, видимо, означает – общество душ. На самом деле это общество разделено на две части: души после погребения отправляются в одну из двух деревень, одна из которых находится на востоке, а другая на западе. Два героя, обожествленных бороро присматривают за этими деревнями: на западе старший Бакороро, а на востоке младший Итуборе. Следует отметить, что ось восток-запад соответствует течению Риу-Вермелью. Тогда вполне вероятно, что существует какая-то связь между существованием двух деревень мертвых и вторичным делением деревни живых на «нижнюю» и «верхнюю» половины.

Кроме бари, посредника между человеческим обществом и злыми духами, индивидуальными и космологическими (души умерших бари являются и теми, и другими одновременно), существует другой посредник, который регулирует отношения между обществом живых и обществом мертвых, благодетельным, коллективным и антропоморфическим. Это проводник душ, или aroettowaraare. Он отличается от бари прямо противоположными чертами. Они боятся и ненавидят друг друга одновременно. Проводник душ не имеет права принимать дары, строго соблюдает определенные правила: запрет на употребление каких-то видов пищи и ношение украшений и ярких цветов. С другой стороны, между ним и душами нет взаимных обязательств. Вместо того чтобы завладеть им в состоянии транса, они являются ему во сне; и если он к ним иногда обращается, то только чтобы помочь другим.

Если бари предвидит болезнь или смерть, проводник душ лечит и исцеляет. Говорят, впрочем, что бари в случае необходимости добровольно обременяет себя подтверждением своих предсказаний, приканчивая больных, которые слишком медлят осуществить его скорбные предсказания. Но надо отметить, что бороро понимают жизнь и смерть не так, как мы. О женщине, горящей от лихорадки в углу хижины, мне сказали, что она мертва, подразумевая, что она потеряна. Это мне напомнило наших военных, для которых «потери» означают одновременно и мертвых, и раненых. С их точки зрения это одно и то же, хотя, с точки зрения раненого, это все-таки преимущество – не быть в числе убитых.

Наконец, если проводник может, подобно бари, превращаться в зверя, то этим зверем не может быть ягуар, поедающий людей, то есть собирающий – до того как его убьют – мори мертвым от живых. Проводник посвящает себя животным, дающим пропитание: ара – собиратель плодов, орел-гарпия – ловец рыбы, или тапир, чьим мясом кормится племя. Бари одержим духами, а проводник жертвует собой ради спасения людей. Даже откровение, которое призывает его к исполнению долга, мучительно: избранник узнает себя сначала по вони, которая его преследует и напоминает ту, что охватывает деревню во время недель предварительного захоронения трупа посреди площадки для священных танцев. Этот запах означает приближение мифического существа, айже (aije) – чудовища из водных глубин, отвратительного, зловонного, но нежного, которое является посвященному и осыпает его ласками. Сцена изображается во время похорон несколькими молодыми людьми, покрытыми грязью, которые сжимают в объятьях переодетого персонажа, воплощающего юную душу. Туземцы представляют себе айже достаточно отчетливо, чтобы нарисовать его. Тем же именем они называют ромбы, чей приглушенный гул объявляет о появлении этой твари и имитирует его крик.

После сказанного неудивительно, что погребальные обряды растягиваются на несколько недель. Прежде всего они проходят в двух плоскостях, о которых уже было сказано. Рассмотренная с индивидуальной точки зрения, каждая смерть – это удовлетворение взаимных претензий между природой и обществом. Враждебные силы, которые выступают первыми, наносят урон вторым, и этот урон должен быть возмещен: в этом состоит роль погребальной охоты. После того как охотники взяли за него плату, мертвый должен быть включен в общество душ. Такова функция roiakuriluo, торжественного погребального пения, при котором мне удалось присутствовать.

В распорядке жизни деревни бороро есть момент, который приобретает особое значение: это призыв вечера. Как только опускается ночь и зажигается большой огонь на площадке для танцев, где собираются вожди кланов, глашатай громко называет каждую группу: Badedjeba – «вожди», O Cera – «люди ибиса», Ki – «люди тапира», Bokodori – «люди гигантского броненосца», Bakoro (по имени героя Бакороро), Boro – «люди носогубных палочек», Ewaguddu – «люди пальм бурити», Arore – «люди гусеницы», Paiwe – «люди дикобраза»; Apibore (смысл неясен)[16]. По мере того как каждый подтверждает свое присутствие, участникам сообщают распорядок завтрашнего дня таким громким голосом, что слова доносятся до самых отдаленных хижин. Впрочем, в этот час хижины пустуют или почти пустуют. С заходом солнца, как только пропадают москиты, все мужчины выходят из семейных хижин, куда они вернулись приблизительно в 6 часов вечера. Каждый несет циновку, которую он постелет на утоптанной земле большой круглой площадки, на западной стороне мужского дома. Они ложатся спать, завернутые в хлопковые покрывала, которые от постоянных контактов с обмазанными уруку телами окрасились в оранжевый цвет, так что Служба защиты вряд ли узнала бы один из своих подарков. На самых больших циновках располагаются впятером или вшестером и почти не разговаривают. Ходить приходится между лежащими телами. По мере того как продолжается призыв, главы названных семей поднимаются, получают указания и укладываются снова, повернувшись лицом к звездам. Женщины выходят из хижин и собираются группами у порогов. Разговоры затихают, и постепенно, начатые сначала двумя или тремя служителями культа и подхваченные прибывшими, зазвучав сначала в глубине мужского дома, а потом и на самой площади, ширятся песни, речитативы и хоры, не смолкающие до утра.

Мертвый принадлежал половине чера, поэтому обряд совершали тугаре. В центре площадки ворох листвы изображал отсутствующую могилу, справа и слева от него были разложены пучки стрел, а перед ними поставлены миски с пищей. Жрецов и певцов было около дюжины, у большинства на голове были широкие диадемы из ярких перьев, у других перья свисали на ягодицы, поверх прямоугольного плетеного веера, покрывавшего плечи и удерживаемого шнурком, завязанным вокруг шеи. Одни были полностью голыми и разрисованными, сплошь или кольцами, в красный или в черный цвета, или покрыты полосками белого пуха; другие носили длинную соломенную юбку. Главный исполнитель, воплощавший молодую душу, показывался в двух разных нарядах соответственно моменту: то одетый в зеленую листву и с огромным убором на голове, который я уже описал, в накидке из шкуры ягуара, которую, на манер королевского двора, паж нес вслед за ним; то голый и раскрашенный в черный, с одним-единственным украшением в виде соломенного предмета, похожего на огромную оправу для очков, вокруг глаз. Этот предмет представляет особый интерес из-за сходства с тем, который отличает Тлалока, бога дождя в древней Мексике. Ключ к разгадке хранится у индейцев пуэбло Аризоны и Нью-Мексико, ведь именно у них души мертвых превращаются в богов дождя. Они верят в магические предметы, защищающие глаза и позволяющие их обладателю становиться невидимым. Я часто замечал, что очки вызывали живой интерес у южно-американских индейцев до такой степени, что, уезжая в свою последнюю экспедицию, захватил с собой весь запас оправ, который имел огромный успех у намбиквара, словно традиционные верования предписывали туземцам принимать в подарок такой необычный аксессуар. Для бороро же соломенные очки никогда не имели такого значения, но так как черная краска делает невидимым того, кто ею обмазан, вероятно, что очки выполняют ту же функцию, которая приписывается им в мифах пуэбло[17].

Наконец, butarico, духи, ответственные за дождь у бороро, согласно описаниям, выглядят устрашающе – с клыками и крючковатыми руками, как богиня воды у майя.

В течение первых ночей мы были свидетелями танцев разных кланов тугаре: танец клана пальмовых деревьев, танец клана дикобраза. В обоих случаях танцоры были покрыты листвой с головы до ног, а лица были изображены выше на уровне диадемы из перьев, которая возвышалась над одеянием, так что танцоры казались непомерно высокими. В руках они держали пальмовые ветки или палки, украшенные листьями. Было два вида танцев. Сначала танцоры выступали одни, распределившись на две группы, как при исполнении кадрили, на противоположных концах площадки, и двигались навстречу друг другу с криками «Хо! Хо!», кружась вокруг себя, пока не менялись позициями. Затем в танец вступали женщины, расположившись между танцорами мужского пола. Это была нескончаемая фарандола, которую исполняли, то двигаясь вперед, то топчась на месте под управлением обнаженных заводил, пятившихся и трясущих погремушками, пока другие мужчины пели, присев на корточки.

Спустя три дня обряды прервались. Теперь туземцы готовились ко второму действу: танцу мариддо (mariddo). Группы мужчин принесли из леса охапки зеленых пальмовых веток, с которых сначала оборвали листву, а затем каждый черенок разрезали на куски приблизительно по тридцать сантиметров. При помощи грубых веревок, скрученных из оборванных листьев, туземцы соединяли эти обрубленные палочки в нечто, напоминающее веревочную лестницу длиной в несколько метров. В итоге получились две разные «лестницы», которые смотали в круглые бобины и закрепили их концы. Высота большей бобины составила 1,5 метра, а меньшей – 1,3 метра. Боковые поверхности украсили листвой, поддерживаемой сетью веревочек из плетеных волос. Эти два объекта, соответственно мужской и женский, торжественно перенесли на середину площадки и установили один возле другого. Изготовление мариддо входит в обязанности клана пальм бурити.

К вечеру две группы, состоящие из пяти или шести мужчин, уходят одна на запад, другая на восток. Я присоединился к первой и присутствовал, в пятидесяти метрах от деревни, при их приготовлениях, скрытых от публики завесой деревьев. Они покрывали себя листвой и прикрепляли диадемы, как танцоры накануне. Но в этот раз тайное приготовление объяснялось их ролью: как и другая группа, они представляли души умерших, пришедших из деревень востока и запада, чтобы принять нового покойника. Когда все было готово, они направились, насвистывая, к площади, где группа с востока их опередила (как происходило бы и на самом деле, поскольку одни символически поднимались по реке, тогда как другие спускались по ней, идя быстрее).

Робкой и неуверенной походкой они в совершенстве выражали свою природу теней; я думал о Гомере, об Улиссе, вызвавшем духов погибших героев кровью жертвенных баранов. Но тот же час обряд оживился: мужчины хватали мариддо (тяжелые, потому что были сделаны из зеленой листвы), поднимали их на вытянутой руке и танцевали с этой ношей, пока, изнуренные, не позволяли сопернику у них ее вырвать. Сцена не имела больше изначального мистического характера: это была ярмарка, где молодежь демонстрировала свои мышцы среди пота, толчков и шуток. И тем не менее эта игра, похожие варианты которой известны у родственных племен – например, бега до падения у индейцев жес бразильского плоскогорья, – имеет здесь вполне религиозное значение: в веселом беспорядке туземцы чувствуют, что играют с мертвыми и заслуживают право остаться среди живых.

Это огромное противопоставление между мертвыми и живыми выражается, прежде всего, разделением жителей деревни во время обрядов на актеров и зрителей. Актеры – это преимущественно мужчины, которым покровительствует тайна общего дома. Таким образом, в плане деревни нужно признать значение еще более глубокое, чем то, которое нам представлено в социологическом отношении. В случае смерти каждая половина играет поочередно роль живых или мертвых одна по отношению к другой. Но это попеременное исполнение ролей отражает другое, где роли даны однажды для всех: мужчины, объединившись в братство, baitemannageo, символизируют общество душ, тогда как хижины в окружности – это собственность женщин, которые отстранены от участия в священных обрядах и могут только наблюдать со стороны – представляют общество живых с закрепленным за ними местом жительства.

Таким образом, сверхъестественный мир делится на владения жреца и колдуна. Последний является владыкой небесных и земных сил, начиная с десятого неба (бороро верят в множество расположенных друг над другом небес) до глубин земли; силы, которыми он управляет – и от которых зависит, – расположены согласно вертикальной оси, тогда как жрец, проводник душ, заведует горизонтальной осью, которая объединяет восток с западом, где находятся две деревни мертвых. Многочисленные свидетельства, которые неизменно подтверждают происхождение тугаре от бари, чера от проводника душ, наводят на мысль, что деление на половины также выражает эту двойственность. Поразительно, что во всех мифах бороро герои тугаре выступают как творцы и демиурги, а герои чера – как усмирители и распорядители. Первые ответственны за существование воды, рек, рыб, растительности и изготовленных предметов; вторые организовали порядок в мире; они избавили человечество от чудовищ и определили для каждого животного его особую пищу. Есть даже миф, который рассказывает, что верховная власть принадлежала некогда тугаре, которые отказались от нее в пользу чера, как будто местное мышление так объясняет переход от бушующей природы к обществу, приобщенному к культуре.

Становится очевидным парадокс, который позволяет назвать «слабыми» чера, обладателей политической и религиозной власти, и «сильными» тугаре. Последние более близки к физическому миру, а первые к человеческому, который все же не является сильнейшим из двух. Общественный уклад не может вступать в конфликт с космической иерархией. Даже у бороро возможно победить природу, только признавая ее господство и ее влияние на человеческую судьбу. В их общественной системе нет выбора: мужчина не сможет принадлежать к той же половине, что его отец и сын (поскольку принадлежит к половине матери), он относится к той же половине, что его дед и его внук. Если чера хотят оправдать свою власть родством с героями-основателями, они в то же время соглашаются отдалиться от них на поколение. По отношению к древним предкам они становятся «внуками», тогда как тугаре «сынами».

Но находясь во власти логики своей системы, являются ли индейцы на самом деле теми, кем себя считают? В конце концов, я не могу избавиться от чувства, что ослепительный метафизический котильон, на котором я присутствовал, сводится к довольно мрачному фарсу. Братство мужчин хочет представлять мертвых, чтобы дать живым иллюзию визита душ. Женщины исключены из обрядов и введены в заблуждение относительно их истинной природы, вероятно, чтобы утвердить разделение, которое дает им преимущество в вопросах наследования рода и жилья, оставляя мужчинам таинства религиозных мистерий. Но их легковерие, реальное или вымышленное, имеет также психологическую функцию: наполнять в интересах обоих полов эмоциональным и духовным содержанием игру марионеток, за чьи веревочки в противном случае мужчины тянули бы, быть может, с меньшим старанием. Ведь и мы поддерживаем в детях веру в Рождественского Деда не потому, что хотим обмануть их: их горячая вера согревает нас, помогает нам обманывать самих себя и верить, поскольку они в это верят, что мир бескорыстной щедрости имеет право на реальное существование. Но тем не менее люди умирают и мертвые никогда не возвращаются; и все формы общественного уклада сближают нас со смертью в той степени, в какой они уносят с собой что-то, ничего не оставляя взамен.

Рис. 29. Схема, иллюстрирующая структуру общественных и родственных отношений в деревне бороро

Моралисту общество бороро преподает урок. Пусть он послушает туземцев, которые объяснят ему, как и мне, смысл этого балета, где две половины деревни живут и дышат одна за счет другой. Они обмениваются женщинами, имуществом и услугами в ревностной заботе о взаимности. Они соединяют браком своих детей, обоюдно хоронят своих мертвых, гарантируя друг другу, что их жизнь вечна, мир милосерден и общество справедливо. Чтобы подтвердить эти истины и поддерживать друг друга в этих убеждениях, их мудрецы разработали грандиозную космологию; они вписали ее в план деревень и в расположение жилищ. Сталкиваясь с противоречиями, они их преодолевали, рассекая их снова и снова, принимая противоположную позицию, чтобы отказаться от нее в пользу другого, разрезая и отсекая группы, объединяя и противопоставляя их, делая из всей своей социальной и духовной жизни герб, где симметрия и асимметрия находятся в равновесии, как замысловатые рисунки, которые прекрасная кадиувеу, подспудно ощущающая ту же обеспокоенность, наносит на свое лицо. Но что оттого, что существуют половины, контрполовины, кланы, подкланы, перед этим установленным фактом, навязанным нам недавними наблюдениями? В обществе, искусственно осложненном, каждый клан разделен на три группы: высшую, среднюю и низшую, и выше всех норм и правил стоит то, которое обязывает высшего одной половины жениться на высшей из другой, среднего на средней и низшего на низшей; то есть под видом братских учреждений деревня бороро приводит к анализу трех групп, которые всегда женятся между собой. Три общества, которые, не зная этого, останутся навеки различными и изолированными, заключенными каждое в свою гордыню, замаскированную ложными учреждениями, так что каждое из них является бессознательной жертвой ухищрений, цель которых оно само больше не может понять. Бороро напрасно старались олицетворить свою систему в обманчивом спектакле. Они не смогли опровергнуть эту истину: представление, что общество создано из отношений между живыми и мертвыми, сводится к усилиям скрыть, приукрасить или оправдать, с точки зрения религии, реальные отношения, которые преобладают между живыми.

Подготовка к этнографической экспедиции в Центральную Бразилию начинается на парижском перекрестке рю Реомюр и бульвара Себастополь. Там обосновались оптовые торговцы швейными принадлежностями и модными вещицами; именно там можно надеяться найти предметы, способные удовлетворить взыскательный вкус индейцев.

Год спустя после посещения бороро были выполнены все условия, необходимые для того, чтобы я стал этнографом: единодушное благословение Леви-Брюля, Мосса и Риве; выставка моих коллекций в галерее на рю Фобур-дю-Сент-Оноре; публичные лекции и статьи. Благодаря Анри Ложье, который руководил недавно образованным отделом научных исследований, я получил достаточные средства для самого крупного из всех моих начинаний. Прежде всего, нужно было снарядиться. Три месяца тесного общения с туземцами дали мне возможность узнать их вкусы, удивительно сходные на всем протяжении южно-американского континента.

В одном парижском квартале, столь же неизведанном для меня, как и Амазония, я вел себя необычно и выглядел крайне странно в глазах удивленных чешских импортеров. Я пытался найти то, что мне было нужно, среди разнообразного товара, и мне не хватало европейских терминов, чтобы описать им предмет моих поисков. Я мог использовать только индейские критерии поиска. Я старался отобрать самый мелкий бисер для вышивания, так называемый мелкий рокай, среди множества заполненных им лотков. Я грыз бусинки, проверяя их на прочность, обсасывал, чтобы убедиться, что они изготовлены из цветной массы и не потеряют цвет при купании в реке; я рассчитывал объемы необходимой партии товара, исходя из цветовых предпочтений индейцев: сначала белый и черный, в равной мере; потом красный; наконец желтый; и для очистки совести, немного синего и зеленого, которые, возможно, будут отвергнуты.

Причины таких предпочтений легко объяснить. Изготовляя бусины вручную, индейцы выше ценят те, что мельче, то есть требуют большего труда и сноровки. В качестве сырья индейцы используют черную скорлупу орехов пальмовых деревьев, молочный перламутр речных раковин и добиваются эффекта чередованием двух цветов. Как все люди, они особенно ценят то, что хорошо знают. Несомненно, с белыми и черными бусинами я буду иметь успех. Желтый и красный они часто описывают, используя одно и то же слово, исходя из вариаций цвета краски уруку, который, в зависимости от качества и степени зрелости семян, колеблется между насыщенным красным и желто-оранжевым. Но красный, который дают не все семена, все же более предпочтителен, поскольку так же ярок, как окрас перьев попугая. Что касается синего и зеленого, то эти холодные цвета представлены в природе недолговечными растениями; чем и объясняется безразличие туземцев и неточность их словаря, соответствующего этим оттенкам, – в их языках синий приравнивается то к черному, то к зеленому.

Иглы должны были быть достаточно толстыми, чтобы вдеть в них прочную нить, но не слишком, из-за размера бисера, которые будут нанизывать индейцы. Что касается нити, мне нужна была хорошо прокрашенная, предпочтительно красного цвета (индейцы окрашивают свою в уруку) и плотно скрученная, которая прочнее и выглядит более искусно сделанной. В общем, я научился подозрительно относиться к товарам низкого качества: пример бороро мне внушил глубокое уважение к ремесленному мастерству туземцев. Дикая жизнь подвергает предметы тяжелым испытаниям; чтобы не потерять доверие первобытных племен – каким бы странным это ни казалось, – мне нужны были самая прочная закаленная сталь, стеклянные бусы из цветной массы и нить, от которой не отказался бы даже шорник английского двора.

Иногда мне попадались торговцы, которые приходили в восторг от моих рассказов об этой экзотике. У канала Сен-Мартен производитель рыболовных крючков уступил мне по самой низкой цене все, что и так продавалось со скидкой. В течение года я таскал с собой через заросли несколько килограммов крючков, которые никому не были нужны, будучи слишком маленькими для рыб, достойных амазонского рыбака. В конце концов я за бесценок отделался от них на боливийской границе. Все эти товары должны были выполнять двойную функцию: как подарки и предмет обмена для индейцев, а также как средство обеспечить себя съестными припасами и услугами в отдаленных районах, куда редко проникают торговцы. Истощив свои запасы к концу экспедиции, я смог продержаться еще несколько недель, открыв лавочку в поселке сборщиков каучука. Местные проститутки покупали у меня ожерелье за два яйца, даже не торгуясь.

Я намеревался провести целый год в бруссе и много раздумывал над тем, что именно и где хочу исследовать. В конце концов, поняв, что вряд ли результат будет полностью соответствовать ожиданиям, я решил в первую очередь уделить внимание тому, чтобы понять Америку, а не изучать человеческую природу, основываясь на частных случаях. Я хотел выполнить что-то вроде среза бразильской этнографии – и географии – и пересечь восточную часть плоскогорья, от Куябы до реки Мадейра. До недавнего времени этот район оставался самым неизведанным в Бразилии. Паулисты XVIII века редко проникали дальше Куябы, испуганные неприветливостью местности и дикостью индейцев. В начале XX века 1500 километров, которые отделяют Куябу от Амазонки, считались недоступной закрытой землей. И чтобы добраться из Куябы в Манаус или в Белен на Амазонке, самым простым было доехать до Рио-де-Жанейро и продолжить путь к северу морем и далее по широкому устью реки. Только в 1907 году генерал (тогда полковник) Кандиду Мариану да Силва Рондон первым начал осваивать эти земли. Восемь лет потребовалось для разведки местности и прокладки телеграфной линии стратегического назначения, которая впервые соединила через Куябу федеральную столицу с пограничными постами северо-запада.

Отчет комиссии Рондона (который еще не полностью опубликован), несколько публичных лекций генерала, воспоминания о путешествии Теодора Рузвельта, который сопровождал его в одной из экспедиций, и, наконец, прекрасная книга Рокетт-Пинту (тогда директора Национального музея) «Рондония», изданная в 1912 году, содержали общие сведения о примитивных племенах, открытых в этом районе. Но с того времени старое проклятье, казалось, снова легло на плато. Ни один профессиональный этнограф не углублялся туда. Казалось заманчивым, следуя телеграфной линии, а точнее тому, что от нее осталось, постараться узнать, кто такие намбиквара и загадочные племена, жившие дальше к северу, и которых никто не видел со времен Рондона, лишь вскользь упомянувшего о них.

В 1939 году интерес, прежде ограниченный племенами побережья и больших речных городов вдоль традиционных путей проникновения внутрь Бразилии, начал обращаться к индейцам плоскогорья. У бороро я убедился в исключительной степени утонченности, с социологической и религиозной точки зрения, племен, которые когда-то воспринимались как носители примитивной культуры. Впервые о них узнали из отчетов исследований немца (ныне покойного) Курта Ункеля, который принял местное имя Нимуендажу и который, после лет, проведенных в деревне жес в Центральной Бразилии, утверждал, что бороро ничем особенным не отличаются от других представителей индейского населения, а просто представляют собой одну из многочисленных его вариаций. Саванны Центральной Бразилии почти на 2000 километров в глубину были заселены уцелевшими племенами поразительно сходной культуры, характеризующейся языком, распавшимся на несколько диалектов одной семьи. Уровень материальной культуры был относительно низким в отличие от социального устройства и очень развитого религиозного мышления. Возможно, это были первые жители Бразилии, или забытые в глубине бруссы, или вытесненные незадолго перед прибытием европейцев в более бедные земли воинственными племенами, пришедшими неизвестно откуда, чтобы покорить побережье и речные долины.

На побережье путешественники XVI века встретили представителей великой культуры тупи-гуарани, которые занимали почти весь Парагвай и течение Амазонки, образуя неправильное кольцо около 3000 километров в диаметре, имеющее небольшой разрыв на парагвайско-боливийской границе. Именно тупи, которые имеют отдаленное сходство с ацтеками, то есть народами, заселявшими долину Мехико, и обосновались недавно в этих землях. В долинах внутренней части Бразилии их расселение продолжалось до XIX века. Может быть, они начали переселение за несколько сотен лет до открытия европейцами, движимые верой, что где-то существует земля без смерти и зла. Они все еще были в этом убеждены, когда к концу XIX века мелкими группами вышли на побережье Сан-Паулу. Они продвигались под предводительством своих колдунов, танцуя и превознося край, где нет смерти, и подолгу воздерживаясь от пищи, чтобы быть достойными его. Как бы там ни было, в XVI веке они упорно отстаивали побережье у ранее занимавших его племен, о которых мы располагаем немногочисленными сведениями, но вполне возможно, ими были жес.

На северо-западе Бразилии тупи соседствовали с другими народами: караибы или карибы, которые были на них очень похожи культурой, но отличались языком, и которые пытались завоевать Антильские острова. Были также араваки, достаточно таинственная группа, более древняя и более утонченная, чем две другие, она образовывала основную часть антильского населения и продвинулась до Флориды. Араваки отличались от жес очень развитой материальной культурой, особенно керамикой и деревянной скульптурой, но при этом были им близки по типу социальной организации. Карибы и араваки опередили тупи в проникновении на континент, в XVI веке они были сосредоточены в Гвиане, в дельте Амазонки и на Антильских островах. Но маленькие поселения по-прежнему существуют внутри страны, на притоках правого берега Амазонки Шингу и Гуапоре. Араваки также имеют потомков в Верхней Боливии, которые, по-видимому, и принесли керамическое искусство к мбайя-кадиувеу, потому что гуана, порабощенные этими последними, говорят на аравакском диалекте.

Пересекая наименее известную часть плато, я надеялся найти в саванне самых западных представителей группы жес и, достигнув бассейна Мадейры, получить возможность изучить новые следы трех других языковых семей на пути их великого проникновения – в Амазонии.

Мои намерения осуществились только частично из-за чрезмерной упрощенности, с которой мы рассматривали доколумбовую историю Америки. Сегодня, после недавних открытий и благодаря годам, посвященным изучению североамериканской этнографии, я лучше понимаю, что западное полушарие должно быть рассмотрено как единое целое. Социальное устройство и религиозные верования жес во многом повторяют верования племен лесов и прерий Северной Америки; впрочем, достаточно давно были отмечены – хотя этому и не придавалось должного значения – соответствия между племенами чако (как гуайкуру) и племенами равнин США и Канады. Совершая каботажное плавание вдоль берегов Тихого океана, цивилизации Мексики и Перу несомненно сообщались на протяжении их истории. Все это было оставлено без внимания, потому что в американских исследованиях в течение долгого времени доминировало убеждение, что проникновение на континент было совершено сравнительно недавно, датируется едва ли не пятым или шестым тысячелетием до нашей эры, и полностью приписывается азиатским народам, пришедшим через Берингов пролив.

Таким образом, исследователи должны были объяснить, как всего за несколько тысяч лет эти кочевники распространились по всей протяженности западного полушария, приспосабливаясь к разным климатическим условиям; как они открыли, освоили и засеяли огромные территории дикими видами растений, которые превратились в их руках в окультуренные табак, фасоль, маниоку, сладкий батат, картофель, арахис, хлопок и маис; и как, наконец, зародились и развились цивилизации в Мексике, Центральной Америке и в Андах, далекими наследниками которых являются ацтеки, майя и инки. Чтобы уместить все это в заданный отрезок, нужно было сократить каждый этап развития до двух веков: так доколумбова история Америки превращалась в непрерывный ряд калейдоскопических картинок, ежесекундно сменяющих друг друга по прихоти теоретика. Специалисты из-за океана словно пытались навязать коренной Америке то отсутствие глубины, которое характеризует современную историю Нового Света.

Подобные теории были опровергнуты открытиями, которые значительно отодвигают дату, когда человек проник на континент. Есть факты, подтверждающие существование ныне исчезнувшей фауны: наземный ленивец, мамонт, верблюд, лошадь, древний бизон, антилопа, рядом с костями которых нашли оружие и орудия из камня. Присутствие некоторых из этих животных в таких местах, как долина Мехико, предполагает климатические условия, отличные от тех, что преобладают в настоящее время, и должно было пройти несколько тысячелетий, чтобы они изменились. Радиоуглеродный анализ археологических останков подтвердил эти предположения об их возрасте. Значит, нужно признать, что человек обитал на территории Америки по меньшей мере 20 000 лет назад; в некоторых местах он начал выращивать маис более 3000 лет назад. В Северной Америке почти везде находят следы присутствия человека, датируемые возрастом от 10 000 до 12 000 лет. Одновременно датировки основных археологических пластов континента, полученные методом радиоуглеродного анализа, отодвигаются от 500 до 1500 лет назад от предполагаемых ранее. Словно японские цветы из сжатой бумаги, которые раскрываются, когда их кладешь в воду, доколумбова история Америки обрела внезапно объем, которого у нее не было.

Установление этих фактов повлекло за собой новую проблему: как заполнить эти громадные периоды? Мы понимаем, что миграции населения, которые я пытался отследить сейчас, – это только верхушка айсберга и что великим цивилизациям Мексики и Анд кто-то предшествовал. В Перу и в различных районах Северной Америки обнаружены следы первых обитателей: за племенами, не знающими земледелия, следовали общины, жившие в деревнях и занимавшиеся огородничеством, но незнакомые еще ни с маисом, ни с глиняной посудой. Затем появились поселения людей, изготавливавших резные фигурки из камня и обрабатывавших драгоценные металлы, причем в более свободном и вдохновенном стиле, чем те, кто пришел им на смену. Инки Перу, ацтеки Мексики, определившие, как мы привыкли верить, ход и расцвет всей американской истории, также отдалены от этих живых источников, как наш стиль ампир от древнеегипетских и древнеримских, у которых он столько перенял. Во всех трех случаях тоталитарное искусство, с его стремлением к грандиозности за счет скатывания к упрощению и ограниченности, – это отражение государства, желающего утвердить свою мощь, направляя все свои ресурсы в другие области – на войну или управление, в ущерб утонченности культуры. Даже памятники майя свидетельствуют об упадке блистательного искусства, которое достигло своего апогея за тысячелетие до них.

Рис. 30–31. Жители древней Мексики. Слева – с юго-востока страны (Американский музей естественной истории), справа – с побережья залива (Выставка мексиканского искусства, Париж, 1952)

Рис. 32–33. Слева: изображение, относящееся к культуре Чавин на севере Перу; справа: барельеф «Танцующие», Монте Альбан, Южная Мексика

Откуда же приходили основатели? Теперь мы уже не можем дать уверенного ответа и вынуждены признать, что ничего об этом не знаем. Передвижения населения в районе Берингова пролива были очень сложными, позже в них приняли участие эскимосы. Приблизительно тысячу лет до них существовали палеоэскимосы, культура которых напоминает древнекитайскую или скифскую; и в течение очень долгого периода, может быть, от восьмого тысячелетия до кануна христианской эры в том районе жили разные народности. Благодаря скульптурам, восходящими к первому тысячелетию до нашей эры, мы знаем, что древние жители Мексики представляли физический тип, очень удаленный от типа современных индейцев: плосколицые безбородые азиаты с размытыми чертами и бородатые люди с орлиным профилем, который заставляет вспомнить лица эпохи Возрождения.

Изучив материал другого рода, генетики утверждают, что, по меньшей мере, сорок видов растений, существовавших в диком или окультуренном виде в доколумбовой Америке, имеют хромосомный состав, полностью или отчасти совпадающий с соответствующими азиатскими видами. Нужно ли из этого заключать, что маис, который фигурирует в этом списке, прибыл из Юго-Восточной Азии? Но как это возможно, если американцы его выращивали уже четыре тысячи лет назад, в эпоху, когда искусство навигации было в зачаточном состоянии?

Не разделяя смелых предположений Хейердала о заселении Полинезии американскими аборигенами, после путешествия на «Кон-Тики» нельзя не признать, что контакты через Тихий океан могли происходить, и довольно часто. Но в эпоху, когда в Америке уже процветали высокоразвитые цивилизации, к началу первого тысячелетия до нашей эры, острова Тихого океана пустовали; во всяком случае, там не найдено ничего, что восходило бы к таким далеким временам. Вслед за Полинезией нужно было бы обратиться к Меланезии, уже, может быть, населенной, и к азиатскому побережью целиком. Сегодня мы уверены, что сообщение между Аляской, Алеутскими островами и Сибирью никогда не прерывалось. На Аляске, не знакомой с технологией обработки металлов, использовали орудия из железа в начале христианской эры. Одинаковая керамика обнаруживается от Великих американских озер до Центральной Сибири, сходны также легенды, обряды и мифы. Пока Запад жил замкнуто, все северные народности от Скандинавии до Лабрадора, через Сибирь и Канаду, поддерживали самые тесные контакты. Если предположить, что кельты заимствовали некоторые из мифов у этой субарктической цивилизации, о которой мы почти ничего не знаем, становится понятно, как произошло, что мифологический цикл о Граале представляет с мифами индейцев из лесов Северной Америки сходство более близкое, чем с любой другой мифологической системой. И не случайно лапландцы воздвигают конические палатки, похожие на вигвамы этих индейцев.

Рис. 34. Изображение, относящееся к культуре Чавин на севере Перу

На юге азиатского континента мы находим другие отголоски американской цивилизации. Народности на южных границах Китая, которые считали варварскими, и еще более примитивные племена Индонезии представляют необычайные черты сходства с коренными американцами. Во внутренней части Борнео собраны мифы, неотличимые от тех, что весьма распространены в Северной Америке. Специалисты давно обратили внимание на общие черты между археологическими материалами, происходящими из Юго-Восточной Азии и теми, что относятся к протоистории Скандинавии. Итак, есть три района – Индонезия, северо-восток Америки и Скандинавия, которые образуют в некотором роде тригонометрические точки доколумбовой истории Нового Света.

Нельзя ли представить, что эти исключительно важные события в жизни человечества – появление неолитической цивилизации с последовавшим распространением гончарного производства и ткачества, возникновением земледелия и животноводства, первыми опытами в металлургии на территории, ограниченной в Старом Свете Дунаем и Индом – подтолкнули менее развитые народы Азии и Америки? Трудно понять происхождение американских цивилизаций, не признавая гипотезы о напряженной деятельности на обоих – азиатском и американском – побережьях Тихого океана, которая охватывала все большую территорию благодаря прибрежной навигации в течение нескольких тысячелетий. Когда-то мы отвергали историческое значение доколумбовой Америки только потому, что Америка времен Колумба была его лишена. Теперь нам остается исправить вторую ошибку, которая состоит в предположении, что Америка оставалась в течение двадцати тысяч лет отрезанной от целого мира, хотя на самом деле она была отрезана только от Западной Европы. Все это наводит на мысль, что тишину огромной Атлантики компенсировало оживление по всему периметру Тихого океана.

Рис. 35. Рисунок, относящийся к культуре Хоупвелл, восток США

Как бы там ни было, в течение первого тысячелетия до нашей эры американский гибрид, кажется, уже породил три ветви, надежно привитых на загадочном древе более древней эволюции. Грубоватый стиль традиции Хоупвелл, которая занимала или заразила всю часть США к востоку от Великих равнин, перекликается с изображениями культуры Чавин на севере Перу (отголоском которой на юге является Паракас). Тогда как культура Чавин похожа на первые проявления так называемой ольмекской цивилизации и предвосхищает развитие майя. В трех случаях мы оказываемся перед лицом живого искусства, чья гибкость и свобода, иногда даже двусмысленность (в традиции Хоупвелл, как в изображениях Чавин, некоторые мотивы читаются по-разному, в зависимости от того, с какой стороны на них смотреть), далеки от угловатой застывшей жесткости, которую мы привыкли приписывать доколумбову искусству. Я пытаюсь иногда убедить себя, что рисунки кадиувеу увековечивают по-своему эту далекую традицию. Разве не в эту эпоху американские цивилизации начали расходиться, Мексика и Перу проявляли инициативу и развивались гигантскими шагами, тогда как остальные задержались в промежуточном положении или даже находились на пути к полудикому существованию? Мы никогда точно не узнаем, что происходило в тропической Америке, из-за климатических условий, неблагоприятных для сохранения археологических артефактов. Но сходство социальной организации жес (и даже план деревень бороро) с тем, что позволяет узнать об исчезнувших цивилизациях изучение некоторых доинкских памятников (например, город Тиахуанако в горах Боливии), не может не волновать.

Рис. 36. Рисунки, относящиеся к культуре Хоупвелл, восток США

Все вышесказанное увело меня от описания приготовлений к экспедиции в западный Мату-Гросу; но это было необходимо, если я хотел погрузить читателя в ту страстную атмосферу, которой наполнено любое археологическое или этнографическое исследование в области американистики. Значимость проблем так велика, тропы, по которым мы продвигаемся, так ненадежны и узки, прошлое так безвозвратно уничтожено, основание наших построений так непрочно, что любая разведка на месте ввергает исследователя в неустойчивое состояние, когда самая смиренная покорность судьбе сменяется отчаянной безумной надеждой. Он сознает, что самое главное безвозвратно утрачено и все его усилия не более чем царапины на поверхности истории, но тем не менее вдруг он распознает чудесным образом сохранившийся знак, который прольет свет на неведомое? Нет ничего несомненного, и значит, все возможно. Ощупью мы продвигаемся в ночи, которая слишком темна, чтобы мы осмелились что-то утверждать по ее поводу – даже то, что ей суждено длиться вечно.

В Куябе, куда я вернулся через два года, я попытался узнать, в каком состоянии находится телеграфная линия, в пяти или шести сотнях километров к северу.

Здесь ненавидели линию, и тому было несколько причин. Со времен основания города в XVIII веке редкие контакты с севером происходили речным путем в среднем течении Амазонки. Чтобы обеспечить себя гуараной (guaran á), жители Куябы предпринимали экспедиции на пироге по реке Тапажос, которые длились больше полугода. Гуарана – это твердая коричневая масса из истолченных плодов лианы пауллиния сорбилис, приготовлением которой занимаются исключительно индейцы мауе. Плотную колбаску из этой массы натирают на костистом языке рыбы пираруку (pirarucu), который хранят в специальном мешочке из оленьей шкуры. Все эти детали крайне важны: если использовать металлическую терку или шкуру другого животного, драгоценное вещество может потерять свои свойства. Жители Куябы, например, считают, что «веревочный» табак нужно разрывать и крошить руками, а не резать ножом, чтобы он не выдыхался. Порошок гуараны высыпают в подслащенную воду, где он остается во взвешенном состоянии и не растворяется, а затем пьют. Эта смесь имеет легкий привкус шоколада. Лично я ни разу не испытал ни малейшего эффекта, но для жителей Центрального и Северного Мату-Гросу гуарана играет туже роль, что мате на юге.

Тем не менее свойства гуараны, видимо, стоили таких трудов и усилий. Прежде чем преодолевать речные пороги, нескольких человек высаживали на берегу, где они корчевали участок леса, чтобы посадить там маис и маниоку. И на обратном пути экспедиция обнаруживала свежие съестные припасы. С развитием паровой навигации гуарана достигала Куябы быстрее и в гораздо большем количестве из Рио-де-Жанейро, куда каботажники привозили ее морем из Манауса и Белена. Так что экспедиции вдоль Тапажоса стали достоянием героического прошлого, почти забытого.

Но когда Рондон объявил, что собирается приобщить к цивилизации районы северо-запада, эти воспоминания ожили. Были немного известны окрестности плато, где в ста и ста семидесяти километрах к северу от Куябы находились два старых поселения, Розариу и Диамантину. Они продолжали сонное существование, после того как истощились окрестные золотые жилы и запасы алмазов. Дальше нужно было преодолевать многочисленные реки, впадающие в притоки Амазонки, передвигаясь по суше, а не спускаясь по ним на пироге, что было опасной затеей на столь длинном пути. К 1900 году северное плоскогорье оставалось мифическим районом, где, согласно слухам, имелась горная цепь, Серраду-Норте, обозначенная на большинстве карт.

Эта неосведомленность в сочетании с рассказами о недавнем освоении американского Дикого Запада и о золотой лихорадке внушило большие надежды населению Мату-Гросу и даже жителям побережья. Вслед за людьми Рондона, проводившими телеграфную линию, поток эмигрантов готов был захватить территории с неизведанными ресурсами и построить там что-то вроде бразильского Чикаго. Но их ожидало разочарование: так же как и «проклятые» северо-восточные земли Бразилии, описанные Эуклидесом да Кунья в книге «Сертаны», Серраду-Норте оказалась полупустынной саванной и одной из самых неперспективных областей континента. Кроме того, появление радиотелеграфа, которое в 1922 году совпало с окончанием строительства линии, заставило потерять интерес к последней, технически устаревшей в самый момент своего рождения. Но она пережила минуту славы в 1924 году, когда восстание Сан-Паулу против федерального правительства отрезало этот город от внутренней части страны. Благодаря телеграфу Рио продолжал поддерживать связь через Куябу с Беленом и Манаусом. За этим последовал упадок: кучка энтузиастов, которые работали на линии, были забыты. Когда я прибыл туда, они не получали никакого снабжения несколько лет. Закрыть линию не решались; но никто ею уже не интересовался. Столбы могли рухнуть, а провод заржаветь. Последние выжившие на постах, у кого не хватало ни смелости, ни возможности уйти, медленно умирали, терзаемые болезнями, голодом и одиночеством.

Эта тягостная ситуация усугублялась для жителей Куябы тем, что помимо обманутых надежд эксплуатация линии имела следствием незначительный, но достаточно ощутимый для них результат. Прежде чем уехать на свои посты, работники должны были выбрать в Куябе прокурадора, то есть представителя, получавшего их жалованье, которое он был обязан расходовать согласно указаниям служащих линии. Эти указания обычно ограничивались заказами ружейных пуль, керосина, соли, швейных игл и ткани. Все эти товары были проданы втридорога, благодаря сговору между прокурадорами, ливанскими торговцами и организаторами доставки. Так что несчастные, забытые в бруссе, не могли даже думать о возвращении, потому что через несколько лет оказались погрязшими в непомерных долгах. В данной ситуации для всех лучше было бы забыть о линии, и я знал, что мой план использовать ее как базу вряд ли найдет поддержку. Я постарался разыскать бывших младших офицеров, которые были компаньонами Рондона, но не смог из них вытянуть что-нибудь, кроме бесконечных мрачных причитаний: «Um pais ruim, muito ruim, mais ruim que qualquer outro…» («Мерзкий край, совершенно мерзкий, более мерзкий, чем какой-либо другой», куда ни в коем случае не следует соваться.)

Кроме того, была проблема индейцев. В 1931 году телеграфный пост Паресис, расположенный в трех сотнях километров на север от Куябы и в восьмидесяти километрах от Диамантину, был атакован и разрушен неизвестными индейцами, вышедшими из долины Риу-ду-Санге, которая считалась необитаемой. Эти дикари получили прозвище beiços de pau, «деревянные морды», из-за пластинок, которые они вставляли в нижнюю губу и мочки уха. С тех пор их набеги повторялись с неравномерными интервалами, и пришлось перенести дорогу примерно на восемьдесят километров к югу. Что касается намбиквара, кочевников, которые посещали иногда посты с 1909 года, их отношения с белыми складывались по-разному. Достаточно хорошие в начале, они ухудшились постепенно к 1925 году, когда семь служащих были приглашены туземцами в их деревни и исчезли там. С этого момента намбиквара и работники линии избегали друг друга. В 1933 году миссионеры-протестанты расположились недалеко от поста Журуэны. Отношения быстро испортились. Туземцы были недовольны подарками – а точнее, их недостаточным количеством, – которыми миссионеры отблагодарили их за помощь в строительстве миссии и разбивке сада. Несколько месяцев спустя туземец, больной лихорадкой, явился к миссионерам и при свидетелях получил две таблетки аспирина, которые тут же проглотил. После чего он искупался в реке, заболел пневмонией и умер. Намбиквара, будучи искусными отравителями, сделали вывод, что их товарища убили. Из мести они совершили нападение на миссионеров. Шесть человек были убиты, в том числе ребенок двух лет. Отряд, прибывший на помощь из Куябы, обнаружил в живых только одну женщину. Ее рассказ, каким мне его передали, точно совпадает с тем, что мне изложили участники нападения, которые в течение нескольких недель были моими спутниками и осведомителями.

После этого случая и нескольких последующих атмосфера на всем протяжении линии стала напряженной. Как только удавалось связаться из главной станции Куябы с другими постами (каждый раз на это уходило несколько дней), мы получали самые печальные вести: где-то индейцы совершили нападение; где-то их не видели уже три месяца, что тоже было плохим предзнаменованием; а в местах, где их прежде удалось привлечь к работам, они снова превратились в bravos, то есть дикарей, и т. д. Была только одна обнадеживающая новость или, по крайней мере, мне ее так преподнесли: уже несколько недель три монаха-иезуита обустраивались в Журуэне, на границе территории намбиквара, в 600 километрах на север от Куябы. Я мог отправиться туда, чтобы получить необходимые сведения и затем построить окончательные планы.

Итак, я провел месяц в Куябе, чтобы организовать экспедицию; раз уж у меня появилась такая возможность, я решил идти, несмотря на то, что мне предстояло полгода путешествия в засушливый сезон через плато, которое, по описаниям, было пустынным, без пастбищ и дичи. Нужно было запастись едой, не только для людей, но и для мулов, которые будут служить нам верховыми животными, пока мы не достигнем бассейна реки Мадейры, где сможем продолжить путь на пироге. Мулу, если его не кормить маисом, не хватит сил нести седока, поэтому для перевозки съестных припасов нужны волы, которые более выносливы и довольствуются любой пищей, которую находят – жесткой травой и листвой. Тем не менее я должен был учитывать, что часть волов умрет от голода и от усталости, и купить их «с запасом». Также нужны погонщики, которые будут ими управлять, нагружать и разгружать на остановках, а значит, моя группа увеличится сразу на такое количество мулов и еды, что понадобятся дополнительные волы… Это был заколдованный круг. Вконце концов после долгих утомительных обсуждений со знатоками – бывшими служащими линии и караванщиками – я остановился на следующем составе: пятнадцать человек, столько же мулов и три десятка волов. Мулов выбирать не пришлось, так как в радиусе 50 километров вокруг Куябы на продажу было выставлено не больше пятнадцати, и я купил их всех, по цене от 150 до 1000 франков за голову, по курсу 1938 года, в зависимости от их внешнего вида. На правах руководителя экспедиции я оставил себе самое величественное животное: большого белого мула, приобретенного у тоскующего мясника, любителя слонов, о котором уже шла речь выше.

Сложнее всего дело обстояло с выбором людей. В самом начале в состав экспедиции входили четыре человека, составляющих научный штат, и мы хорошо знали, что наш успех, безопасность и даже жизнь будут полностью зависеть от надежности и опытности команды, которую мы наберем. Целыми днями я только и делал, что выпроваживал деревенское отребье Куябы, бездельников и пройдох. В конце концов старый «полковник» из окрестностей посоветовал мне одного из своих прежних погонщиков. Он обитал в заброшенной деревушке и был, по словам «полковника», бедным, надежным, добродетельным. Когда я увидел его, он сразу покорил меня природным благородством, свойственным крестьянам внутренней части страны. В отличие от прочих, он просил меня о годовом жаловании на привилегированном положении, а выдвинул следующие условия: позволить ему самостоятельно выбирать людей и волов, а также взять с собой нескольких лошадей, которых он рассчитывал выгодно продать на севере. Я уже купил стадо волов у караванщика из Куябы, очарованный их размерами, а еще больше вьючными седлами и старинной выделки сбруей из шкуры тапира. К тому же, епископ Куябы навязал мне одного из своих протеже в повара; в конце нескольких перегонов выяснилось, что он veado branco, «белая косуля», то есть гомосексуалист, страдающий геморроем до такой степени, что не мог усидеть на лошади и был счастлив покинуть нас. Покупая великолепных волов, я не знал, что они совсем недавно прошли 500 километров и у них под кожей не осталось жира. Седла натирали им спины, доставляя бедным животным страдания. Несмотря на все старания опытных погонщиков, на хребте у них стали открываться широкие кровоточащие раны, кишащие червями, такие глубокие, что можно было увидеть позвоночник. Эти разлагающиеся скелеты были первыми потерями.

