«Весь этот мир» – ДЕБЮТНЫЙ РОМАН, № 1 В СПИСКЕ БЕСТСЕЛЛЕРОВ NEW YORK TIMES!

КНИГА ВЫХОДИТ В 35 СТРАНАХ: Болгарии (IBIS), Чехии (JOTA), Дании (Carlsen), Голландии (Queirdo Uitgeverij BV), Германии (Dressier), Франции (Bayard), Греции (Psichogios), Израиле (Kinneret), Венгрии (Gabo), Индонезии (Penerbit Haru), Италии (Sperling & Kupfer), Корее (Wisdom), Литве (Leidykla Gelmes), Норвегии (Aschehoug), Польше (Publicat), Португалии (Novo Conceito – на бразильском португальском и Presenca – на европейском португальском), Румынии (Editura Art), России (Clever Media Group), Сербии (Urban Reads), Испании (Ediciones SM), Швеции (Bonnier), Турции (Pena Yayinlari) и др.

Я ПРОЧИТАЛА ГОРАЗДО БОЛЬШЕ КНИГ, ЧЕМ ВЫ. Не важно, сколько вы прочитали. Все равно я больше. Поверьте. У меня просто было на это время.

В моей белой комнате, на фоне белоснежных стен, на сверкающих белизной полках, корешки книг – единственный источник цвета. Все они – новенькие издания в твердом переплете: у меня не бывает потрепанных книжек в мягких обложках. Книги прибывают Снаружи, продезинфицированные, упакованные в вакуумную пленку. Хотелось бы мне посмотреть на машину, которая их запечатывает. Я представляю, как книга движется по белой конвейерной ленте к белому прямоугольному лотку, где белые механические руки вытирают с нее пыль, соскребают грязь, обрабатывают дезинфицирующим средством и иными способами обеззараживают, пока она наконец не становится достаточно чистой, чтобы ее можно было отправить мне.

Когда прибывает новая книга, первым делом я должна снять с нее пленку. В процессе обычно используются ножницы и ломается больше одного ногтя. Вторая моя задача – написать свое имя на титульном листе.

Не знаю, зачем я это делаю. Здесь нет никого, кроме моей мамы, которая не читает книг, и медсестры Карлы, у которой читать нет времени, потому как она постоянно следит за моим дыханием. У меня редко бывают посетители, так что одолжить книги мне просто некому. Нет ни одного человека, которому может понадобиться напоминание о том, что забытая книга на его полке принадлежит мне.

На эту часть я обычно трачу больше всего времени, и в каждой книге варианты вознаграждения свои. Иногда все довольно фантастично:

– Пикник со мной (Мэделайн) под ясным синим небом в полном цветочной пыльцы поле, где растут маки, лилии и несметное число желтых ноготков.

– Чаепитие со мной (Мэделайн) на маяке посреди Атлантического океана в эпицентре урагана.

– Подводное плавание со мной (Мэделайн) в кратере Молокини. Цель мероприятия – увидеть символ Гавайев рыбку хумухумунукунукуапуаа.

Иногда варианты не столь экстравагантны:

– Поход со мной (Мэделайн) в букинистическую лавку.

– Прогулка со мной (Мэделайн) до конца квартала и обратно.

– Короткая беседа со мной (Мэделайн) на любую выбранную вами тему, на моем белом диване, в моей белой спальне.

А иногда награда и вовсе проста:

– Я (Мэделайн).

МОЯ БОЛЕЗНЬ СТОЛЬ ЖЕ НЕОБЫЧНА, СКОЛЬ И ЗНАМЕНИТА. Я больна одной из форм тяжелой комбинированной иммунной недостаточности (ТКИН), известной также как «синдром мальчика в пузыре».

Проще говоря, у меня аллергия на мир. Что угодно может спровоцировать приступ. Например, прикосновение к столу, который протерли слишком активным моющим средством. Или аромат чьей-то туалетной воды. Или экзотическая приправа. Это может быть что-то одно, или все сразу, или ничто из вышеперечисленного, а совершенно иные факторы. Никто не знает, что именно провоцирует приступы, но всем известны последствия. Мама говорит, что в младенчестве я чуть не умерла. И потому я изолирована от социума. Я не выхожу из дома. Я не покидала дом ни разу за все свои семнадцать лет.

– ВЕЧЕР КИНО, «ЧЕСТНАЯ УГАДАЙКА» ИЛИ «КНИЖНЫЙ КЛУБ»? – спрашивает мама, накачивая манжету для измерения давления, надетую мне на руку. Она не упоминает о своей самой любимой игре из всех, за которыми мы привыкли проводить время после ужина, – фонетическом скрабле[1].

Я смотрю на нее и вижу в ее глазах смех.

– Скрабл, – говорю.

Она перестает накачивать манжету. Обычно Карла, медсестра, которая работает у нас с утра до вечера, измеряет мне давление и ежедневно вносит данные в журнал контроля самочувствия, но сегодня мама дала ей отгул. Сегодня у меня день рождения, а этот день мы всегда проводим вместе с мамой, вдвоем.

Мама надевает стетоскоп, чтобы послушать мне сердце. Улыбка сходит с ее лица, сменяясь профессиональной миной. Она доктор, и именно такой ее чаще всего видят пациенты – немного отстраненной, серьезной и озабоченной. Интересно, обнадеживает ли их такое выражение лица.

Под влиянием порыва я быстро целую маму в лоб, желая напомнить, что перед ней всего лишь я, ее дочь и любимый пациент. Она улыбается и гладит меня по щеке. Думаю, что, если тебе суждено родиться с заболеванием, которое требует круглосуточного контроля, неплохо, когда твоим личным доктором может быть мать.

– Сегодня у тебя праздник. Почему бы нам не выбрать игру, в которой ты можешь победить? «Честная угадайка»?

Так как в обычную «Угадайку» невозможно играть вдвоем, мы с мамой изобрели «Честную угадайку». Один человек рисует картинку, а другой честно пытается угадать, что это. Если твоя догадка верна, противник получает очки.

Я смотрю на нее прищурившись.

– Мы сыграем в скрабл, и сегодня я выиграю, – заявляю уверенно, хотя у меня нет ни единого шанса. За все годы игры в фонетический скрабл, или «фанэтичиский скрабл», я ни разу не обыграла маму. В последнюю игру я была близка к победе. Но потом она повергла меня на последнем слове, взяв тройные очки.

– Ладно. – Мама с притворным сочувствием качает головой. – Все, что захочешь. – И снова закрывает глаза, чтобы послушать мое сердцебиение.

КОГДА КАРЛА ВХОДИТ В МОЮ КОМНАТУ следующим утром, я читаю, сидя на своем белом диване.

– Feliz cumpleaños[2], – нараспев произносит она.

Я опускаю книгу.

– Gracias[3].

– Как прошел день рождения? – Она начинает распаковывать свою медицинскую сумку.

– Мы отлично провели время.

– Ванильный бисквит с ванильной глазурью? – уточняет она.

– Конечно.

– «Молодой Франкенштейн»?

– Да.

– И ты проиграла в той игре? – спрашивает Карла.

– Мы довольно предсказуемы, да?

– Не обращай на меня внимания, – смеется она. – Я просто завидую вашим с мамой отношениям.

Она берет мой вчерашний листок контроля самочувствия, быстро просматривает мамины отметки и прикрепляет к планшету новый лист.

– Моя Роза даже минутку не удосуживается мне уделить.

Роза – это ее семнадцатилетняя дочь. По словам Карлы, они с дочерью были очень близки, пока не победили гормоны и мальчики. Мне сложно представить, что такое может случиться в нашей семье.

Карла садится рядом со мной на диван, и я протягиваю ей руку для того, чтобы она надела манжету. Она бросает взгляд на мою книгу.

– Снова «Цветы для Элджернона»?[4] – спрашивает она. – Разве ты не плачешь от этой книжки?

– Когда-нибудь не заплачу, – говорю я. – И я не хочу пропустить этот день.

Закатив глаза, Карла берет мою руку. Мой ответ и впрямь довольно легкомысленный, но я задумываюсь над своими словами. Может быть, я все еще питаю надежду, что однажды, когда-нибудь, все изменится.

«ЦВЕТЫ ДЛЯ ЭЛДЖЕРНОНА», ДЭНИЕЛ КИЗ

Осторожно, спойлер: Элджернон – это мышь. Мышь умирает.

Я КАК РАЗ ДОБРАЛАСЬ ДО ЭПИЗОДА, где Чарли осознает, что его может ждать такая же участь, как и мышь, когда снаружи внезапно раздается громкий рокочущий звук. Мои мысли тут же устремляются в открытый космос. Я представляю гигантский космический корабль, который висит в небе над нашим домом.

Дом содрогается, книги дрожат на полках. К рокоту присоединяется долгий гудок, и я понимаю, что это такое. Грузовик. Возможно, просто заблудился, говорю я себе, чтобы избежать разочарования. Просто свернул не туда, направляясь в какое-то другое место.

Но потом звук мотора обрывается. Слышно, как открываются и закрываются дверцы. Проходит мгновение, еще одно, а потом раздается певучий женский голос:

– Добро пожаловать в наш новый дом, народ! Карла пристально смотрит на меня. Я знаю, о чем она думает. Это снова происходит.

5 августа

– КАРЛА, – ГОВОРЮ Я, – ПРОШЛЫЙ РАЗ НЕ ПОВТОРИТСЯ.

Мне уже не восемь лет.

– Хочу, чтобы ты пообещала… – начинает она, но я уже у окна, раздвигаю занавески.

Я не готова к яркому свету калифорнийского солнца. Оно висит высоко, ослепительно сияющее и горячее, и кажется белым на фоне поблекшего белесого неба. Я слепну. Но затем белая дымка перед моими глазами начинает рассеиваться. Все теперь окружено ореолом света.

Я вижу грузовик и суетящуюся рядом с ним немолодую женщину – мать. Вижу немолодого мужчину – отца, он стоит позади грузовика. Вижу девочку, возможно, немного младше меня – дочь. Потом я вижу его. Он высокий, стройный и весь в черном: черная футболка, черные джинсы, черные кроссовки и черная вязаная шапочка, под которой не видно волос. У него светлая кожа с легким медовым загаром и угловатые черты лица. Он спрыгивает со своего места в задней части грузовика и скользящей походкой идет по подъездной дорожке, двигаясь так, словно сила притяжения не имеет на него никакого влияния. Останавливается, наклоняет голову набок и смотрит на свой новый дом с таким видом, словно перед ним какой-нибудь ребус.

Через несколько секунд он начинает легко покачиваться на стопах с пятки на носок. И вдруг резко срывается с места и в буквальном смысле взбегает по стене дома метра на два вверх. Хватается за подоконник и болтается на нем секунду или две, а потом спрыгивает, приземляясь на согнутые ноги.

– Очень мило, Олли, – произносит его мать.

– Я разве тебе не говорил, чтобы ты перестал заниматься этой ерундой? – ворчит отец.

Олли игнорирует их обоих, продолжая сидеть на корточках.

Я прижимаю ладонь к стеклу, едва дыша, как будто сама только что выполнила этот безумный трюк. Перевожу взгляд с него на стену дома под подоконником и снова на него. Он больше не сидит на корточках. Он смотрит на меня. Наши взгляды встречаются. Я задумываюсь о том, что он видит в моем окне, – странную девушку в белом, с широко распахнутыми глазами. Он улыбается мне, и его лицо больше не кажется жестким, не выглядит суровым. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но так смущена, что вместо этого хмурюсь.

ЭТОЙ НОЧЬЮ МНЕ СНИТСЯ, что дом дышит вместе со мной. Я выдыхаю, и стены сжимаются, как проколотый воздушный шар, который, сдуваясь, сдавливает меня со всех сторон. Я делаю вдох, и стены раздвигаются снова. Еще один вдох – и моя жизнь наконец, наконец-то вылетит на воздух.

ГРАФИК ЕГО МАМЫ

6:35 Выходит на крыльцо с дымящейся чашкой чего-то горячего. Кофе?

6:36 Смотрит в пустоту, отпивая из чашки. Чай?

7:00 Возвращается в дом.

7:15 Снова выходит на крыльцо. Целует мужа на прощание. Смотрит вслед его отъезжающему автомобилю.

9:30 Убирается в саду. Ищет, находит и выбрасывает окурки.

13:00 Уезжает на машине. По делам?

17:00 Умоляет Кару и Олли сделать домашние дела, «пока отец не вернулся».

В СЕМЬЕ ЕГО НАЗЫВАЮТ ОЛЛИ. Ну, то есть сестра и мама называют его Олли. Папа – не иначе как Оливер. За ним я наблюдаю больше всего. Его комната на втором этаже, практически прямо напротив моей, а жалюзи почти всегда подняты.

Иногда он спит до самого полудня. В другие дни уходит из комнаты еще до того, как я проснусь и приступлю к слежке. Однако в большинстве случаев он просыпается в девять утра, выбирается из спальни через окно и, словно Человек-Паук, карабкается по обшивке дома на крышу. Там он проводит около часа, а потом спрыгивает к себе в комнату, ногами вперед. Сколько я ни пытаюсь, мне так и не удается увидеть, чем он занимается на крыше.

В его комнате нет ничего, кроме кровати и комода. Несколько коробок с вещами так и стоят нераспакованные у двери. Стены пусты, за исключением единственного постера к фильму под названием «Прыжки по Лондону». Я посмотрела в интернете – это фильм про паркур, один из видов уличной гимнастики.

Теперь ясно, как ему удается выполнять все эти безумные трюки. Чем больше я наблюдаю за ним, тем больше мне хочется знать.

Я ТОЛЬКО ЧТО СЕЛА ЗА СТОЛ УЖИНАТЬ. Мама кладет мне на колени небольшую салфетку из ткани и наливает в стакан воды – сначала мне, потом Карле. Пятничный ужин – особое событие в нашем доме. Карла даже остается с нами допоздна, вместо того чтобы отправиться ужинать со своей семьей.

По пятницам наши ужины проходят под знаком Франции. Салфетки из белой ткани расшиты лилиями по краям. Приборы витиеватые – французский антиквариат. У нас даже имеются миниатюрные серебряные солонка и перечница в форме Эйфелевой башни. Разумеется, нам приходится быть осторожными с меню из-за моих аллергий, но мама всегда готовит собственную версию кассуле – это французское стью[6] с курицей, сосисками, уткой и белой фасолью. Любимое блюдо моего погибшего отца. В состав той версии, которую мама делает для меня, входит только белая фасоль, приготовленная в курином бульоне.

– Мэделайн, – говорит мама, – мистер Уотерман сказал, что ты задерживаешь задание по архитектуре. Все в порядке, детка?

Я удивлена ее вопросом. Я знаю, что немного запаздываю, но, так как я всегда и все сдавала в срок, у меня никогда не возникало мысли, что мама следит за этим.

– Задание слишком сложное? – Она хмурится, накладывая кассуле в мою тарелку. – Хочешь, я найду тебе другого преподавателя?

– Oui, non, et non[7] – отвечаю я по-французски на каждый вопрос поочередно. – Все хорошо. Я сдам задание завтра, обещаю. Просто потерялась во времени.

Мама кивает и начинает отрезать и намазывать маслом ломтики хрустящего французского хлеба. Я чувствую, что ей хочется спросить о чем-то еще. Даже знаю, о чем именно, однако она боится услышать мой ответ.

– Это из-за новых соседей?

Карла внимательно смотрит на меня. Я никогда не лгала своей матери. У меня не было повода, да и не умею я это делать. Но что-то подсказывает мне, что сейчас нужно поступить иначе.

– Я просто зачиталась. Ты же знаешь, как меня затягивает хорошая книга. – Я стараюсь говорить как можно убедительнее. Не хочу, чтобы она беспокоилась. Из- за меня у нее и без того хватает причин для беспокойства.

Как по-французски будет «лгунья»?

– Не голодна? – спрашивает мама через несколько минут. Тыльной стороной кисти она трогает мой лоб. – Температуры у тебя нет. – Она задерживает руку чуть дольше обычного.

Я уже собираюсь заверить ее, что все в порядке, как вдруг раздается звонок в дверь. Это случается настолько редко, что я просто не знаю, что и думать.

Звонок звенит снова. Мама наполовину поднимается со стула. Карла встает полностью. Звонок раздается в третий раз. Я беспричинно улыбаюсь.

– Хотите, я посмотрю, кто там? – спрашивает Карла.

Мама делает отрицательный жест.

– Подожди здесь, – говорит она мне.

Карла встает у меня за спиной, мягко кладет руки мне на плечи. Я знаю, что должна оставаться на месте. Знаю, что этого от меня ждут. Конечно, я и сама жду от себя именно этого, но почему-то сегодня не могу с собой справиться. Мне необходимо знать, кто пришел, даже если это всего лишь заблудившийся турист.

Карла касается моей руки:

– Твоя мать велела тебе подождать здесь.

– Но почему? Она чересчур осторожна. И она все равно никого не пропустит через воздушный тамбур.

Карла уступает, и я уже иду по коридору, а она – следом за мной.

Воздушный тамбур – это маленькая герметичная комнатка, прилегающая ко входной двери. Она служит преградой потенциальным вредоносным элементам, которые могут просочиться в дом извне. Я прижимаюсь к перегородке ухом. Сначала слышу только шум работающих воздушных фильтров, но потом различаю голос.

– Моя мама попросила передать вам бундт[8]. – Голос низкий, ровный и определенно удивленный. Мой мозг обрабатывает слово «бундт», пытаясь представить, что это и как может выглядеть. А потом до меня доходит, кто стоит в дверях. Олли.

– Дело в том, что мамины бундты не очень вкусные. Они так себе. На самом деле они просто несъедобные. Между нами говоря.

В разговор включается новый голос. Девичий. Его сестра?

– Всякий раз, когда мы переезжаем в новое место, мама заставляет нас отнести соседям кекс.

– О! Что ж. Какой сюрприз, не правда ли? Очень мило. Пожалуйста, передайте ей от меня большое спасибо.

Нет ни единого шанса, что этот кекс прошел все необходимые проверки. Похоже, мама размышляет, как сказать им, что она не может взять пирог, в то же время не открывая правду обо мне.

– Мне жаль, но я не могу его принять.

Потрясенное молчание.

– Вы что, хотите, чтобы мы унесли его обратно? – недоуменно произносит Олли.

– Вообще-то это грубо, – замечает Кара. Ее голос кажется сердитым и в то же время смирившимся, как будто она была готова к разочарованию.

– Мне очень жаль, – повторяет мама. – Все сложно. Мне правда жаль. Это так мило с вашей стороны. Пожалуйста, поблагодарите свою маму от моего имени.

– Ваша дочь дома? – спрашивает Олли довольно громко, пока она не успела закрыть перед ними дверь. – Мы надеялись, что она сможет устроить нам экскурсию по району.

Мое сердце начинает биться чаще, я ощущаю пульсацию в ребрах. Он спросил обо мне? Ни один незнакомый человек прежде не заходил навестить меня. Помимо моей мамы, Карлы и преподавателей, никто в мире не знает о моем существовании. Ну, онлайн я существую. У меня есть виртуальные друзья, я пишу отзывы о книгах в Tumblr, но это далеко не то же самое, что быть реальным человеком, которого могут навещать странные парни с бундтами.

– Простите, но она не сможет. Добро пожаловать в наш район и еще раз спасибо.

Входная дверь закрывается, я отступаю от перегородки и дожидаюсь маму. Она должна оставаться в воздушном тамбуре до тех пор, пока фильтры не очистят чужеродный воздух. Через минуту мама входит в дом. Она не сразу меня замечает. Стоит неподвижно, с закрытыми глазами и слегка опущенной головой.

– Мне жаль, – произносит она, не поднимая головы.

– Все в порядке, мам. Не волнуйся.

Я в тысячный раз осознаю, как тяжело ей приходится из-за моей болезни. Этот мир – единственный, что я знаю, но у нее до меня были мой брат и папа. Она путешествовала и играла в футбол. Вела нормальную жизнь, которая не подразумевала заточения в четырех стенах по четырнадцать часов в сутки с больной дочерью-подростком.

Я обнимаю маму и позволяю ей удерживать меня в объятиях еще несколько минут. Ей это разочарование принять намного сложнее, чем мне.

– Я заглажу свою вину, – говорит она.

– Тебе не в чем себя винить.

– Я люблю тебя, солнышко.

Мы возвращаемся в столовую и заканчиваем ужин быстро… и молча. Когда Карла уходит, мама спрашивает, не хочется ли мне выиграть у нее в «Честную угадайку», но я прошу перенести игру на другой раз. Я не в лучшем настроении.

Я поднимаюсь наверх, пытаясь представить, какой вкус у бундта.

ОКАЗАВШИСЬ У СЕБЯ В КОМНАТЕ, я сразу же подхожу к окну. Папа Олли вернулся с работы, и что-то явно пошло не так, потому что с каждой секундой он все больше впадает в ярость. Он выхватывает бундт у Кары из рук и с силой швыряет его в Олли, но Олли слишком быстрый, слишком ловкий. Он уворачивается, и кекс падает на землю.

Примечательно, что бундт как будто бы остается невредимым, хотя сама тарелка разбивается о подъездную дорожку. От этого отец злится еще больше.

– Убери это. Убери прямо сейчас. – Он вваливается в дом.

Мама идет за ним. Кара смотрит на Олли, качая головой, и говорит ему что-то, от чего у него опускаются плечи. Несколько минут Олли стоит на месте и смотрит на кекс. Потом исчезает за дверью дома и возвращается с веником и совком. Не торопясь, делая все намеренно медленно, собирает осколки разбитой тарелки. Закончив, он лезет на крышу, забрав бундт с собой. Проходит еще час, прежде чем он спрыгивает к себе в комнату.

Я прячусь в своем привычном месте за занавеской, когда вдруг понимаю, что больше прятаться не хочу. Включаю свет и возвращаюсь к окну. Даже не задумываюсь о том, что неплохо бы для начала сделать глубокий вдох. Все равно не поможет. Отдергиваю занавеску и вижу, что Олли стоит у своего окна и смотрит прямо на меня. Он не улыбается. Не машет. Вместо этого он поднимает руку и опускает жалюзи.

– СКОЛЬКО ТЫ ЕЩЕ БУДЕШЬ БЕСЦЕЛЬНО СЛОНЯТЬСЯ ПО ДОМУ? – спрашивает Карла. – Ты такая всю неделю.

– Я не слоняюсь, – говорю я, хотя да, есть немного. Когда Олли отверг меня, я снова почувствовала себя маленькой девочкой. Это напомнило мне о том, почему я когда-то перестала обращать внимание на мир.

Но вернуться к привычной рутине сложно, когда слышишь звуки Снаружи. Я замечаю вещи, которым прежде уделяла мало внимания. Слышу, как ветер шелестит листвой деревьев. Слышу, как птички сплетничают по утрам. Вижу, как прямоугольники солнечного света, который просачивается сквозь жалюзи, на протяжении дня перемещаются по комнате. По ним можно определять время. Сколько бы я ни пыталась отгородиться от мира, он, похоже, решительно настроен проникнуть внутрь.

– Ты уже несколько дней читаешь одни и те же пять страниц в своей книге. – Карла кивает головой на экземпляр «Повелителя мух».

– Просто книга ужасная.

– Я думала, это классика.

– Она кошмарна. Большинство мальчишек в ней отвратительны и говорят только об охоте и об убитых свиньях. Я никогда еще так не мечтала о беконе.

Карла смеется, но ее смех какой-то безжизненный. Она садится на диван рядом со мной и кладет мои ноги себе на колени.

– Расскажи мне, – говорит.

Я откладываю книгу в сторону и, прикрыв глаза, сознаюсь:

– Я хочу, чтобы они уехали. Раньше мне было легче.

– Что было легче?

– Не знаю. Быть собой. Быть больной.

Она сжимает мою ногу.

– Слушай меня. Ты самый сильный, самый храбрый человек из всех, кого я знаю. И тебе лучше мне поверить.

– Карла, ты не должна…

– Тсс, слушай. Я думала об этом. Я поняла, что именно тебя гнетет, но я знаю, что все будет хорошо.

– Не уверена.

– Ничего. Я могу быть уверена за нас обеих. Мы с тобой провели в этом доме бок о бок пятнадцать лет, так что я знаю, о чем говорю. Когда я только начала здесь работать, то думала, что рано или поздно депрессия тебя все же настигнет. И было одно лето, когда она подобралась очень близко, но тебе удалось ее избежать. Каждый день ты просыпаешься и учишься чему-то новому. Каждый день находишь поводы для радости. Каждый день улыбаешься мне. Ты больше переживаешь за свою мать, чем за саму себя.

Не помню, чтобы Карла когда-нибудь говорила столько слов сразу.

– Моя Роза… – продолжает она, но потом умолкает, откидывается на спинку дивана и закрывает глаза под влиянием эмоций, которых мне не понять. – Моя Роза могла бы кое-чему у тебя поучиться. У нее есть все, что я способна ей дать, но она считает, что у нее ничего нет.

Я улыбаюсь. Карла жалуется на свою дочь, но я-то знаю, как она ее балует.

Она открывает глаза, и я вижу, что беспокойство отступило.

– Вот видишь, опять эта улыбка. – Она похлопывает меня по ноге. – Жизнь сложная штука, дорогая. Все так или иначе находят выход.

«ПОВЕЛИТЕЛЬ МУХ», УИЛЬЯМ ГОЛДИНГ

Осторожно, спойлер: Мальчишки – дикари.

ПРОХОДИТ ДВА ДНЯ, и я перестаю слоняться без дела. У меня уже лучше получается игнорировать соседей. И тут вдруг я слышу снаружи стук. Я на диване, все еще увязшая в «Повелителе мух». Слава богу, конец уже близок. Ральф на пляже в ожидании жестокой смерти. Я так мечтаю о том, чтобы книга наконец закончилась, чтобы можно было почитать что-то еще, более радостное, что не обращаю внимания на этот стук. Через несколько минут странный звук раздается снова, на этот раз громче. Я откладываю книгу и прислушиваюсь. Третий, четвертый и пятый удар следуют прямо друг за другом. Что-то бьется о стекло. Град? Я встаю и подхожу к окну, не успев как следует все обдумать. Раздвигаю занавески.

Окно Олли широко распахнуто, жалюзи подняты, а свет в комнате не горит. Несокрушимый бундт лежит на подоконнике и смотрит прямо на меня. Кекс дрожит и подается вперед, словно оценивая расстояние до земли. Затем отшатывается и вновь содрогается. Я пытаюсь разглядеть Олли в темноте комнаты, как вдруг бундт спрыгивает с подоконника и падает на землю.

Я ахаю. Он что, покончил жизнь самоубийством? Выгибаю шею, чтобы посмотреть, что с ним сталось, но снаружи слишком темно. И в этот момент луч света выхватывает кекс из темноты. Невероятно, но бундт по-прежнему цел и невредим. Из чего сделана эта штука? Наверно, к лучшему, что мы не пытались его съесть.

Свет гаснет, и я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы заметить одетую в черную перчатку руку Олли и фонарь, которые исчезают за окном. Я задерживаюсь еще на несколько минут, вглядываясь во мрак и ожидая, что он вернется, но он не возвращается.

Я КАК РАЗ УСТРАИВАЮСЬ В ПОСТЕЛИ, когда снова раздается стук в окно. Я решительно настроена его игнорировать, так и поступаю. Чего бы он ни хотел от меня – я не могу это выполнить. Проще не знать.

Я не подхожу к окну ни в этот вечер, ни в следующий.

ЭТО НЕВЫНОСИМО. Я выглядываю из-за занавески.

Бундт лежит на подоконнике, наполовину скрытый под пластырями и бинтами. Олли нигде не видно.

БУНДТ НА СТОЛЕ ВОЗЛЕ ОКНА. Рядом с ним – бокал для мартини, наполненный зеленой жидкостью, пачка сигарет и пузырек с таблетками, на котором нарисованы череп и скрещенные кости. Еще одна попытка самоубийства?

Олли по-прежнему нет.

БУНДТ ЛЕЖИТ НА БЕЛОЙ ПРОСТЫНЕ. Перевернутая пластиковая бутылка прикреплена к тому, что похоже на вешалку для одежды, и висит над кексом. От бутылки к кексу тянется веревочка, как трубка от капельницы. Появляется Олли, на нем белый пиджак и стетоскоп. Нахмурившись, он смотрит на бундт и слушает его сердцебиение. Мне хочется засмеяться, но я сдерживаюсь. Олли поднимает глаза и с трагическим видом качает головой. Я задергиваю занавески, подавив улыбку, и отхожу от окна.

Я ГОВОРЮ СЕБЕ, что больше не стану смотреть, но при первом же стуке подбегаю к окну. Олли в черном халате, у него на шее огромный серебряный крест. Он отпевает бундт.

