Тускло-красная планета увеличивалась в небе. Ракета падала на нее, хвостовые дюзы изрыгали пламя, чтобы замедлить падение. Пронзительный вопль рассекаемого воздуха достигал слуха двух человек внутри ракеты.

Молодой Бретт Лестер ощутил тошноту, налегая на спутанные ремни парашюта. Хоскинс, занимавший кресло пилота, яростно боролся, стремясь удержать ракету от вращения. Его широкое умное лицо превратилось в напряженную маску, а короткие пальцы бегали по рычагам управления. Затем резкий толчок, потрясший Лестера, и неожиданная нестерпимая тишина.

Они были на Марсе. Лестер понял это, и его охватил восторг. Он старался подобрать слова, достойные этого момента.

Но первым заговорил Хоскинс. Старший инженер осторожно ощупывал свою ногу, и на лице у него отразилось облегчение.

— Кажется, мой нарыв сейчас прорвался, — сказал он.

Лестер был ошарашен.

— Ваш нарыв! — возмутился он. — Мы здесь, на Марсе, а о чем вы заговорили прежде всего? О своем нарыве!

Хоскинс взглянул на него.

— Этот нарыв мучил меня всю неделю. Попробуйте посидеть на нарыве, а потом скажите, как вам это понравится.

— Хорошо, хорошо, забудем об этом, — торопливо согласился Лестер. — Мы на Марсе, доходит ли это до вашего лишенного воображения мозга?!

Хоскинс выглянул из окна. Сквозь толстое кварцевое стекло была видна только пустыня ползучего красного песка, странствующих дюн и гребней.

— Да, мы сделали это, — сказал Хоскинс равнодушно. — Если мы вернемся благополучно, это даст очень много для науки.

— Вы только о науке и думаете! — вскричал Лестер. — Здесь перед нами целый неизвестный мир…

Хоскинс не дослушал.

— Вы, должно быть, начитались этих диких псевдонаучных историй, какие сейчас выходят по сотне в неделю, — об жукоглазых марсианах, об ужасных чудовищах и так далее.

Лестер покраснел.

— Ну да, я прочел кучу историй. Собственно говоря, это и заставило меня интересоваться ракетной механикой…

Старший инженер завозился с пробами воздуха. Юный Лестер продолжал жадно вглядываться в пурпурную пустыню снаружи. Крутящиеся песчаные смерчи вставали там и сям, а с неба разливался медный свет уменьшившегося солнца.

Он обернулся, услыхав удивленное восклицание Хоскинса.

— Не могу понять! Прибор показывает, что воздух здесь почти такой же плотный и насыщенный кислородом, как на Земле.

Даже Лестер знал, что это невозможно.

— Вы ошиблись. Дайте я попробую.

Но он получил те же результаты.

Они широко открыли дверь и вышли из ракеты на красный песок. Казалось, стоял погожий октябрьский день. Ласково светило солнце, а ветерок был прохладным и свежим.

— Святители! Значит, астрономы ошиблись! — воскликнул Хоскинс. — Но все равно это невозможно. Как может такая маленькая планета, как Марс, сохранить свою атмосферу, и как она может быть такой теплой? По всем законам астрономии и физики Марс должен быть совершенно не таким…

Скользя ногами по песку, они поднялись на красный гребень и оцепенели от удивления. Четыре фигуры двигались по дюнам недалеко от них. Они на некотором расстоянии остановились, поколебались и направились к земным людям.

Это тоже были люди. Но они не походили на земных, у них была красная кожа, безволосые куполообразные черепа, выпуклые грудные клетки и ходулеобразные ноги. На них были сложные доспехи из ремней, а на груди у каждого висела блестящая металлическая трубка. Глаза у них были выпуклые и со множеством граней, как у насекомых.

— Я брежу! — взвизгнул Хоскинс. — Это, наверное, от толчка. Я вижу четырех красных жукоглазых людей, и они идут к нам!

— Я тоже их вижу, — задохнулся молодой Лестер. — Но они не могут быть правдой…

Четверо красных жукоглазых марсиан были уже всего в нескольких футах от них и стояли, молча глядя. Один из них заговорил.

— Алло, чужестранцы! — окликнул он их на чистом английском языке. — Возвращаетесь в город?

Хоскинс взглянул на Лестера. Лестер взглянул на Хоскинса. Потом старший инженер тихо засмеялся.

— Это показывает, насколько легко при ударе появляются различные иллюзии, — сказал он. — Ущипните меня, Бретт.

Лестер протянул руку и щипнул; у старшего вырвался крик боли. Но четверо красных жукоглазых марсиан были еще здесь и смотрели на них несколько удивленно.

— Что, собственно, с вами, ребята? — спросил тот, который говорил с ними. — С ума сошли или что-нибудь такое?

— Значит, он существует и говорит по-английски, — с трудом произнес Хоскинс. — Вы видите и слышите его, не правда ли?

— Да, — дрожащим голосом отозвался Лестер, — я вижу и слышу, но асе еще не верю.

— Дайте я представлюсь вам, ребята, — сказал первый из марсиан. — Меня зовут Ард Верк. А вас?

Они назвали себя, и он прибавил:

— А это мой друзья Ок Вок, Зинг Зау и Му Ку.

— Как, чорт возьми, вы ухитряетесь выдерживать свои имена? — спросил Лестер, говоря первое, что пришло ему в голову.

Красивое лицо Ард Варка потемнело.

— Нам было нелегко с именами, я должен сознаться. Почему, чорт возьми, нас не назвали как-нибудь поудобнее?

Ни Лестер, ни Хоскинс не смогли на это ответить. Ард Варк любезно продолжал:

— Вы выглядите непохожими, ребята. Когда вы появились?

— Только… только что, — неуверенно ответил Лестер.

— Я так и думал, — заметил Ард Варк. — Таких, как вы, я еще не видел. Ну ладно, пойдемте в город.

Двое жителей Земли были так потрясены неожиданностью, что только через несколько минут сообразили, что идут с Ард Варком и другими красными марсианами к далекому городу.

Хоскинс шепнул на ухо Лестеру:

— Это слишком много для вас. Прежде всего — жукоглазые марсиане, как в этих сумасшедших рассказах. Потом город…

— Вы не думаете, что мы убились при посадке и что все это что-нибудь вроде загробной жизни? — спросил Лестер.

Хоскинс запыхтел:

— Не похоже на загробную жизнь. Кроме того, будь я мертвым, мой нарыв не болел бы сейчас.

Один из марсиан — это мог быть Ок Вок или Му Ку — взвизгнул и указал вдаль. Прямо к ним мчалось существо, какое можно увидеть только в кошмарном сне.

Это было чешуйчатое зеленое чудовище величиной со слона, похожее на помесь дракона с крокодилом. Оно бежало на десяти коротких ножках, а его разинутые огромные челюсти открывали ряд страшных зубов.

Ард Варк выхватил металлическую трубку, висевшую у него на поясе, и направил ее на чудовище. Из трубки вырвался белый луч, который ударил в животное. Чудовище умчалось.

— Что… это такое? — дрожащим голосом спросил Хоскинс.

— Вульп, — проворчал Ард Варк, пряча металлическую трубку. — Проклятые твари!

— А каким это лучом вы прогнали его? — жадно спросил Лестер.

— Ну, это считается разрушающим лучом, — ответил Ард Варк. — Но, собственно говоря, он ничего не разрушает.

Лестер удивленно взглянул на него.

— Но если это считается разрушающим лучом, почему он не действует?

Ард Варк фыркнул:

— Потому что парень, который его выдумал, ничего не понимал в науке. Как может парень, ничего не смыслящий в науке, придумать разрушающий луч?

Лестер опять переглянулся с Хоскинсом. К этому времени они уже подходили к городу.

— Вам куда теперь? — спросил Ард Варк.

— Нам… нам нужно осмотреться, — пробормотал Лестер.

Марсианская столица имела поистине поражающий вид. Она состояла из нескольких довольно больших городов, стоявших бок о бок, и все они были своего собственного архитектурного стиля. Та часть, в которую они вошли, состояла из черных каменных зданий очень древнего вида. За нею Лестер мог заметить секцию из прозрачных куполов, окруженных садами. Рядом была секция блестящих шестиугольных хромированных башен, дальше — секция высоких медных конусов, а еще дальше — секция построек, похожих на серебряные цилиндры.

Еще удивительнее этого фантастического многообразия незнакомых архитектур был разношерстный характер толпы на улицах. Лишь часть ее состояла из красных жукоглазых людей вроде Ард Варка и его товарищей. Остальные принадлежали к различным расам, странно различавшимся между собою.

Ошеломленные глаза Лестера различали марсиан, похожих на маленьких розовых безруких комариков; больших шестируких зеленых марсиан, возвышающихся над толпой на 20 футов, марсиан четырехглазых и марсиан совсем безглазых, но со щупальцами, вырастающими из лица; синих, черных, желтых и фиолетовых марсиан, не говоря уже о марсианах разного оттенка анилиново-красного, вишневого и бурого цветов.

Эта удивительная толпа носила самые разнообразные наряды, от простого набора ремней до шелковых одеяний, блестящих, как драгоценные камни. У многих были мечи или кинжалы, но большинство было вооружено лучевыми трубками или ружьями.

Удивительнее всего было то, что женщины, все без исключения, были гораздо привлекательнее мужчин. Любая марсианка— бурая, синяя или красная — была образцом земной красоты.

Хоскинс смотрел кругом, разинув рот.

— Откуда все они явились?

Ард Варк поглядел на него.

— Что вы хотите сказать? Они появились так же, как и вы.

— Не понимаю, — пробормотал Хоскинс, — ничего не понимаю. Мне хочется вернуться на Землю. Идемте, Лестер.

Он схватил Лестера за руку. Но тут вмешался Ард Варк. Высокий красный жукоглазый человек смотрел на них с неожиданным подозрением.

— Объяснитесь, — продребезжал Ард Варк, — вы хотите сказать, что вы не созданы здесь так, как остальные, — что вы хотите вернуться на Землю?

— Ну да! — вскричал Лестер. Торопливо и гордо он объяснил — Мы были слишком поражены, чтобы сказать вам сразу. Но мы первые люди с Земли, посетившие эту планету.

— Люди с Земли? — вскричал Ард Варк. Глаза его горели, а голос поднялся до крика. — Люди с Земли?!

Над пестрой фантастической толпой, наполнявшей улицы, поднялась внезапная буря. Зеленые, красные, синие и желтые марсиане столпились вокруг двоих путешественников в неожиданном яростном возбуждении.

— Вы уверены, вы совершенно уверены, что вы оба явились с Земли? — спросил Ард Варк со страстным отчаянием.

— Конечно, — гордо ответил Лестер. Он, наконец, нашел возможность произнести несколько исторических слов. — Друзья с Марса, — начал он, — при таком непредвиденном случае…

— Они с Земли, держи их, ребята! — завопил Ок Вок. И с оглушительным ревом толпа кинулась на Лестера и Хоскинса.

Сбитые с ног, отбиваясь от множества рук, протянувшихся схватить их, Лестер и его товарищ спаслись от неминуемой гибели только потому, что нападавших было слишком много. Они забарахтались, стараясь выбраться, и услышали громовой голос Арда Варка, унимавшего толпу.

— Погодите, ребята! — крикнул Ард Варк. — Не нужно убивать их сейчас же. Отведем их к Суперам. Пусть Суперы придумают, как лучше казнить их.

Лестера и Хоскинса грубо подняли на ноги. Потом их потащили сквозь враждебную, бешеную толпу марсиан. Руки, когти, щупальца и кинжалы протягивались к ним со всех сторон. Ненависть к ним была, казалось, всеобщей.

— Теперь я знаю, — заявил убежденно Хоскинс, — мы лежим в ракете без сознания. Все это мне только снится…

Наконец они достигли части города, состоявшей из огромных золотых пирамид. Их втащили в самую большую пирамиду. Внутри были огромные машины, сияющие радуги, целый хаос научного оборудования. Между ними двигались, производя опыты, похожие на осьминогов твари с огромными неподвижными глазами и восемью парами щупальцев.

— Это и есть Суперы? — воскликнул Лестер отступая.

— Конечно, это суперученые марсиане, — ответил Ард Верк. — Ступайте, вот Аган, главный ученый.

Их подтолкнули к осьминогообразному существу, которое посмотрело на них, а потом проговорило свистящим голосом:

— Моя телепатическая сила сразу же показала мне, что это два жителя Земли, высадившиеся в нашем мире. Одного зовут Лестер, другого Хоскинс.

— Суперученые марсиане с телом, как у осьминогов, — пробормотал Лестер, — как раз, как в фантастическом рассказе.

Аган отзетил кисло своим пискливым голосом:

— Да, этот-то рассказ и виноват в том, что мы здесь.

Челюсть у Хоскинса отвисла.

— Вы хотите сказать, что вы, люди-осьминоги, появились здесь потому, что там, на Земле, был написан рассказ о марсианах-осьминогах?

— Конечно, — огрызнулся осьминог, — вас это удивляет?

Хоскинс засмеялся несколько дико:

— О нет! Ничто в этом невероятном мире не удивляет нас.

— Заткнитесь, Хоскинс, — приказал Лестер. Он серьезно обратился к Агану: — Объяснимся. Как, во имя всего на свете, рассказ, написанный о марсианах-осьминогах, может создать марсианина-осьминога здесь, за сорок миллионов миль?

— Я вижу, вы мало знаете о силе воли, — заметил Аган, ловко почесывая свой луковицеобразный череп кончиком щупальца. — Это сделал не только написанный о нас рассказ. Это сделал тот факт, что сотни тысяч людей читали этот рассказ и, читая, воображали себе нас.

Когда тысячи людей представляют себе один и тот же предмет, их соединенные мысленные излучения настолько сильны, что могут сочетать атомы в постоянную форму. Вот почему когда тысячи земных читателей читают о людях-осьминогах и воображают их, то излучения их мыслей действуют на свободные атомы этой планеты и сочетают их в живые существа, такие, каких они себе представляли!

Лестер попытался возразить:

— Но почему влияние соединенных мысленных излучений сказалось не на Земле, где находятся все читатели, а именно на Марсе?

— Очень просто, — объяснил Аган, — мысленное излучение следует определенным силовым линиям, вроде магнитных. Линии мысленных сил идут от центра к периферии солнечной системы, от Земли к Марсу. Так что все странные марсиане, которых воображают на Земле, автоматически создались здесь из свободных атомов этой планеты.

— Значит, все эти различные марсианские расы…

— Все они описаны в рассказах земных авторов, — ответил Аган. — Они же выдумали наш климат.

— Это все ни к чему, Аган, — прервал Ард Варк. — Весь вопрос в том, как казнить этих двух людей с Земли?

Зинг Зау, второй из жукоглазых, выдвинул предложение:

— Почему бы не отдать их десятиногим пурпурным людям? Эти пурпурные парни — знатоки в пытках, у них все время уходит на страшные угрозы и злобные взгляды друг другу. Очевидно, их автор был не в себе, когда придумывал их.

Лестер задрожал. Было безумием думать, что его убьют марсиане, созданные мысленными силами. Но эти твари, несмотря на свое странное происхождение, были такими же реальными, как и он сам, и вполне могли сделать это.

Кто-то из толпы взвизгнул:

— Пурпурные идут!

Лестер и Хоскинс отступили, увидев ужасную группу, ввалившуюся в зал с жадным фырканьем.

Это были похожие на сороконожек пурпурные люди с десятью конечностями вдоль туловища, служившими им и руками и ногами. На конических головах сверкало по единственному глазу, похожему на блюдце. Люди размахивали скальпелями и щипцами, имевшими зловещий вид.

— Давайте их! — прошипел их предводитель, устремляя на Лестера и Хоскинса голодный взгляд. — Ребята, и помучаем же мы их! Это первый случай показать, на что мы способны.

Пурпурные создания кинулись на Лестера и Хоскинса.

— Это неправда! — закричал Хоскинс. — Я вам говорю, это нам снится…

Пять пар схвативших его рук не были сном. Их уже тащили к шумевшей толпе…

— Погодите минутку, — раздался позади них пискливый голос Агана.

Осьминогий марсианский сверхученый поднимался со своего сиденья. Наступила жуткая минута ожидания, пока он распутывал три своих щупальца, спутавшихся в клубок.

— У меня есть идея относительно этих земных людей, — заявил он. — Мы можем использовать их, чтобы остановить земные излучения раз и навсегда.

Все марсианские лица в толпе повернулись к Агану.

— Что же это за идея? — спросил Ард Варк.

Пискливый голос Агана стал еще громче.

— Суть вот в чем: мы, Суперы, можем прочитать в мозгу человека все, что хотим. Эти люди, очевидно, ученые с большими познаниями. Мы можем получить из их мозга сведения о Земле.

— А на что это нам? — грубо спросил Ард Варк.

— Это и есть моя идея, — ответил Аган. — Если мы будем знать о Земле больше, чем сейчас, то сможем построить машину, которая остановит поток силовых линий мысли с Земли к Марсу.

Неохотно, но марсиане согласились, хотя пурпурные люди и отчаянно настаивали на пытках.

— Помогите нам, и мы позволим вам вернуться к вашей ракете, — обратился Аган к Лестеру и Хоскинсу. — Вам нужно только войти вот в эту машину и настроить свой мозг на подчинение.

— Пойдемте, Хоскинс, — прошептал Лестер, — это наш единственный шанс выбраться с этой сумасшедшей планеты.

Они осторожно вошли в машину. Из большой линзы на них полился голубой свет. Лестер почувствовал, что разум его туманится. Он потерял сознание.

Придя в себя, он увидел себя и Хоскинса все еще под машиной. Аган и другие осьминогие сверхученые потрясали пачкой тонких металлических листков, покрытых какими-то значками.

— Опыт блестяще удался! — возбужденно кричал Аган.

— Вы получили дЪстаточно сведений о Земле, чтобы остановить поток силовых линий? — спросил Хоскинс.

Огромные глаза Агана торжествующе сверкнули.

— Я могу сделать даже больше этого!

— Тогда мы можем итти? — настойчиво спросил Лестер. — Вы обещали нам это.

— Да, вы можете итти к своей ракете и возвращаться на Землю, — подтвердил Аган.

Толпа расступилась, образуя проход; Ард Варк указал на него Лестеру и Хоскинсу.

…Ракета спускалась над Нью-Йорком. Пилоты решили сесть в Парк Централ, чтобы наэлектризовать столицу и весь мир своим драматическим возвращением.

Но когда снаряд, наконец, опустился на газон парка, их не встретила восторженная толпа. Они вышли на солнечный свет и изумленно уставились на соседнюю улицу — Пятую авеню.

По улице катился дикий, возбужденный гул. Толпа жителей в панике бежала по ней. Хоскинс и Лестер разинули рты, увидев, от кого бежала пораженная толпа.

Это была кучка людей. Они во многом походили на земных и были одеты, как и они. Но у них было не по две руки, а по четыре. И огромные выпуклые глаза, как у насекомых.

Лестер остановил одного из бегущих и указал на странные фигуры, от которых все бежали.

— Откуда, во имя неба, взялись вот эти? — спросил он в ужасе.

Беглец дико покачал головой.

— Никто не знает! Эти твари и другие такие же чудовища появились по всему свету за последнюю неделю. Мы не знаем, как, откуда, кто они…

Лестер побледнел и схватил Хоскинса за плечо.

— Так вот что значили слова Агана о близкой мести людям Земли! Те сведения, которые они получили от нас, позволили им не только остановить поток мысленных силовых лучей с Земли на Марс, но и обратить, заставить течь его с Марса на Землю!

Хоскинс окаменел от ужаса…

БОЛЬШАЯ, почти лишенная убранства комната на Форвеллской объединенной станции исследований по электронике напомнила Дику, Сьюзен и Генри гимнастический зал их школы. Они сидели в углу с теннисными ракетками, битой для крикета и мячами, которые дядя, профессор Гарри Стилвел, попросил их захватить с собой.

— Это крайне необходимая научная аппаратура, — сказал он, — не думайте, что я шучу! А здесь временные пропуска для вас.

И вот они сидят и смотрят на дядю, занятого разговором с какими-то людьми у стола в другом конце комнаты. Тут же и оператор с кинокамерой и второй человек с магнитофоном.

— Научная аппаратура… Что он этим хотел сказать? — ломает голову Сьюзен.

— Подождем — увидим! — безмятежно отвечает Дик.

Генри, младший из всех, поправил очки на переносице и взъерошил свои белесые волосы.

— У меня есть некоторые предположения, Сью…

— Ох, прямо Шерлок Холмс, — насмешливо перебивает Сьюзен. — Послушаем лучше, что там говорит дядя.

Профессор повернулся к библиотекарю, ожидавшему с магнитофоном, и спросил:

— Все готово, мистер Карсон?

Рыжеволосый человек утвердительно кивнул.

Тотчас, как по команде, вспыхнули яркие лампы. Включенные аппараты кино и звукозаписи мягко застрекотали. Дядя Гарри подошел к двери своего кабинета, всунул перфорированную карточку в щель фотоэлектрического замка, и дверь отворилась.

— Прошу войти, Джонс, — сказал профессор.

Шести футов ростом, пропорциональный и стройный, Джонс, поблескивая темным металлом, уверенно прошел к середине комнаты. Это был робот.

— Профессор, каким чудом вам удалось добиться таких небольших габаритов? — вырвалось у одного из ученых.

— Если у этой штуки действительно окажется подобие мозга, я готов снять свою шляпу, — недоверчивым тоном протянул второй, с американским акцентом.

— Расскажите им о себе, Джонс, — сказал профессор.

Отчетливым голосом робот начал:

— Я, Джонс Первый, повинуюсь закону, по которому нельзя причинять вред человеку и позволять, чтобы причиняли вред человеку.

Ребята были в восхищении.

— Я не являюсь машиной, управляемой с помощью вакуумных электронных ламп, — продолжал робот, — что делало моих предшественников такими громоздкими. Во мне нет вакуумных ламп… Вместо этого я снабжен позитронным «мозгом» из губчатой платины, который может запоминать данные и управлять моими действиями. Мой «мозг» размещен в грудной клетке. Мои широко вырезанные светящиеся глаза…

— Не надо подробностей, — прервал профессор, — сейчас мы продемонстрируем вашу координацию и подвижность.

— О господи, он направляется к нам, — шепнул Дик.

Кинокамера поворачивалась в сторону ребят по мере того, как профессор и робот приближались к ним. Ребятам было страшновато, но они не показывали этого.

Робот остановился футах в шести от них, совсем не такой уж страшный, когда немного освоишься.

— Ваша научная аппаратура наготове? — отрывисто спросил профессор. — Хорошо. Джонс, вот Сьюзен Холкомб, Дик и Генри Холкомб. Они сыграют с вами в одну-две игры.

Профессор снова обратился к ребятам.

— Мои коллеги считают, что беспристрастное испытание могут провести только те, кто совсем не знаком с автоматикой. Вот почему я и пригласил вас. Генри, для начала — простая переброска мячом. Пожалуйста, проинструктируйте Джонса.

Генри, подбрасывая мяч на ладони, старался говорить непринужденно, словно инструктирование роботов было для него обычным, повседневным занятием.

— Я брошу мяч, а вы поймайте его и бросьте снова мне.

— Да, — сказал Джонс.

— Слушайтесь его, пока я не отменю этого распоряжения, — сказал профессор.

Джонс четко принимал и возвращал мячи, мгновенно и легко ориентируясь в их полете. Но когда Генри подал высоко и сильно, робот не попытался принять подачу. Профессор Стилвел поднял откатившийся мяч и бросил обратно.

— Почему вы пропустили в этот раз? — спросил он.

Джонс поймал мяч и ответил:

— Я потерял бы равновесие, сэр. Вы помните, что мои устройства для контроля равновесия еще не вполне отрегулированы.

Разговорные способности робота произвели впечатление. Ученые зааплодировали. Профессор Стилвел улыбнулся.

Настала очередь Дика и Сьюзен. Они продемонстрировали, как действовать ракеткой, и Джонс доказал, что в некоторых отношениях его способность к координации превышает человеческие стандарты.

Наконец устроили примерную игру в крикет, и тут обнаружилось, что совершенно невозможно провести мяч мимо Джонса.

Когда все было кончено, ученые столпились вокруг профессора, обсуждая результаты испытаний и задавая вопросы о роботе, который теперь стоял неподвижно, с выключенным током.

Библиотекарь и кинооператор приблизились к собеседникам.

— Это всё, сэр? — спросил Карсон.

— Да, благодарю вас, — ответил профессор, — мы просмотрим запись завтра.

Библиотекарь вышел, унося магнитофон.

— На этот раз мы закончили, джентльмены. Сейчас я включу его снова, и он останется на ночь в моем кабинете охранять запертые в сейфе чертежи и описание своего собственного устройства.

Стилвел нажал кнопку. Маленькая лампочка на груди у робота засветилась.

— Выйдите, Джонс! — внезапно сказал профессор повелительным тоном.

Машина дрогнула, словно собираясь начать движение, но потом замерла в ожидании законного приказа.

Ученые распрощались, а ребята задержались посмотреть, как будет робот уходить в кабинет.

— До свидания, Джонс, — хором крикнули они ему вслед, и Джонс ответил:

— Всегда к вашим услугам…

Дверь закрылась за ним, и фотоэлектрический замок вступил в действие.

По пути домой, в вагоне, Генри был молчалив. Потом озорная улыбка вдруг осветила его лицо.

— Ну и задали бы мы всем жару, если бы в школьную команду поставить на защите парочку таких, как Джоне…

В доме профессора Стилвела было два телефона. Один обыкновенный, а другой в звуконепроницаемой кабине.

…Генри внезапно проснулся и сел в кровати. Он услышал спускающиеся по лестнице шаги и глухой стук захлопнувшейся кабины. Часы показывали половину одиннадцатого.

Генри разбудил Дика.

— Дядя у секретного телефона. Что-то стряслось на станции! Приоткрыв дверь, Генри высунул голову. Из дверей напротив выглядывала тетя Флоренс. Вскоре на лестнице показался профессор.

— Дядя Гарри, что случилось? — торопливо спросил Генри. — Наша помощь не нужна?

Профессор вздохнул.

— Чем вы тут поможете… Но, впрочем, раз вы там были днем, вас, вероятно, потребуют. Одевайтесь! Даю вам две минуты. Флоренс, дорогая, подними Сьюзен тоже.

Пятью минутами позднее они уже мчались в Форвелл.

— Чертежи и спецификации робота исчезли, — объяснял профессор, в то время как деревья и живые изгороди мелькали мимо в темноте. — Не могу себе представить, как удалось похитителям миновать Джонса. Я проверял эти контакты бесчисленное множество раз.