К счастью, мой помощник, Фулженсиу – произносили как Фруженсиу – сумел пополнить стадо другими волами, пусть не столь внушительного облика, но большинство из них дошли до конца. Что касается людей, он набрал в своей деревне и ее окрестностях юношей, которых он знал с рождения и которые с должным почтением относились к его опыту. Большей частью они происходили из старых португальских семей со строгими традициями, обосновавшихся в Мату-Гросу век или два назад.

Как бы они ни были бедны, у каждого из них было полотенце, окаймленное или просто украшенное кружевом – подарок матери, сестры или невесты, – и до конца путешествия они не соглашались вытирать лицо ничем другим. Но когда я им впервые предложил положить в кофе порцию сахара, они мне надменно ответили, что они не viciados, то есть не развратники. Я испытывал некоторые трудности с ними, потому что у них было собственное мнение по каждому вопросу, такое же сложившееся, как мое. Мне с трудом удалось избежать открытого возмущения при решении вопроса о составе съестных припасов путешествия. Они были убеждены, что умрут от голода, если весь продовольственный груз не будет состоять из риса и фасоли. Только в виде исключения они смирились с вяленым мясом, несмотря на их убеждение, что дичь можно найти всегда. Но сахар, сухие фрукты, консервы оскорбляли их до глубины души. Они отдали бы за нас жизнь, но обращались к нам на «ты» и ни за что не согласились бы стирать платок, который им не принадлежал, стирка была уделом женщин. Основы нашего соглашения были следующими: в течение всей экспедиции каждый получит в пользование верховое животное и ружье; и кроме пищи, будет выплачено жалованье, равноценное 5 франкам в день по курсу 1938 года. Для каждого из них 1500 или 2000 франков, сэкономленных к концу экспедиции (они ничего не хотели получать, пока дело не будет закончено), представляли сумму, позволяющую одному жениться, другому заняться животноводством.

Было решено, что Фулженсиу наймет нескольких молодых, уже знакомых с цивилизацией индейцев пареси, когда мы будем пересекать прежнюю область проживания этого племени, которое составляет сегодня самую большую часть обслуживающего персонала телеграфной линии, на границе территории намбиквара.

Так постепенно экспедиция составилась из групп по два-три человека и животных, рассеянных по окрестностям Куябы. Сбор был назначен на один из дней июня 1938 года при въезде в город, откуда волы и наездники отправятся в путь под руководством Фулженсиу и с частью поклажи. Навьюченный вол несет от 60 до 120 килограммов в зависимости от его силы, распределенных справа и слева на два тюка одинаковой тяжести посредством деревянного седла, обитого соломой. Все это сверху накрывается сухой кожей. В день они могут пройти около 25 километров, но после каждой недели пути животные нуждаются в нескольких днях отдыха. Итак, мы решили отправить животных вперед, нагрузив их как можно меньше. Согласно плану, я должен был ехать на тяжелом грузовике, пока дорога будет позволять, то есть до Утиарити, в 500 километрах к северу от Куябы – поста телеграфной линии уже на территории намбиквара, на берегу реки Папагайо, где слишком хлипкий паром не сможет переправить грузовик. Дальше начнется приключение.

Через неделю после ухода вьючной группы – караван волов называется tropa – отправился наш грузовик. Но мы не проехали и 50 километров, как встретили наших людей и животных, мирно расположившихся лагерем в саванне, тогда как я думал, что они уже в Утиарити или поблизости. Там случился мой первый приступ гнева, но, увы, не последний. Я еще не раз разочаруюсь, прежде чем осознаю, что понятие времени не существовало в мире, куда я проникал. Не я руководил экспедицией, и даже не Фулженсиу, а волы. Эти грузные неповоротливые животные напоминали герцогинь: нужно было быть внимательным к любому их недомоганию, внезапным переменам настроения и признакам утомления. Вол не предупреждает, если он устал или если его груз слишком тяжел, он продолжает идти до тех пор, пока не рухнет, мертвый или просто изможденный, и ему понадобится полгода отдыха, чтобы набраться сил. В этом случае единственный выход – оставить его. Погонщики словно находятся в подчинении у своих животных. У каждого свое имя, в зависимости от окраски, внешности или темперамента. Моих волов звали: Пиано (музыкальный инструмент); Маса-Барро (валяющийся в грязи); Салино (посыпанный солью); Чиколате (мои люди, которые никогда не пробовали шоколад, называли так смесь теплого сладкого молока и яичного желтка); Тарума (пальма); Галан (большой петух); Лавраду (красная охра); Рамальете (букет); Рошеду (красноватый); Ламбари (рыба); Асаньясу (синяя птица); Карбонате (нечистый алмаз); Галала; Мориньу (полукровка); Мансиньу (послушный); Коррету (правильный); Дуке (герцог); Мотор (мотор, потому, по словам его погонщика, «идет очень хорошо»); Паулиста, Навеганте (мореплаватель); Морену (коричневый); Фигурину (образец для подражания); Бриузу (резвый); Баррозу (землистого цвета); Пай ди Мел (пчела); Араса (дикий плод); Бониту (красивый); Бринкеду (игрушка); Претиньу (смуглый).

Как только погонщики считают это необходимым, вся группа останавливается. Животных разгружают и разбивают лагерь. Если местность не таит опасностей, животных отпускают побродить на воле; в противном случае нужно постоянно за ними наблюдать. Каждое утро несколько человек обходили окрестности на несколько километров вокруг, пока не было установлено местонахождение каждого животного. Это называется campear. Пастухи-вакейрос уверены в злонамеренности своих подопечных, когда те из хитрости убегают, прячутся и их нельзя найти в течение нескольких дней. Разве не потому я потерял целую неделю, сидя на одном месте, говорили они, что один из наших мулов ушел в кампо, идя сначала боком, потом пятясь, чтобы его следы были непонятными для преследователей?

Когда животные собраны, нужно осмотреть и обработать мазями их раны; переставить седла, чтобы груз не приходился на поврежденные места. Когда наступало время наконец надеть упряжь и нагрузить животных, начиналась новая драма: за четыре или пять дней отдыха волы успевали отвыкнуть от службы. Едва почувствовав седло, некоторые брыкались и вставали на дыбы, скидывая груз, с таким трудом сбалансированный. Все начиналось заново. Можно считать большой удачей, если вол, освободившись от груза, не несется сразу через поле. Иначе приходится заново разбивать лагерь, разгружать, пасти, искать и т. д., прежде чем все стадо будет собрано для погрузки, иногда пять или шесть раз повторенной, и все наконец смогут продолжить путь в согласии.

Я менее терпелив, чем волы, и мне понадобились недели, чтобы смириться с их своенравным передвижением. Оставив стадо позади, мы прибыли в Розариу-Уэсти, небольшое местечко с тысячью жителями, в большинстве своем чернокожих, малорослых и страдающих базедовой болезнью. Они жили в выстроившихся вдоль прямых заросших сорняками улиц саманных домишках огненно-красного цвета, под крышами из светлых пальм.

Я вспоминаю садик моего хозяина: казалось, это часть жилища, настолько тщательно он был устроен. Земля была утрамбована и подметена. Растения располагались в нем с той же аккуратностью, что и мебель в гостиной: два апельсиновых дерева и одно лимонное, саженец стручкового перца, десять стеблей маниоки, два или три chiabos (наши гомбо, съедобный гибискус), столько же растений капока, два розовых куста, группа банановых деревьев и другая – сахарного тростника. Был, наконец, попугайчик в клетке и три цыпленка, привязанных за лапки к дереву.

В Розарио-Уэсте торжественный обед состоит из двух частей. Одну половину цыпленка нам подали жареной, другую – холодной с острым соусом; половину рыбы жареной и другую вареной. Заканчивают трапезу кашасой, тростниковой водкой, которую пьют, приговаривая: «Cemitério, cadeia, cachça não é feito para uma sí persoa», то есть «Кладбище, тюрьма и водка [три С], это не для одного и того же человека». Розарио находится уже в полной глуши; население состоит из бывших добытчиков каучука, золота и алмазов, которые могли предоставить мне полезную информацию о маршруте. В надежде выудить хоть какие-то сведения, я слушал воспоминания моих посетителей об их приключениях, где причудливо переплетались легенды и реально пережитые события.

В то, что на севере существовали gatos valentes, «храбрые коты», появившиеся от скрещивания домашних котов и ягуаров, я не мог поверить. Но другую историю, которую мне рассказали, стоило запомнить, просто даже ради того, чтобы понять дух сертана.

В Барра-дос-Бугрес, небольшом местечке в западном Мату-Гросу, в верховье Парагвая, жил curandeiro, знахарь, который делал «прививку» от укусов змей. Сначала он прокалывал предплечье больного зубами удава sucuri. Затем чертил на земле крест ружейным порохом, который поджигал, чтобы больной вытянул руку в дым. Наконец он брал хлопок, поджигал его артифисьо (зажигалка с кремнем, трут которой сделан из корпии, скрученной в рожок) и макал в кашасу, которую выпивал больной. Все.

Однажды глава сборщиков ипекакуаны, целебного растения, присутствовал при этом лечении и попросил знахаря подождать прибытия его людей в следующее воскресенье, которые, несомненно, захотят все привиться (по пять мильрейсов каждый, или пять франков 1938 года). Знахарь согласился. В субботу утром, услышав, как снаружи за стенами общей хижины рычит собака, глава сборщиков послал одного из своих людей на разведку. Оказалась, что собака рычала на рассерженную гремучую змею. Он приказал знахарю поймать ее, но тот отказался. Сборщик заявил, что если не будет поимки, не будет вакцинации. Целитель подчинился и протянул руку к змее, та укусила его, и он умер.

Рассказчик этой истории добавляет, что он сам прошел «вакцинацию» у знахаря, и для проверки сам позволил змее укусить себя, и все окончилось благополучно. «Правда, – добавляет он, – та змея оказалась не ядовитой».

Я передаю этот рассказ, потому что он хорошо иллюстрирует эту характерную для народного мышления внутренней Бразилии смесь осторожности и простодушия в отношении трагических инцидентов, к которым относятся как к незначительным событиям повседневной жизни. Не нужно сомневаться относительно вывода, абсурдного только на первый взгляд. Рассказчик делает заключение, подобное которому я смог позже услышать от главы неомусульманской секты Ахмади, во время ужина, на который он меня пригласил в Лахоре. Ахмади отдалился от ортодоксального направления, утверждая, что те, кто провозглашал себя мессиями в ходе истории (к числу которых он относит Сократа и Будду), действительно ими были, иначе Бог покарал бы их дерзость. Вероятно, так же думал мой собеседник в Розарио. Сверхъестественные силы, вызванные целителем, уличили бы его во лжи, если его колдовство не было настоящим, и покарали бы, сделав ядовитой змею, которая таковой обычно не была. Поскольку лечение рассматривалось как магическое, то и проверено оно было на месте в той же степени магическим способом.

Меня заверили, что дорога, ведущая в Утиарити, не готовит нам сюрпризов, во всяком случае, нас не ждет ничего похожего на приключения, пережитые двумя годами раньше на тропе к Сан-Лоренсу. Однако на подходе к возвышенности Серраду-Томбадор, в местности под названием Кайша Фурада, у грузовика сломалась шестерня карданного вала. Мы были приблизительно в тридцати километрах от Диамантину. И наши водители отправились пешком, чтобы телеграфировать в Куябу, откуда передадут в Рио поручение прислать деталь самолетом; грузовик привезет нам ее, когда она будет получена. Если все пойдет хорошо, процедура займет неделю; и у волов будет время обогнать нас.

Итак, мы разбили лагерь наверху Томбадора. Этим скалистым хребтом, который возвышается на три сотни метров над бассейном Парагвая, заканчивается шапада; ручьи с другой стороны снабжают уже притоки Амазонки. Чем еще заняться в этой каменистой саванне, где мы нашли лишь несколько деревьев, чтобы повесить гамаки и противомоскитные сетки, если не спать, мечтать и охотиться? Засушливый сезон начался месяц назад, стоял июнь, значит, если не считать нескольких незначительных дождей в августе, chuvas de caju (которые в том году так и не прошли), до сентября не упадет ни капли. Саванна уже приняла зимний облик: увядшие, засохшие растения, которые часто почти полностью выгорают во время пожаров, обнажающих широкие пласты песка под горелыми корягами. В этот сезон редкая дичь, которая встречается на плато, сосредоточивается в зеленых зарослях, capxes, окружающих редкие источники, – там можно найти маленькие еще зеленые пастбища.

В сезон дождей, с октября по март, когда осадки почти ежедневны, температура поднимается с 42° С до 44° С в течение дня, ночи чуть более прохладные, с внезапным и коротким похолоданием на рассвете. Засушливый сезон, напротив, характеризуется сильными перепадами температуры: от дневного максимума 40° С до ночного минимума, который достигает от 8°–10° C.

Попивая мате у лагерного костра, мы слушаем двух братьев из нашей обслуги и водителей, вспоминающих приключения в сертане. Они объясняют, почему гигантский муравьед, тамандуа, оказывается беззащитным в кампо, где он не может, поднявшись, удержать равновесие. В лесу он упирается в дерево хвостом и может разорвать передними лапами любого, кто приблизится к нему. Муравьед не боится ночных нападений, «так как он спит, укладывая голову вдоль тела, и даже ягуар не может знать, где его голова». В сезон дождей надо опасаться диких кабанов, которые передвигаются стадами в пятьдесят и более голов и, будто бы, так скрежещут челюстями, что слышно за несколько километров (не напрасно их называют queixada, от quexio, «подбородок»). Услышав этот звук, охотнику ничего не остается, как убежать, потому что, если он убьет или ранит какое-нибудь животное, то все остальные нападут на него. И спастись от них можно только на дереве или на термитнике.

Один из рассказчиков поведал, что, путешествуя однажды ночью с братом, они услышали крики. Они прийти на помощь побоялись из страха перед индейцами. Крики продолжались всю ночь. На рассвете они нашли взобравшегося на дерево охотника, в окружении кабанов. Ружье он впопыхах уронил.

Более трагическая судьба ожидала другого охотника, который услышал кабанов издали и залез на термитник. Кабаны обступили его. Он стрелял, пока не закончились патроны, потом принялся обороняться тесаком. На следующий день отправившиеся на его поиски товарищи довольно скоро обнаружили место трагедии, над которым кружили грифы-урубу. На земле не было ничего, кроме его черепа и растерзанных туш кабанов.

Бывали забавные случаи, вроде истории собирателя каучука, который встретил голодного ягуара. Они кружили друг за другом вокруг лесного массива, пока из-за оплошности человека не столкнулись нос к носу. Оба застыли на месте, а человек даже не рискнул закричать. «И только чрез полчаса он судорожно дернулся и, задев приклад своего ружья, сообразил, что вооружен».

К несчастью, на нашей стоянке было полно обычных для этих мест насекомых: ос maribondo, комаров, тучами роящейся мелкой кровососущей мошкары piums и borrachudos, да еще pais-de-miel, «отцов меда», то есть пчел. Южноамериканские виды не ядовиты, но они докучают другим образом; жадные до пота, они наперебой садятся на самые лакомые местечки – углы губ, глаз и ноздри, – где, словно опьяненные секрециями своей жертвы, позволяют себя убить, прежде чем они улетят, а их расплющенные на коже тела привлекают новых надоедливых посетителей. Отсюда их прозвище «lambe-olhos» – «глазолизы». Это настоящая пытка тропической бруссы, хуже укусов москитов и мошек, к которым организм адаптируется за несколько недель.

Но где пчела, там и мед – сбору урожая пчел можно предаваться без опасности, вскрывая жилища земных видов или обнаруживая в полом дереве соты со сферическими ячейками, величиной с яйцо. Различные виды производят отличающийся по вкусу мед. Я провел дегустацию тринадцати разновидностей, все были очень приторными, и, как и намбиквара, мы стали разбавлять мед водой. Густой аромат меда сложен и раскрывается постепенно, как букет бургундских вин, а необычность его оттенков приводит в замешательство. Я обнаружил что-то похожее в приправе из Юго-Восточной Азии, вытяжке из желез таракана, которая ценится на вес золота. Мизерного количества достаточно, чтобы блюдо приобрело приятный запах. Очень похожим оказался также запах, выделяемый французским жесткокрылым насекомым темного цвета, его называют жужелица шагреневая.

Наконец запасной грузовик прибыл с новой деталью и с механиком, который ее установил. Мы тронулись, миновали наполовину разрушенный Диамантину, и по открытой долине в направлении реки Парагвай поднялись на равнину – на этот раз без помех. Далее проехали вдоль Аринос, которая несет свои воды в Тапажос, а потом в Амазонку. Затем мы повернули на запад, к холмистым долинам рек Сакре и Папагайу, которые также вливаются в Тапажос, куда они низвергаются с высоты шестидесяти метров. В Паресси мы остановились, чтобы осмотреть оружие и боеприпасы, оставленные «деревянными мордами», помня предупреждение об опасности, которая может подстерегать в окрестностях. Немного отъехав, мы остановились на ночлег и всю ночь не смыкали глаз, обеспокоенные кострами лагеря туземцев, которые заметили по вертикальному дыму на фоне ясного неба сухого сезона в нескольких километрах. Еще один день потрачен на то, чтобы полюбоваться водопадами и собрать новости в деревне индейцев паресси. И вот уже река Папагайу, шириной в сотню метров, воды которой катятся вровень с землей, такие прозрачные, что каменистое дно хорошо просматривается, несмотря на глубину. С другой стороны – дюжина соломенных хижин и саманных домишек: телеграфный пост Утиарити. Здесь мы разгрузили грузовик, перенесли продукты и багаж на паром. Мы попрощались с водителями. Уже на другом берегу замечаем две обнаженные фигуры – намбиквара.

Можно подумать, что тот, кто живет на линии Рондона, живет на луне. Представьте себе территорию, размером с Францию и на три четверти неисследованную, населенную маленькими кочующими племенами, которые входят в число самых примитивных в мире, и пересеченную из конца в конец телеграфной линией. Наскоро расчищенная просека, по которой она проходит, – picada, представляет единственный ориентир на 700 километров. И если не считать несколько разведывательных вылазок, предпринятых людьми Рондона на севере и юге, то неисследованная территория простирается по обе стороны от пикады, очертания которой уже не нашел бы сам ее создатель. Провод действительно есть, но он, став бесполезным сразу после прокладки, болтается на прогнивших рушащихся столбах, ставших жертвами термитов или индейцев, которые принимают гудение телеграфной линии за жужжание роя диких пчел. Местами провод просто валяется на земле или же небрежно наброшен на соседние деревца. Как ни странно, но линия усиливает впечатление изолированности окружающего мира, вместо того чтобы преодолевать ее.

Девственные пейзажи в основном так монотонны, что их первозданность теряет всякий смысл. Они ускользают от человека, сливаясь в единый фон под его взглядом, вместо того, чтобы бросить ему вызов. И в глубине этой постоянно возрождающейся чащи просека, изломанные силуэты столбов, спутанный провод, который их объединяет, кажутся чуждыми объектами, одиноко выделяясь, словно на картинах Ива Танги. Удостоверяя присутствие человека и тщетность его усилий, они отмечают, более отчетливо чем, если бы их там не было, тот крайний предел, который ему не удалось переступить. Бездарность предприятия и провал, который его увенчал, выглядят в этой безлюдной местности особенно явно.

Население, обитающее вдоль линии, насчитывает сотню человек, с одной стороны – индейцы паресси, некогда набранные телеграфной комиссией и обученные техническому обращению с аппаратами (при этом они не перестали охотиться с луком и стрелами); с другой – бразильцы, когда-то привлеченные в эти новые регионы надеждой найти здесь Эльдорадо или Дальний Запад. Но их надежды были обмануты: по мере того как они продвигались на плоскогорье, «формы» попадались все реже.

«Формами» называют маленькие камни, с необычным цветом или структурой, которые сопутствуют алмазам, – если их находят, то и алмаз где-то поблизости. К таким формам относятся: emburradas – «необработанные валуны»; pretinhas – «негритяночки»; amarelinhas – «желтенькие»; figados-de-gallinha – «куриная печень»; sangues-de-boi – «бычья кровь»; feijões-reluzentes – «сверкающая фасоль»; dentes-de-cão – «собачьи зубы»; ferragens – «железные инструменты» и т. д.

Здесь почти нет алмазов, крайне редко встречается дичь, на этих песчаных землях, размытых дождями в первую половину года и потрескавшихся от засухи во вторую, ничего не растет, кроме корявого колючего кустарника. Сегодня люди, заброшенные сюда одной из волн переселения, столь частых в истории Центральной Бразилии, лишены всякого контакта с центрами цивилизации. Беспокойные, нищие, попавшие во внутренние районы страны в порыве энтузиазма искатели приключений полностью забыты. Маленькие посты из нескольких соломенных хижин, в которых они живут, разделены расстоянием в восемьдесят или сто километров, и их можно преодолеть только пешком, но тем не менее эти несчастные приспосабливаются различными весьма своеобразными способами к своему уединению.

Каждое утро телеграф ненадолго оживает – обмениваются новостями: на одном посту заметили костры лагеря индейцев, которые могут вот-вот совершить нападение; на другом – два паресси исчезли несколько дней назад, став жертвами (и они тоже) намбиквара, чья репутация на линии хорошо известна и которые их отправили, вне всякого сомнения, na invernada do ceu, «в небесные зимовки…» С мрачным юмором вспоминают миссионеров, убитых в 1933 году, или телеграфиста, найденного зарытым по пояс, с грудью, изрешеченной стрелами, и телеграфным ключом на голове. Тема индейцев неудержимо притягивает население линии, представляя ежедневную опасность, преувеличенную местным воображением. И в то же время появление этих маленьких кочевых групп представляет собою единственное развлечение, это единственная возможность общения с внешним человеческим миром. Когда они происходят, один или два раза в году, между потенциальными убийцами и кандидатами быть убитыми происходит обмен колкостями, на невероятном жаргоне линии, состоящем всего из сорока слов, полунамбикварских, полупортугальских.

Кроме этих визитов, которые у обеих сторон вызывают нервную дрожь, каждый начальник поста развлекается в соответствии со своими привычками. Есть сумасброд, который не может устоять перед слабостью – каждый раз, когда он раздевается, чтобы искупаться в реке – выстрелить пять раз из винчестера, чтобы навести страх на местные засады, которые ему мерещатся на обоих берегах. Его жена и дети умирают от голода, потому что он расходует при этом невозместимые запасы патронов: это называется quebkar bala, «портить пулю». Есть тут и завсегдатай столичных бульваров, покинувший Рио студентом фармацевтического отделения, он продолжает мысленно балагурить на Ларгуду-Овидор; но так как сказать ему нечего, то вся речь сводится к мимике, прищелкиванию языком и цыканью зубами, и многозначительным взглядам: в немом кино его бы приняли за кариоку. Стоит упомянуть и о рассудительном старожиле, который ухитряется поддерживать свою семью, живя в биологическом равновесии со стадом оленей, которые приходят к соседнему источнику: каждую неделю он убивает одно животное и не больше. Дичь продолжает существовать, пост тоже. Но каждую неделю с тех пор, как ежегодная поставка продовольствия караванами волов на посты прекратилась, они едят только оленей.

Монахи-иезуиты, которые опередили нас на несколько недель и обосновались у поста Журуэна, приблизительно в пятидесяти километрах от Утиарити, внесли в общую картину свои штрихи. Их было трое – голландец, который молился Богу, бразилец, который собирался приобщать индейцев к культуре, и венгр, дворянин старинного рода и великий охотник, который должен был обеспечивать группу дичью. Спустя некоторое время после прибытия к ним пришел житель провинции, старый француз с грассирующим произношением, который казался ускользнувшим от правления Людовика XIV. По серьезности, с которой он говорил о «дикарях» – иначе он не называл индейцев, – можно было подумать, что он сошел на берег где-то в Канаде вместе с Картье или Шампленом. Едва он присоединился к группе, как венгра – приведенного к служению вере, кажется, раскаянием в ошибках бурной молодости – хватил, как говорят жители колоний, «удар бамбуком». За стенами миссии было слышно, как он оскорблял своего настоятеля. А тот, верный своему долгу как никогда, освящал заблудшего брата крестным знамением, повторяя: «Vade retro, Satanas! Изыди, сатана!» Венгр, наконец избавленный от дьявольского наваждения, был посажен на две недели на хлеб и воду; по крайней мере, символически, так как в Журуэне хлеба не было.

Индейцы кадиувеу и бороро, хоть и называются по-разному, но представляют собою то, что хотелось бы назвать «учеными сообществами». Намбиквара же демонстрируют наблюдателю детство человечества, но это впечатление обманчиво. Мы поселились на краю деревушки, под полуразрушенным соломенным навесом, который служил для хранения оборудования в эпоху строительства линии. Так мы оказались в нескольких метрах от лагеря туземцев, который составляли примерно двадцать человек, разделенных на шесть семей. Маленькая кочующая группа прибыла сюда за несколько дней до нас.

Год у намбиквара делится на два периода. Во время сезона дождей, с октября по март, каждая группа выбирает место повыше над течением ручья. Туземцы сооружают там грубые хижины из ветвей или пальм. Они выжигают участок в галерейном лесу, занимающем влажную глубину лощин, сажают и обрабатывают огород, где растут в основном маниока (сладкая и горькая), различные сорта маиса, табака, иногда фасоль, хлопок, арахис и бутылочная тыква. Женщины трут маниоку на досках, утыканных шипами пальм, а если приходится иметь дело с ядовитыми разновидностями, то выдавливают сок, зажимая свежую мякоть в скрученной коре. Огородничество дает им достаточно пищи, чтобы как-то перебиться в течение оседлого периода. Намбиквара сохраняют даже жмыхи из маниоки, закапывая их в землю, и вынимают, наполовину сгнившие, спустя несколько недель или месяцев.

В начале засушливого сезона деревню покидают, и каждая община разделяется на несколько кочевых групп. В течение семи месяцев они скитаются по саванне в поисках дичи, а чаще мелкой живности: личинок, пауков, кузнечиков, грызунов, змей, ящериц; а также плодов, семян, корешков или дикого меда – одним словом, всего, что не даст умереть от голода. Они разбивают лагерь на один или несколько дней, иногда недель. Наскоро собирают семейные шалаши из пальм или веток, воткнутых полукругом в песке и соединенных на вершине. По мере того как продвигается день, пальмы вынимаются с одной стороны и втыкаются с другой, чтобы защитный экран находился всегда со стороны солнца или, в случае необходимости, ветра или дождя. Их единственной заботой становится поиск еды. Женщины вооружены палкой-копалкой, с помощью которой они добывают корни и убивают маленьких животных. Мужчины охотятся с большими луками из пальмового дерева и стрелами, которых существует много типов: для птиц – со сточенными наконечниками, чтобы не застревали в ветках; для рыбной ловли – более длинные, без оперения и с тремя или пятью расходящимися остриями; отравленные стрелы, чье острие, пропитанное кураре, защищено футляром из бамбука, они припасены для средней дичи, тогда как стрелы для крупной дичи – ягуара или тапира – имеют копьевидное острие, сделанное из большого бамбукового осколка, чтобы вызывать кровотечение, ускоряющее действие яда.

После великолепных «дворцов» бороро, нищета, в которой живут намбиквара, кажется невероятной. И мужчины и женщины ходят голыми и отличаются от соседних племен как физическим типом, так и бедностью культуры. Рост намбиквара – всего около 1,6 м у мужчин и 1,5 у женщин, и хотя последние не отличаются по росту от большинства других южноамериканских индеанок и так же не имеют ясно выраженной талии, но выглядят более хрупкими, их конечности меньше, запястья и лодыжки более тонкие. Их кожа более смуглая; многие из них страдают кожными болезнями, покрывающими тела фиолетовыми пятнами, но у здоровых индивидов песок, в котором они любят кататься, припудривает кожу и придает ей бежевую бархатистость, которая, особенно у молодых женщин, является необычайно привлекательной. Голова удлиненная, черты лица часто тонкие и четко очерченные, живой взгляд, волосяной покров развит сильнее, чем у большинства племен монголоидной расы, волосы редко бывают чисто черными и слегка волнистые. Этот физический тип поразил первых увидевших их европейцев до такой степени, что вызвал предположение о скрещивании с неграми, сбежавшими с плантаций и нашедшими место в колонии мятежных рабов quilombos. Но если предположить, что намбиквара получили черную кровь в недавнюю эпоху, то невозможно будет объяснить тот факт, что, как мы убедились, кровь у всех них одной нулевой группы, что означает если не чисто индейское происхождение, то в любом случае длительную демографическую изоляцию на протяжении веков. Сегодня физический тип намбиквара кажется нам менее загадочным; он напоминает тип древней расы, останки представителей которой были найдены в Бразилии в пещерах Лагоа-Санта, на одной из стоянок в штате Минас-Жерайс. Я же с изумлением обнаруживал лица почти кавказского типа, которые можно видеть на некоторых статуях и барельефах региона Веракрус, относящихся к самым древним цивилизациям Мексики.

Это сходство казалось крайне непонятным из-за убогости материальной культуры намбиквара, которую казалось невозможным связать с более высокими культурами Центральной или Северной Америки. Скорее намбиквара можно было рассматривать как оживший каменный век. Одеяние женщин сводилось к тонкому ряду бусин из раковин, перевязанному вокруг талии, и несколько других в качестве ожерелий или плечевой перевязи.

Они носили серьги из перламутра или из перьев, браслеты, вырезанные из панциря гигантского броненосца, и иногда узкие повязки из хлопка (вытканного мужчинами) или из соломы, туго затянутые вокруг бицепсов или лодыжек. Мужская одежда была еще более лаконичной – ничего, кроме помпона из соломы, повешенного иногда на пояс над половыми органами.

Помимо лука и стрел, вооружение включало что-то вроде сплюснутой рогатины, чье назначение кажется скорее магическим, нежели боевым: я ее видел использованной только для манипуляций, предназначенных, чтобы обратить в бегство ураган или умертвить, бросая ее в надлежащем направлении, злых духов чащи atasu. Туземцы называют тем же именем звезды и быков, которых боятся (но убивают и охотно едят мулов, с тех самых пор как узнали их). Мои ручные часы, по их мнению, тоже были atasu.

Все имущество намбиквара легко умещается в заплечной корзине, которую во время кочевого периода несут женщины. Корзины сделаны из неплотно переплетенных шести стеблей бамбука (две перпендикулярные пары и одна косая между ними), образующих сеть из широких звездообразных звеньев; слегка расширяющиеся к верхнему отверстию, они заканчиваются кромкой толщиной в палец. В высоту эти корзины могут достигать 1,5 м, то есть роста их владелицы. На дно кладут немного отжатой маниоки, покрытой листьями, а поверх движимое имущество и набор инструментов: калебасы; ножи, сделанные из осколка бамбука, несколько грубо отесанных камней или полученных в обмен кусков железа, закрепленных с помощью воска или шнурков между двумя деревянными планками формирующими рукоятку; сверла, состоящие из каменного или железного бурава, снабженного на краю стержнем, который заставляют крутиться между ладонями. Туземцы владеют секачами и топорами из металла, полученными от комиссии Рондона, поэтому их каменные топоры служат только как наковальни при обработке фигур из раковины или кости; они также всегда используют абразивные и полировальные инструменты из камня. Керамика незнакома восточным группам (с которых я начал мое исследование); во всех остальных она есть, но остается довольно грубой. У намбиквара нет пирог, они пересекают реки вплавь, пользуясь иногда вязанками хвороста как спасательным кругом.

Эти простые предметы домашней утвари едва ли заслуживают звания промышленных товаров. В заплечной корзине намбиквара хранятся детали, из которых изготавливаются по мере надобности предметы обихода: различные куски дерева, в частности, для разведения огня трением, комки воска или смолы, мотки растительных волокон, кости, клыки и когти животных, клочки меха, перья, иглы дикобраза, скорлупа орехов и речные раковины, камни, хлопок и зерна. Все это выглядит так хаотично, что исследователь чувствует себя обескураженным выставленным содержимым, которое кажется результатом не человеческого промысла, а гигантского племени муравьев. Намбиквара и вправду напоминают колонну муравьев, когда вереницей идут сквозь высокие травы, и каждая женщина тащит свою корзину, как несущий яйцо муравей.

Для индейцев тропической Америки, которым мы обязаны изобретением гамака, нищета связана с незнанием этого предмета, как и любого другого, служащего для отдыха или сна. Намбиквара спят на земле голыми. Так как ночи засушливого сезона холодны, они согреваются, прижимаясь друг к другу или придвигаясь ближе к кострам лагеря, которые постепенно угасают, так что туземцы просыпаются на рассвете извалявшимися в еще теплой золе очага. По этой причине паресси дали им насмешливое прозвище uaikoakoré, «те, кто спит на земле».

Как я уже сказал, группа, с которой мы соседствовали в Утиарити, потом в Журуэне, состояла из шести семей: семья вождя, которая включала трех его жен и дочь-подростка, и пять других, каждая из которых состояла из супружеской четы и одного или двух детей. Все были родственниками между собой. Намбиквара женятся преимущественно на племяннице, дочери сестры, или на двоюродной сестре из рода, называемого этнологами перекрестным – на дочери сестры отца или брата матери. Кузены, отвечая этому предназначению, называются, с рождения, словом, которое означает супруга или супругу, тогда как другие кузены (дети соответственно двух братьев или двух сестер, называются по этой причине parallèles) считаются братом и сестрой и не могут пожениться. Отношения между туземцами кажутся очень сердечными. Но даже в такой маленькой группе – двадцать три человека, включая детей – случаются трудности. Молодой вдовец только что женился второй раз на строптивой девушке, которая отказывалась интересоваться детьми от первого брака – двумя девочками, одной около шести лет, другой два или три. Несмотря на старания старшей, которая исполняла роль матери для своей маленькой сестры, та была очень запущенной. Ее передавали из семьи в семью не без раздражения. Взрослые хотели, чтобы я ее удочерил, но дети склонялись к другому решению, которое казалось им чрезвычайно забавным: они приводили ко мне девочку, которая только начинала ходить, и недвусмысленными жестами предлагали взять ее в жены.

Другая семья состояла из уже пожилых супругов, к которым присоединилась их беременная дочь, после того как муж (в тот момент отсутствующий) оставил ее. Наконец, молодая чета, где жена кормила грудью, находилась под давлением обычных в таких обстоятельствах запретов. Грязные, потому что купаться было им запрещено, и исхудавшие по причине странного запрета на большую часть продуктов питания, родители еще не отнятого от груди малыша не могут участвовать в коллективной жизни. Мужчина иногда ходил охотиться или собирать дикие плоды, а женщина получала еду от мужа или его родственников.

Хотя намбиквара были довольно покладистыми и их не смущало присутствие этнографа с записной книжкой и фотоаппаратом, но работа тем не менее была осложнена лингвистическими трудностями. Прежде всего, у них было запрещено употребление имен собственных. Чтобы идентифицировать человека, нужно было последовать примеру служащих телеграфной линии, то есть договориться с туземцами насчет прозвищ, которыми можно будет их называть. Это могли быть португальские имена, как Хулио, Хосе-Мария, Луиза; или насмешливые прозвища: Lebre (заяц), Assucar (сахар). Я даже знал одного из них, которого Рондон окрестил Кавеньяком из-за бородки, редко встречающейся у безбородых индейцев.

Однажды, когда я играл с детьми, одну девочку ударила подруга. Обиженная спряталась за мной и принялась по секрету что-то шептать мне на ухо, но я не мог разобрать слов и несколько раз просил ее повторить. Когда ее соперница заметила это, то пришла в ярость и тоже подбежала ко мне, чтобы сообщить какую-то тайну. После некоторых уточнений и вопросов я наконец разобрался, в чем дело. Первая девочка пришла из мести сообщить мне имя своей противницы, и когда та заметила это, то в отместку выдала мне имя первой. С этого момента было очень легко, хотя и немного неловко, настроить детей друг против друга и выяснить все их имена. Постепенно маленькие сообщники выдали мне без особых затруднений имена взрослых. Но когда взрослые узнали о наших секретах, дети были наказаны и мой источник информации иссяк.

Во-вторых, язык намбиквара объединяет несколько диалектов, все не изученные. Они различаются окончаниями существительных и некоторыми глагольными формами. На линии пользуются чем-то вроде пиджин инглиш, который мог быть полезен только в начале. Благодаря доброй воле и живости ума туземцев я изучал элементарные основы языка намбиквара. Ксчастью, язык включает волшебные слова – «kititu» в восточном диалекте, «dige», «dage» или «tchore» в остальных, – которые достаточно добавить к существительным, чтобы превратить их в глаголы, дополненные в случае необходимости отрицательной частицей. Используя эту хитрость, можно сказать все, хотя такой «базовый» вариант языка намбиквара и не позволяет выражать наиболее тонкие мысли. Туземцы это хорошо знают, так как они применяют этот прием, когда пытаются говорить по-португальски; так «ухо» и «глаз» обозначают соответственно «слышать» (или «понимать») и «видеть», а отрицательные понятия они переводят, добавляя слово «acabô», «я заканчиваю».

Звучание речи намбиквара немного глухое, как будто язык был придыхательным или шепчущим. Женщины намеренно искажали некоторые слова (kititu звучало в их устах как kediutsu), выговаривая едва слышно, это было похоже на детский лепет. Их выговор свидетельствует о манерности и жеманности, в которых они прекрасно отдают себе отчет: когда я не понимаю их и прошу повторить, они лишь лукаво утрируют свое произношение. Упавший духом, я сдаюсь, а они, добившись своего, разражаются смехом и отпускают шутливые замечания.

Я должен был скоро догадаться, что кроме глагольного суффикса намбиквара используют десяток других, с помощью которых одушевленные и неодушевленные предметы разделяются на несколько категорий. Например: волосы на теле и перья; остроконечные объекты и отверстия; твердые и мягкие продолговатые тела; плоды, зерна, и другие округлые объекты; подвешенные вещи и те, что колеблются; тела надутые и наполненные жидкостью; кора, кожа и другие покровы. Это наблюдение наводит на мысль о сравнении с чибча, языковой семьей Центральной Америки и северо-запада Южной Америки. Чибча был языком великой цивилизации современной Колумбии, промежуточной между цивилизациями Мексики и Перу, а язык намбиквара, возможно, является его южным отпрыском[18]. Это еще одна причина, чтобы не доверять поверхностному впечатлению. Несмотря на бедность, вряд ли стоит считать примитивными и первобытными туземцев, которые напоминают по физическому типу самых древних мексиканцев, а структура их языка сходна с тем, на котором говорили в государстве Чибча. Изучение их прошлого, о котором мы еще ничего не знаем, и суровой среды их обитания, может быть, объяснят однажды эту участь блудных сынов, которым история отказала в жирном тельце.

Намбиквара просыпаются, когда начинает светать, разводят огонь, кое-как отогреваются после ночного холода и доедают остатки вчерашней пищи. Затем мужчины отправляются, группой или по одному, на охоту. Женщины остаются в лагере заниматься приготовлением еды. С восходом солнца женщины и дети идут к реке и весело купаются. Выходя из воды, они садятся на корточки у разведенного костра и, чтобы развеселить друг друга, нарочито шутливо дрожат. В течение дня будет еще несколько купаний. Повседневные занятия достаточно однообразны. Большую часть времени и хлопот отнимает приготовление пищи: нужно измельчить и отжать маниоку, высушить мякоть и обжарить ее; или же очистить и сварить орехи cumaru, которые индейцы добавляют в большинство блюд для придания им аромата горького миндаля. Когда продукты заканчиваются, женщины и дети отправляются собирать съедобные растения и ловить мелких зверьков. Если же необходимости в этом нет, женщины прядут, сидя на земле или на коленях, опустив ягодицы на пятки. Или же обтесывают, полируют и нанизывают бусинки из ореховой скорлупы или раковин, делая серьги или другие украшения. А когда работа наскучивает им, ищут друг у друга вшей, слоняются без дела или спят.

В самые жаркие дневные часы в лагере царит безмолвие. Сонные обитатели молча отдыхают в редкой тени шалашей. Остальное время проходит в беседах. Почти всегда веселые и смешливые, туземцы отпускают непристойные шутки, встречаемые взрывами смеха. Стоит паре собак или птиц начать совокупляться, как все тут же оставляют дела и зачарованно наблюдают за происходящим. И, обменявшись комментариями по поводу столь важного события, снова приступают к работе.

Основную часть дня дети бездельничают. Девочки временами предаются тем же занятиям, что и их старшие сестры, мальчики же или вообще ничего не делают, или рыбачат на берегу реки. Мужчины, оставшиеся в лагере, посвящают себя изготовлению плетеных изделий, стрел и музыкальных инструментов и иногда выполняют мелкие работы по хозяйству. Повсюду царят мир и согласие. Когда к трем или четырем часам мужчины возвращаются с охоты, лагерь оживляется, возобновляются разговоры, индейцы разбиваются на семейные группы. Едят лепешки из маниоки и все, что было добыто за день. Ежедневно из общего числа выбираются несколько женщин, которые с приближением темноты отправляются в соседнюю чащу собирать или ломать ночной запас хвороста для костра. Они возвращаются, спотыкаясь под тяжестью ноши, натягивающей повязку переноски. Чтобы разгрузиться, они приседают и немного наклоняются назад, опуская на землю бамбуковую корзину, чтобы ослабить переднюю часть повязки.

Ветки складывают в одном из углов лагеря, и каждый пользуется их запасом по мере надобности. Семейные группы собираются вокруг своих пылающих костров. Вечер проходит в беседах или же в песнях и танцах. Иногда это продолжается до глубокой ночи, но обычно, после нескольких обменов дружескими ласками или шутливо поборовшись, пары теснее льнут друг к другу, матери прижимают к груди спящих детей, наступает тишина, и ничто не тревожит ее покоя, кроме треска полена в холодной ночи, легких шагов подносящего дрова, лая собак или детского плача.

У намбиквара немного детей и, как я отметил впоследствии, нередко среди них встречаются и бездетные пары. Обычно на одну пару приходится не больше двух детей. Больше трех – это скорее исключение. И пока самый младший не отнят от груди, половые отношения между родителями запрещены, то есть часто до его трехлетнего возраста. Мать, чья спина занята корзиной, носит своего ребенка верхом на бедре, фиксируя его положение с помощью широкой плечевой перевязи из коры или хлопка. Кочевая жизнь и недостаток пропитания вынуждают туземцев быть крайне осмотрительными. При необходимости женщины прибегают к помощи механических средств или целебных трав, чтобы вызвать выкидыш.

Тем не менее намбиквара испытывают к своим детям очень нежную привязанность, и те отвечают им взаимностью. Нередко родительские чувства не так легко распознать, они скрыты за раздражительностью и некоторым отчуждением. Например, маленький мальчик страдает от несварения желудка; у него болит голова, его рвет, половину времени он стонет, вторую половину – спит. Но никто не обращает на него ни малейшего внимания, и на протяжении всего дня он остается один. Когда же наступает вечер, мать подходит к нему и, пока он спит, тихонько ищет у него вшей, подавая остальным знак, чтобы не приближались, и качает его на руках, как в колыбели.

Или же, например, молодая мать играет со своим малышом, легонько шлепая его по спине. Малыш смеется, и она так увлекается, что начинает бить все сильнее и сильнее, пока тот не начинает плакать. Тогда она прекращает игру и принимается его утешать.

Я видел, как одну маленькую сироту (я уже говорил о ней) буквально затоптали во время танца – среди всеобщего возбуждения она упала, и никто из танцующих не заметил этого.

Когда дети чем-то недовольны или огорчены, они с легкостью могут побить мать, и та не будет противиться этому. Детей никогда не наказывают, я ни разу не видел, чтобы их били, а если и замахивались, то только в шутку. Иногда ребенок плачет оттого, что ушибся, подрался, или голоден, или не желает, чтобы у него искали вшей. Хотя последний случай является довольно редким: удаление вшей, кажется, зачаровывает «пациента» и забавляет исполнителя; его также воспринимают как знак внимания и привязанности. Сын или муж иногда кладет голову на колени матери или жены, подставляя поочередно обе ее стороны. И она приступает, разделяя волосы на проборы или высматривая каждую прядь на просвет. Пойманная вошь тотчас съедается. Плачущего ребенка утешает один из членов семьи или более взрослый ребенок.

Игры матери с ребенком полны веселья и бодрости. Например, мать протягивает ребенку какой-нибудь предмет через солому шалаша и отдергивает в тот момент, когда он почти схватил его: «Бери спереди! Бери сзади!» Или же она поднимает ребенка и, смеясь, делает вид, что собирается бросить его на землю. «Amdam nom tebu! Я тебя сейчас брошу!» – «Nihui! – пронзительно кричит ребенок. – Я не хочу!»

Дети, в свою очередь, окружают мать тревожной и требовательной нежностью. Они заботятся о том, чтобы она получила свою часть добычи после охоты. Сначала ребенок живет около матери. В пути она несет его, пока он не научится ходить, а потом он идет рядом с ней. Он остается с ней в лагере или деревне, пока отец на охоте. Однако через несколько лет различия между полами начинают играть свою роль. Отец проявляет больше интереса к сыну, чем к дочери, потому что должен обучить его мужским видам деятельности; и то же самое можно сказать относительно матери и дочери. Но отец обращается с детьми с той же нежностью и заботой, о которых я уже упомянул. Гуляя с ребенком, он сажает его на плечо; или мастерит для него оружие, по размеру подходящее для маленькой детской руки.

Именно отец рассказывает детям традиционные мифы, но делает это на понятном для малышей языке: «Все умерли! Никого не осталось! Ни одного человека! Никого!» – так начинается детская южноамериканская легенда о потопе, к которому восходит гибель первоначального рода человеческого.

В случае полигамного союза между детьми от первого брака и их молодыми мачехами складываются особые отношения. Мачехи живут с ними в дружеском согласии, которое распространяется на всех девочек группы. Независимо от численности группы девочки и молодые женщины принимают совместные речные ванны, ходят все вместе в кусты, чтобы удовлетворить естественные нужды, вместе курят, шутят и предаются играм сомнительного толка, например по очереди плюют друг другу в лицо. Эти отношения говорят о близости, но лишены взаимной вежливости, подобно отношениям между молодыми людьми в нашем обществе. Они редко подразумевают взаимопомощь или знаки внимания; но влекут за собой очень интересные последствия: девочки быстрее мальчиков обретают независимость. Они всюду сопровождают молодых женщин, следуют им во всем, принимают участие в их деятельности, тогда как мальчики, предоставленные самим себе, если и пытаются создать группы того же типа, то достаточно неумело и без особого успеха, и охотно остаются, по крайней мере в раннем детстве, рядом с матерью.

Маленькие намбиквара играть не умеют. Иногда они мастерят предметы из перекрученной или плетеной соломы, и единственным их развлечением становятся состязания или совместные прогулки. Они стараются во всем подражать жизни взрослых. Девочки учатся прясть, шатаются без дела, смеются и спят; мальчишки позже начинают осваивать стрельбу из маленьких луков и приобщаться к мужскому труду (в восемь или десять лет). Но и те и другие очень быстро осознают основную беду и проблему жизни намбиквара – проблему пропитания, и свою активную роль в добывании его. С большим энтузиазмом они собирают плоды и ловят животных вместе со взрослыми. В период голода, когда все усилия направлены на поиск пищи, нередко можно увидеть, как они выкапывают корни или крадутся в траве на цыпочках, с большим прутом в руке, чтобы убить кузнечика. Девочки понимают, какая роль возложена на женщин в экономической жизни племени, и полны нетерпения достойно приобщиться к ней.