И тут я понимаю, что больше не могу сдерживаться. Я смеюсь, и смеюсь, и смеюсь. Олли поднимает глаза и улыбается мне. Потом достает из кармана черный маркер и пишет на стекле:

От: Мэделайн Ф. Уиттиер

Кому: genericuser033@gmail.com

Тема: Привет

Отправлено: 4 июня, 20:03

 Среда, 20:15

Олли: собирался ответить письмом, но увидел что ты онлайн. над рецептом поржал. был ли хоть один шпион в истории шпионажа который признался в том что он шпион? не думаю. я олли и приятно познакомиться

Олли: что означает буква «ф» в имени?

Мэделайн: Фурукава. Моя мама – американская японка в третьем поколении.

Я наполовину японка.

Олли: а на другую половину?

Мэделайн: Афроамериканка.

Олли: у тебя есть сокращенное имя мэделайн фурукава уиттиер или я должен называть тебя мэделайн фурукава уиттиер?

Мэделайн: У меня нет сокращенного имени. Все зовут меня Мэделайн. Иногда мама называет меня милой или солнышком.

Это в счет?

Олли: нет конечно не в счет. никто не называет тебя эм или мэдди или мэд или мэдди-мэд-мэд-мэд? я подберу тебе прозвище

Олли: мы подружимся

– МИСТЕР УОТЕРМАН УЖЕ ПОДНИМАЕТСЯ, – говорит Карла, стоя в двери.

Я наконец добавляю последние штрихи к своей модели по архитектуре. Чтобы доделать ее, мне два вечера подряд приходилось сокращать переписку с Олли. Я не хочу, чтобы мама снова забеспокоилась. Мне было задано сделать торговый центр с ресторанным двориком под открытым небом в стиле, который мне по душе. Я выбрала ар-деко, потому что выполненные в нем здания будто парят над землей, хотя на самом деле стоят неподвижно.

Центральная часть композиции – засаженная травой открытая зона, где стоят огромные стулья странных форм, раскрашенные яркими зигзагами. Я уже «посадила» миниатюрные пластиковые пальмы на траве и теперь в стратегических местах расставляю миниатюрных пластиковых человечков, которые держат в руках крошечные пакеты с покупками. Я делаю это для того, чтобы, как сказал бы мистер Уотерман, наполнить композицию жизненной энергией.

За два года обучения я видела мистера Уотермана в реальности всего дважды. Как правило, все мои занятия с преподавателями, включая архитектуру, проходят по скайпу. На этой неделе мама сделала исключение. Я думаю, она все еще испытывает угрызения совести из-за того визита Кары и Олли двухнедельной давности. Я сказала ей, что она ни в чем не виновата и не обязана приглашать мистера Уотермана, но она настояла. Допуск посетителей – целое событие, потому что они вынуждены согласиться на проверку анамнеза и тщательный медицинский осмотр. Им также приходится проходить процедуру дезинфекции. По сути, это все равно что около часа принимать высокоскоростной воздушный душ. Навестить меня – та еще задачка.

Мистер Уотерман врывается ко мне с веселым, но немного усталым видом, как Санта-Клаус перед большим путешествием в канун Рождества. В процессе дезинфекции он замерз, поэтому теперь потирает руки и дует на них, чтобы согреться.

– Мэделайн, – радостно говорит он, хлопая в ладоши.

Он – мой самый любимый преподаватель из всех. Он никогда не смотрит на меня с жалостью, а еще любит архитектуру так же, как люблю ее я. Если бы я собиралась кем-то стать, когда вырасту, то стала бы архитектором.

– Привет, мистер Уотерман.

Я неловко улыбаюсь. Обычно рядом со мной только Карла или мама, поэтому я не знаю, как вести себя с другими людьми.

– Так, что у нас тут? – спрашивает он с блеском в серых глазах.

Я помещаю последние две крошечные фигурки рядом с магазином игрушек и отступаю назад. Мистер Уотерман обходит мою модель, глядя на нее то с сияющим, то с нахмуренным видом и все это время издавая странные хмыкающие звуки.

– Ну, дорогая, ты превзошла саму себя. Это просто прелестно!

Он выпрямляется, явно собираясь похлопать меня по плечу, но одергивает себя. Прикосновения недопустимы. Учитель покачивает головой и снова наклоняется над моделью, чтобы посмотреть еще.

– Да-да, просто чудесно. Есть буквально пара деталей, которые нам нужно обсудить. Но погоди-ка! Где же прячется наш космонавт?

Каждый раз, когда я создаю очередную модель, я делаю фигурку космонавта из глины и прячу ее внутри композиции. Все фигурки разные. На сей раз космонавт в полном обмундировании, включая герметичный шлем и громоздкий кислородный баллон, сидит в закусочной, а перед ним – гора еды. Я сделала крошечное банановое мороженое, стопки блинов с черникой, яичницу, тост с маслом и мармеладом, бекон, молочные коктейли (клубничный, шоколадный и ванильный), чизбургеры и картошку фри. Хотела сделать волнистую фри, но мне не хватило времени и пришлось довольствоваться обычной.

– Вот он! – восклицает мистер Уотерман.

Несколько мгновений он разглядывает сцену, похмыкивая, а потом поворачивается ко мне. Его смешливые глаза задумчивее обычного.

– Просто замечательно, дорогая. Но как же он будет есть всю эту вкуснейшую еду в шлеме?

Я смотрю на космонавта. Мне и в голову не приходило, что ему захочется все это съесть.

КАРЛА УЛЫБАЕТСЯ ТАК, будто у нее есть какой-то секрет. Она делает это весь день, когда думает, что я на нее не смотрю. А еще она напевает песню Take a Chance on Me группы ABBA, ее самого любимого музыкального коллектива всех времен. Однако совершенно не попадает в ноты. Нужно спросить у Олли, какова вероятность того, что Карла перевирает каждую ноту. Разве у нее нет шансов попасть хотя бы в одну?

Сейчас 12:30, и у меня есть полчаса, чтобы пообедать до начала урока истории. Я не голодна. Фактически я больше не испытываю голода. Видимо, организм способен функционировать на одной переписке в чате.

Карла не смотрит на меня, поэтому я открываю окошко Gmail. Тринадцать сообщений от Олли с прошлого вечера. Все они отправлены около трех часов ночи, и он, естественно, не указывает тему. Я качаю головой, тихо посмеиваясь.

Мне хочется прочитать их, я умираю от нетерпения, но мне нужно быть осторожной, пока рядом Карла.

Я бросаю на нее взгляд и вижу, что она смотрит прямо на меня, приподняв брови. Она что-то знает?

– Что там такого интересного в твоем ноутбуке? – спрашивает она.

Боже. Определенно знает. Я пододвигаю стул поближе к столу и кладу сэндвич на ноутбук.

– Ничего. – Я откусываю сэндвич. Он с индейкой, как обычно по вторникам.

– Нет, не ничего. Что-то же тебя рассмешило. – Улыбаясь, Карла подходит ближе. Вокруг ее карих глаз собираются морщинки, улыбка расползается до самых ушей.

– Видео про кошку, – говорю я с набитым индейкой ртом.

Уф, зачем я это сказала. Карла обожает видео про кошек. По ее мнению, это единственное достоинство интернета.

Она подходит ко мне, встает сзади и протягивает руку к ноутбуку. Я бросаю сэндвич и сгребаю ноутбук в охапку. У меня плохо получается лгать, и я говорю первое, что приходит на ум:

– Тебе лучше не смотреть это видео, Карла. Оно жуткое. Кошка умирает.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга в потрясенном недоумении. Я потрясена собственной глупостью и поверить не могу, что я это сказала. Карла тоже потрясена моей глупостью и поверить не может, что я это сказала. У нее комично отвисает челюсть, как в мультфильмах, а ее большие круглые глаза становятся еще больше и круглее. Наконец она сгибается пополам, хлопает себя по коленке и разражается смехом. Я никогда раньше не видела, чтобы она так смеялась. Кто вообще хлопает себя по коленке, когда смеется?

– То есть единственное оправдание, которое пришло тебе на ум, – это мертвая кошка? – И она опять закатывается от смеха.

– Так ты знаешь.

– Ну, если бы я не поняла раньше, то догадалась бы сейчас.

Карла снова хохочет и снова хлопает себя по коленке:

– Ох, ты бы видела свое лицо.

– Это не так уж и смешно, – ворчу я, раздраженная тем, что выдала себя.

– Ты забываешь о том, что у меня дома такая же. Я всегда чувствую, когда Роза что-то затевает. Кроме того, вы, мисс Нечто, не слишком хорошо умеете скрывать. Я же вижу, как ты проверяешь почту и высматриваешь его в окно.

Я кладу ноутбук обратно на стол.

– Так ты на меня не злишься? – спрашиваю с облегчением.

Карла протягивает мне мой сэндвич:

– Как сказать. Почему ты пряталась от меня?

– Не хотела, чтобы ты переживала, что я опять расстроюсь.

Она смотрит на меня дольше обычного:

– Мне следует переживать?

– Нет.

– Тогда я и не буду. – Карла откидывает мои волосы за плечи. – Ешь.

– МОЖНО ОН НАВЕСТИТ МЕНЯ?

Я удивила саму себя этим вопросом, но Карла вовсе не удивлена. Она ни на секунду не перестает вытирать несуществующую пыль с моей книжной полки.

– Все вы одинаковые. Дай вам палец, так и всю руку норовите отхватить.

– Значит, нет? – спрашиваю я.

Она смеется.

ПРОБУЮ СНОВА:

– Всего на полчаса. Он пройдет дезинфекцию, как мистер Уотерман, и тогда…

– Ты с ума сошла?

– ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ?

– Нет.

– ПОЖАЛУЙСТА, КАРЛА…

Она обрывает меня:

– А я еще верила, что ты в порядке.

– Так и есть. Я в порядке. Мне просто хочется увидеться с ним…

– Мы не всегда получаем то, что хотим, – говорит она.

Судя по одной только категоричности ее тона, я понимаю, что эту фразу она говорит Розе постоянно. Вижу, она сожалеет, что сказала это мне, и все равно больше ничего не добавляет.

КАРЛА СНОВА ПОДНИМАЕТ ЭТУ ТЕМУ через два дня, сразу после обеда.

– Так. Теперь слушай меня, – говорит она. – Никаких прикосновений. Ты в своей половине комнаты, он в своей. Я сказала ему то же самое.

Я понимаю слова, которые она произносит, но не могу связать их воедино.

– Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что он здесь? Он уже здесь?

– Ты в своей половине, он в своей. Никаких прикосновений. Ты поняла?

Я не поняла, но все равно киваю.

– Он ждет тебя в солнечной комнате.

– Он прошел дезинфекцию?

Карла бросает на меня взгляд, в котором ясно читается: «За кого ты вообще меня принимаешь?»

Я встаю, сажусь и снова встаю.

– Ох, Иисусе, – вздыхает она. – Быстро иди наверх и приведи себя в порядок. Я дам вам только двадцать минут.

Мой желудок не просто подскакивает, он исполняет в воздухе сальто-мортале без страховочного троса.

– Почему ты передумала?

Карла подходит ко мне, берет меня за подбородок и смотрит мне в глаза так долго, что я начинаю беспокойно ерзать на месте. Я вижу, как тщательно она подбирает слова. В конце концов произносит только:

– Ты заслуживаешь хоть немного радости.

Так вот как Розе удается получать все, что она пожелает. Она просто просит свою мать, у которой слишком большое сердце.

От: Мэделайн Ф. Уиттиер

Кому: genericuser033@gmail.com

Тема: Будущее совершённое

Отправлено: 10 июля, 12:30

СОЛНЕЧНАЯ КОМНАТА – МОЯ САМАЯ ЛЮБИМАЯ в доме. Она почти вся из стекла – стеклянная крыша и окна от пола до потолка, которые выходят на наш безукоризненный газон на заднем дворе.

Интерьер комнаты напоминает декорацию тропического леса. Здесь полно пышных тропических растений, на вид почти настоящих. Повсюду стоят банановые и кокосовые деревья, гнущиеся под тяжестью искусственных плодов, и гибискусы с искусственными цветами. Есть даже имитация журчащего ручья, который протекает через комнату, но в нем нет рыбок – во всяком случае, живых. Белая плетеная мебель искусственно состарена и смотрится так, словно выгорела на солнце.

Так как все здесь должно напоминать тропики, мама держит включенным тепловой вентилятор, и комнату наполняет жаркий ветерок.

Обычно мне тут нравится – я могу представлять, что стекол нет и я нахожусь Снаружи. Но порой ощущаю себя рыбой в аквариуме.

Входя в комнату, вижу, что Олли вскарабкался до середины дальней стены, отделанной камнем, и держится на ней, цепляясь за расщелины. Он перебирает в пальцах огромный листок бананового дерева.

– Оно не настоящее, – говорит.

– Оно не настоящее, – произношу я одновременно с ним.

Олли отпускает ветку, но со стены не слезает. Для него лазить так же естественно, как для других людей – ходить.

– Ты останешься там, наверху? – спрашиваю я, потому как не знаю, что еще сказать.

– Я подумываю об этом, Мэдди. Карла предупредила, что я должен держаться от тебя как можно дальше, а эту даму, судя по всему, лучше не злить.

– Можешь слезть, – говорю. – Карла не так страшна, как кажется.

– О’кей. – Олли без видимых усилий соскальзывает на пол, засовывает руки в карманы и прислоняется к стене, заведя ногу за ногу.

Не думаю, что я когда-либо видела его таким неподвижным. Похоже, он просто боится меня спугнуть.

– Может, зайдешь? – говорит он, и я осознаю, что по-прежнему стою в дверях, сжимая дверную ручку.

Я закрываю дверь, не сводя с него взгляда. Олли тоже следит за каждым моим движением.

После нашей переписки у меня сложилось впечатление, будто я его знаю, но теперь, когда он стоит передо мной, мне так уже не кажется. Он выше, чем я думала, и более мускулистый, но не массивный. У него точеные жилистые руки, а рукава черной футболки сидят в обтяжку на бицепсах. Его загорелая кожа – золотистого, бронзового цвета. Наверное, теплая на ощупь.

– Ты не такой, каким я тебя представляла, – вырывается у меня.

Олли улыбается, и у него под правым глазом образуется ямочка.

– Знаю. Сексуальнее, да? Все в порядке, можешь сказать это.

Я хохочу.

– Как тебе удается носить эго такого размера и веса?

– Благодаря мышцам, – парирует он, поигрывая бицепсами и с комичным видом приподняв одну бровь.

Я смеюсь, и моя нервозность частично отступает, но затем снова возвращается, когда я понимаю, что он молча наблюдает за мной.

– У тебя и правда очень длинные волосы, – говорит Олли. – И ты не рассказывала мне о своих веснушках.

– А должна была?

– Веснушки могли стать причиной расторжения сделки. – Он улыбается, и ямочка снова появляется у него на щеке. Мило.

Я иду к дивану и сажусь. Олли так и стоит у каменной стены в другой половине комнаты.

– Они – бич моего существования, – признаюсь я, имея в виду веснушки. Конечно, это полная нелепость, ведь бич моего существования – скорее тот факт, что я больна и не могу выйти из дома. Мы оба осознаем это одновременно, и нас снова разбирает смех.

– А ты смешная, – говорит он, когда мы перестаем хохотать.

Я улыбаюсь. Никогда не считала себя смешной, но рада, что он так думает. Проходит еще несколько неловких мгновений – мы оба не знаем, что сказать. В чате эта тишина была бы гораздо менее заметной. Мы могли бы приписать ее любому количеству отвлекающих факторов. Но прямо сейчас, в реальной жизни, у нас словно пустые облачка над головами, как в комиксах. На самом деле мое совсем не пустое, но я не стану говорить Олли, что у него красивые глаза. Они цвета Атлантического океана, как он их и описывал. Странно, ведь я это знала. Но знать и видеть в реальности – совершенно разные вещи, как, например, мечтать о полетах и летать.

СЛЕДУЮЩИМ УТРОМ, ПЕРЕД ТЕМ КАК ПРИХОДИТ КАРЛА, я провожу в постели ровно тринадцать минут в полной уверенности, что заболеваю. У нее уходит ровно шесть минут на то, чтобы меня разубедить. Она измеряет мне температуру, кровяное давление, сердечный ритм и пульс, а потом объявляет, что я всего лишь влюблена.

– Классические симптомы, – говорит.

– Я не влюблена. Я не могу влюбиться.

– Почему нет?

– А какой в этом смысл? – отвечаю я, всплескивая руками. – Для меня влюбиться – все равно что быть ресторанным критиком без вкусовых рецепторов. Все равно что быть художником, не различающим цветов. Все равно что…

– Все равно что купаться нагишом в одиночестве.

Я не могу не рассмеяться над этой аналогией.

– Именно, – говорю. – Бессмысленно.

– Не бессмысленно, – возражает Карла, серьезно глядя на меня. – Тот факт, что ты не можешь испытать все, еще не значит, что ты не должна испытывать вообще ничего. К тому же несчастная любовь – часть жизни.

– Я не влюблена, – повторяю снова.

– И не больна, – парирует она. – Поэтому беспокоиться не о чем.

До обеда я пребываю в такой рассеянности, что не могу ни читать, ни делать уроки. Несмотря на заверения Карлы, что я не заболеваю, заостряю внимание на своем теле и на ощущениях в нем. Кончики пальцев покалывает? Обычно такое бывает? Почему мне кажется, что я с трудом перевожу дух? Сколько кувырков может совершить желудок, прежде чем узел невозможно будет развязать? Я прошу Карлу перепроверить мои жизненные показатели, и результаты оказываются абсолютно нормальными.

К обеду я мысленно признаю, что Карла, возможно, права. Я, может, и не влюблена, но он мне нравится. Серьезно нравится. Я шатаюсь по дому. Везде мне видится Олли. Я вижу его в своей кухне, где он делает тосты на ужин. Вижу его в гостиной: запасшись терпением, он смотрит «Гордость и предубеждение» вместе со мной. Вижу его в своей спальне: одетый в черное, он спит на моем белом диване.

Я думаю не только об Олли. Вновь и вновь я представляю, что парю высоко над Землей. Из космоса мир виден как на ладони. Мой взгляд не упирается ни в стены, ни в двери. Я вижу начало и конец времен. Отсюда я наблюдаю бесконечность.

Впервые за долгое время мне мало того, что у меня есть. Я хочу больше.

И ИМЕННО ЭТО ЖЕЛАНИЕ ВОЗВРАЩАЕТ МЕНЯ НА ЗЕМЛЮ – резко. Желание пугает меня. Оно словно сорняк, который разрастается медленно и почти незаметно для тебя. Не успеешь понять, как он покроет все поверхности, затемнит окна.

Я отправляю Олли единственное письмо. Пишу, что буду очень занята в эти выходные. Пишу, что мне нужно как следует выспаться. Пишу, что мне нужно сосредоточиться. Выдергиваю шнур из розетки, закрываю ноут и кладу на него сверху стопку книг. Карла вопросительно поднимает бровь. Я безмолвно нахмуриваю обе.

Большую часть субботы я мучаюсь с математикой. Этот предмет мой самый нелюбимый и дается мне труднее всего. Вероятно, эти два факта связаны. К вечеру начинаю перечитывать иллюстрированную версию «Алисы в Стране чудес» с примечаниями. Едва отдаю себе отчет, что Карла уже собирает вещи перед уходом.

– Вы что, поссорились? – спрашивает она, кивая на ноутбук.

Я качаю головой, но вслух ничего не произношу.

К воскресенью потребность проверить почту становится острой. Я представляю, что входящий ящик переполнен письмами без темы от Олли. Он предлагает назвать быструю пятерку? Ищет общения, отдушину, пытается отвлечься от семейных проблем?

– Ты в полном порядке, – говорит Карла, направляясь к двери вечером. Она целует меня в лоб, и я снова становлюсь маленькой девочкой.

Беру «Алису» и устраиваюсь на белом диване. Карла, разумеется, права. Я в порядке, но, как и Алиса, пытаюсь не потеряться. Я продолжаю вспоминать то лето, когда мне исполнилось восемь. Я столько дней напролет стояла, прижавшись лбом к оконному стеклу, терзая себя напрасными желаниями. Сначала мне просто хотелось выглянуть в окно. Но потом я стала рваться на улицу. Мечтала поиграть с соседскими детьми, с какими угодно, со всеми детьми, побыть нормальной хотя бы несколько часов, один день, всю жизнь.

Поэтому я не проверяю почту. В одном я уверена: желания только приводят к новым желаниям. У желаний нет конца.

«АЛИСА В СТРАНЕ ЧУДЕС», ЛЬЮИС КЭРРОЛЛ

Осторожно, спойлер: Остерегайтесь Червонной Королевы. Она отрубит вам голову.

ОТ ОЛЛИ НЕТ ПИСЕМ. Ни одного. Я даже проверяю папку со спамом. Это не должно меня волновать и не волнует. Не так сильно волнует. Исключительно ради законченности процесса я обновляю страницу еще трижды за две секунды. Может, его письмо просто прячется где-то, застряло среди других.

Карла входит как раз тогда, когда я собираюсь снова обновить страницу.

– Я не думала, что тебе удастся откопать эту штуку, – говорит она.

– И тебе доброе утро, – отзываюсь я, косясь на экран.

Она с улыбкой приступает к своему ежедневному ритуалу – распаковывает медицинскую сумку. Почему она не оставляет ее здесь на ночь – загадка для меня.

– Почему ты хмуришься? Еще одно видео про кошку? – Карла улыбается во весь рот, как Чеширский Кот. С минуты на минуту ее тело исчезнет, и останется только парящая в воздухе улыбающаяся голова.

– Олли не написал мне ни единого письма.

Думаю, что выражение ее лица можно описать как бесстрастное.

– За все выходные, – уточняю.

– Ясно. – Карла вставляет стетоскоп в уши и кладет градусник мне под язык.

– А ты ему писала?

– Дыа, – отвечаю с градусником во рту.

– Не говори, просто кивай.

– Пыасти.

Карла закатывает глаза. Мы ждем, пока градусник запищит.

– Тридцать шесть и шесть, – говорю я, возвращая ей градусник. – Вообще-то я сама попросила его не писать. Я веду себя глупо, да?

Карла жестом просит меня повернуться, чтобы послушать легкие, и ничего не отвечает.

– Насколько глупо? – не унимаюсь я. – По шкале от одного до десяти, где один – это абсолютно рациональный и разумный, а десять – абсурдный и невменяемый.

– Примерно восемь, – отвечает она без колебаний.

Я ждала, что она скажет двенадцать, поэтому восемь кажется мне победой. Я сообщаю ей об этом, и она смеется.

– Значит, ты просила его не писать, и он не писал. Я правильно тебя поняла?

– Ну, я не отправляла ему «НЕ ПИШИ» заглавными буквами, жирным шрифтом и тому подобное. Просто сказала, что занята. – Я жду, что Карла начнет надо мной подтрунивать, но она не делает этого.

– Почему ты ему не написала?

– Из-за того, о чем мы говорили. Он мне нравится, Карла. Очень. Слишком сильно.

Выражение ее лица можно трактовать как «только и всего?».

– Ты действительно хочешь потерять единственного за всю свою жизнь друга из-за каких-то пустячных сердечных переживаний?

Я прочитала много, очень много книг, в которых говорилось про сердечные муки. Никто и никогда не называл их пустячными. Душераздирающие, выбивающие почву из-под ног – да. Пустячные – нет.

Карла откидывается на спинку дивана.

– Ты еще не знаешь, но это пройдет. Все дело в новизне и гормонах.

Может, она и права. Я хочу, чтобы она оказалась права и я смогла снова общаться с Олли.

Карла подается вперед и подмигивает мне:

– А еще он симпатичный.

– Он правда очень симпатичный, да? – Я хихикаю.

– Дорогая, я и не думала, что таких еще производят! – смеется она.

Я тоже смеюсь и представляю себе завод, где с линии сборки сходят маленькие Олли. Как же их уговорят оставаться неподвижными, чтобы упаковать и отправить по почте?

– Вперед! – Карла хлопает меня по коленке. – Тебе и без этого есть чего бояться. От любви не умрешь.

Понедельник, 20:09

Мэделайн: Привет.

Олли: и тебе

Мэделайн: Как дела?

Как прошли выходные?

Олли: отлично. хорошо

Олли: у тебя?

Мэделайн: Хорошо, но насыщенно. В основном делала домашнюю работу по математическому анализу.

Олли: ахх, матанализ. дифференциальное исчисление

Мэделайн: Вау. Значит, ты не шутил по поводу своей любви к математике?

Олли: нет

Мэделайн: Прости за мое письмо.

Олли: за какую его часть?

Мэделайн: За все в целом. Я тебя расстроила? Нет, да, может быть?

Олли: нет да может быть

Мэделайн: Не думаю, что нужно использовать все варианты ответа.

Олли: почему ты мне это написала?

Мэделайн: Испугалась.

Олли: чего?

Мэделайн: Тебя.

Мэделайн: Ты мне тоже не писал.

Олли: ты же не хотела этого

Мэделайн:…

Олли: троеточие означает что повисло неловкое молчание или что ты задумалась?

Мэделайн: И то и другое.

Мэделайн: Почему тебе так сильно нравится математика?

Олли: а почему тебе так сильно нравятся книги?

Мэделайн: Это не одно и то же!

Олли: разве нет?

Мэделайн: Книга может открыть смысл жизни.

Олли: у жизни есть смысл?

Мэделайн: Ты это несерьезно.

Олли: вероятно

Олли: так какая книга может открыть смысл жизни?

Мэделайн: Ну хорошо, не одна-единственная книга, но если ты прочитал достаточно, то придешь к этому.

Олли: таков твой план?

Мэделайн: Ну, у меня есть время.

Мэделайн:…

Олли: задумалась?

Мэделайн: Да. Я знаю, как решить нашу проблему.

Олли: слушаю

Мэделайн: Давай просто договоримся быть друзьями, ок?

Олли: ок

Олли: но чур больше не пялиться на мои мышцы

Мэделайн: Друзьями, Олли!

Олли: и мои глаза

Мэделайн: Никаких больше разговоров о моих веснушках.

Мэделайн: И моих волосах.

Олли: и твоих губах.

Мэделайн: И твоей ямочке.

Олли: тебе нравится моя ямочка?

Мэделайн: Друзьями!

Олли: ок

КАРЛА ПРОСИТ НАС ПОДОЖДАТЬ НЕДЕЛЮ, прежде чем мы сможем увидеться снова. Она хочет убедиться в том, что после пребывания в одной комнате с Олли в моем организме не активизировались никакие триггеры. И, хотя я согласна с тем, что нам нужно подождать в целях безопасности, неделя кажется мне нескончаемой. Я почти убеждена, что время не только в метафорическом, но и в буквальном смысле замедлилось, однако, если бы такое на самом деле произошло, об этом бы трубили во всех новостях.

НЕДЕЛЯ ОЖИДАНИЯ НАКОНЕЦ-ТО ПОДХОДИТ К КОНЦУ, а мне кажется, что кончается целая эпоха. Я пытаюсь унять волнение. Это сложнее, чем можно себе представить. Когда силишься подавить улыбку, обычно только улыбаешься еще больше.

Карла наблюдает за моими муками выбора одежды. Прежде я не уделяла этому вопросу особого внимания. Если честно, я вообще никогда об этом не задумывалась. Мой гардероб состоит исключительно из белых футболок и синих джинсов. Джинсы рассортированы по фасонам: прямые, зауженные, расклешенные, широкие и с нелепым названием «джинсы бойфренда». Моя обувь – одни кеды, и сплошь белые, – свалена в кучу в дальнем углу шкафа. Я почти никогда не ношу обувь в доме и теперь не уверена, что смогу подыскать подходящую пару. Покопавшись в кедах, нахожу левую и правую одного размера. Они налезают на меня, но с трудом. Я стою перед зеркалом. Футболка должна подходить к обуви или я путаю с сумкой? Белый цвет мне к лицу? Я мысленно делаю заметку, что позже займусь шопингом. Куплю себе футболки всех цветов, чтобы понять, какой из них идет мне больше.

В пятый раз спрашиваю Карлу, ушла ли уже мама.

– Ты знаешь свою мать, – отвечает та. – Она хоть раз в жизни опоздала?

Моя мать верит в пунктуальность так, как другие – в Бога. Время бесценно, говорит она, и невежливо тратить чье-то. Мне даже не позволено опаздывать на пятничные ужины.

Я смотрю на себя в зеркало, потом снимаю белую футболку с треугольным вырезом и надеваю такую же с глубоким круглым без какой-либо причины. Или не без причины, а чтобы было чем себя занять в ожидании Олли.

Я снова жалею, что не могу поделиться этим с мамой. Я хочу спросить ее, почему у меня перехватывает дыхание всякий раз, когда я думаю о нем. Хочу поделиться с ней своим волнением. Вспомнить все те забавные вещи, которые говорит Олли. Сказать ей, что не могу перестать о нем думать, хоть и пытаюсь. Хочу спросить ее, такие ли чувства она испытывала к папе, когда они познакомились.

Я убеждаю себя в том, что все в порядке. Я не заболела после первой нашей встречи, к тому же он знает правила: никаких прикосновений, полная дезинфекция и отказ от визита, если у него есть хоть малейшее подозрение, что в ближайшие дни он может заболеть.