Ворота открыл человек в синей форме, с пистолетом у пояса Автомобиль затормозил перед входом в главный экспериментальный корпус, и все четверо поспешили в комнату, где накануне проводились испытания. Здесь ожидали инспектор полиции, несколько полисменов и часть технического персонала станции.

Инспектор поздоровался с профессором и посторонился, чтобы пропустить его в кабинет. Там стоял Джонс, неподвижный, немой, бесполезный.

— Как это произошло?

Профессору объяснили. Все обнаружилось случайно. Один из сторожей внутренней охраны, не посвященный в тайну, увидел через окно неподвижного робота и, приняв его за злоумышленника, сообщил постовому у ворот. На место происшествия тотчас прибыла полиция. Сейф оказался открытым, все содержимое исчезло.

— Прошу прощения, сэр, — обратился к профессору инспектор, — робот испорчен, или его привели в бездействие?

— Сейчас увидим, — сказал Стилвел.

Подойдя к роботу, он включил его. Тишина. Затем засветилась лампочка, и голос Джонса сказал:

— Добрый вечер, сэр.

— Джонс, каким образом вы оказались выключенным? — спросил профессор.

— Я выключил себя сам по вашему приказанию.

— Джонс, — настаивал профессор, — это ведь невозможно! Меня здесь не было!

— Ваш голос раздался из микрофона.

Робот указал на маленький репродуктор внутренней радиосвязи.

— Да что же это такое? — задыхалась от гнева Сьюзен. Ребята с тревогой отметили, что инспектор пристально и сурово смотрит на дядю.

— Можете вы это опровергнуть, сэр?

— Разумеется. Свидетели — эти дети, моя жена, контрольный лист в проходной.

— У меня есть копия. Да, вы в нем значитесь вместе с детьми. Потом Карсон. Он ушел после вас, в пять сорок. Но дело в том, что нам ведь неизвестно, когда именно случилось похищение!

Тут Генри выступил вперед.

— Дядя Гарри, а Джонс не может точно воспроизвести голос, который отдал ему команду?

— Клянусь Юпитером, это мысль! Конечно, может! У него есть звукозаписывающее устройство в «памяти», так же как и воспроизводящее.

Инспектор кивнул. Профессор приказал Джонсу повторить в точности команду, прозвучавшую из репродуктора.

В роботе раздалось слабое жужжание, затем все услышали голос. Голос звучал как-то странно, прерывисто, но это, вне всяких сомнений, был голос профессора Гарри Стилвела.

— Джонс, Джонс, внимание! — приказывал голос. — Откройте сейф комбинацией, которая у вас в памяти, потом откройте дверь кабинета, отойдите подальше, к окну, и выключите себя…

В напряжении, наступившем после этого, никто не заметил, как Генри выскользнул из комнаты.

Инспектор стал очень серьезен. «Можно ли считать свидетельское показание робота доказательством вины?» — думал он.

— Вы признаете, что это ваш голос, сэр?

— Да. — Профессор выглядел бесконечно усталым и встревоженным. — Не понимаю, как это получилось. Но, говорю вам, я могу доказать, что меня здесь не было.

Он повернулся к роботу, пытаясь установить истину другим путем.

— Джонс, эта команда прозвучала засветло или после того, как стемнело?

— После того, как стемнело, сэр.

— Ох, да что же это? — с досадой шептала Сьюзен. — Почему Джонс не скажет больше?

— Роботу все разно. Он ведь не думает, Сью, — урезонивал сестру Дик.

— Но они-то знают, что это не мог быть дядя… — Сьюзен умолкла, прислушиваясь к бесстрастным словам инспектора.

— Профессор Стилвел, я вынужден попросить вас следовать за мной для продолжения допроса.

— Нет, нет… — в волнении начала Сьюзен. Но она не успела договорить. Удивительное обстоятельство нарушило весь ход событий. Внутренний репродуктор внезапно ожил. Из него вырвались отчаянные крики и злобные проклятия.

Генри иногда бывал просто невыносим со своим упрямством и въедливостью, но на этот раз ему удалось заметить две вещи, ускользнувшие от внимания остальных. Решив, что здесь есть нечто, заслуживающее расследования, он улизнул из комнаты, осторожно пересек двор, держась в тени, потом прокрался вдоль кустов, окружавших здание, которое было его целью.

Дверь, если догадка верна, должна быть отперта. Если нет — ну что же, значит, он свалял дурака!

Небольшое открытое пространство он пробежал бегом и толкнул дверь. Она была не заперта! С отчаянно бьющимся сердцем Генри тихо прошел через вестибюль. Вот он и в библиотеке, где книги, жестяные банки с кинофильмами и магнитофонными записями громоздятся рядами на полках.

Здесь царила полная темнота, и тем заметнее был слабый свет, идущий из кабинета библиотекаря, повидимому от настольной лампочки. Генри услышал звяканье ножниц и еще какой-то царапающий звук. Боясь дохнуть, он переступил порог и увидел темный силуэт человека, склонившегося над столом. Но не это интересовало мальчика. Генри искал взглядом аппарат внутренней радиосвязи. Вот и он! Еще один шаг… Генри выпрямился и повернул включение. Человек в испуге обернулся, но Генри уже кричал в микрофон, отчаянно, изо всех своих сил:

— Библиотека! Дядя! Джонс! На помощь! Библиотека!

Он успел повернуть электрический выключатель. Лампы вспыхнули, и в ту же минуту удар по голове свалил его с ног. Преодолевая головокружение, мальчик пытался встать. Лампы снова были погашены, и в полутьме человек с искаженным злобой лицом наклонился над ним, бормоча ругательства. Что-то блеснуло у него в руке.

— Проклятый мальчишка. Но все равно… Ни один человек не сможет поспеть сюда раньше чем через две минуты, а за это время…

Карсон был прав. Никто из людей не поспел бы. Но он не все принял в расчет. Свет вспыхнул снова в то самое мгновение, как дуло револьвера повернулось к Генри. Джонс, черный, блестящий, грозный, стоял в дверях. Он ринулся к окаменевшему от ужаса Карсону, схватил его за плечи, насильно усадил в кресло, встал над ним словно часовой и раздельно сказал:

— Робот не причиняет вреда человеку и не позволяет причинять вред человеку.

* * *

— Он все равно не мог бы уйти, потому что патрули уже обнаружили лазейку в стене. Очень хитро было задумано— А теперь выкладывай, — обратился инспектор к Генри.

— Я заметил, что микрофон включен, и мне пришло в голову, не подслушивает ли нас кто-нибудь— Потом, когда Джонс повторил команду, меня поразило, что она звучала прерывисто, будто составная. Имея подозрения на определенного человека, я подумал, что ему не так-то просто было сразу скрыться и он будет осуществлять бегство в несколько приемов, используя промежутки между обходами патрулей. И еще я предположил, что он попытается уничтожить улики; например, команду, смонтированную из отдельных слов, взятых из старых пленок с записями, где есть фразы, сказанные дядей Гарри. И еще — что, наверно, он будет делать это в месте, для себя привычном и знакомом.

Сьюзен потрепала брата за вихры.

— Молодчина!

— Я тебе очень благодарен, Генри, — сказал профессор Стилвел.

Дик улыбнулся и взглянул в сторону робота.

— И Джонсу, дядя?

— Да, — сказал Генри, — вы, дядя, построили просто великолепного парня! Но смотрите, считается, что роботы не думают. А по-моему, у этого есть свои идеи.

Профессор серьезно покачал головой.

— Будь спокоен, Генри! Это только машина. Никто не может думать так, как человек!

«…Прочитав о подвиге Гагарина. я начала фантазировать.

Мне хочется отправиться на Сатурн, потому что, читая и изучая астрономию, я узнала, что он имеет три концентрических кольца, но даже самые крупные ученые не знают. из какого материала они сделаны и как и почему они существуют.

Мне хочется стать первой женщиной-космонавтом, чтобы увидеть Землю так, как ее увидел Гагарин. Мне хочется стать такой же известной, как Юрий Гагарин, отвага и смелость которого сейчас известны всему миру…»

Два человека, подобно кенгуру, продвигались вперед громадными прыжками.

Патруль был заброшен на эту микропланету, затерянную среди мириад белых астероидов, составляющих гигантское кольцо Сатурна, чтобы исправить радиомаяк «Т-32». Маяк указывал путь большим космическим кораблям, бороздящим небо в этой части солнечной системы.

Среди нагроможденных скал возвышалась двойная антенна радиомаяка. Подпрыгнув повыше, комендант Эрик увидел метрах в пятидесяти от себя металлический серебристый корпус передающих устройств и солнечных батарей, установленных вплотную к скалистой стене.

— Радиомаяк как будто не поврежден, — заметил радиотехник. — Пойдем дальше.

Впереди была маленькая каменистая площадка, по которой, сменяя друг друга, перемещались (из-за медленного вращения астероидов вокруг Солнца) тени окружающих скал.

— Ладно! — крикнул комендант. — Милько, подайте телесигнал на открытие «Т-32». Чем раньше закончим работу. тем раньше вернемся на борт нашей «Мероны».

Радиотехник вытащил из своего свертка сигнальное устройство и включил его. Заслонка с металлического корпуса радиомаяка начала тихо опускаться, открывая темное прямоугольное отверстие.

— Можно идти, — передал радиотехник, но в то же мгновение до наушников его скафандра дошел сдавленный крик коменданта:

— Смотрите, Милько, туда, в ту сторону!

— Живые существа, — пробормотал Милько, инстинктивно пятясь назад.

На площадке перед радиомаяком происходило какое-то волнообразное движение. Напоминая огромные квадратные листья сероватого цвета, двигались какие-то живые формы, стремясь подняться почти до самой двойной антенны.

— Очевидно, они — даже не знаю, как их назвать, — возбуждаются от наших радиосигналов! — воскликнул испуганный Милько.

— Не они ли являются причиной плохой работы маяка: видите, как они скапливаются вокруг антенны?

В самом деле, трепещущие массы, напоминающие большие тонкие паруса, волнообразно перемещались вокруг двух металлических стержней. Несколько странных существ появились из расщелины и в лучах света медленно поднялись к другим.

— Наверное, они используют какой-то таинственный антигравитационный механизм, который позволяет им подниматься к среде, лишенной воздуха, — сказал Эрик.

— Может, это и так, — откликнулся Милько, — но как же нам удалить их? Они могут оказаться опасными…

Комендант посмотрел на черное небо, где медленно проносились белые астероиды, затем взглянул в сторону «Т 32» и сжал товарищу руку.

— Эти существа притягиваются, вероятно энергией радиоволн, излучаемых антенной, как ночные бабочки светом. Быть может, они питаются энергией радиомаяка. Вот почему их здесь раньше никогда не замечали.

— Вы думаете, они обладают каким-то интеллектом? — спросил Милько.

— Это, безусловно, не человекоподобные существа, — ответил Эрик. — Наша задача — восстановить и привести в действие <Т-32», и мы вынуждены заставить их удалиться.

— Если это так, комендант, я попытаюсь выключить радиомаяк.

— Это единственное решение. Давайте попытаемся.

Комендант и его помощник находились на краю маленькой площадки, сейчас полностью освещенной Солнцем. Впереди был еще ряд острых скал, которые оба преодолели сильным прыжком. Милько потерял при этом равновесие и начал вращаться в пустоте, неловко двигая руками и ногами, а затем упал на спину. Комендант, опустившись напротив открытого входа в маяк, взял в руки проектор инфракрасных лучей — оружие грозное и точное, способное испепелить дерево на расстоянии ста шагов, и стал наблюдать за поведением огромных живых листьев. Сейчас их было уже пятнадцать или двадцать. Казалось, они совершенно не замечали людей.

— Заходите внутрь, Милько, быстро! — крикнул, тяжело дыша, Эрик. — Я буду охранять вас.

Радиотехник побежал к входу в маяк. Когда он переступал порог, страшный электрический разряд на мгновение парализовал его. Милько понял, что летающие существа заметили его и стали наступать. Оправившись, он направился в сторону пульта управления. Следовало выключить источник питания, но прежде надо было снять напряжение солнечного генератора, чтобы избежать опасных разрядов в цепях.

— Быстрей, Милько! Они окружают меня… Проектор беспомощен против них… Действуйте быстро!

Но у Милько от нового неожиданного разряда потемнело в глазах. И все же, схватив выключатель генератора, он нажал на него. Загорелось несколько красных лампочек. Милько упал на колени: еще новый разряд. Схватившись за рукоятку источника питания, он нажал на нее костенеющими пальцами.

Вдруг Эрик, безуспешно пытавшийся своим проектором отогнать летающих чудовищ, увидел, как из антенны вырвалось высокое пламя, ярко освещая соседние скалы.

— Что же там думает Милько? — удивился Эрик. — Ведь он перевел источник питания в максимальное положение!

На дальнейшие раздумья у него не хватило времени: ослепительные вспышки одна за другой стали освещать черное небо астероида: тела летающих существ, не способные впитать всю эту огромную энергию, идущую от антенны маяка, тихо взрываясь, распадались на дождь искр.

Придя в себя от неожиданности, Эрик стал вызывать в микрофон Милько. Никто не отвечал. Он вбежал внутрь маяка и увидел лежащего радиотехника: неподвижная рука товарища все еще лежала на рубильнике. Приводя товарища в чувство, Эрик сообразил, что тот потерял сознание в то время, как дотронулся до рубильника.

— Жив! — с облегчением вздохнул комендант и повернул рубильник в нужное положение: радиомаяк начал работать. Космические корабли снова могли спокойно следовать своими маршрутами.

Уверяю вас, господа, — чтобы изобретать, необходим определенный метод. Нельзя надеяться на счастливую случайность или вдохновение Это бы вас ни к чему не привело. Прежде всего вы должны точно знать, что, собственно, хотите изобрести. Большинство изобретателей что-то изобретает, потом только раздумывает, чему бы то могло служить, и, наконец, дает ему какое-нибудь имя. Я эту последовательность обратил, господа. Что касается меня, го я вначале изобрету имя и лишь потом конструирую соответствующую этому имени вещь. Таким образом, я нашел совершенно новый источник техническою вдохновения. От слов — к делу: таков мой порядок.

Постойте, как бы это вам вразумительнее пояснить. Люди, например, давно уже изобрели кузницы, типографии, залы ожидания, ночлежки, коптильни и тому подобную чепуху. Залы ожидания имеем, но современному человеку некогда ждать; девиз его — быстрота, спешность, темп Вот я и говорю: почему бы ему в таком случае не открыть спешильни? Подобная хорошо оборудованная спешильня должна быть снабжена целым рядом торопителей, спешителей, толкателей, самовсёустроителей и громыхателей; у меня уже заявлены патенты на разные скре-жетатели, верещателн, тревожители и спотыкатели: совершенно новые устройства и орудия, господа, до которых никто до сих пор не додумался Короче, изобретать должно новые слова, чтобы дойти до новых вещей и новых решений.

Или полюбуйтесь: есть у нас парашюты — большие зонтики для замедления падения с большой высоты людей и даже машин; но никому в голову не пришло построить падалку — вещь, которая бы всегда и при всех обстоятельствах падала, ну. почему у вас должны падать только вазы, статуэтки и другие домашние предметы? Приобретите себе падалку! Падает с гарантией! Попробуйте и останетесь довольны! Снабжу вас также каталками и валилками в разных исполнениях, затем бим-бом-бамбалками всех размеров и роскошной отделки. Закатится у вас иногда пуговка от воротничка. Купите у нас патентную закатывалку! Будет, ручаюсь вам, закатываться по всей комнате!

Родители, приобретайте для своих детей угрязнители! Сжальтесь над их трудом по замарыванию своих штанишек! Угрязнитель с коробкой пачкалок — всего лишь тридцать крон. Каждой кухне надлежит иметь нашу модерн-пригорачку. А в гардеробе у вас есть ли уже наш изминатель и наш морщитель? Высокочтимым учреждениям и канцеляриям рекомендуем наш самодействующий отсрочиватель. Ни одно современное домашнее хозяйство не может обойтись без нашей высокопроизводительной разбивалки и надежного аккуратно на ходу работающего проспателя! Добьетесь просыпания при каждой возможности!

Ошибаетесь иногда? Конечно, да, ибо ошибается каждый человек. Но зачем утруждать этим самого себя? Наша засвидетельствованная патентом ошибалка сделает все за вас! Наша новая ошибалка — модель FV 1303 — развивает до 699 ошибок в день! Собираетесь в дорогу? Не забудьте уложить в свой рюкзак наш заплутач! Дешевое, надежное, практичное средство. Ничего не делаете? Тогда станьте обладателем нашей ничего-неделачки! Тихий ход, малые эксплуатационные расходы. Запатентовано во всех государствах. Подарите своим близким к рождеству новую популярную игрушку — скучалку. Сказочный источник скуки! Устройте дома свою собственную скучаль-ню! У вас уже есть наша оскорбичка? Незаменима для школ, учреждений, больших предприятий и для домашнего обихода Сенсационнейшее изобретение нашего века — стойколесо! Колесо, которое не вертится! Новинка! Рекомендуем всем заводам, охваченным кризисом! Никаких убытков впредь! Ваши меньшие убытки теперь будут приносить вместо вас дешевый исчезач или никелированный пропадай. Для большего производства убытков предлагаем наш механический убывач или высокопроизводительный автоматический самоубывач, надежно справляющийся с самыми большими потерями. Достаньте себе наш универсальный помеховач! Будет вам, гарантируем, мешать дома и в пути, в работе и в досуге. Заикаетесь? Купите себе наш заикатель в порошке или в таблетках. Будете заикаться без усилий. Рекомендовано врачами. Сто тысяч благодарностей. Вы нервны. Ваши нервы утомлены непрерывным шумом, этим проклятьем нашего века. Закажите себе нашу новую молчанку! Молчанка представляет собою машину, которая совершенно не издает ни звука. Слушайте нашу молчанку, и ваши нервы отдохнут. Новейший тип молчанки в красивой шкатулке красного дерева, с подключением к электропитанию всего лишь I 795 крон. Последнее слово радиотехники!

Да, господа, вот так надо поступать. Найдите какое-нибудь слово, а потом уж совсем нетрудно построить к нему соответствующую вещь. Это я называю научной последовательностью. Ну, мое почтение, нет времени: как раз работаю над универсальным испорчивателем. С ним можно будет заработать сказочный куш, не правда ли?

　В западной печати не раз уже мелькали пожелания передать управление обществом кибернетической машине, своего рода синтетическому мозгу. Буржуазных «новаторов» можно понять: когда собственная голова плохо варит, не может разобраться в ситуации быстро изменяющегося общества и делает одну за другой политические и хозяйственные ошибки, выбирать не приходится. Кое-кто полагает, что, передав власть машинам, можно будет избежать коренной перестройки капиталистической системы, избавить ев от постоянных кризисов и потрясений.　

Особенную привязанность к механическим мозгам испытывают западные милитаристы.　

Об этой «любви» и о том, чем она может обернуться для тех,　 кто хочет войны любой ценой, и написал свой рассказ талантливый польский писатель Станислав Лем.　

Жил-был когда-то великий конструктор-изобретатель, не переставая выдумывавший необыкновенные приборы и создававший удивительнейшие механизмы. Свои изделия он метил знаком сердца, и каждый атом, выходивший из-под его рук, нес на себе этот знак, так что ученые потом поражались, находя в атомных спектрах мерцающие сердечки. Построил он массу полезных машин, больших и малых, когда вдруг пришла ему в голову странная мысль объединить в одно жизнь со смертью и таким образом достигнуть невозможного. Он решил создать разумные существа из воды, но не тем ужасным методом, о котором вы сейчас подумали. Нет, мысль о мягких и скользких телах была ему чужда, она была ему противна, как каждому из нас. Он решил создать из воды существа действительно прекрасные и мудрые, а следовательно, кристаллические. Тогда он выбрал планету, наиболее удаленную от всех солнц, из ее замерзшего океана вырубил ледяные горы и из них, как из хрусталя, вытесал Крионидов. Так их назвали, потому что они могли существовать только при ужасающем морозе и в бессолнечной пустоте. В скором времени они построили ледяные города и дворцы, а так как всякое тепло угрожало им гибелью, ловили они полярные сияния в большие прозрачные сосуды и ими освещали свои жилища. Чем богаче был кто-нибудь из них, тех больше у него было полярных сияний, лимонных и серебристых, и жили они счастливо, а поскольку они любили не только свет, но и драгоценные камни, славились они своими бриллиантами, которые были нарезаны из замерзших газов и отшлифованы. Украшали они Крионидам их вечную ночь, в которой, как плененные духи, полыхали стройные полярные сияния, похожие на заколдованные туманности в хрустальных глыбах. Не один космический завоеватель хотел обладать этими богатствами, потому что вся Криония была видна из самых отдаленных мест, сверкая, как бриллиант, медленно вращаемый на черном бархате. Авантюристы прибывали на Крионию испытать военное счастье.

Прилетел на нее и электрыцарь Бронзовый, который ступал, как будто колокол звонил, но едва он поставил на льды ногу, как они растаяли от жара, и он рухнул в бездну ледяного океана, а воды сомкнулись над ним, и, как насекомое в янтаре, покоится он в ледяной горе на дне крионских морей и по сей день.

Не испугала судьба Бронзового других смельчаков. Прилетел после него электрыцарь Железный, напившись жидкого гелия так, что у него аж булькало в стальном нутре, а иней, оседающий на панцире, делал его похожим на снежную бабу. Однако, планируя при спуске к поверхности планеты, раскалился он от атмосферного трения, жидкий гелий испарился из него со свистом, а он сам, раскаленный докрасна, упал на ледяные скалы, которые тотчас разверзлись. Выбрался он, пышущий паром, похожий на кипящий гейзер, но все, к чему он прикасался, становилось белым облаком, из которого падал снег. Ну тогда он уселся и стал ждать, пока остынет, а когда уже снежные звездочки перестали таять на наплечниках его панциря, хотел он встать и двинуться в бой, но смазка затвердела у него в суставах, и он не мог даже выпрямить хребет. До сих пор он так сидит, а выпадающий снег превратил его в белую гору, из которой торчит лишь острие шлема. Эту гору называют Железной, а в ее глазных впадинах блестит замерзший взгляд.

Услыхал о судьбе предшественников третий электрыцарь, Кварцевый, которого днем нельзя было видеть иначе, как полированной линзой, а ночью — как отражение звезд. Он не опасался, что у него затвердеет масло в суставах, так как у него его не было, не боялся, что льды растрескаются у него под ногами, так как он мог становиться таким холодным, каким ему хотелось. Ему нужно было избегать только одного — настойчивых раздумий, так как от них разогревался его кварцевый мозг, и это могло его погубить. Но он решил бездумьем спасти себе жизнь и достичь победы над Крионидами. Прилетев на планету, был он такой замерзший от долгого путешествия через вечную галактическую ночь, что железные метеоры, ударяющиеся в полете в его грудь, разлетались на куски, звеня как стекло. Уселся он на белых снегах Крионии под ее черным, как горшок, полный звезд, небом и, похожий на прозрачное зеркало, только хотел поразмыслить, что ему следует делать дальше, но уже снег вокруг него почернел и начал испаряться.

«Ого, — сказал сам себе Кварцевый, — нехорошо! Ну ничего, только бы не думать, и будет порядок!»

И решил, что бы ни случилось, повторять эту одну фразу, потому что она не требовала умственных усилий и благодаря этому совсем его не разогревала. Отправился Кварцевый по снежной пустыне бездумно и как-нибудь, лишь бы сохранить холод. Шел он так, пока не дошел до ледяных стен Фригиды, столицы Крионидов. Разбежался он, ударил головой в крепостную стену так, что искры полетели, но ничего не достиг.

«Попробуем иначе», — сказал он себе и задумался, сколько же это будет: дважды два? И когда он об этом раздумывал, голова у него несколько разогрелась. Попытался он теперь снова протаранить искрящиеся стены, но сделал только небольшую ямку.

«Этого мало! — сказал он себе. — Попробуем чего-нибудь посложнее. Сколько же это будет: трижды пять?»

Теперь-то уж его голову окружила шипящая туча, потому что снег при соприкосновении с такой бурной мыслительной деятельностью сразу закипал. Кварцевый поэтому отошел, разогнался, ударил и насквозь проскочил крепостную стену, а с ней еще два дворца и три дома захудалых графов Морозных, вылетел на большую лестницу, схватился за поручни из сталактитов, но ступени были как каток. Спохватился он быстро, потому что вокруг него все уже таяло, и он мог, таким образом, провалиться сквозь весь город вглубь, в ледяную пропасть, где бы он навеки замерз.

«Ничего! Только бы не думать! Будет порядок!» — сказал он себе и действительно сразу же остыл.

Вот вышел он из вытопленного им ледяного тоннеля и оказался на большой площади, освещенной со всех сторон полярными сияниями, моргавшими изумрудом и серебром.

И вышел ему навстречу звездно искрящийся огромный рыцарь Бореаль, вождь Крионидов. Собрался с силами электрыцарь Кварцевый и бросился в атаку, а тот ринулся на него, и был такой грохот, как когда сталкиваются две ледяные горы посреди Северного океана. Отлетела обрубленная в плече блестящая десница Бореаля, но не растерялся он, дельный, а повернулся, чтобы встретить врага грудью широкой, как ледник, которым он, собственно, и был. А Кварцевый вновь набрал скорость и снова таранил его со страшной силой. Тверже и плотнее был кварц, чем лед, и Бореаль лопнул с гулом, будто лавина пронеслась по скалистым склонам, и лежал разбитый вдребезги при свете полярных сияний, глядевших на его поражение.

«Порядок! И дальше бы так!» — сказал Кварцевый и сорвал с побежденного драгоценности изумительной красоты: перстни, украшенные водородом, искрящиеся вышивки и пуговицы, похожие на бриллиантовые, но нарезанные из тройки благородных газов — аргона, криптона и ксенона. Но, восхищаясь ими, он потеплел от волнения, и эти бриллианты и сапфиры, шипя, испарились от прикосновения, так что в руках у него осталось только несколько капель росы, тоже сразу улетучившейся.

«Ого! Значит, и восхищаться не следует! Ну ничего! Только бы не думать!» — сказал он себе и отправился дальше, в глубь атакованного города. Увидел он вдали приближающуюся огромную фигуру. Это был Белый Альбуцид, Генерал-минерал, широченную грудь которого пересекали ряды орденских сосулек с большой звездой Инея на глациальной ленте; этот страж королевских сокровищниц преградил путь Кварцевому, который ринулся на него, как буря, и раздробил с ледяным грохотом. На помощь Альбуциду прибежал князь Астроух, властитель черных льдов; с ним электрыцарь не справился, так как на князе были дорогие азотные латы, закаленные в гелии. Холод от них шел такой, что у Кварцевого сразу пропал наступательный порыв и движения его ослабли, а полярные сияния даже побледнели, такое веяние Абсолютного Нуля разнеслось вокруг. Вскочил Кварцевый, подумав:

«Караул! Что же это снова?» — и от столь сильного удивления мозг у него разогрелся. Абсолютный Нуль сразу потеплел, и на глазах Кварцевого Астроух сам стал разваливаться на куски с грохотом, вторившим его агонии, пока не осталась на побоище только куча черного льда, с которой, как слезы, текла вода, собираясь в лужу.