Однажды я встречаю девочку, которая заботливо выгуливает щенка, точнее носит его в той же повязке, которую ее мать использует для ее младшей сестры, и я интересуюсь: «Ты нянчишь своего щеночка?» Она с серьезным видом отвечает: «Когда я вырасту большим, я убью диких кабанов, обезьян; всех их убью, когда он начнет лаять!»

Впрочем, она допустила грамматическую ошибку, на которую обратил внимание ее смеющийся отец: нужно было сказать tilondage, «когда я вырасту большой», вместо мужского ihondage «большим», который она употребила. Ошибка показательная, потому что иллюстрирует женское желание уравнять значимость собственного вклада в экономику племени с мужским. Так как точный смысл слова, употребленного девочкой, – «убить, поколотив дубиной или палкой» (здесь палкой для рытья), мне кажется, она пытается неосознанно отождествить женские занятия, сбор плодов и ловлю маленьких животных, с мужской охотой с луком и стрелами.

Нужно особенно подчеркнуть отношения между детьми, которые находятся в предписанном родстве, называясь «муж» и «жена». Иногда они ведут себя как настоящие супруги, покидая вечером семейный очаг и относя головешки в угол лагеря, где они разводят свой огонь. После этого они садятся около него и предаются по мере возможностей тем же проявлениям чувств, что и взрослые, которые смотрят на это снисходительно.

Рассказ о детях будет неполным, если я не упомяну о домашних животных, которые постоянно находятся рядом с ними. К ним и относятся, как к детям. С ними делятся пищей и проявляют такую же заботу и нежность – удаление блох, игры, беседы, ласки, – что и к людям. У намбиквара много домашних животных: в первую очередь, это собаки, петухи и куры, потомки привезенных в регион комиссией Рондона; а также обезьяны, попугаи, птицы самых разных видов и иногда свиньи, дикие коты или носухи. Из всех животных только собака выполняет полезную функцию рядом с женщинами, участвуя в охоте; мужчины же никогда не берут ее на охоту с луком. Других животных индейцы разводят ради развлечения. Их не едят, в пищу не употребляют даже куриных яиц, которые куры откладывают в зарослях. Но при этом не постесняются съесть птенца, если его не удается приручить.

В кочевой период зверинец, не считая животных, способных идти самостоятельно, грузится с другими вещами. Обезьяны, уцепившись за волосы женщин, украшают их головы грациозными живыми шляпками, продолжением которых служит обвитый вокруг шеи хвост. Попугаи и куры сидят поверх корзин, других животных держат на руках. Конечно, пищей индейцы их не балуют; но даже в голодные дни они получают свою долю. Взамен они развлекают и забавляют своих хозяев.

Теперь поговорим о взрослых. Отношения намбиквара в любовной сфере можно выразить краткой формулировкой: tamindige mondage, в буквальном переводе: «Заниматься любовью – это хорошо». Я уже отметил эротическую атмосферу, которой пронизана повседневная жизнь. Вопросы любви чрезвычайно занимают туземцев; они жадны до разговоров на эти темы, и замечания, которыми обмениваются в лагере, полны намеков и недомолвок. Сексуальные контакты происходят обычно по ночам, иногда вблизи огней лагеря; но чаще всего партнеры удаляются на сотню метров в соседние заросли. Этот уход не остается незамеченным, а напротив, вызывает среди присутствующих ликование; они обмениваются комментариями и подшучивают; и даже подростки разделяют всеобщее возбуждение, о причинах которого очень хорошо осведомлены. Иногда маленькая группа мужчин, молодых женщин и детей следует за парой и сквозь ветви подглядывает за деталями действа, перешептываясь между собой и стараясь подавить смех. Главные участники не обращают внимания на эти проделки: лучше смириться с ними, чем сносить подтрунивание и насмешки, которые их встретят по возвращении в лагерь. Случается, что вторая пара следует их примеру и тоже ищет уединения в зарослях.

Однако такие случаи довольно редки, и запреты, которые их ограничивают, объясняют такое положение вещей лишь отчасти. Истинная причина кроется скорее в темпераменте индейцев. Во время достаточно откровенных любовных игр, которым пары предаются очень охотно и часто публично, я никогда не замечал начала эрекции. Это изысканное удовольствие кажется скорее не физического порядка, а игрового и чувственного. Видимо, по этой причине намбиквара не пользуются пениальным чехлом, который повсеместно встречается у народностей Центральной Бразилии. В самом деле, вероятно, что этот аксессуар если и не предупреждает эрекцию, то, по крайней мере, подчеркивает спокойное физическое состояние его носителя. Не то чтобы народы, которые ходят полностью голыми, не знают того, что мы называем стыдливостью, они просто смещают ее границы. Убразильских индейцев, как и в некоторых регионах Меланезии, эта граница находится не между двумя степенями демонстрации тела, а скорее между спокойствием и возбуждением.

Тем не менее эти нюансы могли привести к недоразумениям между индейцами и нами, в которых не были повинны ни мы, ни они. Так, трудно оставаться равнодушным к зрелищу, устроенному одной или двумя красивыми девушками, которые, извалявшись в песке, голые как черви, посмеиваясь, извиваются у моих ног. Когда я ходил на реку купаться, я часто бывал атакован полудюжиной женщин – молодых и старых, – одержимых мыслью вырвать у меня кусок мыла, от которого они были просто без ума. Эти вольности распространялись на все обстоятельства повседневной жизни. Часто я вынужден был пользоваться гамаком, испачканным в красный цвет индеанкой, только что выкрашенной в уруку и прилегшей туда отдохнуть после обеда. Однажды, когда я работал, сидя на земле в кругу своих информаторов, я почувствовал, как чья-то рука тянет полу моей рубашки: это была женщина, которой показалось более удобным высморкаться именно в нее, чем подобрать маленькую ветку, согнутую вдвое наподобие щипцов, которые обычно служат для этих целей.

Чтобы лучше понять поведение полов, необходимо учитывать фундаментальный характер пары у намбиквара; это экономическое и психологическое единство в полном смысле слова. Среди кочевых групп, которые беспрестанно образуются и распадаются, пара представляет собой прочный союз (по крайней мере, теоретически). Только пара способна обеспечить полноценное существование. Намбиквара ведут двойное хозяйство: охота и земледелие, с одной стороны, и собирательство плодов и животных, с другой. Первое осуществляется мужчинами, второе женщинами. Тогда как мужская группа уходит на целый день на охоту, вооружившись луком и стрелами, или работает на земле в сезон дождей, женщины, оснащенные палками, бредут с детьми через саванну и собирают, выкапывают, убивают, ловят, хватают все, что может служить пищей: семена, плоды, ягоды, корни, клубни и всевозможную мелкую живность. К концу дня пара встречается около костра. Когда маниока созрела, мужчина приносит корнеплоды, которые женщина трет и отжимает, чтобы приготовить из них лепешки, а если охота была успешной, поджаривают куски дичи, зарывая их в горячую золу семейного очага. Но на семь месяцев года маниоки не хватает, а что касается охоты, то она зависит только от везения в этих бесплодных песках, где тощая дичь не покидает тени и пастбищ у источников, разделенных огромными пространствами малообитаемой бруссы. В это время семьи питаются только тем, что добудут женщины.

Не раз я разделял эти легкие обеды, которые в течение полугода становятся для намбиквара единственной надеждой не умереть от голода. Когда после охоты мужчина, уставший и молчаливый, возвращается в лагерь и бросает рядом лук и стрелы, которые так и не пригодились, из женской корзины извлекают ее трогательное содержимое: несколько оранжевых плодов пальмы бурити, двух жирных ядовитых пауков-птицеедов, крошечные яйца ящерицы; летучую мышь, маленькие плоды пальм бакаюва или уагуассу, горстку кузнечиков. Мякоть плодов разминают руками в калебасе с водой, орехи колют камнем, животных и личинок, вперемешку, зарывают в золу – обед, который не утолил бы голода одного белого человека, здесь способен накормить целую семью.

У намбиквара одним словом обозначается «красивый» и «молодой» и одним словом «некрасивый» и «старый». Их эстетические суждения, главным образом, основаны на человеческих характеристиках, в особенности сексуальных. Но интерес, который проявляется между полами, имеет сложную природу. Мужчины судят о женщинах в целом, как о немного отличающихся от них самих; относятся к ним, в зависимости от случая, с вожделением, восхищением или нежностью. Путаница слов, отмеченная выше, несет в себе выражение чувств. И хотя гендерное разделение работ приписывает женщинам главную роль (так как семейное существование зиждется в значительной степени на женском собирательстве), их занятие считается низшим типом деятельности. Представление об идеальной жизни связано с земледелием и охотой: иметь много маниоки и крупных кусков дичи – это мечта, постоянно лелеемая, хотя и несбыточная. Тогда как с риском собранный урожай рассматривается как признак постоянной нужды – и так оно и есть. В фольклоре намбиквара выражение «есть кузнечиков», то есть питаться добычей детей и женщин, равноценно французскому «есть бешеную корову»[19].

Вместе с тем, женщина воспринимается как хрупкое и ценное имущество, но незначительное. Среди мужчин принято говорить о женщинах доброжелательно и с состраданием, обращаться к ним снисходительно и немного насмешливо. Из уст мужчин нередко вырываются подобные фразы: «Дети не знают, женщины не знают, только я знаю». Они говорят о женщинах вообще, об их шутках и разговорах нежно и насмешливо. Но это только социальное отношение. Стоит мужу оказаться наедине с женой около очага, как он примется выслушивать ее жалобы, учитывать ее просьбы и в свою очередь попросит ее помочь ему в тысяче всяческих мелочей. Мужское бахвальство уступает место сотрудничеству двух партнеров, сознающих то значение, которое они представляют друг для друга.

Эта двойственность мужского поведения в отношении женщин имеет свое точное соответствие, тоже двоякое, в женской группе. Женщины осознают себя отдельной общностью и проявляют это разным образом, например мы видели, что они говорят не так, как мужчины. Особенно это касается молодых женщин, у которых еще нет детей, и младших жен. Матери и пожилые женщины подчеркивают эти различия в гораздо меньшей степени. Кроме того, молодые женщины любят общество детей и подростков, играют и шутят с ними; заботятся о животных с той теплотой, которая свойственна некоторым племенам южноамериканских индейцев. Все это способствует созданию вокруг и внутри женской группы особой атмосферы, детской, веселой, кокетливой и задорной одновременно. И мужчины поддерживают ее, когда возвращаются с охоты или из огородов.

Но совсем другое поведение проявляется у женщин, когда они исполняют обязанности, которые на них изначально возложены. Они занимаются ремесленными работами умело и терпеливо, безмолвно разместившись кругом и повернувшись спиной к окружающим. В кочевой период женщина терпеливо несет тяжелую корзину с запасами продовольствия и имуществом семьи, а также пучок стрел, тогда как ее муж идет во главе семейной группы с луком и одной или двумя стрелами, деревянной рогатиной или палкой-копалкой, высматривая дичь или дерево с плодами. Головы женщин перетягивают повязки переноски, а спины заслоняют узкие корзины в форме перевернутого колокола. Они преодолевают многие километры пути характерным шагом: покачивая сжатыми бедрами, смыкая колени и ступая на внешнюю сторону стоп. Отважные, решительные и веселые.

Этот контраст между психологическим поведением и экономическими функциями выражен на философском и религиозном уровне. У намбиквара отношения между мужчинами и женщинами определяются двумя полюсами, вокруг которых организуется их существование: с одной стороны, оседлая земледельческая жизнь, основанная на двоякой мужской деятельности – строительстве хижин и земледелии, с другой – кочевой период, когда существование обеспечивается главным образом женским собирательством. Оседлая жизнь олицетворяет безопасность и продовольственную беззаботность, кочевая – скитания и голод. К двум этим формам существования, летней и зимней, намбиквара относятся по-разному. О первой они говорят с грустью, которая связана с осознанным и смиренным согласием с условиями человеческого существования, с утомительным повторением одних и тех же действий, тогда как другую описывают с возбуждением и восторгом, как открытие.

Однако в их метафизике взаимоотношения имеют обратную направленность. После смерти души мужчин перевоплощаются в ягуаров, а души женщин и детей уносятся в небо, где рассеиваются навсегда. Этим объясняется исключение женщин из священного ритуала, который совершается в начале земледельческого периода: изготовление бамбуковых флейт флажолет, которым приносят подношения. Мужчины играют на них, уходя подальше от шалашей, чтобы женщины не могли их видеть.

Хотя время года было неподходящим, я очень хотел услышать звучание этих флейт и приобрести несколько экземпляров. Вконце концов, уступив моей настойчивости, группа мужчин отправилась в поход: толстый бамбук, который необходим для изготовления инструмента, растет только в дальнем лесу. Через три или четыре дня я был разбужен среди ночи. Мужчины подождали, пока женщины уснут, и потянули меня за собой на сотню метров туда, где, спрятавшись в кустах, приступили к изготовлению флажолет, на которых затем сыграли. Четыре исполнителя дули в унисон; но так как инструменты не звучат совершенно одинаково, создавалось впечатление неполной гармонии. Эта мелодия отличалась от песен намбиквара, к которым я привык и которые своим размахом и интервалами напоминали наши деревенские хороводные песни. Отличалась она и от пронзительных носовых звуков окарины – музыкального инструмента с тремя отверстиями для пальцев, сделанного из двух кусков бутылочной тыквы, соединенных воском. Мотивы, исполняемые на флажолетах, ограниченные несколькими нотами, отличались хроматизмом и вариациями ритма, которые мне поразительно напомнили некоторые места из «Весны священной», особенно модуляции деревянных духовых инструментов в части «Действо старцев». Если бы женщина, из любопытства или неосторожности, стала свидетельницей обряда, она была бы немедленно убита. Как и у бороро, над женским началом висит настоящее метафизическое проклятие. Но в отличие от них, у женщин намбиквара нет особого юридического статуса (хотя, кажется, у намбиквара происхождение считается также по материнской линии). В обществе, столь слабо организованном, эти тенденции остаются подразумеваемыми и опираются на основу заведенного порядка и аморфных отношений.

Рассказывая о скитальческой жизни, которую они проводят во временных жилищах, с неизменной груженой корзиной, мужчины говорят с такой нежностью, будто ласкают своих жен. Каждый день они добывают, ловят, собирают все, что может поддержать их немыслимо жалкое существование. Каждый день они терпят ветер, холод и дождь. И этот период, который возможно пережить только благодаря самоотверженной деятельности женщин, проходя, исчезает бесследно, как и их души, которые неведомо куда уносит ветер и непогода. И совсем иначе мужчины воспринимают оседлую жизнь, древний характер которой подтверждают сорта возделываемых ими культур. Неизменная цепь земледельческих действий связывает оседлый период с бесконечным циклом перевоплощения и преемственности мужских душ. Долговременный летний дом и культурная почва, которая снова начнет жить и приносить плоды, «когда смерть того, кто обрабатывал ее прежде, уже забыта…»

Возможно, этим объясняется исключительная неуравновешенность, которую демонстрируют намбиквара, переходя от сердечности к неприязни? Редкие наблюдатели, которые к ним приближались, неизменно приходили в замешательство. Именно группа Утиарити пять лет назад убила миссионеров. Мои информаторы из числа мужчин охотно описывали это нападение и оспаривали славу самых лучших ударов. Но я не мог осуждать их. Я знал немало миссионеров и ценил человеческие достоинства и научные исследования некоторых из них. Но американские миссионеры-протестанты, которые пытались проникнуть в центральный Мату-Гросу около 1930 года, представляли собой особый случай: они происходили из крестьянских семей Небраски или Дакоты, где подростки были воспитаны в буквальной вере в ад и в котлы с кипящим маслом. Некоторые становились миссионерами, полагая, что получили страховой полис от других народов. Будучи уверенными в том, что спасение перед лицом Господа им гарантировано, они не заботились о том, чтобы проявить себя достойно. При исполнении своих обязанностей они нередко проявляли возмутительную жестокость и бесчеловечность.

Как вообще случай, ставший причиной убийства, мог произойти? Я осознал это, совершив оплошность, которая могла мне дорого стоить. Намбиквара владеют токсикологическими знаниями. Они изготавливают яд кураре для стрел: настаивают красную кожицу, покрывающую корни стрихноса ядовитого, затем выпаривают ее на костре, пока эта смесь не приобретет вязкую консистенцию. Они используют и другие растительные яды, которые каждый носит с собой в виде порошка в трубочках от перьев или бамбука, закупоренных волокнами хлопка или коры.

Этими ядами пользуются для осуществления мести в вопросах коммерции или любви. Я к этому еще вернусь.

Кроме ядов, известных науке, которые туземцы готовят открыто без всяких магических предосторожностей и ритуалов, которые сопровождают изготовление кураре на севере, у намбиквара есть и другие, природа которых загадочна. В трубки, идентичные тем, что содержат настоящий яд, они собирают частицы смолы, выделяемой деревом вида бомбакс, имеющим утолщение в нижней части ствола. Они полагают, что, бросив частицу на врага, они вызовут физическое состояние, сходное с состоянием дерева: жертва разбухнет и умрет. Что касается истинных ядов или магических веществ, намбиквара называют их одним словом «nandé», которое выходит за рамки значения, которое мы придаем слову «яд». Оно обозначает все виды опасных действий, так же как и изделия или объекты, способные служить таким действиям.

Эти объяснения были необходимы, чтобы понять, что произошло. Я захватил с собой в багаже несколько разноцветных шаров из папиросной бумаги, которые наполняют теплым воздухом, подвешивая к их основанию маленький факел, и которые в Бразилии сотнями запускают в воздух в Иванов день. Однажды вечером мне в голову пришла злосчастная мысль показать туземцам спектакль. Первый шар, который загорелся на земле, вызвал оживленное веселье, как будто зрители имели хоть малейшее представление о том, что должно было произойти. Со второй попытки у меня получилось: шар быстро поднялся в воздух, так высоко, что его пламя смешалось со звездами, потом долго блуждал над нами и исчез. Но изначальное веселье уступило место другим чувствам; мужчины смотрели внимательно и враждебно, женщины же, закрывшие лица руками и прижавшиеся друг к другу, были напуганы. Постоянно звучало слово «nandé». На следующее утро передо мной стояла целая делегация мужчин с требованием осмотреть запас шаров, чтобы удостовериться, «нет ли среди них nandé». Проверка была проведена тщательно. Кроме того, я продемонстрировал подъемную силу горячего воздуха, бросая кусочки бумаги над костром. Благодаря поразительно позитивному мышлению (несмотря на всю эту историю) индейцев намбиквара, эта демонстрация была если не понята, то, во всяком случае, принята. Как всегда, когда требуется сгладить последствия происшествия, всю вину возложили на женщин, «которые ничего не понимают», «боятся» и опасаются большого несчастья. Я не питал иллюзий: все могло бы плохо кончиться.

Однако ни этот случай, ни те, о которых я расскажу позже, никак не повлияли на дружбу, так как только на этой основе были возможны мои длительные близкие отношения с индейцами намбиквара. Вот почему я был потрясен, прочитав недавно в публикации иностранного коллеги описание его встречи в Утиарити с той же группой туземцев, с которой за десять лет до него жил я. Когда он отправился туда в 1949 году, там находились две группы миссионеров: иезуиты, о которых я говорил, и американские протестанты. Группа туземцев насчитывала не больше восемнадцати человек, по поводу которых наш автор выражается следующим образом:

Из всех индейцев, которых я видел в Мату-Гросу, это племя казалось самым жалким. Из восьми человек один был сифилитиком, у другого был пораженный бок, у третьего рана на ноге, четвертый был покрыт с головы до ног чешуйчатой коркой, среди них был даже глухонемой. Дети же и женщины при этом казались совершенно здоровыми. Поскольку туземцы не пользуются гамаком и спят прямо на земле, они вечно грязные. Когда ночи холодны, они разбрасывают костер и спят в теплой золе… Намбиквара одежду носят только тогда, когда миссионеры дают им ее и настаивают, чтоб они ее надели. Их отвращение к купанию приводит к образованию налета пыли и пепла на их коже и волосах; к тому же, они покрыты гнилью от мяса и рыбы, которая примешивает свой запах к резкому запаху пота, так что находиться рядом с ними становится невозможно. Они, по-видимому, заражены кишечными паразитами, так как они имеют вздутый живот и беспрестанно пускают ветры. Неоднократно, работая с туземцами, набившимися в тесную комнату, я должен был прерываться, чтобы проветрить ее…

Намбиквара озлоблены и бестактны до грубости. Когда я приходил навестить Жулио в его лагерь, часто находил его лежащим у костра; но, видя, что я приближаюсь, он поворачивался ко мне спиной, демонстрируя, что разговаривать не настроен. Миссионеры рассказали мне, как один намбиквара много раз требовал, чтобы ему дали какой-нибудь предмет, а в случае отказа, он сам старался заполучить его. Чтобы помешать индейцам войти, они иногда мастерили экран из срезанных ветвей, используя его как дверь, но если намбиквара хотел проникнуть, он пробивал эту преграду, чтобы освободить проход…

Не обязательно долго оставаться у намбиквара, чтобы понять глубину их ненависти, подозрительности и отчаяния, которые вызывают у сочувствующего наблюдателя состояние крайней подавленности[20].

Для меня, который их знал в эпоху, когда болезни, принесенные белым человеком, их почти уже истребили и когда – после гуманных попыток Рондона – никто не старался их подчинить, я хотел бы забыть это удручающее описание и сохранить в памяти лишь картину, которую я однажды ночью, при свете карманного фонарика, торопливо набросал в одной из моих записных книжек:

В сумеречной саванне мерцают огни лагеря. Вокруг очага, единственной защиты от наступающего холода, за ненадежной стеной из веток и пальмовых листьев, поспешно установленной со стороны, откуда ждут ветра или дождя; неотступно преследуемые другими племенами, в равной степени враждебными и боязливыми, возле корзин, наполненных скудными пожитками, которые составляют все их земное богатство, на земле, крепко обнявшись, лежат супруги, чувствуя друг в друге опору, утешение и единственную защиту от ежедневных трудностей и той задумчивой меланхолии, которая время от времени охватывает душу намбиквара. Путешественника, который впервые поселяется в бруссе рядом с индейцами, охватывает тревога и сострадание при виде этих людей, влачащих жалкое существование, брошенных на эту враждебную землю каким-то беспощадным катаклизмом, голых, дрожащих от холода в неясном свете костра. Он пробирается на ощупь сквозь заросли кустарника, стараясь не задеть рук, плеч, тел людей, чьи силуэты угадываются в отблеске огня. Но эта картина нищеты оживлена шепотом и смехом. Пары крепко обнимаются, словно тоскуя по потерянному единству; и приближение чужака не прерывает их ласк. В каждом из них есть какая-то бесконечная доброжелательность, глубокая беспечность, простодушное и чарующее животное удовлетворение – составляющие самого трогательного и самого подлинного выражения человеческой нежности.

Я хотел получить хотя бы приблизительное представление о численности намбиквара. В 1915 году Рондон оценил ее в двадцать тысяч, что было явным преувеличением. Но на момент моего прибытия племена насчитывали несколько сотен туземцев, и сведения, полученные на линии, наводили на мысль об их стремительном сокращении. Тридцать лет назад известная часть группы сабане включала более тысячи человек; когда группа посетила телеграфную станцию Кампус-Новус в 1928 году, в ней насчитывалось всего сто двадцать семь человек, большей частью женщины и дети. Когда в ноябре 1929 года началась эпидемия гриппа, другая группа расположилась лагерем в местности под названием Эспирро. Болезнь приводила к отеку легких и за сорок восемь часов истребила триста человек. Вся группа разбежалась, бросив больных и умирающих. Из тысячи некогда известных сабане в 1938 году оставались лишь девятнадцать мужчин с женами и детьми. Чтобы объяснить эти цифры, к эпидемии нужно добавить войну, в которую сабане вступили несколько лет назад с восточными соседями. Одна большая группа, расположившаяся недалеко от Трес-Буритис, была почти уничтожена гриппом в 1927 году, за исключением шести или семи человек, из которых только трое дожили до 1938 года. Группа индейцев тарунде, когда-то одна из самых многочисленных, насчитывала двенадцать человек (в основном женщин и детей) в 1936 году, из которых к 1939-му выжили только четверо.

Как же дело обстояло теперь? Более двух тысяч туземцев были рассредоточены на всей этой территории. О систематической переписи населения не могло быть и речи из-за постоянной враждебности некоторых групп и миграций племен в течение кочевого периода. Но я попытался убедить моих друзей в Утиарити взять меня с собой в их деревню, где будет организовано что-то вроде встречи с другими племенами, родственными или союзническими. Так я смог бы оценить их нынешнюю численность и сравнить с существующими данными. Вождь племени долго колебался: он не был уверен в своих гостях, ведь если я и мои компаньоны исчезнем в этом регионе, куда ни один белый не проникал со времени убийства семи работников телеграфной линии в 1925 году, и без того шаткое перемирие могло быть надолго нарушено.

В конце концов он согласился, но с условием, что мы отправимся в меньшем количестве: возьмем только четырех волов, чтобы нести подарки. И откажемся от привычных троп, в глубине долины, с густой растительностью, где животные просто не пройдут. Мы пойдем плоскогорьем, следуя маршруту, специально разработанному для данного случая.

Это рискованное путешествие кажется мне сегодня комичным эпизодом. Едва мы покинули Журуэну, как мой бразильский товарищ обратил внимание на отсутствие женщин и детей: нас сопровождали только мужчины, вооруженные луком и стрелами. В книгах о путешествиях такие обстоятельства предвещают неминуемое нападение. Мы шли, терзаемые смешанными чувствами, и время от времени проверяли положение револьверов «Смит и Вессон» (наши проводники произносили «Семит и Вештон») и карабинов. Но опасения были напрасны: к середине дня мы нагнали ту часть племени, которую предусмотрительный вождь отправил накануне, зная, что наши мулы будут идти гораздо быстрее, чем женщины с тяжелыми корзинами и отвлекаемые детворой.

Немного позже, однако, индейцы заблудились: новый маршрут был менее простым, чем предполагали. К вечеру нужно было остановиться в бруссе; нам была обещана дичь, туземцы рассчитывали на наши карабины и ничего не взяли с собой, мы взяли только неприкосновенный запас, которого на всех не хватило бы. Олени, пасшиеся на берегах источника, скрылись при нашем приближении. Следующее утро омрачилось общим недовольством вождем, втянувшим всех в мою затею. Вместо того чтобы отправиться на охоту или сбор пропитания в лесу, каждый улегся в тени и предоставил вождю решать проблему самостоятельно. Он исчез в сопровождении одной из своих жен. К вечеру они вернулись с тяжелыми корзинами, полными кузнечиков, которых целый день собирали. Хотя блюдо из кузнечиков не является деликатесом, тем не менее все поели с аппетитом и снова пришли в хорошее расположение духа. На следующий день продолжили путь.

Наконец мы добрались до места встречи. Эта была песчаная насыпь, возвышавшаяся над рекой, окруженной деревьями, среди которых были разбиты огороды туземцев. Группы прибывали с перерывами. К вечеру собралось семьдесят пять человек, представляющих семнадцать семей и расположившихся под тринадцатью навесами. Мне объяснили, что в сезон дождей все укроются в пяти круглых хижинах, построенных с расчетом на несколько месяцев. Некоторые туземцы никогда не видели белого человека, и их неприветливость и явная раздраженность вождя наводили на мысль, что мы переступили дозволенную черту. И мы, и индейцы чувствовали себя неспокойно; ночь обещала быть холодной; и за неимением деревьев, к которым можно было бы привязать гамаки, мы легли спать на землю, подобно намбиквара. Но никто не спал, ночь провели, внимательно наблюдая друг за другом.

Затягивать это приключение было неразумно. Я попытался убедить вождя немедленно приступить к обмену. И тут случилось непредвиденное происшествие. Чтобы рассказать о нем, я должен сделать отступление и вернуться немного назад. Намбиквара совершенно не умеют ни писать, ни рисовать, за исключением нескольких пунктирных или зигзагообразных линий, которыми они украшают свои калебасы. Как и в случае с кадиувеу, я раздал им листы бумаги и карандаши. Поначалу они понятия не имели, что со всем этим делать. Но однажды я заметил, как они рисуют на бумаге горизонтальные волнистые линии. Что это значило? Ответ был очевиден: они писали или, точнее, пытались пользоваться карандашом так же, как это делал я, не зная ему иного применения, поскольку я еще не показывал им своих рисунков. Большинство туземцев этим и ограничились. Но вождь племени оказался куда более сообразителен, он один понял предназначение письма. Он потребовал у меня блокнот, и мы, работая вместе, были одинаково оснащены. Вождь не сообщал мне устно те сведения, которые я хотел получить, а чертил на бумаге извилистые линии и показывал их мне, ожидая, что я непременно прочту его ответ. Он и сам, казалось, искренне верил в разыгрываемую им комедию; начертив линию, он внимательно ее рассматривал, пытаясь разгадать ее значение, и каждый раз разочарование отображалось на его лице. Но он старался не показывать этого; между нами установилось молчаливое соглашение, что его неразборчивые каракули имеют смысл. Итолько я начинал делать вид, что расшифровываю их, как он сам принимался объяснять мне, что они означают, таким образом избавляя меня от необходимости требовать дополнительных разъяснений.

Так вот, когда вождь собрал всех вокруг себя, он вынул из корзины лист бумаги, покрытый волнистыми линиями, притворился, будто читает его и с нарочитой медлительностью ищет в «списке» предметы, которые я должен был отдать взамен предложенных подарков: этому, за лук и стрелы – тесак; тому, за ожерелье – бусы… Эта комедия продолжалась в течение двух часов. На что он надеялся? Может быть, обмануть себя самого или удивить своих соплеменников, убедив их, что принимает активное участие в распределении предметов, что он вступил в союз с белым и посвящен в его тайны. Мы стали торопиться с уходом, опасаясь того, что будет, когда все привезенные мною сокровища окажутся в чужих руках. Поэтому я не стал углубляться в ситуацию, и мы отправились в путь, по-прежнему в сопровождении индейцев.

Неоправдавшиеся надежды, мистификация, которую я случайно сам спровоцировал, создали напряженную атмосферу. Кроме того, у моего мула появилась язвочка в полости рта и он мучился от боли. Он то шел торопливым шагом, то внезапно останавливался; в общем, мы поссорились. И я не заметил, как остался один в бруссе и потерял направление.

Что делать в такой ситуации? Если верить книгам, привлечь внимание основной части группы выстрелом из ружья. Я слез с мула и выстрелил. Ничего. После второго выстрела мне показалось, что отвечают. А когда я выстрелил в третий раз, мул испугался, быстро отбежал и остановился на некотором расстоянии от меня.

Методично я избавился от оружия и фотографического материала, положив все под дерево и сделав на нем отметки. Я побежал, надеясь поймать мула, которого видел неподалеку. Он позволил мне приблизиться и убежал в тот момент, когда я почти уже схватил его за поводья. Он проделал это несколько раз, увлекая меня за собой. Отчаявшись, я прыгнул и схватил его обеими руками за хвост. Захваченный врасплох таким необычным способом, он перестал убегать от меня. Я сел в седло и отправился за брошенными вещами. Но мы так много кружили по лесу, что я не смог найти места, где их оставил.

Расстроенный этой потерей, я решил найти группу. Но ни мул, ни я не знали точно, где она прошла. То я отдавал предпочтение одному направлению, которое мул принимал неохотно; то я отпускал поводья, и он принимался топтаться на месте. Солнце садилось на горизонте, у меня больше не было оружия, и я каждую минуту ожидал, что в меня полетит рой стрел. Может, я и не был первым, кто проник в эту враждебную зону, но мои предшественники не вернулись отсюда. И даже если не брать в расчет меня, мул являлся очень привлекательной добычей для вечно голодных туземцев. Расстроенный этими мрачными мыслями, я выжидал момент, когда солнце спрячется, чтобы поджечь бруссу и таким образом дать о себе знать. Хорошо, что хотя бы спички остались при мне. Но прежде чем я решился на это, я услышал голоса: два намбиквара вернулись назад, как только заметили мое отсутствие, и следовали за мной по следам с середины дня; найти мои вещи было для них детской забавой. К ночи они привели меня в лагерь, где ждала группа.

Все еще терзаемый мыслями об этом нелепом происшествии, я плохо спал и, чтобы обмануть бессонницу, восстанавливал в памяти сцену обмена. Итак, у намбиквара появилось письмо; но не в результате, как можно было бы вообразить, длительного и старательного обучения. Видимо, индейцами был заимствован только символ письма, тогда как его смысл остался неясным. Письмо выполняло скорее социологическую, чем интеллектуальную функцию. Речь шла не о том, чтобы узнать, запомнить или понять, а о том, чтобы приумножить престиж и авторитет одного индивида – или его деятельности – за счет других. Индеец, живущий еще в каменном веке, догадался, что великое средство понимания, даже если ты так его и не постиг, может, по крайней мере, служить другим целям. В конечном счете, в течение тысячелетий и даже в настоящее время во многих регионах планеты письмо существует как институт и в тех обществах, члены которых, в подавляющем большинстве, не владеют письмом. Я жил в деревнях на холмах Читтагонга в Восточном Пакистане, население которых в основном неграмотно; в каждой деревне, однако, есть свой писарь, который выполняет эту функцию для отдельного человека и целого сообщества. Все знают о существовании письма и пользуются им в случае надобности, но только как посредником для внешних сношений, а между собой они общаются в устной форме. Однако писарь редко несет службу или выполняет работы в общине: его знание дает ему такое могущество, что он может быть одновременно писарем и ростовщиком, не только потому, что должен уметь читать и писать, чтобы заниматься своим промыслом, но и потому, что он имеет влияние на остальных в двойной степени.

Странная все-таки вещь письмо. Может показаться, что его появление не могло не вызвать глубинных изменений в условиях существования человечества и что эти изменения должны были носить интеллектуальный характер. Владение письмом чудесно приумножает способность людей сохранять знания. Его можно было бы сравнить с искусственной памятью, чье развитие будет сопровождаться лучшим осознанием прошлого, а значит, большей способностью организовать настоящее и будущее. После того как отвергнуты все критерии отличия варварства от цивилизации, остается лишь один – владеют народы письмом или нет. Первые способны накоплять прежние достижения и стремительно продвигаться к намеченной цели, тогда как вторые, неспособные удержать прошлое в размытых пределах индивидуальной памяти, останутся пленниками изменчивой истории, навсегда лишенной истоков и четкого понимания замысла.

Однако ничто из того, что мы знаем о письме и его роли в эволюции, не может служить подтверждением этой концепции. Одна из самых созидательных фаз истории человечества приходится на начало неолита: освоение земледелия, приручение диких животных и другие навыки. Для достижения таких успехов понадобилось, чтобы в течение тысячелетий маленькие человеческие сообщества наблюдали, экспериментировали и передавали свой опыт. Это грандиозное предприятие сопровождалось точным и непрерывным описанием достижений, тогда как письмо было еще неизвестно. Если оно появилось между третьим и четвертым тысячелетиями до нашей эры, то является отдаленным (и, вероятно, косвенным) результатом неолитических перемен, но никак не их условием. С каким крупным нововведением связано его появление? В техническом плане можно назвать только архитектуру. Но архитектура египтян или шумеров не превосходила произведений некоторых американских аборигенов, которые не знали письма в момент открытия. И наоборот, с его изобретения до рождения современной науки западный мир прожил около пяти тысячелетий, в течение которых его знания скорее изменялись, чем приумножались. Не раз было отмечено, что между образом жизни гражданина Древней Греции или Рима и образом жизни европейского буржуа XVIII века не было большой разницы. В неолит человечество совершило гигантские шаги без помощи письма; исторические цивилизации Запада – с ним – долго пребывали в застое. Вероятно, трудно было бы понять научный расцвет XIX и XX веков без письма. Но это необходимое условие, конечно, не является достаточным, чтобы его объяснить.

Для того чтобы установить взаимосвязь возникновения письменности с некоторыми характерными чертами цивилизации, нужно вести поиски в другом направлении. Единственное явление, которое неизменно сопровождает письменность, – это образование городов и империй, то есть включение в политическую систему значительного числа индивидов и их организацию в сословия и классы. Таковы типичные эволюционные процессы, которые происходили, от Египта до Китая, в момент, когда впервые появилось письмо: оно содействовало эксплуатации людей, прежде чем они придумали, как облегчить свой труд. Эта эксплуатация, позволявшая собрать тысячи рабочих, чтобы принудить их к изнурительному труду, лучше объясняет рождение архитектуры, чем прямая связь, только что упоминавшаяся. Если моя гипотеза верна, нужно признать, что первичная функция письменных сношений состоит в том, чтобы создать благоприятные условия закабаления. Использование письма в бескорыстных целях, для получения умственного и эстетического удовлетворения, – это второстепенный результат, даже если письменность и сводится чаще всего к средству подкрепить, оправдать или утаить первый.

Существуют тем не менее исключения из правила: империи туземной Африки объединяли несколько сотен тысяч подданных; доколумбова Америка, Америка инков, насчитывала миллионы. Но на обоих континентах эти империи оказались в равной степени непрочными. Известно, что империя инков основалась приблизительно в XII веке; солдаты Писарро, конечно, не одержали бы блестящую победу так легко, если бы не нашли ее, три века спустя, в состоянии полного распада. В древней истории Африки, о которой мы знаем совсем немного, легко угадывается аналогичная ситуация: большие политические образования рождались и исчезали с интервалом в несколько десятков лет. Возможно, эти примеры лишь подтверждают предположение вместо того, чтобы опровергнуть его. Если письменности было недостаточно, чтобы упрочить знания, она могла быть необходима для укрепления владычества. Обратимся к более современной истории: последовательные действия европейских государств в пользу обязательного образования на протяжении всего XIX века неразрывно связаны с развитием военной службы и ростом рабочего класса. Борьба с неграмотностью сопровождается усилением контроля власти над населением. Ей нужно, чтобы все умели читать, чтобы заявить: «Незнание закона не освобождает от ответственности».

С национального уровня процесс распространения грамотности перерос до интернационального, благодаря сотрудничеству между молодыми государствами – столкнувшимися с теми же проблемами, что и мы век или два назад, а также благодаря возникновению международной властной элиты, обеспокоенной угрозой, которую представляют для стабильности порядка люди, недостаточно грамотные чтобы мыслить формулами, и влиять таким образом на население. Получив доступ к знаниям, накопленным в библиотеках, эти народы становятся уязвимыми для лжи, которая, будучи напечатанной, распространяется в еще большей мере. Несомненно, жребий был брошен.

Но в моей деревне своенравные индейцы намбиквара оказались самыми мудрыми. Те, кто отвернулся от вождя, после того, как он попытался изобразить цивилизованного человека (после моего визита его покинули большинство соплеменников), смутно ощущали, что письмо и коварство проникали к ним одновременно. Укрывшись в самой дальней части бруссы, они устроили себе передышку. Гениальность вождя, который сразу почувствовал, какую услугу письмо может оказать его власти, при том, что он не владел им, вызывала у меня восхищение. Вместе с тем, этот эпизод заставил меня обратить внимание на новый аспект жизни намбиквара: политические отношения между индивидами и группами. Я собирался вскоре их изучить более детально.

Пока мы находились еще в Утиарити, среди туземцев началась эпидемия гнойного воспаления глаз. Эта инфекция гонококкового происхождения настигала всех, вызывая мучительные боли и слепоту, которая могла остаться навсегда. В течение нескольких дней племя было полностью парализовано. Туземцы лечились водной настойкой какой-то коры, вливая ее по капле в глаза с помощью листа, свернутого в рожок. Болезнь распространилась и на нашу группу. Первой жертвой стала моя жена, которая участвовала во всех экспедициях, изучая материальную культуру. Она была так серьезно больна, что ее в конце концов пришлось эвакуировать. Следом за ней заболели большинство мужчин группы и мой бразильский коллега. Продолжать путь стало невозможно. Я оставил основную часть группы на попечении нашего врача, который мог обеспечить им необходимый уход, и добрался с двумя мужчинами и несколькими животными до станции Кампус-Новус, по соседству с которой было несколько крупных местных племен. Я провел там две недели в полупраздности, собирая недозрелые плоды одичавшего сада: гуаяву, чей терпкий вкус и зернистая структура компенсируются ароматом; и яркие, как попугаи, плоды кажу, жесткая мякоть которых содержит вкусный вяжущий сок. Чтобы добыть пропитание, достаточно было отправиться на рассвете в рощу, расположенную в нескольких сотнях метров от лагеря, где можно было легко поймать голубей. Именно в Кампус-Новус я встретил два племени, пришедших с севера, которые рассчитывали получить от меня подарки.

Эти племена были так же плохо настроены по отношению друг к другу, как и по отношению ко мне. С самого начала подарки у меня не столько просили, сколько требовали. Когда я прибыл, одна из групп уже находилась на месте, как и туземец из Утиарити, который меня опередил. Может быть, он проявлял большой интерес к девушке, принадлежащей к группе, у которой он гостил? Думаю, да. Отношения между чужаками и их посетителем испортились сразу, и тот приходил в мой лагерь в поисках более радушной атмосферы: он разделял со мной трапезу. Его поведение не осталось незамеченным, и однажды, когда он был на охоте, ко мне явилась делегация из четырех человек и угрожающим тоном потребовала, чтобы я подмешал яд в еду моего сотрапезника. Все необходимое они принесли с собой: четыре маленьких трубки с серым порошком. Я был растерян: если я наотрез откажусь, то навлеку на себя гнев этих людей, чьи недобрые намерения побуждали меня к крайней осмотрительности. Я решил сослаться на незнание их языка и сделал вид, что совершенно ничего не понимаю. Несколько раз попытавшись убедить меня в том, что мой протеже был kakoré, то есть очень злым человеком, и что от него необходимо избавиться как можно быстрее, делегация удалилась, открыто демонстрируя свое недовольство. Я предупредил моего туземца, который тотчас же исчез, и я смог снова увидеть его только через несколько месяцев, когда вернулся в этот район.

К счастью, на следующий день прибыла вторая группа, и туземцы нашли новый объект, на который можно было направить свою агрессию. Встреча произошла в моем лагере, который был одновременно нейтральной территорией и целью всех этих перемещений. Я имел сомнительное удовольствие наблюдать за ней. Мужчины пришли одни; почти сразу началась длинная беседа между их вождями, напоминающая скорее непрерывный ряд чередующихся монологов. Они общались воющим и гнусавым тоном, которого я никогда раньше не слышал. «Мы очень раздражены! Вы наши враги!» выли одни; на что другие отвечали примерно так: «Мы не раздражены! Вы наши братья! Мы друзья! Друзья! Мы можем договориться!» и т. д. В результате, после взаимного обмена претензиями и возражениями, они разбили поблизости общий лагерь. После серии песен и танцев, во время которых каждая группа хулила свое собственное выступление, сравнивая его с выступлением противника – «Тамаинде хорошо поют! А мы плохо!» – ссора возобновилась, и тон снова повысился. Еще не наступила ночь, как споры вперемешку с песнями превратились в сплошной крик, содержание которого от меня ускользало. Некоторые вели себя очень воинственно, иногда даже затевали драки, тогда как другие туземцы выступали посредниками. Все угрозы сводились к жестам, для большей выразительности были задействованы даже половые органы. Намбиквара проявляет свою неприязнь, взяв член обеими руками и направляя его на противника. Этот жест предваряет нападение на указанного человека, как будто с целью сорвать с него соломенный пучок buriti, прикрепленный на передней части пояса над половыми органами. Они «скрыты соломой» и туземцы «дерутся, чтобы сорвать солому». Это действие носит чисто символический характер: эти мужские «трусы» не обеспечивают ни защиты, ни даже сокрытия органов. Индейцы также пытаются завладеть луком и стрелами противника и отбросить их в сторону. Во всех этих действиях выражаются крайне напряженные отношения, отражающие состояние сильного и с трудом сдерживаемого гнева. Известны случаи, когда такие столкновения перерастают в обширные конфликты. Однако в этот раз все стихло на рассвете. По-прежнему в состоянии явного раздражения и без какой-либо приязни соперники принялись рассматривать друг друга, ощупывая серьги, хлопковые браслеты, маленькие перьевые украшения, и быстро бормоча сквозь зубы: «Дай… дай… смотри… это… это красиво!», тогда как владелец возражал: «Это некрасиво… оно старое… испорченное!»

Этот примирительный осмотр означает окончание конфликта. В самом деле, он вводит другой вид отношений между группами – торговлю. Какой бы грубой ни была материальная культура намбиквара, изделия каждой группы были высоко оценены извне. Восточные народы нуждаются в керамике и в семенах; северные полагают, что их южные соседи лучше делают драгоценные ожерелья. Встреча двух групп, когда она протекает мирно, сопровождается обменом подарками, конфликт уступает место торговой сделке.

По правде сказать, они с трудом пришли к соглашению и приступили к обменам. На следующее утро после ссоры каждый занимался своими обычными делами, и предметы или продукты переходили от одного к другому: тот, кто давал, старался сделать это незаметно, а тот, кто получал, – не обратить внимания на свое новое добро. Так обменивались очищенным хлопком и клубками ниток; кусками воска или смолы; краской уруку; раковинами, серьгами, браслетами и ожерельями; табаком и семенами; перьями и бамбуковыми осколками, предназначенными для изготовления острия стрел; мотками пальмовых волокон, шипами дикобраза; целыми керамическими горшками или их осколками; калебасами. Таинственный товарооборот продолжался полдня, после чего группы разошлись, каждая отправилась в своем направлении.

Таким образом, в коммерции намбиквара полагались на благородство партнера. Мысль, что можно оценивать, спорить или торговаться, требовать или взыскивать, была им абсолютно чужда. Я предложил туземцу тесак за то, что он передаст сообщение соседней группе. Когда он вернулся, я забыл отдать ему сразу условленное вознаграждение, полагая, что он сам за ним придет. Но этого не случилось. Я не нашел его и на следующий день и узнал от его соплеменников, что он ушел очень раздраженный, и я его больше не видел. Я отдал предназначенный для него подарок другому туземцу. В этих условиях не удивительно, что по окончании обмена одна из групп оставалась недовольной своей долей и, припоминая свои приобретения и собственные подарки, копила досаду в течение недель или месяцев. Чаще всего именно так и зарождались основания для войн. Существуют, естественно, другие причины, такие как убийство или похищение женщины, которое собираются предпринять или за него отомстить. Скорее всего, группа не обязана мстить за урон, нанесенный одному из ее членов. Тем не менее из-за враждебных отношений между группами эти предлоги охотно принимаются, особенно если община чувствует себя в силе начать войну. План предлагается воином, который излагает свои претензии тем же тоном и в том же стиле, как и выступления вождей на памятной встрече: «Эй! Идите сюда! Идем! Я раздражен! Очень раздражен! Стрелы! Большие стрелы!»

Облаченные в особый наряд – соломенные пучки buriti ярко раскрашены красным, шлемы из шкуры ягуара – мужчины собираются и танцуют под руководством вождя. Должен быть исполнен магический ритуал: вождь или колдун, если таковой есть, незаметно прячет стрелу в отдаленных зарослях. На следующий день ее начинают искать. Если она испачкана кровью, война состоится, если нет – от нее отказываются. Часто военные походы заканчиваются после нескольких километров пути. Возбуждение и энтузиазм ослабевают, и воины возвращаются домой. Но иногда военные планы осуществляются, и порой проливается много крови. Намбиквара нападают на рассвете и расставляют засады, рассеиваясь по бруссе. Сигнал атаки раздается здесь и там, с помощью свистка, висящего на шее у туземцев. Он состоит из двух бамбуковых трубок, связанных хлопковой нитью, воспроизводит звук, напоминающий пение сверчка, и, видимо, по этой причине носит то же имя, что и насекомое. Боевые стрелы очень похожи на те, что обычно используют для охоты на крупных животных; но их копьевидное острие имеет насечки, как зубья пилы. Стрелы, отравленные кураре и предназначенные для охоты, никогда не используются. Ведь раненый способен избавиться от них прежде, чем яд успеет распространиться.

