Владыка Аргоса[2] Акрисий, не родив ни единого мужского наследника на царство, обратился с вопросом к Дельфийскому оракулу: как и когда возникнет наследник? Ответ жрицы встревожил Акрисия не на шутку:

Акрисий обожал дочь ДАНАЮ, свое единственное дитя, но жизнь любил еще больше. Из слов оракула следовало, что Акрисию необходимо сделать все возможное, чтобы никакой половозрелый мужчина к Данае даже не приближался. Запертую в сверкающем неприступном узилище Данаю осыпáли любыми земными благами и окружали любыми спутницами женского пола, каких она только пожелает. В конце концов, говорил себе Акрисий, сердце-то у него не камень.

Царь запер бронзовые покои[3] от любых вторжений, но не учел похоть всевидящего, всеизощренного Зевса, чей взор пал на Данаю, и олимпиец уже размышлял, как бы проникнуть в запечатанные покои и насладиться. Зевсу нравились препятствия. В своей долгой любовной биографии царь богов, гоняясь за желанными самками, а иногда и самцами, превращался во всевозможные причудливые предметы. Зевс понимал: чтобы завладеть Данаей, ему придется придумать что-нибудь получше всяких обычных быков, медведей, вепрей, жеребцов, орлов, оленей и львов. Тут понадобится нечто чуть более диковинное…

Однажды ночью сквозь узкую щель слухового окна просочился золотой ливень, пал на бедра Данаи и проник в нее[4]. Может, и нетрадиционный это вариант соития, но Даная забеременела, в свой срок при помощи верных девушек-служанок родила здорового смертного мальчика и назвала его ПЕРСЕЕМ.

Помимо крепкого здоровья, как и положено смертному младенцу, Персей оказался наделен парой могучих легких, и как бы Даная и ее помощницы ни пытались, подавить вопли и крики младенца им не удалось, шум проник сквозь бронзовые стены узилища – и достиг ушей отца Данаи двумя этажами выше.

Страшна была ярость Акрисия, увидевшего внука.

– Кто посмел пробраться в твои покои? Назови его имя, и его оскопят, замучают и удавят его же кишками.

– Отец, похоже, ко мне сошел сам Владыка Неба.

– Ты хочешь сказать, – кто-нибудь, заткните ребенка! – что это был Зевс?

– Не стану врать, отец, это он.

– Да уж конечно. Небось братец какой-нибудь клятой служанки из твоих, а?

– Нет, отец, было, как я сказала. Зевс.

– Если этот паршивец не перестанет вопить, я удавлю его подушкой.

– Он просто голоден, – сказала Даная, прикладывая Персея к груди.

Акрисий лихорадочно размышлял. Несмотря ни на какие разговоры о подушке, царь понимал, что нет страшнее проступка, чем убийство кровника. Если прикончит родственника, из загробного мира явятся эринии и будут гнать его до самого края земли, жечь железными кнутами, пока не освежуют заживо. Не оставят его, пока не сведут с ума. И все же пророчество оракула означало, что позволить внуку выжить нельзя. А что, если?…

Следующей ночью, пока не видят болтливые горожане, Акрисий запер Данаю и младенца Персея в деревянном сундуке. Солдаты заколотили крышку и швырнули сундук со скалы в море.

– Вот так, – сказал Акрисий, отряхивая руки, словно снимая с себя всякую ответственность. – Если сгинут – а сгинут-то они точно, – никто не скажет, что это впрямую из-за меня. Море виновато, скалы и акулы. Виноваты боги. Я ни при чем.

И с этими лукавыми словами самоутешения хорек Акрисий проводил взглядом сундук, прыгающий по волнам.

Брошенный в бурные волны морские деревянный сундук било и швыряло от острова к острову, от берега к берегу, однако ни о скалы не расколотило, ни на мягкий песок в целости и сохранности не вынесло.

Во тьме сундука Даная кормила ребенка и ждала, когда настанет им конец. На второй день их тяжкого бурного странствия Даная ощутила могучий рывок, а затем устрашающий удар. Через несколько мгновений неподвижности она услышала, как крышка сундука скрипнула и сдвинулась. Внутрь тут же прорвался свет, а с ним – сильный запах рыбы и вопли чаек.

– Так-так, – произнес приветливый голос. – Ну и улов!

Сундук попал в рыбацкие сети. Заговоривший подал Данае сильную руку и помог выбраться из сундука.

– Не бойся, – сказал он, хотя, по правде говоря, испугался сам. Что это все значит? – Меня зовут Диктис[5], а это моя команда. Мы тебя не обидим.

Остальные рыбаки столпились вокруг, застенчиво улыбаясь, но Диктис отпихнул их подальше.

– Не напирайте на госпожу. Не видите, что ли, она утомилась? Хлеба и вина давайте.

Через два дня они пристали к Серифосу, родному острову Диктиса. Он отвел Данаю с Персеем в свой маленький домик за дюнами.

– Жена моя умерла родами сына, а потому Посейдон, может, послал вас мне взамен – не в том смысле, что… – поспешно добавил он, смутившись. – Я, конечно же, не жду… Никаких требований к тебе как…

Даная рассмеялась. Неподдельная доброта и простота – как раз в таких условиях она и хотела растить своего ребенка. Ей самой в жизни очень не хватало бесхитростной благожелательности.

– Ты так добр, – сказала она. – Мы принимаем твое предложение, правда, Персей?

– Да, мама, пусть будет по-твоему.

Нет, это не Чудо Говорящего Младенца. На Серифосе миновало семнадцать лет. Персей вырос в красивого и сильного юношу. Спасибо приемному отцу Диктису, Персей – уверенный и умелый рыбак. Стоя в лодке в неспокойном море, он способен попасть острогой в стремительную рыбу-меч и выхватить пальцами форель из быстрых вод ручья. Бегает он проворнее, бросает дальше и прыгает выше, чем любой юнец на Серифосе. Борется врукопашную, объезжает диких мулов, умеет доить коров и укрощать быков. Он порывист, временами немного хвастлив, но Даная вправе гордиться им и считать лучшим и самым храбрым мальчиком на острове.

Непритязательность обиталища Диктиса показалась Данае тем более примечательной, когда узнала она, что этот скромный рыбак – брат ПОЛИДЕКТА, царя Серифоса. Владыка острова – гордый, жестокий, бесчестный, жадный, похотливый, безудержный и капризный – был воплощением всего, чего у Диктиса не было. Поначалу он почти не обращал внимания на гостью Диктиса. Однако с годами его черное сердце все сильнее бередила тяга к красавице-матери того юнца, того дерзкого мальчишки.

Чутье подсказало Персею самый раздражающий способ вклиниваться между матерью и царем. Полидект завел привычку заявляться в гости, когда брата наверняка нет дома, но всякий раз гадкий Персей тут как тут:

– Мама, мама, ты не видела мои беговые сандалии?… Мама, мама! Пошли к скалам, засеки, сколько у меня получится не дышать под водой.

Ох до чего же раздражало.

Наконец Полидект придумал, как отослать Персея подальше. Он воспользуется тщеславием юнца, его гордостью и бахвальством.

Всем юношам на острове разослали приглашения во дворец на пир в честь решения Полидекта просить руки ГИППОДАМИИ, дочери царя ЭНОМАЯ из Писы[6]. Смелый и неожиданный жест. Так же, как оракул предрек царю Акрисию Аргосскому смерть от руки внука, сказано было Эномаю, что погибнуть ему от руки зятя. Чтобы не допустить замужества дочери, любому, кто дерзал просить ее руки, Эномай предлагал состязаться в гонке на колесницах: проигравший расстается с жизнью. Эномай был в тех краях лучшим колесничим – больше десятка голов юношей, надеявшихся на лучшее, украшали деревянные штыри, что окружали поле гонок. Гипподамия была очень красива, Писа – очень богата, и соискатели не переводились.

О том, что Полидект решил тряхнуть стариной, Даная узнала с восторгом. Ей уже давно докучало его присутствие, а от неожиданной новости, что сердце Полидекта принадлежит другой, Данае стало легче. До чего великодушно это – позвать ее сына на пир и тем самым показать, что царь не держит обид.

– Это честь – такое приглашение, – сказала она Персею. – Не забудь вежливо поблагодарить царя. Не пей много и постарайся не разговаривать с набитым ртом.

Полидект усадил юного Персея на почетное место по правую руку от себя и все подливал да подливал ему крепкого вина. Поймал юношу на крючок и выводил его, как Персей играл бы с рыбой.

– Да, эта гонка на колесницах уж точно будет не из легких, – сказал он. – Но лучшие семьи Серифоса пообещали мне по лошади. Можно ли просить тебя и твою мать?…

Персей вспыхнул. Его нищета – вечный источник неловкости. У всех юношей, с кем он состязался в спорте, с кем устраивал рукопашные бои, охотился и гонялся за девчонками, были слуги и конюшни. А Персей по-прежнему жил в каменной рыбацкой лачуге за дюнами. У его дружка Пирро имелся раб, которому надлежало обмахивать хозяина опахалом в жаркие ночи. Персей спал под открытым небом на песке, и уж скорее ущипнет его клешней краб и тем разбудит, нежели служанка с кружкой свежего молока.

– У меня, вообще говоря, нет лошадей как таковых, – промолвил Персей.

– Лошадей как таковых? Не знаю, известно ли мне, что такое «лошадь как таковая».

– Я ничем, вообще говоря, не владею, кроме одежды, которая на мне. О, у меня есть коллекция ракушек, говорят, они однажды могут значительно вырасти в цене.

– Ох батюшки. Ох батюшки. Вполне понимаю. Конечно же. – Сочувственная улыбка ранила Персея глубже любой кривой ухмылки. – С моей стороны это чересчур – рассчитывать на твою помощь.

– Но я хочу тебе помочь! – воскликнул Персей чуть громче необходимого. – Все, что могу, я сделаю. Скажи что.

– Правда? Ну, есть одно дело, но…

– Какое?

– Нет-нет, это уж слишком.

– Скажи мне, чтó это…

– Я всегда надеялся, что однажды кто-нибудь добудет мне… но как тут просить тебя, ты же еще мальчик.

Персей грохнул по столу кулаком.

– Добудет тебе – что? Только скажи. Я силен. Я смел. Я находчив, я…

– …немножко пьян.