Я убеждаю себя, что не так и ужасно обманывать маму. Внушаю себе, что не заболею. Внушаю себе, что нет ничего плохого в дружбе. Что Карла права и от любви я не умру.

КОГДА Я ВХОЖУ В КОМНАТУ, Олли опять на стене. На сей раз он забрался до самого верха.

– У тебя что, никогда не устают пальцы? – спрашиваю я.

– У них очень строгий режим тренировок, – отвечает он с улыбкой.

У меня внутри все переворачивается, к чему мне, похоже, придется привыкнуть. Это такой своеобразный побочный эффект от встречи с ним.

Вчера я делала в этой комнате уроки. Знаю, что со вчерашнего дня все здесь осталось неизменным, но теперь комната кажется мне другой. С Олли она будто наполняется жизнью. Если бы искусственные растения и деревья вдруг ожили и закачались, я бы не удивилась.

Я устраиваюсь в самом дальнем уголке дивана. Олли слезает со стены и садится, прислонившись к ней спиной, скрестив ноги. Я поджимаю ноги под себя, поправляю копну волос, обхватываю себя руками за талию. Почему, находясь в одном помещении с ним, я так остро чувствую свое тело, каждую его частичку? Я ощущаю даже собственную кожу.

– Ты сегодня обулась, – замечает Олли. Замечает. Он наблюдательный – из тех парней, которые сразу поймут, если ты перевесишь картину или поставишь в комнате новую вазу.

Я опускаю взгляд на свои кеды.

– У меня таких девять пар, одинаковых.

– И ты еще упрекаешь меня в выборе одежды?

– Ты носишь только черное! У тебя из-за этого какой-то панихидный вид.

– Мне нужен словарь, чтобы с тобой общаться.

– Панихидный – свойственный панихиде.

– Не особо полезное определение.

– В общем, по сути своей ты ангел смерти.

Олли улыбается мне:

– Коса меня все-таки выдала, да? А я-то думал, что хорошо ее прячу.

Он меняет позу и теперь лежит на спине – колени согнуты, пальцы рук переплетены под головой. Я снова начинаю беспричинно ерзать на месте, подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

Наши тела ведут свой собственный диалог, независимо от нас. В этом и заключается разница между дружбой и чем-то другим? Вот в этом остром восприятии?

Воздушные фильтры работают, производя низкий гул, заглушаемый шумом вентилятора.

– Как это устроено? – Олли рассматривает потолок.

– Это промышленная система. Окна запечатаны, поэтому воздух проникает в дом только через фильтры на крыше. Они пропускают частицы размером не больше чем 0,3 микрона. Кроме того, благодаря системе циркуляции воздух в доме полностью обновляется каждые четыре часа.

– Вау. – Олли поворачивает голову в мою сторону, и я вижу, что он пытается осознать, насколько я больна.

Я отвожу взгляд.

– Все покрыла сумма, полученная в качестве компенсации. – Предвосхищая его вопрос, добавляю: – Водитель грузовика, который насмерть сбил моих папу и брата, уснул за рулем. Он работал три смены подряд. И выплатил маме.

Олли снова отворачивается и смотрит в потолок:

– Сочувствую.

– Все это странно, потому что я особенно их не помню. То есть вообще не помню. – Я пытаюсь игнорировать чувства, которые поднимаются во мне, когда я обо всем этом думаю. Печаль, не совсем похожая на печаль, а еще вина. – Довольно странно тосковать по чему-то, чего у тебя никогда не было, – во всяком случае, чего ты не помнишь.

– Не так уж и странно, – говорит Олли.

Мы оба умолкаем, а потом он закрывает глаза и спрашивает:

– Ты когда-нибудь задумываешься о том, какой была бы твоя жизнь, если бы ты могла что-нибудь в ней изменить?

Обычно не задумываюсь, но теперь начинаю. Что, если бы я не болела? Что, если бы мои папа и брат не погибли? Не думать о невозможном – вот каким способом мне до сих пор удавалось сохранять внутреннее спокойствие.

– Все считают себя особенными, – продолжает Олли. – Каждый человек – как снежинка, так ведь? Мы все уникальные и сложные. Мы никогда не сможем понять, что творится в душе у другого человека, и все такое, да?

Я медленно киваю. Я согласна с тем, что он сейчас говорит, и в то же время уверена, что не соглашусь с тем, что последует дальше.

– Так вот, я считаю, что все это чушь. Мы не снежинки. Мы просто совокупность входных и выходных значений.

Я перестаю кивать:

– Что-то вроде формулы?

– В точности как формула. – Олли приподнимается на локтях и смотрит на меня. – Думаю, что есть одно или два значения, которые имеют наибольшую важность. Сумеешь вычислить какие – и ты разгадал человека. Сможешь предсказать его поведение.

– Правда? Что я сейчас скажу?

Он подмигивает мне:

– Ты считаешь меня дикарем, еретиком…

– Психом, – договариваю я за него. – Ты же не веришь всерьез, что мы – математические формулы?

– Может быть, и верю. – Он снова ложится. – И если изменить исходные значения.

– Но как ты узнаешь, какие исходные значения нужно изменить? – спрашиваю.

Олли протяжно вздыхает:

– Ага, в этом-то и проблема. Даже если бы я мог вычислить, что именно изменить, то насколько нужно менять? И что, если не выйдет внести достаточно точные изменения? Тогда невозможно будет предсказать, что получится на выходе. Так только сделаешь хуже. – Олли снова садится. – Но ты представь: если бы была возможность угадать, какие значения поменять, можно было бы исправить что-то до того, как все пойдет наперекосяк. – Он произносит последнюю фразу тихо, но в его голосе слышится отчаяние человека, который долгое время пытается решить одну и ту же неразрешимую проблему.

Наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах смущение, как будто он открыл мне больше, чем собирался. Он опять ложится на пол и прикрывает глаза рукой.

– Проблема в теории хаоса. В формуле слишком много значений, и даже самые ничтожные из них важнее, чем ты думаешь. И их невозможно оценить с достаточной точностью. Но! Если бы получилось, то мы бы смогли писать формулы для предсказания погоды, будущего, людей.

– Но, согласно теории хаоса, это сделать нельзя?

– Угу.

– Тебе пришлось разобраться в целом ответвлении математики, чтобы понять, что люди непредсказуемы?

– А ты уже это вычислила, да?

– Книги, Олли! Я поняла это из книг.

Он смеется, перекатывается на бок. Его смех заразителен, и я тоже смеюсь, я отзываюсь всем своим телом. Смотрю на его ямочку, на которую больше не должна обращать внимание. Я хочу прижать к ней палец и сделать так, чтобы он улыбался вечно.

Вероятно, мы не способны предсказать все, но кое-что предвидеть все же можем. Например, я точно влюблюсь в Олли. И это почти наверняка обернется катастрофой.

Одержи́мость, сущ., ед. ч. Крайне сильная (и совершенно оправданная) заинтересованность чем-то (или кем-то) крайне интересным [2015, Уиттиер].

ПОСТОЯННАЯ ПЕРЕПИСКА С ОЛЛИ отражается на моем состоянии. Я уже второй раз засыпаю во время вечернего просмотра кино с мамой. Она начинает беспокоиться, что со мной что-то не так, что мой иммунитет отчего-то снижен. Я заверяю ее, что на самом деле все гораздо проще. Я просто недосыпаю. Как доктор, она сразу начинает рассматривать худший сценарий, и я могу понять почему, учитывая нашу ситуацию. Мама говорит мне то, что я и так знаю: недостаток сна очень опасен для человека в моем положении. Я обещаю ей исправиться. Этой ночью я переписываюсь с Олли всего лишь до двух часов, а не как обычно – до трех.

Мне кажется странным не обсуждать с мамой что-то – кого-то, кто становится для меня таким важным. Мы с мамой отдаляемся друг от друга, но не потому, что проводим вместе меньше времени. И не потому, что Олли ее вытесняет. Мы отдаляемся потому, что впервые за всю мою жизнь у меня есть от нее секрет.

Сколько минут прошло вчера с момента возвращения домой отца Олли до того, как он начал кричать: 8

КОГДА Я СНОВА ВИЖУ ОЛЛИ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, он не на стене. Он в той позе, которую я начинаю считать его положением покоя: слегка покачивается с пятки на носок, засунув руки в карманы.

– Привет, – говорю я, входя в комнату и ожидая, пока желудок закончит исполнять свой безумный танец.

– И тебе привет. – Олли говорит низким, немного хриплым голосом невыспавшегося человека. – Спасибо, что поговорила со мной ночью, – добавляет он, провожая меня взглядом до дивана.

– Обращайся. – Мой голос тоже сиплый и низкий.

Сегодня Олли кажется бледнее обычного, и его плечи слегка ссутулены, но все равно он в движении.

– Иногда я жалею, что не могу просто исчезнуть, уехать от них подальше, – вдруг признается он смущенно.

Мне хочется сказать что-нибудь, точнее, не просто что-нибудь, а подобрать самые идеальные слова, которые утешат его, помогут забыть о невзгодах хотя бы на несколько минут, но на ум ничего не идет. Вот почему люди касаются друг друга. Иногда слов просто недостаточно.

Наши взгляды встречаются, и, так как обнять его я не могу, я обхватываю себя руками за талию, крепко. Олли скользит взглядом по моему лицу, словно пытается что-то вспомнить.

– Почему у меня такое чувство, будто я знал тебя всю жизнь? – спрашивает он.

Не знаю почему, но я тоже это чувствую. Он перестает двигаться, приходя к какому-то решению, которое искал. Говорит, что мир не может измениться в один момент. Говорит, что невинных на свете нет, «за исключением, возможно, тебя, Мэделайн Уиттиер». Говорит, что его отец был таким не всегда.

ДЕСЯТИЛЕТНИЙ ОЛЛИ И ЕГО ПАПА сидят за барной стойкой в нью-йоркском пентхаусе, где они раньше жили. Сейчас Рождество, поэтому за окном, возможно, идет снег, а может, только что перестал. Это воспоминание, поэтому детали немного размытые.

Его папа приготовил горячий шоколад. Он в этом спец и гордится своим умением готовить его «с нуля», как надо. Он растапливает плитки настоящего горького шоколада и использует цельное молоко «со стопроцентным содержанием жира». Берет любимую чашку Олли, наливает в нее шоколад, а сверху добавляет двести миллилитров горячего молока, нагретого почти до кипения на плите – ни в коем случае не в микроволновке. Олли смешивает молоко с шоколадом, а папа достает из холодильника взбитые сливки – тоже свежеприготовленные. Сливки немного подслащенные, но совсем чуть-чуть, такие, что хочется еще. Папа ложкой кладет солидную порцию, а может, и две, в чашку Олли.

Олли поднимает чашку и дует на уже тающие сливки. Они плавают по поверхности, как миниатюрный айсберг. Он смотрит на отца поверх чашки, пытаясь угадать, в каком тот сегодня настроении.

Последнее время настроение у папы плохое, хуже обычного.

– Ньютон ошибался, – говорит он. – Вселенная не детерминирована.

Олли болтает ногами. Он обожает, когда его отец говорит с ним вот так, «как мужчина с мужчиной», словно он взрослый, хотя и не всегда понимает смысл сказанного. Эти беседы случаются чаще с тех пор, как отца отстранили от должности.

– Что это значит? – спрашивает Олли.

Папа всегда дожидается его вопроса, прежде чем вдаваться в объяснения.

– Это значит, что одно не всегда приводит к другому, – говорит он и делает глоток шоколада. Почему-то он никогда не дует на горячий напиток. Сразу пьет. – Это значит, что ты можешь сделать все, абсолютно все, черт возьми, правильно, а твоя жизнь все равно пойдет псу под хвост.

Олли держит горячий шоколад во рту и смотрит в чашку. Несколько недель назад мама сказала Олли, что отец побудет дома, пока у него на работе все не уладится. Она не рассказывала, что случилось, но Олли случайно подслушал такие слова, как «мошенничество» и «расследование». Он точно не понял, что они означают, но после всего этого папа как будто стал любить Олли, Кару и их маму немного меньше прежнего. И чем меньше он их любил, тем больше они старались заслужить его любовь.

Звонит телефон, и отец берет трубку. Олли проглатывает шоколад и прислушивается.

Вначале отец говорит своим обычным деловым голосом, сердитым и расслабленным одновременно. Но в конце концов голос становится просто сердитым.

– Вы меня увольняете? Вы же только что сказали, что эти ублюдки сняли с меня подозрения!

Олли тоже начинает сердиться вместе с отцом. Он ставит кружку и слезает с высокого стула.

Папа вышагивает по комнате. Его глаза мечут громы и молнии.

– Мне плевать на чертовы деньги. Не делай этого, Фил. Если ты меня уволишь, все подумают…

Он перестает шагать и отводит трубку от уха. Долгую минуту он не произносит ничего. Олли тоже замирает, надеясь, что Фил сейчас все исправит.

– Господи. Вы просто не можете так со мной поступить. Со мной же никто после этого не станет иметь дело.

Олли хочет подойти к отцу и сказать ему, что все будет в порядке, но не может. Он слишком напуган. Он незаметно выскальзывает из комнаты, забрав с собой чашку.

Проходит несколько месяцев, прежде чем отец первый раз напивается днем – жестоко напивается, так, что орет во всю глотку и на следующий день не помнит, что произошло. Тогда он провел весь день дома, сидя перед телевизором и дискутируя с ведущими финансовых новостей. Стоило кому-то из них упомянуть название его бывшей компании, и он пришел в ярость. Налил виски в высокий стакан и добавил туда водки и джина. Смешивал их длинной ложкой, пока бледноянтарная смесь не стала бесцветной, как вода.

Олли наблюдал за тем, как в стакане исчезает цвет, и вспоминал тот день, когда отца уволили и как он побоялся подбодрить его. Если бы он сделал это, было бы теперь все иначе? Если бы?

Он вспоминал, как отец говорил ему, что одно не всегда приводит к другому. Он вспоминал, как сидел за барной стойкой и смешивал молоко с шоколадом. Думал о том, что шоколад стал белым, а молоко – коричневым и что порой невозможно снова вычленить составляющие, как бы ты того ни хотел.

– ТВОЯ МАТЬ СПРОСИЛА, не замечала ли я за тобой чего необычного в последнее время, – говорит Карла из другого конца гостиной.

Я смотрю первую часть фильма «Миссия невыполнима» с Томом Крузом. Он играет супершпиона Итана Ханта, который ведет двойную, тройную, а порой и четверную жизнь. Фильм подходит к концу, и Итан как раз разоблачает себя, в буквальном смысле, чтобы поймать плохих парней.

Карла повторяет сказанное, на этот раз громче.

– А ты замечала? – спрашиваю, когда Итан снимает свою невероятно реалистичную маску и открывает лицо.

Я наклоняю голову вбок, чтобы рассмотреть его получше. Карла выхватывает пульт у меня из рук и нажимает паузу. Затем бросает пульт в угол дивана.

– Что не так? – Мне становится стыдно, что я ее игнорировала.

– Ты. И этот мальчик.

– Что ты хочешь сказать?

Она вздыхает и садится.

– Я знала, что позволять вам видеться – это ошибка.

Теперь я вся внимание.

– Что сказала мама?

– Ты что, отказалась смотреть с ней кино?

Я знала, что не стоит этого делать. У мамы был такой обиженный и разочарованный вид, но я не хотела ждать девяти часов, чтобы пообщаться с Олли. Я никак не могу с ним наговориться. Слова переполняют меня. У меня никогда не иссякнут темы для общения с ним.

– И она говорит, что ты все время рассеянная. И заказала много одежды. И обувь. И она почти обыграла тебя в какой-то игре, в которой ты всегда побеждаешь.

Ого.

– Она что-то подозревает?

– Это все, что тебя беспокоит? Послушай, что я скажу. Твоя мать скучает по тебе. Она одинока без тебя. Ты бы видела ее лицо, когда она со мной об этом заговорила.

– Я только…

– Нет! – восклицает Карла, вскидывая руку. – Тебе больше нельзя с ним видеться. – Она тянется за пультом и сжимает его в руках, глядя куда угодно, только не на меня.

Меня охватывает паника, сердце колотится в груди.

– Карла, пожалуйста. Пожалуйста, не отнимай его у меня.

– Он не твой!

– Я знаю…

– Нет, ты не знаешь. Он не твой. Может, сейчас у него и есть на тебя время, но скоро он снова пойдет в школу. Там он познакомится с какой-нибудь девочкой и станет ее Олли. Ты меня понимаешь?

Карла просто пытается оградить меня от боли, так же как я пыталась оградить себя несколько коротких недель тому назад, но ее слова убеждают меня в том, что сердце у меня в груди – такая же мышца, как и все остальные. Оно может болеть.

– Я понимаю, – отвечаю тихо.

– Побудь со своей матерью. Мальчики приходят и уходят, а матери – это навсегда.

Я уверена, что те же самые слова она говорила своей Розе.

– Ладно. – Карла протягивает мне пульт.

Мы обе разглядываем застывшую картинку на экране. Потом она упирается обеими руками в колени и встает.

– Ты серьезно это сказала? – обращаюсь я к ней, когда она проходит полкомнаты.

– Сказала что?

– Ты говорила, что от любви я не умру.

– Да, но от нее может умереть твоя мать. – Она выдавливает из себя слабую улыбку.

Я задерживаю дыхание, жду.

– Ладно, хорошо. Ты сможешь с ним видеться, но ты должна взяться за ум. Поняла?

Я киваю в знак согласия и выключаю телевизор. Итан Хант исчезает.

ОБЫЧНЫЕ ЛЮДИ ХОДЯТ, когда нервничают. Олли крадется.

– Олли! Это всего лишь стойка на руках. У стены. Со мной все будет в порядке. – У меня ушел час на то, чтобы убедить его показать мне, как выполнить стойку.

– У тебя недостаточно силы в запястьях и в верхней части тела, – ворчит он.

– Я уже это слышала. Я сильная, – говорю, поигрывая бицепсом. – Я могу выжать лежа свой вес, правда, в книгах.

Олли едва заметно улыбается этой шутке, а потом, слава богу, перестает красться. Оттягивает резинку на запястье, обводя взглядом мое тело, мысленно критикуя недостаток физической силы.

Я закатываю глаза настолько театрально, насколько это вообще возможно.

– Ладно, – вздыхает он с не меньшим драматизмом. – Присядь на корточки и упрись руками в пол. – Он демонстрирует, как это сделать.

– Я знаю как…

– Сосредоточься.

Я приседаю.

Стоя в другой половине комнаты, Олли оценивает мою позу и вносит корректировки: ладони в тридцати сантиметрах друг от друга, руки прямые, локти прижаты к коленям, пальцы расставлены, – и наконец все вроде так, как должно быть.

– Теперь, – говорит он, – немного перенеси вес вперед, пока пальцы ног не оторвутся от земли.

Я слишком сильно подаюсь вперед и, кувырнувшись через голову, падаю.

– Ха, – произносит Олли, а потом поджимает губы. Он старается не засмеяться, но предательская ямочка выдает его.

Я снова занимаю исходную позицию.

– Переноси вес, а не наклоняйся, – говорит он.

– Я вроде так и делала.

– Не совсем. Так, ладно. Смотри на меня. – Он приседает. – Ладони в тридцати сантиметрах друг от друга, локти напротив коленей, пальцы расставлены. Медленно, медленно переносишь вес вперед, нагружаешь плечи, отрываешь пальцы ног от пола, а потом просто выталкиваешь себя вверх.

Олли встает на руки со своей обычной непринужденной грациозностью. И снова я потрясена тем, насколько он умиротворен, когда двигается. Это для него словно медитация. Для него тело – спасение от мира, в то время как я замурована в своем.

– Хочешь, покажу еще раз? – спрашивает он, вновь оказавшись на ногах.

– Нет.

В нетерпении я переношу вес на плечи, как мне сказано, но ничего не происходит. Ничего не происходит еще примерно час. Нижняя половина моего тела остается будто прикованной к земле, а плечи горят от усилий. Я еще несколько раз непреднамеренно кувыркаюсь через голову. В итоге все, чего мне удается добиться, – это не визжать, совершая очередной кувырок.

– Сделаем перерыв? – спрашивает Олли, по-прежнему стараясь подавить улыбку.

Я рычу на него, опускаю голову, снова подаюсь вперед и перекатываюсь через голову. Теперь он уже откровенно смеется.

Лежа на спине, я пытаюсь перевести дух, а потом начинаю смеяться вместе с ним. Через несколько секунд снова перехожу в присед, упираясь руками в пол.

Он качает головой:

– Кто бы мог подумать, что ты настолько упертая.

Не я точно. Я не думала, что я такая упертая. Олли хлопает в ладоши.

– Ладно, давай попробуем кое-что другое. Закрой глаза.

Я закрываю.

– Хорошо. Теперь представь, что ты в космосе.

С закрытыми глазами мне кажется, что он ближе, как будто он прямо рядом со мной, а не в другой части комнаты. Его голос скользит по моей шее, шепчет мне прямо в ухо:

– Видишь звезды? А вот этот пояс астероидов? А вон тот одинокий спутник, проплывающий мимо? Здесь нет гравитации. Ты ничего не весишь. Можешь делать со своим телом все, что захочешь. Тебе достаточно просто подумать об этом.

Я подаюсь вперед и внезапно оказываюсь вниз головой. Вначале я не уверена, что у меня получилось. Я несколько раз открываю глаза и зажмуриваюсь снова, но мир так и остается перевернутым. Кровь приливает к голове, и я ощущаю в ней тяжесть и легкость одновременно. По вине гравитации мой рот растягивается в улыбке, а глаза не могут оставаться закрытыми. У меня появляется потрясающее чувство – я словно чужак в собственном теле. Руки начинают дрожать. Я постепенно заваливаюсь и ступнями касаюсь стены. Отталкиваюсь от нее, чтобы поменять направление движения, и возвращаюсь в присед.

– Браво, – говорит Олли, аплодируя. – Ты даже несколько секунд простояла без опоры. Очень скоро тебе вообще не понадобится стена.

– Как насчет прямо сейчас? – Я хочу больше, хочу видеть мир таким, каким он его видит.

Олли колеблется, собираясь воспротивиться, но потом смотрит мне в глаза, кивает и присаживается на корточки, чтобы следить за мной.

Я приседаю, упираюсь руками, отталкиваюсь от земли. Почти сразу же теряю равновесие и заваливаюсь назад. Внезапно Олли оказывается прямо рядом со мной, его руки касаются моих лодыжек, поддерживают меня. Все нервные клетки в моем теле мигрируют туда, где сейчас его пальцы. Кожа под ними оживает. Как будто ко мне никто прежде не прикасался.

– Опусти, – говорю я, и он осторожно опускает мои ноги, пока они вновь не оказываются на полу.

Я жду, что он вернется обратно в свой угол, но он этого не делает. Не давая себе времени на раздумья, я встаю перед ним. Мы всего в метре друг от друга. Я могла бы протянуть руку и прикоснуться к нему, если бы захотела. Я медленно поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я собираюсь сказать «да», но вместо этого качаю головой. Я должна отойти. Олли должен отойти. Ему нужно вернуться обратно, в свою часть мира, но он не отходит, и по его глазам я вижу, что он этого не сделает. Мое сердце бьется так громко, что Олли, я уверена, слышит стук.

– Мэдди? – Он вопросительно произносит мое имя, и я перевожу взгляд на его губы.

Олли протягивает правую руку и берет меня за указательный палец левой руки. Его рука шероховатая, в мозолях, и такая теплая. Он один раз проводит большим пальцем по костяшке моего, а потом сжимает его в ладони. Я смотрю на свою руку. Друзьям же разрешено трогать друг друга, верно? Высвобождаю мизинец, и мои пальцы переплетаются с его, и теперь наши ладони прижаты одна к другой.

Я снова заглядываю ему в глаза и вижу в них свое отражение.

– Что ты видишь? – спрашиваю.

– Ну, во-первых, веснушки.

– Ты помешался.

– Немного. Они выглядят так, словно кто-то обрызгал шоколадом твой нос и щеки.

Олли переводит взгляд на мои губы и снова смотрит в глаза.

– У тебя розовые губы, и они становятся еще розовее, когда ты их покусываешь. Ты кусаешь их больше, когда собираешься в чем-то со мной не согласиться. Тебе стоит делать это пореже. В смысле, пореже не соглашаться, а не покусывать. Покусывание выглядит очаровательно.

Мне нужно что-то сказать, остановить его, но я словно лишилась дара речи.

– Я никогда не видел таких длинных, пушистых и волнистых волос, как у тебя. Они похожи на облако.

– Если бы облака были каштановыми, – произношу я, наконец обретая голос, пытаясь разрушить чары.

– Да, волнистые каштановые облака. А еще твои глаза. Готов поклясться, они меняют цвет. Иногда они почти черные. Иногда карие. Я стараюсь найти взаимосвязь между их цветом и твоим настроением, но пока не нахожу. Буду держать тебя в курсе.

– Взаимосвязь – это не причинно-следственная обусловленность, – говорю я только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Олли улыбается и сжимает мою руку:

– А что ты видишь?

Я хочу ответить, но понимаю, что не могу. Качаю головой и снова смотрю на наши руки.

Мы продолжаем стоять так, перетекая из определенности в неопределенность и обратно. Только когда раздаются шаги Карлы, мы расходимся.

Я создана. И снова уничтожена.

ОДНАЖДЫ Я ПРОЧИТАЛА, что большинство клеток в организме заменяются новыми в среднем каждые семь лет. Еще более удивительно: верхние слои кожи обновляются раз в две недели. Если бы все клетки в нашем теле обладали такой способностью, мы были бы бессмертны. Но некоторые из клеток, как, например, клетки мозга, не обновляются. Они стареют и старят нас.

Через две недели на моей коже не останется воспоминаний о том, как к ней прикасалась рука Олли, но мозг будет помнить. Можно получить или бессмертие, или память о прикосновении. Но не то и другое одновременно.

 Позднее, 20:16

Олли: ты рано вышла в чат

Мэделайн: Сказала маме, что у меня много уроков.

Олли: ты в порядке?

Мэделайн: Ты о том, не заболела ли я?

Олли: да

Мэделайн: Пока все хорошо.

Олли: ты волнуешься?

Мэделайн: Нет. Я в порядке.

Мэделайн: Я уверена, что все в порядке.

Олли: ты волнуешься

Мэделайн: Немножко.

Олли: мне не стоило. прости

Мэделайн: Пожалуйста, не проси прощения.

Я не жалею. Я бы ни на что это не променяла.

Олли: и все равно

Олли: ты уверена, что с тобой все ок?

Мэделайн: Я чувствую себя обновленной.

Олли: всего лишь от того что мы подержались за руки? ха. вообрази на что способен поцелуй

Мэделайн:…

Мэделайн: Друзья не целуются, Олли.

Олли: очень хорошие друзья могут

СУТКИ СПУСТЯ Я ДУМАЮ ТОЛЬКО О ПОЦЕЛУЯХ. Каждый раз, как закрываю глаза, я вижу перед собой слова «вообрази на что способен поцелуй». В какой-то момент меня осеняет, что я ничего не знаю о поцелуях. Разумеется, я о них читала. Я видела достаточно поцелуев в фильмах, чтобы получить представление о том, что это такое. Но я никогда не представляла, что поцелуют меня, и уж определенно не думала, что кого-то поцелую сама.

Карла говорит, что, скорее всего, мы с Олли сможем снова увидеться сегодня, но я решаю подождать еще пару дней. Она не знает о том, что Олли коснулся моих лодыжек, что мы держались за руки, о том, как дышали практически одним воздухом. Мне стоило бы сказать ей, но я не говорю. Боюсь, что тогда она положит конец нашим встречам. Еще одна ложь в моем растущем списке. Теперь Олли – единственный в моей жизни человек, которому я не лгала.

Проходит сорок восемь часов после наших прикосновений, и я по-прежнему чувствую себя хорошо. Украдкой заглядываю в листы контроля, когда Карла не видит. Кровяное давление, пульс и температура, похоже, в норме. Никаких признаков возможных осложнений.

Я словно теряю контроль над собственным телом, когда представляю, что целую Олли, но совершенно уверена в том, что все это просто влюбленность.

ОЛЛИ НЕ НА СТЕНЕ. И даже не в дальнем конце дивана. Он сидит прямо посередине, положив локти на колени, и оттягивает резинку на запястье.

Я задерживаюсь в двери. Он не сводит глаз с моего лица. Ощущает ли он ту же самую потребность находиться в одном месте, дышать одним воздухом со мной? Я в нерешительности стою на пороге. Я могла бы занять его привычное место у стены. Или остаться прямо здесь, у двери. Я могла бы сказать ему, что нам не стоит испытывать мою судьбу, но я не могу. Даже больше того – не хочу.

– Тебе идет оранжевый, – произносит он наконец.

На мне одна из моих новых футболок. У нее треугольный вырез, она сидит в обтяжку, и теперь это мой любимый предмет одежды. Возможно, я куплю еще десять точно таких же.

– Спасибо. – Я прижимаю руку к животу: бабочки вернулись, и их не угомонить.

– Мне отойти? – Олли оттягивает резинку на запястье, зажимая ее большим и указательным пальцами.