За Кампус-Новус в самой высокой точке плоскогорья Мату-Гросу находится пост Вильена, который в 1938 году состоял из нескольких хижин. Они были построены на территории длиной и шириной в несколько сотен метров, там, где, согласно планам строителей линии, должен был возвышаться «Чикаго» Мату-Гросу, а сейчас, кажется, находится летное поле военной авиации. В мое время все местное население представляли две семьи, не видевшие продовольственных поставок на протяжении восьми лет и, как я уже рассказал, сумевшие продержаться в биологическом равновесии со стадом маленьких оленей, которыми они понемногу кормились.

Я встретил в окрестностях две группы индейцев. Одна состояла из восемнадцати человек, говорящих на диалекте, близком тому, который я начинал изучать. Другая же, из тридцати четырех индейцев, общалась на языке, который так и остался для меня неизвестным. Вождь первой группы, тарунде, обладал чисто мирскими полномочиями, тогда как вождь более многочисленной группы сабане вскоре проявил себя как колдун.

За исключением языка, они ничем не отличались: ни внешним обликом, ни культурой, как и племена в Кампус-Новус, но в отличие от них обе группы индейцев Вильены жили в полном согласии. Хотя каждая жгла свои костры, но они вместе перемещались в кочевой период, разбивали лагерь неподалеку друг от друга и, казалось, были связаны одной судьбой. Достаточно неожиданный союз, учитывая, что туземцы говорили на разных языках и их вожди общались через переводчиков, роль которых играли один или два человека из каждого племени.

Судя по всему, объединились они недавно. Я уже сказал, что в период между 1907 и 1930 годами эпидемии, вызванные приходом белых, истребили индейцев. Вследствие этого численность нескольких групп сократилась настолько, что стало невозможным продолжать независимое существование. В Кампус-Новус я обратил внимание на внутренние противоречия в обществе намбиквара и смог оценить их разрушительную силу. В Вильене, напротив, я был свидетелем попытки воссоединения.

Здесь индейцы не были настроены агрессивно. Все мужчины одной группы называли «сестрами» женщин другой, а те, в свою очередь, называли их «братьями». Что касается мужчин обеих групп, они называли друг друга словом, которое в соответствующих им языках означает двоюродного брата перекрестного типа, которое можно перевести как «свояк». Принимая во внимание правила брака у намбиквара, все сводилось к тому, что все дети одной группы становились «потенциальными супругами» детей другой, и наоборот. Так что родственные браки объединят обе группы начиная со следующего поколения.

Но на пути этого великого замысла возникали препятствия. Вокрестностях кочевала третья группа, враждебная тарунде. Иногда вдали виднелись огни их костров, и индейцы заранее готовились к неприятностям. Так как я немного понимал диалект тарунде, я проводил большую часть времени с ними, тогда как сабане, язык которых был мне незнаком, не испытывали ко мне особого доверия. И я не мог знать их намерений. В любом случае, тарунде не были до конца уверены, что их друзья без колебаний окажут им поддержку. Они боялись третьей группы, но еще больше того, что сабане примкнут к враждебному племени.

Насколько основательны были их страхи, показало довольно странное происшествие. Однажды, когда мужчины отправились на охоту, вождь сабане не вернулся в обычное время. Никто не видел его целый день. Надвигалась ночь, и к 9 или 10 часам вечера тревога охватила лагерь, у очага исчезнувшего сидели обнявшись две жены и ребенок и раньше времени оплакивали смерть мужа и отца. Я решил в сопровождении нескольких туземцев обойти окрестности. Но мы не прошли и двухсот метров, как наткнулись на вождя: он сидел, скрючившись, на земле и дрожал от ночного холода. Он был полностью голым, то есть без ожерелий, браслетов, серег и пояса. При свете моего электрического фонарика мы смогли разглядеть трагическое выражение и изменившийся цвет его лица. Вождь позволил довести его до лагеря, где молча сел, будучи не в силах скрыть угнетенного состояния.

Но встревоженным жителям все же удалось вытянуть из него рассказ о случившемся. Он заявил, что был похищен громом, который намбиквара называют «amon» (гроза – предвестница сезона дождей – была в тот же день); тот поднял его в воздух, отнес на двадцать пять километров от лагеря, снял с него все украшения, потом вернул тем же путем и опустил туда, где мы его обнаружили. Все легли спать, обсуждая случившееся, а на следующее утро к вождю сабане вернулось хорошее настроение, вместе с украшениями, чему никто не удивился, да и сам он не стал ничего объяснять. Но несколько дней спустя тарунде стали распространять совершенно иную версию события. Они говорили, что под видом отношений с потусторонним миром вождь тайно общался с группой индейцев, которые обитали по соседству. Эти подозрения, впрочем, не находили подтверждения, и все придерживались официальной версии происшествия. Тем не менее в частных беседах вождь тарунде ясно высказывал свои опасения. Так как обе группы немного позже нас покинули, я так и не узнал окончания истории.

Этот случай в совокупности с предыдущими наблюдениями натолкнул меня на размышления об устройстве групп намбиквара и о политическом влиянии вождей внутри племени. Не существует более хрупкого и недолговечного социального единства, чем намбиквара. Если вождь кажется слишком требовательным, если он забирает слишком много женщин или если он неспособен решить проблему питания в голодный период, это вызывает недовольство. Отдельные люди или целые семьи отделяются от племени и присоединяются к другому, пользующемуся лучшей репутацией. Оно может быть лучше обеспечено питанием, благодаря открытию новых участков для охоты и собирательства; или богаче украшениями и инструментами, благодаря удачным обменам с соседними группами, или более могущественно вследствие победоносных войн. Наступит день, когда вождь окажется во главе слишком малочисленной группы, которая не сможет противостоять ежедневным трудностям и защитить своих женщин от притязаний соседских племен. У вождя не останется иного выбора, как только отказаться от власти и примкнуть с последними своими единомышленниками к более успешной группе. Таким образом, общество намбиквара находится в неустойчивом положении: группы то образуются, то распадаются, то увеличиваются, то сходят на «нет». За несколько месяцев их состав, численность и положение их членов меняются до неузнаваемости. От политических интриг внутри одной группы и столкновений между соседними зависит скорость этих трансформаций, когда статус отдельных личностей и групп меняется самым непредсказуемым образом.

На основании чего происходит разделение на группы? С экономической точки зрения, скудность природных ресурсов и обширность территорий, необходимых, чтобы прокормиться во время кочевого периода, делают почти обязательным рассредоточение на маленькие группы. Но задача в том, чтобы понять не причину разделения, а принцип. В первоначальной общине есть мужчины, которые признаны вождями: они представляют собой ядра, вокруг которых объединяются более мелкие группы. Численность группы, ее состав, более или менее постоянный во время данного периода, зависят от способности каждого из вождей сохранить свой статус и улучшить общее положение. Политическая власть не является результатом нужд коллектива, скорее, новое сообщество обретает свои характерные признаки: форму, объем и даже происхождение под влиянием вождя, которого она себе выбирает.

Я хорошо знал двух таких вождей: вождь индейцев из Утиарити, чья группа носила название ваклетосу, и вождь тарунде. Первый был смекалистым, сознающим свою ответственность, деятельным и изобретательным человеком. Он предвидел последствия каждой ситуации, составлял маршрут, удобный для меня; описывал его в случае необходимости, рисуя на песке географическую карту. Когда мы прибыли в его деревню, мы нашли колышки, предназначенные для привязывания животных, вбитые командой, которую он прислал заранее, хотя я даже не просил его об этом.

Это был исключительно полезный информатор, который понимал проблемы, чувствовал трудности и интересовался работой. Но его обязанности отнимали почти все его время, он целыми днями пропадал на охоте, разведывал местность и следил за созреванием плодов и семян, чтобы назначить время сбора. Акогда жены требовали его внимания, он охотно предавался любовным играм.

В общем, он проявлял последовательность и непрерывность в осуществлении своих намерений, весьма редкую у непостоянных и рассеянных намбиквара. Несмотря на условия жизни, полной случайностей, и минимальные средства, вождь из Утиарити оказался хорошим организатором, ответственным за судьбу своей группы, и достаточно компетентным, хотя иногда и прибегал к спекуляции.

Тридцатилетний вождь тарунде, ровесник своего коллеги, был тоже умен, но иначе. Вождь ваклетосу показался мне дальновидным, всегда замышляющим какую-то политическую комбинацию. Вождь тарунде был не столько человеком дела, сколько созерцателем, наделенным поэтическим складом ума и необычайной восприимчивостью. Он сознавал упадок своего народа, и это понимание пронизывало его грустные речи: «Раньше я занимался тем же самым; а теперь все кончено…» – говорил он, вспоминая более счастливые дни, когда его группа, еще не сокращенная до жалкой горстки туземцев, неспособных поддерживать обычаи, включала несколько сотен человек, верных традициям культуры намбиквара. Его любопытство по отношению к нашим обычаям и обычаям других племен ни в чем не уступало моему. С ним этнографическая работа никогда не была односторонней: он воспринимал ее как обмен сведениями, и все, что я ему сообщал, он слушал с живым интересом. Часто он даже выпрашивал у меня и бережно сохранял рисунки украшений из перьев, головных уборов, оружия, которые я видел у соседних или отдаленных племен. Питал ли он надежду усовершенствовать, благодаря этим сведениям, материальное и духовное богатство своей группы? Возможно. Хотя, обладая темпераментом мечтателя, он не проявлял особой активности в этом направлении. Тем не менее однажды, когда я расспрашивал его о флейтах Пана, чтобы выяснить ареал распространения этого инструмента, он ответил, что никогда не видел их, но ему хотелось бы взглянуть на рисунок. По моему чертежу ему удалось смастерить грубый, но пригодный для использования инструмент.

Исключительные качества этих двух вождей объяснялись условиями их выдвижения.

У намбиквара политическая власть не передается по наследству. Когда вождь становится старым, заболевает или чувствует себя неспособным дальше выполнять свои тяжелые обязанности, он сам назначает преемника: «Этот будет вождем…» Однако эта неограниченная власть скорее кажущаяся, чем реальная.

Дальше мы увидим, насколько незначителен авторитет вождя. И в этом случае, как и во всех остальных, окончательное решение предопределено общественным мнением: названный преемник обычно является фактически избранным большинством. Но не только пожелания и запреты группы устанавливают ограничения при выборе нового вождя; этот выбор должен также соответствовать планам заинтересованного лица. Не редко случается, что предложение власти наталкивается на категорический отказ: «Я не хочу быть вождем». В этом случае нужно приступать к новому выбору. На самом деле, власть не является вожделенной целью борьбы. Вожди, которых я знал, скорее сетовали на свои тяжелые обязанности и большую ответственность, чем гордились ими. Итак, каковы же преимущества вождя и каковы его обязанности?

Когда, около 1560 года, Монтень встретил в Руане трех бразильских индейцев, привезенных одним мореплавателем, он спросил одного из них, какими были привилегии вождя (он сказал «короля») в его краях. На что туземец, сам будучи вождем, ответил: первым идти в бой. Монтень изложил эту историю в знаменитой главе «Опытов», восхищаясь таким благородным определением. Как же я был удивлен и восхищен, получив четыре века спустя точно такой же ответ! Цивилизованные страны не проявляют подобного постоянства в их политической философии! Столь замечательная формула все же менее показательна, чем слово, которым называют вождя на языке намбиквара – «uilikandé» – кажется, оно означает «тот, кто соединяет» или «тот, кто связывает вместе». Это наводит на мысль, что ум туземца осознает феномен, который я уже подчеркнул, то есть вождь является причиной желания отдельных индивидов сложиться как группа, а не следствием потребности в центральной власти уже образованной группы.

Авторитет и способность внушать доверие являются основой власти в обществе намбиквара. Оба этих качества необходимы тому, кто руководит группой во время кочевого периода в сухой сезон. В течение шести или семи месяцев вождь полностью отвечает за группу. Он организует все необходимые приготовления для бродячей жизни, выбирает маршруты, определяет места стоянок и их продолжительность. Он принимает решение о походах на охоту, рыбалку, о собирательстве, и он определяет политику племени по отношению к соседним группам. Если вождь группы является одновременно и вождем деревни (под «деревней» имеется в виду временное размещение в сезон дождей), его обязанности еще шире. Он выбирает подходящее время и место для оседлой жизни; руководит земледельческими работами и подбирает сельскохозяйственные культуры; в общем, он направляет занятия, исходя из сезонных потребностей и возможностей.

Необходимо отметить, что вождь не опирается на силу своих полномочий или однажды всенародно признанного авторитета. Согласие лежит в основе власти, и именно оно сохраняет ее законность. Предосудительное поведение вождя (с точки зрения туземца) или проявление несогласия одного или двух недовольных могут помешать намерениям вождя и благосостоянию его маленького общества. Тем не менее в подобном случае вождь не имеет права наказывать или принуждать. Он может избавиться от нежелательных людей только в том случае, если его убеждение в необходимости подобных мер разделяют все. Ему нужно проявить скорее ловкость политика, который старается сохранить колеблющееся большинство, чем всемогущего властителя. Недостаточно просто поддерживать сплоченность своей группы. Живя практически изолированно во время кочевого периода, она все же не забывает о существовании соседних племен. Вождь должен не просто стараться хорошо что-то сделать; он должен стараться – и его группа рассчитывает на него – сделать это лучше других.

Как вождь выполняет свои обязанности? Первый и основной инструмент власти состоит в ее великодушии. Великодушие – это главный символ власти у большинства примитивных народов, особенно в Америке. Оно играет немаловажную роль даже в элементарных культурах, где все блага сводятся к грубо изготовленным предметам. Хотя вождь и не пользуется привилегированным положением с материальной точки зрения, у него всегда должны быть излишки пищи, орудий, оружия и украшений, которые, даже будучи самыми ничтожными, тем не менее имеют большое значение на фоне общей бедности. Когда человек, семья или целая группа испытывают потребность в чем-либо, они обращаются к вождю, чтобы удовлетворить ее. Таким образом, великодушие – это основное качество, которое требуется от вождя, словно струна, без которой невозможно гармоничное звучание. Не должно возникать сомнений в стремлении вождя соответствовать ожиданиям.

Вожди были моими лучшими информаторами, и, сознавая их трудное положение, я щедро вознаграждал их. Но ни один из моих подарков не задерживался у них больше чем на несколько дней. Каждый раз, когда я ненадолго покидал группу, устраивая себе отпуск после недель совместной жизни, туземцы успевали стать новыми счастливыми обладателями топоров, ножей, бусин и т. д. И, как правило, вождь оставался так же беден, как и в момент нашего знакомства. Все, что он получил (что было значительно выше общего уровня), у него уже выпросили. Эта коллективная алчность часто доводила вождя до отчаяния. Отказ или готовность отдавать играли ту же роль в этой примитивной демократии, что и вопрос о доверии в современном парламенте. Когда вождь позволяет себе сказать: «Хватит давать! Хватит быть щедрым! Пусть другой будет щедрым на моем месте!», он должен по-настоящему быть уверен в своей власти, поскольку она может оказаться под угрозой.

Искусность – это интеллектуальная форма великодушия. Хороший вождь проявляет инициативу и мастерство. Это он готовит яд для стрел, изготавливает мяч из дикого каучука, использующийся в играх, которым при случае предаются. Вождь должен быть прекрасным певцом и танцором, веселым малым, всегда готовым развлечь группу и прервать унылое однообразие повседневной жизни. Эти функции граничат с шаманством, и некоторые вожди являются также знахарями и колдунами. Однако намбиквара не проявляют к мистике особого интереса, и магические способности вождя сводятся к роли второстепенных атрибутов управления.

Мирская и духовная власть, как правило, разделена между двумя людьми. В этом намбиквара отличаются от своих северо-западных соседей, тупи-кавахиб, у которых вождь является шаманом, склонным к пророческим снам, видениям, трансам и раздвоениям.

Но ловкость и находчивость вождя намбиквара не менее поразительны. Он должен безупречно знать территории, где кочует его группа, а также прилегающие к ним окрестности, постоянно проверять участки охоты и рощи диких фруктовых деревьев, знать период созревания плодов, иметь приблизительное представление о маршрутах соседних племен, дружеских и враждебных. Он постоянно обследует местность и, кажется, рыщет вокруг своей группы, а не руководит ею.

Если не считать одного или нескольких мужчин, не наделенных реальной властью, но готовых сотрудничать за вознаграждение, пассивность группы очень контрастирует с энергичностью вождя. Словно группа, уступив некоторые преимущества вождю, перекладывает на него заботу об ее интересах и безопасности.

Это отношение очень хорошо проиллюстрировано уже описанным эпизодом путешествия, во время которого мы отстали от основной группы с недостаточным запасом продуктов, а туземцы спали вместо того, чтобы пойти на охоту, предоставив вождю и его женам исправлять положение.

Я несколько раз упоминал жен вождя. Полигамия, которая является фактически единственной его привилегией, представляет собой моральную и чувственную компенсацию за его тяжелые обязанности и в то же время предоставляет ему способ их выполнять. За редкими исключениями, только вождь и колдун (когда эти функции делятся между двумя людьми) могут иметь несколько жен. Но здесь речь идет об особом типе полигамии. Вместо множественного брака в прямом смысле слова, у них скорее моногамный брак, который сопровождается отношениями иного свойства. Первая жена играет обычную роль единственной супруги, как в рядовых браках. Она придерживается принятого разделения работ между полами, берет на себя заботу о детях, занимается стряпней и собирает дикие плоды. Последующие союзы признаются браками, но несколько иного порядка. Второстепенные жены принадлежат к более молодому поколению. Первая жена зовет их «дочками» или «племянницами». К тому же, они не подчиняются правилам полового разделения труда, в равной степени принимая участие в мужских и женских занятиях. В лагере они пренебрегают домашними работами и бездельничают, то играя с детьми, которые близки им по возрасту, то лаская мужа, пока первая жена хлопочет вокруг очага. Но когда вождь отправляется на охоту, разведку или на какое-то другое чисто мужское предприятие, его второстепенные жены сопровождают его и оказывают ему моральную и физическую поддержку. Эти девушки с мальчишеской походкой, выбранные среди самых красивых и здоровых в группе, являются для вождя скорее любовницами, чем супругами. Он живет с ними на основе любовного товарищества, которое представляет разительный контраст с супружеской атмосферой первого союза.

Обычно мужчины и женщины купаются в разное время, но иногда можно увидеть совместное купание вождя и его молодых жен, которое сопровождается водными сражениями, проделками и бесчисленными шутками. По вечерам он предается с ними то любовным играм – катаясь в песке и обнимая обеих, – то детским шалостям, например: вождь ваклетосу с двумя молодыми женами, растянувшись на песке в форме трехконечной звезды, поднимают ноги в воздух и бьют ступнями о ступни друг друга в размеренном ритме.

Полигамный союз представляется как наложение плюралистической формы любовного товарищества на моногамный брак, и в то же время как атрибут руководства, имеющий ряд функций, как психологического, так и экономического характера. Жены обычно живут в полном согласии и, хотя удел первой жены кажется иногда тяжким – она работает, слушая со стороны взрывы смеха мужа и его молодых возлюбленных, и присутствует даже при их любовных утехах, – но она не проявляет досады. Это распределение ролей не является, на самом деле, ни неизменным, ни строгим, и при случае, довольно редком, муж и его первая жена тоже предадутся ласкам. Она никоим образом не отлучена от радостей жизни. К тому же, ее меньшее участие в отношениях любовного товарищества компенсировано огромной почтительностью молодых жен и даже некоторой властью над ними.

Эта система влечет за собой серьезные последствия для жизни группы. Изымая периодически молодых жен из брачного «круговорота», вождь вызывает нарушение равновесия между числом мальчиков и девочек брачного возраста. Молодые мужчины являются главными жертвами этой ситуации и обречены или оставаться холостяками в течение нескольких лет, или жениться на вдовах или пожилых женщинах, оставленных мужьями.

Намбиквара решают эту проблему и другим способом: гомосексуальными отношениями, которые поэтически называются «tamindige kihandige», то есть «любовь-обман». Эти отношения не являются редкостью среди молодых людей и не скрываются ими. Партнеры не удаляются в чащу, как взрослые противоположного пола. Они располагаются около лагерного костра под взглядами забавляющихся соседей. Насмешки, которыми сопровождается любое событие, в этих случаях обычно довольно сдержанные; эти отношения рассматриваются как ребяческие, и им не уделяют особого внимания. Мне так и не удалось узнать, доводятся ли эти игры до полного удовлетворения или ограничиваются чувственными эротическими излияниями, которые характеризуют, большей частью, любовную связь между супругами. Гомосексуальные отношения позволены только между юношами, которые приходятся друг другу родственниками перекрестного типа: один из них обычно должен был жениться на сестре другого, которую временно замещал брат. Когда у туземца осведомляются о связях подобного типа, ответ один: «Шурины (или зятья) занимаются любовью». Взрослея, они продолжают проявлять прежние привычки, нередко можно увидеть двоих или троих мужчин, женатых и отцов семейства, прогуливающихся по вечерам нежно обнявшись.

Каким бы образом ни была решена проблема замещений, полигамная привилегия, которая делает их необходимыми, представляет важную уступку, которую группа делает своему вождю. Что это означает с точки зрения последнего? Доступ к молодым и красивым девушкам приносит ему, прежде всего, удовлетворение не столько физическое (по причинам уже изложенным), сколько эмоциональное. В принципе, полигамный брак и его специфические атрибуты представляют собой средство, предоставленное группой в распоряжение вождя, чтобы помочь ему исполнять свои обязанности. Если бы он был один, он с трудом справился бы со своими обязанностями. Его второстепенные жены, освобожденные от тяжелых обязанностей своего пола, оказывают ему помощь и поддержку. Они являются в то же время возмещением за власть и ее орудием. Можно ли сказать, с точки зрения туземца, что оно того стоит? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны рассмотреть проблему под более широким углом и попытаться ответить: чтó именно общество намбиквара, как простейшая социальная структура, знает о природе и функциях власти?

Остановимся на первом аспекте. Случай намбиквара не укладывается в рамки старой социологической теории, в наше время воскрешенной психоанализом, согласно которой прототипом примитивного вождя является символическая фигура отца, а элементарные формы государства постепенно развиваются по аналогии с семейной жизнью. Уже на примере самых примитивных форм власти мы можем наблюдать появление нового элемента в отношениях, не рассмотренного прежде с биологической точки зрения, – достижение согласия. Это одновременно основа и ограничение власти. Отношения, внешне односторонние, которые выражаются в геронтократии, автократии или любой другой форме правления, могут образовываться в группах более сложной структуры. Они немыслимы в простых формах социальной организации, подобных той, которую я попытался описать здесь. В нашем случае, напротив, политические отношения сводятся к чему-то вроде третейского суда между талантами и авторитетом вождя, с одной стороны, и размером, сплоченностью и доброй волей общества – с другой. Все эти факторы взаимосвязаны и оказывают обоюдное влияние.

Хотелось бы подчеркнуть, в какой степени современная этнография опирается на тезисы философов XVIII века. Несомненно, схема Руссо отличается от квазидоговорных отношений, которые существуют между вождем и его спутниками. Руссо имел в виду явление несколько иное, а именно: отречение индивидов от их собственной независимости в пользу общей воли. Тем не менее Руссо и его современники проявили глубокую социологическую интуицию, когда поняли, что отношения и культурные элементы, такие как «договор» и «согласие», не являются второстепенными образованиями, как это утверждали их оппоненты, и особенно Юм – это сырье социальной жизни, и невозможно представить форму политического устройства, в которой оно бы не было представлено.

Из предыдущих рассуждений следует: согласие, психологическая основа власти, в повседневной жизни выражается игрой повинностей и обменов материальными ценностями, которая происходит между вождем и его спутниками и которая делает из понятия взаимности другой основной атрибут власти. Вождь имеет власть, но он должен быть великодушен. У него свои обязанности, но он может иметь несколько жен. Между ним и группой устанавливается равновесие, постоянно поддерживаемое повинностями и привилегиями, услугами и обязанностями.

Но случай брака – это нечто большее. Предоставляя своему вождю полигамную привилегию, группа обменивает элементы личной безопасности, гарантированные моногамным порядком, на коллективную безопасность, ожидаемую от власти. Каждый мужчина получает жену от другого мужчины, но вождь получает нескольких жен от группы. Взамен он гарантирует защиту от нужды и опасности не индивидам, на сестрах или дочерях которых он женится, даже не тем, кого он лишил жен вследствие полигамного права, а группе, рассматриваемой как единое целое, которая отказалась от общего права в его пользу. Эти размышления могут представлять интерес для теоретического изучения полигамии; но они больше напоминают о том, что концепция государства как системы гарантий, усовершенствованная в ходе дискуссий о государственном страховании (план Бевериджа), не является феноменом чисто современным. Это возвращение к фундаментальной природе социальной и политической организации.

Такова точка зрения группы на власть. Каково же отношение самого вождя к своим обязанностям? Какие причины толкают его взвалить на себя груз, порой слишком тяжелый? Вождь группы намбиквара отдает себе отчет в том, что взялся за исполнение трудной роли; он должен приложить немало усилий, чтобы удержать свое положение. Кроме того, если он не стремится к его улучшению, он рискует потерять то, чего добился, потратив месяцы, а то и годы. Возможно, в этом кроется причина, по которой многие люди уклоняются от власти. Но почему же тогда другие не отказываются от нее и даже стараются ее добиться? Сложно судить о психологических мотивах, тем более рассматривая культуру, совершенно отличную от нашей. Однако можно сказать, что полигамной привилегии, какой бы ни была ее привлекательность, с точки зрения отношения полов, чувственной или социальной, будет недостаточно, чтобы сделать власть привлекательной. Полигамный брак – это техническое условие власти; интимные удовольствия с этой точки зрения имеют только вспомогательное значение. Здесь должно быть нечто большее. Вспоминая нравственные и психологические черты разных вождей намбиквара и пытаясь выявить мимолетные нюансы их личности (которые не поддаются научному анализу, но которые так ценишь в ходе дружеского общения), приходишь к выводу: вожди появляются, потому что в любой человеческой группе есть мужчины, которые, в отличие от своих товарищей, ценят престиж, не боятся брать на себя ответственность, которым тяжесть общественных дел приносит удовлетворение. Эти индивидуальные качества развиваются и используются различными культурами в той или иной степени. Но их существование в обществе, которому чужд дух соперничества, как, например, обществу намбиквара, наводит на мысль, что их происхождение обусловлено не только социальными причинами. Они присущи психологии отдельных личностей, из которых состоит любое общество. Каждый человек уникален, и даже в примитивных племенах, которые строго следуют традиции, индивидуальные различия отражены с таким изяществом и использованы с таким прилежанием, как и в нашей «индивидуалистической» цивилизации.

В другой форме это было «чудо», упомянутое Лейбницем по поводу американских дикарей, чьи нравы, описанные первыми путешественниками, обучили его «никогда не использовать для доказательства гипотезы политической философии». Что касается меня, я отправился на край света в поисках того, что Руссо называет «почти неощутимыми изменениями начального состояния». За завесой слишком замысловатых законов кадиувеу и бороро я продолжил поиски государства, которого, как говорил Руссо, «нет больше, которого, может быть, никогда и не было и которого, вероятно, никогда не будет, но о котором, однако, необходимо иметь правильные представления, чтобы судить о нашем сегодняшнем состоянии». Я думал, что мне повезло больше, что я обнаружил его в умирающем обществе, но было бесполезно спрашивать себя, являлось оно пережитком или нет: традиционное или вырождающееся, оно предстало мне в одной из самых ничтожных форм социальной и политической организации. И я не нуждался в том, чтобы обращаться к истории, которая сохранила эту форму в этом примитивном состоянии или которая, что больше похоже на правду, довела его до этой формы. Мне было достаточно наблюдать за ходом социологического эксперимента, который проходил на моих глазах, но так и остался для меня загадкой.

Я искал простейшую форму общества. И общество намбиквара оказалось именно таким – я нашел там только людей.

Я покинул Куябу в июне. Сейчас сентябрь. Уже три месяца я брожу по плоскогорью. Живу в лагере с индейцами, пока отдыхают волы и мулы, или размышляю о смысле моего предприятия, когда тряская иноходь мула набивает мне синяки, ставшие настолько привычными, что кажутся неотъемлемой частью моего тела и мне бы даже их не хватало, если бы они не появлялись каждое утро. Путешествие очень скучное. Целыми неделями перед моими глазами проплывает одна и та же картина – саванна, такая безводная, что живую зелень растений трудно отличить от опавших листьев. Черные следы пожаров кажутся естественным результатом засухи.

Наш маршрут проходил из Утиарити в Журуэну, потом в Жуину, Кампус-Новус и Вильену. Теперь мы направлялись к последним постам плоскогорья, в Трес-Буритис и Баран-ди-Мелгасу, которые расположены у самого его подножия. На каждом или почти каждом переходе мы теряли одного или двух волов, погибавших от жажды, усталости или в результате отравления ядовитыми растениями на пастбищах. Некоторые животные упали с поклажей в воду, когда мы переходили реку по прогнившему мостику, и нам с большим трудом удалось спасти сокровища экспедиции. Но такие случаи редки, каждый день повторяется одно и то же: мы разбиваем лагерь, вешаем гамаки и противомоскитные сетки, размещаем багаж и вьючные седла так, чтобы они не стали добычей термитов, ухаживаем за животными. На следующее утро все происходит в обратном порядке. Или же, когда внезапно появляется группа туземцев, начинается другая рутина: мы записываем их имена, узнаем, как на их языке называются части тела, а также термины, обозначающие родственные связи, генеалогию, их имущество. Я чувствую себя путешествующим бюрократом.

Дождя не было пять месяцев, а вместе с ним и дичи. Иногда удавалось подстрелить чахлого попугая или поймать ящерицу тупинамбис, чтобы сварить ее с рисом, или зажарить в панцире наземную черепаху или броненосца с жирным и черным мясом. Но чаще всего приходилось довольствоваться вяленым мясом, приготовленным несколько месяцев назад мясником Куябы. Каждое утро мы раскладывали его на солнце, очищали толстые куски от копошащихся червей, чтобы завтра найти его в том же состоянии. Однажды нам повезло – кто-то убил дикого кабана. Это недожаренное мясо опьянило нас больше, чем вино. Каждый съел по целому фунту. Именно тогда я понял природу так называемой прожорливости дикарей, упоминаемой столькими путешественниками как доказательство их грубости. Достаточно было разделить их образ жизни, чтобы познать этот постоянный голод, утоление которого приносит большее, чем просто насыщение, – ощущение счастья.

Понемногу пейзаж менялся. Древние кристаллические или осадочные почвы центрального плоскогорья уступали место глинистым. Саванна начала переходить в зону сухого леса с каштановыми деревьями (не такими, как в наших лесах, а бразильскими: Bertholletia excelsa) и с копайферами, большими деревьями, выделяющими бальзам. Прозрачные ручьи становятся мутными, с желтой водой и гнилостным запахом. Повсюду заметны обвалы: холмы, источенные эрозией, у подножия которых образуются болота с высокими травами сапезаль и пальмами бурити. На их берегах мулы топчут поля диких ананасов: маленькие фрукты желтого с оранжевым отливом цвета и мякотью, полной крупных черных косточек. Их вкус представляет собой нечто среднее между вкусом культурного сорта и самой великолепной малины. Из земли поднимается этот забытый за прошедшие месяцы аромат горячего шоколада, который является не чем иным, как запахом тропической растительности и органического разложения. И вдруг понимаешь, что эта почва могла родить какао, так же как в Верхнем Провансе затхлые запахи увядающего лавандового поля дают понять, что под землей растут трюфели. Последний уступ ведет на луг, который отвесно спускается к телеграфному посту Баран-ди-Мелгасу: дальше, насколько хватает глаз, простирается долина Машаду, а за ней – амазонский лес, который тянется на полторы тысячи километров до венесуэльской границы.

Зеленые луга Баран-ди-Мелгасу окружены кольцом влажного леса, где слышны громкие крики птицы жаку. Достаточно было провести там два часа, чтобы вернуться в лагерь с большим количеством дичи. С нами случился приступ обжорства; и в течение трех дней мы только и делали, что готовили и ели. Отныне нам хватало всего. Запасы сахара и алкоголя, заботливо прибереженные, растаяли во время дегустаций амазонской пищи. Особенно вкусны токари, бразильские орехи, мякоть которых можно растереть до консистенции белого маслянистого крема. Вот перечень наших гастрономических изысков, представленный в моих записях:

– колибри (которых португалец называет beija-flor, то есть «целующие цветы»), поджаренные на спице и подающиеся в горящем виски;

– поджаренный на решетке хвост каймана;

– жареный попугай, подающийся в горящем виски;

– сальми из птицы жаку во фруктовом пюре из плодов пальмы assan;

– рагу из mutum (вид дикого индюка) и почек пальм, с соусом из бразильского ореха и перцем;

– жаку, жаренная с корочкой.

Покончив с гастрономическими безумствами и наконец вымывшись – так как несколько дней мы не снимали комбинезонов, которые составляли нашу экипировку вместе с сапогами и шлемом, – я принялся за планирование второй части путешествия. Впредь мы будем передвигаться по рекам, а не по заросшим лесным просекам. Тем более, что у меня осталось только семнадцать волов из тридцати одного, да и те в таком плачевном состоянии, что уже неспособны продолжать путь даже по хорошей дороге. Мы разделились на три группы. Мой помощник, который руководил погонщиками, отправится с несколькими мужчинами наземным путем к ближайшим пунктам искателей каучука, где мы надеялись продать лошадей и часть мулов. Другие мужчины останутся с волами в Баран-ди-Мелгасу, чтобы дать им время восстановить силы на богатых сочной травой пастбищах. Тибурсио, старый повар, который пользуется всеобщей любовью, останется за главного. О нем говорят – так как в нем много африканской крови – «черный по цвету, белый по сути», что показывает, пусть и сказано мимоходом, что бразильский крестьянин не свободен от расовых предрассудков. В Амазонии белая девушка, в ответ на ухаживания черного, восклицает: «Я что, белая падаль, чтобы урубу уселся мне на живот?!» Она имеет в виду привычную для этих мест картину: мертвого крокодила несет течением, и все это время стервятник с черными перьями сидит на трупе и питается им.

Как только волы наберутся сил, группа вернется назад в Утиарити. Никаких сложностей не предвидится, потому что животные будут освобождены от груза, и дожди, которые должны начаться со дня на день, превратят пустыню в луг. Наконец, научный состав экспедиции и оставшиеся мужчины погрузят багаж в пироги и отправятся по реке к населенным регионам, где мы разойдемся каждый в своем направлении. Я сам рассчитываю переправиться через реку Мадейру в Боливию, пересечь страну на самолете, вернуться в Бразилию через Корумбу и там присоединиться к группе в Куябе, потом приблизительно в декабре оказаться в Утиарити. Там я встречусь со всем отрядом – командой и животными, – чтобы завершить экспедицию.

Глава поста Мелгасу одолжил нам две galiotes – легкие лодки из досок – и гребцов: прощайте, мулы! Остается только пуститься вниз по течению реки Машаду. Став беззаботными за месяцы засухи, мы забыли в первый вечер укрыть наши гамаки и просто повесили их между деревьями на берегу. Среди ночи разразилась гроза, стоял такой грохот, словно несся табун лошадей. Когда мы проснулись, гамаки уже превратились в ванны; мы на ощупь развернули брезент, чтобы хотя бы укрыться, потому что натянуть его под проливным дождем было невозможно. О том, чтобы спать, не было и речи; присев на корточки и поддерживая брезент головами, нужно было постоянно следить за водой, которая скапливалась в его складках, и выливать ее, прежде чем она просочится. Чтобы убить время, мужчины рассказывали истории; я запомнил ту, что рассказал Эмиду.

У одного вдовца был единственный сын, уже взрослый. Однажды отец позвал его и сказал, что тому давно пора жениться. «Что нужно сделать, чтобы жениться?» – спросил сын. «Это очень просто, – ответил ему отец, – ты должен пойти к соседям и постараться понравиться их дочери». – «Но я не знаю, как понравиться девушке!» – «Играй на гитаре, будь весел, смейся и пой!» Сын послушался и пришел к соседям в тот самый момент, когда умер отец девушки; его поведение было расценено как неприличное, и его прогнали камнями. Он вернулся к отцу и пожаловался. Отец объяснил, что следует делать в подобном случае. Сын снова отправился к соседям; они как раз убивали свинью. Верный последнему отцовскому наставлению, он зарыдал: «Как печально! Она была такой хорошей, мы так любили ее! Никогда не найти лучшей!» Возмущенные соседи снова прогнали его. Он рассказал отцу о своей оплошности и получил от него новые указания. Во время его третьего визита соседи были заняты уничтожением гусениц. Помня прошлый урок, молодой человек воскликнул: «Какое чудесное изобилие! Желаю вам, чтобы эти животные размножались на ваших землях! Пусть их всегда будет вдоволь!» Его прогнали снова.

После третьей неудачи отец приказал сыну построить хижину. Тот пошел в лес рубить деревья для постройки. Ночью туда явился оборотень и, выбрав место по вкусу, чтобы соорудить там жилище, принялся за дело. Когда на следующее утро парень вернулся, он увидел, что работа заметно продвинулась. «Бог помогает мне!» – подумал он с радостью. Так они и строили сообща, парень днем, а оборотень ночью. Наконец хижина была закончена.

Чтобы отметить окончание строительства, оба решили побаловать себя: человек – косулей, оборотень – мертвецом.

Один принес косулю днем, другой труп под покровом ночи. И когда отец пришел на следующий день, чтобы принять участие в пиршестве, он увидел на столе мертвеца вместо жаркого: «Определенно, сын мой, ты так и останешься навсегда никчемным человеком…»

Спустя день, вычерпывая воду из лодок под непрерывным проливным дождем, мы прибыли на пост Пимента-Буэну. Этот пост находился на слиянии реки, которая дала ему имя, и Машаду. Тут проживало около двадцати человек, несколько белых из внутренней части и индейцы различного происхождения, обслуживавшие пост – кабиши из долины реки Гуапоре и тупи-кавахиб с реки Машаду. Они собирались сообщить мне важные сведения. Одни касались тупи-кавахиб, еще диких, которые, на основании имеющихся сведений, считались полностью исчезнувшими (я к этому еще вернусь). Другие относились к неизвестному племени, которое проживало в нескольких днях пути на пироге по реке Пимента-Буэну. Я сразу принял решение изучить это племя, но как? Мне представился благоприятный случай: проездом на посту находился чернокожий по имени Баия, странствующий торговец, любитель приключений. Он каждый год совершал большое путешествие, спускаясь до Мадейры, чтобы запастись товарами в прибрежных складах, а затем поднимался на пироге сначала по Машаду, затем в течение двух дней по Пимента-Буэну. Там по известной ему тропе он три дня волочил пироги и товары через лес, до маленького притока Гуапоре, где мог сбыть свои запасы товаров по очень высокой цене, поскольку этот труднодоступный регион практически не снабжался. Баия изъявил готовность подняться по Пимента-Буэну дальше своего обычного маршрута, при условии, что я заплачу ему товарами, а не деньгами. Хорошая сделка для него, поскольку амазонские цены выше тех, по которым я совершил покупки в Сан-Паулу. Я ему уступил несколько отрезов красной фланели, к которой я испытывал отвращение с тех самых пор, как в Вильене дал ее намбиквара и на следующий день в нее были замотаны с головы до ног все, включая собак, обезьян и прирученных кабанов; правда, час спустя им это надоело, лоскуты фланели были разбросаны в зарослях, и никто не обращал на них больше никакого внимания.

Две пироги, заимствованные на посту, четыре гребца и двое из наших мужчин составляли нашу команду. Мы были готовы к незапланированному приключению.

Нет более захватывающей перспективы для этнографа, чем возможность стать первым белым, проникшим в туземное общество. Уже в 1938 году такая удача могла выпасть только в нескольких регионах мира, настолько редких, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки. С тех пор их стало еще меньше. Мне выпал шанс пережить опыт путешественников давних времен, и через него тот переломный для современной мысли момент, когда, благодаря великим открытиям, человечество, которое считало себя цельным и завершенным, получило вдруг, как откровение, послание о том, что оно лишь часть огромной системы. И чтобы познать самое себя, оно должно было сначала рассмотреть свой новый незнакомый образ в том зеркале, осколок которого, затерявшийся в веках, теперь готов был показать свое первое и последнее отражение мне одному.

Быть может, подобный энтузиазм неуместен уже в XX веке? Индейцы из долины Пимента-Буэну были почти неизвестны, и все же я не мог надеяться на потрясение, выпавшее на долю других исследователей – Лери, Штадена, Теве, – которые, четыре сотни лет назад, ступили на землю Бразилии. Нашим глазам уже не суждено увидеть того, что наблюдали они. Цивилизации, которые впервые рассматривали они, развивались иными путями, чем наши, но достигли не меньшей полноты и совершенства, соответствующих их природе. Тогда как общества, которые мы можем изучать сегодня – притом, что невозможно их сравнение с существовавшими четыре века назад, – являются не более, чем их слабой искаженной тенью. Несмотря на огромные расстояния и разнообразных посредников (настолько причудливых, что иногда приходишь в замешательство, когда удается восстановить их цепочку), они были сражены этим чудовищным и непостижимым катаклизмом, которым стало, для этой обширной и простодушной части человечества, развитие западной цивилизации. Было бы ошибкой забыть, что развитие формирует новый облик племен, не менее правдивый и неизгладимый, чем прежний.

Люди, возможно, стали другими, но условия путешествия не изменились за прошедшие века. После унылой езды верхом через плато я отдавался очарованию этого плавания по радующей взор реке, русла которой не знали карты, зато малейшие детали воскрешали дорогие мне воспоминания.

Сначала нужно было восстановить навыки речной жизни, приобретенные тремя годами раньше на Сан-Лоренсу: знание различных типов пирог – вырезанных из ствола дерева или собранных из досок, – которые называются, согласно форме и размеру, монтария, каноэ, уба или игарите; привычку часами сидеть, поджав ноги, в воде, которая просачивается через трещины в дереве и которую безостановочно вычерпывают маленьким калебасом; плавность и чрезвычайную осторожность каждого движения из опасения опрокинуть лодку. Здесь говорят «У воды нет волос», если падаешь за борт, ухватиться не за что. И, наконец, необходимо терпение, чтобы при каждом речном препятствии выгружать из пироги продукты и снаряжение, тщательно размещенные и закрепленные, переносить их и пироги каменистым берегом, чтобы возобновить плавание через несколько сотен метров.

Препятствия на реке бывают разных типов: seccos – русло без воды; cachoeiras – пороги; saltos – водопады. Каждому гребцы дали имя, характеризуя обстановку или поведение реки: каштановая поляна, пальмы – castanhal, palmas; удачная охота – vea-do, quiexada, araras; criminosa – «преступница», encrença – непереводимое существительное, которое означает «запутанное дело», apertada hora – «трудный час» (с этимологическим значением «тревожный»); vamos ver – «посмотрим…»

Итак, мое новое путешествие оказалось мне привычным. Сначала по команде гребцы отплывают от берега в традиционном ритме – серия коротких гребков: плюх, плюх, плюх… Потом, когда лодка набирает ход, между гребками добавляются два коротких удара о борт пироги: тра-плюх-тра, тра-плюх-тра… И вот, наконец, ритм длинной дистанции – после первого взмаха весло погружается в воду, а затем скользит вдоль поверхности, но по-прежнему это сопровождается постукиваниями, отделяющими одно погружение весла от другого: тра-плюх-тра-ш-ш-ш-тра, тра-плюх-тра-ш-ш-ш-тра, тра… Таким образом, весла показывают то голубую, то оранжевую сторону своей лопасти и напоминают отражение больших крыльев попугая ара, который пролетает над рекой, сверкая на каждом вираже золотым животом или лазурной спиной.

Воздух утратил прозрачность засушливого сезона. На рассвете все смешано в густую розовую пену – утренний туман, который медленно поднимается от реки. Уже жарко и понемногу эта надвигающаяся жара становится явственной. Только что тепло было разлито в тумане, и вот уже солнце обжигает лица и руки. На розовом фоне появляются голубые островки. Кажется, туман обогащается нюансами, хотя на самом деле он рассеивается.

Двигаться вверх по течению реки довольно трудно, и гребцам требуется отдых. Утром мы высаживаемся на узкой прибрежной полосе, приманившей нас дикими ягодами и рыбой для приготовления пейшады – амазонского буйабеса. Жирные желтые рыбы пакус, которых едят нарезанными ломтиками, держа за кость, как отбивную котлету; серебристые пираканжубас с красным мясом; отливающие красным дорады; каскудо с панцирем, как у омара, но черного цвета; пятнистые пиапарас; манди, пиава, куримбата, жатурама, матриншан… Необходимо соблюдать осторожность из-за ядовитых змей и электрических рыб пураке, которых ловят без наживки, но чей разряд может убить мула; и еще больше опасаться крошечных рыб, которые, как говорят, проникают в мочевой пузырь, если неосмотрительно облегчиться в воду… Через гигантскую зеленую плесень, которую образуют леса на берегу, можно наблюдать внезапное оживление стай всевозможных обезьян: ревунов гуариба, коата с паукообразными конечностями, черно-белых капуцинов, обезьян зог-зог, которые пронзительно кричат в предрассветный час и будят весь лес. У последних большие миндалевидные глаза, человеческая осанка, шелковистые, густые шубы – они походят на монгольских правителей. Тут же семейства маленьких обезьян: сагин или уис-тити; макаку да нойте – «ночная обезьяна» с глазами цвета темного желатина; макаку ди шейру – «обезьяна с запахом»; гого ди соль – «солнечная глотка», и т. д. Достаточно пустить одну пулю в эту прыгающую толпу, чтобы почти наверняка убить какую-нибудь обезьяну. Жареная, она становится похожей на съежившуюся мумию ребенка, а рагу из нее напоминает по вкусу гуся.

К трем часам после полудня рокочет гром, небо темнеет, и дождь заслоняет широкой вертикальной полосой половину неба.

Приблизится ли она к нам? Полоса редеет и рассеивается, с другой стороны появляется слабый проблеск, сначала золотистый, потом бледно-голубой. Только середина горизонта еще занята дождем. Но тучи тают, пелена уменьшается с правой и с левой стороны, наконец, исчезает. Остается только живописное небо, где темно-серые громады ползут поверх бело-голубого фона. Надвигается гроза, и пора пристать к берегу там, где лес кажется не таким густым. С помощью тесаков (facão или terçado) мы быстро прорубаем выход к маленькой поляне; и проверяем, нет ли среди деревьев pau de novato, «дерева для новичка» (названного так потому, что неопытный человек, который привяжет к нему гамак, будет атакован армией красных муравьев); или pau d’akho, «дерева с чесночным запахом»; или еще cannela merda[21], чье имя не требует комментариев. Может быть, если повезет, мы обнаружим дерево soveira, ствол которого, надрезанный по кругу, выделяет за несколько минут больше «молока», чем корова – жирного и пенистого, но если выпить его сырым, оно затягивает рот каучукоподобной пленкой. Или найдем araçá с фиолетовыми плодами, величиной с вишню, пахнущих терпентином, и с чуть кисловатым привкусом, таким легким, что если выдавить плод в воду, она кажется газированной. А стручки дерева inga наполнены нежным сладким пухом. На bacuri растут плоды, напоминающие груши из райских фруктовых садов, но самое чудесное – assaï, высшее наслаждение леса, его отвар сразу после приготовления похож на густой сироп с привкусом малины, но за ночь створаживается и становится фруктовым кисловатым сыром.