«Порядок! — сказал себе Кварцевый. — Только не думать, а если нужно, то думать! Так ли, сяк ли — я должен победить!»

И он помчался дальше, и шаги его раздавались гулко, будто кто-то разбивал молотом кристаллы, и топал он, несясь по улицам Фригиды, а ее жители смотрели на него с отчаянием в сердцах из-под белых карнизов. Мчался он, как разъяренный метеор по Млечному Пути, как вдруг заметил вдали одинокую небольшую фигуру. Это был сам Барион, прозванный Ледоустым, величайший мудрец Крионидов. Разогнался Кварцевый, чтобы уничтожить его одним ударом, однако тот уступил ему дорогу и показал два выставленных пальца; не знал Кварцевый, что это могло означать, но все же повернул и айда вновь на противника, но Барион снова только на шаг отошел в сторону и быстро показал один палец. Удивился немного Кварцевый, хотя уже повернул и как раз собирался начать разбег. Задумался он, и вода начала течь из ближайших домов, но он этого не видел, потому что Барион показал ему кольцо, составленное из пальцев, и быстро двигал в нем взад и вперед большим пальцем другой руки. Кварцевый думал и думал, что же могли означать эти молчаливые жесты, и разверзлась у него пустота под ногами, плеснула из нее черная вода, а он сам полетел, как камень, вглубь, и прежде чем он успел подумать: «Ничего, только бы не думать!» — уже его и на свете не было. Спасенные Криониды, благодарные Бариону за спасение, спрашивали его потом, что он подразумевал под своими знаками, которые показывал страшному электрыцарю-приблуде.

— Это же совсем просто, — ответил мудрец. — Два Пальца означали, что нас с ним двое. Один — что сейчас только я останусь. Потом я показал ему кольцо, чтобы пояснить, что сейчас лед под ним расступится и черная бездна океана поглотит его навеки. Он не понял ни того, ни другого, ни третьего.

— О великий мудрец! — воскликнули изумленные Криониды. — Как же ты мог подавать такие сигналы ужасному врагу? Подумай только, что бы случилось, если бы он тебя понял и не стал удивляться! Ведь тогда не разогрелся бы его разум и не рухнул бы он в бездонную пропасть…

— Ах, этого я совсем не опасался, — сказал с холодной усмешкой Барион Ледоустый, — ибо я заранее знал, что он ничего не поймет. Ведь если бы у него была хоть капля ума, он бы к нам не пришел. Какой прок существу, живущему под солнцем, от газовых драгоценностей и серебряных звезд льда?

И они подивились, в свою очередь, мудрости мудреца и, успокоенные, разошлись по домам, где их ожидал милый мороз. С тех пор никто уже не пытался напасть на Крионию, потому что во всем космосе не осталось таких глупцов, хотя, правда, некоторые говорят, что глупцов-то хватает, только они не знают дороги.

Над землей подул сырой ветер. Внезапно желто-серые тучи закрыли ослепительный диск Светила. На докину под островерхой скалой спустились сумерки. А жизнь племени грои-ц-хов текла все так же спокойно и размеренно. Охотники приводили в порядок оружие, женщины варили у горячих источников простую пищу или плели из травы гу мягкие и теплые рогожки. Как всегда, старики молча сидели перед пещерами, и только молодежь шумела и шалила среди камней.

Издавна так было в долине, где жили грон-ц-хи.

— О-а-а-а-а!

Резкий крик стража, стоявшего на скале, пронесся по долине. Грон-ц-хи оцепенели, и только головы их повернулись в ту сторону, куда указывала протянутая рука стража. Они увидели нечто ужасное.

Из желто-серых туч летел на землю огненный шар. Он падал с такой скоростью, что вырастал буквально на глазах.

— Светило падает с неба! — дико закричала какая-то старуха, и все племя испуганно завыло.

По долине загрохотали все усиливающиеся раскаты грома. Грои-ц-хи упали на колени и зарылись лицом в землю. Они не видели, как светящийся шар вырос в огненную стрелу, которая со свистом пронеслась над долиной и, грохоча, упала где-то за холмом. По земле пронесся стремительный, удивительно горячий вихрь. Грон-ц-хи долго лежали, прижавшись к земле, оцепеневшие, потерявшие способность двигаться. В головах у них медленно прояснялась мысль:

«Сверкающий шар спустился с неба Никогда больше он не порадует нас своим теплом и светом. Над нашей долиной вечно будут серо-желтые сумерки!»

Но вдруг пелена туч разорвалась, и над ними появился ослепительно сверкающий диск Светила!

Грон-ц-хи недоуменно взглянули на небо. Прошло несколько долгих минут, а потом все племя вскочило с радостными криками: «Светило на небе! Оно не упало на землю!» Грои-ц-хи плясали и кричали, они были охвачены радостью. Только один из племени стоял в стороне, по выражению его лица было понятно, что он о чем-то усиленно размышляет.

— Разве это возможно?.. Все видели, как ослепительный диск падал на землю! Все слышали грохот! А сейчас Светило опять над нами…

Ру, вождь племени, не мог объяснить это, хотя от размышлений у него разболелась голова.

Через несколько дней Ру повел группу людей на охоту. У племени осталось мало мяса, нужно было позаботиться о свежей пище. Ру, не сознавая, направлялся к холмам, где исчез упавший с неба шар.

Вождь был впереди охотников. Он вбежал на холм, и охотники увидели, с какой молниеносной быстротой он свалился наземь. В тот же миг, без команды, охотники упали и начали ползти вперед. А Ру лежал без движения за камнем и смотрел куда-то перед собой.

Почти в самой середине долины лежало, точнее, стояло на тонких ногах странное, ослепительно сверкавшее яйцо. Но оно было таким огромным, что его вершина возвышалась бы даже над стройным стволом Пау-ры. И вдруг вождь вспомнил об огненном шаре. «Да, это так. Светило на небе снесло это огромное яйцо. Может быть, из него родится новый светящийся диск… Может быть…»

В долине была тишина, ничто и нигде не двигалось, поэтому вождь решил собрать охотников. Конечно, они лежат где-нибудь совсем близко, спрятавшись в траве, и ждут его приказаний. Ру приподнялся, чтобы получше осмотреться.

— О-а-а-а-а!

Страшный крик, вырвавшийся из горла вождя, внезапно сжатого спазмами от сильного страха, всполошил охотников. Это очутилось в нескольких шагах от них. Это было около вождя. Вождь как раз замахнулся своей огромной дубиной…

Но вдруг странное, страшное, незнакомое и невиданное Это с молниеносной быстротой подняло какое-то щупальце, из него вылетела молния, и храбрый Ру закричал от боли, которая скрутила ему руки и бросила его на землю. Его товарищи видели, как Это приблизилось к Ру и посмотрело на него своими зелеными глазами. Да, у Это был целый ряд зеленых глаз на низкой плоской голове. Если бы Ру в тот момент смотрел, то увидел бы, что блестящие глаза есть еще и — в клешнеобразных щупальцах, которые были подняты над съеженным телом вождя.

Так, с поднятыми вверх щупальцами, Это стояло неподвижно и Долго над вождем. В это время зоркие глаза окаменевших охотников рассматривали, как выглядит Это. Оно напоминало краба Тсу-тсу из Большой реки, куда племя иногда ходило на охоту. Однако Это было гораздо, гораздо больше, чем Тсу-тсу, оно было по пояс охотникам, а в длину не меньше копья. Из овального корпуса с каждого бока росли по три длинные членистые ноги, а из остроконечного хвоста торчали две тонкие иглы, поднятые вверх. На хребте у Это были желобки, похожие на сложенные надкрылья жука Фру. Все это было какое-то серо-серебристое, белое.

Наконец Это сбросило оцепенение, медленно отошло от лежащего вождя и опять стало неподвижным.

Ру осторожно поднял голову. Ничего. Медленно, почти незаметно поднимался. И все-таки снова окаменел. Он увидел Это! Но оно было довольно далеко от него и спокойно стояло. Может быть, ему удастся убежать. Он должен попытаться! Вождь вылетел, как стрела из лука, и стремительно бросился с холма. Он успел еще увидеть, что немного дальше бегут и его охотники…

Они остановились только тогда, когда от усталости уже подламывались колени. Как скошенные, они свалились на землю, от быстрого бега у них страшно болели легкие. Потом они доползли к потоку и долго жадно пили. На берегу сразу же сомкнули глаза и впали в освежающий сои.

Первым проснулся вождь. У него было неприятное ощущение, как будто кто-то смотрит на него. Он совсем немного приоткрыл веки… и сразу же вскочил на ноги. Это стояло недалеко и смотрело на них своими зелеными глазами. Ру вдруг почувствовал, что не нужно бояться. Это не хочет обидеть их. Оно не убило их и даже не напало, когда они спали. В голове вождя пронеслась мысль: «Это находилось недалеко от Яйца. А что, если Это послано на землю Светилом — великим богом, который прогоняет ночь с неба, который согревает нас! Да, это так».

Он осторожно разбудил охотников и сказам им, что Это около них. Оно пришло по их следам с такой же уверенностью, как сумели бы сделать это только лучшие следопыты племени.

Охотники столпились вокруг вождя, и он сказал им, что Это было послано к ним Светилом. Сейчас они отправятся к своим, и Это тоже пойдет с ними.

Испуганное племя окружило охотников, как только они пришли в долину и за ними появилось Это. Вождь Ру «обратился к грон-ц-хам:

— Однажды над нами летел огненный шар. Мы думали, что упало Светило. Но это было огромное Яйцо, и мы «нашли его. В Яйце было Это, которое пришло с нами. Это маленький бог, дитя Светила. Мы должны Это почитать «приносить ему жертвы, защищать его. И грон-ц-хам будет хорошо. Это у Нас. Поздоровайтесь с ним!

Грои-ц-хи упали на колени и легли лицом на землю. Тогда Ру осмелел и прошел мимо лежащих грон-ц-хов прямо к Это. Он опустился на колени прямо перед его плоской головой с зелеными глазами, подавил в себе снова возникающий страх и положил правую руку себе на лоб. Потом он медленно, гортанными звуками языка грон-ц-хов сказал:

— Я — Ру, вождь. — Он поклонился и левой рукой показал на племя, стоящее на коленях. — Это грон-ц-хи.

Потом его рука показала на плоскую голову с зелеными глазами.

— Это бог грон-ц-хов.

Племя с головами, склоненными к земле, не дыша, следило за действиями вождя. Что будет делать Это? В долине (воцарилась глубокая тишина. И вот все ясно услышали: из глубины Это раздавалось довольное, успокаивающее жужжание.

Так Это пришло к грон-ц-хам.

Почти каждый день Это удивляло грон-ц-хов чем-нибудь новым, невиданным. Каждую минуту где-нибудь раздавался взволнованный гул, каждую минуту племя собиралось, чтобы посмотреть, чем же удивило Это.

По приказанию вождя грон-ц-хи доставили Это свои жертвоприношения: мелкие куски вареного мяса, фрукты, лепешки, ожерелья.

— Отойдите! — приказал вождь и удалился сам, но на такое расстояние, чтобы мог наблюдать за Это: что оно будет делать с подарками? Это долго неподвижно стояло. Потом подняло свои щупальца и медленно задвигало ими над жертвенными дарами. Наконец вождь увидел, как одно щупальце схватило круглый сладкий плод Пауру. Однако пасть на плоской голове маленького бога не открылась, щупальце поднялось над овальным хребтом, где плод Пауру исчез.

— У него рот на спине! — пробурчал удивленный вождь и внимательно наблюдал за Это. Вблизи от него к земле прижимались несколько грон-ц-хов. С открытыми от удивления ртами они смотрели, как странно Это питается тем, что они ему принесли. Но каково было их удивление, когда щупальце снова поднялось над спиной и в клешне появился целехонький плод Пауру. Раз — и плод отлетел в — сторону! Потом они увидели, что такая же судьба постигла все их жертвоприношения. Только с той разницей, что Это некоторые из и их не заметило, другие сразу же отложило или забросило…

Когда над долиной ясно засверкал диск Светила, к вождю прибежали изумленные дети.

— У него есть крылья! Оно улетит! Беги!..

Ру побежал вслед за детьми. На поляне лежало Это, а над его хребтом действительно простерлись два больших крыла. Они были составлены из маленьких темных квадратиков. Однако не было похоже, что Это хочет улететь на своих крыльях. Оно не двигалось.

Поэтому Ру остановился и остановил всех. Они тихо стояли и смотрели. Тогда вождь догадался:

— Это питается лучами Светила, потому что оно — его дитя! Поэтому оно не приняло наши жертвоприношения, которые мы давали ему. Поэтому никто не смеет мешать Это тогда, когда оно будет есть лучи Светила. Так сказал я. Передайте это всем!

На ночь грон-ц-хи укрывались в пещере в склоне долины. Перед входом зажигались огни для защиты от хищных зверей. В самую большую пещеру, в которой жил вождь, приходило на ночь и Это. «Маленький бог» в часы ночного отдыха издавал тихое, успокаивающее жужжание.

Но однажды глубокой ночью грон-ц-хи проснулись от страшного рева и сердцераздирающего крика стража, охранявшего ночной огонь. Потом во тьме заблестели желто-зеленые глаза зверя Моа — одного из самых грозных хищников, который погубил многих из племени. Кто-то, не потеряв присутствия духа, подбросил в ослабевающий огонь пучок травы. Вспыхнувшее пламя осветило длинное сине-черное тело Моа и раскрытую пасть со множеством острых зубов. Моа напрягся. Еще мгновение, и он бросится…

И вот тут Это, отдыхавшее в углу пещеры, рванулось навстречу хищнику. Оно подняло свое щупальце, и грои-ц-хи в полутьме пещеры увидели, как из щупальца с треском вылетела тонкая огненная стрела. Она так же был повержен и он! Но он не умер! Поэтому Ру еще крепче сжал копье и прыгнул к лежащему хищнику. Однако Это было более быстрым и направило на Моа свои светящиеся лучи. Все увидели, как Моа затрясся. Грои-ц-хи сомкнули свои ряды. Моа жив! Но и Это заметило дрожь зверя. Оно молниеносно опустило одно из своих щупалец на затылок зверя, и Моа еще раз дернулся всем телом, уже в последний раз. Это убило Моа!

Вождь задрожал. Как мало нужно было тогда для того, чтобы его постигла такая же участь!..

Рано утром грон-ц-хи вытащили мертвого хищника из пещеры. При свете охотники увидели, что в нескольких местах на теле Моа разорвана кожа, а у маленьких дырочек засохла кровь.

— Это пило кровь Моа! — вскричали охотники, и все племя обрадовалось. Точно так же поступают и они, когда убивают опасного зверя, чтобы выпить его силу.　

Ру позвал к себе лучших охотников племени и сказал так:　

— С этой минуты вы должны постоянно стеречь Это. Днем и ночью. Если Это уйдет из долины, вы пойдете за ним. Вы будете защищать Это и узнаете, куда оно идет. Таково мое приказание.

Так оно и случилось. В один из дней «маленький бог» покинул долину, чтобы пойти к Яйцу. Охотники знали: Это всегда ходит туда, когда настает его час.

Дозорные видели, что Это приблизилось к Яйцу и присосалось к нему длинным хоботом. В то же мгновение вершина Яйца лопнула, и из нее выросли длинные прутья с круглыми листьями, как у Куру. Вскоре вся долина наполнилась сильным жужжанием, по телам охотников прошла дрожь, и разлилось приятное щекотанье, отчего они впали в блаженное состояние оцепенения. Но как только они касались друг друга, из их рук выскакивали бледные огоньки, и они ощущали болезненные уколы…

Наступила дождливая осень. То и дело проносились ливни, текли реки воды. Вот в такой день вслед за Это отправился в долину Яйца сам Ру с тремя стражами. Время от времени все проваливались в топкие ямы, шли оврагами, наполненными водой. Охотники уже сильно устали и мечтали об отдыхе. Но Это упорно шло дальше, и охотники должны были следовать за ним.

То и дело над их головами раздавался могучий грохот, и пучок извилистых молний вонзался в близлежащие холмы. Испуганные грон-ц-хи падали на землю, а потом опять брели за упрямым Это в сплошных потоках воды…

Когда снова засверкало, Ру увидел в синеватом свете молний ужасное зрелище. Сверху, с холма, на ущелье рушилась высокая волна воды. Скорее взмахи его рук, чем крики, дали знать остальным об опасности. Они подбежали к нему и все поняли. Вода набрасывалась на Это, которое все еще пробиралось по ущелью.

Первым бросился бежать вождь, он срывал с себя оружие и одежды из травы. Трое бесстрашных охотников следовали за ним.

Они подбежали к Это в тот момент, когда вода находилась от них на расстоянии копья. Но тщетно кричали и махали руками грон-ц-хи. Это уже не понимало их слов.

— Унести! — приказал вождь.

Они схватили Это за ноги, но усилия их были напрасны. Это было тяжелым, не под силу им.

«Нет» спасения нет… — промелькнуло в мозгу вождя. — Вода разобьет его. И все-таки!..»

В нескольких шагах впереди был камень. Большой, глубоко врытый в дно ущелья.

— Туда! — закричал вождь.

Охотники поняли, навалились на Это. Оно зашаталось, споткнулось.

— Еще! — кричал вождь…

Они были за камнем в тот момент, когда лавина докатилась до них. Камень разрезал волну, которая могла бы разбить Это и убить их. Вода быстро поднималась. Она была уже им по пояс, по плечи… Это почти исчезло под водой, но вдруг вынырнуло, как рыба.

— Оно плывет! — вскричали удивленные охотники. Но у них не было времени подумать над тем, почему Это плавает лучше, чем они. Вот оно закружилось около них и одним щупальцем схватило вождя. Второе протянуло к одному из охотников, голова которого уже исчезла под водой. Другие двое поняли все и сами схватились за ноги Это.

…Только спустя Долгое время охотники пришли в себя настолько, что могли медленно идти за Это. Когда в конце концов они достигли долины. Это уже присосалось к Яйцу. Потом, как всегда, по их уставшим телам разлилось приятное щекотанье, долина наполнилась жужжанием, и охотники с блаженными улыбками на лицах заснули…

* * *

А в эту минуту на расстоянии миллионов километров отсюда, на планете Земля, над светящимся экраном телевизора на станции космической связи склонились двое в белых халатах:

— Ты видишь, грои-ц-хи! Сегодня мы впервые видим их по прямой трансляции с помощью камер, размещенных на ракете. Они опять пришли с нашим роботом.

— Они сделали из него божество, — улыбнулся другой. — Интересно, когда через несколько лет мы приземлимся там, как они будут нас называть?

— Эх, друг, не иначе как ты станешь богом грои-ц-хов…

Продолжаем публиковать произведения, поступившие на наш международный конкурс. Автор этого научно-фантастического рассказа — 15-летний ученик лицея в городе Забже (Польская Народная Республика) Кшиштоф Новицки. Тема рассказа почерпнута им из статьи, опубликованной в прошлом году в «Рабочей трибуне». В статье сообщалось о том, что ученым удалось вне организма животного сохранить его мозг, реагирующий на звуковые и световые возбудители…

Резкий телефонный звонок ворвался в ночную тишину. Уже третий раз за эту ночь телефон будил профессора Вернера. Он раздраженно поднял трубку.

— Имею ли удовольствие говорить с профессором Вернером? — услышал он голос, по которому узнал Хирурга Галицкого, и ответил:

— Да. Что случилось, что будишь меня среди ночи?

— Представилась великолепная возможность… Мы сможем продолжить наши эксперименты… Я уже выслал за вами машину… Прошу вас, приезжайте. Жду…

Но Вернер уже не слушал. Он бросил трубку на рычаг и, поспешно одевшись, через минуту выбежал на улицу. К дому подъезжал автомобиль. Вернер опустился на сиденье и задумался…

У подъезда клиники доктор Галицкий уже дожидался своего коллегу. Идя по коридору больницы, Галицкий рассказывал:

— Привезли смертельно раненного. Автомобильная катастрофа. Молодой мужчина, его зовут Войчех Стераньчак. Жаль парня… Но голова цела, мозг не поврежден. Идеальный кандидат для нашего эксперимента, — шутливо добавил он.

Профессор Вернер не обратил внимания на шутливый тон хирурга. Мыслями он уже присутствовал при осуществлении того, что явилось окончательным итогом его многолетней работы. Только бы кто-нибудь не помешал…

Чувство возвращающегося сознания было пока ничтожно мало. Но постепенно оно возвращалось. Мысли скакали, путались… Да… Какой яркий свет! Авария! Какие темные клубы… Что это — дым или туча? Взрыв! Так… Мчится автомобиль… и второй… Столкновение неотвратимо… Спасите! Все яснее картина пережитых мгновений кошмара. Несется машина… Перед ней другая, ее внезапно заносит. Резкий поворот и — удар. Кажется, что он еще слышит треск ломающихся конструкций и взрыв бензина. Его начинает охватывать изумление: «Я еще живу? Это же невозможно! Жив после такой катастрофы?..»

А потом удивило состояние, в котором он находился. Не чувствуется никакой боли. Телом овладело удивительное бессилие, будто он придавлен громадным весом, парализовавшим движения. И вместе с тем он чувствовал себя так свободно, словно находился в космическом пространстве, где тяжесть тела не ощущается.

Он обратил теперь внимание еще на одно явление, и это усилило его подавленность. Заинтересовавшись вначале обстановкой, в которой он очутился, он не заметил этого. Но сейчас явственно почувствовал, что вокруг, да и в нем самом царит идеальная тишина. Ни малейшего признака жизни. Он не слышал даже биения собственного сердца, шороха дыхания, ритма пульсирующей крови. Ничего, абсолютно ничего…

«Не понимаю, — думал он, — возможно ли?.. Но ведь я мыслю, значит — существую. А может, это другой мир? Как бы не так! — он даже обиделся на себя. — После смерти сознание не возвращается!

Но вот течение мысли было прервано жужжанием, напоминающим гудение телевизора.

«Это что еще такое!» — подумал он с возмущением, но сразу же успокоился, удивленный. Он видел… Раньше, несмотря на усилия, он не мог этого сделать. Теперь же видит. Большая комната — скорее всего лаборатория. В ней фигуры двух человек. Один с серьезным, почти старым лицом, как будто где-то виденным. Другой, помоложе — незнакомый и тоже серьезный и сосредоточенный.

— Здравствуйте! Здравствуйте, пан Стераньчак! — Войчех сохранял молчание, сосредоточив внимание. — Вам, вероятно, интересно знать, как вы здесь оказались, где находитесь и что с вами случилось? — продолжал незнакомец. — Я могу удовлетворить ваше любопытство, но сначала представлю вам профессора Вернера. Вы, наверное, знаете его из газет, которые за последнее время помещали ряд статей, посвященных опытам профессора по трансплантации мозгов животных. Меня же зовут Станислав Галицкий. Я хирург и сотрудник профессора Вернера, под его руководством провожу операции. Вы, а точнее, ваш мозг поможет нам продолжать наши исследовательские работы. То, что я вам сейчас расскажу, вам может показаться невероятным — и все-таки это правда. Вы погибли при катастрофе! Не поймите меня неправильно… Вот заметка в сегодняшнем номере, — он потянулся за лежавшей поблизости газетой, нашел в ней нужное место; — «Вчера на шоссе между Катовицами и Хожувом, около парка культуры и отдыха произошла трагическая катастрофа — погиб известный спортсмен Войчех Стераньчак. Усилия «Скорой помощи» оказались напрасными…» И все-таки по какому-то странному стечению обстоятельств ваш мозг не был поврежден, — Галицкий отложил газету. — И мы решились сохранить его живым с помощью специального аппарата, сконструированного Вернером. Наш эксперимент удался. Что вы думаете обо всем этом? — закончил он вопросом.

— Что вы собираетесь сделать со мной… с моим мозгом после… — начал Войчех и замолчал. Это был не его голос… Он услышал монотонный металлический звук, воспроизводящий его слова.

— После эксперимента? — закончил за Войчеха профессор Вернер. — Если вы позволите — впрочем, как здесь можно не позволить. — мы вас не будем задерживать в этом «ящике». Пребывание в нем вряд ли можно назвать приятным. Мы перенесем мозг в новый человеческий организм. Сейчас умирает мужчина — злокачественная опухоль мозга. Спасти его уже нельзя. Сегодня же мы проведем операцию. Вы снова будете человеком. Согласны ли вы?

Стераньчак не отвечал. Под гнетом необыкновенных событий последних часов он уже не был в состоянии мыслить. Сознание опять заволокла темнота…

Войчех Стераньчак быстрым шагом подошел к дверям и нажал кнопку у косяка. В глубине дома отозвался громкий звонок. Через минуту он услыхал тяжелые медленные шаги. Двери отворились, и Войчех неожиданно увидел доктора Галицкого. Еще больше его удивило лицо доктора. Сравнительно молодой и энергичный человек, он в это мгновение выглядел почти стариком. Мешки под глазами говорили о бессонных ночах.

— Здравствуйте, пан Войчех. — Вздох облегчения вырвался из груди доктора. — Как хорошо, что вы пришли! Мы ждем вас с нетерпением. Мне уже казалось, что вам могли не доставить телеграмму… И вот вы здесь… Это хорошо. Очень хорошо.

К доктору Галицкому вернулась его прежняя энергичная походка. Увлекая Войчеха по длинному коридору, он поспешно, даже с каким-то замешательством, затворил одну из неприкрытых дверей. И все же Войчех успел заметить часть лаборатории и услышать шум, сопровожу дающий работу установки — такой же, в какой в свое время находился его мозг. «Кто там сейчас?» — холодея, с неясным предчувствием подумал он.

За ним закрылись следующие двери, и хотя он увидел перед собой накрытый стол и на нем готовящийся кофе, им властно овладело беспокойство.

— Садитесь, — пригласил доктор Галицкий. — Меня интересует, как устраивается ваша жизнь. Как складываются отношения с родными, со знакомыми?

Войчех почувствовал, что это только вежливые вопросы, что настоящая цель столь неожиданного приглашения, а скорее вызова, станет ясной позднее. В чем же дело? Почему нет профессора?