– Я знаю, о чем говорю… – Персей шатко встал и произнес так, чтобы все в зале услышали: – Скажи мне, чего ты желаешь, мой царь, и я добуду это. Скажи.

– Что ж, – проговорил Полидект, горестно и обреченно пожимая плечами, как человек, загнанный в угол. – Раз уж юный герой настаивает, есть кое-что вечно желанное для меня. Добудешь ли ты голову МЕДУЗЫ?

– Да запросто, – отозвался Персей. – Голову Медузы? Считай, она у тебя.

– Правда? Не шутишь?

– Клянусь бородой Зевса.

Чуть погодя Персей, спотыкаясь, добрел через пески к дому; мать уже ждала его.

– Ты припозднился, солнышко.

– Мам, а что за Медуза такая?

– Персей, ты пил?

– Может, и пил. Бокал всего-то.

– Икал без счета – вот что мне слышно.

– Нет, ну правда, какая такая Медуза?

– А тебе зачем?

– Да имя уловил и задумался.

– Если перестанешь метаться туда-сюда, как лев в клетке, и сядешь, я тебе объясню, – сказала Даная. – Медуза, по слухам, была юной красавицей, которую уестествил морской бог Посейдон[7].

– Уестествил?

– К несчастью, это произошло на пороге храма богини Афины. Она так рассердилась на это святотатство, что покарала Медузу.

– А Посейдона не покарала?

– Боги друг друга не карают – во всяком случае, такое бывает редко. Они карают нас.

– И как же Афина покарала Медузу?

– Она превратила ее в горгону.

– Ну и ну, – проговорил Персей, – а что такое «горгона»?

– Горгона – это… Ну, горгона – ужасное чудище, у нее клыки, как у вепря, бритвенно острые когти из меди и ядовитые змеи вместо волос.

– Да ты что!

– Так говорят.

– А что такое «уестествил» все же?

– Веди себя прилично, – сказала Даная, шлепнув сына по руке. – На всем белом свете есть еще два таких же чудища, как она, – Стено и Эвриала, но они родились горгонами. Они бессмертные дочери древних морских божеств – Форкия и Кето.

– А эта Медуза тоже бессмертная?

– Вряд ли. Она же была когда-то смертной…

– Точно… и если… ну, допустим… кто-то собрался отыс-кать ее?

Даная рассмеялась.

– Глупец этот человек. Горгоны живут вместе где-то на острове. У Медузы есть одно особое оружие – оно жутче даже ее волос-змей, ее клыков и когтей.

– И что же это за оружие?

– Один ее взгляд превращает тебя в камень.

– В смысле?

– В смысле, что, если вы встретитесь с ней взглядами хоть на миг, ты окаменеешь.

– От ужаса?

– Нет, окаменеешь – превратишься в камень. Застынешь навеки. Как статуя.

Персей поскреб подбородок.

– Ой. Так вот что такое Медуза? Я как-то надеялся, что она окажется какой-нибудь исполинской курицей – ну или свиньей.

– А тебе это все зачем?

– Ну, я вроде как пообещал Полидекту, что принесу ему ее голову.

– Ты… что?

– Ему нужна была лошадь, понимаешь, и как-то речь зашла об этой Медузе, и я возьми да скажи, что добуду царю Медузину голову.

– Ты завтра же поутру вернешься во дворец и скажешь Полидекту, что ничего такого делать не будешь.

– Но…

– Никаких «но». Я запрещаю безоговорочно. О чем он вообще думал? Неслыханно. Так, давай-ка ложись, проспись от выпитого. На будущее: не больше двух чаш за вечер, ясно тебе?

– Да, мама.

Персей убрался в постель, как было велено, однако проснулся в бунтарском настроении.

– Я уеду с острова и найду эту Медузу, – заявил он за завтраком и, что бы Даная ни говорила, стоял на своем. – Я дал слово при всех. Это вопрос чести. Я уже дорос, чтобы странствовать. Искать приключений. Ты же знаешь, какой я шустрый и сильный. Какой хитрый и находчивый. Мне нечего бояться.

– Потолкуй ты с ним, Диктис, – отчаявшись, сказала Даная.

Диктис с Персеем гуляли по пляжу почти все утро. Когда они вернулись, Данае результат не понравился.

– Персей дело говорит, Даная. Он уже вырос, чтобы принимать самостоятельные решения. Медузу он, конечно, никогда не найдет. Даже если она существует. Отпусти его на материк, пусть жизни нюхнет. Скоро вернется. Он вполне способен о себе позаботиться.

Прощаясь, мать обливалась слезами и страдала, а сын гладил ее по руке и утешал.

– Все со мной будет хорошо, мам. Ты знаешь хоть кого-нибудь, кто бегает быстрее меня? Ну что плохого может со мной случиться?

– Я никогда не прощу Полидекта, никогда.

Ну хоть что-то, подумал Диктис.

Он отвез Персея в лодке на большую землю.

– Не доверяй тем, кто предлагает тебе что бы то ни было за так, – поучал Диктис пасынка. – Много найдется таких, кто захочет с тобой дружить. Кому-то доверять можно, а кому-то нет. Не пялься по сторонам, будто впервые оказался в большом порту или городе. Вид имей скучающий и уверенный. Словно знаешь, что тут куда. И не бойся просить наставлений у оракулов.

В какой мере Персей последует этим замечательным советам, Диктис предвидеть не мог. Мальчишку он любил, а еще больше любил его мать, и ему горестно было оказаться сообщником в этом глупом приключении. Но, как сам он сказал Данае, Персея с пути не своротишь, и если б они с матерью расстались, наговорив друг другу всякого вгорячах, отсутствие Персея было бы переносить еще тяжелее.

Когда добрались они до материка, Персей подумал, что рыбацкая лодочка Диктиса смотрится очень маленькой и убогой рядом с большими кораблями у пристани. Человек, которого он звал отцом с тех самых пор, как научился говорить, вдруг показался Персею таким же маленьким и убогим. Обнял его Персей пылко и нежно, принял серебряные монеты, что сунули ему в руку. Пообещал, что постарается прислать на родной остров весточку, как только возникнут достойные новости, и, терпеливо выстояв на набережной, махал вслед Диктису и его лодочке, хотя отчаянно рвался разведывать этот неведомый новый мир материковой Греции.

Суета большого города на материке смутила Персея, сбила с толку. Никому, казалось, нет до него дела – если только кто-нибудь не пытался выжулить у него то немногое серебро, какое при нем имелось. Довольно скоро Персей понял, что Диктис прав: чтобы вернуться к Полидекту с головой Медузы, нужно искать совета. Оракул Аполлона в Дельфах далеко, но зато он бесплатный для всех желающих[8].

Персей встал в длинную очередь просящих и через два долгих дня наконец оказался перед жрицей[9].

– Чего желает знать Персей?

Персей тихонько охнул. Она знает, кто он такой!

– Я, ну, я… я хочу знать, как мне найти и убить Медузу, которая горгона.

– Персею предстоит отправиться в землю, где люди питают себя не золотым зерном Деметры, а плодами дубового дерева.

Персей ждал, что ему скажут еще что-нибудь, но больше не услышал ни словечка. Жрец потянул его в сторону.

– Проходим, проходим, пифия свое сказала. Ты задерживаешь очередь.

– Ты, видимо, не знаешь, что она имела в виду?

– Мне есть чем заняться, я не выслушиваю каждое пророчество из ее уст. Не сомневайся: сказанное – мудро и истинно.

– Но как люди выживают на плодах дуба?

– На плодах дуба? Нет такого. Давай-давай, не задерживайся.

– Я знаю, что она имела в виду, – проговорила старушка, одна из многих постоянных посетителей, что ежедневно приходили посидеть на траве и поглядеть, как очередь просящих движется навстречу своей судьбе. – Пифия велела тебе навестить оракула в Додоне.

– Другого оракула? – У Персея екнуло сердце.

– Люди там делают муку из желудей, что падают с дубов, священных для Зевса. Болтают, что те деревья умеют говорить. Додона далеко на севере, миленький, – просипела она. – Очень далеко!

И впрямь. Невеликий запас серебра, какой был у Персея, истощился, и, странствуя на север, спал он среди живых изгородей, а питался едва ли не одними дикими фигами да орехами. Когда добрался в Додону, смотрелся он, видимо, совсем уж жалко, поскольку местные женщины обошлись с ним ласково. Погладили по голове и накормили ломтями вкуснейшего хлеба из дубовой муки, толсто намазанными ядреным козьим творогом и подслащенными медом.

– Приходи рано поутру, – посоветовали они. – Дубы разговорчивее в прохладные часы, до полуденного солнца.

Когда на рассвете следующего дня Персей отправился к дубовой роще, над округой висела пелена тумана.

– Кхм, доброе утро? – обратился он к деревьям, чувствуя себя необычайно глупо. Дубы и впрямь вздымались высоко, горделиво и величаво, но ни ртов у них не имелось, ни лиц с каким бы то ни было понятным выражением.

– Кто говорит?

Персей вздрогнул. Это голос, вне всяких сомнений. Спокойный, негромкий, женский, но сильный и очень властный.

– Готовы помочь.

Еще один голос! В этом, кажется, слышалась тень насмешки.

– Меня зовут Персей. Я пришел…

– О, я знаю, кто ты, – произнес, выступая из теней, молодой мужчина.

Он был юн, поразительно хорош собой и чрезвычайно необычно одет. Если не считать набедренной повязки, шляпы с узенькими полями и крылатых сандалий, мужчина был наг[10]. Персей заметил двух змей, свивавшихся вокруг жезла в руках у незнакомца.

Позади него возникла женщина со щитом. Высокая, суровая и красивая. Стоило ей вскинуть на Персея взгляд серых глаз, как Персей ощутил потрясающий прилив чего-то такого, что он не смог толком определить. Решил, что эта женщина просто величественна, и потому склонил голову.

– Не бойся, Персей, – проговорила она. – Твой отец прислал нас помочь тебе.

– Мой отец?

– Он и наш отец, – сказал юноша. – Пастырь туч, Податель бурь.

– Отец-небо, Повелитель небесной тверди, – продолжила сиятельная женщина.

– З-З-Зевс?

– Он самый.

– Вы хотите сказать, что это правда? Зевс – мой отец?

Персей никогда не верил материной безумной байке о том, как Зевс явился ей золотым дождем. Считал, что его настоящий отец – какой-нибудь бродячий музыкант или лудильщик, чьего имени она так и не узнала.