– Не знаю, – говорю я.

Он кивает и начинает подниматься.

– Нет, подожди, – говорю, прижимая другую руку к животу и подходя к нему. Я сажусь, оставляя между нами меньше полуметра.

Олли отпускает резинку, и она щелкает по руке. Его плечи расслабляются – а я и не осознавала, что он был в напряжении. Сидя рядом с ним, я сжимаю колени, втягиваю голову в плечи. Пытаюсь стать как можно меньше, как будто мой размер может как-то повлиять на расстояние между нами.

Олли поднимает руку с колена и протягивает ее мне, шевеля пальцами. Все мои колебания тут же исчезают, и я кладу свою руку в его ладонь. Наши пальцы сразу занимают правильное положение, словно мы держались за руки всю жизнь. Я не знаю, как это происходит, но расстояние между нами сокращается. Олли придвинулся? Я?

Теперь мы сидим почти вплотную, задевая друг друга плечами. Он проводит большим пальцем по моему, от костяшки до запястья. Вся моя кожа, каждая клетка, вспыхивает. Нормальные, здоровые люди могут делать это в любое время? Как им удается пережить эти ощущения? Как они справляются с потребностью прикасаться друг к другу постоянно?

Олли слегка тянет меня за руку. Я знаю, что это вопрос, и перевожу взгляд с волшебства, которое творят наши руки, на волшебство его лица, его глаз и губ, которые приближаются к моим. Это я придвинулась? Или он?

Я ощущаю его теплое дыхание, а потом его губы легко касаются моих. Мои глаза сами собой закрываются. В романтических комедиях показывают правду. Невозможно не закрыть глаза. Олли отстраняется, и мои губы леденеют. Я что-то делаю неправильно? Мои глаза распахиваются и врезаются в потемневшую синеву его глаз. Он снова целует меня – так, словно боится продолжать и боится остановиться. Я вцепляюсь в его футболку.

Мои бабочки буйствуют.

Олли сжимает мою руку, и мои губы приоткрываются, наши языки соприкасаются. На вкус он как соленая карамель и солнечный свет. Или такой, какими солнце и карамель, по-моему, должны быть. Такого вкуса я не знала прежде. Он как надежда, и возможность, и будущее.

На сей раз я отстраняюсь первой, но только потому, что задыхаюсь. Если бы я могла, я бы целовала его каждую секунду каждого дня своей жизни. Олли наклоняется и прижимается лбом к моему лбу. Я ощущаю его дыхание на щеках. Оно немного сладковатое. Совсем чуть-чуть, такое, что хочется еще.

– Это всегда вот так? – спрашиваю, замерев.

– Нет, – говорит Олли. – Никогда. – Я слышу изумление в его голосе.

И вот так все меняется.

 Позже, 20:03

Олли: не будешь смотреть кино с мамой?

Мэделайн: Я отказалась. Карлу это расстроит.

Олли: почему?

Мэделайн: Я пообещала ей, что буду проводить с мамой больше времени.

Олли: я рушу твою жизнь

Мэделайн: Нет, пожалуйста, не думай так.

Олли: то что мы сотворили сегодня это безумие

Мэделайн: Я знаю.

Олли: о чем мы думали?

Мэделайн: Я не знаю.

Олли: может нам надо сделать перерыв?

Мэделайн:…

Олли: прости. я пытаюсь тебя обезопасить

Мэделайн: Что, если мне нужна совсем не безопасность?

Олли: как это понимать?

Мэделайн: Я не знаю.

Олли: мне нужно чтобы ты была в безопасности. я не хочу тебя потерять

Мэделайн: У тебя меня почти и нет!

Мэделайн: Ты жалеешь?

Олли: о чем? о поцелуе?

Олли: честно?

Мэделайн: Разумеется.

Олли: нет

Олли: а ты жалеешь?

Мэделайн: Нет.

ВСЕЛЕННАЯ И МОЕ ПОДСОЗНАНИЕ, похоже, сговорились против меня. Я в своем пузыре, играю в фонетический скрабл с мамой. В сегодняшней игре мне удалось составить слова СНАРУЖИ, СВАБОДА и СИКРЕТЫ. За последнее я получаю бонус за использование всех семи букв. Мама хмурится, глядя на доску, и я жду, что она оспорит мое слово, но она этого не делает. Она подсчитывает очки, и впервые в жизни я веду в этой игре. Опережаю ее на семь баллов.

Я смотрю на счет, а потом на нее.

– Уверена, что все правильно посчитала? – спрашиваю.

Не хочу еще и обыграть ее вдобавок ко всему. Я пересчитываю очки, все сходится. Ее взгляд блуждает по моему лицу, но я продолжаю смотреть на счет. Мама такая весь вечер, вглядывается в меня, словно я загадка, которую она не может разгадать. Или это уже паранойя. Возможно, все дело в чувстве вины, которую я испытываю из-за своего эгоизма, из-за того, что даже сейчас я хочу быть с Олли. В каждое мгновение, проведенное с ним, я узнаю что-то новое. Я становлюсь другой.

Мама забирает карточку со счетом у меня из рук и приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ей в глаза.

– Что происходит, милая?

Я уже собираюсь солгать ей, когда с улицы внезапно слышится громкий крик. За ним следует еще один, а потом неразборчивые возгласы и отчетливый звук удара. Мы обе резко поворачиваемся к окну. Я начинаю вставать, но мама кладет руку мне на плечо и качает головой. Я позволяю ей удерживать меня на месте, но раздается вопль «Хватит!», и мы обе бежим к окну.

Все трое – Олли, его мама и отец – на крыльце. Их тела образуют треугольник несчастья, страха и злобы. Олли в позе боксера, кулаки сжаты, ноги широко расставлены и твердо стоят на земле. Даже отсюда я вижу вены, которые выступили на его руках, лице. Его мама делает шаг к нему, но он говорит ей что-то, заставляя ее отойти.

Олли и его отец стоят лицом к лицу. У отца в правой руке стакан. Не сводя взгляда с Олли, он подносит стакан ко рту и большими глотками допивает содержимое. Потом отводит руку с пустым стаканом в сторону, ожидая, что мама Олли заберет его. Олли пытается ее остановить. На мгновение мне начинает казаться, что она не пойдет. Но она все же делает шаг по направлению к мужу и тот хватает ее со злобой и угрозой. Олли бросается между ними. Сбрасывает руку отца и отпихивает мать в сторону.

Разозленный еще сильнее, отец снова делает выпад. Олли отталкивает его. Отец врезается в стену, но остается на ногах.

Олли начинает приплясывает на месте, как боксер, который готовится к схватке. Он пытается отвлечь внимание отца от матери. Это срабатывает. Отец замахивается на него кулаком. Олли уворачивается, вильнув вправо, затем влево. Он задом спрыгивает с крыльца, как раз когда отец снова поднимает руку. Тот промахивается и по инерции падает со ступеней. Он лежит распластанный на бетонной подъездной дорожке и не шевелится.

Олли застывает на месте. Его мать подносит руки ко рту. Моя мама обнимает меня за плечи. Я прижимаюсь лбом к стеклу и хватаюсь за подоконник. Все взгляды устремлены на отца Олли. Мгновения тянутся слишком долго. Он по-прежнему не шевелится, и каждая новая секунда – страшное облегчение.

Мать Олли не выдерживает первой. Она поспешно сбегает вниз по ступенькам, присаживается рядом с мужем на корточки, проводит рукой по его спине. Олли жестом показывает ей, чтобы отошла, но она его игнорирует. Она наклоняется еще ближе, и в этот момент отец Олли перекатывается на спину и грубо хватает ее за запястье. С торжествующим лицом он вскидывает ее руку, как будто это трофей, который он завоевал. Потом поднимается на ноги и тащит ее за собой.

И снова Олли врывается между ними, но на сей раз его отец готов. Он двигается быстрее, чем когда-либо. Отпускает мать, хватает Олли за воротник рубашки и наносит ему удар в живот. Его мама кричит. И я кричу тоже. Отец наносит еще один удар. Я не вижу, что там происходит дальше, потому как вырываюсь из рук мамы и бегу. Я не думаю, просто перемещаюсь. Вылетаю из комнаты и мчусь по коридору. Прорываюсь в воздушный тамбур и выбегаю из дома в считаные секунды.

Я не знаю, куда бегу, но мне нужно оказаться рядом с ним. Я не знаю, что делаю, но я должна защитить его. Я несусь по нашему двору к кромке газона, которая ближе всего к дому Олли. Его отец замахивается снова, и я кричу:

– ПРЕКРАТИТЕ!

Они оба в тот же миг замирают на месте и, потрясенные, смотрят на меня. Опьянение отца настигает его. Он, пошатываясь, поднимается по ступеням и входит в дом. Мать следует за ним. Олли сгибается пополам, держась за живот.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Он поднимает на меня глаза, и гримаса боли на его лице сменяется замешательством, а потом страхом.

– Иди. Иди в дом, – говорит он.

Моя мама хватает меня за руку и пытается оттащить от него. Я смутно осознаю, что она в истерике. Мама оказывается крепче, чем я могла бы предположить, но моя потребность видеть Олли сильнее.

– Ты в порядке? – кричу я, не сходя с места.

Он выпрямляется – медленно, осторожно, как будто у него что-то болит, но боль не отражается на его лице.

– Мэдс, я в порядке. Иди в дом. Пожалуйста. – Воздух между нами наэлектризовывается. – Честно, я в порядке, – повторяет он, и я позволяю себя оттащить.

Мы снова оказываемся в воздушном тамбуре, и только теперь я начинаю осознавать, что наделала. Я что, серьезно побывала Снаружи?

Мама сжимает мое плечо, словно тисками. Она заставляет меня посмотреть ей в лицо.

– Я не понимаю, – говорит она пронзительным, растерянным голосом. – Почему ты это сделала?

– Я в порядке, – отвечаю я на вопрос, который она не задавала. – Это же всего минута. Меньше минуты.

Мама отпускает мою руку и берет меня за подбородок:

– С какой стати ты рисковала жизнью ради совершенно чужого человека?

Я не настолько искусный лжец, чтобы скрыть от нее свои чувства. Олли – в каждой клетке моего существа.

Она видит правду.

– Он не чужой, так?

– Мы просто друзья. Общаемся онлайн, – говорю я. Делаю паузу. – Прости. Я не подумала. Я просто хотела убедиться, что с ним все в порядке.

Я потираю плечи. Сердце колотится так быстро, что я ощущаю боль в груди. Меня захлестывает осознание чудовищности моего поступка, и я дрожу. Моя внезапная дрожь сводит на нет вопросы мамы, она сразу превращается в доктора.

– Ты к чему-нибудь прикасалась? – спрашивает она несколько раз подряд.

Я отвечаю, что нет, раз за разом.

ЭТОЙ НОЧЬЮ Я УЖЕ ПОЧТИ СПЛЮ, когда дверь в мою комнату открывается. В дверном проеме появляется мама. Я держу глаза закрытыми, притворяясь спящей. И все равно она входит и присаживается рядом со мной на постель. Долгое время она сидит не шевелясь. Затем наклоняется, и я понимаю, что она хочет поцеловать меня в лоб, как делала, когда я была маленькой. Но я перекатываюсь на бок, по-прежнему притворяясь спящей.

Я не знаю, почему я так поступаю. Кто эта новая Мэдди, которая беспричинно жестока? Мама поднимается, и я дожидаюсь, пока закроется дверь, и только потом открываю глаза.

На моей тумбочке лежит черная резинка. Она знает.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Я ПРОСЫПАЮСЬ ОТ КРИКОВ. Сначала думаю на семью Олли, но потом понимаю, что кричат очень близко. Это моя мама. Я никогда прежде не слышала, чтобы она повышала голос.

– Как ты могла? Как ты могла впустить сюда незнакомца?

Я не слышу ответа Карлы. Тихо открываю дверь спальни и на цыпочках выхожу на лестницу. Карла стоит внизу, у ее подножия. Моя мама гораздо меньше нее, но сейчас Карла так съежилась, что это незаметно.

Я не могу допустить, чтобы во всем винили Карлу. Стремительно сбегаю по лестнице.

– Что-то случилось? Она заболела? – Карла хватает меня за руку, похлопывает по лицу, осматривает меня, ища симптомы болезни.

– Она вышла на улицу. Из-за него. Из-за тебя. – Мама поворачивается ко мне. – Она рисковала своей жизнью, и она лгала мне неделями. – Мама снова смотрит на Карлу. – Ты уволена.

– Нет, мама, пожалуйста. Это не ее вина.

Но она жестом обрывает меня.

– Не только ее вина, ты хочешь сказать. Еще и твоя.

– Мне жаль, – говорю я, но эти слова не производят на нее никакого эффекта.

– Мне тоже. Карла, собирай вещи и уходи.

Теперь я в отчаянии. Я не могу представить свою жизнь без Карлы.

– Пожалуйста, мама, пожалуйста. Это больше не повторится.

– Конечно, не повторится, – заявляет она с абсолютной уверенностью.

Карла начинает подниматься по лестнице, не произнося ни слова. Следующие полчаса мы наблюдаем за тем, как Карла собирает вещи. Они почти в каждой комнате – ее очки, ручки и планшеты с зажимами. Я не вытираю слезы, это бесполезно – они льются без остановки. Мама будто окаменела – такой я ее еще не видела. Когда мы наконец оказываемся у меня в комнате, я вручаю Карле свой экземпляр «Цветов для Элджернона». Она смотрит на меня с улыбкой.

– Я же заплачу от этой книжки? – спрашивает.

– Может быть.

Не сводя с меня глаз, Карла прижимает книгу к груди.

– Теперь ты должна быть храброй, Мэделайн.

Я подбегаю к ней. Она кладет свою сумку и книгу и крепко меня обнимает.

– Прости, – шепотом говорю я.

Она сжимает меня еще крепче:

– Ты не виновата. Жизнь – это дар. Не забывай жить. – Ее голос наполнен силой.

– Достаточно, – резко произносит моя мама из дверей. У нее кончилось терпение. – Я знаю, что все это очень грустно для вас обеих. Хотите верьте, хотите нет, мне тоже грустно. Однако тебе пора, Карла. Иди.

Карла отпускает меня:

– Будь храброй. Помни, жизнь – это дар. – Она поднимает вещи с пола.

Мы все спускаемся вниз. Мама вручает Карле последний чек, и та уходит.

Асимпто́та, сущ., ед. ч. Желание, которое постоянно близится к исполнению, но никогда не сбывается. [2015, Уиттиер]

Я ОТОДВИГАЮ ЗАНАВЕСКИ СРАЗУ ЖЕ, как только возвращаюсь к себе. Олли стоит у своего окна, опершись лбом о кулак, прижатый к стеклу. Сколько он ждал? Проходит секунда, прежде чем он осознает, что видит меня, но я успеваю заметить, как он напуган. Очевидно, мое предназначение – вселять страх в сердца любящих меня людей. Хотя я и не говорю, что Олли меня любит.

Его взгляд блуждает по мне. Он изображает, что печатает на клавиатуре, но я качаю головой. Он хмурится, повторяет этот жест, но я снова качаю головой. Тогда он отходит от окна и возвращается с маркером.

Я киваю. «А ты?» – произношу одними губами.

Я качаю головой.

Я киваю.

Я киваю.

Я пожимаю плечами.

Я заявляю об отличном самочувствии, выражаю экзистенциальный страх, сожаление и невероятное чувство утраты – и все это одним кивком головы.

Мы безмолвно смотрим друг на друга.

Я качаю головой. Этот жест говорит: «Нет, не надо просить прощения. Это не твоя вина. Ты здесь ни при чем. Такова моя жизнь».

МАМА МОЛЧА ОПУСКАЕТСЯ НА КОЛЕНИ, чтобы собрать наши рисунки из игры в «Честную угадайку», и складывает их аккуратной стопкой. Она сохраняет самые удачные (это могут быть как очень хорошие, так и очень плохие) рисунки после каждой игры. Иногда мы просматриваем коллекцию с чувством ностальгии, как другие семьи смотрят старые фотографии. Ее пальцы задерживаются на особенно нелепом рисунке какого-то рогатого существа, которое нависает над кругом с дырками внутри. Она поднимает рисунок, показывая его мне.

– Как ты вообще догадалась, что здесь зашифрована «детская песенка»? – Мама с явным усилием усмехается, стараясь растопить лед.

– Не знаю, – смеюсь я, желая пойти ей навстречу. – Ты ужасно рисуешь.

Это существо оказалось коровой, а круг – луной. По правде говоря, моя догадка была гениальной, учитывая то, насколько плох получился рисунок.

На мгновение мама перестает складывать рисунки и присаживается на пятки.

– Мне правда очень понравилось, как мы проводили время на этой неделе.

Я киваю, но в ответ ничего не говорю. Ее улыбка угасает. Теперь, когда мы с Олли не можем видеться и переписываться, мы с мамой общаемся больше. Это единственный плюс в данной ситуации. Я тянусь к ней и, взяв ее руку в свою, сжимаю ее.

– Мне тоже.

Она снова улыбается, но уже не так широко.

– Я наняла одну из медсестер.

Я киваю. Мама предложила мне самой поговорить с потенциальными кандидатками на место Карлы, но я отказалась. Не важно, кого она наймет. Никто и никогда не заменит мне Карлу.

– Завтра мне нужно вернуться к работе.

– Знаю.

– Мне жаль, что придется оставить тебя одну.

– Со мной все будет в порядке.

Мама подравнивает и без того идеальную стопку рисунков.

– Ты понимаешь, почему я так поступаю?

Она не только уволила Карлу, но и ограничила мой доступ в интернет и отменила очное занятие по архитектуре с мистером Уотерманом. Всю неделю мы не обсуждали эту тему. Мою ложь. Карлу. Олли. Мама взяла недельный отпуск и ухаживала за мной в отсутствие

Карлы. Она проверяла мои показатели каждый час, а не два, как обычно, и всякий раз вздыхала с облегчением при виде нормальных результатов.

К четвертому дню она сказала, что мы вне опасности. Нам повезло, сказала она.

– О чем ты думаешь? – спрашивает мама.

– Я скучаю по Карле.

– Я тоже, но я была бы плохой матерью, если бы позволила ей остаться. Ты понимаешь? Она подвергала опасности твою жизнь.

– Она была моим другом, – говорю я тихо.

За этим следует вспышка гнева, которой я ждала от нее всю неделю.

– Но она была не только твоим другом! Она была твоей сиделкой. Она должна была оберегать тебя. А не подвергать опасности твою жизнь или знакомить тебя с мальчиками, которые разобьют тебе сердце. Друзья не дают обманчивых надежд.

Должно быть, вид у меня ошеломленный, потому что мама вдруг умолкает и вытирает ладони о джинсы.

– О, детка. Мне так жаль.

И именно сейчас до меня вдруг доходит, все и разом. Карла правда ушла. Она не придет сюда завтра, когда мама отправится на работу. Вместо нее явится кто-то другой. Карла ушла, и виновата в этом я. И с Олли тоже все кончено. У меня никогда больше не будет возможности поцеловать его во второй раз. Эта мысль причиняет мне резкую боль.

Я уверена, что мама когда-нибудь снимет ограничения с интернета и мы с Олли снова сможем переписываться, но этого будет недостаточно. По правде говоря, этого никогда не было достаточно.

Моему желанию быть с ним нет конца.

Мама прижимает руку к своей груди. Я знаю, мы испытываем одну и ту же боль.

– Расскажи мне о нем, – просит она.

Мне так долго хотелось поговорить с ней об Олли, но теперь я не знаю, с чего и начать. Мое сердце переполнено чувствами к нему. Поэтому я рассказываю обо всем с самого начала. О том, как увидела его впервые, о том, как он двигается – легко, плавно и уверенно. Я рассказываю ей о его глазах цвета океана и мозолях на пальцах. Говорю, что он не такой циник, каким себя считает. Рассказываю о его отвратительном отце, о его сомнительном выборе одежды.

Я говорю ей, что он считает меня смешной, и умной, и красивой – в этом порядке, и что порядок имеет значение. Говорю все то, что хотела сказать долгие недели. Она слушает, держит меня за руку и плачет вместе со мной.

– Судя по твоим словам, он чудесный. Я понимаю, почему ты считаешь его таким.

– Он такой и есть.

– Мне жаль, что ты больна.

– Это не твоя вина.

– Я знаю, но мне жаль, что я не могу дать тебе больше.

– Можешь вернуть мне доступ в интернет? – Попытаться же стоит.

Она качает головой:

– Попроси меня о чем-нибудь другом, дорогая.

– Пожалуйста, мама.

– Так будет лучше. Я не хочу, чтобы тебе разбили сердце.

– От любви не умирают, – говорю я, повторяя слова Карлы.

– Это неправда. Кто тебе такое сказал?

МОЯ НОВАЯ СИДЕЛКА – хмурый деспот с дипломом медсестры. Ее зовут Джанет Притчерт.

– Можешь называть меня сестра Джанет, – заявляет она. У нее неестественно высокий голос, словно сигнал тревоги.

Она подчеркивает слово «сестра», чтобы я поняла, что называть ее просто по имени нельзя. У нее слишком жесткое рукопожатие, как будто ей привычнее ломать вещи, нежели заботиться о них. Возможно, обо мне она судит предвзято.

Все, что я вижу, когда смотрю на нее, – это ее непохожесть на Карлу. Она худая в тех местах, где Карла ничем не обделена. Ее речь не приправлена испанскими словечками. У нее совсем нет акцента. По сравнению с Карлой одни минусы, во всех отношениях.

К обеду я решаю поменять свое мнение о ней, но именно тогда появляется первая записка, приклеенная к моему ноутбуку.

Мама восстановила мне доступ в интернет, но только на время учебного дня. Она говорит, что я должна пользоваться сетью только в процессе занятий, но я уверена: это как-то связано с тем фактом, что Олли скоро начнет ходить в школу и будет возвращаться домой только после 15:00.

Я смотрю на время. Сейчас 14:30. Я решаю не менять своего мнения. Сестра Джанет могла бы по крайней мере дать мне шанс нарушить правило.

На следующий день лучше не становится.

По прошествии недели я оставляю всякую надежду завоевать ее расположение. Ее миссия ясна: наблюдать, ограничивать и контролировать.

Мы с Олли входим в новый ритм. Переписываемся по чуть-чуть в течение дня, в перерывах между моими занятиями по скайпу. В 15:00 Cестра Зло вырубает роутер, и наше общение заканчивается. Вечером, после ужина и общения с мамой, мы с Олли смотрим друг на друга в окно.

Я умоляю маму изменить правила, но она отказывается уступать. Говорит, что это ради моей же безопасности. На следующий день Сестра Зло находит очередной повод оставить мне записку:

Я смотрю на бумажку, вспоминая, что Карла говорила то же самое, перед тем как уйти. Жизнь – это дар. Я трачу ее впустую?

ГРАФИК ОЛЛИ

6:55 Стоит у окна. Пишет на стекле.

7:20 Ждет, пока Кара докурит свою сигарету.

7:25 Отправляется в школу.

15:45 Возвращается домой.

15:50 Cтоит у окна. Стирает и пишет на стекле .

21:05 Стоит у окна. В письменной форме задает несколько вопросов.

22:00 Пишет .

КОГДА У ОЛЛИ НАЧИНАЕТСЯ УЧЕБНЫЙ ГОД, наша переписка в чате становится еще более ограниченной. Он пишет по мере возможности – между уроками или иногда прямо в разгар занятий. В первые дни учебы он старается сделать так, чтобы я почувствовала, будто нахожусь там вместе с ним. Присылает фотографии своего шкафчика (№ 23), расписания занятий, школьной библиотеки и библиотекаря, который выглядит в точности таким, каким я себе его и представляла, а именно оторванным от реальности и просто чудесным. Олли присылает фотографии своих исправленных работ по математике, снимки мерных емкостей и чашек Петри с уроков биологии и химии. Я трачу первую неделю – это и впрямь кажется мне потерянным временем – на самые обычные занятия: чтение, учебу, попытки не умереть. Даю альтернативные названия книгам из его списка литературы. «Повесть о двух поцелуях». «Поцеловать пересмешника». «Когда я целовала»[9]. И так далее.

Мы с Сестрой Зло скрепя сердце привыкаем к заведенному распорядку: я делаю вид, что ее не существует, а она оставляет мне все более назойливые записки, чтобы напомнить о своем существовании.

Я не просто скучаю по Олли. Еще я завидую его жизни, тому его миру, который начинается за входной дверью дома.

Он говорит мне, что старшая школа – не какая-нибудь утопия, но я в этом не уверена. Как еще назвать место, которое существует исключительно для того, чтобы познакомить тебя с миром? Как назвать место, где есть друзья, учителя, библиотекари, и книжный клуб, и математический кружок, и дискуссионный клуб, и все прочие виды клубов и внеклассных занятий, и бесконечные возможности?

К третьей неделе становится сложнее поддерживать общение в этом новом виде. Мне не хватает разговоров с ним. Жестами мало что можно выразить. Мне не хватает пребывания с ним в одном помещении, его физического присутствия. Я скучаю по тому, как остро отзывалось на него мое тело. По тому, как я узнавала его все ближе. Скучаю по той Мэдди, которой я бываю только с ним.

Мы продолжаем общаться вот так, пока наконец не случается неизбежное. Я стою у окна, когда к дому подъезжает машина Олли. Я жду, пока он выйдет, чтобы помахать ему, как обычно, но первым выходит не он. Задняя дверца открывается, и появляется девушка, не Кара. Может, это подружка Кары. Но потом из машины выскакивает Кара и скрывается в доме, оставляя Олли и таинственную незнакомку наедине. Олли что-то говорит, а таинственная незнакомка смеется. Она поворачивается к нему, кладет руку ему на плечо и улыбается так, как улыбаюсь ему я.

Сначала я потрясена, я не верю своим глазам. Она прикасается к моему Олли? Внутри у меня все сжимается. Меня словно сдавила посередине гигантская рука. Мне становится неуютно в собственном теле. Я отпускаю занавеску и отхожу от окна. Чувствую себя так, словно лезу не в свое дело. Мне вспоминаются мамины слова. «Я не хочу, чтобы тебе разбили сердце». Она знала, что это случится. С самого начала было ясно, что у Олли появится кто-то еще. Кто-то, кто не болен. Кто-то, кому можно выходить из дома. Кто-то, с кем он сможет болтать, кого сможет трогать, и целовать, и все остальное.

Я душу в себе порыв снова подойти к окну и оценить конкурентку. Но какая тут конкуренция, если один из соперников не способен даже выйти на поединок. И не имеет значения, что она из себя представляет. Не важно, длинные или короткие у нее ноги. Не важно, бледная она или загорелая, черные у нее волосы или каштановые, рыжие или белокурые. Не важно, симпатичная она или нет.

Важно то, что она ощущает лучи солнца на своей коже. Вдыхает нефильтрованный воздух. Она живет в том же мире, что и Олли, а я нет. И мне это никогда не светит.

Я еще раз украдкой бросаю на них взгляд. Ее рука по-прежнему у него на плече, и она все так же смеется. Олли хмурится на мое окно, но я уверена, что меня он не видит. Он машет на всякий случай, но я ныряю вниз, ради нас обоих притворяясь, что меня нет.

Я ОТМЕНИЛА ЕЩЕ ОДИН ВЕЧЕР С МАМОЙ, и она заглядывает ко мне.

– Ну так что? – говорит.

– Прости, что отказалась побыть с тобой, мам. Чувствую себя неважно.

Она сразу же трогает мой лоб.

– Морально, не физически, – поясняю я. Не могу выбросить из головы эту картинку: рука таинственной незнакомки у Олли на плече.

Мама кивает, но не убирает руку, пока не убеждается в том, что температуры у меня нет.

– Ну так что? – говорю я, напоминая ей о том, зачем она пришла. Мне правда хочется остаться одной.

– Я когда-то тоже была подростком. И единственным ребенком в семье. Я чувствовала себя одиноко. Подростковый возраст был для меня очень болезненным.

Поэтому она здесь? Потому что думает, что мне одиноко? Думает, что я страдаю чем-то вроде подростковой тревожности?

– Мне не одиноко, мам, – резко отвечаю я. – Я одна. А это разные вещи.

Она вздрагивает, но не отступает. В ее руках, спрятанных за спиной, что-то есть, но она тянется ко мне и гладит меня по щеке, пока я наконец не поднимаю на нее глаза.

– Я знаю, детка. – Мама снова убирает руку за спину. – Может, сейчас не самый подходящий момент. Хочешь, чтобы я ушла?

Она всегда такая рассудительная и понимающая. На нее сложно сердиться.

– Нет, все в порядке. Прости. Останься. – Я подтягиваю ноги, освобождая для нее место. – Что ты там прячешь?

– Я принесла подарок. Подумала, что с ним тебе будет не так одиноко, но теперь уже не уверена.

Мама вынимает из-за спины фотографию в рамке. У меня сжимается сердце. Это старый снимок, на котором запечатлены мы четверо: я, мама, папа и брат. Мы на пляже, где-то в тропиках. Солнце садится за нашими спинами, и тот, кто делал этот снимок, использовал вспышку, так что наши лица кажутся яркими, почти сияющими на фоне темнеющего неба.