Пока одни поглощены кулинарными заботами, другие пристраивают гамаки под навесами из ветвей, образующими легкую пальмовую крышу. Наступает время историй вокруг костра про привидения и призраков: оборотня lobis-homen; лошадь-безголовы и старуху с головой скелета. В группе всегда найдется бывший старатель гаримпейро, который сохранил тоску по убогой жизни, ежедневно озаренной надеждой на удачу: «Я был занят тем, что “писал” – то есть перебирал гравий, – и увидел в лотке маленькое рисовое зернышко, но оно светилось. Я не верю, что может существовать cousa mais bounita, более прекрасная вещь… Когда на него смотришь, тебя как будто пронизывает электрический разряд!» Начинается обсуждение: «Между Розарио и Ларанжалом на холме лежит сверкающий камень. Его видно за километры, особенно по ночам». – «Может быть, это горный хрусталь?» – «Нет, хрусталь не светится ночью, это алмаз». – «И никто не собирается его искать?» – «О, такие алмазы… Час их находки и имя счастливца предопределены давно!»

На берегу реки, где были обнаружены следы кабана, капибары или тапира, располагаются те, кто не хочет спать. Они подкидывают дрова в ночной костер, или до самого рассвета они занимаются охотой batuque, которая заключается в том, чтобы размеренно ударять по земле большой палкой: пум… пум… пум. Животные думают, что это падают плоды, и приходят, кажется, в неизменном порядке: сначала кабан, следом ягуар.

Остальные после обсуждения дневных происшествий и переданного по кругу мате укладываются в гамаки, защищенные противомоскитной сеткой, натянутой с помощью сложной системы палочек и бечевок. Заняв место внутри этого наполовину кокона, наполовину бумажного змея, необходимо подобрать все части, чтобы ни одна не касалась земли – в итоге получается что-то вроде кармана, которому не дает открыться тяжесть револьвера, который всегда остается под рукой. Вскоре начинается дождь.

Мы шли вверх по реке на протяжении четырех дней. Пороги были так многочисленны, что приходилось разгружаться, переносить поклажу и снова нагружаться до пяти раз в день. Река пробивалась между каменистыми образованиями, которые делили ее на несколько рукавов. Посреди течения шивера удерживали деревья, плывущие вместе с ветвями, землей и прочей растительностью. На этих импровизированных островках растения так быстро приживались, словно не были затронуты теми хаотическими разрушениями, которые учинил последний паводок. Деревья продолжали расти, а цветы распускаться. Было непонятно, орошала река этот необычный сад или сама была садовником для растений и лиан, которые росли в любом направлении, а не только вертикальном, – различий между землей и водой для них не существовало. Реки и берега больше не было, только лабиринт рощ, которым течение приносило влагу и почву. Дружественный союз стихий распространялся и на живые существа. Индейцам бруссы необходимы огромные пространства, чтобы обеспечить себя пропитанием. Но здешнее изобилие животной жизни свидетельствовало о том, что на протяжении тысячелетий человек не смог нарушить природный порядок. Деревья, на которых обезьян было чуть ли не больше, чем листьев, тряслись, словно на их ветвях плясали живые плоды. Достаточно было протянуть руку к каменному выступу на поверхности воды, чтобы коснуться черного оперения крупных диких индюков мутум с янтарным или коралловым клювом, или синих переливающихся крыльев жакомина. Птицы выглядели, словно драгоценные камни среди струящихся лиан и потоков листвы, и не боялись людей. Будто бы ожили картины Брейгеля, где рай изображает трогательную близость между растениями, животными и людьми, и вернулась эпоха, когда мир всего живого действительно был единым.

На пятый день после полудня мы увидели узкую пирогу, причаленную к берегу, и поняли, что прибыли на место. Для лагеря выбрали редкую рощицу. Индейская деревня находилась в километре от берега, на площадке овальной формы расположились огород, длиной около ста метров, а рядом три коллективные хижины полусферической формы, над каждой наподобие мачты возвышался центральный столб. Две главные хижины стояли друг напротив друга по краям широкой части овала, рядом с площадкой для танцев на утрамбованной земле. Третья находилась в его верхушке и соединялась с площадкой тропинкой, пересекающей огород.

Население состояло из двадцати пяти индейцев и одного мальчугана лет двенадцати, говорящего на другом языке. Я смог понять только, что он был захвачен в плен, но относились к нему, как к детям племени. Костюм мужчин и женщин был так же лаконичен, как костюм намбиквара, если не считать, что все мужчины носили конический пениальный чехол, подобно бороро, и соломенный помпон над половыми органами, известный также у намбиквара. У мужчин и женщин губы были проткнуты лабретами из затверделой смолы, похожей на янтарь. И тех и других украшали ожерелья из дисков или пластин, изготовленных из сверкающего перламутра, и полированных раковин. Запястья, бицепсы, икры и лодыжки были туго перевязаны хлопковыми лентами. А женщины в проколотую носовую перегородку вставляли небольшую перемычку из плотно нанизанных на жесткое волокно чередующихся черных и белых дисков.

По физическому облику эти индейцы заметно отличались от намбиквара: коренастые, с короткими ногами и очень светлой кожей. Их бледная кожа и слабовыраженные монголоидные черты придавали им некоторое сходство с кавказским типом. Индейцы очень тщательно удаляли волосы: ресницы выщипывали руками, для бровей использовали воск, которому они давали затвердеть в течение нескольких дней, прежде чем сорвать его. Спереди волосы были обрезаны (или, точнее, сожжены) в форме круглой челки, открывающей лоб. Виски были оголены неизвестным мне ранее способом: волосы просовывали в петельку туго скрученного шнурка; один конец брали в зубы, петельку придерживали одной рукой, а другой дергали свободный конец, волокна веревки моментально туго скручивались и выдергивали волосы.

Эти индейцы, которые называют себя мунде, никогда не упоминались в этнографической литературе. Они говорят на забавном языке, где слова оканчиваются ударными слогами: zip, zep, pep, zet, tap, kat, словно подчеркивая речь ударами металлических тарелок. Он похож на исчезнувшие диалекты нижнего течения реки Шингу и на те, что были записаны недавно на притоках правого берега Гуапоре, неподалеку от истоков которой обитают мунде. Никто, насколько мне известно, не видел мун-де после моего визита, кроме женщины-миссионера, которая встретила нескольких из них незадолго до 1950 года в верховье Гуапоре, где нашли пристанище три семьи.

Я провел в деревне приятную неделю. Редко можно встретить более простодушных, терпеливых и приветливых хозяев. Они с гордостью показывали мне свои огороды, где произрастали маис, маниока, батат, арахис, табак, бутылочная тыква и различные виды бобов и фасоли. Разрабатывая новые земли, они не трогают пни пальм, где размножаются большие белые личинки, которых туземцы с удовольствием едят: любопытное подсобное хозяйство, где смешаны земледелие и животноводство.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели, играют и переливаются рябью, наполняя рассеянным светом круглые хижины. Их каркас построен довольно основательно: шесты, воткнутые по кругу, с внутренней стороны опирались на развилки врытых под углом стволов, а затем сходились на высоте четырех метров у проходящего через кровлю центрального столба, к которому и были привязаны. Между подпорками висел десяток гамаков, сплетенных из хлопковых веревок. Каркас дополняли горизонтально переплетенные по кругу ветви, на которые опирался купол из пальмовых листьев, перекрывавших друг друга наподобие черепицы. Диаметр самой большой хижины составлял двенадцать метров; там проживали четыре семьи, каждая располагалась в секторе, расположенном между двумя подпорками. Два сектора из шести примыкали к находящимся напротив дверям и оставались свободными, чтобы обеспечить проход. Я проводил там дни, сидя на одной из маленьких деревянных скамеечек, которые используют туземцы. Они делают их из половинки пальмового полена, поставленной плоской стороной вниз. Мы ели зерна маиса, поджаренные в глиняной посуде, пили chicha из маиса – что-то среднее между пивом и бульоном – из калебас, изнутри покрытых черной обмазкой, а снаружи украшенных линиями, зигзагами, кругами и насеченными или выжженными многоугольниками.

Не зная языка и не имея переводчика, я все же попытался вникнуть в некоторые аспекты культуры и социального устройства туземцев: состав группы, взаимоотношения и родственные связи, названия частей тела, обозначения цветов, в соответствии с таблицей, с которой я никогда не расстаюсь. Термины родства, названия частей тела, цветов и форм (в том числе тех, что вырезаны на калебасах) часто имеют общие особенности, отраженные в словарном составе и грамматике, поскольку каждая группа образует систему, а способ, которым различные языки разделяют или объединяют выраженные в ней отношения, позволяет выдвинуть некоторое число гипотез, которые могут касаться выявления характерных черт того или иного общества.

Однако это приключение, начатое с энтузиазмом, оставило у меня ощущение пустоты.

Я хотел увидеть самых первобытных «примитивных» людей. Не этого ли я достиг в обществе добрых туземцев, которых никто до меня не видел и, возможно, не увидит после? В конце увлекательного путешествия я нашел таких дикарей. Увы, они были слишком дикими. Их существование открылось мне в последний момент, но у меня уже не осталось времени, чтобы узнать их лучше. Ограниченные ресурсы, которыми я располагал, физическое состояние, в котором находились мои товарищи и я, осложненное лихорадкой в результате дождей, делали возможным только короткое поверхностное знакомство вместо месяца подробного изучения. Они готовы были мне поведать о своих обычаях и верованиях, а я не знал их языка. Они были близки, как отражение в зеркале, их можно было коснуться, но невозможно понять. Это было одновременно и наградой, и наказанием. Не было ли ошибкой моей профессии и моей собственной – полагать, что люди не всегда являются просто людьми? Что некоторые заслуживают большего интереса и внимания, потому что цвет их кожи и их нравы удивляют нас? Что стоит мне разгадать их, как они утратят свою необычность? Но ведь тогда я мог бы оставаться в своей собственной деревне. Или, как сейчас – они сохраняют свою тайну, но это мне ничего не дает, потому что я не способен постичь, в чем она состоит. Какая неопределенность, заключенная между двумя этими крайностями, смущает нас и заставляет искать причины, по которым мы живем так, а не иначе? Из-за растерянности, вызванной у читателей этих заметок – ровно настолько подробных, чтобы быть понятными, и, однако, прерванных на полуслове, потому что существа, подобные тем, для кого обычаи рождены внутренними потребностями, застают автора врасплох, – кто является в конце концов обманутым? Читатель, который верит в нас, или мы сами, не имеющие права считать себя удовлетворенными, пока не ликвидирован осадок, предоставляющий отговорки нашему тщеславию?

Пусть же говорит эта земля, раз мы не можем понять ее людей. Она обольстила меня за время пути по этой реке, так пусть теперь, наконец, ответит мне и откроет, в чем секрет ее девственности. Где его искать среди этих сплетенных воедино образов, которые являются всем и ничем? Если я рассматриваю фрагмент пейзажа и пытаюсь выделить это дерево, этот цветок, то по отдельности они могли бы быть и в другом месте. Неужели все, что меня восхищает, столь обманчиво, и каждая часть, взятая отдельно, ускользает? Если я должен признать это реальным, я хочу, по крайней мере, изучить это полностью, во всех подробностях. Яне признаю бесконечного пейзажа, я его разделяю, я его сокращаю до этого глинистого берега и этого стебелька травы. Ничто не доказывает, что мой взгляд, расширяя границы увиденного, не распознает Медонского леса вокруг этого ничтожного надела, ежедневно посещаемого самыми настоящими дикарями, но где, однако, отсутствует след Пятницы.

Спуск произошел поразительно быстро. Все еще очарованные нашими хозяевами, гребцы пренебрегали опасностями, которые таили неровности русла. С каждым порогом они направляли нос пироги навстречу водовороту. На несколько секунд мы замирали, затем нас резко встряхивало, и пейзаж стремительно проносился мимо. Внезапно все стихало: мы были в стоячих водах, порог преодолен, и только в этот момент от пережитого начинала кружиться голова.

За два дня мы прибыли в Пимента-Буэну, где я задумал новый проект, но прежде чем рассказать о нем, я должен кое-что разъяснить. К концу своего исследования в 1915 году Рондон обнаружил несколько туземных групп, говорящих на языке тупи, и смог установить контакт с тремя из них. Остальные были настроены очень враждебно. Самая многочисленная из этих групп обитала в верхнем течении реки Машаду, в двух днях пути от левого берега на второстепенном притоке, Игарапе-ду-Лейтан (или «Ручей молочного поросенка»). Это была группа, или клан, такватип («люди бамбука»). Я не уверен, что термин клан здесь уместен, так как племена тупи-кавахиб селились, как правило, одной деревней, владели своей территорией охоты, ревниво охраняли ее границы и практиковали экзогамию, скорее заботясь о заключении союзов с соседними группами, чем руководствуясь строгим правилом. Вождем индейцев такватип был Абайтара. С той же стороны реки располагались и другие группы. На севере племя, известное только именем своего вождя Питсары. На юге, на реке Тамурипа, обосновались ипотиват («люди лианы»), вождя которых звали Каманджарой. Между рекой Тамурипа и Игарапе-Какоаль обитали жаботифе («люди черепахи»), их вождь Маира. На левом берегу Машаду, в долине Риу-Муки, проживали паранават («люди реки»), которые существуют и сегодня, но отвечают стаями стрел на любые попытки установить контакт. И немного дальше к югу, на Игарапе-Итаписи, обитала другая неизвестная группа. Все это мне удалось узнать в 1938 году от искателей каучука, проживавших в регионе со времен Рондона, в текстах которого о тупи-кавахиб можно найти только обрывочные сведения.

Беседуя с цивилизованными тупи-кавахиб, проживающими на территории поста Пимента-Буэну, я смог довести список имен кланов до двадцати. С другой стороны, исследования этнографа Курта Нимуендажу проливают свет на прошлое этого племени. Термин «кавахиб» напоминает название древнего племени народности тупи, кабахиба, часто упоминавшегося в документах XVIII и XIX веков и жившего на верхнем и среднем течении реки Тапажос. Постепенно оно было вытеснено другим племенем тупи, мундуруку, и, переместившись к западу, раскололось на несколько групп, из которых одни известны как паринтинтин в нижнем течении Машаду, а другие как тупи-кавахиб, ближе к югу. Велика вероятность, что эти индейцы являются последними потомками крупных племен тупи среднего и нижнего течений Амазонки. Эти племена, в свою очередь, родственны туземцам побережья, которых изучали, в период их расцвета, путешественники XVI и XVII веков, чьи рассказы лежат в основе современного этнографического знания. Сами того не сознавая, они оказали влияние на политическую и этическую философию Ренессанса, направив ее по пути, который привел к Французской революции. Первым проникнуть в еще нетронутую деревню тупи означало присоединиться через четыре сотни лет к Лери, Штадену, Суарешу де Суза, Теве, даже Монтеню, который размышлял в «Опытах», в главе о каннибалах, о беседе с индейцами тупи, встреченными в Руане. Какое искушение!

В момент, когда Рондон установил контакт с тупи-кавахиб, такватип во главе с честолюбивым и решительным вождем распространяли свое влияние на несколько других групп. Спустя месяцы, проведенные на почти безлюдном плоскогорье, спутники Рондона были очарованы «километрами» (язык сертана охотно использует гиперболы) плантаций, разработанных людьми Абайтары у влажного леса или на igapos, затопляемых берегах. Благодаря им индейцы смогли без затруднений снабдить продовольствием исследователей, живших под угрозой голода.

Встретив их два года спустя, Рондон убедил такватип перенести деревню на правый берег Машаду, в место, обозначенное как aldeia dos Indios, напротив устья реки Сан-Педру (11°5′ S и 62°3 O) на международной карте мира с масштабом 1:1 000 000. Он считал, что так ему будет удобнее исследовать индейцев, обеспечивать снабжение и использовать их как лодочников. На этих реках, изрезанных порогами, водопадами и проливами, они показали себя искусными гребцами в легких корабликах из древесной коры.

Из записей Рондона я получил описание этой новой деревни, сегодня исчезнувшей. Хижины были прямоугольными, без стен, состояли из двускатной пальмовой крыши, поддерживаемой стволами, врытыми в землю. Около двадцати хижин (приблизительно четыре на шесть метров) были расположены на окружности двадцати метров в диаметре, вокруг двух больших жилищ (восемнадцать на четырнадцать метров). В одном из них жил Абайтара с женами и детьми, в другом – его самый молодой женатый сын. Два старших, холостяки, жили, как все, в периферийных хижинах и, как и другие холостяки, обедали в доме вождя. Между главными и периферийными жилыми постройками располагалось несколько курятников.

Этим хижинам было далеко до просторных жилищ тупи, описанных авторами XVI века, но еще дальше нынешнее положение деревни было от состояния ее при Абайтаре, когда здесь насчитывалось до пяти или шести сотен жителей. В 1925 году Абайтара был убит. Смерть правителя Верхнего Машаду положила начало периоду насилия в деревне, где после эпидемии гриппа 1918–1920 годов оставалось двадцать пять мужчин, двадцать две женщины и двенадцать детей. В тот же год, 1925-й, четверо мужчин (среди которых был убийца Абайтары) пали жертвами мщения, в основном на сексуальной почве. Через какое-то время выжившие жители решили покинуть деревню и поселиться на посту Пимента-Буэну в двух днях пути на пироге вверх по течению. В 1938 году из них осталось пять мужчин, одна женщина и маленькая девочка, говорившие на грубом португальском и, судя по виду, уже смешавшиеся с местным новобразильским населением. Можно было подумать, что история тупи-кавахиб была закончена, по крайней мере, на правом берегу Машаду. Осталась лишь группа неприступных паранават на левом берегу, в долине Риу-Муки.

Однако, приехав в Пимента-Буэну в октябре 1938 года, я узнал, что три года назад на реке была замечена неизвестная группа тупи-кавахиб. Их снова видели два года спустя. И последний выживший сын Абайтары (который носил то же имя, что и отец, и будет отныне так именоваться в данном рассказе), проживавший в Пимента-Буэну, отправился в их деревню. Она была скрыта в глубине леса, за два дня ходьбы от правого берега Машаду, и не было ни одной тропинки, которая вела туда. Вождь этой группы пообещал ему нанести визит со своими людьми в следующем году, что почти совпадало по времени с нашим приездом в Пимента-Буэну. Это обещание имело огромное значение в глазах туземцев поста: страдая от нехватки женщин (одна взрослая женщина на пятерых мужчин), они очень внимательно слушали молодого Абайтару, который рассказывал о большом количестве женщин в незнакомой деревне. Будучи вдовцом на протяжении нескольких лет, он считал, что, наладив добрые отношения с родственными им индейцами, сможет найти себе супругу. Узнав о его планах, я не без труда убедил его (так как он боялся последствий приключения) отправиться со мной в деревню раньше, став моим проводником.

Место, где мы должны были углубиться в лес, чтобы добраться до тупи-кавахиб, находилось в трех днях пути на пироге вниз по течению от поста Пимента-Буэну, в устье Игарапе-Поркинью. Это тонкий ручей, который впадает в Машаду. Недалеко от слияния рек мы заметили маленькую чистую поляну. Она была защищена от паводка, так как берег в этом месте был выше на несколько метров. Там мы выгрузили наше имущество: несколько небольших ящиков с подарками для туземцев и запасы вяленого мяса, фасоли и риса. Мы разбили лагерь, более основательный, чем обычно, – он должен был простоять до нашего возвращения. На это ушел целый день.

Ситуация была достаточно сложной, потому что, как я уже сказал, я отделился от части своей группы. А врач экспедиции Жан Веллар, страдавший приступами малярии, отправился вперед и восстанавливал силы в маленьком поселке искателей каучука, в трех днях пути на пироге вниз по течению (при движении против течения на такой путь уходит вдвое или трое больше времени). В итоге наша группа сократилась до Луиша ди Кастро Фариа, моего бразильского спутника, Абайтары, меня и пятерых мужчин, двое из которых будут охранять лагерь, а трое пойдут с нами в лес. Таким небольшим составом мы отправились в путь; каждый нес гамак, противомоскитную сетку и одеяло, и это кроме оружия и боеприпасов, не говоря уже о съестных припасах: немного кофе, вяленого мяса и farinha d’agua. Она сделана из маниоки, вымоченной в реке (отсюда и ее название «водяная мука») и перебродившей, и хранится в виде твердых гранул. Если их размочить, то они имеют приятный вкус масла. Что до остального, мы рассчитывали на бразильские орехи, растущие в изобилии в прибрежных районах. Они находятся в плоде, который называется ouriço, что значит «еж» (при падении с высоты двадцати или тридцати метров его шарообразная твердая скорлупа может убить человека). Если «ежа» расколоть, зажав между ногами, ударом тесака, то несколько человек получат на обед от тридцати до сорока больших треугольных орехов с молочного цвета мякотью, слегка отливающей синевой.

Мы отправились перед рассветом. Сначала пересекли лагей-рос, почти голые пространства, где выходят на поверхность пласты материнской породы плато, как правило скрытой под наносной почвой, а затем поля высокой копьевидной травы сапезаль. Через два часа мы вошли в лес.

С детства море вызывает у меня неоднозначные чувства. Узкая бахрома прибрежной полосы, которую время от времени расширяет отлив, уступая ее человеку, привлекает как вызов нашим начинаниям, неожиданный мир, обещание наблюдений и открытий, будоражащих воображение. Как Бенвенуто Челли-ни, к которому я испытываю бóльшую симпатию, чем к мастерам кватроченто, я люблю бродить по песчаному пляжу, открытому отливом, следуя извилистым маршрутом вдоль обрывистого берега, собирая дырявые камешки, раковины, отшлифованные волнами, или корни тростника, напоминающие очертания химер, и составлять собственную коллекцию из всех этих обломков. И, кажется, она ни в чем не уступает собранию произведений искусства, которые, являясь скорее творениями духа, все же созданы в результате труда, существенно не отличающегося от того, в котором находит удовольствие природа.

Но не являясь ни моряком, ни рыбаком, я чувствую себя обделенным этой водой, которая скрыла половину моего мира или даже больше, потому что ее могучее влияние распространяется и на эту сушу, все время изменяя пейзаж, придавая ему строгость. Мне кажется, море разрушает привычное разнообразие рельефа суши, открывая взгляду огромные пространства и раскрашивая их новыми цветами; но ценой однообразия, которое угнетает, и однородности поверхности, в которой ни одна скрытая от взгляда впадина не таит неожиданностей, которые питают мое воображение.

К тому же, очарование, которое дарит морской пейзаж, сегодня кажется недоступным. Как стареющий зверь, чей панцирь утолщается, образуя вокруг его тела непроницаемый слой, который больше не дает коже дышать и ускоряет приближение старости, большинство европейских стран загромождают берега виллами, гостиницами и казино. Вместо прежней картины береговой линии, предваряющей прелесть безлюдных морских просторов, мы наблюдаем что-то вроде линии фронта, где люди бьются из последних сил, чтобы завоевать свободу, при этом будучи не в силах насладиться ею в полной мере из-за условий, которые сами создали. Пляжи, где море демонстрировало нам плоды тысячелетнего творчества, потрясающая галерея, создателем которой была природа, теперь истоптаны многочисленной публикой и превратились в выставку ненужного хлама.

Итак, я предпочитаю морю горы, и в течение лет это предпочтение обрело форму ревнивой любви. Я ненавидел тех, кто его разделял, потому что они угрожали моему одиночеству. Но я презирал и тех, для которых горы в первую очередь – это непомерные трудности и скрытый горизонт, в общем, неспособных испытывать чувства, которые они будили во мне. Мне хотелось, чтобы все признали превосходство гор и мое исключительное право владения ими. Добавлю, что эта страсть не распространяется на высокие горы. Они разочаровали меня неоднозначным характером радостей, которые они несут. Эти радости достигаются ценой слишком сильного физического и даже органического напряжения. Решение сложных задач механического и геометрического характера не позволяет сосредоточиться на окружающей природе. Я люблю горы, что называются «коровьими», и особенно зону, расположенную между 1400 и 2200 метров. Здесь пейзаж еще не истощен так, как это происходит дальше, где высота принуждает природу к жизни менее гармоничной и более пылкой, подавляя в то же время некоторые культуры. На этих же высоких балконах еще сохраняется ощущение земли менее окультуренной, чем земля долин и той, которую воображаешь – вероятно, с долей притворства – почти нетронутой.

Если море открывает моему взору широкий многослойный пейзаж, гора предстает передо мной более сжатым миром, причем в прямом смысле, ведь собранная в складки и уложенная слоями земля больше по площади, чем ровная поверхность. То, что этот мир обещает, медленнее познается. Изменяющиеся в зависимости от высоты климатические условия, состав горных пород, в разной степени подверженных выветриванию – все это подчеркивает резкий контраст, как между сезонами, так и между горизонтальными участками и крутыми склонами. Меня не угнетало, как остальных, пребывание в тесной долине, где близкие склоны напоминают стены и позволяют видеть только клочок неба, которое солнце пересекает за несколько часов. Мне казалось, что этот устремленный вверх пейзаж живой. Вместо того чтобы безучастно позволить созерцать себя, подобно картине, детали которой видны и ясны на расстоянии, он приглашал меня к чему-то вроде диалога, в котором мы, он и я, показывали друг другу самое лучшее, что в нас было. Физическое усилие, которое я прилагал, рассматривая его, было моим вкладом, благодаря чему его существование становилось для меня более реальным. Одновременно неприступный и провоцирующий, всегда скрывающий от меня одну свою половину, но только чтобы обогатить другую дополнительной перспективой, которая сопровождает восхождение или спуск, пейзаж горы словно соединяется со мной в танце, и у меня создается ощущение, что я веду его тем свободнее, чем лучше мне удалось проникнуть в великие истины, которыми он был вдохновлен.

Но сегодня я вынужден признать: не чувствуя в себе изменений, я ощущаю, что эта любовь отдаляется от меня, как волна, отступающая на песке. Мои мысли остались теми же, это горы покидают меня. Те же ощущения доставляют меньше удовольствия, если их испытываешь слишком долго или добиваешься слишком настойчиво. На похожих маршрутах даже неожиданность стала привычной. Я больше не карабкаюсь на скалы среди папоротников, а брожу среди призраков моих воспоминаний. Они вдвойне теряют привлекательность; во-первых, по причине частого повторения, которое стерло с них прелесть новизны; и, во-вторых, потому что притупившееся со временем удовольствие требует с годами все больших усилий. Я старею, но ничто не говорит мне об этом, кроме того, что мои планы и начинания утратили живость и непредвиденность. Я еще способен их повторить; но уже не уверен, что это принесет мне прежнее удовлетворение.

Теперь меня привлекает лес. Я нахожу в нем то же очарование, что и в горах, но более безмятежное и более приветливое. Долгие странствия по пустынной саванне Центральной Бразилии сделали меня восприимчивым к прелести буйной природы, которую любили древние: молодая трава, цветы и влажная прохлада зарослей. С тех пор каменистые Севенны не вызывают во мне прежней преданной любви. Я понял, что увлечение моего поколения Провансом было ловушкой, которую мы придумали, а потом в нее и попались. Чтобы совершать открытия – высшая радость, которую наша цивилизация отняла у нас, – мы приносили в жертву новизне цель, которая должна была ее оправдать. Эта часть природы была так небрежно оставлена потому, что появилась другая, которую можно было использовать. Лишенные самой отрадной для глаз прелести природы, мы вынуждены были умерить наши требования в соответствии с той, которая оставалась в распоряжении, превозносить жесткость и суровость, поскольку только эти формы были отныне доступны.

Но в этом вынужденном движении мы забыли лес. Такой же густой, как наши города, он был населен другими существами, образующими общество, которое было скрыто от нас более надежно, чем население пустыни: были ли это высокие вершины или залитые солнцем пустоши. Сообщество деревьев и растений удерживает человека на расстоянии и старается скрыть следы его присутствия. Лес, в который так трудно проникнуть, требует от путешественника, коль скоро ему это удается, тех же усилий, которых, более грубым образом, требует гора. Его горизонт, не такой широкий, как горизонт высоких хребтов, несет в себе небольшой мир, который дарит уединение подобно пустыне. Мир трав, цветов, грибов и насекомых свободно продолжает там независимую жизнь, в которую мы, проявив терпение и покорность, можем быть приняты. Несколько десятков метров леса достаточно, чтобы внешний мир остался позади. Словно один мир уступает место другому, менее приветливому, на первый взгляд, но которым наслаждаешься через слух и обоняние, наиболее близкие душе чувства. Ценности, которые считались утраченными, возрождаются: тишина, прохлада и покой. Близость с растительным миром дарит нам то, в чем море теперь отказывает и за что горы запрашивает слишком высокую цену.

Чтобы я убедился в этом, лес должен показать мне сначала свою самую опасную форму, чтобы его характерные черты стали мне очевидны. Между лесом, куда я углублялся для встречи с тупи-кавахиб, и лесом наших краев такая огромная разница, что ее трудно выразить словами.

Снаружи амазонский лес кажется грудой застывших пузырей, вертикальным нагромождением зеленых наростов. Словно патологическое нарушение повсеместно исказило речной пейзаж. Но когда разрываешь внешнюю оболочку и проникаешь внутрь, все меняется: изнутри эта беспорядочная масса предстает величественным миром. Лес перестает быть земным беспорядком; его можно принять за новый планетарный мир, такой же богатый, как наш, и даже достойный его заменить.

Как только взгляд начинает различать близкие планы и разум преодолеет первое ощущение подавленности, приходит понимание этой сложной системы. Обозначаются последовательные уровни, которые, несмотря на разрывы и встречающиеся путаницы, воспроизводят привычный порядок. Сначала вершины растений и трав, которые заканчиваются на высоте человеческого роста; выше бледные стволы деревьев и лианы, воспользовавшиеся небольшим свободным от растительности пространством. Еще выше эти стволы исчезают, скрытые листвой или ярко-красным цветением диких банановых деревьев, pacova. Стволы выглядывают на мгновение из этой пены, чтобы снова затеряться в листве пальм; они выплывают оттуда на еще большей высоте, где появляются их первые горизонтальные ветви, лишенные листьев, но перегруженные эпифитами – орхидными и бромелиевыми – как суда такелажем. И уже в почти недосягаемой взгляду вышине этот мир заканчивается широкими сводами цветов – белых, желтых, оранжевых, пурпурных или сиреневых. Европейский зритель с восторгом узнает свежесть весны, но в таком несоразмерном масштабе, что в итоге величественное пламя осенней листвы кажется ему единственно достойным сравнения.

Этим воздушным этажам вторят другие, прямо под ногами путешественника. Было бы большим заблуждением думать, что идешь по земле, скрытой под неровным сплетением корней, побегов, травянистых растений и мха. Каждый раз, когда ноге случается промахнуться, рискуешь упасть в глубины, порой приводящие в замешательство. И присутствие Люсинды еще более усложняет движение.

Люсинда – это маленькая обезьяна с цепким хвостиком, сиреневой кожей и мехом сибирской белки, вида Lagothrix, здесь ее называют барригудо, из-за большого живота, характерного для этого животного. Мне ее подарила в возрасте нескольких недель одна индеанка намбиквара, которая кормила ее изо рта и носила ее день и ночь вцепившейся в волосы, заменившие маленькому зверьку материнские мех и хребет (матери обезьян носят своих малышей на спине). Бутылочки с соской, наполненные сгущенным молоком, восторжествовали над кормежкой изо рта, а наполненные виски, который погружал в сон бедное животное, дарили мне спокойную ночь. Но в течение дня было невозможно добиться от Люсинды больше одного компромисса: она соглашалась отказаться от моих волос только в пользу левого сапога, к которому с утра до вечера была прицеплена всеми четырьмя конечностями. На лошади это положение было возможным, в пироге – вполне сносным, но для путешествия пешком совершенно неприемлемым, так как каждый колючий кустарник, каждая ветка, каждый овраг заставляли Люсинду пронзительно верещать. Все усилия заставить ее перебраться на мою руку, плечо и даже волосы были тщетны. Ей нужен был левый сапог, единственная защита и единственное безопасное место в этом лесу, где она была рождена и прожила некоторое время, но нескольких месяцев рядом с человеком хватило, чтобы сделать лес настолько чужим, будто она выросла в условиях цивилизации. Итак, прихрамывая на левую ногу и почти оглохнув от упреков Люсинды за каждый неверный шаг, я старался не потерять из виду спину Абайтары. В зеленых сумерках наш гид шел быстрым и коротким шагом, обходя толстые деревья, за стволами которых он порой исчезал, прорубая ударами тесака неведомый нам маршрут, который нас уводил все дальше в лес.

Чтобы забыть об усталости, я позволял моему уму работать вхолостую. С ритмом шага маленькие стихотворения рождались в моей голове, и я целыми часами их переделывал, как безвкусное печенье, прожевав которое, не можешь сразу решить, выплюнуть его или проглотить. Атмосфера аквариума, которая царила в лесу, породила это четверостишие:

Или же, напротив, я воскрешал неприятное воспоминание о пригородах:

Или, наконец, четверостишие, которое всегда казалось незаконченным, хотя было вполне уместным; оно до сих пор приходит на ум, когда я подолгу хожу пешком:

К началу дня мы неожиданно столкнулись с двумя туземцами, которые шли в противоположном направлении. Старший, около сорока лет и с волосами до плеч, был одет в рваную пижаму. Другой, волосы которого были коротко обрезаны, был полностью голым, если не считать маленького соломенного рожка, накрывающего пенис; он нес на спине, в корзине из зеленых пальмовых ветвей, связанного большого орла-гарпию, сложенного, как цыпленок. Тот имел жалкий вид, несмотря на полосатое серо-белое оперение и голову с мощным желтым клювом, над которой возвышалась корона из взъерошенных перьев. У обоих индейцев в руках были лук и стрелы.

Из разговора, который завязался между ними и Абайтарой, выяснилось, что один из них был вождем деревни, в которую мы направлялись, а второй – его ближайшим помощником. За ними по лесу следовали остальные туземцы. Все шли к Машаду, чтобы нанести посту Пимента-Буэну визит, обещанный год назад. А орел был подарком, предназначенным его обитателям. Это нарушало наши планы, поскольку для нас было важно не просто встретить туземцев, а посетить деревню. И только обещанием многочисленных подарков, которые их ждали в лагере на реке Поркинью, нам удалось убедить их повернуть назад, сопровождать нас и принять в деревне (хотя поначалу они проявили крайнее нежелание). А затем мы вместе отправимся к реке.

Когда согласие было достигнуто, связанный орел был просто брошен на берег ручья, где он неизбежно должен был умереть от голода или стать добычей муравьев. В течение двух последующих недель о нем не говорили, кроме короткой фразы: «Орел умер». Двое кавахибов исчезли в лесу, чтобы объявить о нашем прибытии своим семьям, и мы продолжили путь.

Случай с орлом давал повод к размышлениям. Некоторые исследователи в своих отчетах рассказывают, что тупи разводили орлов и кормили их обезьяньим мясом, чтобы периодически выщипывать у них перья. Рондон отмечал тот же обычай у тупи-кавахиб, а другие авторы у некоторых племен с берегов рек Шингу и Арагуаи. И не было ничего удивительного ни в том, что племя тупи-кавахиб сохранило этот обычай, ни в том, что орел, их самая ценная собственность, должен был стать подарком, если наши туземцы действительно решили (как я сначала подозревал и в дальнейшем смог убедиться) покинуть окончательно деревню, чтобы присоединиться к цивилизации. Но тогда совершенно непостижимым кажется решение бросить орла на произвол судьбы. Однако вся история колонизации в Южной Америке или любом другом месте должна принимать во внимание эти радикальные отказы от традиционных ценностей, это разрушение жизненного уклада, когда потеря некоторых элементов влечет за собой немедленное обесценивание остальных – феномен, характерный пример которого я, быть может, только что наблюдал.

Обед на скорую руку, состоящий из нескольких поджаренных кусков xarque, разнообразили лесными плодами: орехи токари; плоды дикого какао с белой, кислой, как будто шипучей мякотью; ягоды дерева апама; плоды и семена кажу. Дождь лил всю ночь на пальмовые навесы над гамаками. На рассвете лес, безмолвный на протяжении всего дня, огласили на несколько минут крики обезьян и попугаев. Мы снова отправились в путь, и каждый старался не потерять из вида спину впереди идущего, из опасения, что стоит уклониться в сторону на несколько метров, как окончательно заблудишься, и звать на помощь будет бесполезно. Так как одна из самых удивительных особенностей этого леса – то, что он кажется погруженным в среду более плотную, чем воздух: туда проникал только слабый зеленоватый свет, и голоса были почти не слышны. Необычайная царящая здесь тишина, возможно, результат этой особенности, непременно захватит путешественника, если напряженное внимание, которого требует дорога, уже не заставило его замолчать. Эту гнетущую атмосферу усиливало моральное и физическое напряжение.

Время от времени наш гид наклонялся к краю своей невидимой тропинки, чтобы ловким движением поднять лист и показать нам скрытый под ним копьевидный обломок бамбука, наискось воткнутого в землю, чтобы ступня врага напоролась на него. Это ловушки, которые они называют «min», посредством которых тупи-кавахиб защищают подступы к своей деревне; прежде тупи использовали более крупные.

После полудня мы достигли castanhal, группы каштановых деревьев, вокруг которых туземцы (которые методично разрабатывают лес) расчистили маленькую поляну, чтобы было легче собирать упавшие плоды. Там обитало население деревни: обнаженные мужчины, носящие пениальный чехол, уже замеченный на помощнике вождя, женщины, на которых не было ничего, кроме полоски из тканого хлопка, некогда окрашенного красным уруку и порыжевшего вокруг поясницы от носки. Вцелом начитывалось шесть женщин, семь мужчин, из которых один подросток, и трое маленьких девочек, приблизительно одного, двух или трех лет. Вероятно, группа была одной из самых малочисленных, и трудно было представить, как ей удалось в течение, по крайней мере, тринадцати лет (то есть с момента исчезновения деревни Абайтары) выжить, отрезанной от всякого контакта с внешним миром. Среди них было двое страдающих параличом нижних конечностей: молодая женщина, которая передвигалась с помощью двух палок, и мужчина, тоже молодой, который ползал, как безногий. Его колени выступали над тощими ногами, распухшие с внутренней стороны и словно наполненные серозной жидкостью, пальцы левой ноги были парализованы, тогда как на правой сохранили подвижность. Однако оба инвалида могли перемещаться по лесу и даже преодолевать большие расстояния с видимой легкостью. Был ли это полиомиелит или какой-то другой вирус? Видя этих несчастных, предоставленных самим себе среди природы более враждебной, чем та, которой способен противостоять человек, я со скорбью вспоминал страницы Теве, который посетил тупи в XVI веке, где он удивляется, что этот народ, «состоящий из тех же элементов, что и мы… никогда… не страдает от проказы, паралича, летаргии, шанкровых или язвенных заболеваний, или других пороков тела, которые имеют видимые проявления». Он не подозревал, что он и его товарищи были предвестниками этих болезней.

Ближе к вечеру мы подошли к деревне. Она располагалась на расчищенной поляне, над узкой долиной горной реки. Позже я узнал, что это была Игарапе-ду-Лейтан, правый приток Машаду, в которую она впадает несколькими километрами ниже по течению от слияния с Риу-Муки.

Деревня состояла из четырех домов почти квадратной формы. Они располагались на одной линии, параллельно течению реки. Два самых больших дома были жилыми, о чем свидетельствовали висящие между столбами гамаки, сделанные из перевязанных между собой хлопковых веревок. В двух других (из которых один находился между двумя первыми) давно никто не жил – они больше напоминали сараи или шалаши. На первый взгляд казалось, что это дома того же типа, что и бразильские жилища этого района. В действительности, их конструкции отличались. План расположения столбов, поддерживающих высокую пальмовую крышу с двумя скатами, повторял план крыши в уменьшенном размере, так что строение принимало вид квадратного гриба. Тем не менее эта структура не была очевидной из-за присутствия ложных стен, которые были возведены вертикально вровень с крышей, но не соединялись с ней. Изгороди – это были именно они – состояли из пальмовых стволов, расколотых вдоль и вбитых вплотную друг к другу, выпуклой стороной наружу. В изгороди главного дома – расположенного между двумя сараями – в стволах были сделаны вырезы, образующие что-то вроде пятиугольных бойниц. С внешней стороны стволы были украшены схематическими изображениями красного и черного цвета, сделанными уруку и смолой. Эти изображения были представлены в определенном порядке: мужчина, женщины, орел-гарпия, дети, объект в форме бойницы, жаба, собака, большое четвероногое животное, которое я не смог распознать, две группы зигзагообразных линий, две рыбы, еще два четвероногих, ягуар, наконец, симметричный орнамент, состоящий из квадратов, полумесяцев и дуг.

Эти хижины ни в чем не походили на жилища соседних племен. Хотя, возможно, воссоздавали традиционную форму. Когда Рондон обнаружил тупи-кавахиб, их дома уже были четырехугольными или прямоугольными с двускатной крышей. К тому же, структура гриба не соответствует никакой новобразильской технике. Эти дома с высокой кровлей, впрочем, засвидетельствованы различными археологическими документами, относящимся к нескольким доколумбовым цивилизациям.

Рис. 37–38. Рисунки с внешней стороны хижины

Еще одна особенность тупи-кавахиб состоит в том, что они, как и их родственники из племени паринтинтин, не выращивают и не употребляют табак. Наблюдая за тем, как мы распаковываем наш запас веревочного табака, вождь деревни воскликнул с усмешкой: «Ianeapi!» – Это дерьмо!» В отчетах комиссии Рон-дона упоминалось, что во время первых контактов туземцы были так раздражены присутствием курильщиков, что отбирали у них сигары и сигареты. Однако, в отличие от паринтинтин, у тупи-кавахиб есть слово для обозначения табака – «tabak», то есть такое же, как у нас, производное от древних наречий Антильских островов и, очевидно, карибского происхождения. Вероятно, промежуточный этап может быть обнаружен в диалектах гуапо-ре, у которых встречается то же слово: то ли они заимствовали его из испанского (португалец говорит «fumo»), то ли их культура – это проникшая дальше всех в юго-западном направлении часть древней антило-гвианской цивилизации (столько признаков наводят на эту мысль), которая оставила следы своего перехода в низовьях Шингу. Следует добавить, что намбиквара – это закоренелые курильщики, тогда как другие соседи тупи-кава-хиб – кепкириват и мунде – нюхают табак с помощью специальных трубок. Таким образом, присутствие в самом центре Бразилии «бестабачных» племен представляет собой загадку, особенно если принимать во внимание, что среди древних тупи табак был очень распространен.

За неимением табака, деревня встретила нас тем, что путешественники XVI века называли кауи – kahui, как говорят тупи-кавахиб, – то есть пенный напиток из маиса, который туземцы выращивали в нескольких разновидностях на выжженных участках на краю деревни. Исследователи описывали котлы высотой с человека, в которых готовили этот напиток, и подчеркивали роль, доставшуюся девственницам племени, которые обильно плевали туда, чтобы вызвать брожение. Были ли котлы тупи-кавахиб слишком малы или просто в деревне не было других девственниц? Привели трех маленьких девочек и заставили их плевать в настой из измельченных зерен. Но поскольку одновременно питательный и освежающий напиток был употреблен тем же вечером, брожение продлилось недолго.

В огородах можно было увидеть – вокруг большой деревянной клетки, ранее занятой орлом и еще усыпанной костями – арахис, фасоль, различные стручковые перцы, маленькие инь-ямы, батат, маниоку и маис. Кроме этого туземцы собирали дикие плоды и лесной злак, несколько стеблей которого они привязывали за верхушку, ссыпая упавшие семена в маленькие кучки, которые потом нагревали на глиняной пластине, пока они не лопались, напоминая видом и вкусом попкорн.

Пока кауи проходил сложный цикл перемешиваний и кипений (женщины перемешивали его с помощью черпаков из половины бутылочной тыквы), я пользовался последними часами дня, чтобы внимательнее рассмотреть индейцев.

Если не считать куска хлопчатобумажной ткани вокруг бедер, женщины носили повязки, туго затянутые вокруг запястий и лодыжек, и ожерелья из клыков тапира или пластинок из костей оленя. Их лицо было татуировано сине-черным соком генипы: на щеках толстая косая линия, идущая от мочки уха до углов губ, перечеркнутая четырьмя маленькими вертикальными полосками, и на подбородке четыре горизонтальные наложенные линии, каждая украшена внизу бахромой полосок. Волосы, обычно короткие, у многих были заколоты гребнем или более тонким приспособлением, сделанным из деревянных палочек, соединенных хлопковой нитью.

Мужчины из всей одежды имели только пениальный конический чехол. Я наблюдал, как один туземец мастерил этот аксессуар. Две стороны свежего листа дикого банана были оторваны от центральной жилки, очищены от внешнего жесткого края и согнуты пополам в длину. Наложив обе части (приблизительно семь сантиметров на тридцать) одну на другую, так чтобы места сгибов соединялись под прямым углом, получают что-то вроде угольника, сделанного из двух слоев листа на сторонах и четырех на вершине, где обе полоски пересекаются. Этот угольник сгибается по диагонали, выступающие стороны срезаются и выбрасываются, и в руках мастера остается равнобедренный треугольник из восьми слоев. Он обматывается вокруг большого пальца, вершины двух нижних углов отрезаются и боковые края сшиваются с помощью деревянной иглы и растительного волокна. Вещь готова. Остается только ее надеть, вытянув крайнюю плоть через отверстие, чтобы чехол не упал. Все мужчины носят этот аксессуар, и если один из них свой теряет, он торопится зажать вытянутый конец крайней плоти под поясом.

В жилищах было мало имущества: гамаки из хлопковой веревки, несколько котелков на земле и миска, чтобы сушить на огне мякоть маиса или маниоки, калебасы, ступки и толкушки из дерева, снабженные колючками деревянные терки для маниоки, плетеные сита, резцы из зубов грызунов, коклюшки, несколько луков длиной примерно 1,7 м. Стрелы были нескольких видов: либо с острием из бамбука – копьевидные для охоты, или зазубренные для войны – либо с многочисленными остриями для рыбалки. Наконец, несколько музыкальных инструментов: флейты Пана, состоящие из тринадцати трубок, и флажолеты с четырьмя отверстиями.

С наступлением ночи вождь торжественно принес нам кауи и рагу из гигантской фасоли и стручкового перца, от которого невозможно было оторваться. Восхитительное блюдо после полугодовой жизни у намбиквара, которые не знают соли и перца и доходят до того, что опрыскивают блюда водой, чтобы остудить перед употреблением. В маленьком калебасе была местная соль – коричневатая вода, такая горькая, что вождь, который ограничивался тем, что наблюдал, как мы едим, решил попробовать ее в нашем присутствии, чтобы мы ни в коем случае не подумали, что в ней содержится яд. Эта приправа готовится с древесной золой toari branco. Несмотря на простоту ужина, достоинство, с которым он был подан, напомнило мне, что древние вожди тупи считали себя обязанными «держать стол открытым», по выражению одного путешественника.

Еще одна поразительная деталь: после ночи, проведенной в сарае, я обнаружил, что мой кожаный пояс обгрызен сверчками. Никогда до этого я не подвергался нападениям этих насекомых, ни в одном из племен, в которых я жил: каинганг, кадиувеу, бороро, паресси, намбиквара, мунде. И именно у тупи мне выпало пережить эту неприятность, вслед за Ивом д’Эвре и Жаном де Лери, которые столкнулись с этой проблемой за четыре века до меня: «…эти насекомые… не больше наших сверчков, они так же подбираются ночью группами к костру и если что-то находят, тут же обгрызают. Но с особенным аппетитом они набрасываются на воротники и сафьяновые сапоги, съедая всю верхнюю часть, так что хозяева находят их утром полностью белыми и ободранными…» Сверчки (в отличие от термитов и других вредоносных насекомых) сгрызают только верхний слой кожи, и действительно, я обнаружил свой пояс «полностью белым и ободранным», став свидетелем многовекового странного «симбиоза» между одним из видов насекомых и человеческой группой.