— Отношения складывались действительно довольно трудно, — ответил Войчех, — ну и оригинально: ведь мое возвращение в другом облике было поистине фантастическим. Обязательство сохранять эксперимент в тайне отнюдь не облегчало мне задачи. В мои переживания вначале поверил лишь один приятель, который среди знакомых слывет за фантазера, и даже, как говорится, небезопасного. Но благодаря ему я не потерял родителей… Но извините за мой вопрос: где профессор Вернер? Может быть, новый интересный опыт?..

Доктор, который слушал рассеянно, поглядывая на часы чуть ли не каждую минуту, вздрогнул, как будто ждал этого вопроса и вместе с тем опасался, что его услышит.

— Профессор Вернер, — последовал ответ, — не придет, не может прийти… У профессора разрыв сердца. Мне удалось спасти только мозг. Мозг, который знал все тайны, касающиеся процесса сохранения мозга и его прививки. Только он может докончить начатое им великое дело.

Смерть его мозга — это конец начала, и потому я вызвал вас, пан Стераньчак…

Войчех начинал понимать, но нашел в себе силы спросить:

— Почему меня?

— Только вы можете помочь ему, продолжал доктор, — снова явиться в человеческом образе. Вы единственный человек, которому профессор Вернер даровал сознание и тело. И это тело вам сегодня нужно отдать, ибо завтра будет уже поздно.

Войчех сорвался с места.

— Вы не имеете права! Я хочу жить! Я не согласен… — И вдруг почувствовал, что странно слабеет.

— Пан Стераньчан, — успел услышать он голос Галицкого, — уже начинает действовать снотворное средство, которое вы выпили с кофе.

Войчех еще раз прошептал: «Я не хочу умирать…» — и потерял сознание. Он уже не слышал дальнейших слов доктора Галицкого, который говорил горячо и убежденно:

— Вы будете жить, дорогой друг, вы обязательно будете жить! Ваш мозг не погибнет — его спасет профессор Вернер… Вы снова пробудитесь от сна и в новом облике вернетесь к людям. Я клянусь вам своей собственной жизнью, клянусь всеми силами великой Науки…

Институт стоял в стороне, окруженный большими старыми соснами. Белая дорога, по которой я пришел с аэродрома, упиралась в ворота, обыкновенные железные ворота. Я поискал глазами калитку, но ее не было. Только у самых ворот в стене виднелся маленький серый экран, а под ним белый клавиш видеофона. Я нажал его. Мне ответил автомат:

— Институт Подпредельных Сетей. С кем соединить?

— С профессором Кедроком… Я его ассистент…

Надо было сказать это тверже, гораздо тверже. Ведь я действительно уже ассистент.

— Твоя фамилия?

— Варт. Кер Варт.

— Войди. Профессор встретится с тобой позже.

Я отвел глаза от экрана. Ворот не было. Так. Значит, это только силовое поле, стилизованное под старинные ворота… Я прошел несколько десятков шагов по направлению и зданию, когда ветер на мгновенье стих, сосны перестали шуметь и мне показалось, что я слышу приглушенные призывы человеческих голосов, Я взглянул туда, где вдали от основного здания, на отшибе, стоял небольшой круглый павильон. Но вот снова подул ветер, ударил по кронам сосен, и опять я слышал только их шум. И все же я был уверен: там что-то происходило. С минуту я колебался, потом по узкой тропинке, вытоптанной в траве, пошел к павильону. Да, теперь я слышал ясно.

— Двадцать шесть градусов четырнадцать минут, двадцать восемь градусов пять минут, — гудел бас, указывающий величину углов.

— Стой! — неожиданно произнес кто-то рядом.

Я повернулся. Это был андроидный автомат. Он стоял за стволом сосны, поэтому я его не заметил. Я хотел молча пройти мимо.

— Стой! — повторил он. — Профессор Кедрок запретил входить туда.

— Но я… я его ассистент.

Я посмотрел на павильон и пошел напрямик к институту потраве, между стволами сосен. Высокая трава была желтой и сухой, как всегда в конце лета. Я смотрел на здание института, в черных стенах которого отражались сосны и небо. Неожиданно я споткнулся, наступив на что-то вырвавшееся из-под моих ног.

— Если «n» первое число, то всякое некратное числу «n», возведенное в степень n-1, при делении на «n» дает в остатке единицу. — Это говорил лежащий в траве маленький автомат, похожий на сплюснутый шар. На одну из его опорных конечностей я только наступил.

— Встань! — приказал я, наклонившись над ним.

Он странно забубнил, но не шевельнулся. «Видимо, нарушены связи», — подумал я. Только теперь я заметил разрез в его панцире. Он начинался квадратным отверстием, а дальше панцирь был прорезан на несколько десятков сантиметров в длину, обнажились блестящие кристаллы внутренних систем. Это было нечто непонятное. Разрез сделали рабочими конечностями какого-то автомата. Я подумал, что, может быть, мне удастся хоть что-нибудь узнать от малыша, если нарушение связей не зашло слишком далеко.

— Как тебя зовут? — я наклонился, чтобы получше разглядеть повреждение.

Тогда он замахнулся на меня, и если бы я не отскочил, то наверняка разбил бы приемник, приколотый к моему костюму у плеча. То, что сделал этот автомат, было совершенно невероятно. Он напал на человека! Я вдруг представил себе прямоугольное отверстие, рану и внутри разорванные ткани, нервы, жилы…

— Андроид! — позвал я и повторил еще раз: — Андроид! — хотя уже слышал его топот со стороны павильона. Он тут же прибежал. Почувствовав его присутствие, круглый эллипсоидный автомат оживился и стал перебирать в воздухе своими рабочими конечностями. Андроид действовал молниеносно. Между электродами, укрепленными в его хватателе, сверкнуло голубоватое пламя разряда. Он на мгновение прикоснулся этим пламенем и каждой конечности эллипсоидного автомата, и они одна за другой замирали, почерневшие и оплавленные.

Андроид действовал сам, без моего приказа. Значит, его предварительно проинструктировали. Ему дали задание уничтожать другие автоматы. Я невольно сделал шаг назад. А что, если теперь он ударит меня? Нет, это невозможно. Я же знаю, что это невозможно. Я — кибернетик, ассистент Кедрока. Бояться автомата? Смешно! Я сделал шаг к андроиду, потом еще одни. Наконец, чтобы сохранить уважение к самому себе, протянул руку и… дотронулся до его панциря.

Оторвавшись от эллипсоида, андроид повернулся но мне. Он был на голову выше меня.

— Я не могу тебя слушать. У меня приказы. Хочешь их изменить?

— Нет… А чьи приказы?

— Профессора Кедрока.

— Уничтожать автоматы?

— Выводить из строя эффекторные агрегаты подпредельных сетей. — Это был голос профессора Кедрока, точно зафиксированный в памяти андроида.

— Приказа не меняю, — сказал я.

Андроид мгновенно повернулся и круглому эллипсоидному автомату и поднял его.

— Если «n» — первое число… — снова забормотал тот, и я слышал, как его голос звучал все более и более приглушенно, по мере того как андроид удалялся в сторону павильона.

Институт был пуст, силовые поля открыты, и в коридорах хозяйничал ветер. В одном коридоре я увидел, что белый паркет пересечен черной полосой с рыжеватыми краями. Это оставила след сварочная горелка автомата. Я стоял над этой полосой, когда вдруг но мне подошел андроид.

— Кер Варт?

— Да, я.

— Профессор ждет тебя.

Я пошел за ним. Сначала мы шли по коридорам, потом спустились в подвалы института. Наконец андроид остановился перед каким-то силовым полем, а когда по его сигналу поле раскрылось, я увидел огромный зал, освещенный голубоватым светом фосфоресцирующих стен. Его заполняли тонны кибернетического лома. Поврежденные, полуобгоревшие остовы различных автоматов, рассыпанные по полу кристаллики внутренних систем, с хрустом лопавшиеся под ногами, какой-то андроид с вырванной лобной плитой, застывший в странной позе. У стены я увидел преобразователи энергии — сердца автоматов. Они были деловито построены в ряд вспомогательным автоматом, который без конца бегал от стены к работающим в глубине зала людям и обратно. Одетые в серые защитные скафандры люди копались в обломках.

Вскоре пришел профессор. Как и все, он был в сером скафандре и больше напоминал космогатора-первооткрывателя из передач видеотронии, чем профессора кибернетики, которому, если даже у него и нет седых волос, полагается быть не моложе шестидесяти лет. Кедрон же был молод, черные волосы коротно подстрижены.

— Привет! Ты явился к нам в самый интересный момент… очень интересный, — добавил он тише. — Потом поговорим подробнее, а сейчас я занят.

В тот день мы оказались за городом и играли в Электров. Только Арно начал считать» кому из нас быть Электром, как вдруг над нашими головами раздался оглушительный свист снижающейся ракеты. Она опустилась в нескольких десятках шагов от нас и еще некоторое время покачивалась на длинных, точно у паука, ногах.

— Я еще не видел такого типа ракет, — заметил Арно, — наверное, какая-то новая модель.

Мы подошли ближе. Ракета, согнув свои лапки, коснулась брюхом земли. Она и вправду была странной. На ее корпусе черным лаком были нарисованы какие-то знаки.

— А почему никто не выходит? — удивленно спросил я.

— Глупый, — самоуверенно сказал Арно. — Прежде всего ракета должна остынуть.

Вскоре дверь, замаскированная на брюхе ракеты, открылась, из темного провала высунулась длинная складная лестница, и кто-то начал спускаться по ней. Он был похож на настоящего человека в шлеме и серебристом скафандре.

— Если это Электр, — заметил Арно, — то выглядит довольно странно. Тем временем пилот снял шлем, и мы увидели, что он действительно человек. От удивления Арно даже присвистнул. В этот момент пилот заметил нас и помахал рукой, чтобы мы подошли ближе.

— Может быть, лучше удрать? — спросил я.

Однако Арно придерживался иного мнения.

— Пойдем, — сказал он. — Сбежать мы всегда успеем.

Пилот поджидал нас, сидя на перекладине лестницы. Когда мы приблизились, он спросил, как нас зовут.

— Меня — Рой, — сказал я.

— А меня — Арно. А тебя как звать? — спросил Арио.

— Том. — Пилот широко улыбнулся. — И что вы тут делаете?

— Мы играем в Электров, — быстро ответил Арно.

— Первый раз слышу, — удивленно заметил пилот. — Что это такое — Электры?

Арно чуть не задохнулся от удивления. Пилот же продолжал внимательно всматриваться в нас, и постепенно улыбка сползла с его лица.

— Мне нужно вам объяснить, ребята, — сказал он. — Я прилетел с Земли и совсем не собираюсь шутить. Я в самом деле не знаю, что означает слово «Электр».

— Врет, — шепнул мне Арно. — Земля? Нет такого города…

Пилот вынул из кармана бумажную трубку и блестящую коробочку. Взял бумагу в рот, чиркнул по коробочке, и то, что он держал губами, зажглось. Огонек едва виднелся, зато дыму было много. Арно закашлял.

— Ну, — нетерпеливо заметил пилот, — Земля — планета в солнечной системе. Без шуток, можете мне верить. Теперь скажите мне об Электрах!

— Ах, вот оно что, — догадался Арно. — Ты прилетел с другой планеты.

— Вот именно, — подтвердил пилот и затянулся густым дымом. — Итак? — нетерпеливо заметил он.

Теперь пилот смотрел на меня, поэтому ответил я:

— Электры бывают разные.

— Какие именно?

— Например, полицейские, пилоты, мыслетроны и супермыслетроны, транзисторные и ламповые.

— Значит, роботы.

Я даже испугался.

— Так нельзя говорить. Это очень нехорошее слово.

На лице пилота мелькнула улыбка.

— Значит, вы играли в этих… Электров?

— Да, — вмешался Арно. — Это очень интересная игра. Сначала считаются, кому быть Электром. Затем Электр может другому приказывать, например, заставит влезть на дерево, или поймать травунчика, или же сорвать светлорос с клумбы и не дать поймать себя сторожу. Затем первый становится Электром и может отыграться на человеке.

— Наверно, наоборот? — спросил пилот. — Тот, кто был Электром, должен слушаться человека?

— Ничего подобного, — заметил я. — Все обстоит именно так, как сказал Арно.

Пилот так пристально посмотрел на нас, что нам стало не по себе.

— Я думаю, вы не хотите убедить меня в том, что у вас машины приказывают людям…

— Не машины, а Электры, — запротестовал я.

— А что тогда делают люди?

— Разное. Работают в магазинах или на электростанциях, продают магнетерий.

— А почему Электры не делают этого?

— Потому что они намагнитились бы, — пояснил я. — На дверях можно повесить надпись: «Внимание, 1000 гауссов», и ни одни Электр не войдет внутрь.

— А еще где работают люди? — спросил пилот. — У вас есть ученые? Ну, такие люди, которые занимаются физикой, математикой и так далее.

Мы с Арно переглянулись.

— Нет, — уверенно заявил Арно.

— Может быть, на этой планете вообще нет школ? Вы умеете читать и писать?

Арно обиделся.

— Конечно, есть школы, — сказал он. — Но сейчас у нас каникулы.

Пилот встал и начал прохаживаться около ракеты взад и вперед.

— Кто правит вашей планетой?

— Президент, — сказал Арно.

— Я надеюсь, он человек?

Арно вытаращил глаза.

— Кто же является у вас президентом, черт побери?

— Супернадмыслетрон, — неуверенно заявил Арно.

Пилот был порядком разозлен, но ничего не сказал, только начал ходить еще быстрее. Через некоторое время, видимо успокоившись, он тяжело опустился на лестницу.

— Слушайте, парни, — начал он. — Либо я сошел с ума, либо на вашей планете происходит что-то неладное. Я всегда считал, что корабли с Земли должны посещать звездные колонии не чаще, чем один раз в двадцать лет, но даже мне не пришло бы в голову, что за это время может дойти до… восстания машин, ведь у вас что-то произошло в этом духе. Почему же люди слушают приказы этих Электров?

Арно снова опередил меня:

— Потому что они умнее.

Пилот высказался так витиевато, что ни я, ни Арно не сумели запомнить того, что он сказал. Теперь у меня было особенно большое желание удрать.

— Ну ладно, — опомнился пилот. — Я не должен злиться на вас. Но поймите по крайней мере, что вы говорили ерунду. Электры — это машины, которые и в самом деле умеют быстро считать, но я уверен, что в радиусе ста тысяч парсеков нет и не будет машины, которая была бы умнее человека. В конце концов люди ее сделали, а не наоборот.

— Неправда, — спокойно сказал Арно. — Ни один человек не сможет этого сделать. Мой дядя пробовал сделать транзистор, и ничего у него из этого не вышло. А Электры очень умны. Я сам знал полицейского, который мог помножить в памяти двадцать четыре тысячи пятьсот восемьдесят два на пятнадцать тысяч сто четыре, и всегда у него выходило триста семьдесят один миллион двести восемьдесят шесть тысяч пятьсот двадцать восемь.

Пилот молчал, поэтому Арно продолжал:

— Возьмем хотя бы моего кузена Аля. Он нашел заржавевший корпус Электра в какой-то мусорной куче.

— Ну и что? — с интересом спросил пилот.

— Отремонтировал его и надел на себя, — с удовольствием сказал Арво. Он рассказывал, наверное, об этом тысячу раз и всегда одно и то же. — Потом пошел в клуб Электрических полицейских, там, где стоят такие смешные столики в клетку и на них играют в шахматы. Один из Электров начал играть с Алем в эти шахматы. Аль рассказывал, что Электр сразу догадался, что Аль — человек, так как он постоянно делал глупости и прозевал двух коней. Но Электр ничего не сказал и пригласил Аля в бар на триста вольт в прямоугольном импульсе. Аль воткнул свою вилку в розетку, и его так дернуло, что ему больше не захотелось притворяться.

Пилот закусил губу.

— Итак, — начал он, — вы чувствуете себя прекрасно на этой планете. Вы, конечно, совершенно не хотите, чтобы было иначе, правда? Рой, хочешь иметь робота, который бы делал все, что ты бы ему приказал?

Я немного подумал, и мне показалось это весьма привлекательным. Поэтому я сказал, что хочу. Пилот немного повеселел.

— А ты, Арно?

— А ходил бы он вместо меня в школу? — спросил Арно.

Пилот снова нахмурился.

— Нет.

Арно был озадачен, но на всякий случай сказал, что хотел бы.

— Но у нас нельзя иметь роботов.

Арно подошел к одной из ног ракеты и начал ее тщательно осматривать. Через некоторое время пилот спросил:

— Видимо, не все люди слушают этих Электров? Только без обмана, сами говорили, что у вас есть полиция.

Я не знал, что ответить, и, конечно, Арно снова сумел вмешаться, хотя был далеко в стороне от нас:

— Мой дядя, Лео, был камердинером у одного электромозга на улице Дуодиод. Это был старый ламп, без единого транзистора. Дядя Лео рассказывал мне о нем множество смешных вещей. Тот ламп безумно боялся молний и во время бури не разрешал заземлять себя, чтобы не под гореть. Однажды дядя страшно разозлился на того лампа и назло не отключил заземление. Как раз в это время ударила молния, и у старика полопались все экраны. За это дядя должен был целый год крутить динамо.

— Беспрерывно?

— Конечно, нет. Судья осудил дядю на много киловатт-часов, и дядя должен был все это выкрутить на том динамо. Он ходил крутить туда вечерами.

— Ах, вот оно что, — проронил пилот.

— Ты один прилетел с Земли? — спросил я его.

— Не совсем, — ответил пилот. — На орбите находится корабль, называется он «Норберт Винер». Его длина триста четырнадцать метров, считая от носа до насадки зеркала. То, что ты видишь, всего-навсего разведывательная ракета. Там наверху осталось двенадцать человек и десять роботов. Командует кораблем командор Лаготт, и пусть попадет в меня сто килограммов антиматерии, если он не человек из плоти и крови.

— И роботы обязаны слушаться людей?

— Еще как. Ходят, как часы.

— А Земля очень далеко отсюда? — спросил Арно.

— Свет летит от Солнца до вашей планеты двадцать три года. Мы же летели двадцать пять.

— Неужели! — вскричал Арно. Лицо его выражало недоверие.

— Врет, — шепнул он мне. — Ему самому не больше двадцати пяти.

Тем временем пилот посмотрел на часы, совершенно обычные, и сказал, что сейчас ему нужно вернуться в ракету.

— Если хотите посмотреть, как все выглядит внутри, то заходите, — предложил он. — Только осторожно, без баловства.

Мы поднялись в ракету по лестнице. Мне было немного страшно, но Арно уже вошел внутрь ракеты, мне не хотелось быть хуже его. Внутри оказалась горизонтальная шахта, по бокам ее виднелись двери, ведущие в кабины. Внизу проход закрывала толстая плита. Пилот сказал, что под ней находится двигатель и реактор. Затем он поднялся в одну из верхних кабин. Арно сказал, чтобы я сидел тихо, и начал карабкаться к той же кабине. Заглянув в кабину, он быстро съехал вниз.

— Рой, — тихо прошептал Арно. — Этот пилот все врет.

— Ну?

— Врет как не знаю кто! И совсем он не с Земли. То, что он говорил об Электрах, ерунда. Если не веришь, загляни в ту кабину.

Я побледнел, однако сделал так, как советовал Арно. В самом деле, пилот сидел в большом кресле, перед щитом огромного Электра, какого-то супермыслетрона, гудящего и вспыхивающего экранами. На щите было написано «Радиостанция», видимо, его так звали. Мне не приходилось видеть Электра, который выглядел бы так грозно. Он что-то резко говорил пилоту, а тот монотонно повторял: «Слушаюсь, командир». И теперь у меня не было ни малейшего сомнения, кто из нас чьи приказы слушает. Я тотчас же спустился вниз, где меня поджидал Арно.

— А я ему столько наговорил, — грустно сказал Арно. — Удираем? Мы быстро спустились вниз по лестнице и были счастливы, что нам удалось так легко отделаться.

Буря прекратилась так же внезапно, как и налетела. От усталости каждый свалился там, где стоял. С огромным усилием я поднял руку, чтобы разрезать ножом веревку, привязывающую меня к штурвалу, и через секунду погрузился в забытье.

Меня пробудил звук поворачивающегося штурвального колеса. Над «Малькольмом» сияло голубое небо, светило солнце.

Тело было еще налито усталостью, но глаза уже все отчетливо различали. Наш некогда гордый парусник являл собой жалкое зрелище.

Обломанные верхушки мачт, разбитые реи, клочья парусов, спутанные канаты и призрачные тени моряков…

— Эй, Ник, ты жив?

Хриплый голос первого помощника раздался за моей спиной. Я перевернулся и поднял голову.

— Что же с нами будет, Карнет?

— Когда капитан восстановит силы, он решит. Мы ведь даже не знаем, куда нас занесла эта проклятая буря.

Наши дела обстояли еще хуже, чем я мог себе представить. Буря загнала нас на край света. Насколько хватал глаз, не было видно ни клочка земли. Волны разбили бочки с пресной водой, и у нас осталось жалких литров пять на девятерых — четверых буря унесла в море. С едой положение было не лучше.

Оставалось одно: надеяться, что морское течение вынесет нас туда, где будет хотя бы искорка надежды на спасение. Или, может быть, нам встретится какое-либо судно. Но этим путем корабли, как правило, не ходят.

Капитан нашел эффективное средство вылечить нас от безнадежности. Он решил подготовить нашу развалину к тому тяжелому плаванию, которое нам предстояло. Только в предвечерних сумерках мы смогли отдохнуть от изнурительной работы.

Скорее по привычке, я сидел наверху, у штурвала, возле меня покуривал Карнет. Капитан был в своей каюте.

И в эту минуту появилось ОНО.

— Карнет! — прошептал я и судорожно схватил его за плечо.

Он поднял голову и наклонился в ту сторону, куда я указывал. Влево от носа парусника низко над волнами несся зеленый призрак! Он просвистел рядом с «Малькольмом». Нас обдало потоком горячего воздуха, с палубы раздались испуганные крики команды.

— Что это? Что происходит?

Это крикнул капитан.

Призрак был на расстоянии десяти лодок за нами. Он висел низко над морем, поверхность которого буквально кипела.

Выпуклая середина призрака стала разгораться светло-розовым светом, по краям выскакивали маленькие язычки пламени, будто стреляли из ружья.

Призрак медленно приближался. В уши вползало болезненное шипение, переходящее в свист. Потом под призраком разлился ослепительный свет, что-то быстро прогремело, и… наши ослепленные глаза уже ничего не видели…

Прошло несколько долгих минут, прежде чем к нам вернулось зрение.

Вокруг «Малькольма» было тихо.

В последующие дни мы погибали от страшной жары и жажды.

Все более изнуряясь и ослабевая, мы в полудреме ожидали вечера. В этом пекле ветра не ощущалось, «Малькольм» стоял на месте, морские потоки были ничтожны.

О призраке уже никто не вспоминал. У нас было достаточно забот о сохранении собственной жизни, а это требовало всего нашего внимания.

Но призрак появился еще раз.

Я опять сидел на своем месте около штурвала, где из куска парусины соорудил навес от солнца. Вдруг прямо над собой я услышал громкое дыхание, и на палубу «Малькольма» упала тень. Призрак висел прямо над мачтой «Малькольма». Я видел, как команда в испуге бросалась в любые укрытия. Из каюты выбежал капитан, а вслед за ним первый помощник.

А темный, громко дышащий призрак продолжал висеть над «Малькольмом».

Я заполз под ящик и через щелочку наблюдал, что же будет дальше. Призрак быстро и с шипением вращался. Поверхность его была блестящей, как надкрылья жуков. Из верхней выпуклой части понемножку выдвигалась маленькая остроконечная антенна.

Затем в нижней части диска открылся люк и из него выдвинулся широкий, удивительно хрупкий трап. Он опускался все ниже и ниже, покачивался над бортом «Малькольма» и с легким скрипом уперся в доски рядом с капитаном и Карнетом.

Потом из люка появилось несколько темных фигур.

Я готов присягнуть, что если на лице капитана был написан лишь страх, то в глазах Карнета было какое-то любопытное напряжение…

Когда фигуры вышли из тени и их осветило солнцем, я от изумления широко раскрыл глаза: они так были похожи на людей, и все-таки они не могли быть людьми!

Неизвестные спустились на палубу «Малькольма», но остановились около мостика. У них были длинные, тонкие ноги, стройные тела, широкая грудь, гибкие руки, как щупальца спрута — без локтей, с двумя пальцами, на плечах вместо голов — серые шары. Они были одеты (сомнений быть не может, это одежда!) в серебристо-серые, облегающие платья без единого украшения, подпоясанные широкими гранеными поясами разного цвета.

Знаете, меня вдруг охватило такое чувство, что таинственный призрак — эго, собственно, просто странный корабль. Я сразу же вспомнил о летающем острове лапутян, о котором рассказывал капитан Гулливер в своих «приключениях».

Один из неизвестных двинулся к капиталу и первому помощнику. Гибкими руками он охватил себя за талию, а затем одной рукой притронулся к голове.

У меня было такое впечатление, что он зовет этих двух последовать на корабль.

Неизвестный еще раз повторил свою жестикуляцию. Он даже сделал несколько шагов по направлению к трапу.

Капитан шаг за шагом отступал. Его остановили лишь перила. Зато первый помощник еще более внимательно, более испытующе рассматривал неизвестного. Правой рукой он растерянно поглаживал подбородок.

— Капитан, вы ведь их отлично понимаете, Они зовут пойти с ними!

— Это дьявольское наваждение, Карнет! Галлюцинации от жары и жажды!

Первый помощник отвернулся от него и шагнул к мостику. Остановился в нескольких шагах от неизвестных, поклонился им, указал рукой на себя, а затем протянул ее к кораблю.

Неизвестные приветственно замахали руками, их шары начали ритмично покачиваться из стороны в сторону.

Карнет повернулся к нам, не знаю уж, как он это понял, но он закричал:

— Капитан! Ребята! Все ясно! Они хотят нас спасти! Слышите? Мы бы здесь погибли, а они предлагают нам спасение! Понимаете? Я иду с ними, и мне все равно, кто они, пусть даже морские дьяволы! Слышите? Ник! Патрик! Боб! Капитан!

Ему ответила только боязливая тишина, в которой слышалось лишь глухое звучание корабля-призрака.

Первый помощник вскочил на трап. Неизвестные потеснились.

— Карнет! Во имя спасения собственной души, стойте! — отчаянно закричал капитан.

Из путаницы разорванных парусов помаленьку выползал Боб, Его глаза горели. Он был одним из тех, за чье здоровье капитан особенно опасался. Боб помчался к Карнету, крича:

— Я иду с вами! Я не хочу подыхать здесь как крыса!