Мой брат держит папу за руку, а в другой руке сжимает коричневого плюшевого зайчика. Он почти полная копия моей мамы, с такими же, как у нее, прямыми черными волосами и темными глазами. Серьезно, единственное отличие в том, что у него более темная папина кожа. На папе шорты и футболка с надписью Aloha. Аляповатый – единственное слово, которое приходит мне на ум, когда я смотрю на него. И все-таки он очень красив. Одной рукой он обнимает маму за плечи и как будто притягивает ее ближе к себе. Папин взгляд устремлен прямо в камеру. Если когда-нибудь и был на свете человек, который обладал всем, чего хотел, то это был мой отец.

На маме красное летнее платье без бретелей, с цветочным принтом. Влажные волосы лежат волнистыми прядями. Она без макияжа, и на ней нет никаких украшений. Это словно версия моей мамы из альтернативной вселенной, а не та женщина, которая сидит сейчас рядом со мной. Кажется, что ее место скорее там, на пляже, со всеми этими людьми, нежели здесь, взаперти, со мной. Мама держит меня на руках, и она единственная, кто не смотрит в камеру. Она улыбается мне. А на моем лице та глуповатая беззубая улыбка, которая бывает лишь у младенцев.

Я никогда прежде не видела фотографию, на которой я Снаружи. Я и не знала, что такая существует.

– Где это? – спрашиваю я.

– На Гавайях. Мауи. Любимое место твоего отца.

Мама переходит почти на шепот:

– Тебе было всего четыре месяца, когда мы узнали, почему ты постоянно болела. За месяц до аварии.

Я прижимаю фотографию к груди. В маминых глазах стоят непролитые слезы.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Больше, чем ты думаешь.

Я знаю это. Я всегда чувствовала, как она всей душой стремится уберечь меня. Я слышу колыбельные в ее голосе. Я по-прежнему ощущаю, как ее руки качают меня, как она целует меня в щеку по утрам. И я ее люблю. Не могу вообразить, сколько всего ей пришлось оставить ради меня.

Я просто говорю, что тоже ее люблю. Этого недостаточно, но я не знаю, что еще сказать.

ОЛЛИ УЖЕ ЖДЕТ МЕНЯ, когда я подхожу к окну. Большими, жирными буквами он выводит:

Я жестами изображаю полнейшее отсутствие ревности.

ИНОГДА Я ПЕРЕЧИТЫВАЮ СВОИ ЛЮБИМЫЕ КНИГИ с конца. Начинаю с последней главы и читаю в обратном направлении, пока не доберусь до первых страниц. Когда читаешь таким образом, персонажи переходят от надежды к отчаянию, от осознанности к сомнению. В романтических историях влюбленные становятся чужаками. Книги о взрослении превращаются в повествование о том, как потерять свой путь. Погибшие герои возвращаются к жизни.

Если бы моя жизнь была книгой и вы бы прочли ее с конца, ничто бы не поменялось. Сегодняшний день такой же, как и вчерашний. Завтрашний будет таким же, как сегодняшний. В Книге о Мэдди все главы одинаковые. Так было до тех пор, пока не появился Олли. До него моя жизнь была палиндромом – одна и та же слева направо и справа налево, как фраза «А роза упала на лапу Азора». Но Олли стал произвольной буквой, крупной и яркой, которую забросило в середину слова или фразы, и последовательность нарушилась.

И теперь моя жизнь теряет весь смысл. Я почти жалею о том, что его встретила. Как мне теперь вернуться к прежней рутине, в которой дни тянутся один за другим, нескончаемые и убивающие своим однообразием? Как мне снова стать Девочкой, Которая Читает? Нет, я не сожалею, что столько времени потратила на чтение. Все, что мне известно о мире, я узнала из книг. Но описание дерева – это не дерево, и тысячи бумажных поцелуев никогда не сравнятся с прикосновением его губ к моим.

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ, ночью, я резко сажусь в кровати. Разум затуманен сном, но сердце пробудилось и колотится в груди. Оно знает нечто, о чем голове еще неизвестно.

Я бросаю взгляд на часы. 3:01. Мои занавески задернуты, но я вижу, что в комнате Олли горит свет. Бреду к окну и раздвигаю шторки. Соседский дом ярко освещен. Даже на крыльце включен свет. Сердце начинает колотиться еще быстрее. О нет. Они снова ссорятся?

Хлопает дверь. Звук приглушенный, но его ни с чем не спутать. Я сжимаю занавеску в кулаке и жду, надеясь, что Олли покажется мне. Мне не приходится ждать долго, потому что именно в этот момент он выходит на крыльцо, спотыкаясь, как будто его вытолкнули. Желание броситься к нему переполняет меня точно так же, как и в прошлый раз. Я хочу пойти к нему. Мне необходимо пойти к нему, утешить его, защитить.

Он, как обычно, быстро восстанавливает равновесие и резко разворачивается к двери, сжав кулаки. Я вместе с ним готовлюсь к нападению, но этого не происходит. Олли стоит, готовый к драке, лицом к двери, целую минуту. Я никогда еще не видела его таким неподвижным.

Спустя минуту на крыльцо выходит его мать. Она пытается коснуться его руки, но он резко отстраняется, даже не смотрит на нее. Наконец она сдается. Как только она уходит, он расслабляется, прижимает ладони к глазам, и его плечи вздрагивают. Он поднимает взгляд на мое окно. Я машу, но он не реагирует. Меня осеняет, что он не видит меня, потому что в моей комнате темно. Я бегу к выключателю. К тому моменту, как я возвращаюсь к окну, его там уже нет. Я прижимаюсь к стеклу лбом и руками. Мне никогда еще так сильно не хотелось покинуть собственное тело.

ИНОГДА ТЕБЕ ОТКРЫВАЕТСЯ МИР. Я одна в солнечной комнате, которая постепенно погружается в тень. Заходящее солнце врывается ко мне через стеклянную стену трапециевидным пятном света. Я поднимаю глаза и вижу парящие в воздухе частички пыли, кристально-белые, сверкающие в лучах солнца.

Существуют целые миры, на которые мы не обращаем внимания.

СТРАННО ОСОЗНАВАТЬ, что ты хочешь умереть. Это желание приходит не как вспышка, не как внезапное прозрение. Оно созревает медленно. Образ Олли, рыдающего в одиночестве на крыльце, не покидает меня. Я сосредоточенно изучаю фотографии, которые он присылал мне из школы. Нахожу себе место на каждой из них. Мэдди в библиотеке. Мэдди стоит рядом со шкафчиком Олли и ждет начала урока. Мэдди – девушка, у которой все впереди.

Я запоминаю каждый сантиметр семейной фотографии, пытаясь разгадать ее секреты. С восхищением смотрю на еще не больную Мэдди, малышку Мэдди, перед которой открыты бесконечные возможности. С момента знакомства с Олли существовали две Мэдди: та, которая живет книгами и не хочет умирать, и другая, которая просто живет и предполагает, что смерть будет за это скромной платой. Первая Мэдди удивляется тому, куда заводят ее мысли. Вторая Мэдди – та самая, с гавайской фотографии. Она как богиня – невосприимчива к холоду, голоду, болезням, природным катаклизмам и техногенным катастрофам. Она не боится, что ей разобьют сердце.

Вторая Мэдди знает, что эта бледная полужизнь – не настоящая жизнь.

Дорогая мама!

Прежде всего – я люблю тебя. Ты и так это знаешь, но у меня, возможно, не будет шанса снова сказать тебе эти слова.

Так что. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Ты умная, и сильная, и добрая, и самоотверженная. Лучше мамы и пожелать нельзя. Ты не поймешь того, что я собираюсь сказать. Не знаю, понимаю ли я сама.

Благодаря тебе я жива, мама, и я очень, очень за это тебе признательна. Благодаря тебе я прожила так долго и получила возможность узнать свою небольшую часть мира. Но этого недостаточно.

Ты не виновата. Во всем виновата эта невозможная жизнь.

Я делаю это не только из-за Олли. Или, может, только из-за него. Я не знаю. Не знаю, как это не могу воспринимать мир так, как прежде. Встретив его, я обрела новую частичку себя, и эта новая частичка не знает, как оставаться тихой и неподвижной и только наблюдать.

Помнишь, когда мы в первый раз вместе читали «Маленького принца»? Мне было так грустно, что в конце книжки он умер. Я не понимала, как он мог выбрать смерть только для того, чтобы вернуться к своей розе.

Думаю, теперь я понимаю. Он не выбирал смерть. Роза была всей его жизнью. Без нее он не был по-настоящему живым.

Я не знаю, мам. Не знаю, что я делаю, знаю только, что должна. Иногда мне хочется вернуться к себе прежней, которая ничего не знала. Но я не могу.

Мне жаль. Прости меня. Я люблю тебя.

Мэдди

СЛУХ

Кнопки на пульте сигнализации пытаются сообщить о моем побеге, при каждом нажатии издавая громкий «би-ип». Мне лишь остается надеяться, что мама ни о чем не догадывается, а ее комната достаточно далеко от входной двери, и она ничего не услышит.

Дверь открывается со вздохом. Я Снаружи. Вокруг такая тишина, что у меня гудит в ушах.

МЫ ПРИХОДИМ В СЕБЯ. Точнее, Олли приходит в себя. Он отстраняется и берет меня за плечи обеими руками:

– Что ты здесь делаешь? Ты в порядке? Что-то случилось? С твоей мамой все хорошо?

Я напускаю на себя храбрый вид:

– Со мной все отлично. И с ней все отлично. Я решила убежать.

Света, который горит у него в комнате, достаточно для того, чтобы я могла разглядеть замешательство на его лице.

– Не понимаю, – говорит он.

Я делаю глубокий вдох, но замираю на середине. Ночной воздух холодный, влажный и тяжелый и совершенно не похож на тот, которым я привыкла дышать. Я пытаюсь выдохнуть его, изгнать из легких. Губы покалывает, голова кружится. Это от страха или от чего-то еще?

– Мэдди, Мэдди, – шепчет Олли мне на ухо. – Что же ты наделала?

Я не могу ответить. Вдох дается мне с трудом, словно я проглотила камень.

– Попытайся не дышать, – произносит Олли и ведет меня к моему дому.

Секунду, может, две я позволяю ему это делать, но потом останавливаюсь.

– Что такое? Ты не можешь идти? Хочешь, я понесу тебя?

Я качаю головой и отнимаю у него руку. Делаю глоток ночного воздуха.

– Я же сказала, я решила убежать.

Он издает звук, похожий на рычание.

– О чем ты говоришь? Ты хочешь умереть?

– Как раз наоборот, – говорю я. – Ты мне поможешь?

– В чем?

– У меня нет машины. Я не умею водить. Я ничего не знаю об этом мире.

Олли издает еще один звук, что-то между рычанием и смехом. Хотелось бы мне видеть его глаза в этой темноте. Раздается хлопок. Дверь? Я хватаю Олли за руки и тяну к его дому. Мы прижимаемся к стене.

– Что это было?

– Черт. Дверь. У меня дома, – говорю я.

Я еще сильнее вжимаюсь в стену, стремясь исчезнуть. Смотрю на дорожку, которая тянется к моему дому, ожидая, что сейчас по ней пойдет моя мать. Но ее не видно. Я закрываю глаза:

– Давай поднимемся на крышу.

– Мэдди…

– Я все объясню.

Весь мой план зависит от того, поможет мне Олли или нет. Я всерьез не задумывалась, что будет, если он откажется. Еще один вдох мы делаем в тишине. А потом второй. И третий. Он берет меня за руку и ведет к другой стене дома, той, что дальше всего от моего. К ней приставлена высокая лестница.

– Боишься высоты? – спрашивает.

– Не знаю. – Я начинаю взбираться.

Я пригибаюсь, едва мы оказываемся наверху, но Олли говорит, что в этом нет необходимости.

– Большинство людей все равно не смотрят вверх, – поясняет он.

Проходит несколько минут, прежде чем мое сердце возвращается в нормальный ритм. Олли присаживается на крышу со своей привычной грацией. Мне так нравится смотреть, как он двигается.

– Ну и что теперь? – обращается он ко мне через какое-то время.

Я осматриваюсь. Мне всегда хотелось узнать, чем он здесь занимается. Крыша сложной формы, со множеством скатов и с плоским участком ближе к задней части дома, где мы сидим. Я различаю очертания предметов: небольшой деревянный стол с кружкой, лампой и какими-то помятыми бумагами. Может, он что-то пишет здесь, сочиняет плохие стихи. Лимерики.

– Эта лампа работает? – спрашиваю.

Олли молча включает ее, и мы оказываемся в круге рассеянного света. Мне почти страшно взглянуть на него.

Смятые бумажки на столе – упаковка от фастфуда. Значит, не тайный поэт. Рядом со столом – покрытый пылью серый брезент, под которым что-то спрятано. Под ногами разбросаны инструменты: ключи, кусачки разных размеров, молотки и еще какие-то, названия которых я не знаю. Есть даже паяльная лампа. Наконец я перевожу взгляд на Олли. Он сидит, положив локти на колени, и смотрит на медленно светлеющее небо.

– Чем ты здесь занимаешься? – спрашиваю.

– Это вряд ли сейчас имеет значение, – отвечает он жестко, не глядя на меня. От того мальчика, который целовал меня так отчаянно несколько минут назад, не осталось и следа. Его страх за меня вытеснил все остальное.

Иногда твои поступки оправданны, иногда нет, а иногда невозможно понять разницу.

– У меня есть таблетки, – говорю.

Он и так практически не шевелится, а теперь замирает совершенно.

– Какие таблетки?

– Они экспериментальные, не одобренные Управлением по контролю за лекарственными средствами.

Я заказала их через интернет. Они из Канады. – Ложь дается мне легко, без усилий.

– Через интернет? Откуда ты знаешь, что они безопасны?

– Я долго все изучала.

– И все же ты не можешь быть уверенной…

– Я не безумная. – Я выдерживаю его взгляд. Эта ложь – ради его же блага.

Олли уже как будто спокойнее. Продолжаю напирать:

– Благодаря им я смогу провести несколько дней Снаружи. Я не сказала маме, потому что она бы не стала так рисковать, но я.

– Но это правда рискованно. Ты сама говоришь, что они не одобрены Управлением по контролю.

– Они вполне безопасны, если принимать их всего несколько дней, – заявляю я без малейших колебаний, надеясь, что Олли проглотит мою ложь.

– Черт. – Он опускает лицо в ладони и какое-то время сидит так. Когда он снова поднимает глаза, я вижу перед собой более сговорчивого Олли, даже его голос смягчается. – Могла бы сказать мне об этом пять минут назад.

Я предпринимаю попытку разрядить атмосферу.

– Мы целовались! А потом ты стал на меня сердиться. – Я заливаюсь краской от воспоминаний о поцелуе и от того, насколько легко мне далась эта ложь. – Я собиралась сказать тебе. Я говорю тебе. Только что сказала.

Олли слишком умен, чтобы принять мои слова за чистую монету, но ему хочется верить. Ему хочется, чтобы это оказалось правдой, – даже больше, чем докопаться до истины. Улыбка, осветившая его лицо, сдержанна, но так прекрасна, что я не могу отвести взгляд. Я бы снова солгала ему только ради одной этой улыбки.

– А теперь, – прошу я, – скажи, что под той штукой?

Олли подает мне уголок брезента, и я стягиваю его в сторону. Сначала я не могу понять, что передо мной. Это все равно что смотреть на хаотичный на первый взгляд набор слов, прежде чем из них начнет вырисовываться предложение.

– Просто чудесно, – говорю я.

– Это называется модель планетной системы.

– Так вот чем ты здесь занимаешься? Создаешь вселенные?

Олли пожимает плечами. Дует легкий ветерок, и планеты начинают медленно вращаться. Мы оба молча следим за их движением.

– Ты в этом уверена? – наконец произносит Олли, и в его голосе снова звучит сомнение.

– Пожалуйста, помоги мне, Олли. Пожалуйста. – Я показываю на модель. – Мне тоже нужно сбежать от всего, хотя бы ненадолго.

Он кивает:

– Куда ты хочешь поехать?

– МЭДС, ЭТО НЕСЕРЬЕЗНО. Мы не можем поехать на Гавайи.

– Почему нет? Я купила нам билеты на самолет. Забронировала гостиницу.

Мы сидим в машине Олли на подъездной дорожке. Он вставляет ключ в замок зажигания, но не поворачивает его.

– Ты шутишь? – спрашивает он, ища на моем лице подтверждение того, что это шутка. И, не найдя, медленно качает головой. – Гавайи почти в пяти тысячах километров отсюда.

– Именно поэтому мы полетим на самолете.

Он игнорирует мою попытку пошутить.

– Ты серьезно? Когда ты это сделала? Как? Почему?

– Еще один вопрос, и получится быстрая пятерка, – говорю я.

Олли наклоняется вперед, опирается лбом на руль.

– Прошлым вечером, с помощью кредитки, потому что хочу посмотреть мир.

– У тебя есть кредитка?

– Я завела себе собственную несколько недель назад. Есть свои плюсы в том, что ты дни напролет проводишь с пожилой женщиной.

Олли отстраняется от руля, но по-прежнему смотрит вперед, не поворачиваясь.

– Что, если с тобой что-то случится?

– Ничего не случится.

– Но что, если случится?

– У меня есть таблетки, Олли. Они подействуют.

Он крепко зажмуривается и опускает руку на ключ зажигания.

– Знаешь, и здесь, в Южной Калифорнии, полно всего, что можно посмотреть.

– Но нет хумухумунукунукуапуаа.

Олли улыбается одними уголками губ. Мне нужно, чтобы эта улыбка расползлась по всему его лицу.

– О чем ты говоришь? – спрашивает он, повернувшись ко мне.

– О хумухумунукунукуапуаа.

– Что это за хуму-что-то-там?

– Рыбка, символ Гавайев.

Его улыбка становится шире.

– Все ясно. – Он поворачивает ключ зажигания, задерживает взгляд на своем доме, и улыбка немного тускнеет. – Надолго?

– На две ночи.

– О’кей. – Олли берет мою руку и целует ее. – Поедем посмотрим на эту рыбку.

Карла вскрикивает и закрывает лицо руками, увидев меня.

– Ты привидение? – Она берет меня за плечи, прижимает к груди, качает меня из стороны в сторону, а потом сжимает еще крепче. Когда она заканчивает, мне кажется, будто из меня выпустили весь воздух.

– Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя здесь находиться, – говорит Карла, все еще держа меня в объятиях.

– Я тоже рада тебя видеть. – Мой голос похож на писк.

Она отстраняется, качает головой, словно я какое- то чудо, и снова притягивает меня к себе.

– Ох, моя девочка. Ох, как же я по тебе скучала, – говорит она, взяв мое лицо в ладони.

– Я тоже по тебе скучала. Прости, что…

– Стоп. Тебе не нужно ни за что извиняться.

– Из-за меня ты потеряла работу.

Карла пожимает плечами:

– Я нашла новую. Кроме того, я ведь скучаю не по работе, а по тебе.

– И я по тебе скучаю.

– Твоя мама поступила так, как должна была.

Я не хочу думать о маме. Поэтому оглядываюсь в поисках Олли, который держится на расстоянии от нас.

– Ты помнишь Олли? – говорю.

– Как же я могла забыть такое лицо! И фигуру, – произносит Карла достаточно громко для того, чтобы он ее услышал. Она шагает к нему и обнимает его лишь немногим сдержаннее, чем меня.

– Ты бережешь нашу девочку? – Карла звонко похлопывает его по щеке.

Потирая щеку, Олли отвечает:

– Стараюсь как могу. Не знаю, известно ли это вам, но она бывает немного упертой.

Несколько мгновений Карла переводит взгляд с него на меня и обратно, замечая повисшее между нами напряжение.

Мы все еще стоим в дверях.

– Входите. Входите, – приглашает она.

– Мы и не думали, что ты просыпаешься в такую рань, – говорю я, входя.

– Когда стареешь, перестаешь спать. Сама увидишь.

Мне хочется спросить: «А я когда-нибудь доживу до старости?» Но вместо этого я задаю другой вопрос:

– Роза здесь?

– Наверху, спит. Хочешь, я ее разбужу?

– У нас нет времени. Я просто хотела повидать тебя.

Карла снова берет мое лицо в ладони и смотрит на меня теперь уже глазами медсестры.

– Пожалуй, я многое пропустила. Что ты здесь делаешь? Как себя чувствуешь?

Олли подходит ближе, чтобы услышать мой ответ. Я обхватываю себя руками.

– Отлично, – отвечаю чересчур веселым тоном.

– Скажи ей о таблетках, – говорит Олли.

– О каких таблетках? – спрашивает Карла, глядя только на меня.

– У нас есть таблетки. Экспериментальные.

– Твоя мама не давала тебе ничего экспериментального.

– Я сама их раздобыла. Мама не знает.

Она кивает, оценивая мои слова.

– Где?

Я говорю Карле все то же самое, что и Олли, но она мне не верит. Ни на секунду. Она прикрывает рот рукой и делает огромные глаза, как в мультиках.

Я пытаюсь вложить во взгляд всю свою душу, я безмолвно ее умоляю. Пожалуйста, Карла. Пожалуйста, пойми. Пожалуйста, не выдавай меня. Ты же сказала, что жизнь – это дар.

Карла отводит глаза, круговыми движениями потирая место чуть повыше груди.

– Вы, должно быть, голодные. Сейчас приготовлю вам завтрак.

Она показывает нам на ярко-желтый мягкий диван, а сама исчезает в кухне.

– Именно таким я и представляла себе ее дом, – тут же говорю я Олли. Не хочу, чтобы он снова начал расспрашивать меня о таблетках.

Никто из нас не садится. Я отхожу от него на шаг или два. Разглядываю стены. Повсюду безделушки и фотографии.

– Она вроде нормально восприняла твои слова о таблетках, – наконец произносит Олли. Он подходит ближе, но я напрягаюсь. Боюсь, что, прикоснувшись ко мне, он почувствует ложь.

Я брожу по гостиной, разглядывая снимки женщин из разных поколений. Все как одна похожи на Карлу. Огромная фотография, на которой запечатлена она сама с малышкой Розой на руках, висит над маленьким диванчиком. Эта фотография чем-то напоминает мне о моей маме. Наверное, тем, как Карла смотрит на Розу: ее взгляд не просто любящий, но какой-то неистовый, будто она готова на все, чтобы защитить дочь. Я никогда не сумею возместить маме то, что она для меня сделала.

Вопрос: Как облегчить боль в ушах, вызванную перепадами давления в самолете?

Ответ: Жевать жвачку. А еще целоваться.

Вопрос: Где лучше всего сидеть: у окна, в центре или у прохода?

Ответ: Определенно у окна. Мир являет собой впечатляющее зрелище с высоты десять тысяч метров. Возьмите на заметку: если сядете у окна, вашему спутнику, возможно, придется сидеть бок о бок с чрезвычайно словоохотливым занудой. Поцелуи (с вашим спутником, не с занудой) могут оказаться эффективны и в этой ситуации.

Вопрос: Сколько раз в час воздух в салоне самолета обновляется?

Ответ: Двадцать.

Вопрос: Сколько человек могут уютно устроиться под одним одеялом?

Ответ: Двое. Убедитесь в том, что подлокотник сиденья между вами поднят, и прижмитесь как можно ближе друг к другу, чтобы укрыться по максимуму.

Вопрос: Как получилось, что люди изобрели нечто настолько потрясающее, как самолет, и нечто настолько ужасное, как ядерная бомба?

Ответ: Люди – существа загадочные и парадоксальные.

Вопрос: Попадем ли мы в турбулентность?

Ответ: Да. В жизни каждого должно быть хоть немного турбулентности.

– Я РЕШИЛ, ЧТО БАГАЖНАЯ ЛЕНТА – идеальная метафора жизни, – говорит Олли, стоя на краю неподвижной ленты.

Никто из нас не сдавал вещи в багаж. У меня с собой только маленький рюкзак, в котором лежат зубная щетка, чистое белье, путеводитель по Мауи и книга «Маленький принц». Конечно, я должна была взять ее с собой. Я прочитаю ее еще раз, чтобы увидеть, как поменялся смысл.

– Когда ты это решил? – спрашиваю.

– Только что. – Он сейчас склонен изобретать безумные теории, ждет, пока я попрошу его развить тему.

– Хочешь подумать об этом еще немного, прежде чем попотчевать меня?

Олли качает головой и, спрыгнув вниз, оказывается прямо передо мной.

– Мне бы хотелось приступить к потчеванию прямо сейчас. Пожалуйста.

Я делаю великодушный жест, разрешая ему продолжать.

– Ты рождаешься. Тебя выбрасывают на это безумное устройство под названием жизнь, которое все время ходит по кругу.

– В твоей теории люди – это багаж?

– Да.

– Продолжай.

– Иногда ты падаешь преждевременно. Иногда другие предметы багажа могут серьезно повредить тебя, иногда ты теряешься или тебя забывают, и ты ходишь по кругу бесконечно.

– А как насчет тех, кого забирают?

– Они ведут ничем не примечательную жизнь в каком-нибудь шкафу.

Я открываю и снова закрываю рот несколько раз подряд, не зная, что сказать. Олли воспринимает это как согласие с его теорией.

– Видишь? Просто безупречно.

Его глаза смеются.

– Безупречно, – подтверждаю я, имея в виду самого Олли, а не его теорию. Сплетаю свои пальцы с его и оглядываюсь вокруг. – Ты помнишь это место? – Он уже был здесь однажды, в десять лет, – на отдыхе со своей семьей.

– На самом деле мне не много запомнилось. Помню, папа говорил, что не повредит потратить малость денег на первые впечатления.

В терминале полно встречающих – гавайских женщин в длинных платьях с цветочной расцветкой. У них в руках таблички и гирлянды из фиолетово-белых орхидей. В воздухе не чувствуется океана. Запах скорее промышленный, пахнет чем-то химическим. Я могла бы его полюбить, ведь это запах путешествий. Вокруг нас волнами поднимается шум, встречающие и родственники на все лады распевают «алоха». Если говорить о первых впечатлениях, это точно не самое плохое. Интересно, как отец Олли умудрился прожить в этом мире всю свою жизнь, так и не осознав, что в ней бесценно.

– Согласно твоей багажной теории, твоя мама – одна из сумок, которые повреждают?

Олли кивает.

– А твоя сестра? Она из тех, что теряются, что вечно ходят по кругу?

Он снова кивает.

– А ты?

– То же, что и сестра.

– А твой отец?

– Он багажная лента.

Я качаю головой и, хватая его за руку, говорю:

– Нет. Он не может распоряжаться всем, Олли.

Я смутила его. Он отнимает руку, отходит на небольшое расстояние от меня и принимается изучать терминал.

– Тебе, моя дорогая, нужна гирлянда, – говорит он, кивая на встречающую, которая еще не нашла свою группу.

– Нет, – возражаю я.

– Ну правда, нужна, – не унимается Олли. – Подожди здесь.

Он направляется к женщине. Сначала она отрицательно качает головой, но Олли в присущей ему манере настаивает. Через несколько секунд они оба смотрят в мою сторону. Я машу рукой, чтобы показать ей, что я милая и дружелюбная, из тех, кому можно подарить гирлянду за просто так.

Она уступает. Олли возвращается триумфатором. Я протягиваю руку, чтобы взять гирлянду, но вместо этого он водружает ее мне на голову.

– Раньше гирлянды вручали только королевским особам, – замечаю я, цитируя путеводитель.

Олли подбирает мои волосы, гладит меня сзади по шее, а потом помогает гирлянде лечь на место.

– Кто же об этом не знает, принцесса?

Я прикасаюсь к гирлянде пальцем, у меня такое чувство, что ее красота частично передалась мне.

– Mahalo nui loa, – говорю. – Это значит «Спасибо большое».

– Ты прочла этот путеводитель от корки до корки, да?

Я киваю и добавляю:

– Если бы у меня был чемодан, я бы души в нем не чаяла. Закатывала бы его в пленку, отправляясь путешествовать. Наклеивала бы на него стикеры изо всех мест, в которых побывала. А увидев его на багажной ленте, я бы хватала его обеими руками и была бы так счастлива, что он со мной, потому что тогда мои приключения могли бы начаться по-настоящему.

Олли смотрит на меня, как неверующий, столкнувшийся если не с доказательством, то по крайней мере с возможностью существования Бога. Потом он притягивает меня к себе, и мы стоим в обнимку. Он зарывается лицом в мои волосы, а я прижимаюсь к его груди, и между нашими телами не остается просвета.

– Не умирай, – говорит он.

– Не буду, – отвечаю я.

Обеща́ние, сущ., мн. ч. обещания. Ложь, которую ты хочешь исполнить. [2015, Уиттиер]

СОГЛАСНО ПУТЕВОДИТЕЛЮ, остров Мауи по форме напоминает голову. Наше такси повезет нас по шее, потом вдоль нижней челюсти, по подбородку, через рот и нос и до самого лба. Я забронировала нам гостиницу в Каанапали, которая находится в верхней части головы, прямо под линией волос, с географической точки зрения.