– Истинная правда, брат Персей, – сказала высокая женщина.

– Брат?

– Я Афина, дочь Зевса и Метиды.

– Гермес, сын Зевса и Майи, – сказал молодой человек, кланяясь.

То, что он узнал далее, юнцу с тихим детством принять было непросто. Двое олимпийцев рассказали ему, что Зевс присматривает за ним с самого его рождения. Это он направил деревянный сундук в сети Диктиса. Это он следил за Персеем, пока тот мужал. Зевс видел, как Персей принял вызов Полидекта. Восхитился его отвагой и отправил двух своих любимых детей помочь их единокровному брату в его походе за головой Медузы.

– Вы собираетесь мне помогать? – спросил Персей. На такое он и не смел рассчитывать.

– Убить за тебя горгону нам нельзя, – сказал Гермес, – зато мы можем помочь чуть-чуть склонить удачу на твою сторону. Они тебе пригодятся. – Тут он глянул вниз и показал на свои сандалии. – К моему брату Персею, – велел он. Сандалии на лодыжках бога расшнуровались и подлетели к Персею. – Сперва сними свои.

Персей разулся, и новые сандалии тут же сели ему на ноги.

– У тебя будет достаточно времени, чтобы к ним привыкнуть, – сказала Афина, веселясь от того, как Персей загарцевал, будто плясун.

– Ты их сбиваешь с толку, – сказал Гермес. – Чтобы лететь, ступнями грести не надо. Просто думай.

Персей закрыл глаза и напрягся.

– Да ну не так, будто тебе облегчиться надо. Просто вообрази себя в воздухе. Вот! Теперь понял.

Персей открыл глаза и обнаружил, что вознесся в воздух. Рухнул с громким «бум».

– Упражняйся. Это самое главное. А вот тебе шапка от нашего дяди АИДА. Надень – и станешь незримым для всех.

Персей принял шапку.

– У меня для тебя тоже есть кое-что, – сказала Афина.

– О. – Персей отложил шапку и взял в руки предмет, который Афина протянула ему. – Сума?

– Может пригодиться.

После сандалий-самолетов и шапки-невидимки простая бурая кожаная сума несколько разочаровывала, но Персей постарался не подать вида.

– Как это мило – я уверен, что пригодится.

– Да-да, – сказала Афина, – но есть у меня и еще кое-что. Вот, возьми… – Она подала ему оружие с коротким клинком, изогнутое, как серп. – Берегись, лезвие очень острое.

– Это точно! – сказал Персей, сося окровавленный большой палец.

– Называется гарпа, срежет что угодно.

– Из адамантина сделана, – добавил Гермес. – Точная копия великого серпа, какой Гея изготовила для Кроноса.

– И вот еще тебе щит, единственный в своем роде, – сказала Афина. – Называется эгида. Обязательно следи за тем, чтобы его поверхность всегда зеркально сияла, как сейчас.

Персей прикрыл глаза от яростного рассветного солнца, отразившегося в полированной бронзе.

– Замысел в том, чтобы ослепить Медузу этим сиянием?

– Как лучше всего применить этот щит, тебе предстоит придумать самому, но, поверь, без этого щита ты точно проиграешь бой.

– И погибнешь, – добавил Гермес. – Будет очень жаль.

Персей едва мог сдержать нетерпение. Крылышки у него на ступнях затрепетали, и Персей пошел на взлет. Раз-другой взмахнул гарпой.

– Поразительно это все. Что мне делать дальше?

– Помочь мы тебе можем лишь в некоторых пределах. Тебе как герою придется совершать поступки самостоятельно и самому принимать…

– Я герой?

– Можешь им стать.

Такими они были пригожими, Гермес с Афиной. Сияли. Что бы ни делали – все им давалось без всяких зримых усилий. Рядом с ними Персей сам себе казался заполошным и неуклюжим.

Словно прочтя его мысли, Афина сказала:

– Ты привыкнешь и к эгиде, и к серпу, и к сандалиям, и к шапке и суме. Это все внешнее. Если ум и дух устремлены к цели, все остальное приложится. Расслабься.

– Но сосредоточься, – добавил Гермес. – Расслабление без сосредоточенности – путь к неудаче.

– Сосредоточенность без расслабления – путь к неудаче не менее верный, – сказала Афина.

– В общем, собраться… – суммировал Персей.

– Именно так.

– …но спокойно?

– Соберись спокойно. Все верно.

Персей несколько раз вдохнул и выдохнул, надеясь, что получается расслабленно и при этом сосредоточенно, собранно – и спокойно.

Гермес кивнул.

– Кажется, у этого юноши великолепные шансы на успех.

– Но эти – чудесные! – дары не способны мне помочь вот с чем – с поисками горгон. Я спрашивал у всех подряд, но о том, где обитают горгоны, все говорят разное. На каком-то острове, далеко-далеко в море – и больше толком ничего. На каком острове? В каком море?

– Этого мы тебе сказать не можем, – произнес Гермес, – но слыхал ли ты о ФОРКИДАХ?

– Никогда.

– Их иногда именуют ГРАЙЯМИ, или Седыми, – сказала Афина. – Они дочери Форкия и Кето – как и их сестры, горгоны Стено и Эвриала.

– Они старые, – добавил Гермес. – Такие старые, что на троих у них один глаз и один зуб.

– Найди их, – сказала Афина. – Они знают всё, но ничего не говорят.

– Если они ничего не говорят, – начал Персей, – что в них толку? Мне серпом им пригрозить?

– Ой, нет, придется придумать что-нибудь поизощреннее.

– Что-нибудь гораздо хитрее, – молвил Гермес.

– Но что?

– Ты, несомненно, додумаешься. Грай можно найти в пещере на диких берегах Кисфены – это общеизвестно.

– Желаем тебе большой удачи, брат Персей, – сказала Афина.

– Расслабленно, однако сосредоточенно – самое главное, – повторил Гермес.

– Прощай…

– Удачи…

– Погодите, погодите! – вскричал Персей, но силуэты богов уже начали тускнеть в ярком утреннем свете и вскоре исчезли совсем. Персей остался один посреди рощи священных дубов. – Ну хоть серп настоящий, – сказал Персей, разглядывая ранку на пальце. – Сума тоже настоящая, и сандалии. Эгида опять же…

– Ты пытаешься меня ослепить?

Персей резко обернулся.

– Поосторожней щитом размахивай, – вновь послышался раздраженный голос. Казалось, он исходил из самой середки ближайшего дуба.

– Так, значит, вы, деревья, все же умеете разговаривать, – сказал Персей.

– Конечно, умеем.

– Обычно предпочитаем помалкивать.

– Мало что стоит произносить вслух.

Теперь словно загомонила вся роща.

– Понимаю, – сказал Персей. – Но, может, вам не жалко будет показать мне, в какой стороне Кисфена?

– Кисфена? Это в Эолии.

– Скорее, во Фригии на самом деле, – вклинился другой голос.

– Я бы сказал, в Лидии.

– Ну уж во всяком случае на востоке.

– К северу от Ионии, но к югу от Пропонтиды.

– Не обращай на них внимания, юноша, – загремел старый дуб, шурша листвой. – Они понятия не имеют, о чем толкуют. Лети над островом Лесбос, а затем вдоль побережья Мисии. Пещеру Седых сестер не заметить невозможно. Она под скалой, что напоминает ласку.

– Горностая она напоминает, хочешь ты сказать, – пискнул юный саженец.

– Выдру, верно же?

– Я бы предположил – куницу.

– Скала напоминает хорька – и ничто другое.

– Я сказал – ласку и имел в виду ласку, – заявил старик, содрогаясь снизу доверху так, что закачалась крона.

– Спасибо, – проговорил Персей. – Мне и впрямь пора.

Забросив суму за плечо, повесив серп на пояс и покрепче взявшись за щит, Персей насупился, чтобы пробудить сандалии, и с торжествующим воплем рванул в небесную синь.

– Удачи! – вскричали дубы.

– Ищи скалу, похожую на мартышку…

Когда Персей изящно – носки вытянуты – приземлился на берегах Мисии рядом с пещерой в скале, чьи очертания снаружи напоминали, на его взгляд, раздавленную крысу, день почти завершился. Глянув на запад, Персей увидел, как солнечная колесница ГЕЛИОСА из медной сделалась красной и, завершая свой дневной пробег, мчала к землям ГЕСПЕРИД.

Персей отправился ко входу в пещеру и надел шапку, подаренную Гермесом, – колпак Аида. Не успела шапка оказаться на голове у Персея, как длинная тень, что шагала по песку рядом с ним, исчезла. От надвинутой на глаза шапки-невидимки все вокруг потемнело и слегка затуманилось, но все же видно было достаточно.

«Это все не пригодится», – сказал он себе, оставляя серп, суму и щит на песке у входа в пещеру.

Двинулся на голоса и мерцание света вдоль длинного, петлявшего коридора. Свет делался все ярче, голоса – громче.

– Подошла моя очередь на зуб!

– Да я его только что вставила.

– Тогда пусть ПЕМФРЕДО мне хотя бы глаз даст.

– Ой, да хватит брюзжать, ЭНИО…

Персей вошел под каменные своды и увидел в неверном свете лампы, висевшей сверху, трех фантастически старых женщин. Лохмотья их облачений, растрепанные волосы и обвислая плоть были серы, как камни пещеры. У одной сестры в оголенных деснах нижней челюсти торчал единственный желтый зуб. В глазнице у другой сидело одинокое глазное яблоко, взгляд пугающе метался туда-сюда, то вверх, то вниз. Все как Гермес и говорил: один глаз и один зуб на троих.

На полу громоздилась гора костей. Грызла кость и сестра с зубом – обдирала с нее гнилое мясо. Сестра с глазом тоже взяла себе кость и разглядывала ее пристально и любовно. Третья сестра – без глаза и без зуба – резко вскинула голову и принюхалась.

– Чую смертного, – взвизгнула она, тыкая пальцем в ту сторону, где стоял Персей. – Смотри, Пемфредо. Разуй глаз!

Взгляд Пемфредо, сестры с глазом, дико заметался из стороны в сторону.

– Нет там никого, Энио.

– Говорю тебе, есть. Смертный. Я его унюхала! – вопила Энио. – Куси его, ДИНО[11]. Бери на зуб. Кусай! Закусай до смерти!