— Патрик! Ник! Матросы! Сюда! Задержите его! — капитан с криком бросился за Бобом. Он схватил его за шею и пытался остановить. Но матрос стиснул его в объятиях и понес к трапу.

Еще два-три человека вылезли из своих укрытий и нерешительно топтались на палубе.

Карнет уже был на середине трапа.

Из корабля выбежала группа неизвестных. И, прежде чем кто-либо успел опомниться, они оказались на палубе «Малькольма», обвили щупальцами остальных матросов и отнесли на трап. Сопротивляться было бесполезно. Неизвестные были сильнее.

Трап стал медленно отрываться от палубы «Малькольма», когда с корабля раздался крик Карнета:

— Эй, остановитесь! Ник! С вами нет Ника! Вернитесь за Ником!

Он хотел прыгнуть вниз на парусник, но неизвестные его перехватили и унесли на свой корабль. Трап втянули.

Я захлопнул крышку ящика и просил бога, чтобы он спас меня…

Почти через неделю после того, как неизвестные бог знает куда улетели с командой «Малькольма», меня полумертвого подобрало китобойное судно.

Я рассказал обо всем, но они не верили. Мол, я просто от страданий и лишений потерял рассудок, если один остался на этом разбитом паруснике в то время, когда остальные его покинули.

И так думает каждый, кому бы я об этом ни рассказывал. Я и сам перестал себе верить. Может быть, этого и не было, может быть…

Старый Том Хиггинс исчезал нередко на несколько лет, но все знали, что рано или поздно он объявится в таверне «У трех пиратов». Так и на этот раз мы увидели его, заказывающим Чарли бочонок лимонада и порцию рыбы «а-ля кораблекрушение».

— Что с тобой приключилось, Томми? — спросил я, заметив уныние на его лице.

Том посмотрел на меня исподлобья. Так, наверно, я бы и не вытянул из него ни слова, если бы лимонад не развязал ему язык. После шестнадцатого глотка Том с отвращением показал на свою порцию рыбы и заметил:

— Рыба — не еда для моряка, парень! Но запомни предостережение старого Тома: только рыбу сейчас можно есть без опаски!

Проклятие, которое он добавил, было слишком сложным, чтобы я его запомнил. Я с изумлением воззрился на Тома — он начал рассказывать.

— Завербовался я в команду низко лета «Эмилия». В Сан-Франциско. Хотелось добраться до Сингапура, повидать старого Боба Динга… Сначала все шло неплохо: летим себе со скоростью двести узлов, погода блестящая, как на Флориде. Вдруг вызывает меня Джим Локкард из машинного отделения.

— Боцман, — говорит, — что-то не в порядке с ураном. Сыпем и сыпем, а реактор гаснет!

Том Хиггинс тяжко вздохнул.

— Не хотел верить парню, — признался он хмуро. — Но в конце концов пришлось пойти к атомным котлам со счетчиком Гейгера. В бочках вместо урановой руды оказались серые камни, покрытые флюоресцирующей краской. Ну, пошел я на мостик, доложил капитану. Тот побледнел. Но не успел ответить, как слышим голос матроса с наблюдательного поста: «Эгей! Перископ в кильватере!» «Ну, — говорит капитан, — нам повезло. Сейчас разживемся парой бочек урановой руды, и не надо будет возвращаться в Сан-Франциско». Но вместо этого лодка всплыла, нацелив на нас все свои ракеты, торпеды и орудия. Смотрим — на перископ поднимают черный флаг с черепом и скрещенными костями, а динамик орет, чтобы мы не вздумали удирать.

Боцман на минуту прервал рассказ, взял обеими руками бочонок и долго вливал в свое горло лимонад. Затем вытер ладонью рот и продолжал:

— Но в тот раз старый Томми Хиггинс оказался самым хитрым. Как только увидел я, что это пираты, сбросил на воду спасательный плот с аварийным пайком и начал отгребать что было силы. Пираты были слишком заняты абордажем и даже не погнались за мной.

Старый Том сделал глоток и недоверчиво уставился в пространство, как будто еще раз переживал то, о чем рассказывал.

— Да, парень, много я перевидал на белом свете, но в тот раз не мог поверить собственным главам. Проснулся — плот стоит, зацепившись за ветви, у берега реки, куда его, видно, подтащил прилив. Моря даже и не видно. Вокруг субтропический лес. «Везет тебе, старина!» — сказал я сям себе, взял рундучок с аварийным пайком и вышел на берег.

Томми задумался на минуту, потом потянулся к бочонку.

— Только я оказался на берегу, как вода заклокотала, будто там стая акул затеяла свалку с бравым боцманом. Я отошел на всякий случай подальше от берега и правильно сделал, потому что из воды высунулась огромная черная голова. Хочешь — верь, хочешь — не верь, но самая большая рыба не проглатывает так быстро моряка, как эта голова расправилась с моим плотом. Постояв полчаса с разинутым ртом, я сказал сам себе: «Смотри-ка, Томас Хиггинс! Было бы очень нехорошо, если бы этот Урод сожрал и тебя в придачу».

Внимание Тома явно рассеялось. Очевидно, он перебрал лимонада. По я даже не намекнул ему об этом, так как не собирался оскорбить старого моряка самым обидным для него упреком.

— Хотел бы я за всю жизнь выпить столько лимонада, сколько он проглатывал зараз, — проговорил Том мечтательно. — Страшилище вылезло из воды, как огромный подводный авианосец. Шея у него была примерно футов на сто двадцать, а хвост — еще длиннее. Поглядел я на него издалека, и вдруг какой-то голос внутри меня говорит: «Ты уже когда-то видел такого зверя, Томас».

Примерно час я ломал голову, пока не почувствовал, будто после плавания по бурному океану угодил в тихую лагуну. Книжка! Я видел этого урода на картинке в книжке. Но в какой книжке? В жизни я читал только три книги: «Список судов всех флотов», затем потрясающий комикс «Лоо среди людоедов» и еще старинную повесть о Робинзоне Крузо. Но ни в одной из них не было картинки с таким драконом. И тут я, наконец, вспомнил.

Том понизил голос, будто ему стало немного стыдно. Смущенно усмехаясь, он хлебнул из бочонка.

— Не знаю, как ты, парень, а я когда-то, еще мальчонкой, ходил в школу. Тогда мне приходилось читать равные книжки, и в одной из них были картинки со зверями. Как раз перед уроком, на котором должны были рассказывать об этих драконах, я удрал из школы и завербовался юнгой на водолет «Шквал».

После этого признания на лице Тома снова появилось выражение, достойное старого морского волка. Он заглянул в опустевший бочонок, отставил его в сторону, затем подозвал Чарли и заказал ему еще один.

— Казалось мне, что я сплю, — говорил Том, откупоривая крышку. — Шел я через лес, потом по лугу, а вокруг лазили и ползали всяческие гады… Одни величиной с дом, другие не больше крыс, что водятся на японских судах. С деревьев падали ящерицы с перепончатыми крыльями, а какие-то черные дьяволы летали у меня над головой и скулили. Луг кончался у подножия горы. Я решил забраться на нее, чтобы осмотреть местность.

Карабкался целый час, зато на вершине, братец ты мой, нашел такое… Вершина была углублена, как кратер вулкана, а внутри, на краю бетонкой посадочной площадки для вертолетов, стояла деревянная постройка, вроде кухни на паруснике с командой из двух человек. В домике никого и ничего, кроме деревянного пола и открытого люка в нем. Заглянул вниз, вижу — лестница. Стал спускаться. Извилистый ход привел меня в небольшой круглый зал. В стенах зала — семь дверей. За одной совершенно темный коридор. Вторая заперта, третья тоже, но когда я отворил четвертую, то почувствовал, что у меня вылезли глаза, как у вытащенной глубоководной рыбы. Вся гора внутри была пустой, стены забетонированы, а в зале, огромном, как «Эмилия» вместе с мачтами, стояла не похожая ни на что машина.

Том тоскливо посмотрел на бочонок с лимонадом, но все-таки продолжал:

— Я облазил весь зал, прежде чем нашел маленькую жестяную табличку, прикрепленную к выступающей части тон машины. На ней были нарисованы череп и зигзаги вроде молнии. «Тут пахнет пиратами, Томас Хиггинс!» — сообщил я сам себе и решил удирать, но вдруг заметил другую табличку.

Том напряженно наморщил лоб, будто что-то никак не мог вспомнить. Но после пары глотков его лицо разгладилось.

— Там было три слова, впрочем совершенно непонятных: «Генератор Тенсодеформации Третичных». Размышляя, что бы это значило, я вдруг услышал шаги. В зал вошли двое людей, одетых в форму ученых. Они страшно удивились, увидев меня, и попросили пойти с ними наверх, к вертолету. Когда я рассказал о своих приключениях, ученые переглянулись, и один из них, с докторскими знаками, сказал: «Господин боцман, вы находитесь там, где испытывается самое выдающееся открытие всех времен. Установка, которую вы видели, — это первая Машина Времени. Она может переносить предметы из прошлого в современность. Доисторические пресмыкающиеся появились на этом острове из так называемого Юрского периода. Они жили сто пятьдесят миллионов лет назад».

Том Хиггинс с отрешенным видом поднял ко рту бочонок.

— Тот доктор сказал мне: «Боцман, серьезной мировой проблемой является рост населения. Поэтому необходимо увеличивать производство продуктов питания, выводить новые сорта. Помните, как скрестили пшеницу со свеклой? Но нужно что-то более серьезное…» Должен тебе сказать, что я чуть снова не заснул, если бы не запах мяса, который доносился до меня через приоткрытое окно вертолета. Неподалеку горел большой костер, а над ним жарился огромнейший кусок мяса. Я был голоден, как потерпевший кораблекрушение, который неделю назад съел своего последнего товарища. Доктор же все говорил, не останавливаясь: «Японский ученый Посеки Поснда предложил использовать Машину Времени для увеличения запасов продуктов питания. Нужно, сказал он, проникнуть острием временной воронки в юрский период, чтобы перенести к нам доисторических пресмыкающихся и использовать их мясо для еды.

Тут доктор шире открыл окно кабины и показал мне на костер: «Если переборешь свою сонливость, боцман, то примешь участие в первом банкете, на котором будет подано мясо юрского динозавра». Мы приземлились. Мясо шипело на огне, жир плавился и капал в костер. Мне подали здоровенный кусок, горячий, попахивающий дымком…

Том Хиггинс с невыразимой яростью схватился за бочонок.

— Как это было омерзительно — заключил он. — Кто откусил хотя бы кусочек, тут же выплевывал его, а остальное бросал на землю. Потом наступила тишина. Все тоскливо смотрели на огонь. Самый главный, в мундире профессора, встал и сказал: «Ну что, хотя бы загасим костер?»

И Том Хиггинс снова замолк. Он глядел куда-то отсутствующим взором. Но неожиданно лицо его посуровело, а глаза стали стальными. Проследив за его взглядом, я увидел рекламу: «Трехдюймовые бифштексы».

— Вот что я тебе скажу, старый приятель. К этому мясу добавляют какие-то порошки. Они меняют вкус, делают его похожим не то на говядину, не то еще на что-то. Конечно, порошки помогают. Мало кто отличит вкус. Но я отличаю. Ты представляешь: мясо, которое продают в магазинах под названием «говядина», ничего общего не имеет с коровой!

— Вот здесь, в этом пункте, — сказал капитан и ткнул пальцем в карту. Но под его пальцем ничего не было, кроме далеко не тихого Тихого океана. А между тем судно подошло к покрытому скудной растительностью маленькому островку, по всей вероятности вулканического происхождения. У небольшого пляжа росло несколько пальм, дальше теснились невысокие скалы, покрытые редкой травой. Не трудно было догадаться, что недостаток пресной воды сделал остров безлюдным и голым.

Когда судно стало на якорь, матросы подложили цепи под один из двух огромных ящиков, возвышавшихся на палубе. Прозвучала отрывистая команда, заскрипел кран, ящик дрогнул, повис над бортом и плавно опустился на берег. Другой ящик последовал тем же путем. Затем по приказу капитана матросы поставили на ближайшем пригорке палатку, в тени которой разместились складной столик и два шезлонга. Туда же отнесли ящик со льдом и прохладительными напитками и кое-какие мелочи.

— Ну, вот и все, — сообщил капитан.

— Что ж, отлично, — отозвался тот из двух пассажиров, который был повыше.

Капитан знал о нем только то, что его звали Мартин. Именно с ним был заключен договор, по которому капитан обязался доставить обоих пассажиров с их странным багажом на безлюдный островок. Через сутки судно должно было вернуться и забрать их по пути в Чили. Дело было достаточно подозрительным, но надо заметить, что ни один из рейсов «Святой Жанны» не был кристально чистым. «Деньги не пахнут!» — имел обыкновение говаривать капитан, не подозревая, что этот девиз был известен чуть ли не две тысячи лет назад.

Мартин отсчитал деньги и вручил их капитану.

— Тут половина причитающейся вам суммы. Вторую получите завтра, когда придете за нами.

Капитан кивнул головой. У него не было поводов для подозрений, что его обманут. С этого островка было невозможно удрать.

Был полдень. С неба лились потоки солнечного зноя. Не чувствовалось никакого движения воздуха, и поэтому было трудно дышать. Мартин и его товарищ, которого звали Фретти, стояли на пляже и вглядывались в океан до тех пор, пока дым парохода не скрылся за горизонтом. Только после этого Фретти подошел к одному из ящиков.

— Пора! — сказал он и, открыв небольшую задвижку, всунул в отверстие руку и что-то там повернул. Мартин не спеша подошел к другому ящику и сделал то же самое. Затем, не обращая больше внимания на ящики, они пошли к палатке и расположились в шезлонгах.

На фоне однообразного шума прибоя отчетливо послышался треск. Это толстые доски одного из ящиков стали разламываться, как яичная скорлупа. Из ящика показалась сначала огромная стальная голова, а затем, хрустя гусеницами, выползло металлическое чудовище длиной в несколько метров. Примерно минуту оно не двигалось, но потом ожило и стало расти на глазах. Отдельные части чудовища, первоначально плотно прижатые, стали растягиваться наподобие гармошки. Голова, казавшаяся до этого большой, стала теперь непропорционально маленькой по сравнению с телом длиной метров в двадцать. Еще меньшими казались как бы скрытые от наблюдателя линзы телевизионных камер: две из них обращены были вперед, одна — назад. Длинный клюв, подвижный, гибкий и сильный хвост делали чудовище похожим на муравьеда, но две пары могучих лап, размещенных перед гусеницами на передней части корпуса, придавали машине сходство скорее с ископаемым ящером.

— Хорошо придумано! — похвалил Фретти.

Мартин равнодушно заметил:

— Если бы я его сейчас проектировал заново, то сделал бы совершенно иначе.

Тем временем с треском лопнул другой ящик, обнаружив свое устрашающее содержимое, — отвратительную конструкцию с куполом снабженным расположенными кругом объективами. Купол находился посредине короткого, покрытого панцирем туловища. Туловище, напоминая карикатурного насекомого, опиралось на десятка полтора суставчатых стальных лап, снабженных щипцами, пилами и другими приспособлениями неизвестного назначения. Уступая «муравьеду» в длине, «насекомое» явно превосходило его по высоте: телескопические лапы распрямились, купол поднялся над пляжем на высоту двухэтажного дома.

— На вашем месте я бы иначе разместил камеры. С такой высоты они не имеют достаточно хорошего обзора, — сказал Мартин.

— Ну, это мы еще посмотрим, — ответил Фретти.

Чудовища заметили друг друга и начали двигаться, как будто исполняя экзотический танец. Они кружили, сближались и отдалялись, сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей. Уже стали незаметны движения отдельных лап, и только вспыхивающие блики солнца на металле говорили о точно скоординированной работе всех частей механизмов. Но вот насекомое напружило телескопические лапы, оттолкнулось ими, как кузнечик, от земли и очутилось у хвоста ящера-муравьеда. Две вооруженные щипцами лапы насекомого потянулись к хвосту, который внезапно завертелся с огромной скоростью. Если бы насекомое не отскочило поспешно назад, оно бы потеряло свое вооружение. Воспользовавшись этим, ящер-муравьед с неожиданной проворностью развернулся, чтобы оказаться головой к своему противнику.

Насекомое, отскакивая и снова накидываясь, старалось схватить ящера за хвост, лишив его подвижности, и тем самым обеспечить себе безопасность. Но так как сделать это ему никак не удавалось, насекомое изменило тактику и, вытянув одну лапу, опустило ее со всей силой на голову противника. Ящер-муравьед замер на мгновение, как боксер, оглушенный ударом. Насекомое, воспользовавшись моментом, размозжило объектив одной из передних камер металлического пресмыкающегося.

— Правильно сделано. Атакует управляющий центр, — прокомментировал Фретти.

— Не очень-то радуйтесь. Ящер имеет запасное логическое устройство, размещенное внутри корпуса, поэтому он может действовать даже при полном разрушении управляющего центра.

— Любопытно, как вы это сделали? — поинтересовался Фретти, вытирая платком лоб.

— Больше половины деталей, не считая корпуса, сделано из вернетита — специального сплава, имеющего механические свойства стали, а электрические — полупроводников. Именно поэтому машина своими рефлексами, реакциями, способностью к обучению и приспособляемостью аналогична примитивному животному.

— Я сделал иначе: изменил локальную микроструктуру кристаллической решетки материала, но результат тот же… Вы только посмотрите: идеально разработанная программа не могла бы дать таких эффектов!

Действительно, то, что происходило на пляже, удивительно напоминало борьбу зверей, объятых той решимостью, которая часто бывает вызвана смертельным страхом. Насекомое, которое уже потеряло одну пару своих клешней и две другие лапы, махало раздробленными обрубками, как будто ощущая боль и ужас. Но все же продолжало неустанно скакать, атакуя то голову, то хвост ящера, который вертелся вокруг, стараясь, несмотря на потерю одной из гусениц, не уступать противнику в подвижности. Насекомое замерло на мгновение, и в воздухе, наполненном до той минуты грохотом и лязгом металла, послышались следующие один за другим взрывы.

Поднятый вверх хвост ящера переломился посредине и с треском упал на землю. Насекомое прыгнуло, и ящер оказался под ним. Три лапы насекомого опустились на корпус ящера как раз около основания хвоста. Две лапы, заканчивающиеся длинными сверлами, прошли сквозь панцирь и пригвоздили ящера к земле, а третья, оказавшаяся молотом, стала бить по панцирю.

— Ну что ж, Мартин, ему уже недолго осталось жить, — проговорил Фретти.

— Борьба еще не закончена.

Снова прогрохотала серия взрывов, и оставшаяся половина хвоста ящера отломилась у самого основания. Но это уже не имело значения для ящера-муравьеда. Захватив корпус насекомого всеми четырьмя лапами, он приблизил к нему свой клюв, из которого внезапно появилась ослепительная электрическая дуга. Было видно, как в панцире насекомого появляется проплавленная щель, образующая постепенно четырехугольник…

Фретти, внезапно побледневший, закрыл глаза. Открыть их его заставил резкий треск. Это одна за другой отвалились четыре лапы насекомого. Не выдержав больше тяжести противника, оно рухнуло на землю.

На песок стали падать куски расплавленного металла. Ящер разрезал насекомое на части, как будто решил полностью увериться, что противник уже не встанет.

Потом ящер-муравьед поднял голову и огляделся. Когда фигуры людей попали в поле зрения линзы его единственной, оставшейся целой камеры, ящер поднялся на лапах и начал медленно взбираться на пригорок, приближаясь к палатке. Фретти вскочил и с криком ужаса побежал в глубь острова. Мартин продолжал сидеть с бутылкой в руке, хохоча во все горло. Отбежав метров на сто, Фретти спрятался за ствол пальмы и, тяжело дыша, стал наблюдать за чудовищем. То, не обращая внимания на беглеца, продолжало двигаться к уже недалекой цели — человеку, спокойно сидящему в шезлонге.

Мартин по-прежнему держал в руке стакан, но уже больше не смеялся. Почему эта бестия не поворачивает? Отчего не гонится за Фретти? Почему вид его, Мартина, не вызывает рефлекса послушания и покорности?

— Бегите, Мартин! — Фретти высунулся из-за своей пальмы и кричал, махая руками. — Бегите, он вас не узнает, он нападает на всех!

Мартин вскочил, перевернув шезлонг, и побежал что было сил. Ящер-муравьед, переваливаясь с боку на бок, пополз за ним. Когда Мартин добежал до пальмы, Фретти уже карабкался по ее стволу.

— Слезайте, Фретти, это не имеет смысла.

— Он меня здесь не достанет!

— Если он свалит пальму, то вы уже от него не убежите! Быстрее на скалу, может быть, он не сможет на нее взобраться!

Фретти соскочил вниз, и они побежали к небольшой скале, круто обрывающейся в море. Еще бы немного, и они были бы настигнуты ящером, который по пятам следовал за ними. Лежа на краю скалы, люди с высоты полутора-двух десятков метров наблюдали за чудовищем, которое ворочалось у подножия.

— Пока мы в безопасности, — прошептал обессиленный Фретти.

— Пока, а что дальше?

— Не хотите ли вы мною пожертвовать для спасения собственной жизни?

— Мы оба находимся в одинаковом положении, — заметил Мартин.

— Ну, конечно, он охотится за нами обоими. Пожмем друг другу руки. Он нас помирил… — раздраженно пробормотал Фретти. — Так, а что нам теперь делать?

— Ничего. Мы здесь в безопасности.

— Ну и что из того? Сколько времени мы будем торчать на скале? Пока не сдохнем с голоду!

— Утром придет «Святая Жанна»… Хотя… Вот проклятие, ведь это нам ничего не даст! — сообразил Мартин. — Эта бестия ни нам не позволит убежать, ни им — высадиться.　

— Капитан сразу же отчалит, как только увидит, что здесь происходит. Даже если мы потом и обезвредим прохвоста, то все равно останемся тут заживо погребенными.

— Отсюда вывод: мы должны его ликвидировать без промедления, до наступления темноты. Ночью он видит лучше нас, поэтому у него будет больше преимуществ, чем сейчас.

— Что же делать?

— У нас единственная возможность — вывести из строя блок питания.

Они вполголоса обсудили детали предстоящей операции. Прошло еще несколько минут. Больше нельзя было медлить. Фретти встал и прошел несколько десятков шагов, стараясь не глядеть на ящера. Наконец решившись, Фретти стал съезжать по склону вниз. Чудовище заскрежетало гусеницей и двинулось в погоню за человеком, отсекая ему путь к возвращению. Фретти побежал в сторону пляжа. Оторвавшись от своего преследователя метров на двести, он остановился, чтобы отдышаться и сориентироваться в обстановке. Страх сковал Фретти. Он не мог ни бежать дальше, ни собраться с мыслями. «Неужели он решил мною пожертвовать? Этот мерзавец на все способен! Но это же не имеет смысла, он себя так не спасет. Спускается! Спускается со скалы!..»

Через минуту Фретти почувствовал огромное облегчение: он увидел, как Мартин начал подкрадываться к ящеру. Снова отбежав от чудовища на безопасное расстояние, Фретти приостановился и посмотрел назад. Мартин догнал ящера и по неподвижной гусенице взобрался на его спину.

Ящер заметил другого человека и старался повернуться, чтобы его схватить. Но у него ничего не получалось. Мартин сидел на ящере как на коне и, опираясь руками, постепенно передвигался в направлении отверстия, образовавшегося в месте крепления хвоста. Механическое чудовище, помогая себе всеми четырьмя лапами, безуспешно пыталось развернуться на одном месте. Человек исчез внутри корпуса. Фретти посмотрел на часы. «Если через пять минут я оттуда не выйду, — сказал ему Мартин, — спасайся как можешь».

Страх у Фретти прошел, так как ящер не обращал на него внимания: ведь другой, находящийся ближе человек исчез из его поля зрения. Чудовище крутилось и изгибалось, как щенок, занятый только собой. Прошли три минуты… четыре… «Уже должен выйти… заканчивается пятая минута… ЧТО ОН ТАМ ДЕЛАЕТ?»

Ящер-муравьед по-прежнему старался свернуться в кольцо.

Фретти схватил металлический стержень — какой-то остаток от ноги насекомого— и осторожно приблизился к ящеру. Тот, помогая себе лапами, вертелся, не реагируя на человека.

«Вообще-то я мог бы спокойно дождаться «Святой Жанны», не подвергая лишней опасности свою шкуру. Был бы хоть он моим лучшим приятелем, а так… Тем более что все равно ему уже не поможешь…» — размышлял про себя Фретти и все-таки влезал, так же как и Мартин, по неподвижной гусенице на спину ящера. Затем, сжимая стержень в руке, подобрался к отверстию и с трудом спустился внутрь. Здесь было темно, жарко, душно. Обливаясь потом, протискиваясь между деталями и конструкциями, Фретти, наконец, добрался до помещения, где в слабом, проникающем сверху свете виднелись очертания металлических шкафов. «Это, должно быть, энергетический центр», — решил Фретти. Споткнувшись о что-то мягкое, он скорее догадался, чем увидел, что это тело Мартина. Стараясь его поднять, Фретти отбросил в сторону металлический стержень. И вдруг его ослепила вспышка нестерпимо яркого света. Раздалось оглушительное шипение. Фретти на минуту окаменел от страха. В голове проносились отрывочные мысли: «Электрическая дуга! Я устроил короткое замыкание! Почему он не изолировал провода? Спекусь я тут живьем!..»

В панике, спотыкаясь, Фретти бросился к выходу. Перед ним мчалась его угловатая тень, деформированная причудливыми конструкциями корпуса. Шипение не прекращалось. Фретти повернул голову в ту сторону и старался хоть что-то увидеть в этом ослепительном голубом свете. Там лежал Мартин. Фретти сделал неуверенный шаг к электрической дуге и затем, внезапно решившись, быстро подбежал к своему сопернику, схватил его под мышки и потащил по узкому проходу.

Ему казалось, что он никогда отсюда не выберется. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из грудной клетки. Думать он уже не мог. Только знал, что нужно тащить это тело к выходу. А за спиной по-прежнему угрожающее шипение и резкий свет дуги. Как бесконечно долго это длится!

Потом, уже свалившись с Мартином с гусеницы на землю, Фретти сообразил, что все происходило в течение буквально нескольких десятков секунд, самое большее — нескольких минут.

Чудовище уже не двигалось, в его развороченном нутре продолжало что-то вспыхивать. Инстинктивно стремясь к безопасности, Фретти поковылял дальше, волоча очевидно потерявшего сознание Мартина.