Мы поворачиваем за угол, и внезапно нам открывается вид на океан. Он по левую сторону от дороги, не более чем в паре сотен метров от нас. Его широкие бескрайние просторы потрясают. Он словно переливается через край мира.

– Не могу поверить, что у меня всего этого не было, – говорю я. – Мир огромный, а я его не видела.

Олли качает головой:

– Один шаг за раз, Мэдди. Мы сейчас здесь.

Я снова смотрю в его глаза цвета океана и тону, со всех сторон окруженная водой. Я столько всего еще не видела, что мне сложно выбрать то, чему уделить внимание. Мир слишком большой, а у меня мало времени.

Олли снова читает мои мысли:

– Хочешь остановиться и посмотреть?

– Да, пожалуйста!

Олли спрашивает водителя, можно ли нам остановиться, и тот говорит, что без проблем. Он знает неподалеку хорошее место, где есть стоянка и зона для пикника.

Я выскакиваю из машины еще до того, как он заглушает двигатель. Чтобы оказаться у воды, нужно только спуститься с холма и пройти по песку.

Олли следует за мной на расстоянии.

Океан.

Он сине́е, больше, беспокойнее, чем я себе представляла. Ветер подхватывает мои волосы, втирает песок и соль в мою кожу, заполняет нос. Я спускаюсь с холма и только потом снимаю обувь. Закатываю джинсы настолько высоко, насколько получается. Песок горячий, сухой и рыхлый. Он водопадом переливается через мои ноги, просачивается между пальцев.

По мере приближения к океану песок становится другим. Теперь он липнет к ногам, покрывая их, как вторая кожа. У кромки воды он снова меняется, превращаясь в жидкий бархат. Мои ноги оставляют отпечатки в этой мягкой смеси. И наконец волнующаяся вода охватывает мои ступни, поднимается до щиколоток, касается икр. Я не перестаю идти, пока не оказываюсь в воде по колено. Джинсы намокают.

– Будь осторожна, – раздается сзади голос Олли.

Я не уверена, что именно он хочет сказать. Будь осторожна, потому что можешь утонуть? Будь осторожна, потому что можешь заболеть? Будь осторожна, потому что, как только ты становишься частью мира, он становится частью тебя?

Ведь теперь это невозможно отрицать. Я в мире. А он, в свою очередь, во мне.

Океа́н, сущ., мн. ч. океаны. Та безграничная часть тебя, с которой ты никогда не сталкивалась, но всегда подозревала, что она есть. [2015, Уиттиер]

НАША ГОСТИНИЦА РАСПОЛОЖЕНА прямо на пляже, и, находясь в небольшом открытом лобби, мы видим океан и чувствуем его запах. Нас встречают приветственными «алоха» и вручают нам гирлянды. Олли отдает свою мне, так что теперь у меня на шее целых три. Коридорный в яркой бело-желтой гавайской рубашке вызывается донести наш несуществующий багаж.

Олли объясняет, что наш багаж прибудет позже, и, взяв меня за руку, обходит коридорного, пока не начались расспросы.

Я подталкиваю Олли к стойке регистрации и вручаю ему наши документы.

– Добро пожаловать на Мауи, мистер и миссис Уиттиер, – произносит женщина за стойкой.

Олли не поправляет ее, только притягивает меня к себе и громко чмокает в губы.

– Махало большое, – говорит он с улыбкой.

– Вы проведете у нас… две ночи.

Олли смотрит на меня, ожидая подтверждения, и я киваю. Женщина несколько раз ударяет по клавиатуре и говорит, что, несмотря на ранний час, наша комната уже готова. Вручает нам ключ и карту территории и сообщает о бесплатном континентальном завтраке со шведским столом.

– Желаю вам приятно провести медовый месяц! – Она подмигивает нам и показывает, куда идти.

Наша комната маленькая, очень маленькая, и оформлена в том же духе, что и лобби: мебель из тика и крупные изображения ярких тропических цветов. Балкончик выходит на небольшой садик и парковку.

Стоя в центре комнаты, я поворачиваюсь на 360 градусов и вижу все те предметы, которые считаются необходимыми во временном жилище: телевизор, маленький холодильник, огромный шкаф, стол и стул. Я делаю полный оборот еще раз, чтобы понять, чего здесь не хватает.

– Олли, где же наши кровати? Где мы будем спать?

На короткий момент он приходит в замешательство, а потом его лицо проясняется.

– О, ты говоришь об этом? – Он подходит к предмету, который я приняла за огромный шкаф, хватается за две ручки в самом верху и тянет на себя.

Появляется кровать.

– Вуаля, – говорит он. – Яркий пример современной эффективной экономии пространства. Вершина стиля и комфорта, удобства и практичности. Представляю тебе кровать Мёрфи.

– Кто этот Мёрфи? – спрашиваю я, все еще удивленная тем, что кровать появилась из стены.

– Тот, кто придумал эту кровать, – отвечает Олли, подмигивая.

Комната кажется еще меньше со стоящей на полу кроватью. Мы оба задерживаем на ней взгляд. Олли поворачивается ко мне. Я успеваю залиться румянцем еще до того, как он произносит:

– Только одна кровать.

Его голос кажется равнодушным, а глаза нет. Этот взгляд заставляет меня покраснеть еще сильнее.

– Итак, – говорим мы одновременно, потом смеемся, неловко и застенчиво, а потом смеемся над собой, над тем, какие мы неловкие и застенчивые.

– Где там этот путеводитель? – спрашивает Олли, прерывая зрительный контакт и театрально осматриваясь. Он хватает мой рюкзак и запускает в него руку, но вместо путеводителя достает «Маленького принца».

– Я смотрю, ты взяла с собой самое необходимое, – подшучивает он, махая книгой. Залезает на середину кровати и начинает легко подпрыгивать. Пружины Мёрфи шумно протестуют. – Это же твоя самая любимая книга? – Он вертит «Принца» в руках. – Мы читали ее в десятом классе. Абсолютно уверен, что я ее не понял.

– Тебе стоит попытаться снова. Смысл меняется при каждом прочтении.

Олли смотрит на меня:

– А сколько раз ты?..

– Несколько.

– Больше двадцати или меньше?

– Ну ладно, больше, чем несколько.

Он улыбается и открывает книгу.

– Собственность Мэделайн Уиттиер. – Перелистывает страницу и читает на титульном листе: – Вознаграждение за возврат. Поход со мной (Мэделайн) в букинистическую лавку. Подводное плавание со мной (Мэделайн) в кратере Молокини. Цель мероприятия: увидеть символ Гавайев – рыбку хумухумунукунукуапуаа».

Олли прекращает читать вслух, заканчивает про себя.

– Когда ты это написала?

Я начинаю залезать на кровать, но останавливаюсь – комната немного плывет перед глазами. Предпринимаю новую попытку, и накатывает еще одна волна головокружения. Я поворачиваюсь и сажусь к Олли спиной. Сердце так болезненно сжимается в груди, что я с трудом перевожу дух. Олли тут же оказывается рядом со мной.

– Мэд, что такое? Что случилось?

О нет. Еще не время. Я не готова.

– У меня голова кружится, – говорю я. – И живот…

– Нам нужно ехать в больницу?

Вместо ответа у меня урчит в животе, громко и протяжно. Я поднимаю глаза на Олли:

– Думаю, что я…

– Голодна, – произносим мы одновременно.

Голод. Вот что я чувствую. Я не заболеваю. Я просто голодна.

– Я умираю от голода, – говорю я. Все, что я съела за минувшие сутки, – это один кусочек чилакилес и несколько долек яблока от Сестры Зло.

Олли начинает хохотать и, откидываясь назад, падает на кровать.

– Я так боюсь, что тебя убьет что-нибудь в воздухе. – Он прижимает ладони к глазам. – А ты вместо этого решила умереть от голода.

Я еще никогда не испытывала такой голод. Чаще всего у меня было три полноценных приема пищи и два перекуса в день, в одно и то же время. Карла всегда считала, что есть нужно как следует. «Пустой живот – пустая голова», – обычно говорила она.

Я тоже ложусь и хохочу вместе с ним. Сердце сжимается снова, но я не обращаю на него внимания.

МНЕ СТАНОВИТСЯ ГОРАЗДО ЛУЧШЕ после быстрого перекуса. Нам нужна пляжная одежда и, как утверждает Олли, сувениры, поэтому мы заходим в магазинчик с очень информативным названием «Сувенирная лавка и универсальный магазин Мауи». Не думаю, что когда-либо видела столько вещей. Я ошеломлена одним только количеством товаров. Многочисленные стопки футболок и шляп с надписями вроде Maui или Aloha и вариациями на эту тему. Вешалки с платьями в цветочек практически всех возможных оттенков. Вращающиеся стойки с безделушками, чочкес – цепочками для ключей, стаканчиками, магнитами. На одной из таких стоек – исключительно брелоки в форме досок для серфинга с написанными на них именами. Они расположены в алфавитном порядке. Я ищу Оливера, или Мэделайн, или Олли, или Мэдди, но не нахожу ничего подобного.

Олли подходит ко мне сзади и обнимает за талию. Я стою перед стеной, увешанной календарями с изображением обнаженных до пояса серферов. Не могу сказать, что они не привлекательны.

– Я ревную, – бормочет он мне на ухо, а я смеюсь и поглаживаю его по руке.

Тянусь за одним из календарей.

– Ты же не…

– Для Карлы.

– Конечно, конечно.

– А ты что взял? – Я прислоняюсь к его груди.

– Ожерелье из ракушек для мамы. Пепельницу в виде ананаса для Кары.

– Зачем люди покупают все это?

Олли крепче прижимает меня к себе.

– Это не такая уж и загадка, – говорит. – Чтобы не забывать вспоминать.

Я поворачиваюсь к нему лицом, оставаясь в его объятиях, и думаю о том, как быстро это место стало для меня самым любимым на свете. Знакомое, чужое, умиротворяющее и будоражащее одновременно.

– Я куплю вот это для Карлы, – говорю я, размахивая календарем. – И орехи макадамия в шоколаде. И себе еще одно из тех платьев.

– А как насчет твоей мамы?

Какую памятную вещицу можно купить матери, которая любила тебя всю жизнь, которая отказалась ради тебя от всего на свете? Которую ты, возможно, больше никогда не увидишь? Ничто не годится, если честно.

Мне на ум приходит старый гавайский снимок, на котором запечатлены мы вчетвером. Я не помню тот момент, не помню, что была на пляже с мамой, папой и братом, но она помнит. У нее есть воспоминания обо мне, о жизни, которой у меня нет.

Я отхожу от Олли и продолжаю бродить по магазину. К восемнадцати годам другие подростки отдаляются от своих родителей. Уезжают из дома, живут отдельно, создают собственные воспоминания. Но только не я. Мы с мамой так долго находились в одном и том же ограниченном пространстве и дышали одним и тем же очищенным воздухом, что мне кажется странным быть здесь без нее. Странно создавать воспоминания, в которых ее нет.

Что она станет делать, если я не вернусь домой? Будет ли хранить все напоминания обо мне? Будет ли доставать их и изучать, станет ли вновь и вновь проживать моменты прошлого?

Мне хочется подарить ей что-то напоминающее об этом времени, которое я провела без нее. Что-то на память обо мне. Я нахожу стойку с винтажными открытками и говорю ей правду.

ВОЗМОЖНО, МНЕ СТОИЛО ПРИМЕРИТЬ КУПАЛЬНИК перед тем, как купить его. Нет, проблема не в том, что он на меня не сел. Проблема в том, что сел, и совсем впритык. Я что, правда должна появиться на людях практически без одежды?

Я в ванной комнате, перевожу взгляд со своего тела на отражение в зеркале. На мне слитный ярко-розовый купальник с бретельками-спагетти. Розовый цвет настолько яркий, что у меня на щеках выступает краска. Я выгляжу румяной – как самая обычная отдыхающая.

От влажного воздуха мои волосы стали еще объемнее, чем обычно. Я собираю их и заплетаю в длинную косу, чтобы укротить. Снова смотрю в зеркало. Укротить купальник можно только одним способом – надеть сверху что-то еще. Я снова рассматриваю свою фигуру. Нельзя отрицать, что в этом купальнике у меня есть грудь и ноги. Все части моего тела кажутся пропорциональными, все на месте. Я немного поворачиваюсь, чтобы убедиться, что попа прикрыта. Прикрыта с грехом пополам. Что я видела бы в зеркале, будь я нормальной девушкой?

Считала бы себя слишком толстой или худой? Не любила бы свои бедра, талию или лицо? Были бы у меня заморочки по поводу собственной внешности? В моем положении единственная заморочка заключается в том, что я бы с радостью поменяла это тело на здоровье.

Олли стучит в дверь.

– Ты там подводным плаванием занимаешься?

В конце концов мне все же придется выйти из этой ванной, но я слишком нервничаю. А вдруг Олли покажется, что что-то не так?

– Рыболовным промыслом на глубине. – Мой голос едва уловимо дрожит.

– Фантастика. У нас будут суши на…

Я быстро распахиваю дверь, как будто срываю пластырь. Олли умолкает. Его взгляд медленно опускается с моего лица к пальцам ног и еще медленнее поднимается обратно.

– Ты в купальнике, – говорит он, задерживая взгляд на участке кожи между моей шеей и грудью.

– Да. – Я смотрю в его глаза, и от того, что я там вижу, у меня возникает чувство, словно на мне вообще нет одежды. Мое сердце начинает биться чаще, и я делаю глубокий вдох, чтобы замедлить пульс, но это не помогает.

Олли проводит ладонями по моим рукам от плеч до кистей, в то же время медленно притягивая меня к себе. Когда мы наконец оказываемся достаточно близко друг к другу, прижимается лбом к моему лбу. В его глазах – синее пламя. Он похож на умирающего с голоду, у него такой вид, словно он мог бы проглотить меня целиком.

– Этот купальник… – начинает он.

– Очень маленький, – заканчиваю я.

Я УДИВЛЯЮ ОЛЛИ ТЕМ, что сразу залезаю в воду. Он говорит, что я как ребенок, который без оглядки бежит навстречу приключениям и не боится потому, что у него мало опыта. Как ребенок, я показываю ему язык и продолжаю заходить в воду. На мне спасательный жилет.

Мы в местечке Черная скала, названном так в честь выступающего над пляжем скалистого утеса, сформированного вулканической породой. В воде камни расположены полумесяцем, который успокаивает волны и образует коралловый риф, идеальный для подводного плавания с трубкой. Наш гид за стойкой с вывеской «Развлечения под солнцем» говорит, что этот пляж также любим ныряльщиками.

Вода холодная, соленая и восхитительная, и я начинаю думать, что в прошлой жизни я, возможно, была русалкой. Космической русалкой-архитектором. Благодаря ластам и спасательному жилету я держусь на поверхности, и мне требуется всего несколько минут, чтобы привыкнуть дышать через маску. Я слышу собственное дыхание – это умиротворяет и вызывает странное чувство эйфории. С каждым вдохом я убеждаюсь в том, что я больше чем просто жива. Я живу.

Мы сразу же замечаем хумухумунукунукуапуаа. По правде говоря, мы видим множество этих рыбок. Полагаю, они являются символом штата Гавайи по той причине, что водятся здесь в изобилии. Большая часть рыбок собралась вокруг кораллового рифа. Я никогда еще не видела таких цветов – они не просто синие, желтые и красные, это самый насыщенный синий, самый яркий желтый и самый сочный красный, что я когда-либо встречала. Вдали от рифа солнце врывается в воду прямоугольниками света. Косяки серебристых рыб заплывают в них и уплывают снова, действуя синхронно.

Держась за руки, мы продвигаемся дальше в океан и видим парящих скатов-хвостоколов. Они похожи на гигантских птиц. Потом замечаем двух огромных морских черепах, которые тоже как будто летят, а не плывут. Разумом я понимаю, что они не причинят нам вреда. Но они настолько большие и так явно принадлежат к этому подводному миру, частью которого я не являюсь, что я перестаю плыть, не желая привлекать их внимание.

Я могла бы провести в воде весь день, но Олли в конце концов вытаскивает меня на берег. Он не хочет, чтобы мы, то есть я, обгорели под полуденным солнцем.

Вернувшись на пляж, мы обсыхаем под тенистым деревом. Я чувствую, как Олли украдкой посматривает на меня, но мы с ним – общество взаимного восхваления: я тоже разглядываю его тайком. Он снял футболку и остался в одних только плавательных шортах, так что я наконец-то вижу сухие, гладкие мышцы его плеч, груди и живота. Я хочу запомнить рельеф его тела – запомнить, какой он на ощупь. Я поеживаюсь и заворачиваюсь в полотенце. Олли неправильно истолковывает мою дрожь и, подойдя ближе, набрасывает свое полотенце мне на плечи. Он пахнет океаном и чем-то еще, не поддающимся определению, свойственным только ему, Олли. Я прихожу в шок, осознав, что хочу прикоснуться языком к его груди, чтобы ощутить вкус солнца и соли на его коже. Силой заставляю себя отвести взгляд от его тела и посмотреть ему в лицо. Не глядя мне в глаза, он плотнее оборачивает вокруг меня полотенце, а потом отступает. Мне кажется, он пытается держать себя в узде. Уверена, что не хочу этого.

Олли поднимает глаза на утес, откуда подростки прыгают в океан.

– Хочешь спрыгнуть с большой скалы? – спрашивает он с горящим взглядом.

– Я не умею плавать, – напоминаю я ему.

– Немножко утонуть порой бывает полезно, – говорит парень, который когда-то предостерегал меня, что океан безжалостен и беспощаден.

Он хватает меня за руку, и мы вместе бежим к утесу. Вблизи камни похожи на твердую черную губку. Острые края врезаются мне в ступни, и я не сразу нахожу, куда ступать, но в конце концов мы добираемся до вершины. Олли не терпится спрыгнуть. Он не останавливается даже для того, чтобы полюбоваться видом.

– Вместе? – спрашивает он, глядя вниз на искрящуюся воду.

– В другой раз, – говорю.

Он кивает.

– Прыгну первым. Я не дам тебе утонуть.

Он прыгает вверх и вперед и делает в воздухе сальто перед тем, как стрелой войти в воду. Через несколько секунд он появляется над водой и машет мне рукой. Я машу в ответ и закрываю глаза, чтобы критически оценить свое положение, потому что прыжок с утеса представляется мне поворотным моментом, который требует небольшого анализа. Странно, но я обнаруживаю, что раздумывать мне совсем не хочется. Как и Олли, я просто хочу прыгнуть. Я выискиваю его лицо в воде и вижу, что он ждет. Учитывая то, что готовит мне будущее, прыжок с утеса меня не пугает.

КОГДА МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ В ГОСТИНИЦУ, Олли звонит своему приятелю Заху с телефона в номере. Через полчаса Зах стоит перед нашей дверью.

У Заха темно-коричневая кожа, невероятное количество дредов на голове и улыбка, которая кажется чересчур широкой для его лица. Он тут же принимается изображать, что играет на гитаре, и напевает незнакомую мне песню. Олли улыбается до ушей. Играя, Зах театрально трясет головой, и его волосы колышутся в такт мелодии.

– Зах! – восклицает Олли и обнимает его.

Они громко хлопают друг друга по спине.

– Теперь я Захария.

– С каких пор? – спрашивает Олли.

– С тех пор, как я решил, что стану богом рока. Захария, как…

– Пророк, – встреваю я, уловив его намек.

– Точно! Твоя девушка поумнее тебя.

Я краснею и, посмотрев на Олли, вижу, что он тоже заливается румянцем. Зах смеется и ударяет по струнам воображаемой гитары. Его смех напоминает мне смех Карлы: он естественный, громкий и радостный. В этот момент я понимаю, что отчаянно скучаю по ней.

Олли поворачивается ко мне:

– Мэдди, это Зах.

– Захария.

– Чувак, я не стану называть тебя так. Зах, это Мэдди.

Зах берет меня за руку и легко прикасается к ней губами.

– Здорово познакомиться с тобой, Мэдди. Я много о тебе слышал, но не думал, что ты реальна.

– Да все в порядке, – говорю я, глядя на свою руку, на то место, где он ее поцеловал. – Иногда нет.

Зах опять слишком громко хохочет, и я понимаю, что смеюсь вместе с ним.

– Чудесно, – вмешивается Олли. – Двигаемся дальше. Нас ждет локо-моко, названный в честь Мэдди[11].

КОГДА МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ В ГОСТИНИЦУ, уже близится вечер. Олли включает в номере свет и потолочный вентилятор, а потом прыгает на кровать, совершая кувырок в воздухе. Он ложится на одну сторону кровати, потом двигается на другую.

– Я буду спать на этой стороне, – заявляет он, выбрав левую, что ближе к двери. – Я сплю слева. Чтобы ты знала. На будущее. – Он садится, опираясь на матрас ладонями. – Помнишь, я говорил, что кровати Мёрфи – верх комфорта? Забираю свои слова назад.

– Ты нервничаешь? – вырывается у меня. Я включаю лампу с правой стороны.

– Нет, – отвечает Олли чересчур поспешно. Он скатывается на пол и остается там.

Я присаживаюсь на край кровати со своей стороны и подпрыгиваю в качестве эксперимента. Матрас скрипит в ответ.

– Почему ты спишь слева, если ты спишь один? – спрашиваю. Я забираюсь на кровать с ногами и ложусь. Олли прав. Она на редкость неудобная.

– Может, я просто жду, – отвечает он.

– Чего?

Олли не отвечает, поэтому я перекатываюсь к его краю кровати и смотрю на него. Он лежит на спине, положив одну руку на глаза.

– Компании, – говорит он.

Я ложусь обратно, краснея.

– Ты вроде как безнадежный романтик, – замечаю.

– Конечно. Конечно.

Мы погружаемся в молчание. Вентилятор над нами тихо жужжит, гоняя по комнате теплый воздух. Я слышу, как в коридоре раздаются звоночки лифтов и тихое бормотание проходящих мимо людей.

Несколько дней назад мне казалось, что одного-единственного дня Снаружи мне будет достаточно, но теперь, когда этот день подошел к концу, я хочу еще. Не уверена, хватит ли мне целой вечности.

– Да, – признает Олли через некоторое время. – Я нервничаю.

– Почему?

Он делает вдох, и я не слышу выдоха.

– Я никогда ни к кому не испытывал таких чувств, как к тебе. – Он произносит эти слова совсем не тихо. Скорее наоборот, чересчур громко и поспешно, как будто они долгое время ждали возможности вырваться.

Я приподнимаюсь на локтях, потом снова ложусь, а потом сажусь. Мы говорим о любви?

– Я тоже никогда такого не испытывала, – шепотом говорю я.

– Но у тебя все иначе. – В его голосе слышится отчаяние.

– Почему? Как?

– Для тебя все в первый раз, Мэдди, а для меня нет.

Я не понимаю. Ну и что, что этот раз – первый, он же от этого не менее настоящий, верно? Даже у Вселенной есть начало.

Олли молчит. Чем больше я думаю о том, что он сказал, тем больше расстраиваюсь. Но потом осознаю, что он не пытается пренебречь моими чувствами или преуменьшить их. Он просто боится. Учитывая мой скудный выбор, что, если я выбрала его по умолчанию?

Он снова вздыхает:

– Разумом я понимаю, что уже влюблялся раньше, но сейчас все иначе. Влюбиться в тебя – это лучше, чем в первый раз. Это как в первый раз, и в последний, и единственный раз одновременно.

– Олли, – говорю я, – честное слово, я знаю собственное сердце. Это одна из тех вещей, которые мне знакомы.

Он снова забирается на кровать и выбрасывает руку в мою сторону. Я прижимаюсь к нему и кладу голову в углубление в форме Мэдди между его шеей и плечом.

– Я люблю тебя, Мэдди.

– Я люблю тебя, Олли. Я любила тебя еще до того, как с тобой познакомилась.

И так, в обнимку, мы проваливаемся в сон. Никто из нас больше ничего не говорит, мы позволяем миру шуметь для нас какое-то время, потому что все остальные слова сейчас не имеют никакого значения.

Я МЕДЛЕННО, ЛЕНИВО ПРОСЫПАЮСЬ, а потом вдруг понимаю, что мы наделали. Смотрю на часы. Мы проспали больше часа. У нас почти не осталось времени, а мы потратили его на сон. Я снова бросаю взгляд на часы. Десять минут на то, чтобы сходить в душ, и еще десять, чтобы найти идеальное место на пляже, где мы будем наблюдать за тем, как угасает наш первый и последний день вместе.

Я трясу Олли, бужу его и бегу одеваться. В ванной комнате влезаю в свое безразмерное платье. Оно подходит всем, потому что низ у него расклешенный, а верх сделан из эластичной гофрированной ткани, которая легко растягивается. Я распускаю волосы, и они объемными волнами рассыпаются по плечам, ложатся на спину. В отражении моя кожа светится теплым коричневым оттенком, а глаза сияют. Я просто воплощение здоровья.

Олли сидит на ограждении балкона. Его поза кажется опасной, несмотря на то что он держится за поручень обеими руками. Я напоминаю себе, что он отлично владеет телом.

Увидев меня, он улыбается, но не просто улыбается. Он Олли и в то же время не Олли, его взгляд кажется пронзительным, он следит за моим приближением. Я ощущаю каждый нерв в своем теле. Как он делает это одним только взглядом? Произвожу ли я на него такое же действие? Я останавливаюсь у стеклянных раздвижных дверей балкона и смотрю на него. На нем облегающая черная футболка, черные шорты и черные сандалии. Ангел смерти на отдыхе.

– Иди сюда, – говорит он, и я подхожу.

Он замирает и крепче сжимает поручень. Я вдыхаю его свежий запах и поднимаю взгляд. Его глаза похожи на чистое синее озеро, и я не вижу дна. Олли спрыгивает с поручня и вынуждает меня отходить назад, пока я не натыкаюсь на столик. Через мгновение он прижимается ко мне и целует меня со стоном. Наш поцелуй длится до тех пор, пока мне не становится трудно дышать, пока мой следующий вдох не становится его вдохом. Мои руки на его плечах, касаются его шеи сзади, путаются в его волосах. Они не знают, где задержаться. Я словно наэлектризована. Я хочу все, все сразу. Олли отрывается от моих губ, и мы стоим, отрывисто дыша, касаясь друг друга лбами и носами. Его руки слишком крепко сжимают мои бедра, мои ладони прижаты к его груди.

– Мэдди. – В его глазах вопрос, и я говорю «да».

Я с самого начала знала, что скажу ему «да».

– А как же закат? – спрашивает он.

Я качаю головой:

– Завтра будет еще один.

На его лице отражается облегчение, и я не могу сдержать улыбку. Он снова вынуждает меня сделать несколько шагов назад, через двери балкона. И наконец мои икры оказываются прижаты к кровати. Я сажусь. А потом снова встаю. Мне проще было спрыгнуть с Черной скалы.

– Мэдди, нам не обязательно это делать.

– Нет. Я хочу. Правда хочу.

Олли кивает, а потом крепко зажмуривается, о чем-то вспомнив.

– Мне нужно купить…

Я качаю головой:

– У меня есть.

– У тебя есть что? – переспрашивает он.

– Презервативы, Олли. У меня есть.

– У тебя есть.

– Да, – говорю я, краснея всем телом.

– Откуда?

– В сувенирной лавке. Четырнадцать девяносто девять. В этом магазинчике есть все.

Он смотрит на меня так, словно я только что на его глазах совершила чудо, но потом улыбка превращается в нечто другое. Я оказываюсь на спине, а он стягивает с меня платье:

– Прочь, прочь.

Я встаю на колени и снимаю платье через голову, дрожа в теплом воздухе комнаты.

– И тут у тебя тоже веснушки, – говорит Олли, проводя рукой над моей грудью.

Я опускаю взгляд, чтобы убедиться в этом, и мы оба улыбаемся. Он кладет руку на мою обнаженную талию.

– Ты все самое хорошее на свете под одной оберткой.

– М-м, ты тоже, – отзываюсь я неразборчиво. Все слова в моей голове вытеснены одним – Олли.

Он снимает футболку через голову, и мое тело берет верх над разумом. Я провожу кончиками пальцев по гладким и твердым мышцам его груди, погружаюсь в ложбинки между ними. Мои губы следуют тем же путем, пробуя его на вкус, лаская. Олли ложится на спину и замирает, позволяя мне исследовать его, а я покрываю поцелуями его тело до самых пальцев ног и снова поднимаюсь вверх. Желание укусить его непреодолимо, и я не сдерживаюсь. Мой укус заставляет его окончательно потерять контроль, и он переходит к действию. Мое тело горит и в тех местах, где он прикоснулся, и там, где еще нет.

Мы собираем друг друга по кусочкам. Мы губы, и руки, и ноги, и тела – переплетенные. Он поднимается надо мной, и мы забываем слова, а потом мы соединяемся и двигаемся молча. Мы – одно целое, и я знаю все секреты Вселенной.