Как только взошло солнце, один из наших мужчин отправился в лес, чтобы пристрелить несколько голубей, порхающих на опушке. Спустя какое-то время послышался выстрел, но никто не обратил внимания. Вскоре прибежал один из туземецев, мертвенно-бледный и в состоянии сильного возбуждения. Он попытался нам что-то объяснить, но Абайтары не было рядом, и перевести его слова было некому. Со стороны леса, однако, слышались громкие крики, которые становились все ближе. И вскоре появился тот, кто кричал. Он бегом пересек огород, держа в левой руке свое правое предплечье, откуда свисала изуродованная конечность: он оперся на свое ружье, и оно выстрелило. Мы с Луишем пытались сообразить, как ему помочь. Три пальца и ладонь были почти раздроблены, казалось, ампутации не избежать. Но у нас не хватало смелости провести эту операцию и навсегда оставить калекой нашего спутника, которого мы наняли вместе с его братом в маленькой деревушке в окрестностях Куябы. Мы несли ответственность за этого молодого парня, и были привязаны к нему: он был по-крестьянски надежен и умен. Он занимался вьючными животными, и его работа требовала ловкости рук при укладке и креплении грузов на спины мулов и быков – ампутация была для него равносильна гибели. Преодолевая страх, мы решили хоть как-то вправить ему пальцы, сделать повязку из того, что было под рукой, и отправиться в обратный путь. Как только мы вернемся в поселение, Луис отвезет раненого в Урупу, к нашему врачу. Если туземцы согласятся на этот план, я останусь с ними на берегу реки в ожидании галиота, который вернется за мной через две недели (нужно было три дня, чтобы спуститься по реке, и около недели, чтобы подняться по ней). Напуганные случившимся и тем, что это может повлиять на наши дружеские отношения, индейцы приняли мое предложение. И не дожидаясь, пока они закончат свои приготовления, мы вернулись в лес.

Путешествие было подобно кошмару и почти не оставило воспоминаний. Раненый был не в себе на всем протяжении пути, идя с такой скоростью, что мы не могли угнаться за ним. Он шел во главе, обогнав даже проводника, не испытывая ни малейших сомнений в выбранном проходе, который навсегда исчезал за нашими спинами. Заставить его уснуть ночью мы могли только с помощью снотворного. К счастью, он был непривычен к лекарствам, и они действовали быстро. Когда мы достигли поселения, после полудня следующего дня, выяснилось, что в его ране завелись черви, что и было причиной невыносимой боли. Но когда, через три дня, он был доверен врачу, тот сделал заключение, что рука была спасена от гангрены, потому что черви съели разлагающиеся ткани. Необходимости в ампутации не было, и череда маленьких хирургических вмешательств, которые длились около месяца и при осуществлении которых Веллар использовал все свое мастерство вивисектора и энтомолога, вернула работоспособность руке Эмидио. Прибыв в Мадейру в декабре, я его, уже выздоравливающего, отправил самолетом в Куябу, чтобы сберечь силы. Вернувшись в эти края в январе, чтобы встретить там основную часть моей группы, я навестил его родителей и выслушал их гневные упреки в свой адрес. Конечно, не из-за страданий их сына (для жизни сертана это был вполне обычный случай), а из-за того, что мне хватило жестокости оторвать его от земли и поднять в воздух – они видели в этом дьявольское испытание и не представляли, как можно подвергнуть ему христианина.

Теперь у меня была новая семья: вождь Таперахи и четыре его жены – Марубаи, самая из старшая из всех; ее дочь от первого брака Кунхатсин; Такваме и совсем юная, разбитая параличом Ианопамоко. В этой полигамной семье было еще пять детей: двое мальчиков – Камини и Пвереза, одному – пятнадцать, другому – семнадцать, и трое маленьких девочек – Паераи, Топекеа и Купекахи.

Также с ними жил помощник Таперахи, Потьен, примерно двадцати лет от роду, он был сыном Марубаи от предыдущего брака, одна пожилая женщина Виракару, двое ее молодых сыновей Таквари и Карамуа. Таквари был холост, а Карамуа женился на своей едва достигшей «брачного возраста» племяннице по имени Пенхана. И, наконец, в семью был принят их юный кузен Валера, тоже страдающий параличом.

В отличие от намбиквара, тупи-кавахиб не скрывают своих имен, более того, как отмечает один из исследователей XVI века, все они имеют определенное значение. «Подобно тому, как мы придумываем клички животным, – пишет Лери, – индейцы в качестве имени для ребенка использует названия хорошо знакомых явлений окружающей действительности: Саригуа – четвероногое животное, Аринян – курица, Арабутан – бразильское дерево, Пиндо – высокая трава и так далее».

Почти всегда индейцы сами объясняли мне значение своего имени: Таперахи – маленькая птичка с черно-белым оперением, Кунхатсин – белокожая женщина, Такваме и Таквари – происходят от названия одного из сортов бамбука takwara, Потьен – пресноводная креветка, Виракару – кожный клещ (по-португальски «bicho de pé»), Карамуа – растение, Валера – тоже один из сортов бамбука.

Другой путешественник XVI века, Штаден, писал, что женщин в основном «называют именами птиц, рыб, плодов» и что когда муж убивает пленника, то ему вместе с женой приходится брать другое имя. Мои новые товарищи уже прошли через это, так Карамуа звали раньше Жанаку, мне объяснили, что «он уже убил человека».

В детском возрасте и в юности индейцы часто получают прозвища, которые «привязываются» к ним до конца жизни. Таким образом, у человека существуют два, три, или даже четыре имени, и каждый индеец с удовольствием о них рассказывает.

Изучение имен представляет собой значительный интерес, поскольку каждый род на протяжении столетий, называя ребенка, следует семейным традициям, прибавляет к имени постоянно повторяющуюся часть слова, переходящую от отца к детям. Большинство имен в одной семье имеет общие корни, говорящие о принадлежности к одному роду. Так произошло и с жителями деревни, которую я изучал: все они были в родственных связях, составляли род «mialat» (от индейского – «кабан»), однако браки заключались и с другими кланами: паранауат (река), такватип (бамбук) и другими. Имена всех членов клана такватип имели общие корни, происходили от одного эпонима: и «так-вам», и «таквари», и «валера» – все это названия разных сортов бамбука, «топехи» – бамбуковый плод, «карамуа» – похожее на бамбук растение.

Одной из удивительных особенностей социального устройства этих индейцев была почти полная монополия вождя на владение женщинами. Четыре из шести достигших половой зрелости женщин были его женами. И это только потому, что из двух других одна была его сестрой – Пенхана, другая – в преклонном возрасте, никого больше не интересовавшая – Виракару. Кажется, Таперахи мог иметь столько жен, скольких он способен материально обеспечить. Главной женщиной в семье была самая юная (если не брать в расчет парализованную Ианопамоко) из всех – Кунхатсин. По мнению местных жителей, да и на мой взгляд тоже, девушка была необычайно красива. Согласно законам «семейной иерархии», за Кунхатсин следовала ее мать и вторая жена Таперахи – Марубаи.

Пожалуй, старшая жена больше всех помогала Таперахи в рабочих делах, а все остальные занимались домашним хозяйством: кухней и детьми, которые росли и воспитывались все вместе, малышей кормили грудью по очереди и часто даже не могли определить, чей именно это ребенок. Зато старшая жена сопровождала Таперахи в поездках, помогала принимать гостей, хранила полученные подарки, распоряжалась по хозяйству. Заметим, что у индейцев намбиквара все было наоборот: старшая жена являлась хранительницей семейного очага, а другие супруги помогали в делах.

Привилегированное положение вождя относительно женщин, скорее всего, основывалось на признании его особенной природы. У Таперахи был особенный темперамент, случались приступы страха, отчаяния, гнева, тогда он мог спокойно убить человека (я еще расскажу об этом) и приходилось его успокаивать. Был у него и дар предсказателя и другие таланты, а также необычный «сексуальный аппетит», удовлетворять его должны были несколько супруг. В течении тех двух недель, что я провел среди индейцев, меня не раз удивляло странное поведение Таперахи по отношению к домочадцам. У него была какая-то смутная навязчивая идея, что-то неизвестное очень его беспокоило: трижды в день он перевешивал свой гамак и пальмовый навес, защищающий от дождя, ходил по пятам за женами, детьми, Потьеном. По утрам вместе с женами он уходил в лес, чтобы, как объяснили индейцы, совокупляться. Через полчаса или через час они возвращалась, и вновь начиналась «перестановка».

Ко всему прочему, Таперахи, пользуясь полигамной привилегией, иногда предоставлял своих жен товарищам и гостям для любовных утех. Потьен был не только заместителем Таперахи в вопросах управления деревней, он принимал активное участие в семейной жизни, иногда даже готовил для детей, кормил их, пользовался милостями хозяина. Что касается иностранцев, почти все путешественники XVI века обращают внимание на невероятный либерализм вождей тупинамба. Когда я приехал в деревню, законы гостеприимства тоже сделали свое дело: Таперахи, пытаясь показаться мне радушным хозяином, отдал Ианопамоко индейцу Абайтару, правда, она оказалась беременной. Вплоть до моего отъезда она делила с ним гамак и пищу.

Однако, как признался мне Абайтара, этот поступок был далеко небескорыстным. Таперахи предлагал отдать Ианопамоко насовсем, но взамен требовал у Абайтары его маленькую дочь – Топехи, которой в то время исполнилось всего восемь лет. «Kari-jiraen taleko ehi nipoka», – говорил он мне, что означало: «Вождь хочет жениться на моей дочери». Сам Абайтара не очень-то желал жениться на Ианопамоко, ведь девушка была больна: «Она даже не сможет пойти на реку за водой». К тому же, условия такого обмена казались ему несправедливыми: взрослая парализованная женщина и здоровая, полная жизни маленькая девочка. У Абайтары были другие надежды: вопреки желаниям Топехи, он собирался в недалеком будущем взять в жены двухлетнюю малышку Купекахи, которая будучи дочерью Такваме, принадлежала к одному с ним клану такватип, и Абайтара в сущности был ее дядей. В свою очередь, Такваме, по условиям «брачной сделки», была обещана индейцу из другого племени – Пимента-Буэну. Таким образом было бы восстановлено семейное равновесие, поскольку Таквари, со своей стороны, был «обручен» с малышкой Купекахи, но в результате всех этих «супружеских торгов» Туперахи лишился бы двух жен из четырех, однако с помощью Топехи возвратил бы одну.

Каким был исход этих обсуждений, я не знаю; но в течение двух недель совместной жизни они вызвали напряжение между главными действующими лицами, и ситуация становилась иногда тревожной. Абайтара был одержим мечтами о своей двухгодовалой невесте, видя в ней, несмотря на его тридцать или тридцать пять лет, супругу, близкую его сердцу. Он делал ей маленькие подарки, и когда она резвилась на берегу, он любовался и меня заставлял любоваться ее маленьким крепким телом: какой красивой девушкой она станет через десять или двенадцать лет! Несмотря на годы вдовства, это долгое ожидание не пугало его; правда, он рассчитывал, что Ианопамоко скрасит ему это время. В нежных волнениях, которые ему внушала маленькая девочка, смешивались простодушные эротические мечтания, обращенные к будущему, отцовское чувство ответственности по отношению к маленькому существу и сердечная забота старшего брата, у которого поздно появилась сестричка.

Неравенство в распределении женщин усугубляется еще и обычаем левирата, согласно которому вдова была обязана снова выйти замуж за родственника мужа, как правило, за его брата. Так, например, случилось с Абайтарой: против своей воли он взял в жены вдову покойного брата – нужно было подчиняться порядкам, заведенным в семействе, да и сама вдова настаивала на этом, «постоянно крутилась вокруг него». Кроме того, у племен тупи-кавахиб существовал и обычай братского многомужия. Например, у тщедушной, едва достигшей «брачного возраста» Пенханы было несколько мужей: между собой ее делили Кара-муа, его брат Таквари, а также Валера, состоявший с ней в некровном родстве. Об этом союзе говорили: «Он одолжил свою жену брату», поскольку «брат брату не завидует». Как правило, деверь и свояченица не то чтобы избегали общения, но предельно сдержанно относились друг к другу. Когда мужчина «одалживал» женщину брату, родственники продолжали разговаривать непринужденно. Братья болтали, смеялись, ели за одним столом. Однажды, когда Таквари «взял у брата» Пенхану, мы вместе завтракали, и Таквари попросил своего брата Карамуа «позвать Пенхану, чтобы она тоже покушала»; хотя Пенхана была не голодна, поскольку они с мужем уже поели, она все же пришла, съела немного и удалилась. Абайтара тоже оставил нас и отправился завтракать с Ианопамоко.

Принципы многомужия и многоженства соответствовали тем задачам, которые поставил вождь перед тупи-кавахиб. Спустя две недели, простившись с индейцами намбиквара, я вдруг осознал, насколько по-разному могут решаться одни и те же проблемы даже в соседних племенах, живущих очень близко друг к другу. Полигамия была распространена и среди намбиквара, и среди тупи-кавахиб, но Таперахи обладал рядом «брачных преимуществ», и поэтому в деревне, которой он управлял, число потенциальных мужей не соответствовало числу «свободных женщин». Однако вместо того чтобы, как тупи-кава-хиб, ввести принцип многомужия, намбиквара допускают гомосексуальные отношения среди подростков. Тупи-кавахиб считают подобную связь ущербной и осуждают ее. Лери насмешливо написал о предках этого племени: «Когда они ссорились, то иногда называли друг друга “тивир” (индейцы тупи-кавахиб произносили похожее слово “теукурува”), это переводится как – “мужеложец”, из этого можно сделать вывод (хотя я не берусь ничего утверждать), что они осуждали подобное поведение».

В племени тупи-кавахиб институт вождей был организован сложно, и наша деревня сохраняла с ним по сути лишь символическую связь. Так в обнищавшем королевстве верный рыцарь становится простым камергером, чтобы спасти престиж короля. Этим рыцарем для Таперахи оказался Потьен. Он с таким усердием и глубоким уважением служил вождю, что и другие члены группы держались с должной почтительностью. И со стороны порой возникало ощущение, что «Таперахи еще держит власть», как некогда Абайтара, у которого в подчинении было несколько тысяч индейцев. В те времена группа лиц, представляющая свое племя на совете вождей, своеобразный «двор», состояла из четырех «сословий»: вождь, охрана, юные воины и свита. Вождь имел право казнить и миловать. В XVI веке осужденных топили в воде, это поручали делать юным воинам. Однако вождь заботился о своем племени и умел вести переговоры с иностранными торговцами. В его находчивости я имел случай убедиться лично.

У меня был небольшой алюминиевый котелок, в котором мы варили рис. Однажды утром Таперахи, взяв с собой в качестве переводчика Абайтару, пришел ко мне с просьбой одолжить эту посудину, взамен он обещал постоянно, пока я живу в племени, снабжать меня кауи. Я пытался объяснить, что у нас нет другой кухонной утвари, а пока Абайтара переводил, с лица Таперахи не сходила радостная улыбка, словно любое мое слово для него означало только безоговорочное согласие. И действительно, когда Абайтара перевел, что я не могу выполнить эту просьбу, Таперахи схватил котелок и, не церемонясь, положил вместе с остальным своим снаряжением. Я ничего не мог с этим поделать. Впрочем, он сдержал свое обещание и в течение целой недели нам приносили отличную кауи, с добавлением маиса и токари. И я располагал этим напитком в огромных количествах, ограниченных лишь заботой о слюнных железах трех малышек.

Этот случай напомнил мне слова Ива д’Эвре: «Если кто-то из индейцев хочет заполучить какую-нибудь вещь, он откровенно говорит о своем желании. Даже если этот предмет очень дорог его первообладателю, то он отдаст его немедля, однако с условием, что если у просителя есть другая вещь, которая нравится дающему, ее отдадут ему по первой же просьбе».

Роли своего вождя тупи-кавахиб понимают не так, как намбиквара. Стремясь объяснить окружающим, что он для них значит, тупи-кавахиб говорят: «Вождь всегда весел». Удивительная энергичность, с которой Таперахи принимается то за одно, то за другое дело, лишний раз подтверждает это определение. Но статус Таперахи объясняется не только особенностями его характера. У тупи-кавахиб, в отличие от намбиквара, власть передается по наследству от отца к сыну: Пвереза в свое время сменит своего отца, несмотря на то, что он младше своего брата Камини. Имеются и другие сведения, подтверждающее своеобразное превосходство младшего сына над старшим. В племенах намбиквара ситуация была противоположной. В прошлом одной из обязанностей вождя была организация праздников, на которых он был «хозяином» и «господином». Мужчины и женщины расписывали тела (с помощью фиолетового сока неизвестного мне растения, который использовали также при оформлении глиняной посуды), звучала музыка, пели песни, танцевали. Четверо или пятеро музыкантов играли на больших дудках: их делали из бамбуковых стеблей длиной 1,2 метра, к концу которых крепилась маленькая трубочка с язычком, небольшая прорезь сбоку закрывалась пробкой из древесного волокна. Когда «хозяин» праздника подавал знак, индейцы носили одного из музыкантов на плечах: это была игра-состязание, похожая на mariddo в племени бороро или на «пробежку с бревном» у индейцев жес.

Созывали на игрища заранее, чтобы участники успели поймать и закоптить мелких животных (крыс, обезьян, белок), связку которых они надевали на шею.

Когда играли в «колесо», делились на две команды – младших и старших. Участники игры собирались на круглой полянке, что была в западной части деревни, а два метателя, по одному из каждой команды, располагались друг против друга: один – в северной части, другой – в южной. Они раскачивали два круглых деревянных колеса, сделанных из спила стволов, а затем отпускали их катиться по деревне, другим игрокам нужно было попасть в обруч стрелой. Попавший забирал стрелу у команды соперников. Эта игра удивительным образом напоминала развлечения североамериканских индейцев.

Затем стреляли по куклам-мишеням, что было небезопасно, поскольку тот игрок, чья стрела попадала не в цель, а в деревянной столбик, к которому крепилась кукла, с этих пор становился отмеченным особым магическим знаком злого рока. Та же судьба ждала и тех, кто вместо обезьянок и кукол из соломы вырезал из дерева фигурку человека.

Так день за днем я собирал крохи прекрасной, некогда поразившей Европу культуры, которая угасала на правом берегу верхнего течения Машаду. Казалось, что как только я уеду, она исчезнет совсем. Когда 7 ноября 1938 года я ступил на галиот, вернувшийся из Урупы, индейцы тотчас же направились в Пимента-Буэну, чтобы присоединиться там к своим товарищам и к соплеменникам Абайтары.

Тяжело наблюдать, как исчезают элементы быта умирающей культуры. И все же в самый последний момент меня ожидал сюрприз. Наступала ночь, догорал костер, в его тусклом свете жители готовились ко сну. Вождь Таперахи уже улегся в гамаке и вдруг отрешенно и нерешительно затянул песню, казалось, что его собственный голос неподвластен ему. Тут же к нему подбежали двое мужчин (это были Валера и Камини) и уселись на корточках у него в ногах. Дрожь возбуждения охватила индейцев. Валера крикнул пару раз. Голос вождя стал более отчетливым, его голос окреп. И внезапно я понял, что случилось: Таперахи собирался устроить спектакль, разыграть что-то вроде оперетты с пением и монологами. Он один исполнял по меньшей мере дюжину ролей. У каждого персонажа были свои интонации, особенный тон (пронзительный, писклявый, полный гортанных звуков или гудящий, словно колокол), а также музыкальная тема, представлявшая собой вариацию общего лейтмотива. Мелодии были невероятно похожи на грегорианские. И если ритуал с флейтой Пана в племени намбиквара напомнил мне «Весну священную» Стравинского, то эта музыка походила на экзотическую версию балета «Свадебки».

Абайтара был увлечен представлением и забывал комментировать, но все же объяснил мне в общих чертах, о чем шла речь. Это был фарс: главное действующее лицо – птица жапим (иволга с черно-желтым оперением, модуляции ее щебетания очень похожи на человеческую речь). На протяжении всей пьесы она сталкивается с другими персонажами животного мира: черепахой, ягуаром, ястребом, муравьедом, тапиром, ящерицей и т. д. Встречаются на ее пути и обычные предметы – лук, пест, палка, а также настоящий призрак – дух Маира. Каждый образ был воплощен очень точно, стиль его воплощения отражал его природу, и скоро я смог узнавать персонажей, которых показывал Таперахи. Сюжетная линия строилась на приключениях жапим: ее жизни угрожали хищные животные, но иволга сумела всех перехитрить и одержать победу. Целых две ночи повторялось (или даже продолжалось?) это представление, каждый такой спектакль длился около четырех часов. Когда Таперахи был особенно вдохновлен, он много пел и рассказывал: все бурно ему аплодировали; иногда он немного сникал, голос его слабел, он переходил от эпизода к эпизоду, не останавливаясь на подробностях. Тогда один или два индейца из общего хора начинали кричать в унисон, или хлопали, или предлагали какую-нибудь мелодию, или же просто подхватывали и развивали какой-нибудь диалог, давая передохнуть главному исполнителю. Придя в себя, Таперахи вновь пускался в рассказы и песнопения.

С наступлением глубокой ночи стало заметным, что это музыкально-поэтическое творчество сопровождалось у вождя утратой чувства реальности, персонажи полностью завладели его сознанием. Его интонации становились все более странными, словно говорил не один Таперахи, а множество разных индейцев. После очередного действия пьесы, едва затянув песню, Таперахи встал из гамака, принялся искать что-то в толпе зрителей, требуя кауи. В него «вселился дух». Он будто бы совсем обезумел, внезапно схватился за нож и подбежал к своей старшей жене Кунхатсин. Ей удалось избежать нападения, скрывшись в лесу, а другие индейцы схватили вождя и привязали его к гамаку, в котором он тотчас же заснул. На следующий день все уже было в порядке.

Когда я приплыл в Урупу, где ходили моторные лодки, оказалось, что мои спутники уже устроились в стоящей на сваях соломенной хижине, разделенной на комнаты перегородками. Мы вынуждены были задержаться: из-за постоянных дождей вода в реке поднялась, и первая лодка могла пройти только через три недели. Нам ничего не оставалось, как продать местным жителям остатки нашего снаряжения или обменять их на цыплят, яйца, молоко (здесь было всего несколько коров). Мы бездельничали и восстанавливали силы. По утрам пили молоко, добавляя в него немного оставшегося у нас шоколада, завтракали, глядя на то, как Веллар вытаскивал осколки из руки Эмидио и лечил его. Это было жуткое, но любопытное зрелище, чем-то напоминавшее полный затаившихся опасностей дремучий лес. Глядя на свои руки, я принялся рисовать их – получились интересные пейзажи, пальцы сплетались с ветками, превращались в длинные лианы. Около дюжины рисунков пропало во время войны (на каком из немецких чердаков они были забыты?). Почувствовав облегчение, я вновь принялся рассматривать предметы, наблюдать за людьми.

Вдоль берега – от Урупы до реки Мадейры – посты телеграфной линии соседствуют с редкими хижинами серингфейрос, рабочих, добывающих каучук: вот и все местное население. Жизнь здесь не так абсурдна, как в равнинных деревушках, и гораздо меньше напоминает кошмар. Особенности природных условий определяют характер хозяйствования. Во дворе зреют арбузы – этот розоватый, чуть подтаявший тропический снег, за домом взаперти живут съедобные сухопутные черепахи, которые здесь заменяют цыпленка для воскресного обеда. По праздникам готовят gallinha em molho pardo – курицу в коричневом соусе, а также bolo podre (буквально переводится как «гнилое пирожное»), cha de burro (дословно: «вареный осел») – это маис, пропаренный в молоке, и, наконец, baba moça («девичья слюна») – творог с медом. Невкусный резкий сок маниоки сбраживают со стручками перца, и через несколько недель получается нежный и очень вкусный соус. Так выглядит местное изобилие, здесь говорят: «Aqui sa falta o que não tem» – «Нам недостает лишь того, что мы еще не заполучили».

Местная кухня – настоящий «рог изобилия». Для языка Амазонии характерна крайняя степень оценочности явлений. О лекарственном средстве или о десерте говорят – «хорош (или плох) как черт», водопад называют «головокружительным», кусочек дичи – «чудовищно большой». Речь крестьян очень любопытна, особенный интерес представляют некоторые языковые деформации, основанные на звуковой инверсии: здесь произносят «percisa» вместо «précisa», «prefellamente» вместо «per-fettamente» и «Tribucio» вместо «Tiburcio». Молча размышляя о чем-то, иногда крестьянин неожиданно восклицает: «Sim Senhor!» или «Disparate!» Эти резкие по сути междометия очень точно характеризуют ход его запутанных и мрачных, словно таинственный лес, мыслей.

Изредка сюда приплывают на пироге странствующие торговцы – regatão или mascate (как правило, сирийцы или ливанцы); они привозят отсыревшие в долгом путешествии медикаменты и старые газеты. Так, листая один из номеров, найденный в хижине добывающего каучук рабочего, я узнал о Мюнхенском соглашении и всеобщей мобилизации с опозданием на четыре месяца.

Заметим, что у жителей лесных районов воображение развито лучше, чем у жителей саванн. Среди них много поэтов; например, в одной встреченной мною семье отец и мать, Сандоваль и Мария, очень необычно называли своих детей, они переставляли местами слоги в собственных именах, и получилось: Вальма, Вальмария, Вальмариза – для девочек; Сандомар, Маривал, Вальдомар, Валькимар – для мальчиков. Здешние «эрудиты» своим сыновьям дают имена знаменитых философов – Ньютон или Аристотель, а также придумывают названия для лекарственных средств, которые пользуются особенным спросом среди жителей Амазонии: «Драгоценная настойка», «Восточный тоник», «Особенная Гордона», «Бристольские пилюли», «Английская вода», «Небесный бальзам». Если они при этом и не принимают хлоргидрат хинина вместо глауберовой соли (с необратимыми последствиями), то способны для успокоения зубной боли выпить целую упаковку аспирина. Неслучайно маленький склад, построенный в нижнем течении реки Машаду, поставлял на пироге к верховью лишь два вида товаров: клистирные кружки и могильные ограды.

Кроме такой «искусной» медицины, прибегают и к другим способам лечения – к «народным» средствам: существует специальная система заклинаний – «oraçôes» и запретов «resguar-dos». Во время беременности женщина не должна ограничивать себя в еде. В течении первых восьми дней после родов она может есть только курицу или куропатку. Затем, вплоть до сорокового дня, в пищу употребляют мясо козленка и некоторые виды рыбы – pacu, piava, sardinha. Начиная с сорок первого дня женщина может возобновить сексуальные отношения и включить в меню кабана и так называемую «белую» рыбу. Целый год запрещено употреблять мясо тапира, сухопутной черепахи, красного козленка, а также дикого индюка и рыбы без чешуи. Местные жители объясняют такие предписания следующим образом: «Это проявление божественных законов: когда мир создавался вновь, женщина была очищена от прежних “грехов” лишь на сороковой день. Если она не будет следовать этой “диете”, исход будет ужасен. В конце менструального цикла она станет нечистой, поэтому мужчина, который будет находиться рядом с нею, также будет нечистым: таковы законы, придуманные богом для женщин, поскольку женщина – существо тонкое».

А вот пример из области черной магии: «Заклинание черной жабы» («Oração do sapo secco»), оно описано в «Книге Святого Киприана», продающейся бродячими торговцами. Для колдовского обряда нужно взять большую жабу «curucu» или «sapo leiteiro», непременно в пятницу закопать ее по шею в ямку с горячими углями, в результате пламя поглотит ее: через восемь дней можно пойти посмотреть, что получилось. На этом месте должен появиться «стебелек древа с тремя разноцветными веточками»: белая – символ любви, красная – отчаяния, черная – скорби. Легенда гласит, что жаба, которую не съел гриф-стервятник, может избавить человека от тех или иных чувств, переживаний. Нужно сломать соответствующую ветку, в зависимости от ваших желаний, и спрятать ее подальше от чужих глаз. Закапывая жабу в землю, произносят заклинание:

Местные жители читали также – «Заклинания фасоли» и «Заклинания летучей мыши».

В этих местах, где реки проходимы только для небольших моторных лодок, а представленная городком Манаус цивилизация, с которой сталкиваются два-три раза в жизни, становится единственно реальной, заменяя стершееся на три четверти воспоминание, есть свои чудаки и изобретатели. Одним из них был глава телеграфного поста, который разрабатывал и держал под паром прямо среди леса огромные плантации для себя, жены и двоих детей. Еще он мастерил граммофоны и бочками изготавливал водку. Но судьба была жестока к нему: каждую ночь на его лошадь нападали летучие мыши-вампиры. Он накрывал лошадь попоной из брезентового тента, но она порвалась в клочья о ветви. Тогда он попытался намазать шкуру лошади соком острого перца, а затем и медным купоросом, но вампиры «стирали все крыльями» и продолжали пить кровь несчастного животного. Единственным спасением было нарядить лошадь в четыре сшитых друг с другом шкуры кабана. Богатое воображение этого человека помогает ему забыть самое большое разочарование: посещение Манауса. Он потратил все свои сбережения: на врачей, пользовавшихся его простодушием, на жизнь в отеле, где его морили голодом, наконец, на собственных детей, подстрекаемые продавцами, они опустошали прилавки.

Мне бы хотелось еще рассказать об эксцентричности и отчаянии, взращенных амазонским образом жизни у ее вызывающих сострадание обитателей. Об этих святых и героях, таких как, например, Рондон и его спутники. Они исследовали неизвестные земли, вооружившись лишь идеями позитивизма. Они предпочли бы погибнуть от руки воинственных индейцев, но не открывать по ним ответный огонь. Сломя голову они неслись в лесную чащу на странную встречу с дикими племенами, о которых больше никто не знал; едва успев собрать скромный урожай сведений, они получали в спину стрелу. Это были мечтатели, которые строили свою недолговечную империю там, где никто на это не решался. Были и фанатики, которые вдали от мира расточительно развивали такую бурную деятельность, какая других привела бы на трон вице-короля. И, наконец, жертвы собственного энтузиазма, чьи судьбы стали сором, сметенным рукой власть имущих. По прихоти судьбы этих странных искателей приключений можно найти на берегах Машаду, на краю лесов, среди племен мунде и тупи-кавахиб.

Далее я приведу один неуклюже написанный, но очень примечательный рассказ, который я однажды вырезал из амазонской газеты.

В 1920 году цены на каучук упали, и главный начальник (полковник Раймюндо Перейра Бразиль) уехал с берегов Игарапе-Сан-Томе, оставив участки каучуконосов более или менее неосвоенными. Прошло время. Я покинул земли полковника, но душа подростка сохранила воспоминания об этих богатых лесах, я навсегда запечатлел их в своей душе, и эти слова никогда не сотрутся. Постепенно я пробуждался от апатии, в которую всех повергало падение цен на каучук. И я вдруг вспомнил о каштанах – castanhaes, которые видел на Игарапе-Сан-Томе, хотя обычно я довольно сдержан и привык к бразильским орехам.

В гранд-отеле города Белем однажды я повстречал своего бывшего начальника полковника Бразила. Он был еще довольно богат. Я попросил его разрешения использовать рощи ореховых деревьев. Он легко согласился, сказав: «Все заброшено и все это очень далеко. Я не знаю, как живут те, кто не сумел убежать, но это меня не волнует. Можешь там работать».

Я собрал свои скромные пожитки, попросил кредит у «aviação» [так называют торговца, дающего в кредит], а также взял в долг в домах Ж. Адониса, Аделино Ж. Бастос, в компании «Гонсалес Парейра и Комп.», купил билет на теплоход «Амазон Ривер» и отправился в Тапажос. В городе Итайтуба я встретил Руфино Монт Палму и Меленсио Теллес де Мендоса. Каждый из нас привез по пятьдесят человек. Мы объединились и преуспели. Вскоре мы добрались до устья реки Игарапе-Сан-Томе. Местное поселение было заброшенным и мрачным: безумные старики, полуголые женщины, вялые и испуганные дети. Когда жилища были построены и все было готово, я собрал рабочих с семьями и сказал: «Для каждого найдется boia – сигареты, соль, мука. У меня в хижине нет ни часов, ни календаря. Работать начинаем, когда первый луч света упадет на наши мозолистые руки, отдыхать будем ночью, дарованной нам Богом. Несогласные не получат еды, им придется довольствоваться кашей, сваренной из орехов patmier, подсоленной пальмовыми почками. Запасов продовольствия нам хватит только на шестьдесят дней, мы должны употребить это время с пользой: нельзя терять ни минуты».

Мои товарищи последовали моему примеру, и через шестьдесят дней мы собрали 1420 бочек орехов (в каждой бочке – почти по 130 литров). Нагрузив пироги, мы с небольшим экипажем спустились до Итайтубы. Однако я, Руфино Монт Пальма и еще несколько человек из нашей бригады остались дожидаться катера «Сантельмо», задержаться нам пришлось на две недели. Прибыв в порт Пиментал, мы пересели на небольшой пароход «Сертанежу», идущий до Белема. Мы продали 500 гектолитров каштанов, 47 мильрейсов за каждый, ($2,3). К сожалению, четыре человека из нашей бригады умерли во время переезда. Больше мы никогда туда не возвращались. На сегодняшний день цена выросла до 220 мильрейсов за гектолитр, по имеющимся у меня сведениям до сезона 1936/37 года такого высокого курса еще не было. Бесспорно, теперь сборщиков и торговцев каштанами ожидает невероятный успех, несопоставимый даже с сомнительными достижениями добытчиков алмазов. Вот так, друзья мои из Куябы, налаживают сбор каштанов в штате Мату-Гросу.

В результате предпринимателю и его товарищам удалось за шестьдесят дней заработать примерно 3500 долларов на сто пятьдесят – сто шестьдесят человек. А что сказать о добытчиках каучука, агонию которых я наблюдал в последнюю неделю моего пребывания в Бразилии?

Два основных вида растения, дающих латекс, гевея и кастил-лоа, на местном диалекте называются соответственно – серинга и кауша. Первый вид – наиболее важен в производстве. Он произрастает по берегам рек: бежевые кустарники рассеяны по территории, находящейся в неопределенном владении. Странным образом разрешение на работы в этих землях было дано правительством не законным владельцам, а неким «патронам» – «patrões de seringae», которые содержали склады продовольствия и других запасов либо как независимые предприниматели, либо как концессионеры небольшой компании, занимающейся речными перевозками и имеющей монополию на всю навигацию в течении местной реки и ее притоков. Добытчики каучука, это, прежде всего, «клиенты», так называемые «freguêz», они должны были приобретать все необходимые для производства товары в определенном магазине, рядом с которым работали, aviação (кредитор, ничего не имеющий общего с авиацией) давал ссуду на покупку орудий труда, инструментов, продовольствия, взамен он брал весь собранный «урожай», погашая этим ссуду. Он предоставлял концессию на места сбора (collocação), это были несколько круговых маршрутов, начинавшихся и заканчивавшихся у хижины на берегу и проходивших мимо наиболее производительных деревьев в ближайшем лесу. Деревья в свою очередь отбирались другими служащими «патрона» mateiro (лесорубами) и ajudante (помощниками).

Рано утром (поскольку считается, что нужно начинать трудиться еще затемно) добытчики каучука – серингейро по одной из протоптанных тропинок идут на работу, в руках у них изогнутый нож – faca, к шляпе прикреплен фонарик – coronga, словно у шахтера. Очень аккуратно, по специальной технологии, которую называют «свернутое знамя» или «рыбная косточка», рабочие надсекают стебли гевеи, поскольку если сделать надрез неправильно, то дерево может остаться сухим или вытечь.

К 10 часам утра, когда обработано 150–180 деревьев, серингейро идут завтракать, возвращаясь по знакомой тропинке, они собирают млечный сок каучуконосных растений – латекс, который вытек с утра из сделанных надрезов в маленькие цинковые ведерки, которые опорожняют в специальные хлопчатобумажные сумочки. На обратном пути, к 5 часам приступают к третьему этапу работы, это так называемое «откармливание» и формирование каучукового шара. «Молоко» медленно стекает на горизонтальную палку, повешенную над огнем. Оно свертывается в дыму и тонкими слоями наматывается на медленно поворачивающуюся палку. Тепловая обработка заканчивается, когда каучуковый шар достигает стандартного веса – от 30 до 70 килограммов, в зависимости от района производства. Изготовление такого шара может занять несколько недель, особенно когда деревья плохо выделяют сок. Каучуковые шары (существует множество их разновидностей, в зависимости от качества латекса и техники изготовления) выкладывают вдоль реки, «патрон» приезжает за ними раз в год. На складе каучуковые шары спрессовывают, очищают, делают «peles de borracha» – «каучуковую кожу», затем аккуратно закрепляют на плотах и отправляют в Манаус или Белем. При преодолении порогов плоты нередко разваливаются, и их приходится терпеливо собирать вновь.

Итак, проще говоря, серингейро подчиняются «патрону», а он, в свою очередь, – судоходной компании, которая контролируют основные торговые пути. Подобная система – результат падения цен, случившегося в начале 1910 года, когда азиатские каучуковые плантации стали конкурировать с бразильскими. Вто время как производство становилось менее популярным занятием (исключение составляли лишь малоимущие слои населения), речной транспорт продолжал приносить прибыль, поскольку многие товары продавали по ценам, в четыре раза превосходящим рыночные. Многие крупные предприниматели прекратили добычу каучука, оставив за собой фрахт судов, чтобы избежать платы за перевозку груза, которая должна была позволить без особого риска контролировать систему производства; но теперь предприниматель оказывался во власти экспедитора, который либо повышал оплату, либо отказывался от перевозки. «Патрон» терял клиентов, его магазин пустовал: покупатели уезжали, не оплатив долг, или умирали от голода.

Таким образом, «патрон» зависел от транспортной кампании, а «клиент» – от «патрона». В 1938 году каучук стоил уже в 50 раз меньше, чем в период «большого бума»; несмотря на временное оживление производства во время последней мировой войны, положение сегодня отнюдь не блестящее. За это время производство каучука в Машаду колебалось от 200 до 1200 килограммов в год. В самый благоприятный период, в 1938 году, это позволяло приобрести ровно половину необходимых товаров: рис, черную фасоль, сухое мясо, пули для ружей, хлопчатобумажные ткани. Без этого просто было невозможно обойтись, остальное покрывалось за счет охоты. Но, с другой стороны, оставался еще и неоплаченный кредит: деньги были взяты давно, и сумма росла вплоть до самой смерти.

Целесообразно расписать далее месячный бюджет семьи из четырех человек по данным на 1938 год. Кто хочет, может сосчитать цену на рис в золотом эквиваленте.

Необходимо добавить, что в ежегодной бюджет входит еще покупка хлопчатобумажных тканей, небольшие отрезы в 1938 году стоили от 30 до 120 мильрейсов; а также обувь – 40–60 мильрейсов за пару, шляпа – 50–60 мильрейсов и, наконец, иголки, кнопки, нитки, медикаменты, потребление которых поражает. Например, таблетка хинина (каждому члену семьи нужно было принимать по одной в день) или аспирина стоила 1 мильрейс. Вспомним, что при этом в Машаду в самое благоприятное время года (хороший урожай каучука собирают с апреля по сентябрь, а в сезон дождей лес становился непроходимым) можно было заработать 2400 мильрейсов (в 1936 году в Манаусе fina продавали по 4 мильрейса за килограмм, половину прибыли получал производитель). Если у серингейро нет детей, если он ест только то, что добывает на охоте, сам делает в свободное от работы время муку из маниоки, получается, что он тратит на пищу минимум денег, и поэтому еще как-то может существовать.

Сколько бы ни было у него на счете, «патрон» боялся банкротства, грозящего ему в том случае, если его «клиенты» сбегут, не выплатив предоставленный кредит. Вооруженный бригадир должен был следить за рекой. Вскоре после того, как я уехал от племени тупи-кавахиб, на реке произошла одна странная встреча. Это было самое яркое впечатление от каучуковых зарослей. Далее я привожу отрывок из своего путевого дневника – запись сделана 3 декабря 1938 года:

Около 10 часов, пасмурно и влажно. Навстречу нашим пирогам шла маленькая моторная лодка, ее вел худой мужчина, с ним были его жена – дородная мулатка с вьющимися волосами и ребенок, примерно десяти лет. Они очень утомлены, женщина с трудом говорит, плачет. Семья возвращается домой после шестидневного путешествия к Машадиньу, им пришлось переправляться через одиннадцать водосбросов (а один из них, Джабуру, надо было обходить, перенося лодку на руках) в поисках сбежавшего с подругой должника: он взял пирогу, документы, немного денег у aviação, купил билет и заявил, что «товар стоит слишком дорого, и у него нет возможности платить по счетам». Рабочие, трудившиеся у compadre Гаэтано, были очень ответственными, эта ситуация их взволновала, и они отправились на поиски беглеца, чтобы догнать его и отдать в распоряжение «патрона». У них была двустволка.

Двустволкой местные жители называют карабин, как правило, это «винчестер» сорок четвертого калибра, его берут с собой на охоту, а также используют для других целей.

Несколько недель спустя неподалеку от устья двух рек – Машаду и Мадейра, на двери магазина «Calama Limitada» я заметил следующее объявление:

Ниже было и другое объявление:

На самом деле, болезнь и нищета у местных жителей уже вошли в привычку, однако жизнь в серингале не всегда была так ужасна. Хотя, без сомнения, давно прошли те времена, когда высокие цены на каучук позволяли строить в слиянии рек деревянные хижины, в которых размещались шумные игорные дома, где серингейро мог просадить за ночь все свое состояние, заработанное за несколько лет, а на следующий день все начать сначала – попросить в долг у aviação, или у сочувствующего патрона. Я видел одно из таких разрушенных заведений, некогда называвшееся «Ватикан», теперь от былого великолепия осталось одно название. Раньше туда приходили по воскресеньям сборщики каучука, надев шелковый полосатый костюм, шляпу, лакированные ботинки, слушали виртуозов, которые исполняли мелодию, стреляя из револьверов разного калибра. Но теперь в серингале никто не может купить себе роскошного полосатого костюма. Здешней жизни придают сомнительный шарм молодые женщины, которые занимают крайне ненадежное положение сожительниц серенгейрос. Такие отношения называют здесь «casar na igreja verde», что буквально переводится «вступать в брак в зеленой церкви». Этих женщин называют «женский народ» – «mulherada», в складчину они организуют танцы, вносят по пять мильрейсов, или немного кофе и сахара, или предоставляют свой барак, более просторный, чем другие, и огни в нем горят всю ночь. На праздник эти дамы надевают легкие платья, подкрашиваются, делают прически, и при входе целуют руку хозяевам дома. Они используют косметику, чтобы казаться не столько красивыми, сколько здоровыми. Под румянами и пудрой прячутся следы оспы, чахотки и малярии. Они живут со своими мужчинами в бараках серингейро. Обычно растрепанные, одетые в лохмотья, этим вечером они наряжаются. А ведь в бальном платье и в туфлях на высоком каблуке им нужно пройти несколько километров по грязным лесным тропинкам. Тем не менее ночью они прихорашиваются, умываются, подбирают одежду и отправляются в путь, мокнут, скользят по жутким лужам, дождь шел целый день. Какой поразительный контраст между этими робкими проявлениями цивилизации и ужасающей действительностью, ждущей за дверью барака!

Плохо скроенное платье выдает особенности строения индеанки: высокая грудь упирается в подмышки, сильно выдается живот, ткань в этом месте так натянута, что вот-вот порвется, маленькие руки, тонкие красивые ноги, изящные запястья. Мужчина в белых полотняных брюках, больших ботинках, полосатой пижамной куртке приглашает даму на танец. (Как говорилось выше, все эти женщины не замужем, это так называемые «com-panheiras» и «amasiadas», то есть «компаньонки для ведения домашнего хозяйства» или же «desocupadas» – «свободные, доступные»). Держась за руки, пара направляется к деревянной площадке (palanque), обитой соломой (babassu) и освещенной керосиновой лампой (farol). Они совсем не торопятся, ждут подходящего момента, когда начнется caracachâ, и вот музыкант берет коробку с гвоздями, встряхивает, и праздник начинается: раз-два-три; раз-два-три и так далее. Ноги сами скользят по дощатому полу, который громко скрипит.

Предпочтение отдается старинным танцам. Как правило, это desfeitera: он включает в себя не только танцевальные движения под аккомпанемент аккордеона (играют также на violão или cavaquinho), иногда музыка стихает, и кавалеры по очереди слагают шутливые или любовные двустишия, дамы должны им ответить в той же манере. А это не так-то просто, когда смущаешься, но одни краснеют, зато другие невнятной скороговоркой проговаривают стихотворный куплет, словно школьницы, отвечающие хорошо выученный урок. Вот одна из интересных стихотворных импровизаций, которую однажды вечером в Урупа сочинили в наш адрес:

Один – врач, другой – профессор, третий – инспектор музея, Выбери из трех того, кто станет твоим.

К счастью, бедная девушка, которой было посвящено это стихотворение, не нашлась, что ответить.

Если праздник длится несколько дней, женщины меняют платья каждый вечер.

После путешествия в каменный век, к индейцам намбиквара, посетив племена тупи-кавахиб, я оказался не то чтобы в XVI, но, бесспорно, в XVIII столетии, каким он представляется в небольших портах Антильских островов или на побережье… Я пересек целый континент. Но близкое окончание моего путешествия я почувствовал, вернувшись из глубины времен.

Самая унылая остановка за время путешествия была в Кампус-Новус. Из-за эпидемии мои спутники отстали от меня на восемьдесят километров. Мне оставалось только одно – ждать их на переправе, где десятками умирали люди: от малярии, лейшманиоза, анкилостомоза, но в основном – от голода. Я попросил одну из местных жительниц постирать мне одежду, прежде чем приступить к работе, она попросила не только кусок мыла, но и немного еды: у нее совершенно не было сил, чтобы сделать что-то. И действительно, эти люди потеряли всякое желание жить. Они были настолько больны и слабы, что ничем не занимались, ни о чем не помышляли, пытались экономить свои силы, как можно меньше двигаться, впадая в оцепенение, которое несколько притупляло сознание жуткой нищеты.

В этой угнетающей атмосфере индейцы вели себя по-другому. В Кампус-Новус рядом друг с другом жили два враждебных племени, да и ко мне они были не расположены. Я должен был держаться на расстоянии, и этнографические исследования были не возможны. Полевые исследования и в нормальных условиях являются испытанием, нужно проделать изнурительную работу: вставать рано утром, постоянно быть настороже, а по ночам подолгу ждать, пока не заснет последний индеец, но и засыпая необходимо быть бдительным; стараться быть незаметным, осторожно наблюдать, приглядываться, обращать внимание на детали, с унизительной нескромностью расспрашивать сопливую детвору. Надо быть постоянно наготове – вдруг представится удобный момент, чтобы познакомиться с бытом индейцев поближе. Итак, в течение нескольких дней нужно было не просто скрывать свой интерес, но подавлять в себе малейшее любопытство, ожидая, что настроения в племени поменяются. Выполняя свой профессиональный долг, исследователь переступает через себя: ведь, ко всему прочему, пришлось отказаться от привычного образа жизни, от научной работы, оставить друзей и близких, потратить множество сил и денег, подорвать здоровье, и все только для того, чтобы своей работой испытывать терпение небольшой группы обреченных на скорое вымирание людей, занятых в основном вылавливанием друг у друга вшей или сном. От них зависит успех или провал его экспедиции. Если у местных жителей скверное настроение, как у индейцев, живущих в Кампус-Новус, положение исследователя становится невыносимым: они демонстративно отказывали мне во внимании, на несколько дней уходили в лес на охоту и сбор плодов. В надежде обрести добрососедские отношения, за которые заплачено столь дорогой ценой, приходится оставаться и терпеливо ждать, не продвигаясь вперед, перечитывая прежние заметки, переписывая их, выдвигая новые гипотезы, или же, насмехаясь над настоящей наукой, ставить перед собой странные цели: измерить расстояние между очагами, тщательно изучить строение веток, которые использовались при строительстве укрытий.

Часто мучает вопрос: зачем я сюда приехал? На что надеялся? Каков итог? В чем вообще заключается антропологическое исследование? Действительно ли наша профессия отличается от всех прочих только тем, что другие трудятся у себя в конторах и лабораториях, а мы, чтобы добраться до работы, проделываем путь в тысячу километров?