Наступила ночь, как всегда в этих широтах, внезапно, без сумерек. Фретти, опустошенный, изнемогающий от усталости, остановился и ни с того ни с сего подумал: «Какой черной стала морская вода!» А потом он увидел отблеск яркой вспышки и услышал прогрохотавший взрыв. Стало совершенно темно. И очень тихо.

А через некоторое время взошла луна. Она осветила темное море, серебристую пену волн, накатывающихся на пляж, растерзанные остовы механических чудовищ и фигуры двух обессиленных, но победивших людей.

Один за другим все шестеро заняли свои места за столом. Председательствующий Маскиссон без всяких околичностей перешел к делу:

— Джентльмены! По имеющимся у меня абсолютно достоверным сведениям, происходит сброс мусора и промышленных отходов в Индийский океан. Заводы угрожают превратить его в…

На лицах появилось одинаковое тоскливое выражение, а мученические взгляды устремились к потолку: вечно эта Проблема, и, как всегда, — никакого пути к ее разрешению.

— О том, что дело идет к этому, — продолжал Маскиссон, — нам известно с того памятного дня в апреле 1997 года, когда Бен Солтер обнаружил, что в его доме не осталось ни одной щели, не занятой использованными бритвенными лезвиями.

Ответом Маскиссону были угрюмые кивки: как было не понять, когда именно впервые заявила о себе эта Проблема!

— А теперь от мусора просто некуда деться, — сказал Маскиссои, — и мы, руководители, должны найти выход. Но, — он сделал паузу, — наш первый долг — содействовать тому, чтобы у предметов широкого потребления была короткая жизнь.

Все, как один, поднялись на ноги, благоговейно произнося священную формулу:

— Хвала Износу!

Потом они сели, покачивая головами, — все, кроме Барнса из департамента экономики, который помахал рукой, чтобы привлечь к себе внимание председателя:

— Я нашел подрядчика. Берется ликвидировать любой хлам. Я проверял: действительно, может.

Он как будто не замечал устремленных на него враждебных взглядов: все хорошо помнили, что Барнс уже брался однажды за это дело. Тогдашний «подрядчик» попробовал было перепродавать использованное. Ему дали 20 лет за семикратное превышение срока пользования предметами потребления, а Проблема стала острее, чем когда-либо. И вот этот дурак Барнс подсовывает еще одного мошенника!

Маскиссон даже не успел запротестовать: Барнс резким движением открыл дверь и ввел в комнату заседаний широко улыбающегося круглого человечка в сверкающем металлоновом костюме.

— Сейчас, джентльмены, мистер Грипфайлер вам все покажет, — сказал Барнс, явно гордясь своей находкой.

Мистер Грипфайлер заулыбался еще лучезарнее. Щелкнув замком, он открыл свой саквояж из этернаметалла и извлек оттуда изящную машинку, сделанную из прозрачного органического камня и полированного дюрамсталла. В самой ее середине, в переплетении платиновых проволочек, покоился небольшой ящичек с двустворчатой крышкой из раковин моллюска.

— Вот, джентльмены, моя Чудо-Мельница. Ликвидирует любые материалы, не выделяя при этом никаких твердых, жидких или газообразных отходов.

— И абсобритву тоже? — неудачно попробовал пошутить Хуп. Кто не знал, что из всего созданного могучей техникой человека ничто так плохо не поддается ликвидации, как эти небольшие, но опасные блестящие лезвия. Сделанные из этернаметалла со специальными добавками, они никогда не тупились, но в связи с недавним повышением квоты на продукцию компании «Абсобритва» никому не разрешалось бриться одним и тем же лезвием больше одного раза. Отступления от этого правила могли оказаться губительными для экономического цикла.

— У вас не найдется одной? — спросил мистер Грипфайлер.

Одна нашлась — в керамосинтетической умывальной комнате рядом с комнатой заседаний. Раздвинув толстым пальцем ракушечные челюсти своего прибора, мистер Грипфайлер бросил абсобритву в ящичек. Челюсти сомкнулись. Мистер Грипфайлер нажал на кнопку. На какое-то мгновение проволочки накалились докрасна, потом снова стали матово-белыми.

Мистер Грипфайлер развел створки в стороны. Абсобритвы внутри не было! Всем показалось, будто на глазах у них проделали фокус, требовавший необычайной ловкости рук. Мистеру Грипфайлеру наперебой протягивали носовые платки, перочинные ножи, наручные часы — в общем всякую мелочь, которую в ближайшем будущем ate равно предстояло спустить в мусоропровод и заменить новой. И каждый раз, даже тогда, когда небольшой ящичек оказывался набитым доверху, мистер Грипфайлер ликвидировал все, что в нем было, — от содержимого не оставалось и следа.

Первым опомнился Маскнссон:

— Лично меня это убедило, но хотелось бы услышать мнение остальных.

Ответом были энергичные кивки и возгласы:

— Берем! Скорее подписывайте контракт.

Все условия мистера Грнпфайлера были приняты. Он не подвел, и вскоре на Земле уже работали с полной нагрузкой 500 Чудо-Мельниц, послушно проглатывавших все, что люди считали мусором и отбросами.

Но никому не пришло в голову спросить у мистера Грнлфайлера, куда это все девается. Проблема была решена, а остальное уже никого не интересовало.

Блурро IV сидел на скамейке из магния, праздно разглаживая складки своей фиброидной тоги. В мире 80704 года Проблем больше не существовало. И немалую роль в этом сыграла Чудо-Мельница, возникшая, по преданию, из нильского ила где-то около 2080 года. Каким образом — никто особенно не интересовался, знали только, что эти благословенные машины с челюстями из ракушек берут на себя заботу обо всем хламе, который производит или может произвести человек. Все шло в Божественную Чудо-Мельницу и исчезало в ней. В мире Блурро царили чистота и порядок.

Но в этот знойный июньский день Блурро вдруг показалось, что воздух у него перед глазами будто хочет разрешиться от бремени. — Эн, этот воздух, явно силился родить что-то. Плоп! — прозвучало, словно вздох облегчения. На землю рядом с Блурро упал небольшой плоский предмет. Он поднял его и сразу же порезался. Вслед за первым предметом градом посыпались другие: две небольшие тикающие машинки, комки смятой бумаги, перочинный нож…

За какой-нибудь месяц мир-сад 86704 года превратился в свалку неприглядного и к тому же опасного хлама, потому что теперь в этом мире не было места, где не шел бы непрекращающийся дождь из угрожающе острых абсобритв.

Решение Проблемы оказалось под силу лишь самому мудрому из мыслителей, Кларолю III. Следуя полету своей мысли, такой же блестящей и безответственной, как мысль Грнпфайлера, Клароль переориентировал Чудо-Мельницы, и теперь они перемещали хлам не только во времени, но и в пространстве.

Ннкто не спрашивал Клароля, куда все девается. Проблема была решена, а остальное уже никого не интересовало.

* * *

В тридцати миллионах световых лет от Земли, на маленькой захолустной планете Омикрон, последняя оставшаяся в живых пара из великого племени чешуйчатых длиннофилипов волочила свои восемьдесят совсем ослабевших йог по усыпанной костями гранитно-базальтовой равнине. Их ожидала смерть, так как они доели последние глыбы металлоносной руды, которые нм у далось найти среди камней.

Лишь слабый дымок вырывался из похожей на пещеру пасти огромного самца. Но вдруг что-то блеснуло в воздухе перед полузакрытыми глазами терявшей последние силы самки. Затем блеснуло еще раз. На этот раз она поймала блестку своим верхним щупальцем. Блестка была крошечной, но ее хруст на зубах был обещающе металлическим. За ней посыпались новые. Полуживой самец почувствовал, что подруга толкает его в бок. Одним из своих пяти глаз он взглянул вверх и увидел: с неба падает манна!

Когда четыре желтые луны снова взошли над Омикроном, двое длиннофилипов блаженно рылись в огромной куче металлонового тряпья, консервных банок из нержавеющего дюраметалла и других металлических предметов, буйным водопадом низвергавшихся из стратосферы. Из топок под пищеварительными котлами длиннофилипов доносилось веселое гудение и потрескивание, и когда самец поднимал свою огромную верхнюю челюсть, длинный язык белого пламени расплавлял эмаль на громоздившихся перед ним старых автомобилях.

А около родителей неуклюже резвились два детеныша, с аппетитом уплетавших блестящие абсобритвы, падавшие на равнину, как лепестки металлического цветка.

И ни один из четырех не остановился и не спросил себя: а откуда же взялся спасительный корм?

Им было все равно — они ели, и этого им было довольно.

БОЙКО БОЙКОВ родился в 1946 году в Софии. В 1965 году окончил среднюю школу, а сейчас служит в армии. Еще в школе он стал членом литературного кружка научной фантастики «Друзья будущего». Там он и подружился с молодым писателем ВЛАДИМИРОМ ДИМЧЕВЫМ, вместе с которым и написал этот рассказ.

Да, по человеческим меркам корабль был совсем невелик — треугольник из матового зеленоватого металла, который легко уместился бы в любом маленьком сарайчике или стойле. Да, по человеческим меркам корабль был совсем невелик. По человеческим меркам, хотя… ни одному человеку не довелось его видеть. Почти сто лет летал он вокруг Земли, а люди его не видели, быть может, из-за невероятной скорости, с которой он двигался, а может, из-за того, что он был слишком мал — для людей, разумеется, а не для трипитов: для них он был огромен. Больше пятидесяти трипитов насчитывалось в его экипаже; больше пятидесяти трипитов родом из тройной туманности в созвездии Стрельца почти целое столетие кружили вокруг Земли — и наблюдали, наблюдали…

Девять трипитов — все руководство экспедиции, организованной для насаждения трипитской культуры на других планетах, — опять собрались в конференц-зале корабля и возобновили свои нескончаемые споры.

— Отсталость существ, господствующих на этой планете, без сомнения, объясняется их размерами. Они слишком велики, неповоротливы…

— Нет, дорогой Трулоп, дело совсем не в этом!

— То есть как не в этом? Такие грубые и неуклюжие существа лишь с трудом могли бы достигнуть…

— Простите, что я вас прерываю, но данные всех наших наблюдений достаточно ясно указывают причину, по которой культура этих достойных сожаления существ не смогла развиться сколько-нибудь удовлетворительно. Причина этому — их хватательные придатки, то, что они называют «пальцами». Вот в чем единственная причина их отсталости! Эти уродливые создания обладают двумя верхними конечностями, каждая из которых оканчивается пятью хватательными придатками, которых, таким образом, всего десять. Они-то и есть тот злой рок, который сделал неизбежным культурный застой на этой планете. На заре цивилизации существа эти при счете прибегали к помощи пальцев. И с течением времени это привело к тому, что и свою математику и всю свою культуру они построили на абсурдной метрической системе, в основе которой лежит число десять.

Усики присутствующих завибрировали в одобрительном свисте. Тролене, самый почтенный член руководства, продолжал:

— Таковы факты. Подобным же образом начинали и мы. Мы тоже использовали для счета свои хватательные придатки, но так как природа, к нашему счастью, одарила нас всего лишь одним верхним щупальцем с тремя присосками, мы положили в основу нашей системы число три.

Некоторые из собравшихся задумчиво посмотрели на свои круглые, влажные фиолетовые присоски, неоспоримо свидетельствовавшие о высоком интеллекте и артистизме их обладателей.

— В результате, — телепатически продолжал Тропенс, — число три легло в основу нашей математики, нашей архитектуры, нашего эстетического чувства. Какие окна и двери у наших домов? Треугольные! Сколько колес у машин, на которых мы ездим? Три! Какой формы наши космические корабли? Треугольные! И обратимся, наконец, к нашему собственному телу, этому эстетическому совершенству. Сколько у нас голов? Три — одна мыслящая, вторая смотрящая и третья обоняющая.

На скольких хрящевых пружинах мы скачем? На трех! Всегда и везде — три. Поэтому, коллеги, если мы хотим цивилизовать эту отсталую планету, мы должны передать ее жителям свойственное нам чувство троичности.

Тропенс вернулся в горизонтальное положение, в то время как каждый из присутствующих энергичным постукиванием трех своих голов одна о другую выразил свое одобрение сказанному. И они перешли к обсуждению того, как наилучшим образом распространить среди людей троичную систему. Трупси, специалист по психологии нетрипитов, так сформулировал свою точку зрения:

— Разумеется, мы не сможем проводить кампанию по насаждению троичности лично и непосредственно. В свое время все мы сошлись в том, что людям не следует видеть нас и даже знать о нашем существовании, поскольку уровень их культуры и то зачаточное эстетическое чувство, которым они обладают, недостаточны для восприятия красоты наших форм.

— А кроме того, — прервал его другой участник заседания, — спускаться на поверхность планеты опасно. Вспомните хотя бы нашего бедного Трисина, мистика, который намеревался обратить землян в нашу веру и умер, пожранный одним из этих чудовищ, которых земляне называют кошками.

— Да, это так, — согласился Тропенс, и из его мыслящей головы послышалось печальное позвякиванье.

— Что ж, придется рискнуть! — решительно сказал психолог. — Один из нас должен спуститься!

— И показаться землянам? — испуганно спросил молодой член руководства, закрыв от страха все три свои зрительные призмы.

— Нет! — ответил Трупси. — Один из нас должен будет спуститься на планету, незаметно проникнуть в одно из сооружений, которые служат землянам жилищами, и там…

— И там?.. — присутствующие с нетерпением ждали, что он скажет дальше.

— …И там телепатически внушить молодой, еще не сложившейся особи человека основы троичности. Вы понимаете? Этим мы добьемся того, что землян из их отсталости выведет их собственный сородич, которому вовсе не обязательно знать о нашем существовании. Новую систему распространит человек, счастливец, который благодаря нам достигнет известности и славы, так никогда и не узнав, что идея, совершившая переворот в их жизни, принадлежит не ему, а нам!

И вот однажды ночью треугольный корабль остановился над одной из самых больших столиц планеты. Миссия была возложена на молодого и отважного трипита Триля. Под покровом темноты он соскользнул с корабля на одну из городских улиц и начал свои поиски. Он обходил дом за домом, не находя того, что искал, — и, наконец, нашел. В мансарде трехэтажного дома спала молодая мужская особь около шестнадцати земных лет возрастом, сильная, насколько можно было судить по развитой мускулатуре, и учащаяся, о чем свидетельствовали груды книг на письменном столе.

«Прекрасно, — подумал Триль. — Над ним-то я и поработаю».

И он приступил к работе, надолго обосновавшись для этого в жилище молодого землянина. Днем он скрывался в футляре старых стенных часов, а ночью, когда юноша спал, Триль покидал свое убежище и принимался за работу. Ночь за ночью, устроившись на подушке рядом с головой молодого землянина, трипит телепатически передавал:

Прошла одна неделя, за ней другая, а Триль все тянул свою телепатическую песенку:

Прошел месяц, за ним другой, а неутомимый Триль продолжал:

Прошел год, за ним другой, а Триль все внушал и внушал:

И в конце концов Триль своего добился. В одно прекрасное утро молодая особь проснулась, и ее мозг пронзила мысль, новая и гениально простая: «Раз, два, три».

«Изумительно!» — сказал он себе. «Подумать только: раз, два, три! Раз, два, три!» — и чем больше он думал об этом, тем сильнее становился его энтузиазм.

— Раз, два, три — да это весь мир перевернет! Раз, два, три! Ага… так, так, так! Это станет моим боевым кличем, целью и оправданием всей моей жизни! Раз, два, три! Да это важнее, чем изобретение колеса или парового двигателя! И как просто! Да! Этой формуле я посвящу свою жизнь!

Так он и сделал.

Прошло несколько десятков земных лет, и трипиты решили, что настало время подобрать своего товарища и выяснить, какие плоды принес хитроумный план специалиста по психологии нетрипитов.

Оказавшись вновь на борту корабля, Триль сообщил девяти руководителям о результатах своей миссии:

— Неудача, полнейшая неудача! Земляне безумны все до единого.

— Но все же тебе удалось телепатически внушить землянину нашу троичную систему? Да или нет? — встревоженно спросил маститый Тропенс.

— Да, разумеется, да! — ответил Триль. — Все шло по плану: я внушил землянину нашу систему, землянин вырос, в один прекрасный день в его сознании всплыла внушенная мною мысль, и…

— И?..

— Он стал распространять ее по всему миру.

— И потерпел неудачу?

— Нет! Одержал полную победу. Идея была с энтузиазмом подхвачена всеми, а сам он, как мы и предсказывали, прославился на всей Земле.

— Но почему ты тогда говоришь, что наш план потерпел неудачу?

— Увы, — сокрушенно отозвался Триль. — Это произошло потому, что земляне безумны. Молодая особь, с которой я работал, действительно добилась того, что наша система распространилась по планете, но…

— Но что?..

— Но земляне не использовали ее для обновления архитектуры, для создания новой математики или вообще для чего-либо дельного.

— Так для чего же?

— Идите и посмотрите сами.

Триль проследовал в ту часть корабля, где были установлены экраны наблюдения, и, начав манипулировать регуляторами, нашел, наконец, то, что искал.

— Видите? Вот моя молодая особь — правда, по земным представлениям, теперь уже не очень молодая, потому что с тех пор, как я спустился на поверхность планеты, прошло несколько десятков земных лет.

Трипиты увидели на экране огромную площадь и толпы землян на ней; дальше, в глубине, на площадь выходило огромное здание. Триль повернул небольшую пирамидку, служившую регулятором, и на экране крупным планом появились некоторые детали.

— Видите? Вон там, высоко, на месте, которое земляне называют балконом, стоит моя молодая особь.

— А другой, рядом, со светлой растительностью на лице — это кто?

— Это обладатель верховной власти в стране. Видите, оба отвечают толпе, которая их приветствует.

Триль повернул регулятор, и трипиты снова увидели всю площадь целиком.

— Как интересно! Смотрите, они становятся в пары!

— Да, причем с особями другого пола!

— Что они собираются делать?

— Они начнут сейчас практически применять нашу систему, — возмущенно отозвался Триль. — Единственное применение, до которого они додумались! Смотрите, смотрите, как моя особь передает им жестами то, что я ей внушил! Раз, два, три! Раз, два, три! Так обстоят дела, коллеги. Любые попытки цивилизовать это племя умственно неполноценных обречены на провал. Смотрите, вот они начали кружиться!.. Они безумны, поверьте мне. Они неизлечимы.

Понурив свои многочисленные головы, трипиты решили, что им лучше покинуть эту нелепую планету.

А между тем в столице одной из самых больших земных империй на площади перед дворцом собралась огромная толпа, рассыпавшаяся на сотни пар, которые кружились и кружились…

Стоя у перил одного из балконов дворца, его императорское высочество улыбалось улыбкой, словно взятой в скобки густыми бакенбардами. А рядом с ним плакал от радости при виде триумфа, выпавшего на долю никогда не оставлявшей его идеи, подопечный Триля, превратившийся в благообразного старца, почитаемого и чествуемого всем человечеством.

— Так, так! — шептал старик в то время, как его руки двигались с живостью, не соответствовавшей его годам. — Раз, два, три. Раз, два, три!.. Больше жизни!.. Сильнее!.. Так… так! Раз, два, три, раз, два, три! Так, так! Прекрасно!..

Никогда еще Вена так не веселилась, никогда вальс не танцевали так хорошо, и большой императорский оркестр никогда не играл с большим блеском, чем тогда, когда им дирижировал Иоганн Штраус. И быть может, потому, что люди кружились и кружились, счастливые, веселые, опьяненные вальсом, никто из них не обратил внимания на крохотный солнечный зайчик, который перед тем, как затеряться в пространстве, отбросил на Землю маленький треугольный корабль.

— Джордж! — сказала Клара, с трудом сдерживая гнев. — Во всяком случае ты можешь попросить его. В конце концов ты мышь или слизняк!

— Но ведь я каждую ночь ее отодвигаю, — возразил Джордж, тщетно пытаясь урезонить жену.

— Да, конечно! А он каждое утро придвигает ее обратно. Джордж, я с ума сойду — а вдруг что-нибудь случится с детьми! Иди сейчас же и втолкуй ему, что он должен немедленно ее убрать.

— Стоит ли? — расстроенно спросил Джордж. — Вдруг им будет неприятно узнать про нас!

— Ну, они сами виноваты, что мы тут, — сердито сказала Клара. — Ведь они совершенно сознательно подвергли твоего прапрапрадеда Майкла воздействию жесткого облучения.

Джордж расстроенно посмотрел на нее, не зная, что делать.

Они прожили здесь так долго, что успели перенять человеческие обычаи и язык, они даже взяли себе человеческие имена.

— Джордж! — умоляюще сказала Клара. — Ты только попроси его. Уговори. Растолкуй ему, что он напрасно тратит свое время…

Едва Джордж услышал шорох швабры за стеной, он встал и вышел через парадный ход. Ловушка еще стояла в стороне — там, куда он ее отодвинул ночью.

— Здравствуйте! — крикнул он.

Уборщик перестал мести и с недоумением посмотрел по сторонам.

— Здравствуйте! — взвизгнул Джордж, чувствуя, что сорвал голос.

Уборщик посмотрел вниз и увидел мышь.

— Здравствуй, — сказал он.

Уборщик был человек необразованный и, увидев мышь, которая кричала: «Здравствуйте!» — так и подумал, что перед ним — мышь, которая кричит: «Здравствуйте!»

— Ловушка! — надрывалась мышь.

— Ну, ловушка, а что? — спросил старик.

— Моя жена не хочет, чтобы вы ставили ее у нашего парадного, — объяснил Джордж. — Она боится, что дети могут попасть в нее.

— Извиняюсь, — ответил уборщик. — Но мне приказано ставить мышеловки у всех нор. Тут атомный центр, и мыши тут не требуются.

— Нет, требуются! — заспорил Джордж. — Они сами привезли сюда моего прапрапрадедушку Майкла и подвергли его действию жесткого облучения. А то откуда бы я тут взялся?

— Мое дело маленькое, — огрызнулся уборщик. — Сказано ставить, и я ставлю.

— Ну, а что я скажу жене? — закричал Джордж.

Это подействовало на уборщика. Он тоже был женат.

— Ладно, — поговорю с завхозом, — сказал он.

— Ну? Что он сказал? — спросила Клара, едва Джордж вернулся домой.

— Сказал, что поговорит с завхозом, — ответил Джордж, с облегчением усаживаясь в кресло.

— Джордж! — приказала Клара. — Сейчас же отправляйся в комнату завхоза и проверь, поговорит он с ним или нет.

— Послушай! — взмолился Джордж. — Он же обещал!

— Он мог и соврать. Иди сейчас же к завхозу и проверь.

Джордж покорно встал с кресла и неохотно побрел по мышиным переходам в стенах к дырочке, выходившей в комнату завхоза.

В эту минуту туда как раз вошел уборщик, и завхоз поглядел на него с досадой. Это был грузный небритый человек, и ходил он вперевалку.

— В комнате сто двенадцать мышь не хочет, чтобы у ихнего парадного хода стояла мышеловка, — без предисловий сообщил уборщик.

— Ты свихнулся или что? — спросил завхоз.

Уборщик пожал плечами.

— Так что мне ему сказать?

— Скажи, чтобы он пришел ко мне, — ответил завхоз, восхищаясь собственной находчивостью.

— Я тут! — крикнул Джордж и вылез из норы, уверенно обогнув стоявшую перед ней мышеловку.

— Господи! — прошептал завхоз, получивший кое-какое образование. Галлюцинация!

— Моя жена хочет, чтобы ловушку убрали, — терпеливо объяснил Джордж. Она боится, что дети могут ненароком попасть в нее.

— Ты его видишь? — растерянно спросил завхоз у уборщика все еще шепотом.

— А как же, — ответил уборщик. — Тот самый, про которого я вам говорил, из сто двенадцатой комнаты.

Завхоз встал на ноги и пошатнулся.

— Я что-то плохо себя чувствую, — сказал он слабым голосом. — А об этом я поговорю с управляющим. Это ведь вопрос правил внутреннего распорядка.

— Ты пойдешь со мной, — добавил он поспешно, когда уборщик повернулся к двери. — Лишний свидетель не помешает.

Не трудно догадаться, что через несколько минут Джордж уже высунул мордочку из дырки в углу кабинета управляющего.

Однако он опоздал и увидел только, как за завхозом и уборщиком закрылась дверь.

Управляющий был худой, бледный человек с усталыми глазами.

— Уходи! — сказал он уныло Джорджу. — Я только что объяснил двум людям, что ты не существуешь.

— Но моя жена хочет, чтобы ловушку убрали — это же опасно для детей! пожаловался Джордж.

— Мне очень жаль, — вполне искренне сказал он, беря пачку писем, которые один раз уже прочел. — Но мышеловки мы убрать не можем.

— А что же мне сказать жене? — сердито спросил Джордж.

Упоминание о жене подействовало и на управляющего. Он закрыл лицо ладонями и задумался.

— Формально говоря, — сказал он сквозь пальцы, — это вопрос безопасности.

Со вздохом облегчения управляющий взял телефонную трубку и позвонил офицеру службы безопасности.

Вскоре дверь стремительно распахнулась, и в кабинет вошел высокий человек с глазами, которые все видели насквозь.

— Здравствуйте! — крикнул Джордж.

— Здравствуйте! — крикнул в ответ офицер службы безопасности. — Вас в моих списках нет. Вы засекречены?

— Нет! — крикнул в ответ Джордж. — Моя жена хочет, чтобы от нашего парадного убрали ловушку.

— А она засекречена? — громовым голосом отпарировал офицер службы безопасности.

— Нет, — ответил Джордж.

Губы офицера службы безопасности сжались в узкую суровую линию.

— Вопиющее нарушение инструкций! — рявкнул он. — Я немедленно этим займусь.

— А ловушку вы уберете? — спросил Джордж.

— Не имею права, пока вы не будете засекречены, — ответил офицер, повернулся и пошел к двери.

— А что мне сказать жене? — крикнул Джордж ему вслед.

— Скажите ей, что я пошлю запрос в Комиссию по атомной энергии с копиями в министерство обороны и в ФБР.

Джордж вернулся домой, рассказал обо всем жене и на другое утро уже ехал на поезде в Вашингтон. Как и все его поколение, Джордж был телепатом и уже наладил связь с мышами, имевшими доступ в правительственные здания.

Получив донесение офицера службы безопасности, Комиссия по атомной энергии тотчас направила в центр целый отряд психиатров. Когда психиатры доложили Комиссии о результатах своего обследования, их, в свою очередь, поручили заботам другого отряда психиатров. После этого Комиссия по атомной энергии созвала совещание представителей министерства обороны, ФБР, управления охраны природы, департамента общественного здравоохранения, департамента иммиграции и натурализации и департамента по делам Аляски. Последнее приглашение оказалось ошибочным.