Персей тихонько подобрался поближе, очень стараясь не наступать на разбросанные кости.

– Дай мне глаз, Пемфредо! Клянусь, я чую смертную плоть.

– На, держи. – Пемфредо извлекла глаз из глазницы, и та, которую звали Энио, жадно протянула руку.

Персей шагнул вперед и выхватил глаз.

– Что такое? Кто? Что?

Персей толкнул Дино, сестру с зубом. Воспользовавшись тем, что Дино от изумления разинула рот, Персей выдернул зуб у нее изо рта и с хохотом отпрянул.

– Добрый вечер, дамы.

– Зуб! Зуб, кто-то украл зуб!

– Где глаз? У кого глаз?

– У меня ваш зуб, сестры, – у меня же и глаз ваш.

– Верни их!

– Ты не имеешь права!

– Всему свое время, – проговорил Персей. – Могу и вернуть этот мутный старый глаз и этот гнилой старый зуб. Мне они без надобности. Конечно, так же запросто я мог бы выкинуть их в море…

– Нет! Нет! Молим тебя!

– Молим…

– Все зависит от вас, – сказал Персей, вновь и вновь обходя сестер по кругу. Когда б ни оказывался он рядом, старухи тянули к нему костлявые руки, пытались схватить его, но он всякий раз оказывался проворнее.

– Чего тебе надо?

– Сведений. Вы стары. Вы многое знаете.

– Что тебе сообщить?

– Как найти ваших сестер горгон?

– А чего тебе от них надо?

– Хочу забрать Медузу к себе домой. По крайней мере, частично.

– Ха! Глупец. Она тебе петрификацию устроит.

– Окаменеешь ты то есть.

– Я учен. Я знаю, что такое «петрификация», – сказал Персей. – Предоставьте мне обо всем этом беспокоиться, просто скажите, как найти остров, на котором они живут.

– Ты нашим милым сестрам зла желаешь.

– Говорите – или я выброшу в море сперва глаз ваш, а следом и зуб.

– У Ливии! – вскричала сестра Энио. – Остров у берегов Ливии.

– Доволен?

– Они тебя убьют и попируют на твоей плоти, а мы про то узнаем и порадуемся, – проскрежетала Дино.

– Отдавай-ка глаз и зуб теперь.

– Само собой, – сказал Персей. Эти карги, может, и стары, подумал он про себя, но когти у них острые, а сами они свирепы и мстительны. Лучше выиграть немного времени. – Вот что я вам скажу. Давайте-ка поиграем, – произнес он. – Закрывайте глаза и считайте до ста… Ой. Ну да. Глаза закрывать необязательно. Просто считайте до ста, а я пока спрячу зуб и глаз. Обещаю оставить их где-то тут, в пещере. Без мухлежа. Раз, два, три, четыре…

– Будь ты проклят, дитя Прометеево!

– Чтоб у тебя мясо на костях сгнило да поотваливалось!

Персей стремительно кружил по пещере, считая вместе со старухами.

– Спасибо сказали бы лучше… девятнадцать, двадцать… а не кляли меня, – приговаривал он, покуда старухи изрыгали все более мерзкие и жуткие гадости. – Сорок пять, сорок шесть… ну правда же, с вами века напролет ничего более увлекательного не происходило… шестьдесят восемь, шестьдесят девять… вы об этом дне будете судачить не век и не два. Не начинайте искать, пока до ста не доберетесь, не мухлевать мне тут!

Персей вернулся тем же коридором к выходу из пещеры на просторный пляж и услыхал голоса грай позади – они бранились, буянили и брызгали слюной.

– Прочь с дороги, прочь с дороги!

– Нашла, нашла!

– Да это осколок кости просто, дурища старая!

– Глазик! Нашла глазик!

– Отпусти мой язык!

Прицепляя на места серп и щит, Персей улыбался. Зуб и глаз он спрятал как следует. Седые провозятся с поисками не один день. Персей не сомневался: они и не помыслят прервать эти поиски и призвать какую-нибудь птицу или тварь морскую, чтобы предупредила сестер об опасности. Да пусть бы и призвали – у него замечательное вооружение. Щит, эгида – хотя… Почему Афина так настаивала, чтобы Персей полировал щит до блеска?

Он вознесся над поверхностью моря и направил полет к берегам Ливии.

Лунная колесница СЕЛЕНЫ уже поднялась в небеса, а Персей прочесывал море, ища обитель горгон. Нашел он ее довольно быстро – скорее, цепочка скальных выступов, нежели остров, все укрыто туманом. Персей спустился ниже туманной пелены. Жидкий лунный свет едва проникал сюда. Паря над островом, Персей разобрал, что за каменные утесы он принял жизнеподобные статуи: тюленей, морских птиц – и мужчин. И даже нескольких женщин и детей. До чего это необычно – сад скульптур в таком удаленном и сумрачном месте.

А вот и горгоны. Все три лежали кружком и крепко спали, сплетя руки в нежных сестринских объятиях. Не совсем такие, как описывала их Даная. У всех трех имелись бронзовые зубы и когти, как мать и говорила, но лишь у одной вместо шевелюры – живые, извивающиеся змеи, совсем уж по-особому и до жути красивые. Это, должно быть, и есть Медуза. Она была мельче двух других сестер. Лунный свет озарял гладкое лицо. У остальных кожа была чешуйчатая, свисала складками. Глаза у Медузы были закрыты, и Персей не мог устоять – смотрел на эти сомкнутые веки, зная, что достаточно им открыться, как в тот же миг жизнь его закончится. Один лишь взгляд – и…

Ох ну и глупец же он! Статуи, что высились со всех сторон, – не искусство, не плоды трудов некоего одаренного скульптора, это окаменевшие от встречи с Медузиным взглядом.

Сандалии бесшумно подняли его в воздух. Он расчехлил кривой клинок гарпы и выставил перед собой щит. Что дальше? Внезапно он понял, почему Афина велела держать щит начищенным. Ему нельзя смотреть в глаза Медузы, но вот ее отражение… это другое дело.

Персей подал щит вперед и слегка наклонил его так, чтобы видеть спавшую внизу троицу, ясно отраженную в сияющей бронзе.

Любой, кто пытался выщипнуть непослушный волосок из брови, глядя в зеркало в ванной, знает, до чего трудно выполнить столь тонкую задачу в перевернутом мире отражения и не ткнуть себя при этом. У нас слева – там справа, у нас справа – там слева, близкое – далеко, далекое – близко. Персей приспособил зеркало так, чтобы видеть, как сам размахивает серпом.

Но видно не было ничего! Почему зеркало подводит его?

Ну конечно! Проклиная себя за умственную неповоротливость, Персей снял колпак Аида и сунул его в суму. Оказалось, это не так-то просто. С тяжелым серпом в одной руке и еще более тяжелым щитом в другой, в мыслях занятый и опасностью разбудить горгон, и необходимостью поддерживать в сандалиях полетный режим на нужной высоте, Персей, пока прятал шапку, потел и отдувался – но приготовился сосредоточиться и потренировать движения. Теперь он отчетливо видел свой образ в щите и разобрался, как размахивает оружием его отражение.

Сам того не заметив, Персей немного снизился. Посвист лезвия разбудил гадюк на голове у Медузы, они приподнялись и начали плеваться. Поменяв угол наклона щита, Персей увидел, что они смотрят прямиком на него – и шипят. В любой миг Медуза проснется – а заодно и ее несокрушимые сестрицы. Персей приблизился к спавшей Медузе, оружие наизготовку. Отражение в щите показало, что Медуза шевельнулась, веки затрепетали.

Глаза распахнулись.

Персей не знал, чего ждать, – вероятно, уродства и ужаса, но никак не красоты. Однако глаза Медузы, пусть и пылали яростью, оказались таковы, что Персею захотелось отвлечься от их отражения в щите и заглянуть в них по-настоящему. Он отмел это желание и вскинул серп повыше.

Медуза смотрелась в щит. Приподняла голову, чтобы глянуть на Персея впрямую, и оголила горло. Гарпа рассекла воздух, и Персей ощутил, как лезвие режет плоть у нее на шее. Потянулся вниз, схватил голову и сунул ее в суму, пока метавшиеся умиравшие змеи не вонзили в него клыки.

Попытался было взлететь и убраться прочь, но что-то держало его за щиколотки. Две другие горгоны, Стено и Эвриала, с воплями пробудились и тянули его вниз. Персей лягался и брыкался, тем временем призывая сандалии поднимать его повыше. Он пробил свод тумана и воспарил в ясном, залитом луной воздухе, визг взбешенных сестер звенел у него в ушах, но Персей не оборачивался.

А следовало бы, наверное. Увидел бы нечто чрезвычайно примечательное. С того дня, как Посейдон овладел Медузой у храма Афины, она была беременна близнецами. Как только Медуза лишилась головы, тем двоим наконец открылся выход из ее тела. Первым из разверстой раны возник юноша с сияющим золотым оружием. Звался он ХРИСАОРОМ, что означает «Золотой меч».

Оттуда же, откуда Хрисаор, появилась вторая фигура. С того самого дня, как великолепная АФРОДИТА восстала из пенного семени и крови отсеченных яичек Урана, не бывало на свете ничего столь сверхъестественно прекрасного, рожденного из чего-то с виду мерзкого. Близнец Хрисаора – сверкающе-белый крылатый конь. Он забил копытами по воздуху и взлетел в небо, оставив позади своего брата и двух оравших горгон.

Имя тому коню было ПЕГАС.

– Получилось! Получилось! Получилось! – вопил Персей луне.

И впрямь. Надежно спрятав голову Медузы в суме, которую он поначалу счел такой неинтересной, Персей полетел, опьяненный восторгом. Такое его охватило воодушевление, такое ликование, что Персей свернул не туда. Не налево полетел, а направо и вскоре увидел, что движется вдоль незнакомого берега.

Милю за милей пролетал он без устали, но неведомые края внизу озадачивали его все сильнее. И вдруг, с первым проблеском зари, ему открылся поразительный вид. Девица-красавица, нагая, прикованная к скале.

Персей подлетел поближе:

– Что ты тут делаешь?

– А ты как думаешь, что я тут делаю? И будь любезен, взгляд свой не своди с моего лица, если нетрудно.

– Извини… Но как тут не задуматься… может, помочь тебе чем-нибудь?… Меня зовут Персей.