Может быть, я сделал столь радикальный выбор, потому что сомневался в преимуществах той системы, в которой родился и вырос? Скоро уже пять лет, как я уехал из Франции, забросил университетскую карьеру, оставил преподавательскую деятельность; в это время мои более разумные соученики взбирались вверх по служебной лестнице, некоторые из них ушли в политику, как когда-то попытался сделать и я, сегодня они депутаты, а завтра – уже министры. А я… Я сбежал в пустыню, оказался на краю цивилизации. Что же (или кто?) подтолкнуло меня к тому, чтобы порвать с нормальной жизнью? Может быть, это просто уловка, хитрый поворот судьбы, который позволит обрести дополнительные преимущества в моей карьере? Или мое решение говорит о глубоком неприятии той социальной группы, к которой я, так или иначе, принадлежу? Может, на самом деле я обречен жить во все большей изоляции от своих коллег? Странный парадокс заключался в том, что судьба, вместо того, чтобы открыть мне новый мир, возвращала меня в прежний, в то время как то, на что я рассчитывал, ускользало от меня, утекая сквозь пальцы.

Люди и земли, по мере того, как я их постигал, утрачивали то значение, которым обладали в моих глазах прежде, когда я стремился их увидеть. И образы, присутствующие перед глазами и разочаровывающие меня, я подменял другими, из моего прошлого, которые тоже не имели для меня никакой ценности в тот момент, когда являлись частью окружавшей меня реальности. Япобывал там, где еще не ступала нога человека, разделяя существование людей, нищета которых стала ценой, заплаченной ими за возможность моего погружения в далекое прошлое. Но никогда ни люди, ни ландшафт не выходили в моем сознании на первый план. Оно было занято обрывками видений отрезанной от меня французской провинции, фрагментами музыкальных и поэтических опусов – великолепными традиционными проявлениями той цивилизации, которой я так сопротивлялся: во всяком случае, я должен был интерпретировать происходящее таким образом, чтобы моя жизнь сохраняла хоть какой-то смысл. В течение нескольких недель в западной части Мату-Гросу меня занимал не окружающий мир, которого я никогда больше не увижу, но избитая мелодия, которую я неожиданно вспомнил: Шопен, этюд № 3, опус 10. Эта музыка, как мне казалось – и я вполне сознаю, какая в этом горькая ирония, – заключала в себе все, что я оставил.

Но почему же я вспомнил Шопена? Ведь я не очень любил его творчество. Я предпочитал музыку Вагнера, недавно открыл для себя Дебюсси, а также я посмотрел два или три раза «Свадебку», разрушившую мою прежнюю музыкальную вселенную, и великолепный мир Стравинского показался мне более реальным и более глубоким, чем саванны Центральной Бразилии. Когда я уезжал из Франции, необходимую духовную поддержку я черпал в опере «Пелеас и Мелисанда» Дебюсси, но почему тогда в этой пустыне я вдруг обратился к самому банальному из произведений Шопена? Вместо того чтобы смотреть вокруг, я погрузился в решение этой проблемы. Я говорил себе, что совершить путь от Шопена до Дебюсси не менее трудно, чем наоборот. То наслаждение, которое доставляла мне музыка Дебюсси, я нашел теперь в другой форме – в музыке Шопена: в ней был скрытый намек, неопределенность. Предельная сдержанность мелодии раньше не давала мне этого понять, я предпочитал более открытую выразительность. Я добился определенных успехов: я смог оценить простую красоту более старого композитора, неведомую тому, кто еще не знаком с Дебюсси. Некоторые любят Шопена, потому что они не знают последующей эволюции музыки, но там, где они любят от ограниченности, я люблю от полноты. И теперь, чтобы музыка по-настоящему взволновала меня, достаточно лишь тонкой мелодии, предчувствия, намека.

В течении всего путешествия, километр за километром, это мелодия звучала у меня в голове, я никак не мог от нее избавиться. С каждый разом она все больше нравилась мне. В начале очень плавная, с каждым тактом она становилась все резче, словно нить вилась вокруг оси, желая тем самым скрыть свою изначальную сущность. Мотив усложнялся, «запутывался» до такой степени, что было совершенно непонятно, чем все это закончится; все решала одна-единственная, внезапная нота, эта уловка композитора была очень смелой, однако, учитывая общий контекст произведения, достаточно уместной. Эта нота задавала другое настроение, развитие темы теперь шло в новом направлении: мотив больше не казался произвольным, да и сам финал не случайным, тщательно продуманным. Была ли эта мелодия музыкальным воплощением моей поездки? Скорее всего, в ней странным образом отразилась пустыня моей памяти, чем та, что окружала меня. После полудня под изнуряющим солнцем все замирало, я валялся в гамаке, защищаясь от напасти свернутой в несколько раз москитной сеткой: сквозь ее тонкие переплетения воздух проходил с трудом, дышать было тяжело. Мне показалась, что мои размышления могут послужить материалом для театральной пьесы, я в точности сформулировал то, о чем бы хотел написать. Индейцы исчезли: я писал шесть дней подряд с утра до вечера, покрывая листы бумаги словами, набросками, генеалогическими таблицами. Но потом вдохновение навсегда оставило меня, пьесу я так и не закончил и более никогда к ней не возвращался. Перечитывая сегодня свои черновики, я нисколько об этом не жалею.

Пьеса называлась «Апофеоз императора Августа», это была новая версия «Цинны» Корнеля. Герои пьесы – друзья детства, однажды после длительной разлуки они встречаются снова, у каждого в жизни и службе наступил переломный этап. Друзья спорят: первый, как он полагает, всегда противостоял цивилизации, и только обнаружив, что это слишком запутывает и разрушает его, находит поддержку в чувствах и ценностях совсем другого порядка. Другой был рожден для всей славы этого мира, однако обнаружил, что его успехи ведут в будущем к уничтожению этого мира и его славы. Они пытаются уничтожить друг друга, и только ценой их собственной смерти удается сохранить то, что им было дорого вначале.

Пьеса начинается с того, что Сенат, желая угодить императору Августу, задумался о том, чтобы возвести государя в ранг богов, вопрос был поставлен на голосование. В саду дворца два сторожа обсуждают это событие; размышляя о последствиях, каждый излагает свою точку зрения. Будут ли теперь нужны стражники? Как можно защищать бога, если в случае опасности он может превратиться в насекомое, стать невидимым и с легкостью обезвредить врага? Они рассуждают о восстании, приходят к тому, что в любом случае они заслуживают большей оплаты.

Неожиданно появляется начальник дворцовой стражи и объясняет им, как они заблуждаются. Миссия воина не может быть не освящена тем, кому служит. Как бы то ни было, образ воина сливается с образом государя, стражник разделяет интересы своего хозяина и его славу. Войско императора теперь тоже будет божественным. Для них, как и для него, все станет возможным. И следуя своей истинной природе, они на деле осуществят девиз тайной агентуры: все услышать, все видеть, все знать.

Из здания Сената на сцену выходят еще несколько персонажей, они обсуждают недавнее заседание. Некоторые сенаторы выступали против странного ритуала, усматривали ряд противоречий в этом превращении человека в бога. Но большинство было «за», многие сенаторы рассчитывали на большое будущее, величие и богатство, полагали, что ритуал укрепит императорскую власть, защитит государя от дворцовых интриг и заговоров. Для Ливии, жены Августа, апофеоз имел судьбоносное значение: «Он это заслужил!» Как все это напоминает мне Французскую Академию… Камилла, юная сестра Августа, сообщает императору о возвращении своего возлюбленного, Цинны, который отважно сражался за Рим. Она хочет, чтобы Август встретил его, надеясь, что своенравный и талантливый Цинна, коим он всегда был, удержит императора от апофеоза, поможет сохранить заведенный в природе порядок. Ливия противится этому: Цинна только и делал, что вносил в жизнь Августа сплошной хаос; этот сорвиголова счастлив только у дикарей.

Август хочет исполнить просьбу Камиллы, но к нему во дворец одна за другой приходят группы священников, поэтов, художников и не дают ему этого сделать. Многие римляне полагают, что ритуал обожествления Августа изменит все мировое устройство: священники считают, что теперь власть всецело окажется у них в руках, поскольку они посредники между богом и людьми. Художники видят в императоре лишь образ, а вовсе не земного человека: мраморные статуи приукрашены и во много раз больше живого императора, Август и Ливия видят в этом воплощение мощи и многогранности. Смущение возникает, когда легендарные героини Леда, Европа, Алкмена, Диана предлагают ему поделиться опытом коммерческого использования божественности.

Когда Август наконец остается один, к нему прилетает орел. Это вовсе не символ, не божественный знак, это жестокая птица, пахнущая падалью. Тем не менее это орел Юпитера, тот самый, который некогда после кровавой битвы похитил Ганимеда, юноша напрасно от него отбивался. Величественному и недоверчивому императору орел объясняет, что божественность – это просто иммунитет от того чувства отвращения, которое он испытывает к вонючей птице, будучи человеком. В лучезарном сиянии и предчувствии чуда Август не замечает, как становится богом. Он не испытывает никакой неприязни к дикой птице, спокойно переносит ее неприятный запах (даже когда орел покрывает его тело экскрементами). Падаль, гниль, вонь – не раздражают его. «Бабочки будут совокупляться на твоем затылке, ты сможешь без труда спать на голой земле, колючие шипы, мерзкие насекомые, проказа – все будет тебе нипочем».

Во втором акте, после разговора с орлом Август размышляет о взаимоотношениях природы и общества. Он решает увидеться с Цинной, который в свое время предпочел вести естественный образ жизни, в отличие от Августа, который занялся общественной деятельностью, стал императором. Цинна смущен. Втечение десяти лет во всех своих приключениях он думал только о Камилле, сестре своего друга, мечтал жениться на ней. Август был бы рад выдать за него сестру. Но римское общество осуждает неравный брак, Цинне не посчастливилось стать достойным ее по праву рождения, он должен преодолеть сопротивление общества. Поскольку Цинна имеет репутацию бунтаря, ему необходимо заручиться поддержкой общества и вырвать у него то, что и так принадлежит ему по праву.

Цинна возвращается домой, и начинается чудо. Знать приглашает его на пиры. Но только он знает, что заплатил за славу дорогой ценой – ложью. Весь его жизненный опыт – миф, ведь даже его путешествие – иллюзия, все рассказы о нем – ловкая выдумка с целью доказать римлянам, что он достоин Камиллы. Все только кажется настоящим, мы же видим только тени. Цинна завидует успехам Августа, но жаждет еще большей империи: «Раньше я говорил себе, что никто на свете, даже Платон, не может познать бесконечное разнообразие цветов и деревьев, существующих в мире, но теперь я разгадал эту тайну. Я прислушивался к своим ощущениям: страху, голоду, холоду, усталости. Вам этого не понять, ведь вы живете в прекрасных дворцах, ни в чем не нуждаетесь. Я ел ящериц, змей, кузнечиков; и я дорожил этой пищей, относился к еде как к ритуалу, желал изменить свое отношение к миру».

Как Цинна ни пытался, он не смог найти ответа на свой вопрос. «Я все потерял, окружающий мир стал пустым и бесчеловечным. Чтобы заполнить эту бесконечную пустоту, я читал Эсхила и Софокла. Но я так этим пресытился, что теперь больше не испытываю восторга в театре. Каждая реплика героя напоминает мне о пыльной тропинке, выжженной траве, засыпанных песком глазах». Последние сцены второго акта обостряют конфликт между Августом, Цинной и Камиллой. Сестра императора восхищена своим возлюбленным, который никак не может объяснить ей, как фальшивы были его истории: «Я сделал все, чтобы объяснить простоту и пустоту всего, что происходило, но слова мои незамедлительно превращались в “рассказ путешественника”, потому что она была ослеплена и пребывала в мечтах, для чего не было никаких оснований: та же земля, те же травы». Камилла противится такому отношению, она знает, что возлюбленный потерял к ней интерес, его чувства притупились. Любимая женщина стала для Цинны своеобразным символом его взаимоотношений с римским обществом. Август со страхом слышит, что Цинна заговорил голосом орла. Но он не может повернуть время вспять. Слишком много политических интересов связано с ритуалом апофеоза императора, и он восстает против идеи о том, что человеческие деяния недостаточны, и в этом он найдет свою гибель и свою награду.

Третий акт начинается с бедствия; накануне церемонии весь Рим только и говорит о божественном императоре. Во дворец Августа сбегаются животные, стены окутывают растения. Город постепенно разрушается, исчезает, сливаясь с природой. Камилла расстается с Цинной, хотя для воина эти отношения изначально были обречены на гибель. Он винит в этом Августа. В сравнении с полноценной жизнью в обществе общение с природой становится скучным и неинтересным. Но Цинна пытается отстоять свою индивидуальность: «Это ничто, я знаю, но это ничто и дорого мне, потому что я выбрал его». Мысль о том, что Август, став богом, сможет примирить природу и общество, для Цинны невыносима. Великое самоотречение Августа, оплатив торжество природы, принесет преимущества обществу. Он убьет императора, и выбор, который он сделал, неотвратим.

В этот момент Август зовет Цинну на помощь. Как остановить время, прекратить происходящее? Ведь он бессилен теперь что-либо сделать. В переломный момент друзья находят решение проблемы: Цинна убьет Августа, как он того и хотел. Но отныне они оба станут бессмертными. Образ императора навсегда останется в книгах, произведениях искусства, в живописи и скульптуре. Цинна обретет бессмертие цареубийцы, войдя в историю бунтарем.

Я не знал, как закончить пьесу, последние сцены не были дописаны. На мой взгляд, развязка должна быть связана с образом Камиллы. Вспомним ее первые чувства. Она должна убедить брата, что он неразумно ведет себя, что Цинна, в большей степени, чем орел, провозвестник воли богов. Для Августа это политический вопрос. Если бы он солгал Цинне, боги тоже оказались бы обманутыми. Нужно было, чтобы Август не посылал Цинну на войну, защитил своего друга и этим заслужил куда большую славу. Но Цинна не пошел бы на это. Император следует своему изначальному замыслу, ему удается осуществить заветную мечту: он становится богом, но богом среди людей. Он должен помиловать Цинну, хотя это все равно ничего не изменит.

Я рассказал о своей пьесе лишь с одной целью: она как нельзя лучше выражает мое тревожное состояние в долгом путешествии, вызванное необычными жизненными обстоятельствами. Это проблема не утратила своей значимости, этнограф должен постоянно совершать выбор, но каким образом он должен разрешить сложившиеся противоречия? Общество, как модель мира, находится в его распоряжении, то есть объект исследования – у него перед глазами: это область его знаний, почему же ученый сосредоточивается лишь на одном социальном явлении, с невероятным постоянством и равнодушием пренебрегает другими, существующими параллельно. Не случайно, что к своему собственному сообществу антрополог редко относится нейтрально. Если бы он был миссионером или занимал административную должность, то его отношение к законам и условностям данной социальной группы можно с легкостью понять и объяснить. Но если он занимается наукой, преподавательской деятельностью, проводит ряд исследований, то, как правило, обстоятельства его жизни складываются таким образом, что в результате он оказывается очень плохо приспособленным к условиям того общества, в котором он родился и вырос. Или не приспособленным вообще.

Принимая правила игры, ученый пытается найти практический способ применения результатов своей деятельности, оправдать свою принадлежность к данной социальной группе, но на самом деле все складывается таким образом, что этнограф просто-напросто использует свое положение, чтобы иметь возможность несколько отстраненно, извне изучать и сравнивать между собой другие социальные группы, и при этом не принадлежать ни к одной из них.

Но если этнограф искренен, он должен задать себе вопрос: верно ли он характеризует то ли иное экзотическое общество? Чем больше он думает об этом, тем значительней кажется проблема. Часто его выводы несправедливы, поскольку то общество, которое он изучает, относится к нему презрительно или враждебно. Образ ученого не соответствует традиционным представлениям, сложившимся в его собственном обществе, он выступает против привычных условий, законов, обычаев. Но если изучаемый социум резко отличается от того, к которому формально принадлежит этнограф, тем с большим почтением он относится к его наиболее консервативным проявлениям.

Так происходит не случайно, это не просто причуда: я знаком с этнографами, которые умеют приспосабливаться к той или иной социальной или национальной среде. Но это не происходит напрямую, здесь уместно говорить о так называемой «вторичной ассимиляции», ученый готов ассимилировать свой социум в исследуемый. К исследуемому обществу эти люди относятся лояльно, если они начинают в чем-то сопротивляться своему собственному социуму, то это потому, что они нашли дополнительную поддержку в другом, потому что постижение своего общества требует постижения всех прочих.

В данном случае мы вновь сталкиваемся с дилеммой: итак, этнограф следует законам развития своей социальной группы, другие сообщества лишь на некоторое время вызывают у него любопытство, сопряженное с постоянным осуждением. И тогда влияние незнакомой культуры на исследователя неизбежно, его объективность неполноценна, поскольку, чтобы иметь возможность безоговорочно следовать законам одного общества, нужно несмотря ни на что отказаться от другого. Таким образом, этнограф поступает точь-в-точь как и те, кто подвергает сомнениям его предназначение и труд.

Впервые я задумался об этом во время путешествия на Антильские острова, о котором я писал в самом начале своей работы. На Мартинике я побывал на сельских полуразрушенных заводах по производству рома. Техническое оснащение цеха и секреты приготовления напитка с XVIII века ничуть не изменились. А в Пуэрто-Рико, напротив, на одном из заводов, принадлежавшем компании, которая контролирует почти все производство из сахарного тростника, я стал свидетелям настоящего шоу с участием белых эмалированных резервуаров и хромированных труб. На Мартинике напиток пробовали прямо из старинных деревянных чанов, где присутствовали отходы прежней выварки, и тем не менее ром был мягкий, душистый, тогда как пуэрториканский – резкий и почти безвкусный.

Получается, что своим тонким вкусом ром, сделанный на заводе в Мартинике, обязан не только старинным рецептам, но и пищевым отходам? Подобное несоответствие, на мой взгляд, как нельзя лучше иллюстрирует один из парадоксов цивилизации: мы знаем, что своей магией она обязана неким примесям, но мы не можем удержаться от искушения очистить ее от того что делает ее притягательной. Мы вдвойне правы, но излишняя правота заставляет нас ошибаться. Мы правы, когда стремимся увеличить количество производимой продукции и при этом снизить уровень ее себестоимости. Но мы также правы, когда любим именно те недостатки, с которыми отчаянно пытаемся бороться. В сущности, наша общественная жизнь заключается в том, что мы постоянно разрушаем то, что придает ей аромат.

Это противоречие исчезает, как только мы обращаем наше внимание на другое общество. Будучи вовлечены в движение своего общества, мы в какой-то мере становимся истцами на процессе. Не в нашей воле не хотеть того, что нас обязывает осуществлять наше положение. Все изменяется, когда речь заходит об обществе с абсолютно другой, не близкой нам культурой: в первом случае объективность ученого была невозможна, во втором – она обязательна.

Мы больше не участвуем в спектакле, теперь мы – зрители, наблюдающие за происходящими превращениями. Поэтому нам дано право взвесить все «за» и «против», рассуждая об истории той или иной цивилизации, оценить прошлое, предугадать будущее, то, что раньше представляло для нас моральную дилемму, а теперь может стать предметом эстетического созерцания и интеллектуального размышления.

Рассуждая таким образом, я, возможно, пояснил суть тех противоречий, которые сложились в современной науке: выяснил, откуда они происходят, показал, каким образом ученый может приспособиться к данным обстоятельствам. Разумеется, я не решил проблему. Но по-прежнему ли она актуальна? В свое время этот вопрос был поднят, чтобы вызвать негодование в среде ученых. Гордясь своим предназначением, открыто выражая свою позицию, этнограф сосредоточивается на изучении тех явлений, которые не соответствуют законам социальной и культурной жизни его страны (при этом часто переоценивая их значимость), таким образом, ученый крайне непоследователен в своей деятельности. Уместно ли говорить о преимуществе изучаемых обществ перед лицом собственной цивилизации, если она дает нам возможность проводить подобные исследования? Мы не способны навсегда отказаться от норм общественной морали, сформированных в нас в самом детстве, как бы мы ни возвеличивали культуру иных цивилизаций, пытаясь к ней приобщиться, было бы безнравственно говорить о ее превосходстве.

За безупречной аргументаций сторонников подобной теории стоит лишь скверный каламбур: они пытаются выдать за чудо то, что таковым не является, при этом осуждая нас на излишний мистицизм. Археологические раскопки и этнографические исследования подтверждают, что исчезнувшие цивилизации (да и некоторые современные) справлялись с насущными проблемами лучше и проще, чем мы: к сходным результатам общественного развития мы шли разными путями. Ограничимся лишь одним примером: мы занялись изучением жизни эскимосов лишь несколько лет назад; ученые выяснили, что жители севера шили себе одежду, учитывая особенности своей физиологии, хорошо зная специфику климата (что было нами недооценено), выжить в трудных условиях им помогла не только способность организма приспосабливаться, но прежде всего умелая организация быта. Все это актуально и сегодня, исследователи поняли, почему так называемые современные «усовершенствования» эскимосского костюма не сыграли своей роли, и более того, дали противоположный результат. Одежда эскимосов была безупречна, но чтобы нам в этом убедиться, нужно было проверить все на себе.

Но сложность состоит в другом. Часто мы осуждаем другие культуры за несоответствие привычным нам правилам и законам, тогда как в некоторых случаях следовало бы ими восхищаться. Но если мы считаем себя вправе судить кого-либо, то все, что не совпадает с нашим собственным мнением, следует порицать? Втайне мы признаем ведущую роль своей цивилизации в процессе мирового развития, в то время как представителям другой культуры наши нормы и традиции могут быть чужды. При таком подходе будут ли наши знания научными? Чтобы быть объективными, стоит отказаться от подобных суждений. Необходимо признать, что в бескрайнем море возможностей каждая цивилизация совершает свой собственный выбор; каждое общество уникально, все вместе они стоят друг друга.

Но тогда возникает новая проблема: если в первом случае в своих рассуждениях мы доходили до мракобесия, безосновательно осуждая различные общественные нормы, отличные от наших, то теперь мы рискуем встать на сторону абсолютного эклектизма, принципы которого запрещают что-либо отвергать, даже человеческую жестокость, несправедливость, нищету, против которых может выступать и само изучаемое нами общество. Для современной науки характерно впадать в крайности. Но как же с этим бороться, ведь если к этим методам прибегают в иных чуждых нам культурах, мы тут же начинаем признавать их преимущество?

В зависимости от своего отношения к науке, этнограф может выступать как критик-домосед или путешественник-конформист. Часто ученый занимает одновременно две эти противоположные позиции, склоняется то к одной, то к другой теории. Если исследователь стремится улучшить социальные условия в рамках своей цивилизации, то, какой бы социум он ни изучал, он будет осуждать те явления общественной жизни, с которыми он борется, избегая при этом объективности и беспристрастности. Если ученый пренебрегает строгими законами науки, если он не точен в выводах и формулировках, то он никогда не станет подвергать критике свое собственное общество, поскольку его дело знать, а не осуждать. Исследуя мир, не выходя из дому, мы не можем познать его до конца, отправляясь в экспедицию, мы приходим к полному пониманию того или иного явления, но оказываемся бессильными что-либо изменить.

Если противоречия непреодолимы, этнограф не должен колебаться при выборе своей методологии: он – этнограф, и этим сказано все; ученый должен быть готов к подобным трудностям, раз выбрал эту профессию. Но какой бы выбор ни сделал ученый, ему придется смириться с последствиями: отныне необходимо изучать разные социальные явления, вне зависимости от того, принимает он их для себя или нет (только в этом и состоит его роль), поскольку, если ученый будет думать, как бы он сам поступил в том или ином случае, он будет идентифицировать себя с каким-либо социумом. Кроме того, он не должен занимать конкретной социальной позиции в своем собственном обществе, чтобы не вступать в противоречия с законами и нормами других цивилизаций, ведь это лишило бы его беспристрастности. Только первоначальный выбор – не мотивированный, чистый акт воли имеет право на существование, любые другие основания должны быть отклонены, в противном случае, предаваясь долгим размышлениям, ученый попадает под влияние культуры и истории исследуемой цивилизации.

К сожалению, не все ученые признают, как важно не погибнуть в бездне познания, отыскать выход. Однако во всякой запутанной ситуации есть свои плюсы: она способствует умеренности суждений, учит решать трудную задачу в два этапа.

Совершенного общества не существует. В каждом социуме есть множество различных явлений, не всегда отвечающих сформированным нормам и принципам, в этом есть что-то несправедливое, бесчувственное, жестокое. Как во всем этом разобраться? Необходимо провести тщательное этнографическое исследование. Если сравнить между собой две небольшие социальные группы, нам удастся выявить ряд общих и отличительных черт, если сопоставить два различных социума, то подобных признаков обнаружится меньше. Таким образом, получается, что идеального общественного устройства быть не может, как не может быть и абсолютно плохого. В любом обществе есть свои преимущества, как, впрочем, и недостатки, соотношение между положительными и отрицательными сторонами развития социума, как правило, постоянно, что и делает их интересными для изучения, создает неповторимый облик той или иной цивилизации; более того, борьба с недостатками общественного развития способствует прогрессу.

Пожалуй, подобные рассуждения удивительны для путешественника, любящего подолгу рассказывать о своих странствиях. Всякий раз я испытываю волнение, как только мне приходится говорить о «варварских» обычаях какого-нибудь племени. Однако эти внутренние ощущения не мешают мне последовательно изложить произошедшие события, дать им справедливую оценку.

Приведем в пример феномен людоедства, самый ужасный и отвратительный из всех обычаев дикарей. Прежде всего, отдельно должны быть рассмотрены те случаи, которые были связаны с физиологическими потребностями, когда пристрастие к человеческому мясу объяснялось недостатком пищи животного происхождения, как на некоторых полинезийских островах. От внезапного голода не защищено ни одно общество, он может непосредственно влиять на поведение людей, которые едят неизвестно что, условия жизни в концентрационном лагере как нельзя лучше подтверждают эту теорию.

Существуют и другие формы антропофагии, они обусловлены рядом религиозных причин: мистическими верованиями и магическими обрядами. Так, употребляя в пищу части человеческого тела, например тела врага, некоторые племена верят, что таким образом они перенимают у мертвого его силу или лишают соперника власти. Кроме того, подобные обряды чаще всего совершают довольно скрытно, в ритуале используют лишь небольшие части тела, смешивают их с другой пищей или разбрасывают вокруг себя. Иногда людоедство приобретает более откровенные формы. Осуждение этих традиций основано либо на вере в воскрешение плоти (и тогда расчленение трупа считается безнравственным), либо на строгом убеждении в том, что между духом и телом существует тесная связь, определенные отношения дуалистического характера, но племена людоедов, совершая свои ритуалы, рассуждают точно так же. Занимая одинаковые позиции по отношению к этому явлению, люди действуют по-разному. Разумеется, неуважение к памяти покойника, в котором мы упрекаем каннибалов, ничуть не уступает ужасному обращению с мертвыми в нашем анатомическом театре.

Но самое главное, мы должны убедиться в том, что некоторые обычаи, присущие нашей культуре, у стороннего наблюдателя, принадлежащего к иной цивилизации, вызвали бы те же чувства, что возникают и у нас, при одном упоминании о ритуале людоедства, которое кажется высшим проявлением варварства. Я имею в виду странное отношение к человеческой личности в наших исправительных учреждениях и органах судебной власти. При изучении этих явлений возникает искушение выделить два типа социальных групп: племена антропофагов, которые считают, что употребление в пищу мяса некоторых людей – это единственный способ обезвредить, подчинить и даже использовать грозные враждебные силы; и те, что, подобно нашему, склоняются к антропоэмии (от греческого слова «eўmein», что означает «рвать, испытывать отвращение»). Когда перед ними стояла та же проблема, они выбрали другое решение, совершенно противоположное, состоящие в том, чтобы на некоторое время удалить из общества «враждебные» ему элементы, поместить их в специально созданные учреждения, ограничить их общение с социумом или даже вовсе лишить его. В большинстве цивилизаций, которые мы называем первобытными, этот обычай вызвал бы глубокий ужас, в их глазах мы бы тоже были варварами.

Цивилизации, традиции которых мы считаем в некотором смысле жестокими, могут быть человечными и доброжелательными, если взглянуть на них по-другому. Рассмотрим племена индейцев, населяющие равнины Северной Америки, в данном случае это будет очень уместно, поскольку, во-первых, для этого общества характерны умеренные формы каннибализма, а во-вторых, эти племена являют собой редкий пример первобытных народов; здесь важную роль в общественном развитии играли специально учрежденные органы правопорядка. По мнению представителей индейской «исполнительной власти» (которые, помимо всего прочего, боролись за справедливость), наказание преступника никаким образом не могло быть связано с разрывом его социальных связей. Если индеец нарушал закон, его лишали некоторого имущества: отбирали лошадь, лишали жилища. Но одновременно с этим органы правопорядка были обязаны возместить ущерб пострадавшему в результате наказания преступнику. Эта реституция преступнику предполагала участие всего племени, и он должен был за это отблагодарить всех (и органы власти) подарками. Все это продолжалось до тех пор, пока не случалось окончательного примирения, благодаря множеству даров и почестей, означавших, что «извинения» приняты, таким образом общественный беспорядок постепенно устранился, а затем и вовсе сходил за «нет»; мир и покой в племени был восстановлен.

Эти обычаи не только более человечны, но более справедливы, чем наши. На языке современной психологической науки это можно сформулировать следующим образом: логично, если вслед за «инфантилизацией», наложенной понятием наказания на преступника, за ним признают право на искупление и благодарность, как компенсацию вины. Без этого его наказание теряет всякий смысл и не может привести ни к какому положительному результату. Абсурдно поступать так, как мы, наказывая преступника, как ребенка, не признавая при этом за ним права взрослого на искупление, и считать при этом «высоким духовным достижением» нашего общества то, что мы не съедаем себе подобных, а предпочитаем уродовать их физически и морально.

Аналитические рассуждения подобного рода, если их проводить строго и методично, приведут к двум результатам. Во-первых, они позволят сопоставить и дать справедливую оценку обычаев и традиций различных культурных сообществ, резко отличающихся от нашего по образу жизни, не приписывая никому исключительного права на абсолютные добродетели. Во-вторых, изучение другой культуры позволяет нам избежать безосновательной и безоговорочной убежденности в «естественности» и «правильности» наших обычаев и образа жизни, что могло бы случиться, если бы мы совсем не знали других, были бы с ними знакомы частично или относились к ним с предубеждением. Следовательно, этнологический анализ имеет тенденцию ставить под сомнение престиж собственного общества и повышать престиж чужого, в этом смысле он противоречив. Но поразмыслив, я склонен думать, что это противоречие скорее кажущееся, чем реальное.

Иногда говорят, что антропологи могли появиться только в западном обществе, и уже в этом его великая заслуга. Антропология может ставить какие угодно вопросы, но в этом отношении сомнения неуместны, поскольку тогда нас просто не существовало бы. Есть и обратная точка зрения: что этнография появились на Западе потому, что европейское общество вследствие разочарованности в своей истории и культуре и угрызений совести по отношению к другим надеялось при изучении других цивилизаций столкнуться с теми же недостатками или объяснить собственные ошибки в ходе исторического развития. Но даже если сопоставление западной цивилизации с другими (современными или исчезнувшими) и приведет к выявлению ошибок ее исторического развития, то же самое ожидает в будущем и другие общества, с которыми происходит сравнение. Так недостатки общего характера просто ничто в сравнении с социальным людоедством, к которому мы сами причастны. Если этнография оказывается не в состоянии занять объективной позиции относительно своей цивилизации или же объявляет себя непричастной к существующему в обществе злу, то это происходит вследствие неопределенности ее существования до тех пор, пока мы не попытаемся искупить его. Другие общества причастны к тому же самому первородному греху, но им далеко до нас в этом отношении, и к тому же они находились на низшей ступени эволюции. Сошлюсь только на один пример из области американистики: ее открытая рана – общество ацтеков.

Их маниакальная одержимость кровью и пытками стала уже универсальной характеристикой, но лишь сравнение позволяет нам определить их случай как чрезвычайный, хотя столь же правомерно объяснить его необходимостью преодоления страха смерти. Их одержимость дополняется нашей: они были вовсе не одиноки в своем беззаконии, потому что без нас некому было осознать его чрезмерность.

И даже подобное наше самообличение никогда не приведет к тому, что мы признаем превосходство той или иной цивилизации прошлого или будущего, в какой бы точке времени и пространства она ни существовала, над нашей. Это было бы огромной несправедливостью: для того, чтобы не ощутить себя членами общества-победителя, мы должны были бы постоянно сознавать его невыносимость и осуждать его. Мы осудили бы его по тем же самым причинам, по которым находим ряд недостатков в его развитии сегодня. Возможно, здесь кроется причина того, что антропология стремится обличить все формы общественного устройства, которое в купе с властными структурами искажает естественное состояние. «Остерегайтесь того, кто пришел установить порядок», – писал Дидро, это был один из его принципов. Он изложил «краткую историю» человеческого общества следующим образом: «Некогда существовал человек естественный; внутрь этого человека ввели искусственного человека; и в пещере он начал бесконечную войну, которая длится всю жизнь». Эта теория абсурдна.

Говоря о человеке, мы имеем в виду его способность к речевой деятельности, а если рассуждать о речевой деятельности, то возникает идея о человеческом обществе. Полинезийцы из Бугенвиля (свою теорию Дидро излагает в «Дополнении к “Путешествию” Бугенвиля») жили в обществе, ни в чем не уступавшем нашему. Но говоря об этом, мы уходим в сторону от этнографического анализа, ведь эта философская теория не предмет нашего исследования.

Занимаясь изучением этого вопроса, я пришел к выводу, что только Руссо смог верно ответить на него; этот философ недооценен в наши дни, его работы недостаточно известны, он незаслуженно позабыт и подвергся нелепым обвинениям за то, что прославлял естественное состояние человечества (можно представить себе тот ужас, который испытывал от этой теории Дидро), хотя он утверждал обратное. Руссо был единственным мыслителем, который показал, как можно разрешить ряд существенных противоречий, не идти на поводу у своих противников. Он в большей мере этнограф, чем философ: хотя он никогда не бывал в дальних странах, для человека того времени его исследования очень подробны, он оживляет свои рассуждения (в отличие от Вольтера) любопытными заметками, полными любви к крестьянским обычаям и народной мысли. Руссо – наш учитель, наш собрат, мы оказались так неблагодарны по отношению к нему; каждая страница этой книги могла бы быть посвящена этому философу, но подобное выражение признательности недостойно памяти великого человека.

Этнограф вынужден так или иначе впадать в крайности, поэтому всякий раз приходится делать отступления, а затем возвращаться к прежнему разговору, прерванному новой мыслью; работа над «Рассуждением о происхождении неравенства» была прервана созданием «Общественного договора», в ходе которого возник замысел «Эмиля…» Благодаря этому мы узнали, как, уничтожив прежние порядки, можно открыть принципы, которые позволяют построить новый порядок.

Руссо не совершил ошибки Дидро, он никогда не идеализировал естественного человека. Философ не сопоставлял природное и общественное состояние, он знал, что последнее присуще человеку, но оно влечет за собой зло; единственная проблема состояла в том, чтобы выяснить, изначально ли зло присуще государству. Таким образом, получается, что пороки и преступления составляют несокрушимую основу человеческого общества.

Этнографическая наука пытается ответить на этот вопрос двумя способами. Во-первых, она утверждает, что истоки человеческого общества находятся вне нашей цивилизации: из всех, на сегодня известных, она более всего от них удалена.

Во-вторых, выделив ряд общих черт в развитии различных цивилизаций, можно сложить единый прообраз человеческого общества, который, разумеется, не воспроизводится всякий раз и изменяется в ходе истории, но на него и должен ориентироваться исследователь. Руссо полагал, что уклад эпохи неолита (как бы мы назвали его сегодня) – это наиболее близкий человечеству прообраз. С этим можно соглашаться или нет. Я склоняюсь к тому, что Руссо был прав. В эпоху неолита человек изобрел многое из того, что необходимо для поддержания его безопасности. Мы уже видели, почему письменность не стоит причислять к ряду его достижений. Утверждение о том, что она является обоюдоострым оружием, вовсе не означает пристрастия к примитивизму, и это подтверждает современная кибернетика. В эпоху неолита человек научился бороться с голодом и холодом, у него появилось свободное время для размышлений; несомненно, ему еще не удается справиться со многими болезнями, но здесь дело не только в незнании законов гигиены, просто действовал другой механизм поддержания демографического равновесия: эпидемии, которые обеспечивали должный демографический баланс, были не страшнее голода и войн, занявших это место позднее.

В эти мифические времена человек был не более свободен, чем сегодня, рабом его делало одно то, что он был человеком. Он был почти не властен над силами природы, он спасался тем, что предавался мечтам и грезам. Впоследствии они превратились в научные рассуждения: познавая мир, человек приобретал власть над ним; но оказавшись у нас в руках (если так можно выразиться, с «прямой передачи» Вселенной), эта власть сделала нас слишком гордыми, мы постепенно осознали, что человечество очень прочно связано с внешним миром, он сильно воздействует не только на наш образ жизни, но и наши мысли. Выходит, что мы оказались в плену у молчаливой Вселенной, стали ее рабами?

Руссо имел все основания полагать, что для нашего блага было бы лучше, если бы человечество держалось «золотой середины между беспечностью первобытного состояния и тем деятельным образом жизни, к которому приводит нас тщеславие», это состояние было «самым лучшим для человека», выйти из него можно было только по «роковому стечению обстоятельств», этим исключительным явлением (оно было бы единственным в своем роде, хотя и несколько запоздалым) стало зарождение механической цивилизации. Очевидно, что это промежуточное состояние никак не сопоставимо с первобытным, оно предполагает, что человечество уже чего-то достигло. Никакое из вышеописанных обществ не является идеальным, даже «общество дикарей, которое своим существованием доказывает, что человеческий род должен оставаться именно таким, каким был создан».

Изучив племена дикарей, мы не познали таинственный мир природы, не открыли для себя идеальное общество, живущее в глубине леса; однако наши исследования помогли создать некую условную модель социума, не существующего в действительности. При помощи этой модели мы сможем понять, «что именно в образе человека искусственно, что в нем естественно, тщательно изучить, что для него было невозможно раньше, что невозможно теперь и что невозможно в принципе, а также сформировать определенные понятия, с помощью которых мы сможем рассуждать о состоянии современного общества». Я уже писал об этом, когда рассказывал о племени намбиквара, рассуждая о смысле своих исследований. Мысль Руссо опередила время, философ понял, что между теоретической социологией и научно-исследовательскими экспедициями не должно быть разрыва. Естественный человек не принадлежал первобытному обществу, но и не был вне него. Наша задача – обнаружить форму отношений «естественного человека» и социального устройства, вне которых наше человеческое состояние немыслимо. Для этого надо наметить программу исследований «естественного человека» и определить «средство для проведения этих опытов на лоне общества».

Но эта модель (и здесь Руссо предлагает решение) – вечна и универсальна. Другие общества ничем не лучше нашего, даже если мы верим в его безупречность, нам не удастся каким-либо образом доказать это. Полагая, что мы хорошо знаем иные цивилизации, мы обладаем достаточным основанием, чтобы отделить себя от них, не только потому, что мы лучше или хуже, но в большой мере потому, что желаем быть обособлены: таким образом, мы представляем собой некую отдельную общность. Однако мы прибегаем и к другому методу: не разделяя единое человеческое общество на различные типы, мы используем принципы общественного устройства других цивилизаций с целью изменения собственной социальной системы, при этом факта заимствования не происходит, поскольку мы отказались от разделения социума на виды и типы, признали его единство. Мы не рискуем разрушить это единство – все изменения происходят внутри группы.

В своих рассуждениях мы пользуемся моделью Руссо вне зависимости от времени и пространства, при этом мы сильно рискуем, поскольку недооцениваем влияние прогресса. Таким образом, мы предполагаем, что у человека всегда есть одна конкретная цель, хотя способы ее достижения с течением времени меняются.

Признаюсь, что такое отношение к науке меня не беспокоит, оно как нельзя лучше подходит для исследования в области истории и этнографии; эта методология кажется мне наиболее эффективной. Сторонники идеи бесконечного прогресса в большинстве случаев недооценивают огромные богатства, накопленные человечеством в течение долгого жизненного пути, они обращают внимание только на сам путь, не придавая значение приложенным усилиям; таким образом, наши достижения в духовной сфере не имеют для них смысла. Если человек трудился всю свою жизнь только над одной задачей, построить общество, пригодное для жизни, то духовные усилия наших далеких предков, вложенные в ее решение, есть теперь и в нас самих. Еще не все потеряно; все можно вернуть: «Золотой век, который слепое суеверие поместило позади нас (или перед нами), находится в нас». Человечество обретает осязаемое свидетельство, когда получает возможность узнать собственный образ в беднейших племенах. И эти беднейшие племена добавляют свой опыт к тому, что получен от многих сотен других, и сравнивая, мы можем многое понять. Этот урок несет нам первобытную свежесть.

В течение тысячелетий человечество лишь воспроизводило себя, не сознавая, каким оно было в самом начале. Мы должны совершить этот благородный скачок сознания, преодолевая пределы всего, что было совершено и повторено, выбирая за точку отсчета наших рефлексий ту невероятную мощь духа, которая отмечает истинное начало.

Для каждого из нас быть человеком значит принадлежать к социальному классу, обществу, стране, к части света, цивилизации. Пусть путешествие в Новый Свет даст возможность понять тем из нас, кто считает себя европейцем, что Новый Свет не принадлежит только нам и что мы разрушили его и некому нас прощать. Осознав это, мы столкнемся лицом к лицу с самими собой. И когда ничего другого не останется, обратим внимание на самих себя, вернемся в то время, когда наш мир потерял данный ему свыше шанс – выбрать свою миссию.

Место археологических раскопок Таксила находится у самого подножия гор Кашмира, в нескольких километрах от железной дороги, между поселениями Ралпинди и Пешавар. Я поехал туда на поезде и, вопреки своему желанию, стал причиной неприятного эпизода. Я занял единственное купе первого класса, похожее на что-то среднее между повозкой, запряженной скотом, салоном и тюремной камерой, это был вагон старого образца: четыре спальных места, шесть сидячих, а на окнах – решетки. Вместе со мной ехала семья мусульман: муж, жена и двое детей. Женщина соблюдала пурдах, она демонстративно повернулась ко мне спиной, надела бурку и свернулась комочком на сиденьи. Соседство со мной считалось для них чем-то неприличным, они пытались как-то обособиться от меня, семейство вынуждено было разделиться: женщина с детьми ушла в другое купе, муж остался на своем месте, принялся враждебно смотреть на меня. По правде сказать, после зала ожидания на станции (он находился рядом с небольшой комнатой, в которой вдоль стен коричневого дерева стояло около двадцати унитазов, будто бы в гастроэнтерологической клинике) мне стало проще игнорировать такие мелочи.

До археологической стоянки меня довез небольшой конный экипаж, который здесь называют «гхарри», в нем надо сидеть спиной к кучеру, чтобы даже при небольшой тряске не вылететь через поручень. Мы ехали по пыльной тропинке между саманными домами, стоящими под тенистым навесом эвкалиптов, тамарисков, шелковиц и кустов перца. Сады лимонов и апельсинов расположились у небольшого холма, отливающего синевой, на котором росли дикие оливы. Мы обогнали крестьян в белых, бледно-розовых, сиреневых и желтых нарядах, на голове у них были тюрбаны, похожие на лепешки.

Наконец мы прибыли в городское управление, находящееся недалеко от музея. Была договоренность, что я задержусь там ненадолго, чтобы посетить место раскопок. Впрочем, я мог не сообщать о своем приезде, потому что «официальная срочная телеграмма», высланная накануне из Лахора, из-за наводнения в Пенджабе была доставлена директору только через пять дней.

Названия «Таксила» происходит от санскритского «Такшасила», что означает «город каменотесов», он находится в долине у слияния двух рек – Харо и Тамра-Нала, в древности носившей имя Тиберио-Потамос. Пространство между речными долинами с горным хребтом посредине на протяжении десяти – двенадцати веков было заселено людьми; самое древнее из раскопанных поселений было основано приблизительно в VI веке до нашей эры, оно просуществовало до 500–600 года нашей эры, пока гунны не начали завоевывать царства Кушан и Гуптов, разрушая буддийские храмы.

Поднимаясь вверх по долинам, вы словно погружаетесь в прошлое. Самое древнее поселение Бхир Моунд находится недалеко от срединного горного хребта, в нескольких километрах от него на небольшом возвышении расположился город Сиркап, достигший наивысшего рассвета в период парфянского царства, прямо за городской стеною возведен зороастрийский храм Джандиал, в нем побывал Аполлоний Тианский; чуть дальше находится кушанский город Сирсук, окруженный буддийскими ступами и монастырями Мохра Мораду и Джаулиан Дхармараджика. Здесь можно увидеть множество статуй, которые изначально были выполнены из сырой глины, но гунны совершенно случайно помогли им сохраниться до наших дней: они устроили пожар, глиняные статуи оказались обожжены, что и уберегло их от воздействия разрушительного времени.

Примерно в V веке до нашей эры в этой местности существовал небольшой город, входивший в империю Ахменидов, позже он стал университетским центром. В 326 году до нашей эры во время похода по Джамне Александр Македонский провел несколько недель в том самом месте, где сейчас находятся развалины Бхир Моунда. Через столетие после этих событий к власти в Таксиле приходит династия Маурьев. Самая большая из всех известных ступ был возведена во время правления Ашоки, который способствовал распространению буддизма. В 231 году до нашей эры, когда Ашока умер, гибнет и его империя Маурьев, на смену ей приходит греческая цивилизация, завоеватели из Бактрии. В 80-х годах до нашей эры эти земли были населены скифами, вскоре они уступают власть парфянам, царствование которых длилось примерно до 30-го года нашей эры. Парфянская империя занимала широкое пространство от Таксилы до Дура-Европос. Именно тогда здесь и побывал Аполлоний Тианский. Тем не менее со II века до нашей эры кушанские племена начинают мигрировать на северо-запад, примерно в 170 году до нашей эры они уходят с территории Китая, проходят через Бактрию, Окс, Кабул и в результате обосновываются в Северной Индии, некоторое время они селятся на границах Парфянского царства, процесс миграции завершается к 60 году. Начиная с III века нашей эры империя кушан постепенно приходит в упадок, еще через двести лет гунны разрушают ее. В VII веке, когда китайский путешественник Сюаньцзан приехал в Таксилу, он увидел лишь жалкие остатки былой роскоши.

Прямые линии улиц центральной части полуразрушенного города Сиркапа образуют четырехугольник, в центре возвышается памятник, символ города, напоминающий о названии и происхождении Таксилы – это своеобразный алтарь «двуглавого орла». Верхняя часть портала украшена тремя барельефами: фронтон в греко-римском стиле, бенгальский колокол и древние буддийские мотивы, напоминающие порталы Бхархута. Было бы несправедливо утверждать, что Таксилу на протяжении столетий населяли только три великие цивилизации Старого Света: эллины, буддисты и индуисты. Здесь можно встретить наследие персидской зароастрийской культуры, а также наследие скифов и парфян; традиции степных народов соединяются здесь с греческими заимствованиями, самые дивные произведения искусства и ювелирные украшения были созданы именно благодаря такому странному соседству. Воспоминания об этом были живы вплоть до прихода исламских завоевателей, навсегда покоривших эти земли. Почти все цивилизации Старого Света, кроме христианской, оставили в культурном наследии Таксилы свой след. Здесь сливаются две реки, хотя их истоки находятся далеко друг от друга. Приехав сюда из Европы, я явился представителем единственной культуры, которой здесь не хватает. Так я размышлял, стоя среди древних развалин. Да и где же еще, если не здесь, в этом удивительном пространстве, человек Старого Света может заглянуть внутрь себя, подумать о том, как он связан с историей.