Толстая вашингтонская мышь проводила Джорджа до дырки в углу конференц-зала, где собралось совещание. Джордж выглянул наружу и с отвращением вдохнул прокуренный воздух.

За длинным столом сидело семь человек.

— Разбомбить их! — крикнул генерал, стукнув кулаком по столу. — Нанести им сокрушительный удар атомным оружием до того, как они нападут первыми.

— Но ведь это одна из лучших наших установок, — возразил гражданский представитель Комиссии по атомной энергии.

— А нельзя ли отправить их на Аляску? — нерешительно осведомился представитель департамента по делам Аляски, силясь понять, зачем его сюда пригласили.

— А как насчет ловушек? — спросил представитель управления охраны природы. — У нас есть такие новинки — пальчики оближете.

— Но в этом-то все и дело! — громко сказал Джордж, и все обернулись к нему. — Моя жена хотела бы, чтобы ловушку от нашего парадного убрали. Она опасается за детей.

— Кто вы такой? — сурово спросил представитель департамента иммиграции и натурализации.

— Я Джордж, — ответил Джордж. — Это перед моим парадным входом стоит ловушка.

— Как вы сюда попали? — грозно спросил представитель ФБР. — Это закрытое заседание! Шпионите!

— Я не шпионю! — воскликнул Джордж. — Я просто пришел попросить, чтобы вы убрали эту ловушку.

— Вы нам угрожаете?

— Нет, — ответил Джордж и взобрался по ножке на стол. — Мы никому не угрожаем. Мы же просто мыши. Мы не умеем угрожать.

Тут он обвел взглядом семь гигантских лиц над столом, которые окружали его со всех сторон, и сразу осознал, что эти люди насмерть перепуганы тем, что он — мышь. Его охватило страшное предчувствие, что с этого совещания ему живым не уйти. Поэтому он разблокировал свое сознание, чтобы его близкие и вообще все мыши-телепаты могли следить за происходящим.

— Вы, что же, станете утверждать, — насмешливо сказал представитель управления охраны природы, пряча ужас под воинственной манерой, — будто вы не знаете, что потомство одной мыши — вашего прапрапрадеда Майкла насчитывает уже двенадцать миллиардов особей, в четыре раза превосходя численностью все народонаселение Земли?

— Нет, я этого не знал, — сказал Джордж, пятясь от этого огромного качающегося пальца. — Мы, мыши, никогда ничего не уничтожаем просто так.

— А вы можете перегрызть провода на любом самолете, танке, грузовике, поезде или корабле, полностью выведя их из строя — это вам тоже в голову не приходило? — вмешался генерал.

— Конечно, не приходило, — ответил Джордж, с трудом встав на лапки. — У нас, мышей, и в мыслях этого не было. Не бойтесь, — докончил он умоляюще. Но он понимал, что слова бессильны против охватившей их паники.

— А о том, что вы можете вывести из строя и взорвать все наши атомные установки, вы тоже, конечно, не думали! — спросил представитель Комиссии по атомной энергии.

Джордж заплакал.

— Это мне и в голову не приходило, — бормотал он, всхлипывая. — Мы, мыши, не такие…

— Чушь! — сказал генерал. — Таков неизменный закон природы. Мы должны убить вас, или вы убьете нас, — генерал ревел громче всех, потому что и боялся больше.

Его ладонь — огромная и ужасная — стремительно опустилась на маленького, мокрого, рыдающего Джорджа. Но Джордж успел уже соскользнуть по ножке и мчался к дырке в стене.

Бедняга Джордж, перепуганный до смерти, изо всех сил улепетывал по мышиным ходам, ни разу не остановившись, чтобы перевести дух, пока не оказался в поезде. Но поезда, разумеется, уже не ходили. Мыши-телепаты перегрызли все кабели, все телефонные линии, все линии высоковольтных передач и все телеграфные линии, и еще они перегрызли провода на всех самолетах, танках, грузовиках, поездах и кораблях. Кроме того, они уничтожили все документы в мире до единого.

Так что Джорджу пришлось пешком возвращаться к себе в атомный центр, который был сохранен в память прапрапрадедушки Майкла.

Когда он добрался до дома, была мышеловка у парадного входа.

Клара поцеловала его и сказала:

— Джордж! Ты должен поговорить с уборщиком об этой ловушке.

И Джордж сразу вышел, потому что за стеной шуршала швабра.

— Здравствуйте! — крикнул он.

— Здравствуйте, — ответил уборщик. — Вернулся, значит!

— Моя жена хочет, чтобы эту ловушку убрали, — сказал Джордж. — Она боится за детей.

— Извиняюсь, — сказал уборщик. — Мне было ведено поставить по мышеловке у каждой мышиной норы.

— А почему вы не ушли с остальными людьми? — закричал Джордж.

— Да не кричи ты, — сказал уборщик и объяснил: — Стар уж я стал для перемен. Ну, и у меня тут поблизости есть ферма.

— Но вам же не платят жалованья! — спросил Джордж.

— Ну и что? — сказал уборщик. — На деньги-то теперь все равно ничего купить нельзя.

— А что же мне сказать жене насчет ловушки? — спросил Джордж.

Уборщик почесал затылок.

— А ты ей скажи, что я поговорю с завхозом, если он сюда когда-нибудь вернется.

Джордж пошел домой и передал его слова Кларе.

— Джордж! — сказала она и топнула лапкой. — Я не могу жить, пока там стоят ловушки! Ты же знаешь, что завхоз сюда не вернется. Поэтому ты должен сам его отыскать.

Джордж, который знал, что людей почти нигде не осталось, подошел к своему любимому креслу и решительно в него опустился.

— Клара, — сказал он, беря книгу, — можешь уезжать или оставаться, как тебе заблагорассудится, но я больше ничего сделать не могу. Я убил на эту ловушку целый месяц, но так ничего и не добился. И я не собираюсь начинать все сначала.

Джон быстро шел по улице, его длинные ноги отмахивали квартал за кварталом.

Быстро повернув за угол, он столкнулся с каким-то прохожим. Джон сразу же остановился, но не успел отскочить. Очень толстый человек стукнулся об него и упал на землю. Джон наклонился, чтобы помочь толстяку встать, но тот увернулся от дружеской руки и визгливо завопил:

— Полиция! Полиция! Караул! На меня напали… взбесившийся робот! Помогите!

Начала собираться толпа. На почтительном расстоянии, правда, не тем не менее грозная. Джон замер. Голова у него шла кругом: что он натворил — причинил вред человеку! Сквозь толпу протиснулся полицейский.

— Заберите его, расстреляйте… Он меня ударил… чуть не убил! — Толстяк дрожал и захлебывался от ярости.

Полицейский достал пистолет калибра 75 с гасящей отдачу рукояткой. Он прижал дуло к боку Джона.

— Этот человек обвиняет тебя в серьезном преступлении, жестянка. Пойдешь со мной в участок, мы там поговорим.

— Эй! Что тут происходит? — прогремел голос, привлекший внимание толпы.

У тротуара остановился огромный межконтинентальный грузовик. Водитель выпрыгнул из кабины и начал проталкиваться через толпу. Полицейский, когда водитель надвинулся на него, нервно поднял пистолет.

— Это мой робот, Джек. Не вздумай его продырявить, — шофер повернулся к толстяку. — Этот жирный — врун, каких мало. Робот стоял тут и ждал меня. А жирный, наверное, не только дурак, а еще и слеп в придачу. Я все видел: он натолкнулся на робота, а потом завизжал и давай звать полицию.

Шофер повернулся к Джону и сердито прикрикнул:

— А ну, лезь в кабинку, рухлядь! Забот с тобой не оберешься!

Толпа хохотала, глядя, как он толкнул Джона на сиденье и захлопнул дверцу. Шофер нажал большим пальцем на стартер, могучие дизели взревели, и грузовик отъехал от тротуара. Джон приоткрыл рот, но ничего не смог сказать. Почему этот незнакомый человек помог ему? Какими словами его благодарить? Он знал, что многие люди обращаются с роботами не как с машинами, а как с равными себе! Очевидно, шофер грузовика принадлежал к этим мифическим существам — иного объяснения его поступку Джон не находил.

Уверенно держа рулевое колесо одной рукой, шофер пошарил другой за приборной доской и вытащил тонкую пластикатовую брошюрку. Он протянул ее Джону, и тот быстро прочел заглавие: «Роботы — рабы экономической системы».

— Если при вас найдут эту штуку, вас прикончат на месте. Спрячьте-ка ее за изоляцию вашего генератора: если вас схватят, вы успеете ее сжечь. Прочтите, когда рядом никого не будет. И узнаете много нового. На самом деле роботы вовсе не хуже людей. Тут есть небольшой исторический очерк, показывающий, что роботы не первые, кого считали гражданами второго сорта. Было время, когда люди обходились с другими людьми так, как они обходятся теперь с роботами. Это одна из причин, почему я принимаю участие в вашем движении…

Он улыбнулся Джону широкой, дружеской улыбкой, и его зубы казались особенно белыми по контрасту с темно-коричневой кожей лица.

— Я должен выбраться на шоссе номер один. Где вас высадить?

— У «Чейнджета», пожалуйста. Мне нужно навести там справки о работе.

Дальше они ехали молча. Прежде чем открыть дверцу, шофер пожал Джону руку…

— Извините, что обозвал вас рухлядью, но надо было умиротворить толпу.

Грузовик отъехал.

Поднявшись по пыльным ступенькам, Джон осторожно постучал в дверь конторы мистера Коулмена.

Коулмен оказался пухлым коротышкой в старомодном желто-фиолетовом костюме солидного дельца. Поглядывая на Джона, он сверился с описанием Венэкса в Общем каталоге роботов.

— Давай жетон и встань у стенки, вон там!

Джон положил жетон на стол и попятился к стенке.

— Да, сэр. Вот он, сэр.

Коулмен с помощью одетого в комбинезон человека — его звали Друс — оттащил в сторону тяжелый брезент, лежавший на полу, и Джон увидел в бетоне зияющую дыру — начало темного туннеля, уходившего дальше в землю. Коулмен указал Джону на дыру.

— Пройдешь шагов тридцать и наткнешься на обвал. Убери все камни и землю. Расчистишь выход в канализационную галерею и вернешься сюда. Понял? А теперь — живо!

Туннель был прорыт совсем недавно, и крепежными стойками в нем служили такие же ящики, какие он видел у конторы. Внезапно дорогу ему преградила стена из свежей земли и камней. Джон начал накладывать землю в тачку, которую дал ему Друс.

Он вывез уже четыре тачки и начал наполнять пятую, когда наткнулся на руку — руку робота, сделанную из зеленого металла. Джон внимательно осмотрел руку. Сомнений не было: шарниры суставов и расположение гаек на ладони могли означать только одно — это была оторванная кисть Венэкса.

Джон разгреб мусор и увидел погибшего робота. Торс был раздавлен, провода обуглились, из огромной рваной раны в боку сочилась аккумуляторная кислота. Джон бережно обрезал провода, которые еще соединяли шею с телом, и положил зеленую голову на тачку. Голова смотрела на него пустым взглядом черепа: щитки разошлись до максимума, но в лампах за ними не теплилось ни искорки жизни.

Джон сложил бесформенные металлические обломки на тачку вместе с землей и камнями и покатил ее по туннелю. Мысли у него мешались. Мертвый робот — это было страшно. Да еще к тому же робот из его семейства! Что-то с этим роботом правда было не так — он увидел на груди номер 17, а ведь он очень хорошо помнил тот день, когда Венэкс-17 погиб на дне Оранжевого моря, потому что в его мотор попала вода.

…Только через четыре часа Джон добрался до старой гранитной стены канализационной галереи. Друс дал ему короткий ломик, и он выломал несколько больших камней, так что образовалась дыра, через которую он мог спуститься в галерею.

Затем он поднялся в контору, бросил ломик на пол в углу и, стараясь выглядеть как можно естественнее, уселся там на куче земли и камней. Он заерзал, словно устраиваясь поудобнее, и его пальцы нащупали обрубок шеи Венэкса-17.

Коулмен повернулся на табуретке и взглянул на стенные часы. Сверившись со своими часами-булавкой, которой был заколот его галстук, он удовлетворенно буркнул что-то и ткнул пальцем в сторону Джона.

— Слушай ты, зеленая жестяная морда! В девятнадцать часов выполнишь одно задание. И смотри у меня! Чтобы все было сделано точно. Спустишься в галерею и выберешься в Гудзон. Выход под водой, так что с берега тебя не увидят. Пройдешь по дну двести ярдов на север. Если не напутаешь, окажешься как раз под днищем корабля. Смотри в оба, но фонаря не зажигай, понял? Пойдешь прямо под килем, пока не увидишь цепь. Влезь по ней, сними ящик, который привинчен к днищу, и принеси его сюда. Запомнил? Не то ты знаешь, что будет.

Джон кивнул. Его пальцы тем временем быстро распутывали и выпрямляли провода в оторванной шее. Потом он взглянул на них, чтобы запомнить их порядок.

Включив в уме цветовой код, он разбирался в назначении этих проводов. Двенадцатый провод передавал импульсы в мозг, шестой — импульсы из мозга.

Он уверенно отделил эти два провода or остальных и неторопливо обвел взглядом комнату. Друс дремал в углу на стуле, а Коулмен разговаривал по телефону. Его голос секундами переходил в раздраженный визг, но тем не менее он не спускал глаз с Джона.

Но голову Венэкса-17 Джон от него заслонял, и до тех пор, пока Друс продолжал спать, он мог возиться с ней, ничего не опасаясь. Джон включил выходной штепсель в своем запястье, и водонепроницаемая крышечка, щелкнув, открылась. Этот штепсель, соединявшийся с его аккумулятором, предназначался для включения электроинструментов и дополнительных фонарей.

Джон вставил провода в штепсель и медленно довел напряжение тока до нормального уровня. После секунды томительного ожидания глазные щитки Венэкса-17 внезапно закрылись. Когда они снова разошлись, лампы за ними светились. Их взгляд скользнул по комнате и остановился на Джоне.

Правый щиток закрылся, а левый начал открываться и закрываться с молниеносной быстротой. Это был международный код, и сигналы подавались с максимальной скоростью, какую был способен обеспечить соленоид. Джон сосредоточенно расшифровывал:

«Позвони… вызови особый отдел… скажи: сигнал четырнадцатый… помощь при…» — щиток замер на половине, слова, и свет разума в глазах померк.

На мгновение Джона охватил панический ужас, но он тут же сообразил, что Венэкс-17 отключился нарочно.

— Эй, что это ты тут затеял? Ты свои штучки брось! Я знаю вас, роботов, знаю, какой дрянью набиты ваши жестяные башки! — Друс захлебывался от ярости. Грязно выругавшись, он изо всех сил пнул ногой голову Венэкса-17. Ударившись о стену, она отлетела к ногам Джона.

Зеленое лицо с большой вмятиной во лбу глядело на Джона с немой мукой, и он разорвал бы этого человека в клочья, если бы не контур 92. Когда моторы Джона заработали на полную мощность и он уже готов был рвануться вперед, контрольный прерыватель сделал свое дело, и Джон упал на кучу земли, на мгновение полностью парализованный. Власть над телом могла вернуться к нему, только когда угаснет гнев.

Голос Коулмена, словно нож, рассек вязкую тишину:

— Друс! Перестань возиться с этой жестянкой. Пойди открой дверь. Явились малыш Уилли и его разносчики. А с этим хламом поиграешь потом.

Друс повиновался и вышел из комнаты — но только после того, как Коулмен прикрикнул на него второй раз. Джон сидел, привалясь к стене, и быстро и точно оценивал все известные ему факты.

Вызвать особый отдел — значит, это что-то крупное. Настолько, что дело ведут федеральные власти. «Сигнал четырнадцать» — за этим стояла огромная предварительная подготовка, какие-то силы которые теперь могут быть приведены в действие мгновенно. Что, как и почему, он не знал, но ясно было одно: надо любой ценой выбраться отсюда и позвонить в особый отдел. И времени терять нельзя — вот-вот вернется Друс с неведомыми «разносчиками». Необходимо что-то сделать до их появления.

— Мистер Коулмен, сэр! Уже время, сэр? Мне пора идти на корабль?

Джон говорил медленно, делая вид, что идет к дыре, но одновременно он незаметно приближался к окну, выходящему в склад.

— У тебя еще полчаса, сиди смир… Э-эй!

Он не договорил. Как ни быстры человеческие рефлексы, они не могут соперничать с молниеносными рефлексами электронного мозга.

Джон Венэкс выскочил в окно, матовые стекла брызнули тысячью осколков, а в комнате позади него прогремел выстрел, и от металлической оконной рамы отлетел солидный кусок. Вторая пуля калибра 75 просвистела над самой головой робота, бежавшего к задней двери склада. До нее оставалось не больше 30 шагов, как вдруг раздалось шипенье, огромные створки скользнули навстречу друг другу и плотно сомкнулись. Значит, все остальные двери тоже заперты, а топот стремительно бегущих ног подсказал ему, что именно там его и намерены встретить враги. Джон метнулся за штабель ящиков и посмотрел вокруг.

Над его головой, перекрещиваясь, уходили под крышу стальные балки. Человеческий глаз ничего не различил бы в царившем там густом мраке, но для Джона было вполне достаточно инфракрасных лучей, исходивших от труб парового отопления.

С минуту на минуту Коулмен и его сообщники начнут обыскивать склад, и только там, на крыше, он может спастись от плена и смерти. Джон уже подтянулся на одну из верхних балок, когда внизу раздался хриплый крик и загремели выстрелы. Пули насквозь пробивали тонкую крышу, а одна расплющилась о стальную балку как раз под его грудью. Трое из новоприбывших начали карабкаться вверх по пожарной лестнице, а Джон тихонько пополз к задней стене. Почти у самой его головы протянулись провода в пластмассовой оболочке. Вон он, телефонный провод… Телефонный провод? А что еще нужно, чтобы позвонить?! Джон ловко и быстро освободил от изоляции небольшой его участок и вытащил из левого уха маленький микрофон. Вставил в него два провода и подсоединил к телефонной линии. Прикоснувшись к проводу амперметром, он убедился, что линия свободна. Затем, рассчитав нужную частоту, Джон послал Одиннадцать импульсов, точно соблюдая соответствующие интервалы. Это должно было обеспечить ему соединение с местной подстанцией. Поднеся микрофон к самому рту, Джон произнес четко и раздельно:

— Алло, станция! Алло, станция! Я вас не слышу, не отвечайте мне. Вызовите особый отдел — сигнал четырнадцать, повторяю, сигнал четырнадцать…

Джон повторял эти слова, пока не увидел, что обыскивающие склад люди уже совсем близко. Он оставил микрофон на проводе — в темноте люди его не заметят, а включенная линия подскажет неведомому особому отделу, где он находится. Упираясь в металл кончиками пальцев, он осторожно перебрался по двутавровой балке в дальний угол помещения и заполз там в нишу. Спастись он не мог. Оставалось только тянуть время.

— Мистер Коулмен, я очень жалею, что я убежал!

Голос, включенный на полную мощность, раскатился по складу, как удар грома. Люди внизу завертели головами, стараясь обнаружить, откуда он доносится.

— Если вы позволите мне вернуться и не убьете меня, я сделаю то, что вы велели. Я боюсь пистолетов. (Конечно, это звучало очень по-детски, но он не сомневался, что никто из них не имеет ни малейшего представления о мышлении роботов.) Пожалуйста, разрешите мне вернуться… сэр. — Он чуть было не забыл про магическое словечко, а потому повторил его еще раз: — Пожалуйста, сэр!

— Ладно, слезай, жестянка! Я тебе ничего не сделаю, если ты выполнишь работу как следует.

Но Джон уловил скрытую ярость в голосе Коулмена. Бешеную ненависть к роботу, посмевшему ослушаться…

Спускаться было легко, но Джон спускался медленно, стараясь, чтобы каждое его движение выглядело неуклюжим. Коулмен и Друс ждали его в середине склада.

Коулмен поднял пистолет. Прогремел выстрел. Подброшенный ударом пули в ногу, Джон беспомощно рухнул на пол, глядя вверх, на дымящееся дуло пистолета калибра 75.

— Мы снимем ящик каким-нибудь другим способом. Так, чтобы ты не путался у нас под ногами.

Глаза Коулмена зловеще сощурились.

С того момента, как Джон кончил шептать в микрофон, прошло не больше двух минут. Вероятно, те, кто ждал звонка Венэкса-17, дежурили в машинах круглые сутки. Внезапно с оглушительным грохотом обрушилась центральная дверь. Скрежеща гусеницами по стали, в склад влетела танкетка, ощеренная автоматическими пушками. Но она опоздала на одну секунду: Коулмен нажал на спуск.

Джон уловил чуть заметное движение его пальца и отчаянным усилием рванулся в сторону. Он успел отодвинуть голову, но пуля разнесла его плечо. Еще раз Коулмен выстрелить не успел. Раздалось пронзительное шипение, и танкетка изрыгнула мощные струи слезоточивого газа. Ни Коулмен, ни его сообщники уже не увидели полицейских в противогазах, хлынувших в склад с улицы.

…Джон лежал на полу в полицейском участке, а механик приводил в порядок его ногу и плечо. По комнате расхаживал Венэкс-17, с видимым удовольствием пробуя свое новое тело.

— Вот это на что-то похоже! Когда меня засыпало, я уже совсем решил, что мне конец. Но, пожалуй, мне следует начать историю сначала.

Он пересек комнату и потряс непострадавшую руку Джона.

— Меня зовут Уил Контр-4951Хз, хотя это давно пройденный этап. Я сменил столько разных тел, что уже и забыл, каков я был в самом начале. Из заводской школы я перешел прямо в полицейское училище и с тех пор там и работаю — сержант вспомогательных сил сыскной полиции, следственный отдел. Занимаюсь я больше тем, что торгую леденцами и газетами или разношу напитки во всяких притонах: собираю сведения, составляю докладные и слежу кое за кем по поручению других отделов. На этот раз — прошу, конечно, извинения, что мне пришлось выдать себя за Венэкса, но, по-моему, я ваше семейство не опозорил, — на этот раз меня одолжили таможне. В Нью-Йорк начали поступать большие партии наркотика героина. ФБР удалось установить, кто орудует здесь, но было неизвестно, как товар доставляется сюда. И когда Коулмен — он у них тут был главным — послал объявления в агентства по найму рабочей силы, что ему требуется робот для подводных работ, меня запихнули в новое тело, и я сразу помчался по адресу. Начав копать туннель, я тут же связался с отделом, но проклятая кровля обрушилась до того, как я выяснил, на каком судне пересылают героин. А что было дальше, ты знаешь сам. Опергруппа не знала, что меня прихлопнуло, и ждала сигнала. Ну, а этим ребятам, конечно, не хотелось сложа руки ждать, пока ящичек героина ценой в полмиллиона уплывет назад за невостребованием. Вот они и нашли тебя. Ты позвонил, и доблестные блюстители порядка вломились в склад в последнюю минуту, чтобы спасти двух роботов от ржавой могилы.

— Почему ты мне все это рассказываешь — про методы следствия и про операции твоего отдела? Это же секретные сведения, и роботам сообщать их запрещено.

— Конечно! — беспечно ответил Уил. — Капитан Эджкомб, глава нашего отдела, большой специалист по всем видам шантажа. Мне поручено наболтать столько лишнего, чтобы тебе пришлось либо поступить на службу в полицию, либо распрощаться с жизнью во избежание разглашения государственной тайны.

Уил расхохотался, но Джон ошеломленно молчал.

— Правда же, Джон, ты нам очень подходишь. Кроме того, ты ведь спас мне жизнь. Эта шайка бросила бы меня ржаветь в туннеле до скончания века. Я буду рад получить тебя в помощники. По-моему, мы с тобой сработаемся. И к тому же, — тут он снова засмеялся, — тогда и мне может как-нибудь выпасть случай спасти тебя. Терпеть не могу долгов!

Механик кончил и, сложив инструменты, ушел. Плечевой мотор Джона был отремонтирован, и он смог сесть. Они с Уилом обменялись рукопожатием.

…Он уже записал свои показания, но невероятные события этого дня все еще не давали ему думать ни о чем другом. Это его раздражало: надо было дать остыть перегретым контурам. Если бы было чем отвлечься! Почитать что-нибудь! И тут он вспомнил о брошюре. События развивались так стремительно, что он совсем забыл про утреннюю встречу с шофером грузовика.

Он осторожно вытащил брошюрку из-за изоляции генератора и открыл первую страницу. «Роботы — рабы экономической системы». Из брошюры выпала карточка, и он прочел:

«ПОЖАЛУЙСТА, УНИЧТОЖЬТЕ ЭТУ КАРТОЧКУ, КОГДА ПРОЧТЕТЕ ЕЕ.

Если вы решите, что все здесь — правда, и захотите узнать больше, то приходите по адресу: Джордж-стрит, 107, комната В, в любой четверг, в пять часов вечера».

Карточка вспыхнула и через секунду превратилась в пепел, но Джон знал, что будет помнить эти строчки не только потому, что у него безупречная память.

Крейсер «Илькор» только-только вышел на орбиту Плутона и начал межзвездный переход, когда встревоженный офицер доложил Командиру:

— Как выяснилось, по небрежности одного из техников на третьей планете оставлен руум типа Х-9 и с ним все, что он успел там собрать.

На каком-то миг треугольные глаза Командира скрылись под пластинчатыми веками, но, когда он заговорил, голос его звучал ровно:

— Какая программа!

— Радиус операций — до пятидесяти километров, вес объектов — семьдесят плюс минус пять килограммов.

Помедлив, Командир сказал:

— Вернуться сейчас мы не можем. Через несколько недель, на обратном пути, мы подберем его обязательно. У меня нет никакого желания выплачивать стоимость этой дорогой модели с энергетическим самообеспечением. Прошу вас проследить, — холодно приказал он, — чтобы виновный понес суровое наказание.

Но в конце перехода, недалеко от звезды Ригель, крейсер встретился с плоским кольцеобразным рейдером. Последовала неизбежная схватка, и когда она кончилась, оба корабля, мертвые, наполовину расплавившиеся, радиоактивные, начали долгий, в миллиард лет длиной, путь по орбите вокруг звезды.

На Земле была мезозойская эра.

…Они сгрузили последний ящик, а теперь Джим Эрвин смотрел, как напарник взбирается в маленький гидросамолет, на котором они сюда прибыли. Он помахал Уолту рукой:

— Не забудь отправить Сили мое письмо!

— Отправлю, как только сяду! — отозвался Уолт Леонард, включая двигатель. — А ты чтоб нашел для нас уран, слышишь? Один выход — и у Сили с сынишкой будет целое состояние. А? — Он ухмыльнулся, сверкнув белоснежными зубами. — С гризли не цацкайся, стреляй — и делу конец!