– АНДРОМЕДА, приятно познакомиться. Как тебе удается висеть в воздухе?

– Это долгая история, а у меня вопрос предметнее: чего это ты прикована к скале?

– Ну… – Андромеда вздохнула. – Это все на самом деле из-за моей матери. История тоже долгая, но заняться мне все равно нечем, поэтому чего б не рассказать ее тебе. Мои родители, КЕФЕЙ и КАССИОПЕЯ, – царь и царица.

– А мы сейчас где?

– В Эфиопии, а ты как думал?

– Извини, пожалуйста, давай дальше…

– Это все мама виновата. Она ляпнула вслух, что я красивее, чем все НЕРЕИДЫ и ОКЕАНИДЫ на свете[12].

– Так и есть, вообще-то, – заметил Персей.

– Ой, цыц. Посейдон услыхал эту похвальбу и так разъярился, что отправил чудовищного морского дракона по имени Кит, чтобы тот крушил берег[13]. Никакие корабли не могут теперь причалить, и народ начал голодать. Дело в том, что мы зависим от торговли. Родители обратились за советом к жрецам и жрицам, и те сказали, что ублажить бога, чтоб отозвал Кита, можно лишь одним способом – приковать меня голой к скале. Кит пожрет меня, но зато царство спасется. Ой, а вот и он, смотри, смотри!

Персей огляделся и увидел, как прет к ним по волнам громадное морское чудище. Недолго думая, Персей ринулся в воду, чтобы сразиться с ним.

С восхищением и облегчением наблюдала за всем этим Андромеда, но вскоре ею завладело отчаяние: шли минуты, а Персей все не всплывал. Невдомек было Андромеде, что он – рекордсмен Серифоса по задержке дыхания под водой. Неоткуда ей было знать, что при Персее клинок до того острый, что способен пробить насквозь даже жесткую роговую чешую Кита. Андромеда облегченно вскрикнула, увидев, как веселое торжествующее лицо Персея наконец возникло в волнах – в бурлении крови и ворвани. Персей застенчиво помахал Андромеде, а затем вновь подлетел к ней.

– Глазам своим не верю, – сказала она. – Быть такого не может! Как тебе это удалось?

– Ой, ну как, – проговорил Персей, сбивая с Андромеды кандалы двумя меткими ударами гарпы. – В воде я всегда как дома. Проплыл себе под чудищем и вспорол ему брюхо клинком. Тебя куда подбросить?

Когда они приземлились у царского дворца, Андромеда уже по уши влюбилась в Персея, а он – в нее.

Кассиопея чуть с ума не сошла от радости, увидев дочь живой, и с восторгом узнала, что этот пригожий юный герой станет ей зятем.

Царь Кефей робко проговорил:

– Не забывай, дорогая моя, что Андромеда уже обещана моему брату ФИНЕЮ.

– Вздор, – сказала Кассиопея, – приблизительная договоренность, никакого связывающего обязательства. Финей поймет.

Финей не понял. Брат ЭГИПТА и потомок НИЛА[14], он считал, что союз с Андромедой даст ему возможность объединить два самых могучих царства на реке Нил. Не позволит он какому-то там молокососу с серпом отнять такую мечту. Слухи о том, что молокосос умеет летать, он со счетов сбросил.

И вот музыка и смех свадебного пира в великом зале эфиопского дворца смолкли: ввалился Финей с немалым войском, вооруженным до зубов.

– Где он? – взревел Финей. – Где этот мальчишка, что посмел встать между мной и Андромедой?

Во главе стола, где пировало царственное семейство, Кассиопея и Кефей смущенно переглянулись, а Персей неуверенно поднялся.

– Думаю, тут какая-то ошибка, – произнес он.

– Да, будь ты неладен, еще какая, – отозвался Финей. – И совершил ее ты. Эту девушку много месяцев назад пообещали мне.

Персей обратился к Андромеде:

– Это правда?

– Да, – ответила она. – Но меня никто не спрашивал. Он же мой дядя, я вас умоляю[15].

– А это тут при чем? Ты моя, вот и весь сказ. А у тебя, – прорычал Финей, указывая мечом на Персея, – у тебя две минуты на то, чтобы убраться из дворца и из этого царства, – если ты, конечно, не желаешь, чтобы твоя башка украсила ворота.

Персей поглядел через весь зал на Финея. При Финее было человек шестьдесят вооруженных воинов. Но разговоры о башках, украшающих ворота, навели Персея на мысль, от которой эта самая башка у него пошла кругом.

– Нет, – сказал он. – Это я тебе даю две минуты, чтобы покинуть дворец, – если, конечно, не желаешь, чтобы ты и твои люди украшали этот зал.

Финей фыркнул весело и презрительно.

– Ну и наглец ты, не поспоришь. Кошель золота любому, кто первым прошибет стрелой глотку этому гаденышу.

Солдатня взревела от восторга и натянула тетивы.

– Кто со мной – прячьтесь у меня за спиной! – крикнул Персей, открыл суму и вытащил голову Медузы.

Андромеда, Кассиопея, Кефей и гости пира во главе стола возопили от изумления, увидев, как Финей и его шестьдесят воинов мгновенно застыли.

– Почему они замерли?

– О боги… да они окаменели!

Персей спрятал голову обратно в суму и повернулся к своим будущим свойственникам.

– Надеюсь, он вам был не очень дорог.

– Мой герой… – пролепетала Андромеда.

– Как тебе это удалось? – воскликнула Кассиопея. – Они же статуи. Каменные статуи! Как такое может быть?

– Ой, ну так, – сказал Персей, скромно пожав плечами. – Я тут прошлой ночью познакомился с Медузой горгоной. Ушел с ее головой. Решил, что в хозяйстве пригодится.

Громадное облегчение свое Персей скрыл. Он вовсе не был уверен, что у взгляда мертвых горгониных глаз сохраняется способность превращать живое в камень, но внутренний голос подсказал ему, что попробовать стоит. Вдохновением ли был тот внутренний голос или же совет нашептала ему Афина, Персей разобрать не смог.

Кефей положил руку юноше на плечо.

– На дух не выносил этого Финея. Ты меня очень выручил. Не знаю, как и благодарить тебя.

– Рука твоей дочери – вся благодарность, какая мне потребна. Надеюсь, ты позволишь мне забрать Андромеду с собой ко мне на остров Серифос и познакомить с мамой? Нельзя! – Персей шлепнул Кассиопею по руке – царица потянулась к клапану сумы. – Я б на вашем месте и не пробовал.

– Ох, мама… – Андромеда вздохнула. – Как об стенку горох.

– У меня там не дворец, – предупредил Персей Андромеду, пока они неслись над морем к Серифосу. – Простой домик.

– Ты там вырос. Уверена, он мне очень понравится.

– Я тебя люблю.

– Само собой.

Но когда они приземлились на берегу, оказалось, что домик Диктиса сгорел дотла.

– Как такое могло случиться? Где все? Что произошло?

Персей отыскал рыбаков, чинивших сети неподалеку. Они грустно покачали головами. Данаю с Диктисом Полидект заточил в темницу.

– Говорят, царь устраивает во дворце большой пир.

– Ага. Вот прямо сейчас.

– Ради какого-то очень важного объявления.

Персей схватил Андромеду за руку и полетел с ней во дворец. Они оказались позади тронной залы как раз вовремя: увидели, как Данаю и Диктиса, связанных веревками, втащили и бросили перед Полидектом.

– Как вы посмели? Как посмели вы жениться без моего разрешения?

– Это все я, – сказал Диктис.

– Это все мы, – сказала Даная.

– Но я предложил тебе свою руку. Ты могла бы стать моей царицей! – завопил Полидект. – За это оскорбление вы оба умрете.

Персей выступил вперед и направился к трону. Полидект глянул за спины Данаи и Диктиса и увидел Персея. Широко улыбнулся.

– Так-так-так. Уж не храбрый ли юный Персей это? Ты сказал мне, что без головы Медузы не вернешься.

– А ты сказал мне, что собираешься соревноваться с Эномаем в гонках на колесницах за право на Гипподамию.

– Я передумал.

– Зачем ты пленил мою мать?

– Им с Диктисом суждено умереть. Можем и тебя рядышком повесить, если желаешь.

Даная с Диктисом воззвали к сыну:

– Беги, Персей, беги!

– Мама, Диктис, если любите меня – отвернитесь и смотрите на Полидекта. Молю вас! Все, кто любит меня, смотрите на царя!

Улыбка на лице Полидекта стала чуть менее уверенной.

– Что за чепуха?

– Ты потребовал голову Медузы. Вот она!

– Уж не ждешь ли ты от меня, что… – И больше ни слова не молвил Полидект.

– Всё. Можете повернуться и смотреть на меня, – сказал Персей, убирая голову Медузы обратно в суму. – Теперь это безопасно.

Статуя Полидекта, сидящего на троне, окруженном каменными воинами, стала популярной достопримечательностью Серифоса. Гости острова платили за то, чтобы посмотреть на это и потрогать статую, а на вырученные деньги островитяне возвели храм Афины и сто герм[16] по всему Серифосу.

Андромеда с Персеем оставили царя Диктиса и царицу Данаю на острове, а сами отправились своей дорогой. Они могли бы остаться и унаследовать царство. Могли бы вернуться на родину Андромеды и править объединенным царством Эфиопии и Египта. Но они были юны, пылки и настроены путешествовать, а Персею еще и хотелось навестить край своего рождения. Младенцем он пробыл там меньше недели. Его дед, царь Акрисий, сделал все, чтобы не допустить существования Персея и укоротить его жизнь, но Персею было любопытно поглядеть, каков он, знаменитый Аргос, царство его рождения.

Добравшись до Аргоса, Персей с Андромедой обнаружили, что Акрисий, выбросив дочку с внуком в море в сундуке много-много лет назад, сделался мрачен, жесток и деспотичен. Любимым правителем он никогда не был, и с трона его вскоре свергли. Никто не знал, где он теперь. Люди Аргоса, прослышав о потрясающих подвигах Персея, пригласили его взойти на пустовавший трон. Не зная, чем дальше заняться и где осесть, молодая пара поблагодарила аргосцев и попросила время на размышление.