Когда-то я прогуливался у стен Бхир Моунда, вокруг которых были сделаны грунтовые насыпи. От этого городка сегодня остались только фундаменты нескольких домов, храмы, дома, статуи уже не возвышаются над строгой геометрией улиц, где я бродил. Было такое ощущение, что я смотрю на карту города с большого расстояния, отсутствие растений еще больше впечатлило меня, словно бы я оказался в далеком прошлом. Возможно, что в этих самых домиках в свое время жили греческие зодчие, приехавшие сюда вместе с императором Александром, основатели искусства Гандхары, вдохновившие буддистов на отчаянные попытки изобразить бога. Мой взор упал на блестящий предмет, попавшийся мне под ноги: это оказалась серебряная монета, с которой дождь смыл слой пыли и грязи. На ней была надпись, гласящая: «MENANDR U BASILEUZ SOTEROS». Если бы Индии удалось объединиться с землями Средиземноморья, какой была бы сегодня западная цивилизация? Существовали бы христианство и ислам? Меня особенно занимал ислам, но вовсе не из-за того, что я провел в этой среде несколько предыдущих месяцев. Хотя теперь я и всматривался в памятники греческой или буддийской культуры, но я по-прежнему продолжал думать о другом, вспоминал о дворцах Моголов, которым я посвятил последние недели путешествия в Дели, Агре и Лахоре. Поскольку я не достаточно хорошо был знаком с произведениями восточной литературы, я обратил внимание на другие виды искусства, это была единственная возможность приобщиться к этой культуре, надолго запечатлев в памяти ее прекрасные образы (так случалось и когда я изучал первобытные племена, язык которых был мне неизвестен).

Я надеялся, что моя жизнь в Дели будет спокойной и безмятежной, особенно после путешествия в Калькутту, где в грязных кварталах мне пришлось столкнуться с жуткой нищетой, на фоне изобильных тропиков эта картина еще больше впечатлила меня. Теперь я мечтал, что у стен древнего Дели в старинном отеле при свете луны я смогу немного отдохнуть и подумать, как когда-то в Каркассоне и Семюре. Когда мне предстояло выбрать между старыми и новыми районами города, я, нисколько не сомневаясь, предпочел отель в древнейшем квартале. Но каково же было мое удивление, ведь оказалось, что мне предстоит ехать в такси по заброшенным улочкам почти тридцать километров; я терялся в догадках, что же это могло быть – былое поле брани, на котором теперь среди кустов и деревьев были руины, или же недостроенное здание. Когда мы оказались в той части города, которая считалась самой древней, я разочаровался еще больше: это больше напоминало английскую колонию, как и все кругом.

Позднее я осознал, что мне не удастся, как в Европе, погрузиться в прошлое, застывшее в небольшой части города. Дели напомнил мне саванну, которая была открыта всем ветрам. Беспорядочно раскиданные повсюду памятники культуры можно было сравнить с игральными костями, рассыпанными на ковре. Каждый правитель стремился возвести свой собственный город и при этом разрушить и разобрать на материал для нового строительства прежнее поселение. Существовал не один Дели, а дюжина заброшенных ныне городов, которые находились друг от друга на расстоянии в десятки километров, по дороге встречались многочисленные курганы, памятники и надгробия. Ислам всегда поражал меня своим противоречивым и отличным от нашего отношением к истории. Стремление уничтожить культуру прошлого шло вровень с бережным созиданием своей собственной: каждый правитель полагал, что он один способен сотворить что-то вечное, считая все остальное временным и уничтожая его.

Я был примерным путешественником, преодолевал препятствия, изучал памятники архитектуры. Казалось, что все они возникли на пустом месте. Красный Форт – это дворец, в его архитектуре прослеживаются традиции Ренессанса (как, например, мозаики pietra dura) с зачатками стиля Людовика XV. Можно предположить, что существенное влияние на градостроительство оказала и культура монгольских завоевателей. Хотя дворец был построен из прекрасных материалов, отделка была тонкой и изящной, но я все же был неудовлетворен. Это сооружение с трудом можно было назвать архитектурным шедевром, не похож он был и на дворец, а более напоминал шатер, раскинутый посреди сада – своеобразный символ кочевого образа жизни. Было такое ощущение, что украшением дворца занимался не архитектор, а ткач: мраморные балдахины, напоминающие складки полога джали, своеобразные «каменные кружева» (в прямом смысле этого слова), по фактуре напоминающие гардину. Царский мраморный балдахин представлял собой точную копию раскладного деревянного балдахина, покрытого драпировкой, и он не соответствует внутреннему устройству дворцовых залов. Древнейшая усыпальница Хумаюна тоже производила неприятное впечатление, было такое ощущение, что в ее архитектуре отсутствует что-то самое важное: в сущности, это был огромный красивый камень, каждая деталь в нем – прекрасна, но все вместе они не сочетаются, об общей единой гармонии не может быть и речи.

Джама-Масджид – знаменитая мечеть XVII века, она восхищает европейца куда больше прочих сооружений, не только благодаря архитектурным достоинствам, но и особенностями цвета, очевидно, что ее замысел полностью отвечал конечному результату – это было гармоничное сооружение. Заплатив четыреста франков, я посмотрел на старинные издания Корана, на волос из бороды Пророка (он лежал среди лепестков роз на дне стеклянной шкатулки, к которому крепился с помощью капельки воска) и на его сандалии. Бедно одетый мусульманин, улучив удобный момент, подошел поглядеть поближе, но возмущенный сторож оттолкнул его. Ему было запрещено смотреть на эти сокровища то ли потому, что он не заплатил четыреста франков, то ли потому, что верующий мог обрести огромную магическую силу, только взглянув на священные реликвии.

Чтобы познать все величие этой цивилизации, надо побывать в Агре. Можно подолгу рассуждать о Тадж-Махале, сравнивая его удивительную красоту с почтовой открыткой, можно иронизировать, глядя на паломничество английских супружеских пар, которым представилась возможность посетить в медовый месяц ту часть храма, что сделана из розового песчаника, а также по поводу старых дев, тоже, судя по всему, англичанок, которые отныне весь остаток жизни будут предаваться воспоминаниям о храме и его отражении, нежно мерцающем под светом звезд в водах Джамны. Так выглядела Индия и в 1900 году, хотя, если задуматься, становится очевидно, что это не просто случайные черты колонизации и в них можно проследить более глубокие связи этой культуры с миром. Необходимо признать, что Индия подверглась европейскому влиянию в 1900-е годы, что отразилось в некоторых новых обычаях, доставшихся этой культуре в наследство от викторианской эпохи, а также в особенностях речи: появились слова lozenge (леденец), commode (стульчак). Тем не менее, побывав здесь, начинаешь понимать, что начало XX века это скорее «индийский период» в истории западной цивилизации, чем наоборот: роскошь богачей, пренебрежение судьбами бедняков, мода на жеманство, манерность, сентиментальность, на тонкие усы, вьющиеся волосы, мишуру, любовь к цветам и парфюмерии и так далее.

Я посетил и знаменитый джайнистский храм, построенный в XIX веке калькуттским миллиардером, он располагался в центре парка, его окружали чугунные статуи, покрашенные под серебро, и жуткие мраморные скульптуры итальянских дилетантов, небольшая пристройка из алебастра была украшена мозаикой и зеркалами, пропитана запахом духов, это можно было сравнить с роскошным публичным домом, какой мог существовать во времена молодости наших бабушек и дедушек. Обратив на это внимание, я не стал осуждать Индию, построившую храм, похожий на бордель; осуждать следовало нас самих за то, что для утверждения своей чувственности мы не нашли другого места в пределах нашей цивилизации; ведь, в сущности, именно этому должен был служить храм. В Индии я рассуждал о странном образе человека на этой земле, воплощенном в том числе в наших индоевропейских собратьях: они жили в другом климате, общались с другими цивилизациями, но подвержены были тем же страстям, что и мы сами, в начале XX столетия все это оказалась слишком очевидным.

Агра представляет собой нечто совершенно другое: там витает дух средневековой Персии, ученой Аравии, здесь словно застыло прошлое, в самых традиционных своих формах. Тем не менее я не соглашусь с тем, кто станет утверждать, побывав в этих землях, что он не был взволнован (тогда, вероятно, он лишен свежести восприятия) так же, как преступив порог Тадж-Махала – своеобразную пространственно-временную границу, за которой лежит сказочный мир «Тысячи и одной ночи». Может быть, этот мир не так прекрасен, как удивительный мавзолей Итимад-уд-Даула – бесценное сокровище, беломраморное чудо, или как усыпальница Акбара из красного песчаника и белого мрамора в окружении сада с каскадами нежно-зеленой мимозы, с бассейнами и антилопами, а по вечерам сюда слетаются зеленые попугаи, бирюзовые сойки, грузные павлины, и под сводом деревьев слышатся крики обезьян.

Мраморные своды Тадж-Махала, как, впрочем, и всех других архитектурных шедевров (и Красного Форта, и усыпальницы Джахангира в Лахоре), напоминают драпировочную ткань. Можно даже предположить, как был устроен каркас, как натянут шатер. Мозаику в Лахоре тоже можно сравнить с тканью: элементы орнамента просто повторяются в определенной последовательности, но единой картинки не складывается. Какова же истинная причина того, что мусульманское искусство так неловко проявилось в пластических видах искусства? В университете Лахора я познакомился с руководителем факультета изобразительных искусств, англичанкой, вышедшей замуж за мусульманина. Посещать ее лекции могут только девушки, им запрещено заниматься скульптурой и музыкой, а живопись преподается не как наука, а как занятие для досуга и развлечения. Пакистан отделился от Индии по ряду религиозных причин, там можно было столкнуться с обострившийся нетерпимостью и пуританством. Говорили, что искусство «ушло в подполье». Так произошло не только потому, что жители стремились как можно более точно следовать традициям ислама, но, пожалуй, в большей мере потому, что Пакистан хотел обособиться от Индии: после того как идолы повержены, Авраам является совсем в другом образе – с новыми политическими взглядами, с иным национальным мировоззрением. Борьба с искусством была обусловлена неприятием Индии. Идолопоклонничество, подразумевающее присутствие божества в своем изображении, до сих пор существует в Индии, с его проявлением можно столкнуться в бедняцких кварталах Калигхата, в железобетонных церквушках, расположенных на окраине Калькутты, построенных в честь недавно появившихся божеств. Проповедующие новый культ жрецы бреют головы, ходят босыми, одеваются в желтые наряды, принимают посетителей в расположенных недалеко от святых мест современных конторках с печатными машинками, занимаются распределением денежных пожертвований, собранных во время миссионерской деятельности в Калифорнии. «Этот храм построен в XVII веке», – утверждал с видом бизнесмена здешний жрец, хотя стены здания покрыты кафелем, сделанным в XIX веке. Когда я пришел туда, святилище было закрыто, чтобы лицезреть божество, мне нужно было прийти завтра утром, стоять на специальном месте и смотреть сквозь чуть приоткрытые двери храма. Как и в прекрасном храме Кришны, что возведен на брегу Ганга, святыня представляет собой алтарь бога, который ведет прием только по праздникам, а будничный ритуал, как правило, предполагает, что верующие будут подолгу сидеть в коридоре и обсуждать со священнослужителями настроения Всевышнего. Я предпочел немного прогуляться по местным улочкам, рассматривая гипсовые статуи и другие изображения бога, которые пытались заработать на божественном культе, дабы накормить местных нищих – так они оправдывали свое успешное дело. Иногда я обращал внимание на другие ритуальные символы. Вот, например, красный трезубец и несколько вертикальных камней, которые приставлены к фиговому дереву, ствол которого чем-то напоминает кишку, – посвящены Шиве; или красный алтарь, традиционный для культа Лакшми, или дерево с привязанными к ветвям лентами и каменными фигурками – символ Рамы-Кришны, врачующего бесплодие, алтарь с бесчисленным множеством цветочных лепестков предназначен для Кришны, бога любви. С этим довольно простым, но достаточно ярким искусством мусульмане сравнивают живопись Чагтаи – это единственный художник, чье творчество официально не запрещено. По происхождению он англичанин, пишет, в основном, акварелью, черпая вдохновение в раджпутстских миниатюрах. Каковы же причины глубокого кризиса, в котором оказалось искусство исламской цивилизации? Когда оно достигло вершины, то акценты были смещены, и искусство дворцовой архитектуры перешло в культуру рыночной площади. Не следствие ли это запрета на изображения живого?

Мусульманский художник был лишен возможности непосредственного общения с действительностью и склонялся к условным образам, потерявшим связь с окружающим миром. Без свежести жизни и новизны его картины потеряются, если убрать из них золотой декор. Сопровождающий меня эрудит, отправившись со мною в Лахор, недоумевал, глядя на сикхские фрески Форта: «Too showy, no colour sheme, too crowded»[22]. В самом деле, между его произведениями искусства и, скажем, фантастическим плафоном из зеркал в Шиш-Махале, сияющим, словно звезды на небе – огромная бездна. Тем не менее индийская культура, в сравнении с мусульманской, – полна мещанских тенденций, криклива, простонародна и очаровательна. На территории Индии мусульмане воздвигали не только крепости, но и мечети, и усыпальницы. При этом форты больше походили на переполненный людьми дворец, тогда как пустые мечети и усыпальницы – на дворцы необитаемые. Понятие одиночества в мусульманской культуре занимает особое место. Согласно исламским религиозным убеждениям, существование человека обусловлено социумом, умерший не исчезает, продолжая пребывать внутри общества, но теперь он отстранен от него, одинок. Стоит обратить внимание на огромную разницу в масштабах между величественными просторными усыпальницами и совсем крошечными могильными камнями, которые они укрывают. Для чего же нужны все эти огромные галереи и просторные залы с бесконечными посетителями? Мы привыкли, что в Европе могила по определенным параметрам соответствует покойнику, усыпальницы для западной культуры не характерны, но сама могила украшается с большим искусством и изобретательностью, ее стремятся приспособить для покойника. Мусульмане, вместо скромной могилы, воздвигают огромную усыпальницу, уже не нужную умершему, а сама могила, состоящая из саркофага, в который помещают гроб с телом, – как правило, довольно убога, и покойник более похож на пленника. Философия смерти в исламской религии противоречива: с одной стороны, мусульмане тщетно пытаются быть изящны в сооружении могил, с другой стороны, для праха покойника существует ряд неудобств, но эти противоречия дополняют друг друга. Это своеобразный символ всей цивилизации: ведь за безупречной роскошью (дворцы с драгоценными камнями, фонтаны с розовой водой, золотая посуда, на которой подают вкуснейшие лакомства, ритуал курения табака, который смешивают с растертым перламутром) прячутся суровые обычаи, надменные нравы, странные понятия о морали и религии. Ханжеская эстетика ислама, отказываясь от экспрессивных выражений, склоняется к скромным деталям: духам, кружевам, вышивкам, садам. Религиозная мораль удивляет своей двойственностью: наряду с объяснимым стремлением обратить другие народы в свою веру можно столкнуться с неестественным проявление терпимости к другим конфессиям. В действительности общение с иноверцами у правоверного вызывает тревожные чувства, он полагает, что более свободные нравы и постоянно меняющиеся традиции угрожают спокойному образу жизни, одним своим присутствием в мировой культуре стремятся нарушить равновесие. Однако необходимо сказать, что в понятие религиозной терпимости мусульмане вкладывают иной смысл: это постоянное преодоление самих себя. Говоря об этом, Пророк привел общество к критической ситуации, поскольку, с одной стороны, божественное откровение дано лишь избранному народу, а с другой, – возникает необходимость признать право на существование у других сообществ их «местного» бога. Этот парадокс напоминает теорию Павлова: с одной стороны, правоверного одолевает чувство страха, но с другой стороны, эти чувства – противоестественны, ибо правоверный предан своему богу, таким образом, исламская религия не противоречива.

Один раз в Карачи мне посчастливилось беседовать с мусульманскими учеными – преподавателями и теологами. Меня удивило упрямство, с которым они говорили о преимуществах своей цивилизации, постоянно ссылаясь на присущее ей понятие «простоты». Законы, регулирующие наследственные права, по сравнению с индийскими универсальны и предельно упрощены. В случае необходимости можно избежать выплаты дополнительных процентов по кредиту, для этого следует составить специальный договор об объединении депозитора и банкира, и тогда эта сумма будет инвестицией банка в предприятие кредитора. Согласно агарной реформе получить в наследство пахотные угодья можно только при долевом участии, действие закона заканчивается, когда земля оказывается разделена на слишком большое количество участков, поскольку этот закон не связан догмой, чтобы избежать чрезмерного дробления: «There are so many ways and means»[23].

Весь ислам по сути является методом развития в умах верующих непреодолимых конфликтов, с тем чтобы потом предоставить им спасение в форме простых решений (но уж слишком простых). Одна рука подталкивает верующих к пропасти, другая удерживает их над ее краем. Если, находясь вдали от дома, вы беспокоитесь о целомудрии ваших жен и дочерей, то нет ничего проще: наденьте на них паранджу и держите взаперти. Так появилась современная burkah, своим сложным покроем напоминающая ортопедический корсет: марлевое окошко для глаз, застежки и завязки; тяжелая ткань, из которой это сшито, плотно окутывает тело, скрывая его насколько возможно. Однако в результате вы беспокоитесь еще больше, поскольку теперь достаточно кому-то случайно притронуться к вашей супруге, вам будет не избежать позора. Откровенная беседа с некоторыми мусульманами позволила мне осознать два факта: до свадьбы мужчина невероятно переживает, ведь ему важно, чтобы невеста была невинна, после женитьбы переживание не утихает, теперь важно, чтобы жена соблюдала верность супругу, для этого и был введен purdah, согласно законам которого женщина оказывается запертой в своем собственном мире, скрытом от непосвященных, что, разумеется, хоть и позволяет избежать любовных приключений, но не лишает женщину возможности иметь свои секреты. Юные герои хвастаются, как украдкой попадали в гаремы, и поэтому, когда они женятся, то, памятуя о своем прошлом, вынуждены тщательнее охранять своих жен.

Индусы и мусульмане едят руками. Особенно деликатно это делают индусы, они легко и изящно подхватывают пищу с помощью чапати – большой лепешки, которую запекают на стенке кувшина, закопанного в землю и на треть наполненного углями. Мусульмане берут еду руками привычно, никто не обгладывает мясо с кости. Используют для этого только правую руку (левой они совершают интимные омовения, поэтому она считается нечистой), откусывают мякоть зубами и жирными руками берут стакан, когда хотят пить.

Глядя на все это, я полагаю, что такие манеры поведения за столом объясняются не только особенностями кулинарных традиций, но и явились результатом одного из религиозных заветов Пророка: «Не поступайте так, как иные народы, которые едят ножом». Скорее всего, некоторые заветы обусловлены бессознательным стремлением к простоте и инфантилизму, таким образом, эти традиции ведут к гомосексуализму, поскольку ритуал омовения после принятия пищи предполагает некоторую близость: для мытья рук, полоскания рта, сплевывания и прочих процедур все собравшиеся используют один сосуд с водой, – таким образом, болезненный врожденный страх перед нечистотой родственен проявлениям экгсбиционизма. Однако, наряду со стремлением к единению внутри сообщества, существуют и попытки проявить себя лидером группы, что объясняется введением системы purdah: «Пусть женщины облачатся в накидки, чтобы их можно было отличать от других».

Мусульманское братство основано на традициях исламской религии и культуры, оно совершенно не имеет экономической и социальной подоплеки. Так как бог един для всех, то богатый правоверный должен разделить свою хука с уличным уборщиком. Знатный мусульманин признает нищего за брата и воспринимается как брат, поскольку оба по-братски понимают, что неравны. Может быть, поэтому и возникли два любопытных социологических типа: мусульманин-германофил и немец-исламист, если бы военным была близка религиозная мысль, они, несомненно, склонились бы к исламу, поскольку он предполагает неукоснительное следование уставу (необходимо молиться пять раз в день, причем каждая молитва состоит из пятидесяти поклонов), любовь к мелочам, безупречную чистоту (ритуал омовений), скученность мужчин в духовной сфере и в отправлении естественных потребностей, отсутствие женщин.

Мусульмане столь нерешительны, сколь деятельны, они запутались сами в себе, в своих неоднозначных ощущениях, их поведение сублимировано, поскольку они пытаются восполнить свою мнимую неполноценность и проявляются как завистники, гордецы, герои, именно такие мысли возникают у нас в связи с понятием «арабского национального характера». Однако ни традиции, сложившиеся в ходе истории, ни религиозное учение не объясняют, почему мусульманин так дорожит своим сообществом, стремится быть своим среди своих, ведь цивилизация Пакистана родилась из маленького кочевого племени (в языке урду есть очень меткое слово для выражения этого понятия – «табор»).

Это удивительное явление общественной жизни говорит о кризисе национального самосознания, поскольку миллионы людей были поставлены перед выбором, чтобы жить в мусульманском обществе, им надо было бросить семью, уйти с работы, забыть о планах на будущее, покинуть родные земли, на которых жили их предки, и все это только потому, что эта цивилизация способна подарить им спокойствие и уверенность. Философия ислама основана не столько на божественном откровении, но в большей мере на потере связи с окружающим миром. Мусульмане не признают, что нетерпимы в религиозном отношении, особенно ярко это проявляется на фоне буддийского доброжелательства и христианского стремления к диалогу. Нетерпимость часто свойственна правоверным на бессознательном уровне, поскольку они не то чтобы пытаются обратить другие народы в свою веру, но не признают (что еще более опасно) существование иных культур, только потому что они – иные. Ограждая себя от оскорблений и сомнений, они вынуждены «уничтожить» иноверца, поскольку он неправильно думает и ведет себя по-другому. Образ истинного правоверного, враждебного настроенного к иноверцам, в действительности противоречит законам, но они с этим никогда не согласятся, поскольку тогда им придется признать существование других религий.

Я четко осознаю, почему знакомство с исламской культурой вызвало во мне досаду: она напомнила мою родную цивилизацию, ислам – это Запад Востока. Более того, мне нужно было погрузиться в мир ислама, чтобы понять, что французское мышление находится в опасности. Признаться, я испытываю горькие чувства по отношению к мусульманскому образу мыслей, поскольку теперь я не могу не думать о том, что Франция стоит на пути к исламу. Я обратил внимание на ряд здешних явлений, очень напоминающих европейские тенденции: книжное отношение к реальности, утопический дух и упрямое убеждение, что достаточно разрешить проблему на бумаге и она сама собой перестанет существовать. Находясь на позициях юридического и формалистического рационализма, мы строим такой образ мира и социума, в котором все трудности преодолеваются путем логических ухищрений, и не можем признаться себе в том, что мир уже не таков, каким мы привыкли его считать. Подобно мусульманской цивилизации, которая по сей день живет прошлым, в созерцании общества, существовавшего шесть-семь веков назад и для решения проблем которого были найдены способы, эффективные в то невозвратимое время, мы также не можем преодолеть в своем сознании ограниченность мышления, свойственного ушедшей полтора столетия назад эпохе. Тогда мы еще могли понимать ход исторического процесса, но так продолжалось недолго, поскольку император Наполеон – западный Мухаммад – потерпел поражение в том, в чем настоящий Пророк одержал победу. Францию времен Революции постигла та же участь, что и в свое время мусульманский мир: разочарованные революционеры стали консерваторами, вспоминающими с ностальгией о тех событиях, которые некогда заставили их превратиться в бунтарей.

В отношении к цивилизациям и культурам, еще зависящим от нас, мы находимся в плену у того же противоречия, от которого страдает отношение ислама к окружающему его миру. Мы не представляем, чтобы законы нашего общества, сложившиеся во время «золотого века» европейской цивилизации, не почитались другими народами до такой степени, что они готовы были бы отказаться от собственных правил и норм, мы надеемся на признательность за придуманную нами систему ценностей. Врелигиозном отношении мы нетерпимы так же, как мусульмане, которые, впервые на Ближнем Востоке выступив за свободу вероисповедания, не смогли смириться с существованием других конфессий, не понимая нежелания других народов обращаться в ислам, обладающий среди прочих преимуществ еще и тем, что проповедует уважительное отношение ко всем остальным религиям. Все это парадоксально потому, что когда мы спорим с мусульманами, то обе наши цивилизации имеют единый духовный контекст, некий общий смысл и, следовательно, множество общих черт в развитии, и именно поэтому наши культуры и невозможно не противопоставить. В международном плане мы можем прийти к согласию, поскольку речь идет об интересах двух различных противостоящих буржуазных элит. Но даже если бы все сорокапятимиллионное французское население открыло свои двери и позволило, чтобы двадцать пять миллионов в основном неграмотных мусульман на равных правах въехали в страну, это выглядело бы не более отчаянно, чем в случае с США, которые перестали быть далекой окраиной англосаксонской цивилизации, когда сто лет назад жители Новой Англии разрешили самым нищим слоям общества иммигрировать из беднейших районов Европы. Они выдержали огромный, обрушившийся на них поток людей и одержали победу – на кон было поставлено нисколько не меньше, чем то, на что мы никак не можем решиться сегодня.

Но пойдем ли мы однажды на подобный риск? Способны ли два увязших в прошлом социума объединиться и изменить ход событий? Спасет ли это нас или же станет причиной нашего окончательного поражения? Но ведь мы увеличим число прежних неудач, стремясь расширить сферу влияния Старого Света, мы изменяем временные границы и возвращаемся в состояние духовного оскудения, в котором западная цивилизация пребывала в течение десяти-пятнадцати столетий, полагая себя центром всего мира. В буддийских монастырях Таксилы, глядя на множество воздвигнутых под греческим влиянием статуй, я понял, что у нас есть еще шанс остаться единым сообществом, которым был Старый Свет, возможно, у нас совсем другая участь, вопреки позициям ислама, разделяющим Запад и Восток. Не будь этой границы, две части света, пожалуй, не утратили бы связи с общей почвой, куда уходят их корни.

Разумеется, и ислам, и буддизм по-разному проявляют свое отношение к пространству Востока, тем самым они противостоят и внешнему миру, и друг другу. Чтобы понять, как взаимодействуют эти цивилизации, не стоит сравнивать их в историческом контексте в период сосуществования, ведь ислам в своем развитии прошел пять столетий, а буддизм пережил около двадцати. Принимая во внимание это несоответствие, необходимо изучать их в период расцвета, хотя буддийская культура оставалась прекрасной и свежей как на самых ранних этапах в период создания древнейших памятников, так и сегодня в своей скромности и простоте.

В памяти моей слились друг с другом и деревенские храмы недалеко от границы с Бирмой, и стелы Бхарута, построенные во II веке до нашей эры, оставшиеся фрагменты приходится разыскивать в Калькутте и Дели. В первую очередь меня поразило, что, судя по времени и месту возникновения, стелы не испытали на себе греческого влияния. Для европейца они предстают вне времени и пространства, словно у их создателя имелось специальное приспособление, уничтожающее эпоху, – в его шедевре застыли три тысячи лет истории. Древние зодчие, одинаково удаленные от культуры Древнего Египта, которую не могли знать, равно как и от не наступившего еще европейского Ренессанса, сумели уловить черты эволюции мировой архитектуры, начиная с незапамятных времен и заканчивая далеким неизвестным будущим. Действительно, эти стелы доказывают нам, что искусство вечно: возможно, они появились пять тысяч лет назад, а возможно, только вчера. Они напоминают и древние пирамиды и современные постройки, кажется, что человеческие фигуры, изваянные из розового мелкозернистого камня, могут сойти со стены и тут же смешаться с толпой. Эти скульптуры создают ни с чем не сравнимое ощущение глубокого душевного спокойствия: целомудренно-бесстыдные женщины не лишены материнской нежности, тонко противопоставлены образы матери-любовницы и юной дочери-затворницы. Обе они противопоставлены образу неиндийской рабыни-наложницы. Идея безмятежной нежности и женственности, заставляющей забыть о конфликте полов, воплощена и в образах храмовых бонз, которые из-за обритых голов почти не отличаются от монахинь, представляют собой существ среднего пола – узников и попрошаек.

Так же как ислам, буддизм проповедовал преодоление первобытных инстинктов, но, в отличие от мусульманской культуры, это стремление было основано на объединяющем души людей умиротворении, благодаря которому человек может почувствовать себя вернувшимся в лоно матери, таким образом, в философии буддизма скрыто проявляются эротические тенденции, одержавшие победу над одержимостью и страхом. Ислам выбрал для себя иной путь развития в соответствии с мужской ориентацией. Женщина стала узницей, и поэтому о возвращении в лоно матери не могло быть и речи: согласно законам ислама, внутренний мир женщины – закрытое пространство. Может быть, это тоже был путь к своеобразному успокоению, но покой обусловлен двумя ограничениями: женщина исключена из общественной жизни, иноверцы считаются непричастными к духовной сфере. Тогда как буддизм предполагает, что состояние умиротворения можно достичь лишь при условии гармоничного слияния с женщиной и с человечеством в целом, а любое божественное проявление воспринимается как бесполое.

Невозможно представить себе более отчетливого контраста, чем между Мудрецом и Пророком. Впрочем, одно их объединяет: ни один из них не является богом в традиционном смысле слова. Во всех других отношениях они противоположны: один – целомудрен, другой – страстен, вместе со своими четырьмя женами, один обладает признаками сразу обоих полов, у другого есть только густая борода, один является совершенным существом, к которому следует стремиться, другой – мессия, посланник. Между ними пропасть в 1200 лет. К несчастью западной цивилизации, случилось так, что христианская религия возникла слишком рано, если бы произошло иначе, она могла бы способствовать синтезу двух разных восточных культур, не в том смысле, что уравновесила бы, так сказать а posteriori, уже существующие противоположные направления мысли, а в том, что послужила бы своеобразным переходом от одного к другому, некоей золотой серединой, согласно логике, географии и истории способствовала бы развитию исламской культуры (да возрадуются мусульмане), но согласно иным категориям явилась бы более совершенным образом религиозной мысли, я бы даже стал утверждать, что из всех этих трех религий ислам вызывает наибольшее опасение.

Три великих религии были основаны человечеством как способ защиты от преследования мертвых, злонамеренности иных миров, волшебных чар. Через каждые пятьсот лет появлялась новая вера: сначала буддизм, затем христианство, а после ислам; примечательно, что каждый из этих периодов был отмечен в большей мере отступлением назад, чем продвижением вперед. Согласно философии буддизма, иного мира не существует: его основы сводятся к критике, причем столь радикальной, что более крайняя позиция в отношении окружающей действительности кажется невозможной. В итоге Мудрец должен осознать бессмысленность всего сущего, он отрицает и окружающий мир, и человека, и это составляет сущность его религии. Христианство, в свою очередь, поддаваясь страхам, находит место и загробному миру, включая в его контекст такие понятия, как Страшный Суд и надежда на избавление. Исламская религиозная мысль сводит два мира, земной и небесный, в единое целое. Организация общества происходит по законам всевышнего, политика превращается в теологию. Таким образом, призраки и духи, потерявшие свое языческое значение, в христианстве перешли в ранг властителей людских судеб, монополизировавших такой потусторонний мир, который сделал земную жизнь еще более тяжкой.

Этот пример оправдывают честолюбие ученого, стремящегося первым добраться до истоков: человек вершит подвиги лишь в начале своего бытия, по-настоящему ценится самый первый поступок, а все дальнейшие являются робкими, нерешительными попытками шаг за шагом повторять пройденный путь. Сразу после Нью-Йорка я побывал во Флоренции, но она совсем не воодушевила меня: в ее архитектуре и скульптуре я узнавал Уолл-стрит XV века. Сопоставляя первобытную культуру, творчество мастеров сиенской школы с флорентийским искусством, я был разочарован: зачем итальянские художники совершили то, что вовсе не нужно было делать? Тем не менее они могли вызывать определенного рода восхищение. Значение первых попыток так огромно, что даже промахи, если они случаются в первый раз, могут удивить нас своей красотой.

Теперь мне бы хотелось обратить внимание на буддийскую Индию, рассмотреть эту культуру вне ислама, изучить ее, так сказать, домусульманский период. Будучи европейцем, я рассматриваю Пророка Мухаммада как человека, попавшего в хоровод и разъединившего готовые сомкнуться руки Востока и Запада. Какую ошибку совершил бы я, если бы вслед за теми мусульманами, которые, заявляя, что они на самом деле народ Книги и западники, тем временем устанавливают у себя на Востоке границу между родственными культурами! Каждая из этих культур ближе друг к другу, чем к своим собственным истокам. Рациональная эволюция противоположна развитию историческому. Ислам разделил более культурный мир на две разные цивилизации. Те понятия, которые в мусульманской культуре считаются актуальными, на самом деле – давно устарели, время в этой культуре сместилось на тысячу лет назад. Некогда мусульманское общество сделало большой скачок в развитии, но он имел значение лишь для определенной части мира, и поэтому, вдохновляя все человечество, он, казалось бы, совершил невозможное; он оказал влияние на прогресс, но оно имело совсем другие последствия, чем можно было ожидать.

Западу следует возвратиться в то время, когда произошел раскол: встав между буддизмом и христианством, мусульманская цивилизация исламизировала нас. Запад противился этому, но, организовав крестовые походы, принял участие в навязанном споре вместо того, чтобы согласиться (если бы не существовало ислама) на медленное взаимное проникновение с буддизмом, которое христианизировало бы нас еще более. Тогда Запад и потерял возможность познать сущность женского начала.

Такие рассуждения лучше объясняют некоторые особенности искусства моголов. Глядя на эти памятники архитектуры, я словно слушаю музыкальное произведение или стихотворение. Не поэтому ли исламская культура перестала обращаться к мифотворчеству? Тадж-Махал называют «Мраморной грезой». Об этой метафоре можно прочесть в путеводителе Бедекера, но за ней скрывается истинный глубокий смысл. Моголы-художники были настоящими мечтателями в области искусства, они не сооружали, не воздвигали свои дворцы, но словно ткали их из сплетенных сновидений. Архитектура, изящная, как завиток раковины, и воздушная, как карточные домики, волнует своей поэтичностью. Благодаря изяществу и тщательно подобранным материалам дворцы казались искусными шкатулками, оставаясь при этом большими и величественными.

В храмовой культуре Индии скульптура, условно говоря, идол, воспринимается не как образ бога, а как само божество, которое находится в своем особенном доме, истинное присутствие его в храме подчеркивает значимость и всевластность, служит объяснением некоторых религиозных предосторожностей, например запирание двери на время, когда бог не принимает посетителей.

Ислам и буддизм неодинаково воспринимают эту основу культа. Мусульмане не признают идолов, борются с ними, их мечети просторны, пространство освобождено для сообщества правоверных. В буддийской традиции понятие идола соотносится с образом Будды, монахи и художники создают множество его изображений, хотя ни одно из них не является божеством, но каждое напоминает о нем и поощряет работу воображения. В мечети могут находиться только настоящие, ныне живущие, люди, но даже, когда она полна правоверных, остается ощущение пустоты, тогда как в индийской святыне всегда благодаря изображениям ощущается их незримое присутствие. Район буддийских монастырей, где легко можно заблудиться в дебрях статуй, пагод и часовен, предваряет скромный кионг, затерянный среди распаханных полей на границе с Бирмой, где выстроились в ряд ничем не отличающиеся друг от друга фигурки.

Однажды, в сентябре 1950 года, я побывал в небольшом поселении Читтагонга. В течение нескольких дней я смотрел, как каждое утро женщины кормят бонз; после полудня я слушал, как звонят в гонг и читают молитвы, а дети очень мелодично повторяли буквы бирманского алфавита. Кионг находился на краю деревни, на небольшом поросшем лесом холме, которые так часто можно видеть на заднем плане картин некоторых тибетских мастеров. Чуть ниже возвышалась пагода джеди, огороженная бамбуковой изгородью и окруженная террасными полями с глинистой почвой. Прежде чем подняться на холм, мы разулись; нам приятно было ступать босыми ногами по вязкой, нежной, чуть скользкой глине. С двух сторон от крутой дорожки валялись побеги ананасов, которые крестьяне вырвали накануне, рассердившись на монахов за то, что те сажают фрукты, ведь окрестные жители приносят им в дар вполне достаточно. На вершине холма находилась небольшая площадка, завешенная с трех сторон соломой, чтобы сохранить большие бамбуковые конструкции, обтянутые цветной бумагой и напоминающие бумажных змеев, которых используют в праздничных процессиях. С четвертой стороны площадки возвышался храм, построенный на сваях, как, впрочем, и деревенские лачуги, от которых он ничем не отличался, кроме размера и квадратного балкончика у самой крыши. После такого скользкого подъема к вершине ритуал омовения утратил свой первоначальный сакральный смысл, и превратился в обычную гигиеническую процедуру. Мы вошли. Свет падал из фонаря над алтарем и проникал через соломенные стенки, освещая флажки из кусочков ткани и циновку на полу. Штук пятьдесят латунных статуэток плотно уставили алтарь, рядом висел гонг, а стены украшали хромолитографии религиозного содержания и оленьи рога. Пол, отполированный множеством босых ног, сверкал, он был сплетен из больших, расщепленных вдоль бамбуковых прутьев и слегка пружинил под нашими шагами. Здесь царила спокойная обстановка гумна, и в воздухе пахло сеном.

Большое просторное помещение скорее походило на полуразрушенную мельницу, бонзы, стоявшие возле набитых сеном тюфяков, брошенных на лежанку, были приветливы и старались принять нас радушно. Они тщательно подготовили все необходимое для ритуала, вот почему у меня сложилось удивительное, невероятно яркое впечатление об этом священном месте. «Вам не обязательно делать, как я», – сказал мне мой спутник и четырежды простерся ниц перед алтарем, я последовал его совету.

Это не было проявлением надменности, я просто старался быть тактичным: мой спутник понимал, что я не разделяю его религиозные убеждения, поэтому я опасался, что ритуальные поклоны будут чем-то чрезмерным, таким образом я продемонстрировал бы свое формальное отношение к происходящему. Но я не испытал бы ни капли смущения, если бы мне пришлось следовать заведенным обычаям. Этот обряд не противоречил моему мировоззрению. Все это подразумевало не священный трепет перед сверхъестественным миром, а лишь почтительное отношение к высокой духовной идее, которую осознали мыслитель и общество, создавшее вокруг него легенду, около двадцати пяти веков назад. Европейская цивилизация могла бы принять эту идею, ничего не добавляя.

Действительно, разве не были лекции преподавателей, рассуждения ученых, принципы устройства сообществ, в которых я побывал, да и сама западная наука, снискавшая столь уважительное отношение во всем мире, – лишь крохами уроков, из которых складывается философия, определяющая сознание Мудреца, предающегося медитации, сидя под деревом? Всякая попытка познания разрушает саму вещь, которую мы стремимся изучить, делает ее совсем другой, и тогда нам приходится повторить свои попытки и опять столкнуться уже с совершенно другой по природе своей вещью – так будет длиться до тех пор, пока мы не осознаем некий абсолют, изначально присущий всем нам, уничтожающий разницу между смыслом и бессмыслицей. Уже две с половиной тысячи лет назад человек постиг это и поведал о том миру. С тех пор мы открывали все новые и новые законы, пытаясь разрешить задачи, которые ставила перед нами жизнь, но не смогли найти ничего, всякий раз возвращаясь к исходной позиции.

Конечно, я понимаю, насколько опасно может быть такое поспешно принятое решение. Эта великая религия незнания, однако же не подразумевает нашей неспособности понимать. Присущая ей мудрость в большей степени, нежели врожденные таланты, ведет нас к той точке, где открывается истина, и подразумевает разделение бытия и познания.

Буддизм, как, впрочем, и марксистское учение, осмелился придать основному вопросу метафизики гуманистический характер. Этот разрыв имеет и определенное социальное воздействие: мы поймем кардинальную разницу между Большой и Малой Колесницей, если ответим себе на вопрос: зависит ли спасение общества от спасения одного человека.

Тем не менее принципы буддистской морали, сложившиеся в ходе исторического развития, ставят человека перед волнительным выбором: признающий и принимающий эти законы – уединяется в монастыре, отвергающий этот путь – ограничивается лишь стремлением к духовному совершенству и личностным ростом.

Между двумя этими гранями лежат нищета, страдания и несправедливость. Мы не изолированы от мира, поэтому не можем полностью отвечать за то, останется ли общество по-прежнему слепо и глухо по отношению к личности. Но способен ли каждый из нас стать добрее и человечнее? Традиции буддизма неизменны по отношению к любому внешнему воздействию мира. Иможет быть, именно в буддизме человек найдет то, чего так ему не хватало в этом огромном земном мире. Однако, если следовать диалектической логике, все предыдущие открытия и недостающие элементы также должны были удовлетворять общество и индивида. Совершенное отрицание осмысленности бытия – это своеобразный апогей многочисленных процессов в обществе, стремящемся перейти от меньшего смысла к большему. Это последний этап, преодолеть который возможно лишь пережив и признав все другие. Каждый поступок постепенно приближает нас к абсолютной истине. Различия между марксистской теорией (утверждающей, что человек обретает свободу лишь тогда, когда область познания окружающей действительности для него расширяется) и философией буддизма (признающей совершенную свободу человека от внешнего мира) не говорят о том, что эти мировоззрения противоречивы или противоположны. Оба учения в сущности имеют одну цель, но идут к ней по-разному. Между двумя этими позициями сосредоточена вся мировая история познавательной деятельности, человеческая мысль постоянно движется то в одном, то в другом направлении уже в течении двух тысячелетий: от Востока к Западу, а затем от Запада к Востоку, пожалуй, лишь для того, чтобы оправдать свое существование. Но и глубокая вера, и мелкие суеверия бессильны перед существующей системой человеческих взаимоотношений, принципы морали исчезают перед фактами истории, неопределенность перед – иерархией, а творчество – перед небытием. Чтобы убедиться в симметричности развития человеческого общества, достаточно свернуть с изначально выбранного пути и взглянуть со стороны: исторические периоды имеют общие точки соприкосновения, каждый из таких периодов связан с предыдущим и последующим, что говорит о значимости одного для другого и для эволюции в целом.

По мере того как человек осваивает окружающий мир, его мировоззрение хранит в себе память о занятых позициях и предопределяет будущие взгляды. Оно охватывает все пространство сразу, оно символизирует собой все идущее вперед через века общество. Человек существует сразу везде одновременно, каждый его следующий шаг включает в себя все прошлые. Мы существуем в обособленных мирах, каждый верен относительно своей внутренней истины и ошибочен в отношении того, что предстоит развить. Одни из этих миров можно постичь деянием, другие существуют только в наших мыслях, но кажущееся противоречие их сосуществования является результатом того, что мы заключаем наше мышление в рамки наиболее близкого нам мира, отвергая более далекий. Тогда как истина заключается в прогрессирующем расширении мышления, которое направлено вовне, но ограничено возможностями существования своих истоков.

Будучи этнографом, я всего лишь представитель огромного человечества и разделяю весь груз противоречивости основ его существования. Противоречия разрешаются, только когда я разделяю две крайние точки: зачем использовать деяние, если мысль, которая вызвала это деяние, обнаруживает свою бессмысленность? Постигаешь эту истину не сразу: ее нужно осознать, хотя в моем сознании она не может проявиться мгновенно и полностью. Нужно ли будет преодолеть для этого двенадцать ступеней к состоянию Будды, сколько их будет на самом деле, могу ли я увидеть весь путь сразу, или только с каждым новым шагом я обнаружу новое препятствие, и, чтобы добраться до истины, придется постоянно сталкиваться с проблемами, при решении которых нужно будет открыться людям настолько же, как я открыт для себя в тот момент, когда познаю свой внутренний мир. История, политика, экономика, социум, природа и даже небо сжимают меня плотным кольцом, и с помощью разума я бессилен вырваться из этого замкнутого круга, если не смогу пренебречь хоть одним из его элементов. Камень должен сначала попасть в воду, а уже потом, оставив на поверхности несколько расходящихся кругов, уйти под воду.

Вселенная появилась без человека, без него она и исчезнет. Законы и традиции человеческого общества, которые я исследую и анализирую всю свою жизнь, – временные условности окружающего мира, для которого они совершенно бессмысленны и существуют лишь для того, чтобы человек мог хоть как-то проявить себя в этом пространстве. Вне зависимости от своей роли на земле человек никогда не сможет быть свободным от мира, ему не следует совершать бесполезных поступков, пытаясь сопротивляться уравнивающей всех смерти. В сущности человек представляет собой машину, по сравнению с другими почти идеально работающую над тем, чтобы изменить изначальное положение вещей, сделать так, чтобы совершенная материя стала инертной и в конце концов погибла. С тех пор как человек начал дышать и добывать пищу, все его действия (кроме продолжения рода) от разжигания огня до изобретения атомной бомбы и термоядерного реактора были направлены лишь на то, чтобы постепенно довести существующую систему до состояния, когда каждый из ее элементов будет необратимо отделен от другого, и тем самым разрушить ее. Без колебаний человек строил города и возделывал землю, но если мы проанализируем его деятельность, то увидим, что, подобно огромному механизму, она все более набирает обороты, нарастая с превышающей его потребности интенсивностью. Духовные ценности человечества имеют смысл только для него самого, все они потеряют значимость, как только его не станет. Цивилизация должна быть рассмотрена как система, ведь это удивительно сложный механизм, на который мы уповаем как на спасение, возможное лишь в том случае, если он перестанет выполнять одну из своих функций, которая в физике называется энтропией. Каждое произнесенное слово и каждая написанная страница связывают между собой двух индивидов, уничтожая противоречия, формируя единую картину мира, а следовательно, способствуя переходу общества на более высокий уровень организации. Науку антропологию надо переименовать в «энтропологию», поскольку она, в сущности, занимается изучением процесса разобщения человечества, причем в самых масштабных формах.

Но все же я существую. Именно как личность, которой я и являюсь, но это понятие может означать лишь одно: это своеобразное промежуточное звено (причем постоянно изменяющиеся) между совокупностью нервных клеток внутри черепной коробки и собственно физическим телом, представляющим собой робота. Ни психология, ни метафизика, ни искусство не могут защитить меня, это вымышленные саморазвивающиеся системы, которые зависят от определенного типа общественного устройства, новый социум не более беспощаден к этим системам, чем предыдущие. «Я» вызывает лишь презрение и не может занять места между «Мы» и «Ничто». И в результате я становлюсь на позицию «Мы», хотя она достаточно призрачна, но это происходит только потому, что я имею право либо унизить себя (что лишило бы меня возможности сделать какой бы то ни было выбор), либо вечно блуждать между этой иллюзией и небытием. Таким образом, судьба всего человечества определяется тяжестью выбора, сделав который, индивид становится свободным от неразумной душевной гордыни, когда «Я» руководствуется собственными духовными потребностями, исходя из объективной свободы тех членов общества, которые по тем или иным причинам не могут совершить подобный выбор.

Поскольку личность не существует вне какой-либо группы, общество тоже не может быть изолированным от других себе подобных, как, впрочем, и сам человек – не одинок во вселенной. Когда-нибудь разноцветная радуга культур погибнет из-за нашего неконтролируемого поведения, но пока мы сами существуем и пока существует наш мир, тонкая ниточка, связывающая нас с непознанным, будет и дальше указывать нам путь туда, где мы больше не будем рабами. Высшее блаженство, которого может еще достичь человек, – смотреть на нее, осознавая при этом собственное бессилие перед этой дорогой. Какими бы ни были религия, политика, влияние прогресса, каждое общество желает лишь одного – сбавить темп и усмирить пыл, ведь высокая скорость обязывает человека заполнять безнадежно огромное пространство, все больше и больше ограничивая свою свободу. Человек должен успокоиться, обрести радость и умиротворение, только так он сможет выжить, стать свободным, то есть в конце концов прервать свой муравьиный труд, представить себя удаленным от общества (прощайте, дикари и путешествия!) и ответить себе на главный вопрос: что такое человечество, каким оно было раньше, что с ним теперь происходит. Как это чудесно – рассматривать камень, самый прекрасный из всего, что когда-либо было создано, вдыхать аромат лилии, самой мудрой из всех написанных когда-либо книг, встретиться с терпеливым, спокойным, всепрощающим взглядом, которым в минуты редкого взаимопонимания нам удается обменяться с кошкой.