Бесконе́чность, сущ., ед. ч. Состояние, при котором не знаешь, где кончается одно тело и начинается другое: Наша радость бесконечна. [2015, Уиттиер]

В СООТВЕТСТВИИ С ТЕОРИЕЙ БОЛЬШОГО ВЗРЫВА, Вселенная появилась в один миг – произошел космический катаклизм, который положил начало черным дырам, коричневым карликам, материи и темной материи, энергии и темной энергии. Из-за него появились галактики, и звезды, и луны, и солнца, и планеты, и океаны. Очень сложно допускать, что до нас тоже было время. Время до времени.

Вначале не было ничего. А затем появилось все.

ОЛЛИ УЛЫБАЕТСЯ. Он не перестает улыбаться. Он улыбается мне всеми вариациями улыбок, которые вообще существуют, и я не могу не поцеловать его улыбающийся рот. Один поцелуй перетекает в десять, пока их не прерывает урчание в животе у Олли. Я отстраняюсь от него:

– Думаю, нам надо что-нибудь съесть.

Я прислоняюсь к изголовью и просто смотрю на то, как он двигается, – воплощение грации и света. Теперь никакого темного ангела смерти.

Все иначе и так же. Я по-прежнему Мэдди. Олли по-прежнему Олли. Но нас как будто стало больше. Я знаю его с новой стороны. И чувствую, что меня узнали.

КТО-ТО БРОСИЛ МЕНЯ В ГОРЯЧУЮ ДУХОВКУ и закрыл дверцу.

Кто-то облил меня керосином и поджег.

Я просыпаюсь медленно, все мое тело горит, меня пожирает пламя. Простыни холодные и влажные. Я тону в поту. Что со мной? Проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что очень, очень многое не так.

Я дрожу. Я не просто дрожу. Я бесконтрольно трясусь, и у меня болит голова. Мой мозг будто зажат в тисках. Боль разливается, врезаясь в нервные окончания за глазами. Мое тело – как свежая рана. Даже кожа болит.

Сначала я думаю, что мне это снится, но мои сны никогда не бывают настолько отчетливыми. Я пытаюсь сесть, подтянуть к себе одеяло, но не могу. Олли спит, лежа прямо на нем.

Я снова пытаюсь сесть, но боль ощущается даже в костях. Тиски вокруг головы сжимаются, и теперь боль похожа на нож для колки льда, который тычут без разбору в мое тело. Я пытаюсь закричать, но горло саднит, как будто я кричала много дней. Я больна.

Я не просто больна. Я умираю. О господи. Олли. Это разобьет ему сердце.

Он просыпается сразу же, как только меня посещает эта мысль.

– Мэд? – произносит он в темноте.

Он включает настольную лампу, и я ощущаю резь в глазах. Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь отвернуться. Я не хочу, чтобы он видел меня такой, но уже слишком поздно. Я смотрю, как на его лице отражается сначала замешательство, потом осознание, потом неверие. Потом ужас.

– Прости, – говорю я или пытаюсь сказать – едва ли слова сорвались с моих губ.

Олли трогает мое лицо, шею, лоб.

– Господи, – повторяет он снова и снова. – Господи.

Он срывает с меня одеяло, и мне становится невыносимо холодно.

– Господи, Мэдди, ты вся горишь.

– Холодно, – хриплю я, и вид у него становится еще более испуганным.

Он накрывает меня и обнимает за голову, целует мои мокрые брови, губы.

– Все в порядке, – говорит. – Все будет хорошо.

Все не в порядке, но мне приятно слышать эти слова. В моем теле пульсирует боль, а горло словно все сильнее отекает и сжимается. Я не могу дышать.

– Мне нужна скорая, – слышу его голос.

Я поворачиваю голову. Когда он успел оказаться в той части комнаты? Где мы? Он говорит по телефону. Он говорит про кого-то. Кто-то болен. Кто-то очень болен. Умирает. Скорая. Таблетки не действуют.

Он говорит обо мне. Он плачет. Не плачь. С Карой будет все хорошо. С твоей мамой все будет хорошо. С тобой все будет хорошо.

Кровать проваливается. Я в зыбучих песках. Кто-то пытается вытащить меня. Его руки горячие. Почему они такие горячие? Что-то блестит в другой его руке. Это его мобильный телефон. Он говорит что-то, но слова неразборчивы. Что-то. Мама. Твоя мама.

Да. Мама. Мне нужна мама. Она уже в пути. Я надеюсь, она близко. Я закрываю глаза и сжимаю его пальцы.

Мое время вышло.

Я НЕ МНОГОЕ ПОМНЮ, в памяти лишь спутанные образы. Скорая. Укол в ногу. Второй укол в ногу.

Дозы адреналина, чтобы оживить сердце. Сирены, которые сначала воют где-то вдали, а потом слишком близко. Монитор, мерцающий синим и белым, в углу комнаты. Приборы, пищащие и мигающие весь день и бодрствующие всю ночь. Женщины и мужчины в белых халатах.

Стетоскопы, иглы и антисептики. Потом этот запах авиатоплива, запах, который встречал меня немногим раньше, и гирлянды, и колючее одеяло, обернутое вокруг меня дважды. И зачем так нужно место у окна, если шторка закрыта?

Я помню лицо своей матери и пролитое ею море слез. Я помню, как синие глаза Олли почернели. А потом, увидев в них печаль, и облегчение, и любовь, я закрыла свои.

Я в пути домой. Я буду заперта там навечно. Я жива и не хочу этого.

МАМА ПРЕВРАТИЛА МОЮ СПАЛЬНЮ в больничную палату. Я полулежу на подушках в кровати, под капельницей. Меня окружает аппаратура. Я не ем ничего, кроме желе.

Всякий раз, когда я просыпаюсь, мама рядом. Она трогает мой лоб и разговаривает со мной. Иногда я пытаюсь сфокусироваться, понять, что она говорит, но звук ее голоса остается вне досягаемости.

Позже я снова просыпаюсь (спустя часы? дни?) и вижу, что она стоит надо мной и хмурится, глядя в папку- планшет. Я закрываю глаза и концентрируюсь на ощущениях в своем теле. Ничего не болит – точнее говоря, ничего не болит слишком сильно. Я направляю внутренний взгляд в голову, горло, ноги. Все в порядке. Открыв глаза, я вижу, что мама собирается снова уложить меня спать.

– Нет! – Я сажусь слишком резко. У меня кружится голова, меня тошнит. Я хочу сказать: «Я в порядке», но слова не выходят из горла.

Откашлявшись, предпринимаю новую попытку.

– Пожалуйста, не заставляй меня больше спать. – Мне нужно как минимум бодрствовать, если я собираюсь жить. – Я в порядке? – спрашиваю у мамы.

– В порядке. Ты будешь в порядке, – говорит она. Ее голос дрожит, а потом срывается.

Я подтягиваюсь, сажусь в кровати прямо и смотрю на нее. Ее кожа бледная, почти прозрачная и выглядит так, словно слишком сильно натянута. Синяя венка болезненного вида тянется от линии волос до века. Я замечаю и другие синие вены, проступившие под кожей на ее руках. У нее испуганные, недоверчивые глаза человека, который видел нечто кошмарное и ждет новых ужасов.

– Почему ты так поступила с собой? Ты могла умереть, – шепотом произносит мама. Она подходит ближе, прижимая свою папку к груди. – Почему ты со мной так поступила? После всего?

Я хочу что-нибудь сказать. Открываю рот, но слова не идут. Моя вина – как океан, в котором я тону.

Среда, 18:56

Олли: господи где ты была?

Олли: ты в порядке?

Мэделайн: Да.

Олли: что говорит твоя мама?

Олли: с тобой все будет хорошо?

Мэделайн: Со мной все хорошо, Олли.

Олли: я хотел навестить тебя но твоя мама не разрешила

Мэделайн: Она меня защищает.

Олли: я знаю Мэделайн: Спасибо за то, что спас мне жизнь.

Мэделайн: Мне жаль, что из-за меня ты пережил все это.

Олли: тебе не нужно меня благодарить

Мэделайн: И все равно спасибо.

Олли: ты уверена что с тобой все хорошо?

Мэделайн: Пожалуйста, больше не задавай мне этот вопрос.

Олли: прости

Мэделайн: Не проси прощения.

«НЕВИДИМКА», РАЛЬФ ЭЛЛИСОН

Осторожно, спойлер: Ты не существуешь, если никто тебя не видит.

Я В БЕСКРАЙНЕМ ПОЛЕ КРАСНЫХ МАКОВ. Качаясь на длинных стеблях, маки достают мне до талии – их алый цвет похож на кровь. В отдалении я вижу одного Олли, а потом двух, а потом многочисленных Олли, шагающих мне навстречу. На них респираторы, в руках они держат наручники и давят маки своими черными сапогами, маршируя по направлению ко мне, молча и решительно.

Сон не выходит у меня из головы. Я проживаю день наяву, но все время вижу этот сон. Стараюсь не думать об Олли. Стараюсь не вспоминать о том, как увидела его впервые. Как мне почудилось, будто он с другой планеты. Я стараюсь не думать о кексах, и стойках на руках, и поцелуях, и бархатном песке. О том, что второй, третий и четвертый поцелуи такие же потрясающие, как и первый. Я стараюсь не думать о нем, потому что если начну, то вспомню, как еще несколько дней назад была связана с ним и со всем миром.

Тогда мне придется вспомнить о своих надеждах. О том, как я убеждала саму себя, будто я какое-то чудо.

Но мир, частью которого я так сильно хотела быть, не принял меня.

Я должна отпустить Олли. Я усвоила урок. От любви можно умереть, и я лучше останусь жива, чем буду жить там, Снаружи.

Я как-то сказала Олли, что знаю собственное сердце лучше, чем все остальное, и это по-прежнему так. Но что-то в нем изменилось.

«ПОСТОРОННИЙ», АЛЬБЕР КАМЮ

«В ОЖИДАНИИ ГОДО», СЭМЮЭЛ БЕККЕТ

«ТОШНОТА», ЖАН-ПОЛЬ САРТР

Осторожно, спойлер: Все – это ничто.

С КАЖДЫМ ДНЕМ Я СТАНОВЛЮСЬ КРЕПЧЕ. Ничего не болит, кроме сердца, но я стараюсь им не пользоваться. Держу жалюзи опущенными. Читаю книги. Экзистенциальные или нигилистические. У меня не хватает терпения читать произведения, утверждающие, будто в жизни есть смысл. Я не вытерплю хеппи-энда.

Я не думаю об Олли. Он шлет мне письма, которые я удаляю не читая.

Спустя две недели я уже достаточно здорова, чтобы возобновить некоторые занятия. Проходит еще две недели, и я могу вернуться ко всем.

Я не думаю об Олли. По-прежнему удаляю его письма.

Моя мама по-прежнему пытается все исправить. Дрожит надо мной. Беспокоится, суетится и курирует. Теперь, когда я окрепла, она уговаривает меня снова проводить вместе вечера. Как и Олли, она хочет, чтобы наша жизнь стала прежней. Я не получаю удовольствия от этих совместных вечеров – на самом деле меня ничто не радует, – но все равно соглашаюсь ради нее. Мама похудела еще больше. Я встревожена и не знаю, как все исправить, поэтому играю в фонетический скрабл и «Честную угадайку», смотрю кино и притворяюсь.

Олли прекращает писать мне письма.

– Я попросила Карлу вернуться к нам, – однажды после ужина сообщает мама.

– Я думала, ты ей больше не доверяешь.

– Но я доверяю тебе. Ты усвоила урок сложным путем. Некоторым вещам человек должен учиться на собственном опыте.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОЯВЛЯЕТСЯ КАРЛА и сразу начинает суетиться. Ее суета еще суетливее, чем прежде. Она ведет себя так, словно никакой разлуки и не было. Карла тут же загребает меня в объятия.

– Мне так жаль, – говорит она. – Это все моя вина. Я застываю в ее руках, не желая давать волю эмоциям.

Если я заплачу, все станет реальным. Мне действительно придется жить этой жизнью. Я действительно никогда больше не увижу Олли.

Я стараюсь держаться, но не могу. Карла – как мягкая подушка, в которую ты должен выплакаться. Начав, я не умолкаю еще час. Она вся пропитана моими слезами, а у меня слез больше не осталось. Я задумываюсь о том, можно ли выплакать все слезы. И отвечаю на этот вопрос новым потоком.

– Как твоя мама? – спрашивает Карла, когда я наконец перестаю рыдать.

– Она меня не возненавидела.

– Мамы не могут возненавидеть своих деток. Они слишком сильно их любят.

– Но ей следует. Я ужасная дочь. Я совершила ужасный поступок.

Слезы снова начинают течь, но Карла отирает их рукой.

– А что твой Олли?

Я качаю головой. Я готова рассказывать Карле о чем угодно, только не об этом. Мое сердце слишком изранено, и я хочу сохранить эту боль как напоминание. Я не желаю, чтобы на него пролился солнечный свет. Не желаю, чтобы оно зажило. Потому что, если это случится, у меня может возникнуть соблазн воспользоваться им снова.

ГРАФИК ЕГО ОТЦА

9:00 Уезжает на работу

20:30 Нетвердой походкой поднимается на крыльцо и входит в дом. Уже пьян?

21:00 Возвращается на крыльцо со стаканом в руке.

22:15 Вырубается в синем кресле.

Позже: Пошатываясь, входит в дом.

ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ, СРАЗУ ПОСЛЕ РОЖДЕСТВА, отец Олли тоже съезжает. Из окна я вижу, как он заносит в фургон всего несколько коробок. Я надеюсь на чудо – надеюсь, что он поедет не туда, где сейчас Олли, Кара и их мама.

Я много дней подряд смотрю на соседнее здание, гадая, как ему удается по-прежнему выглядеть таким основательным и похожим на дом, хотя в нем уже нет никого, кто мог бы сделать его домом.

Я жду еще пару дней, а потом наконец решаюсь прочитать письма, которые слал мне Олли. Они все еще хранятся в папке «Удаленные», как я и рассчитывала.

От: genericuser033

Кому: Мэделайн Ф. Уиттиер

Тема: лимерик № 1

Отправлено: 16 октября, 6:14

От: genericuser033

Кому: Мэделайн Ф. Уиттиер

Тема: лимерик № 2

Отправлено: 17 октября, 20:03

Я смеюсь, а потом начинаю плакать. Я, должно быть, очень сильно его расстроила, раз он слал мне лимерики, а не хайку.

Другие его письма менее поэтичны. Олли пишет о том, как уговаривал маму обратиться за помощью и как пытался спасти Кару от нее самой. Он точно не знает, что именно окончательно убедило маму. Может, его слова, что он не сможет больше оставаться частью этой семьи, если она не бросит отца. Иногда приходится уходить от людей, которые больше всего тебя любят, сказал он ей. Или, возможно, на нее повлиял его рассказ обо мне и моей болезни, а еще о том, как я была готова сделать что угодно просто для того, чтобы жить. Олли пишет, что его мама считает меня храброй.

От: genericuser033

Кому: Мэделайн Ф. Уиттиер

Тема: хайку № 1

Отправлено: 31 октября, 21:07

СОГЛАСНО МАТЕМАТИКЕ ОЛЛИ, будущее предсказать невозможно. Выходит, что и прошлое тоже нельзя предсказать. Время движется в обе стороны – вперед и назад, и то, что происходит здесь и сейчас, меняет как прошлое, так и будущее.

От: доктор Мелисса Фрэнсис

Кому: madeline.whittier@gmail.com

Тема: Результаты анализов —

СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Отправлено: 29 декабря, 8:03

Я ПРОЧИТАЛА ПИСЬМО РАЗ ШЕСТЬ, прежде чем буквы сложились в слова, а слова в предложения, которые я смогла понять. Но все равно смысл сказанного в письме от меня ускользает. Я перехожу к вложению, где прикреплены результаты лабораторных анализов. Все значения непоколебимо средние – не слишком высокие, не слишком низкие.

Разумеется, произошла какая-то ошибка. Разумеется, это неправда. Доктор Фрэнсис спутала мои анализы с какими-то другими. Есть другая Мэделайн Уиттиер. Доктор Фрэнсис – неопытный врач. Мир обычно жесток.

Я уверена во всем этом, тем не менее распечатываю письмо и приложенные к нему результаты анализов. Я двигаюсь с той же скоростью, что и обычно. Время не ускоряется и не замедляется.

Слова в распечатке не отличаются от тех, что на экране, но кажутся более весомыми, более значимыми. Однако они не могут быть правдой. Нет ни малейшего шанса, что они окажутся правдой.

Я около часа ищу в поисковике расшифровки анализов, пытаясь понять, что все они означают. Разумеется, интернет не может сказать мне, верны ли мои результаты, не может подтвердить, что я среднестатистический подросток со среднестатистическим здоровьем.

И я знаю. Я знаю, что это ошибка. И все же мои ноги сами несут меня вниз по лестнице и через столовую в кабинет моей мамы. Ее нигде нет. Тогда я иду к ней в спальню и тихо стучу в дверь. Руки дрожат. Она не отзывается. Я слышу звук льющейся воды. Она, вероятно, у себя в ванной, готовится ко сну. Я снова стучу, на этот раз громко.

– Мам! – зову я, поворачивая ручку двери.

Она как раз выходит из ванной и выключает свет, когда я вхожу. Ее по-прежнему изможденное лицо при виде меня расплывается в широкой улыбке. Ее скулы резко очерчены и сильнее выступают на похудевшем лице. Темные круги под глазами, которые появились из-за меня, так и не прошли. Мама не накрашена, а волосы свободно спадают на плечи. Черная шелковая пижама висит на худом теле.

– Привет, милая, – говорит мама. – Ты хочешь остаться со мной на ночь?

На ее лице выражается такая надежда, что мне хочется сказать «да». Я делаю еще несколько шагов в комнату, помахивая распечатками.

– Это от доктора с Мауи. – Я ищу на бумаге имя, хотя отлично его помню. – Доктор Мелисса Фрэнсис. Ты с ней общалась?

Если бы я не наблюдала за ней так пристально, то могла бы и не заметить, как она цепенеет.

– Я общалась там со многими докторами, Мэделайн, – произносит она напряженным голосом.

– Мам, прости…

Она поднимает руку, обрывая меня:

– В чем дело, Мэделайн?

Я делаю еще один шаг к ней.

– Это письмо. Она, доктор Фрэнсис, считает, что я не больна.

Мама смотрит на меня так, как будто я ничего не сказала. Она молчит так долго, что я сама начинаю задаваться вопросом, произнесла ли я эти слова вслух.

– О чем ты говоришь? – наконец спрашивает она.

– Доктор Фрэнсис полагает, что у меня нет ТКИН. Она считает, что у меня вообще его никогда не было.

Мама опускается на край кровати.

– О нет. Ты из-за этого пришла ко мне? – У нее мягкий, полный жалости голос. – Она дала тебе надежду, не так ли?

Мама жестом подзывает меня к себе и просит сесть рядом. Забирает письмо у меня из рук и обнимает меня.

– Мне жаль, но это неправда, – говорит она.

Я оседаю в ее руках. Она права. Доктор Фрэнсис зря меня обнадежила. Мамины объятия так приятны. Я ощущаю тепло, защиту и безопасность.

Она гладит меня по волосам.

– Мне жаль, что тебе пришлось это прочитать. Это безответственно.

– Все в порядке, – бормочу я ей в плечо. – Я знала, что это ошибка. Я ни на что и не надеялась.

Мама отстраняется и заглядывает мне в лицо.

– Конечно, ошибка. – Ее глаза наполняются слезами, и она снова притягивает меня к себе. – ТКИН – очень редкое и сложное заболевание, дорогая. Не все его понимают. Существует столько вариаций, и каждый человек реагирует по-разному.

Она отстраняется снова и смотрит мне в глаза, чтобы убедиться, что я ее слушаю и понимаю. Ее речь замедляется, а в голосе звучит сочувствие – это ее профессиональный голос.

– Ты же все сама видела, правда? Какое-то время с тобой все было в порядке, а потом ты чуть не умерла в реанимации. Иммунная система – вещь очень сложная.

Мама хмурится на распечатки в своей руке.

– К тому же эта доктор Фрэнсис незнакома с твоей полной медицинской историей. Она успела увидеть только крошечную ее часть. Она не была с тобой все это время.

Мама хмурится еще сильнее. Эта ошибка расстраивает ее больше, чем меня.

– Мам, да все в порядке. Я все равно в это не поверила.

Похоже, она меня не слышит.

– Я должна была тебя защитить.

– Я знаю, мам. – Если честно, мне больше не хочется об этом говорить. Я снова ее обнимаю.

– Я должна была тебя защитить, – повторяет она мне в волосы.

И это последнее «Я должна была тебя защитить» заставляет меня притихнуть.

В ее голосе слышится неуверенность, которой я не ожидала и которой я не могу найти объяснения. Я пытаюсь отодвинуться от нее, чтобы взглянуть ей в лицо, но она крепко меня держит.

– Мам, – говорю я, вырываясь.

Она отпускает меня и гладит по лицу свободной рукой. Я хмурюсь.

– Можно я заберу их? – спрашиваю, имея в виду бумаги у нее в руке.

Мама переводит взгляд на них с таким видом, словно она озадачена тем, как они вообще попали в ее руки.

– Тебе они не нужны, – отвечает она, но все равно возвращает мне распечатки. – Хочешь остаться со мной на ночь? – Она похлопывает по кровати. – Мне с тобой будет лучше.

Но я не уверена, что лучше будет мне.

Подозре́ние, сущ., мн. ч. подозрения. Правда, в которую вы не верите, не можете поверить, не поверите: Из-за подозрений по отношению к матери она не спит всю ночь.| У нее зародилось подозрение, что мир смеется над ней. [2015, Уиттиер]

КАРЛА ЕДВА ПОЯВЛЯЕТСЯ НА ПОРОГЕ, как я бросаюсь к ней с письмом. Она начинает читать, и с каждым предложением ее глаза округляются все сильнее.

Она сжимает мою руку.

– Где ты это взяла?

– Читай дальше, – говорю я. Графики и результаты анализов скажут ей больше, чем мне.

Я наблюдаю за выражением лица Карлы и пытаюсь осознать, что происходит в моем мирке. Я ждала, что Карла отложит письмо в сторону, как мама, но ее реакция… иная.

– Ты показала это матери?

Я беззвучно киваю.

– Что она сказала?

– Что это ошибка, – шепотом отвечаю я, прячась от звука собственного голоса.

Карла долго изучает мое лицо.

– Мы должны все выяснить, – наконец произносит она.

– Выяснить что?

– Правда это или нет.

– Как это может быть правдой? Это же будет означать…

– Тсс, тсс. Нам пока ничего не известно.

Ничего не известно? Ну разумеется, известно. Мы знаем, что я больна. Что мне не разрешено покидать дом под страхом смерти. Я всегда знала это. Я такая, какая есть.

– Что происходит? – требую я ответа. – Что ты от меня скрываешь?

– Нет-нет. Я ничего не скрываю.

– Что все это значит?

Карла вздыхает, и ее вздох долгий, глубокий и усталый.

– Клянусь, что ничего не знаю. Но иногда подозреваю.

– Подозреваешь о чем?

– Иногда я думаю, что, возможно, твоя мама не вполне права. Возможно, она так и не оправилась после того, что случилось с твоими отцом и братом.

Воздух в комнате становится таким разреженным, что невозможно дышать. Время теперь действительно замедляется, и мое зрение становится туннельным. Стены оказываются слишком близко, а Карла отдаляется от меня – маленькая фигурка в конце очень длинного коридора. Появляется головокружение. Я пошатываюсь, а потом меня начинает тошнить.

Я бегу в ванную, и меня рвет в раковину. Карла входит за мной. Я брызгаю водой себе в лицо. Она кладет руку мне на спину, и я прогибаюсь под ее тяжестью. Я бесплотна. Я снова становлюсь призраком Олли. Я упираюсь ладонями в раковину. Не могу заставить себя посмотреть в зеркало, потому что не узна́ю девочку, которую увижу в отражении.

– Нужно все выяснить, – рычу я не своим голосом.

– Дай мне день, – говорит Карла, пытаясь притянуть меня к себе и обнять, но я ей не позволяю.

Я не хочу утешений и защиты. Я просто хочу знать правду.

ВСЕ, ЧТО МНЕ НУЖНО СДЕЛАТЬ, – ЭТО УСНУТЬ. Успокоить разум, расслабить тело и уснуть. Но, как бы я этого ни желала, сон не идет. Мой мозг – чужая комната, повсюду открываются потайные двери. Голос Карлы звучит у меня в голове. «Может, она так и не оправилась после того, что случилось». Что это вообще значит? Я смотрю на часы. 1:00. Семь часов до того, как снова явится Карла. Мы сделаем кое-какие анализы крови и отправим их специалисту по ТКИН, которого я нашла. Семь часов. Я закрываю глаза. Открываю их снова. 1:01. Я не могу ждать, пока ответы придут ко мне. Я должна сама их найти.

Мне приходится сделать над собой огромное усилие, чтобы не побежать, когда я направляюсь в кабинет матери. Я уверена, что она спит, но не хочу рисковать, чтобы не разбудить ее. Я берусь за ручку двери и в продолжение одного кошмарного мгновения думаю, что дверь окажется заперта и я буду вынуждена ждать, а я не могу ждать. Но ручка поворачивается, и комната меня впускает, как будто ждала меня, ждала, что я приду.

Мамин кабинет абсолютно обычный, не слишком опрятный, не слишком захламленный. Нет никаких явных признаков нездорового рассудка. Безумные, спутанные, хаотичные надписи не покрывают каждый сантиметр стен.

Я подхожу к большому столу в центре комнаты. В нем есть встроенный шкафчик для хранения документов, с которого я и начинаю свои поиски. В руках дрожь – это не какой-нибудь тремор, нет, они по-настоящему трясутся, как будто я оказалась в эпицентре землетрясения, которого больше никто не ощущает.

Моя мать дотошна и своеобразна в том, что касается хранения документов. Она сохраняет все, и у меня уходит больше часа на разбор одной только стопки бумаг. Там есть чеки за крупные и мелкие покупки, договоры об аренде, налоговые документы, гарантии и руководства по эксплуатации. Она даже сохранила корешки от билетов в кино.

Наконец ближе к задней части шкафчика я нахожу то, что ищу: толстую красную папку с ярлыком «Мэделайн». Я осторожно достаю ее и устраиваюсь на полу.

Протокол моей жизни ведется с самой беременности. Я нахожу назначения пренатальных витаминов, сонограммы и фотокопии каждого маминого визита к врачу. Смотрю на заполненный от руки бланк с двумя квадратиками – мальчик и девочка. В квадратике под словом «девочка» стоит галочка. Есть тут и мое свидетельство о рождении.

Просматривая бумаги, можно довольно быстро догадаться, что я была болезненным ребенком. Я нахожу бланки, заполненные педиатрами, которых вызывали ко мне по причине сыпи, аллергии, экземы, простуд, лихорадки и двух ушных инфекций, – и все это до того, как мне исполнилось четыре месяца. Я нахожу чеки за консультации со специалистами по грудному вскармливанию и младенческому сну.

Когда мне было около шести месяцев – всего через месяц после того, как погибли мой папа и брат, – я попала в больницу с респираторно-синцитиальным вирусом. Я не знаю, что это, и мысленно делаю себе заметку позже поискать информацию в интернете. Я пробыла в реанимации три дня.

А после этого мамин учет становится менее дотошным. Я нахожу распечатанную статью о вирусе из сети. Мама обвела в кружок тот абзац, где объясняется, что этот вирус сильнее проявляется у людей с иммунодефицитом. Я нахожу фотокопию первой страницы статьи о ТКИН из медицинского журнала. Пометки мамы на полях неразборчивы. Еще есть подтверждения единственного визита к аллергологу и посещений трех разных иммунологов. Заключение каждого из врачей: никаких болезней не выявлено.

И все.

Я роюсь в шкафчике в поисках еще каких-нибудь документов. Не может быть, что это все. Где результаты анализов? Был же четвертый иммунолог, верно? Где диагноз? Где консультации и мнения третьей стороны? Должна быть еще одна толстая красная папка. Я пересматриваю бумаги в третий раз. В четвертый. Я вытряхиваю содержимое остальных папок на пол и роюсь в них. Копаюсь в бумагах на столе. Пролистываю мамины медицинские журналы в поисках подчеркнутых абзацев.

Часто дыша, подскакиваю к полкам с книгами. Сбрасываю книги, трясу их за корешки, надеясь, что из них что-нибудь выпадет – забытый результат лабораторного исследования, официальный диагноз. Но не нахожу ничего.

Однако ничего – это не доказательство. Может быть, доказательство где-то еще. Я с первой же попытки угадываю мамин пароль – «Мэделайн». Два часа просматриваю папки на ее компьютере. Смотрю историю браузера. Заглядываю в корзину.

Ничего.

Ничего.

Где доказательство той жизни, которую я вела?

Я медленно поворачиваюсь, стоя посреди комнаты. Я не верю собственным глазам. Не верю тому, чего не вижу. Как же так – ничего? Как будто моя болезнь взялась с потолка, который ограничивает мой взгляд.