Странствовали они по материковой Греции, и Персей зарабатывал им на жизнь призовыми деньгами, какие постоянно выигрывал на спортивных состязаниях. Дошли до них вести, что царь Лариссы устраивает самые богатые игры года, и они подались на север, в Фессалию. В тех играх участвовали лучшие спортсмены Греции, и велика честь тому, кто победит сразу во многих видах соревнований. Персей выигрывал один забег за другим, состязание за состязанием. Последним было метание диска. Персей зашвырнул его так далеко, что диск пролетел над самой дальней отметкой, покинул стадион и приземлился среди зрителей. Великий рев восторга, каким встретили этот невероятный результат, стремительно перерос в стон ужаса. Кого-то из зрителей тем диском зашибло.

Персей бросился в толпу. На земле лежал старик, из пробитой головы струилась кровь. Персей прижал его к себе.

– Прости меня, – проговорил он. – Какой ужас. Собственной силы не ведаю. Да простят меня боги.

К изумлению Персея, старик улыбнулся и даже смог выкашлять смех.

– Не тревожься, – молвил он. – Забавно, правда. Я обставил оракула. Много ли кто вправе такое сказать? Оракул предрек, что смерть мне будет от руки внука, а сразил меня в итоге какой-то неуклюжий болван-спортсмен.

Слуга старика отпихнул Персея.

– Не напирай на его величество.

– Его величество?

– Ты что, не знаешь? Это же царь Акрисий Аргосский.

Случайно или нет, предречено или нет – а все равно убийство кровника. Персей и Андромеда совершили скорбное паломничество на гору Киллену в Аркадии и в храм Гермеса и постояли рядом с пещерой, где родился этот бог. На алтарный камень возложили они шапку-невидимку и талари – крылатые сандалии. Выйдя за пределы храма и кратко помолившись Гермесу, они обернулись и поглядели на алтарь. Шапка и сандалии исчезли.

– Все правильно мы сделали, – проговорила Андромеда.

Отправились они в Афины и в недрах храма, посвященного Афине, спрятали серп, щит и суму с головой Медузы.

Богиня явилась им лично и благословила их.

– Ты справился, Персей. Наш отец тобой доволен.

Афина подняла щит, и они увидели, что лицо Медузы – изумленное, растерянное, печальное и по-своему красивое – смотрит на белый свет, навеки заточенное в сияющей поверхности бронзы. С тех пор щит стал эгидой Афины – ее знаком, штандартом и предупреждением миру.

Можно добавить – и ни о каком другом великом герое, какие приходят мне на ум, такого не скажешь, – что Персей и Андромеда жили-поживали потом да добра наживали. После своих странствий они вернулись на Пелопоннес – большой полуостров на юго-западе, связанный с материковой Грецией перемычкой суши под названием Коринфский перешеек[17], – и основали там Микены, великое царство, которое со временем, уже именуемое Арголисом или Арголидой, присоединило к себе соседние Аркадию и Коринф, а также и родной Персеев Аргос на юге.

Сын Персея и Андромеды Перс стал патриархом народа персов.

Прожив долго, Персей с Андромедой удостоились высшей награды, какая перепадает от Зевса смертным. Вместе с Кассиопеей и Кефеем их взяли на небо – созвездиями. Персей и Андромеда вместе присматривают за неукротимым потоком своих детишек-метеоров – ПЕРСЕИДОВ, их до сих пор видно и нам – раз в год они щеголяют в ночном небе.

Долго еще после завтрака сидел Зевс в одиночестве за столом, размышляя о Герином сне. Кто-то придет на выручку – спасать бессмертных. Кто-то из рода Персеева. Не исключено, говорил он себе, что это всё лишь нахальные фантазии, насланные МОРФЕЕМ, чтобы морочить головы и сбивать с толку. Но есть возможность – хоть, допустим, и призрачная, но тем не менее возможность, – что эта греза и впрямь предупреждение – пророчество. Вреда не будет, если подготовиться. А может, попутно и повеселиться.

Итак. Род Персея. На чем мы остановились?…

Зевс глянул вниз на Тиринф, столицу Микен. Царственная пара Персея и Андромеды заслужила катастеризм – их вознесли на твердь небесную в виде созвездий, – но остались ли, задумался Зевс, какие-либо прямые потомки, что породили бы героя, чья родословная соответствовала бы условиям Гериного видéния?

Имелось три очевидных кандидата. Первый – сын Персея и Андромеды по имени СФЕНЕЛ, теперешний царь Микен. Он был женат на молодой женщине по имени НИКИППА[18]. Покамест пара оставалась бездетной.

Второй живой наследник – внук Персея АМФИТРИОН, женившийся от большой влюбленности на своей двоюродной сестре, красавице АЛКМЕНЕ, тоже внучке Персея и Андромеды. Наследников пока не наплодили.

Стало быть, у одной из этих пар мог бы родиться великий герой. К слову, об Алкмене: Зевс не мог не приметить, что она очень, очень, очень хороша собой. А что, если ей забеременеть моим, а не Амфитрионовым сыном, задался вопросом Зевс. Поскольку сама Алкмена – внучка Персея, ребенок получится из его рода, все сходится, а значит, соответствует требованиям Гериного пророческого видéния. Но и сыном Зевса этот ребенок будет тоже, потому, само собой, прирожденно героическая натура.

Чем больше Зевс об этом думал, тем больше ему эта затея нравилась. В результате возникнет именно такой герой, какого увидела Гера в своей грезе, а еще Зевс и удовольствие получит. Но как обрюхатить Алкмену? Они с Амфитрионом жили не в Тиринфе – аж в самих Фивах. Причина тому была мудреной, но занимательной.

Охотясь, Амфитрион ненароком убил Алкмениного отца ЭЛЕКТРИОНА (который, конечно же, дядя Амфитриона, а не только его тесть). Излишне напоминать, что убийство кровного родственника, случайное или нет, для греческого сознания было проступком самым жутким и непростительным. Амфитрион с Алкменой сбежали в Фивы, где владыка КРЕОНТ искупил кровавое преступление Амфитриона. Очищенный и обновленный, Амфитрион оставил жену в Фивах, вернулся в Микены и по требованию самой Алкмены взялся разбираться со сложным нагромождением династических неувязок.

Соответственно, в то время Алкмена жила на обширной фиванской вилле, где Креонт поселил их с Амфитрионом. Алкмена была женой верной и любящей, а потому Зевс решил возникнуть пред ней не в виде орла, козла, золотого дождя, медведя, быка или еще какого-нибудь зверя или явления, кем ему доводилось бывать в сладострастных приключениях, а в виде самогó возлюбленного супруга Алкмены – Амфитриона[19].

При полном вооружении, весь в дорожной пыли Зевс-Амфитрион пришел однажды вечером на виллу и объявил восхищенной Алкмене, что в Микенах он все уладил. Завороженная подробным рассказом о том, как ловко он устранил все трудности, с какими она отправила его разбираться, и обрадованная возвращением мужа целым и невредимым, Алкмена приняла его на своем ложе. Одну ночь Зевс удлинил до трех – чтобы насладиться вволю. Когда же утро наконец настало, он удалился.

Амфитрион – настоящий Амфитрион – вернулся в то утро из Микен и потрясенно обнаружил, что Алкмена уже знает о его триумфальной кампании во всех подробностях.

– Да ты мне вчера вечером уже все рассказал, мой милый дурашка-муженек, – сказала она. – А потом мы любились – ух как чудесно любились! И не раз, и не два – да с таким огнем, с такой силой. Давай еще.

Амфитрион несколько дней подряд пылил по дороге из Тиринфа к Фивам и как раз истосковался по любовным утехам, а потому выкинул из головы эти ее странные замечания и благодарно прыгнул к жене в постель.

Когда они намиловались, Алкмена не удержалась и вслух отметила разницу между тем, как Амфитрион любил ее этой и прошлой ночью.

– Шутить изволишь, – проговорил Амфитрион. – Вчера ночью я все еще был в пути. Спроси мое войско.

– Но…

У них состоялся долгий разговор, и они решили, что одному лишь ТИРЕСИЮ достанет мудрости и прозорливости, чтобы пролить свет на эту тайну. Глазами Тиресий не прозревал ничего, зато пророческим умом своим – все.

Слепой фиванский провидец выслушал по отдельности рассказы обоих супругов о событиях предыдущего вечера.

– Первым гостем в твоей постели был Отец-небо, Зевс, – сказал Тиресий Алкмене. – И теперь внутри тебя происходит нечто замечательное.

Он не ошибся. Переспав подряд с Зевсом и Амфитрионом, Алкмена забеременела от обоих. В утробе ее развивались близнецы, два сына – один от Зевса и один от Амфитриона. Это явление, полиспермия, у млекопитающих – кошек, собак или свиней, например, способных на единовременный приплод из нескольких детенышей, – встречается довольно часто, а вот у людей – редкость. Редкость – но не совсем уж невидаль. И достославно именуется гетеропатернальной суперфекундацией[20].

На горе Олимп ничто из этого не ускользнуло от внимания Геры. Никогда прежде не бывала Царица небес так взбешена мужниными интрижками. В ее глазах Зевсовы шашни с СЕМЕЛОЙ, ГАНИМЕДОМ, ИО, КАЛЛИСТО, Данаей, ЛЕДОЙ и ЕВРОПОЙ – ничто по сравнению с этим чудовищным, унизительным предательством. Может, эта неверность просто добила Геру, стала последней любовной соломинкой, сломавшей спину верблюду, или, возможно, богиня почувствовала, что на сей раз Зевс увлекся по-настоящему, а особенно ее ошеломило, что все это произошло из-за ее сновидения, которым она поделилась с супругом. Как бы то ни было, неумолимо мстительная Гера наблюдала, как у Алкмены близится срок, и решила сделать все от нее зависящее, чтобы уничтожить плод настолько оскорбительного союза.

В том, чтобы подвернулась оказия для мести, Гера могла полагаться – еще как могла – на мужнино тщеславие. За ночь до того, как Алкмене рожать, Царь богов сидел на Олимпе, навеселе. Зевс есть Зевс, ничего не смог с собой поделать.

– Тот, кто родится следующим в доме Персея, будет править всей Арголидой, – ляпнул он.

– Ты серьезно, супруг мой? – быстро переспросила Гера.

– Более чем.

– Поклянись перед всеми.

– Чего это?

– Если ты серьезно – клянись.