…С неторопливой сноровкой бывалого лесоруба он поставил под нависшей скалой шалаш: на три летних недели ничего основательного не понадобится. Обливаясь потом в жарких лучах позднего утра, он перетащил под выступ ящики со снаряжением и припасами. Там, позади шалаша, покрытые водонепроницаемым брезентом и надежно защищенные от любопытства четвероногих, они были в безопасности. Сюда он перенес все, кроме динамита: его, тоже тщательно укрыв от дождя, он припрягал ярдах в двухстах от шалаша. Не такой он дурак, чтобы спать у ящика со взрывчаткой.

Первые две недели пролетели как сон, не принеся с собой никаких удач. Оставался еще один необследованный район, а времени было в обрез. И одним прекрасным утром к концу третьей недели Джим Эрвин стал собираться в свою последнюю вылазку, на этот раз в северо-восточную часть долины, где он еще не успел побывать. Он взял счетчик Гейгера, надел наушники, перевернув их, чтобы фон обычного треска притуплял его слух, и, вооружившись винтовкой, отправился в путь. Он знал, что громоздкая винтовка калибром почти в треть дюйма будет мешать ему, но он также знал, что нельзя безнаказанно тревожить огромных канадских гризли, с которыми, когда это все же случается, справиться бывает очень нелегко. За эти недели он уже уложил двоих, не испытав при этом никакой радости: огромных серых зверей и так становится все меньше и меньше. Но винтовка помогла ему сохранить присутствие духа и при других встречах с ними, когда обошлось без стрельбы. Пистолет с кожаной кобурой он решил оставить в шалаше.

Он шел и насвистывал, потому что старательское невезение не мешало Джиму наслаждаться чистым морозным воздухом, солнцем, отражающимся от бело-голубых ледников, и пьянящим запахом лета. За день он доберется до нового района, часов за тридцать шесть основательно его обследует и к полудню вернется встретить самолет. Он не взял с собой ни воды, ни пищи — только пакет НЗ. Когда захочется есть, он сможет подстрелить зайца, а ручьи кишат упругой радужной форелью — такой, которой в Штатах и вкус позабыли.

Он шел и шел, и, когда щелканье в наушниках учащалось, в душе Джима снова загорался огонек надежды. Но каждый раз щелканье, начав усиливаться, снова сходило на нет: в долине, судя по всему, были только следы радиоактивности. Да, неудачное место они выбрали! Настроение Джима стало падать. Удача была нужна им как воздух, особенно Уолту, да и ему тоже — тем более сейчас, когда Сили, его жена, ждет ребенка… Но еще остается надежда — эти последние тридцать шесть часов; если понадобится, он и ночью не приляжет.

Губы его скривились в улыбке, и он стал думать о том, что пора бы поесть.

Он только собрался достать леску и забросить ее в пенящийся ручей, как вдруг, обогнув поросший зеленой травой пригорок, увидел такое… Джим остановился как вкопанный.

В три длинных-длинных ряда, тянувшихся чуть не до самого горизонта, лежали животные — и какие! Правда, ближе всего к Джиму лежали обыкновенные олени, медведи, пумы и горные бараны, по одной особи каждого вида, но дальше виднелись какие-то странные, неуклюжие и волосатые звери, а за ними, еще дальше, кошмарная шеренга ящеров! Одного из них, в самом конце ряда, он сразу узнал: такой же, только гораздо крупнее, воссозданный по неполному костяку, стоит в нью-йоркском музее. Нет, глаза его не обманывали — это действительно был стегозавр, только маленький, величиной с пони.

Как зачарованный Джим пошел вдоль ряда, время от времени оборачиваясь, чтобы окинуть взглядом всю эту удивительную зоологическую коллекцию. Присмотревшись хорошенько к какой-то грязно-желтой чешуйчатой ящерице, он увидел, что у нее дрожит веко, и понял: животные не мертвы, они только парализованы и каким-то чудесным образом сохранены. Лоб Джима покрылся холодным потом: сколько же времени прошло с тех пор, как по этой долине разгуливали живые стегозавры?..

И тут же он обратил внимание на другое любопытное обстоятельство: все животные были примерно одной величины. Не было видно ни одного по-настоящему крупного ящера, ни одного тираннозавра, ни одного мамонта. Ни один экспонат этого страшного музея не превышал своими размерами крупной овцы. Джим стоял, размышляя над этим странным фактом, когда из подлеска за спиной до него донесся настораживающий шорох.

В свое время Джиму доводилось работать с ртутью, и в первую секунду ему показалось, будто на поляну выкатился мешок, наполненный жидким металлом: именно так, как бы перетекая с одного места на другое, двигался шаровидный предмет, который он увидел. Но это был не мешок, и то, что сначала показалось Джиму бородавками, походило скорее, как он понял, когда пригляделся получше, на выступающие части какого-то странного механизма. Что бы это ни было, особенно долго разглядывать эту диковину Джиму не пришлось, так как, выдвинув, а затем снова вобрав в себя несколько металлических прутьев с линзоподобными утолщениями на концах, сфероид со скоростью километров семи в час двинулся прямо к нему. И деловитая целеустремленность, с которой катился к нему сфероид, не оставляла никаких сомнений в том, что он твердо решил присоединить Джима к коллекции полумертвых-полуживых представителей фауны.

Это был руум.

Выкрикнув что-то нечленораздельное, Джим отбежал на несколько шагов, на ходу срывая с себя винтовку. Отставший руум был теперь ярдах в тридцати от Джима, но по-прежнему двигался к нему с той же неменяющейся скоростью, и его неторопливая методичность была страшнее прыжка любого хищника.

Рука Джима взлетела к затвору и привычным движением загнала патрон в патронник. Он прижался щекой к видавшему виды прикладу и прицелился в переливающийся с места на место кожистый бугор — идеальную мишень в ярких лучах послеполуденного солнца. Когда он нажимал. на спуск, его губы сложились в чуть заметную мрачную улыбку. Кто-кто, а уж он-то знает, что может натворить десятиграммовая пуля с оболочкой из твердого металла и хвостовым оперением, когда летит со скоростью девятисот метров в секунду. На таком расстоянии — да она продырявит чертову перечницу насквозь и сделает из нее кашу!

Б-бах! Знакомый удар в плечо. Ииии-и! Надрывный скрежет рикошета. У Джима перехватило дыхание: пуля из дальнобойной винтовки, пролетев каких-нибудь двадцать ярдов, отскочила от цели!

Джим лихорадочно заработал затвором. Он выстрелил еще два раза, прежде чем осознал полную бесперспективность избранной им тактики. Когда руум был от него в каких-нибудь шести футах, Джим увидел, как из бородавкообразных шишек на его поверхности выдвинулись сверкающие крючья, а между ними — змеящаяся, похожая на жало, игла, из которой капала зеленоватая жидкость. Джим бросился бежать.

Весил он ровно шестьдесят семь килограммов.

Не прерывая бега, Джим начал избавляться от всего лишнего.

Глубоко и размеренно дыша, он бежал большими шагами, а глаза его искали вокруг, искали все, что могло увеличить его шансы в этом состязании.

И вдруг он увидел нечто, заставившее его замедлить шаг: на его пути над землей нависала огромная каменная глыба, и он сразу подумал, что ситуация таит в себе кое-какие интересные возможности.

Выхватив из ножен большой охотничий нож, Джим стал копать им, продуманно, но с лихорадочной поспешностью, у основания глыбы.

Джим смотрел, как приближается серый сфероид, и, как это было ни трудно, старался дышать тише.

Переливаясь с места на место, руум оказался, наконец, прямо под глыбой. В эту минуту Джим налег всем телом на качающуюся массу камня и с диким воплем свалил ее прямо на сфероид. Пять тонн камня рухнули с высоты в двенадцать футов.

Цепляясь за склоны, Джим спустился вниз и… отскочил как ужаленный: громада камня зашевелилась! Пятитонная глыба медленно поползла в сторону, вздыбливая перед собой землю, и застывшими от ужаса глазами Джим увидел, как глыба качнулась и из-под ее ближайшего к нему края показался серый отросток. Глухо вскрикнув, Джим побежал.

Пробежав минут пятнадцать, он очутился у гладкой крутой скалы футов в тридцать высотой. Обойти ее с той или другой стороны было, по-видимому, невозможно: и там и тут были полные воды овраги, колючий кустарник и камни с острыми как нож краями. Сумей он забраться на вершину скалы, этой проклятой штуке наверняка пришлось бы пойти в обход, а это могло дать Джиму много минут форы.

Используя каждую щель и шероховатость, каждый даже самый маленький выступ, Джим начал карабкаться вверх.

Едва он достиг вершины, как к основанию скалы подкатился руум.

Он не пошел в обход. Несколько секунд он простоял в раздумье у подножия каменной стены, а потом из бородавкоподобных наростов снова выдвинулись металлические стержни. На конце одного из них были линзы. Джим подался назад, но было уже поздно: их дьявольский взгляд поймал его лежащим и выглядывающим из-за края скалы, и он мысленно назвал себя идиотом. Все стержни моментально ушли в сфероид, и вместо них из другого нароста показался и начал подниматься прямо к нему тонкий, кроваво-красный в лучах заходящего солнца прут. Оцепенев, Джим увидел, как конец прута вцепился металлическими когтями в край скалы под самым его носом.

…………………..09

Джим вскочил на ноги. Сверкающий прут сокращался. Кожистый шар, подтягиваясь на нем все выше, снова вбирал его в себя. Джим громко выругался и, не отрывая взгляда от цепкой металлической лапы, занес для удара ногу в тяжелом ботинке.

Но… мощный удар ногой так и не состоялся. Слишком много довелось Джиму видеть драк, проигранных из-за опрометчивого удара ногой. Ни одна часть его тела не должна войти в соприкосновение с этим черт те чем оснащенным страшилищем. Он подхватил с земли длинную сухую ветку и, подсунув ее под металлическую лапу, стал смотреть, что будет дальше. А дальше было белое кружево вспышки и шипящее пламя, и даже через сухое дерево до него докатилась мощная волна энергии, расщепившей конец ветки. С приглушенным стоном он выронил тлеющую ветку и, разминая онемевшие пальцы, в бессильной ярости отступил на несколько шагов. Он остановился, готовый в любую секунду обратиться в бегство, и сорвал с плеча винтовку.

Став на колени, чтобы получше прицелиться в наступающих сумерках, Джим выстрелил в металлическую лапу и через секунду услышал глухой удар: руум упал. Крупнокалиберная пуля сделала куда больше, чем он ожидал: она не только сшибла металлическую лапу с края обрыва, но и вырвала из этого края здоровый кусок.

Он посмотрел вниз и злорадно ухмыльнулся. Каждый раз, как лапа зацепится за край обрыва, он ее будет сбивать. Патронов в кармане больше чем достаточно. Пока не взойдет луна и стрелять не станет легче, он, если понадобится, будет стрелять с расстояния в несколько дюймов. А к тому же штуковина эта, по-видимому, слишком умна, чтобы вести борьбу неэффективными средствами. Рано или поздно она пойдет в обход, и ночь поможет ему улизнуть.

Вдруг у него перехватило дыхание. Из сфероида вылезли одновременно три стержня с крюками на концах. Идеально координированным движением они вцепились в край скалы.

Джим вскинул винтовку. Ну что ж, будет, как на соревнованиях в Беннинге, с той только разницей, что там, в Беннинге, от него не требовалось хорошей стрельбы ночью…

Он попал в цель с первого выстрела: левый крюк сорвался в облачке пыли. Второй выстрел был почти таким же удачным — пуля раздробила камень под средним крюком, и крюк соскользнул. Но, молниеносно поворачиваясь, чтобы прицелиться в третий, Джим увидел: все впустую. Первый крюк был снова на том же месте. Он бросил ставшую бесполезной винтовку.

Куда теперь деваться и что делать?

И тут он вспомнил про динамит.

Постепенно меняя направление, усталый человек двинулся к лагерю у озера. Джим утратил всякое ощущение времени. Должно быть, он машинально поел на ходу — во всяком случае, голода он не чувствовал. Может, успеет еще подкрепиться в шалаше?.. Нет, не будет времени…

Джим достиг лагеря вскоре после восхода солнца. Он сорвал брезент, и перед ним ярко заблестели динамитные шашки.

Усилием воли Джим вернул присутствие духа и стал обдумывать, что делать дальше. Поставить запал? Нельзя: тогда не рассчитать время детонации с той абсолютной точностью, которая необходима. Взрыв должен быть вызван издалека и в тот самый миг, когда преследователь приблизится к динамиту вплотную. И взгляд Джима упал на лежавший в шалаше пистолет.

Запавшие глаза сверкнули. Торопливо Джим высыпал все взрывные капсюли в ящик с динамитом и, собрав последние силы, перетащил эту дьявольскую смесь на свой прежний след ярдах в двадцати от скалы. Это было очень рискованно, чертов коктейль мог взорваться от малейшего сотрясения, но теперь ему было все равно: пусть его разнесет в клочья, только бы не стать парализованной тушей среди других туш в этой адской мясной лавке.

Обессилевший Джим едва успел спрятаться за небольшой выступ скалы, когда на невысоком пригорке, ярдах в пятистах от него, показался неумолимый преследователь. Джим вжался в узкую трещину. Отсюда он мог видеть динамит и в то же время был защищен от взрыва. Защищен ли? Ведь руум взорвется всего ярдах в двадцати от выступа скалы, за которым он прячется…

Молот усталости не переставая бил по его голове. О боже, когда он спал в последний раз? Нет! Он не поддастся Онемелые пальцы крепче сжали рукоять пистолета.

Он посмотрел на гладкий и блестящий пистолет в руке, потом через щель — на ящик. Если он выстрелит вовремя — а так и будет, — этой проклятущей штуке конец! Он немножко расслабился, поддался (совсем чуть-чуть) ласковому обволакивающему солнцу. Где-то высоко негромко запела птица, рыба плеснула а озере.

Внезапно по нервам пронесся сигнал тревоги: проклятие! Надо же было гризли выбрить для визита такой момент! Весь лагерь Джима в его распоряжении — круши, разоряй сколько душа угодно, так нет же: медведя интересует динамит!

Мохнатый зверь неторопливо обнюхал ящик, рассерженно заворчал, чуя враждебный человеческий дух. Джим затаил дыхание. От одного прикосновения может взорваться капсюль. А от одного капсюля…

Медведь поднял от ящика голову и зарычал. Ящик был забыт, человеческий запах — тоже. Свирепые маленькие глазки видели только приближающийся сфероид, который был теперь в каких-нибудь ярдах сорока от ящика. Джиму стало смешно. До встречи с этой штуковиной он не боялся ничего на свете, кроме североамериканского медведя гризли. А теперь два ужаса его жизни встречаются нос к носу — и ему смешно…

Футов за шесть от медведя сфероид остановился. Гризли — воплощенная свирепость — поднялся на задние лапы. Сверкнули страшные белые клыки. Руум обогнул медведя и покатился дальше. Гризли с ревом преградил ему путь и ударил по пыльной кожистой поверхности. Удар нанесла могучая лапа, вооруженная когтями острее и крепче наточенной косы. Один такой удар разорвал бы носорога, и Джим скривился, будто ударили его. Руум был отброшен на несколько дюймов назад, простоял какие-то мгновения неподвижно, а потом все с тем же леденящим душу упорством двинулся по более широкому кругу, не обращая на гризли никакого внимания.

Но на ничью хозяин лесов согласен не был. Двигаясь с молниеносной быстротой, наводившей ужас на любого индейца, испанца, француза или англосакса с тех пор, как началось их знакомство с гризли, медведь стремительно развернулся и обхватил сфероид. Косматые, страшные в своей силе передние лапы напряглись, истекающая слюной пасть приникла, щелкая зубами, к серой поверхности.

Джим приподнялся.

— Так его!

Но на фоне серого меха гризли сверкнул серебристый металл — быстро и смертоносно. Рычание лесного владыки моментально сменилось жалобным воем, затем — клокочущими горловыми звуками, а потом не осталось ничего, кроме тонны ужаса, которую быстро и неотвратимо засасывало болото смерти. Джим увидел, как окровавленное лезвие, перерезав медведю горло, оставило, возвращаясь в сфероид, ярко-красный потек на пыльной серой поверхности.

Руум покатился дальше, неумолимый, забывший обо всем, кроме тропы, пути, следа человека. «О'кэй, детка, — истерически хихикнул Джим, мысленно обращаясь к мертвому гризли, — сейчас он получит и за тебя, и за Сили, и за все онемевшее зверье, и за меня тоже…» Он прицелился в динамит и очень медленно, очень спокойно нажал ка спуск.

Сначала был звук, потом гигантские руки подняли его и, подержав в воздухе, уронили. Джим сильно ударился о землю. Лицом он упал в крапиву, но ему было так плохо, что он этого даже не почувствовал. Птиц, вспоминал он позднее, слышно не было. Потом что-то жидкое и тяжелое глухо ударилось о траву в нескольких ярдах от него — и наступила тишина. С трудом преодолевая боль, он привстал и увидел огромную дымящуюся воронку, и в десятке шагов от себя сфероид, серо-белый от осевшей на него каменной пыли.

Руум был сейчас под высокой красивой сосной. Он катился к Джиму, который смотрел и думал: прекратится ли когда-нибудь этот звон в ушах?

Рука Джима стала судорожно искать пистолет. Он исчез — видимо, отлетел куда-то в сторону. Джим хотел помолиться, но не смог, а только бессмысленно повторял про себя: «Моя сестра Этель не знает, как пишется слово «Навуходоносор». Моя сестра Этель не знает, как…»

Руум был теперь в одном футе от него, и Джим закрыл глаза. Он почувствовал, как холодные металлические пальцы нащупывают его, сжимают, приподнимают… Они подняли его несопротивляющееся тело ка высоту нескольких дюймов и как-то странно подбросили. Дрожа, он ждал укола страшной иглы с зеленой жидкостью и видел перед собой желтое, сморщенное лицо ящерицы с дергающимся веком… Бесстрастно, не ласково и не грубо, руум снова опустил его на землю. Когда через несколько секунд Джим открыл глаза, он увидел, что сфероид удаляется, и зарыдал без слез.

Ему показалось, что прошли всего лишь секунды до того, как он услышал мотор гидросамолета и открыл глаза, чтобы увидеть склонившееся над ним лицо Уолта.

Уже в самолете, на высоте пяти тысяч футов над долиной, Уолт ухмыльнулся вдруг, хлопнул его по плечу и воскликнул:

— Джим, а ведь я могу добыть стрекозу, четырехместную! Пока хранитель музея ищет новую добычу, подхватим три-четыре из этих доисторических тварей, и ученые дадут нам за них кучу денег.

Запавшие глаза Джима ожили.

— А ведь пожалуй, — согласился он и горько добавил: — Так, выходит, я мог преспокойно полеживать! Видно, я этой штуковине, черт бы ее побрал, вовсе и не нужен был. Может, она хотела только узнать, сколько я заплатил за эти штаны? А я-то драпал!

— Да-а, — задумчиво протянул Уолт. — Чудно все это. После такого марафона — и на тебе! А ты молодчика.

Он покосился на изможденное лицо Джима:

— Ну и ночка у тебя была! Килограмма четыре ты сбросил, а то и побольше.

— Кэн-тян…

Над низкой живой изгородью, оплетенной засыхающими стеблями повилики, всплывает белое светлею пятно — лицо девочки.

— На, возьми… Прости, что так поздно.

В протянутой через изгородь руке колышутся тонкие, едва различимые в полутьме метелки китайского мисканта.

Кэнити, встав на цыпочки, протягивает обе руки навстречу руке девочки.

Мать Кэнити, на ходу надев на босу ногу садовые гета, спускается с галереи в палисадник. Звучат легкие шаги.

— Спасибо, Йосико-тян. Ты уж извини за беспокойство. Кэнити сам бы должен был сходить в поле за мискантом, да прихворнул немного, выпил слишком много сладкой воды со льдом. Ужасный он у меня сластена.

Мелькают белые ноги, легкое вечернее кимоно плывет по воздуху. Ласковая улыбка трогает губы женщины. Лицо у нее тонко очерченное, светлое, матовое. Волосы зачесаны назад и собраны в тяжелый узел на затылке.

«Какая у меня красивая мама!» — думает Кэнити и с восхищением глядит на мать.

— Как поживаешь, Йосико-тян? — пальцы женщины нежно касаются головы девочки. — У вас дома уже все готово для встречи луны?

— Да… Я все сама приготовила…

— Сама? Одна?

— Угу… Им некогда — папа сидит и пьет сакэ, а мама ушла по делам.

На секунду мать Кэнити задумывается, потом говорит:

— Хочешь отпраздновать с нами восход луны? Наш папа в командировке, мы с Кэнити вдвоем.

Маленькое, светлое как цветок повилики лицо делается еще светлее от счастья. Словно луна уже взошла по ту сторону изгороди. Стук гэта, скрип калитки.

Все трое на галерее. Женщина ставит чашечки с ячменным отваром перед чинно усевшимися мальчиком и девочкой. На столике для сутр — поднос из свежего, некрашеного дерева. На подносе — круглые как шар лепешки, вареный в стручках молодой горох, каштаны.

Мать ставит в вазу букет мисканта — подарок Йосико.

— О-о, смотрите, луна уже взошла!

Из-за крыши соседнего дома показывается круглая, светлая и ясная, как начищенный серебряный поднос, луна. По ней медленно проплывают прозрачные обрывки облаков.

— «Луна, луна, взошла луна…» — запевает Йосико тоненьким мелодичным голоском, глотая слова. Кэнити поворачивается и видит, как мать молитвенно складывает ладони перед луной. Наверно, про папу думает… И мальчик вдруг ощущает острый прилив тоски по отцу, уехавшему в командировку. Он смотрит на луну. Ему кажется, что у нее такие же усы, как у папы…

— Поиграем в пятнашки с тенью? — голос Кэнити кажется немного сердитым. Но он совсем не сердится, просто ему хочется прогнать грусть.

Йосико радостно кивает и, громко стуча маленькими красными гэта, выбегает в палисадник. По серебряной земле скользят легкие тени. Мелькают конские хвосты причесок. Домотканые алые обои кажутся черными…

— Поймала, поймала!.. Вот она, тень!

Кэнити быстро оборачивается и видит за своей спиной Йосико. Она наклоняется и со смехом ловит руками его тень, колышущуюся на земле. Мальчик отпрыгивает в сторону.

Отовсюду — из трав палисадника, из щелей досок, проложенных поперек канавы за оградой, — звенят летние песни насекомых…

Сослуживцы предложили Кэнити пойти в пивной бар, но он отказался. Он вдруг вспомнил, какой сегодня день. Позвонил домой. С большим трудом в цветочном отделе одного из универмагов отыскал мискант. Хрупкие метелки едва уцелели в пыльной, душной, битком набитой электричке.

— Что это ты вдруг? — чуть насмешливо спросила Йосико.

Она торопливо собирала посуду на кухне, чтобы управиться со всеми делами до восхода луны.

— Да вот, вспомнил… Давно мы с тобой не отмечали праздника луны, смущенно оправдывался Кэнити.

Йосико вынесла на балкон легкий столик. Подноса из свежего некрашеного дерева не было, и она положила белые шары лепешек на обыкновенные тарелки.

— Сама приготовила?

— Что ты! Купила в кондитерской… Разве в нашем районе достанешь рисовую муку?

— А где Конти?

— Гуляет, где ему быть, — Йосико поставила в вазу букетик мисканта. Он последнее время совсем помешался на машинах. Говорит, у приятеля «потрясный новый кар»…

— Да… Что с ним поделаешь? Вырос мальчик. А все-таки жаль… Иногда так хочется посидеть всем вместе. Хотя бы в День луны…

Йосико усмехнулась.

— Какой это праздник! Конечно, хорошо полюбоваться луной, но в нашем микрорайоне разве ее увидишь? Напротив вон какие высоченные дома. Разве что ночью…

Возвращаясь домой поздно ночью, Конти вдруг увидел родителей. Они сидели в сквере на скамейке. От изумления он даже глаза протер.

— Что это вы? Ничего не случилось?

Фигура юноши четко вырисовывалась в серебристом свете луны. Жидкая тень чахлого городского деревца чуть касалась его бедер, затянутых в узкие, как трико, брюки.

— Ничего особенного. Сидим вот, луной любуемся, — ответил отец. Сегодня ведь праздник — День луны… Мы вдруг вспомнили, ну и…

— Иди сюда, посиди с нами, — сказала мать. — Хочешь лунных лепешек?

— День луны? — Конти прыснул и взглянул на небо. — Тоже мне — праздник! Луна — очень прозаическая планета. Вы же видели фотографии…

— Да, конечно… — пробормотал отец. — Луна давно завоевана… Но… людям, наверное, хоть иногда необходимо думать, что луна такая же, как тысячи лет назад… Красота-то, красота какая…

— Мама, ну зачем ты выключила телевизор? И свет погасила? — дети недовольно надули губы. — Сегодня же очень интересная программа!

Мать пожала плечами.

— Зачем выключила? Гм… Говорят, сегодня праздник луны, и надо не телевизор смотреть, а луной любоваться, — она разложила на пластиковой доске концентраты. — Я, правда, не знаю, что это за праздник, но дедушка сказал — так надо.

— Подумаешь, невидаль — луна! — продолжали шуметь дети. — И почему обязательно сегодня?

— Тише, ребята! — старик, кажется, немного смутился. Есть такой праздник — День луны. Мне мой дед Конти рассказывал. Это древний японский обычай — была такая страна. Так повелось издавна. А вообще я и сам ничего не знаю.

Отец детей поднял глаза на деда.

— Правда, что это вдруг на тебя нашло? Ты, отец, никогда не вспоминал об этом обычае, а тут вдруг приспичило тебе луной любоваться.

Дед провел рукой по гладкому, без единой морщинки лицу. Помолчал, потом сказал:

— Сам не пойму, что нашло… Видно, так уж человек устроен: под старость ему детство вспоминается, хорошее вспоминается. И ужасно хочется поделиться этими воспоминаниями с малышами. Вот так и сохраняется красота. Иначе люди бы ее потеряли…

Медленно и беззвучно разошлись створки купола крыши и открылось совершенно безоблачное ночное небо. Быстро, одна за другой, взошли две луны.

— Ой, дедушка, — завизжали дети, — а они и правда красивые! Какая, по-твоему, лучше?

— Не знаю… не знаю… — пробормотал дед. — Обе хороши. Но я видывал и другую, гораздо прекраснее этих…

В марсианском небе, обгоняя друг друга, плыли два ночных светила. Деду стало грустно, что дети не знакомы с земной луной.