Неправда. Этого не может быть. Возможно ли, что я ничем не больна? Мой разум упорно избегает этого допущения. Может быть, мама хранит прочие данные в своей спальне? Почему я не подумала об этом раньше? На часах 5:23. Смогу ли я ждать, пока она проснется? Нет.

Дверь открывается в тот самый момент, когда я к ней подхожу.

– Вот ты где, – произносит мама с явным облегчением в голосе. – Я заволновалась. Не нашла тебя в твоей комнате. – Она входит в кабинет, и ее глаза расширяются, когда она видит окружающий нас хаос. – Было землетрясение? – спрашивает она. Наконец она осознает, что бардак устроен руками человека. Поворачивается ко мне в замешательстве. – Милая, что происходит?

– Я больна? – спрашиваю я. Кровь слишком громко стучит у меня в ушах.

– Что ты сказала?

– Я больна? – повторяю я на этот раз громче.

Ее зарождающийся гнев тут же исчезает, уступая место заботе.

– Ты чувствуешь себя нездоровой?

Она протягивает ко мне руку, но я отбрасываю ее. При виде боли, отразившейся на ее лице, мне становится слегка нехорошо, но я продолжаю давить.

– Нет, я не это имею в виду. У меня есть ТКИН?

Ее забота трансформируется в раздражение с примесью жалости.

– Ты все еще думаешь о том письме?

– Да, – говорю я. – И Карла тоже. Она сказала, что с тобой, возможно, не все в порядке.

– В каком смысле?

В чем именно я ее обвиняю?

– Где все бумаги? – спрашиваю я.

Она делает глубокий вдох, чтобы сохранить равновесие.

– Мэделайн Уиттиер, о чем ты говоришь?

– У тебя тут есть документы о чем угодно, только не о ТКИН. Почему я не могу ничего найти? – Я поднимаю красную папку с пола и всучиваю ей.

– О чем ты говоришь? – повторяет она. – Разумеется, все здесь.

Я не уверена, каких слов я от нее ожидала, но точно не этих. Она правда так считает?

Мама прижимает папку к груди так, словно пытается слиться с ней воедино.

– Ты как следует поискала? Я все храню.

Она подходит к своему столу и расчищает место. Я наблюдаю за ней, пока она изучает бумаги, раскладывает их, разглаживает руками страницы, которые не нужно разглаживать.

Некоторое время спустя она поднимает на меня глаза. – Ты взяла их? Они точно были здесь. – В ее голосе отчетливо звучат замешательство и страх.

И в этот момент я все понимаю. Я не больна и никогда не была больна.

Я ВЫБЕГАЮ ИЗ КАБИНЕТА. У коридора, простирающегося передо мной, едва ли есть конец. Наконец я в тамбуре, здесь едва ли есть воздух. И вот я Снаружи, и мое дыхание едва слышно. Мое сердце едва бьется. Меня выворачивает наизнанку. В желудке пусто, и меня тошнит пустотой. Рвота обжигает заднюю стенку горла.

Я плачу, и холодный утренний воздух остужает слезы на моем лице. Я смеюсь, и холод врывается в мои легкие. Я не больна. Я никогда не была больна. Все эмоции, которые я сдерживала последние сутки, разом обрушиваются на меня. Надежда и отчаяние, предвкушение и сожаление, радость и гнев. Как это возможно – испытывать две прямо противоположные эмоции одновременно? Я пытаюсь не захлебнуться в черном океане, на груди у меня спасательный жилет, на ноге якорь.

Мама наконец догоняет меня. Ее лицо искажено ужасом.

– Что ты делаешь? Что ты делаешь? Тебе нужно вернуться в дом.

Мои глаза фокусируются, я смотрю на нее:

– Почему, мама? Почему мне нужно вернуться в дом?

– Потому что ты больна. Здесь с тобой может случиться беда.

Она протягивает ко мне руку, чтобы увести меня домой, но я отскакиваю в сторону.

– Нет. Я не собираюсь возвращаться.

– Пожалуйста, – умоляет она. – Я не хочу потерять еще и тебя. После всего, что случилось.

Она смотрит на меня, но я абсолютно уверена в том, что меня она не видит вовсе.

– Я потеряла их. Я потеряла твоего папу, потеряла твоего брата. Я не хотела потерять еще и тебя. Просто не могла.

Ее лицо становится бесформенным, оно словно рассыпается на части. Она разбита. Она была разбита все это время. Карла оказалась права. Она так и не оправилась после смерти моих отца и брата.

Я что-то говорю. Даже не понимаю что, но она продолжает:

– Сразу после их смерти ты очень, очень сильно заболела. Ты не могла нормально дышать, и тебя положили в реанимацию, нам пришлось провести там три дня. Врачи не могли понять, что случилось. Они сказали, что это, возможно, аллергия. Дали мне список того, чего нужно остерегаться, но я-то знала, что тут кроется нечто более серьезное. – Она кивает. – Я знала, что тут кроется нечто более серьезное. Я должна была защитить тебя. Вне дома с тобой может произойти все что угодно.

Она оглядывается.

– Вне дома может произойти что угодно. В этом мире.

Я, наверное, должна испытывать сострадание. Но чувствую совсем другое. Во мне поднимается гнев, он вытесняет все остальное.

– Я не больна! – кричу я. – Я никогда не была больна! Это ты больная!

Я тычу пальцем ей в лицо. Она съеживается, почти исчезает.

– Пойдем в дом, – шепотом произносит она. – Я буду тебя оберегать. Останься со мной. Ты – все, что у меня есть.

Ее боль бесконечна. Она переливается через край мира. Ее боль – мертвое море. Ее душа болит за меня, но я не могу больше выносить это.

ОДНАЖДЫ ЖИЛА-БЫЛА ДЕВОЧКА, которая всю свою жизнь провела во лжи.

ВСЕЛЕННАЯ, КОТОРАЯ В ОДИН МИГ МОЖЕТ ПОЯВИТЬСЯ, способна и исчезнуть в один миг.

ПРОХОДИТ ЧЕТЫРЕ ДНЯ. Я ем. Делаю домашние задания. Не читаю. Моя мама блуждает по дому в полной прострации. Думаю, она не осознает, что произошло. Похоже, догадывается, что в чем-то виновата, но точно не знает в чем. Иногда она пытается со мной заговорить, но я ее игнорирую. Я даже не смотрю на нее.

В то утро, после того как я узнала правду, Карла отвезла образцы моей крови специалисту по ТКИН доктору Чейзу. И вот мы сидим у дверей его кабинета, ждем, пока нас вызовут. И, хотя мне известно, что он скажет, я боюсь фактического медицинского подтверждения. Кем я буду, если я не больна?

Медсестра называет мое имя, и я прошу Карлу подождать меня в приемной. По какой-то причине мне хочется выслушать новости в одиночестве.

Доктор Чейз встает, когда я вхожу. Он выглядит точно так же, как и на фотографии в интернете, – пожилой белокожий человек с седеющими волосами и яркими темными глазами. Он смотрит на меня с сочувствием и любопытством. Жестом приглашает меня сесть, ждет, пока я сяду, и только после этого садится сам.

– Ваш случай… – начинает он, а потом умолкает.

Нервничает.

– Все в порядке, – говорю я. – Я уже в курсе.

Доктор открывает папку, лежащую на столе, и качает головой, словно до сих пор озадачен увиденным.

– Я несколько раз изучил результаты анализов. Попросил своих коллег посмотреть их, чтобы быть абсолютно уверенным. Вы не больны, мисс Уиттиер.

Он умолкает, ждет моей реакции. Я качаю головой.

– Я уже в курсе, – повторяю.

– Карла, сестра Флорес, ознакомила меня с вашей биографией. – Он намеренно принимается листать страницы, ему сложно продолжать. – Как врач ваша мать должна была это знать. ТКИН действительно очень редкое заболевание, и у него много форм, но у вас нет никаких, совершенно никаких характерных для этой болезни признаков. Если бы ваша мама провела хоть какое-нибудь обследование, сделала хотя бы какие-то анализы, она бы это поняла.

Стены комнаты рушатся, и я оказываюсь в безликом белом помещении. Со всех сторон открытые двери, которые ведут в никуда. Когда я наконец возвращаюсь в реальность, то вижу, что доктор смотрит на меня выжидающе.

– Простите, вы что-то сказали? – спрашиваю.

– Да. У вас, должно быть, есть ко мне вопросы.

– Почему я заболела на Гавайях?

– Люди болеют, Мэделайн. Обычные, здоровые люди болеют постоянно.

– Но у меня остановилось сердце.

– Да. Я подозреваю миокардит. Я общался с вашим лечащим врачом на Гавайях. У нее такие же подозрения. По сути, в какой-то момент в прошлом вы, вероятно, перенесли вирусную инфекцию, которая ослабила ваше сердце. Вы ощущали боль в груди или нехватку воздуха, когда были на Гавайях?

– Да, – произношу я медленно, вспоминая, как у меня сжималось сердце, а я сознательно его игнорировала.

– Ну, миокардит кажется вполне вероятным диагнозом.

У меня больше нет вопросов, по крайней мере к нему. Я поднимаюсь.

– Что ж, спасибо вам большое, доктор Чейз.

Он тоже встает, встревоженный. Нервничает, похоже, сильнее прежнего.

– Пока вы не ушли, я обязан сказать вам еще кое-что.

Я снова сажусь.

– Из-за особенностей вашего образа жизни мы не уверены в состоянии вашей иммунной системы.

– Что это значит?

– Мы полагаем, что она может быть недоразвита, как у младенца.

– У младенца?

– Ваша иммунная система на протяжении жизни не подвергалась обычным вирусам и бактериальным инфекциям. У нее не было возможности научиться бороться с этими инфекциями. Соответственно, не было шанса окрепнуть.

– Так, значит, я все же больна?

Доктор откидывается на спинку кресла.

– У меня нет исчерпывающего ответа. Это для нас неизведанная территория. Я никогда еще не сталкивался с подобными случаями. Возможно, вы будете болеть чаще, чем люди со здоровым иммунитетом. Или же, заболев, будете переносить болезнь очень тяжело.

– И как это выяснить?

– Не думаю, что есть способ это выяснить. Я просто рекомендую вам соблюдать меры предосторожности.

Мы договариваемся, что я буду приходить к нему раз в неделю. Доктор говорит, что мне не нужно спешить, выходя в мир: никаких больших скоплений людей, незнакомой еды и изнурительной физической активности.

– Мир никуда не денется, – добавляет он, когда я иду к двери.

СЛЕДУЮЩИЕ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ я ищу информацию, которая помогла бы мне понять, что произошло со мной и с моей матерью. Я ищу дневник с ее мыслями, изложенными разборчивым почерком. Мне нужны доказательства явно выраженного безумия, чтобы я могла проследить его историю и историю свою собственную. Мне нужны подробности и объяснения. Я хочу знать, почему, почему и почему. Мне необходимо выяснить, что случилось, но мама не может мне рассказать. Она совершенно невменяема. А если бы могла? Это бы что-то поменяло? Сумела бы я понять? Поняла бы я всю глубину ее горя и страха? Поняла бы, почему она отняла у меня мою жизнь?

Доктор Чейз говорит, что, по его мнению, ей нужен психотерапевт. Он полагает, что пройдет немало времени, прежде чем мама сможет рассказать мне, что именно произошло, если вообще когда-нибудь сможет. Доктор подозревает, что она перенесла нечто вроде серьезного нервного срыва после смерти моих отца и брата.

Карла использует всю свою силу убеждения, чтобы уговорить меня остаться в этом доме. Не только ради мамы, но и ради себя самой. Состояние моего здоровья все еще неопределенно.

Я подумываю написать Олли письмо. Но ведь прошло уже столько времени. Я лгала ему. Он, скорее всего, успел оставить все в прошлом. Нашел кого-то еще. Я не уверена, что мое сердце выдержит очередное потрясение. Да и что я скажу ему? Я почти не больна?

В итоге Карла убеждает меня пожить с мамой. Она говорит, что я хороший человек и не смогу ее бросить. Я не так уж в этом уверена. Тот человек, которым я была до того, как узнала правду, умер.

Я СОВЕРШАЮ СВОЙ ПЕРВЫЙ запланированный визит к доктору Чейзу. Он настаивает на мерах предосторожности. Я устанавливаю замок на двери своей комнаты.

МАМА ПЫТАЕТСЯ ВОЙТИ КО МНЕ В КОМНАТУ, но я заперла дверь на замок. Она уходит.

Я пишу письма Олли, но не отправляю их.

Доктор Чейз продолжает настаивать на мерах предосторожности.

Я ОКРАШИВАЮ СТЕНЫ СВОЕЙ КОМНАТЫ в разные цвета. Та, что с окном, – бледно-желтая. Полки закатно-оранжевого цвета висят на сиренево-синей стене. Стена над изголовьем кровати лавандовая, а четвертая стена черная, выкрашенная специальной краской, на которой можно писать мелом.

Мама стучится ко мне в дверь, но я делаю вид, что не слышу ее. Она уходит.

Я ЗАКАЗЫВАЮ ЖИВЫЕ РАСТЕНИЯ В СОЛНЕЧНУЮ КОМНАТУ. Отключаю воздушные фильтры и открываю окна. Покупаю пять золотых рыбок, называю всех именем Олли и отпускаю плавать в ручей.

ДОКТОР ЧЕЙЗ УТВЕРЖДАЕТ, что мне еще рано думать об очном обучении. В школе слишком много детей и болезней. Мы с Карлой убеждаем его позволить некоторым из моих преподавателей приходить к нам домой при условии, что они здоровы. Он неохотно соглашается.

ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ МЫ С КАРЛОЙ наблюдаем за мистером Уотерманом, который идет по газону к своей машине. Перед тем как он ушел, я его обняла. Он удивился, но не стал ничего спрашивать, просто обнял меня в ответ, словно это совершенно естественно.

Я провожу на улице еще немного времени после того, как он уезжает, Карла стоит рядом со мной. Она пытается найти способ мягко разбить мое и без того разбитое сердце.

– Послушай… – начинает она.

Я знаю, о чем она хочет мне сказать. Она весь день собиралась с духом.

– Пожалуйста, не бросай меня, Карла. Ты все еще нужна мне.

Она смотрит на меня, а я на нее – не могу. Карла не отрицает того, что я сказала, просто берет мою руку в свои.

– Если тебе действительно, правда нужно, чтобы я осталась, я останусь. – Она сжимает мои пальцы. – Но я тебе уже не нужна.

– Ты всегда будешь нужна мне. – Я даже не пытаюсь сдержать слезы.

– Но не так, как прежде, – возражает она осторожно.

Конечно, она права. Мне уже не требуется, чтобы она проводила со мной по восемь часов в день. Мне не требуется постоянный уход. Но что я буду без нее делать?

Мои всхлипы превращаются в громкие рыдания. Карла обнимает меня, и я плачу до тех пор, пока у меня не кончаются слезы.

– Чем ты займешься? – спрашиваю.

Она вытирает мое лицо тыльной стороной ладоней.

– Возможно, вернусь в больницу.

– Ты уже сказала об этом маме?

– Сегодня утром.

– Что она ответила?

– Поблагодарила меня за то, что я о тебе заботилась. Я хмурюсь и не пытаюсь это скрыть. Карла берет меня за подбородок.

– Когда ты сможешь простить ее?

– То, что она сделала, непростительно.

– Она была больна, дорогая. Она все еще больна. Я качаю головой.

– Она отняла у меня всю мою жизнь.

Думая о том, сколько лет я потеряла, я по-прежнему чувствую себя так, словно стою на краю гигантской бездны, в которую могу упасть и никогда не выбраться. Карла мягко прикасается ко мне, возвращая в реальность.

– Не всю твою жизнь, – говорит она. – У тебя еще много осталось.

Мы возвращаемся в дом. Я хожу за Карлой, глядя, как она собирает вещи, теперь уже точно в последний раз.

– Ты прочитала «Цветы для Элджернона»? – спрашиваю.

– Да.

– Тебе понравилось?

– Нет. Не люблю такие книги. В ней мало надежды.

– Ты плакала?

Карла отрицательно качает головой, но потом сознается:

– Ну ладно, да, плакала как ребенок.

Мы обе смеемся.

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ мама стучится в дверь. Я остаюсь на диване. Она снова стучит, более настойчиво, и во мне поднимается негодование. Я не уверена, что наши отношения когда-нибудь наладятся. Сложно простить человека, который не вполне понимает, какое преступление совершил.

Я распахиваю дверь в тот самый момент, когда она собирается постучать снова.

– Сейчас не лучшее время, – говорю.

Она вздрагивает, но мне все равно. Мне хочется снова и снова причинять ей боль. Мой гнев никуда не делся. Я ожидала, что он угаснет по прошествии времени, но он по-прежнему здесь, совсем рядом. Она делает вдох и произносит слабым и растерянным голосом:

– У меня есть для тебя кое-что.

Я закатываю глаза:

– Думаешь, подарки помогут?

Я знаю, что снова причинила ей боль. Подарок дрожит у нее в руке. Я забираю его, просто чтобы закончить этот разговор. Я хочу запереться в своей комнате, подальше от нее, хочу, чтобы мне не приходилось испытывать жалость, или сочувствие, или сострадание – да что угодно.

Она собирается уйти, но потом останавливается и говорит:

– Я по-прежнему люблю тебя, Мэделайн. И ты меня любишь. У тебя впереди целая жизнь. Не растрачивай ее понапрасну. Прости меня.

Я РАЗВОРАЧИВАЮ МАМИН ПОДАРОК. Это телефон. На нем открыто приложение с прогнозом погоды на неделю – все дни безоблачно и солнечно.

Мне нужно выйти из дома. Я выхожу на улицу, не зная, куда иду, пока не обнаруживаю себя у соседского дома. К счастью, лестница так и стоит там, где ее оставил Олли. Я забираюсь на крышу.

Модель планетной системы по-прежнему тут и так же прекрасна. Звезды, луны и планеты из фольги болтаются, покачиваются и отражают лучи солнца, возвращая их в большую Вселенную. Я слегка подталкиваю одну из планет, и вся система начинает медленно вращаться. Я понимаю, почему Олли сделал эту модель. Когда перед тобой весь мир сразу, когда ты видишь его части и знаешь, как все устроено, – это очень умиротворяет.

Неужели с тех пор, как я побывала здесь в первый раз, прошло всего пять месяцев? Мне кажется, что миновала целая жизнь, несколько жизней. А та девочка, которая сидела здесь? Разве это на самом деле была я?

Есть ли у меня что-то общее с той, прошлой Мэдди, помимо внешнего сходства и имени?

Когда я была помладше, обожала представлять, какой я могла бы быть в альтернативных вселенных. Иногда в моем воображении возникала розовощекая уличная девчонка, которая питалась цветами и совершала пешие походы в горы, проходя много километров. Или же настоящая сорвиголова, любительница прыжков с парашютом и гонок на выбывание, охотница за адреналином. Или размахивающая мечом убийца драконов в кольчуге. Было забавно представлять все это, потому что я точно знала, кто я на самом деле. А теперь не знаю. Не знаю, кем должна стать в своем новом мире.

Я все еще пытаюсь точно определить тот момент, когда все изменилось. Момент, когда моя жизнь свернула на этот путь. Это случилось тогда, когда погибли папа и брат, или еще до того? Это случилось, когда они сели в машину в тот страшный день? Или же тогда, когда родился мой брат? Или когда мама с папой познакомились? Или когда мама появилась на свет? Возможно, среди перечисленных вариантов нет верного. Может, это случилось тогда, когда водитель грузовика решил, что он не слишком устал и способен вести машину. Или когда он захотел стать водителем грузовика. Или когда он родился. Или любой из бесконечного числа моментов, которые привели к этому.

Итак, если бы я могла изменить всего лишь один момент, какой из них я бы выбрала? Добилась бы этим того результата, которого хочу? Была бы по-прежнему Мэдди? Жила бы в этом доме? Въехал бы мальчик по имени Олли в дом по соседству? Влюбились бы мы друг в друга?

Согласно теории хаоса, даже небольшое изменение в первоначальном состоянии системы может привести к совершенно непредсказуемым результатам. Бабочка машет крыльями сейчас, а в будущем начинается ураган. И все же. Если бы я могла найти тот самый момент, я бы разобрала его на кусочки, на молекулы, а потом и на атомы, пока не добралась бы до его нерушимой сути. И вот тогда, перебрав ее и проанализировав, я, возможно, внесла бы то самое верное изменение.

Я смогла бы исцелить маму, смогла бы сделать так, чтобы того нервного срыва не случилось. Я смогла бы понять, как вышло так, что я сижу на этой крыше в самом начале и в самом конце всего.

От: Мэделайн Ф. Уиттиер

Кому: genericuser033@gmail.com

Тема: Будущее совершённое № 2

Отправлено: 10 марта, 19:33

Я СМОТРЮ В ИЛЛЮМИНАТОР и вижу многие мили зеленых насаждений, разделенных на идеальные квадраты. Десятки загадочных сине-зеленых бассейнов мелькают внизу, сверкая по краям. С такой высоты мир кажется упорядоченным и строго определенным. Но я знаю, что все не так просто. И не так сложно. Мир организован и полон хаоса. Он прекрасный и причудливый одновременно.

«МАЛЕНЬКИЙ ПРИНЦ»,

АНТУАН ДЕ СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ

Осторожно, спойлер: Любовь стоит всего. Всего.

ДАЖЕ В ДЕВЯТЬ УТРА В СУББОТУ НЬЮ-ЙОРК шумный и оживленный, как про него и рассказывают. Улицы заполнены гудящими, медленно движущимися автомобилями. Тротуары кишат людьми, у которых чудом получается разминуться, как будто их движения срежиссированы. С заднего сиденья кэба я вбираю в себя шум и запахи этого города. Я держу глаза широко открытыми, чтобы впитать все, что вижу.

Я сказала Олли только о том, что в букинистической лавке недалеко от их дома его ждет подарок. На протяжении почти всего полета я представляла себе, каким будет наше воссоединение. Все варианты сценария подразумевали поцелуй в первые тридцать секунд после встречи.

Водитель высаживает меня у «Старой книжной лавки». Я захожу в дверь. И сразу понимаю, что проведу здесь немало времени. Лавка представляет собой маленькую комнатку с переполненными полками от пола до потолка. Единственный источник света – небольшие фонарики, прикрепленные к полкам, поэтому книги – это практически все, что можно разглядеть. Запах здесь не такой, какой я себе представляла. Пахнет древностью. Как будто с незапамятных времен тут дышали одним и тем же воздухом.

У меня есть пятнадцать минут, прежде чем сюда придет Олли. Я брожу по проходам и глазею на книги. Мне хочется потрогать все сразу. Хочется, чтобы мое имя значилось в списке прочитавших их людей. Я провожу пальцами по корешкам. Некоторые издания настолько потрепанные, что я с трудом разбираю названия.

Я проверяю время на своем телефоне. Осталось чуть-чуть. Дохожу до конца прохода «S-U» и прячусь. Мои бабочки возвращаются. Через минуту вижу, как он медленно идет по проходу, изучая полки. Его волосы отросли. Крупные мягкие кудряшки смягчают острые черты лица. А еще он не во всем черном. Ну, джинсы и кроссовки черные, а футболка серая. И мне кажется, что он как будто стал выше.

Я столько пережила за последние несколько недель – рассталась с Карлой, уехала из дома вопреки советам доктора Чейза, оставила маму наедине с ее печалью, – но больше всего паникую из-за того, что он изменился.

Я не знаю, почему я ждала, что он останется прежним. Ведь я другая. Он достает телефон и снова читает мои инструкции.

Убрав телефон в карман, он смотрит на полки. Я поставила книгу обложкой наружу, перед всеми остальными, чтобы он ее точно не пропустил. И он не пропускает. Но, вместо того чтобы взять книгу, он засовывает руки в карманы и смотрит на нее.

Несколько дней назад, сидя на крыше перед моделью планетной системы, я так отчаянно старалась вычислить тот единственный поворотный момент, когда моя жизнь свернула на этот путь. Момент, который стал бы ответом на вопрос: как я здесь оказалась?

Но это не один момент. Это цепочка моментов. И в каждый из них твоя жизнь может отклониться от намеченного маршрута и выбрать одно из тысячи новых направлений. Возможно, существуют версии твоей жизни, которые соответствуют всем принятым тобой решениям и всем не принятым.

Возможно, есть версия моей жизни, где я все же больна. Версия, где я умираю на Гавайях. Еще одна, где мой отец и брат живы, а мать не раздавлена горем. Есть даже версия жизни, в которой нет Олли.

Но только не эта.

Олли вынимает руки из карманов, берет книгу с полки и читает. Он ухмыляется и легко покачивается с пятки на носок. Я перестаю прятаться и иду по проходу к нему. Ради той улыбки, с которой он на меня смотрит, стоит жить.

– Нашел твою книгу, – говорит.

КОНЕЦ

ВЫ ПОИСТИНЕ ДОТОШНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ, если сейчас читаете слова благодарности. И, как дотошный читатель книг (и разделов с благодарностями), вы знаете, что произведения не пишутся в один прием и сразу набело.

Прежде всего, я хочу поблагодарить свою маму, которая всегда готовила для нас обеих самые грандиозные планы. Нет, Опра еще не пригласила меня в свой «Книжный клуб», мам. Но! Это может произойти.

Когда я была маленькой и жила на Ямайке, мой отец писал рецензии на кинофильмы в местную газету. Мне казалось, что это (писать) и он (мой папа) – круче всего на свете. Итак. Я должна поблагодарить папу за то, что он показал мне, как можно записывать на бумаге свои мысли и какое влияние эти мысли могут оказывать на других людей.

Я хочу поблагодарить команду пишущих ребят из Колледжа Эмерсон, с которыми встречалась по четвергам. Вы сами знаете, о ком я говорю. Вы были первым обществом писателей, в которое я попала. Все безумно талантливые, умеющие поддержать и практически всегда трезвые. В частности, я должна выразить благодарность Венди Вундер. Ты щедрая, смешная, и для меня ты одна из лучших писательниц.

Спасибо вам, Джоэлль Хобейка, Сара Шэндлер, Натали Суса и Джош Бэнк из компании Alloy. Благодаря вам эта книга стала во всех отношениях лучше. Особенно мне хочется поблагодарить Сару – ты просто гений науки – и Джоэлль (тоже гениальную) за то, что ты смешила меня и подбадривала, даже вручая мне двенадцать листов с замечаниями и исправлениями мелким шрифтом.

А еще Венди Логгиа. Правда, мне просто невероятно повезло, что ты стала моим редактором. Спасибо за твое видение, энтузиазм и доброту. Ты верила в эту книгу с самых первых слов, а это для меня самое главное. Еще громадное спасибо моему неустанному рекламному агенту Джиллиан Вэндалл, а еще всей команде Delacorte – спасибо, что благодаря вам моя самая большая, самая давняя мечта осуществилась.

И наконец, спасибо моему мужу Дэвиду Юну. Спасибо, что в четыре утра, между поцелуями и глотками кофе, ты рисовал для меня все эти замечательные вещи. Спасибо тебе за все, за все на свете. За любовь. За приключения. За семью. За эту жизнь. Я люблю тебя.

Детство Николы Юн прошло на острове Ямайка и в Бруклине (Лонг-Айленд). В настоящее время она живет в Лос-Анджелесе с мужем и дочерью, которых безгранично любит. «Весь этот мир» – ее первый роман.

Дэвид Юн – писатель и художник. Он живет со своей женой Николой Юн в Лос-Анджелесе. Они обсуждают разные истории и читают своей трехлетней дочери Пенни книги. Дэвид рисовал иллюстрации для этого романа.

Одна из версий обычного скрабла (российский аналог – игра «Эрудит»), в которой допускается и даже поощряется некоторый обман. Чтобы составить слово из имеющихся букв, игроки могут жульничать, выкладывая буквы, исходя из звучания слова, а не его написания. Обычно очки в такой версии скрабла не подсчитывают, но у Мэделайн и ее мамы, по всей видимости, своя интерпретация этой игры. – Здесь и далее, помимо отмеченных особо, примечания переводчика.

С днем рождения (исп.).

Спасибо (исп.).

Известный научно-фантастический и философский роман Дэниела Киза.

Лгунья (фр.).

Стью (stew) – принятое в англоязычных странах общее название многих блюд, которые готовят путем длительного тушения на медленном огне из различных мясных продуктов и овощей в густом ароматном соусе (рагу, гуляш, жаркое и т. п.). – Прим. ред.

Да, нет и нет (фр.).

Традиционное немецкое кондитерское изделие, которое стало популярным в США, – кекс, имеющий характерную форму: волнистый, с отверстием посередине. – Прим. ред.

Переделанные названия произведений «Повесть о двух городах», «Убить пересмешника», «Когда я умирала».

Французский кисломолочный продукт, отчасти напоминающий сметану, но более густой и менее кислый. – Прим. ред.

Игра слов: слово loco переводится с испанского языка как «сумасшедший». По-английски «сумасшедший» – mad (мэд).

Намек на песню Rock and a Hard Place группы The Rolling Stones.