– Да пожалуйста, – сказал Зевс, растерявшись от такого напора, но уверенный, что все идет по плану. Алкмена же родит с минуты на минуту. – Объявляю тебе, – произнес он громко и отчетливо, – что следующий младенец рода Персея станет править Арголидой.

Виллу, какую царь Креонт предоставил Амфитриону и Алкмене, пока те жили в Фивах, заливал в ночном безмолвии лунный свет. И лишь внимательнейший часовой с восприимчивым чутьем заметил бы, как самую малость раздвинулась высокая трава у дальних границ владений и по лужайке к террасе скользнули две бирюзовые змеи.

Гера не желала терять время и обрушила свою месть на дерзкое смертное дитя, что посмело родиться. Нимало не интересуясь, который из близнецов незаконнорожденное чадо ее мужа, наслала она двух ядовитых змей – пусть прикончат обоих мальчиков.

Встревоженная ласка бессильно наблюдала, как змеи проползли по террасе к комнате со спящими младенцами. Ничего тут Галанфида поделать не могла – лишь надеяться и молиться.

Наутро Амфитрион с Алкменой пробудились от заполошных воплей Историды.

– Скорей, скорей! – звала она, стягивая с них одеяла.

Переполошившись, они вбежали за вопившей девушкой в детскую, и их глазам открылось необычайное зрелище. Младенцы лежали в кроватке. Лицо у одного было перекошено страхом и пунцовело от крика.

Второй лежал на спине и сучил ножками в воздухе. В каждом пухлом кулачке ребенок сжимал удушенную змею. Глянул на родителей, склонившихся над ним, и помахал им дохлыми гадюками, как игрушками, радостно курлыча[25].

– Так, – сказал Амфитрион, переводя взгляд с одного младенца на другого. – Похоже, можно с уверенностью сказать, ктó тут сын Зевса.

– Алкид.

– Именно.

– Это все Гера, – сказала Алкмена, поднимая из колыбели Ификла и утишая его перепуганные всхлипы. – Змей наслала она. Ни перед чем не остановится, чтобы прикончить моих деток.

– Это несправедливо по отношению к Ификлу, – ярился Амфитрион, ласково беря своего настоящего сына за подбородок. – Надо еще раз потолковать с Тиресием.

За советом к старцу они отправились тем же вечером. Пока их не было, бог Гермес тихонько пробрался в детскую, вынул Алкида из люльки, прилетел с ним на Олимп и вручил ребенка ждавшей их Афине.

Боги прокрались туда, где спала Гера. Афина осторожно опустила малыша Алкида Гере на грудь. Тот немедленно присосался. Однако насыщался он от нее с таким пылом, что Гера проснулась с воплем боли. Глянула вниз, оторвала Алкида от своего соска и с отвращением сбросила ребенка с себя. Молоко брызнуло из груди широкой дугой через все небо и усеяло его звездами. Звездами, которые с тех пор именуются Млечным Путем[26].

Гермес ловко подхватил малыша и поспешил обратно в Фивы – вернуть ребенка в люльку, прежде чем кто-нибудь заметит пропажу.

Вся эта неудавшаяся проказа – Зевсова затея. Он хотел, чтобы его сын Алкид напился Гериного молока, а это сделает его бессмертным. Его любимые сын и дочь, Гермес и Афина, очень старались, но Алкиду удалось насосать лишь полный рот молока, и повторно ввязываться в такое никто не желал[27].

Тем временем в храме Тиресия Алкмена с Амфитрионом слушали совет провидца.

– Вижу, творить Алкиду чудесное, – говорил он. – Сражать ужасных чудовищ. Свергать тиранов и основывать великие династии. Он достигнет такой славы, какой ни один смертный никогда не ведал. Другие боги станут помогать ему, но Гера будет изводить и преследовать его безжалостно.

– Можно ли хоть как-то ее умилостивить? – спросила Алкмена.

Тиресий задумался.

– Ну, есть один способ. Можно попробовать сменить мальчику имя.

– Сменить имя? – переспросил Амфитрион. – Какой от этого толк?

– А что, если назвать его «Славой Геры», например? Или «Гордостью Геры».

На том и порешили. С тех пор Алкида стали звать Гераклом[28].

Юный Геракл рос вместе с братом Ификлом. Амфитрион и Алкмена растили их как равных, но из-за скорости, с которой Геракл набирал рост, вес и мышечную массу, окружающие довольно быстро начали воспринимать мальчиков очень по-разному.

Близнецы получили образование, в то время обычное для отпрысков благородных кровей. В вождении колесниц, метании копья и диска, беге – обычном и с препятствиями – их натаскивал Амфитрион. ЭВРИТ, царь Эхалии, знаменитый на всю Грецию лучник, внук самого бога-лучника Аполлона, учил Геракла натягивать тетиву и пускать стрелы быстро и точно. К своим десяти годам Геракл уже заслужил репутацию могучего бегуна, прыгуна, наездника, колесничего, копейщика и лучника. Впрочем, было замечено, что Геракл приветлив и дружелюбен, но вместе с тем – натура вспыльчивая и свирепая. Когда падала ему на глаза багровая пелена, унять его не мог никто, кроме отца.

Помимо воспитания физических способностей, в образовании благородных юных греков важнейшее место занимали риторика, математика и музыка, и среди знатных семей предметом гордости было обеспечение ребенка лучшими учителями. ЛИН, брат ОРФЕЯ и тоже превосходный музыкант, учил Геракла и Ификла настраивать лиру и играть на ней, сочинять музыку и петь, выстукивать точные ритмы и танцевать. Никакие из этих изящных искусств Гераклу не давались легко, его злило, каким робким, неловким и неумелым он себя ощущал, пытаясь спеть в ноты или станцевать в ритм. Пришел день, когда Лин, взбешенный отказом Геракла слушать его наставления, вскинул палку и приложился к спине мальчика. В сознании Геракла разразилась буря; он схватился за палку и с диким ревом дернул ее на себя, лицо Лина при этом оказалось прямо перед Геракловым. Геракл мотнул головой, расшиб наставнику лоб, а затем швырнул его в угол. Лин упал замертво – ему переломало все кости рук, ног и спины.

Такой скандал не скроешь, но в конце концов Геракла простили. Ификл присутствовал в классе и потом рассказывал всем и каждому, что его брата возмутительно спровоцировали. Обучение продолжил ЭВМОЛП, сын АВТОЛИКА[29]. В то же время сам КАСТОР, брат-близнец ПОЛИДЕВКА и, как и Геракл, плод божественной гетерпатернальной суперфекундации[30], предложил довести до совершенства навыки юноши во владении оружием и в мужских искусствах.

Убийство Лина показало, что запал у Геракла очень короткий, и в дальнейшие годы это свойство допекало и самого Геракла, и многих жертв его вспыльчивости. В оставшиеся годы обучения выяснилось, что… как бы помягче выразиться?… выяснилось, что пусть природа и судьба[31] и наделили Геракла многими прекрасными – качествами, но смекалка и мудрость, хитрость и находчивость среди них не значились. Был он, как мы бы ныне сказали, не самым ярким пикселем на мониторе. Отнюдь не тупица, Геракл вовсе не был безмозглым болваном, но нешуточная сила его состояла в… его нешуточной силе.

Ибо одно можно сказать с уверенностью и восхищением: ближе к концу своего второго десятка Геракл стал самым высоким, широкоплечим, сильным и быстрым юношей на белом свете. Боги, вступившиеся за него когда-то, выказали ему знаки своего благоволения, оснастили его для воинской жизни, для испытаний и преодолений. Афина преподнесла ему тунику, Посейдон – великолепных лошадей, Гермес – меч, Аполлон – лук и стрелы, ГЕФЕСТ – чудеснейшую нагрудную пластину из чистого золота.

Крепнувшую репутацию юноши окончательно упрочила его победа над свирепым львом с горы Киферон, когда Гераклу было всего восемнадцать лет[32]. Сорок девять дней выслеживал он того ужасного зверя; царь Феспий, благодарный повелитель города Феспии[33], чьи владения страдали от этой напасти более всего, наградил Геракла за его героические усилия, отправляя к нему еженощно по одной из своих пятидесяти дочерей.

Когда наконец занялась заря пятидесятого дня, льва изловили и убили. В тот вечер, в пятидесятый раз насладившись очередной дочерью царя, Геракл отправился домой. Каждая дочь позднее родила по мальчику, а старшая и младшая дочери – по паре близнецов. По сыну на каждую неделю года. В занятиях любовью Геракл был столь же зрел и могуч, как и в смертоубийствах.

Вернувшись, Геракл единолично защитил Фивы от нашествия войск царя ЭРГИНА Орхоменского. Народ Фив и прежде гордился Гераклом, но теперь гордость переросла в обожание. Они преклонялись перед ним как перед величайшим фиванцем со времен Кадма, основателя города. Будь их воля, они сделали бы Геракла своим царем. Но у Фив уже был царь – Креонт, а ему хватило ума и политической хитрости, чтобы предложить Гераклу руку своей дочери Мегары[34].

И все-то вроде гладко складывалось у молодого Геракла. Слава его росла и ширилась, шли счастливые годы, у них с Мегарой родились сын и дочка, Геракл возмужал как преданный супруг и отец – и очень вероятный наследник фиванского престола.

Жизнь Геракла в Фивах была едва ли не столь же динамичной, как наша с вами сегодня. Каждый день он целовал на прощанье жену свою Мегару и детишек и отправлялся на работу – убивать чудищ и свергать тиранов. Нынешний служащий на полной ставке, возможно, находит менее радикальные способы сражать соперников по рынку и тварей-коллег – драконы, которых мы убиваем, скорее метафорические, нежели настоящие, – однако подходы и распорядок дня не очень-то разнятся.

Одним роковым вечером Геракл вернулся на семейную виллу и на пороге наткнулся на двух маленьких, но свирепых демонов с горящими глазками. Он тут же ринулся за ними, завалил наземь, переломал им хребты и топтал их вопившие головы, пока растерзанные демоны не испустили дух у его ног. Тут из дома на Геракла с воем вылетел громадный дракон, дыша огнем из пасти и ноздрей. Геракл бросился на дракона, сомкнул руки на его чешуйчатой шее и стиснул ее изо всех сил. И лишь когда жизнь покинула чудище и дракон пал мертвым на пол, развеяла Гера морок, какой навела на Геракла. Оглядевшись, увидел он с отвратительной ясностью, что дракон, которого он убил, – это жена его Мегара, а демоны – любимые детки.

То было едва ли не самое жестокое Герино вмешательство, знак бездонной глубины ее ненависти. Вид ее заклятого врага, его такой счастливой и полной жизни, раздражал ее все больше и больше. Она решила низвести Геракла до полного ничтожества, забрать одним стремительным и необратимым жестом и тех, кого он больше всего любил, и его репутацию. Когда вести о его поступке расползлись по округе, с Гераклом перестали разговаривать, к нему даже не приближались. Он замаран. Из князя в грязь – оборот затасканный, но никто прежде не ощущал такую стремительную смену всеобщей любви и обожания на ненависть и презрение.

Горю Геракла не было пределов. Он мечтал умереть. Но знал, что обязан покарать себя – претерпеть безжалостное наказание. Лишь тогда окажется он достоин встречи с душами Мегары и детей в загробном мире. Без очищения, дарованного царем, оракулом, жрецом или жрицей, повинные в преступлениях против родственников вынуждены пытаться очиститься самостоятельно – живя изгнанниками во искупление. Если не удастся отмыться от своих преступлений, эринии – дикие фурии – вознесутся из Эреба и станут гоняться за преступившим, стегать его железными хлыстами, пока не сойдет он с ума.

Геракл ушел из Фив и пополз на коленях[35] в Дельфы просить наставлений.

– Чтобы искупить это чудовищное преступление, Гераклу надлежит прийти в Тиринф и простереться перед троном, – нараспев произнесла пифия. Геракл не мог знать, что жрицу зачаровала Гера и слова эти – Герины. – Десять лет служить ему беспрекословно, – продолжила жрица. – Что бы ни велели ему, Гераклу следует сделать это. Какую бы задачу ни поставили ему, Гераклу положено с готовностью выполнять. Лишь после этого быть ему свободным.

Дух Геры оставил жрицу, и жизнь в ее голос вдохнули[36] теперь Аполлон с Афиной.

– Выполни все, что велено будет, безоговорочно, не жалуясь, и достигнешь бессмертия. Твой отец обещал это.

В бессмертии Гераклу надобности не было, но он понимал, что подчиниться придется в любом случае. Двинулся он по дороге к Тиринфу, столице Микен. Тамошним царем теперь стал уже взрослый Эврисфей, дальний родич Геракла, тот, чье преждевременное рождение много лет назад устроила Гера, чтобы помешать замыслу Зевса обеспечить трон Гераклу.

У Эврисфея никаких героических свойств Геракла не имелось – ни силы, ни отваги, ни щедрости, ни властности. Вырос он премного осведомленным о репутации своего более сильного, умелого и любимого в народе родственника, а потому уже давно в нем тлели ненависть, зависть и обида.

Сколько самообладания потребовалось Гераклу, чтобы склонить колени перед троном Эврисфея и взмолиться об искуплении, мы можем только догадываться.

– Мерзость твоих противоестественных преступлений отвратила всех, в ком живо чувство, – произнес царь, упиваясь каждым мгновением. – Не достоин ты будешь жизни в мире людском, пока не расплатишься сполна. Десять задач ты выполнишь для меня за десять лет без всякой помощи или платы. Когда справишься с последней, я, возможно, соизволю простить тебя, обнять как моего сородича и даровать тебе свободу. Но до тех пор ты у меня в рабстве. Сама Царица неба так повелела. Все ясно?

Свое орудие Гера настроила умело.

Геракл склонил голову.

Первым делом, освободившись из Эврисфеева рабства, Геракл отправился искать себе жену[87]. Добрались до него слухи, что царь Эврит из Эхалии устраивает состязание среди лучников, а победителю достанется в жены его красавица дочь ИОЛА. Гераклу все это понравилось необычайно. Эврит – тот самый, кто учил Геракла натягивать тетиву и стрелять, когда тот был еще мальчишкой, и тесть из него получится великолепный.

Геракл включился в состязание (в кои-то веки не применяя стрел с отравленными наконечниками) и играючи добился лучших результатов. Эврит, заметив это, вычеркнул Геракла из участников.

– За что? – Геракл повесил голову. – Я думал, ты гордиться будешь своим учеником и в зятья меня возьмешь.

– После того, что ты сделал с Мегарой и вашими детьми? – воскликнул Эврит. – Моя возлюбленная дочь Иола замужем за душегубом? Детоубийцей? Ни за что.

Сын Эврита ИФИТ восхищался Гераклом и попросил отца за него, но царь остался непреклонен. Геракл в ярости удалился, пригрозив лютой местью. Возможно, забрал часть скотины, выделенной Эвритом в наградной фонд, – а может, и нет. Но двенадцать голов скота примерно в ту пору все-таки пропало. Ифит отправился в Тиринф побыть с Гераклом и уговорить его вернуть скотину, однако в мороке очередного своего ужасного припадка Геракл сбросил юношу с городской стены и тем угробил[88].

Боги покарали это преступление против ксении, или «дружелюбия к гостям», наслав на Геракла болезнь[89]. И, вновь ища очищения и искупления, Геракл пришел к царю НЕЛЕЮ Пилосскому и попросил совершить положенные обряды, как полноправным царям позволялось[90]. Но Нелей был старым другом Эврита. Ифит ему был как второй сын, а потому он, не раздумывая, отказал Гераклу в очищении от этого убийства. Наш герой покинул Пилос, поклявшись отомстить и Нелею.

Вот так возникли у Геракла две новые обиды. Это вдобавок к старой набыченности (буквально) на Авгия, отказавшегося заплатить скотиной за уборку в его загаженных конюшнях; не забыл Геракл и того, как Лаомедонт Тройский не пожелал раскошелиться, когда Геракл спас его дочь Гесиону от морского чудища, насланного Посейдоном.

– Эврит, Нелей, Авгий и Лаомедонт, – бормотал герой себе под нос на пути в Дельфы. – Они поплатятся.

Склонил колени перед оракулом.

– Мне надо очиститься. Скажи, как мне поступать.

– Ты нечист, – проговорила жрица по имени КСЕНОКЛЕЯ[91]. – Ты убил гостя. Ничего мы тебе не скажем, пока не очистишься.

– Я поэтому и пришел к тебе. Чтобы ты мне рассказала, как очиститься.

Ни слова больше не вымолвила Ксеноклея.

Тут Геракл вновь растерял самообладание и выхватил из рук жрицы священную треногу.

– Будь ты проклята! – заорал он. – Я свой собственный оракул устрою.

Дабы навести порядок в храме, с Олимпа явился сам Аполлон. Но вскоре Геракл уже рычал на бога и нарывался на драку. Осмелиться на такое мог только Геракл.

Зевс разнял их молнией. Братья нехотя пожали друг другу руки. Геракл вернул треногу Ксеноклее, а та по приказу Аполлона выдала Гераклу запрошенный совет.

– Очиститься от убийства Ифита можно, лишь отдавшись в рабство, – объявила она. – Три года предстоит тебе служить другому человеку безусловно. Все заработанное пойдет Эвриту воздаянием за утраченного сына.

Да кончится это вообще когда-нибудь? Двенадцать лет состоял он в услужении у Эврисфея, а теперь его обрекают еще на три? Кто-то, возможно, заметит, что Геракл сам навлек на себя эту участь, убив Мегару и детей и швырнув безобидного Ифита со стены. Правомочно скажут другие, в защиту Геракла, что он действовал под влиянием морока, насланного на него зловредной Герой. Найдутся и те, кто скажет, что Геракл родился с недугом, из-за которого был подвержен припадкам и галлюцинациям. Можно добавить, что раскаяние всегда подталкивало его к честному искуплению. Но как бы ни хотелось простить Геракла, нельзя отрицать, что, припадочный или нет, в мороке или не в мороке, каялся или нет, затаивать совершенно неутолимые обиды он был горазд. Эта новая кара лишь укрепила в нем мстительную решимость. Эврит, Нелей, Авгий и Лаомедонт заплатят сполна, все.

Но сперва Гераклу пришлось предать себя этому новому смирению. Ксеноклея устроила все так, что он оказался в собственности царицы ОМФАЛЫ Лидийской[92], после смерти супруга, горного царя ТМОЛА[93], правившей в одиночку. Омфала, похоже, испытывала извращенное удовольствие, унижая своего нового раба. Но больше всего ей нравилось носить на себе шкуру Немейского льва и дубину – красоваться в фирменном облачении Геракла. Более того, у нее на службе она велела Гераклу ходить исключительно в женской одежде. Вопреки этому унижению (или – кто знает? – может, благодаря ему) Геракл влюбился в Омфалу, послушно одевался в женское и защищал Лидийское царство от всяких разбойников и чудовищ, что угрожали покою Лидии, и даже зачал с Омфалой сына[94].

Когда истекли три года, Омфала предложила все заработанное Гераклом Эвриту, как и велела Ксеноклея. Тот презрительно отверг подношение.

– Я потерял сына и двенадцать голов скота, а ты мне предлагаешь заработок за три года?

Геракл стал наконец волен заняться своими вендеттами. Он собрал войско и отплыл вершить месть над врагом, оказавшимся ближе всего, – над царем Лаомедонтом Тройским. С Гераклом в путь отправились его старые друзья и родственники ТЕЛАМОН и ПЕЛЕЙ, присутствовавшие при отказе Лаомедонта платить Гераклу по их уговору. Геракл и его войско разгромили город, убили царя и весь его двор, пощадив лишь Гесиону – ее отдали в жены Теламону[95]. Пощадил Геракл и самого младшего из сыновей Лаомедонта, царевича ПРИАМА, и оставил за главного на дымящихся руинах того, что когда-то было прекрасным городом[96].

Далее Геракл вернулся в Грецию, собрал побольше союзников и вознамерился вторгнуться в Элиду, царство Авгия. Авгий прослышал об этом и стянул свои силы под начало сросшихся близнецов ЭВРИТА[97] и КТЕАТА[98]. Пусть и срослись они бедрами, но соединенная мощь и божественное происхождение делало их устрашающим противником. Они убили брата Геракла Ификла, возлюбленного близнеца, с которым они спали в одной колыбели, куда Гера наслала змей, когда Геракл с Ификлом были еще младенцами. Убийство Ификла довело Геракла до очередного безумного бешенства, переросшего в циклон неукротимых зверств. Он мечом рассек Эврита с Ктеатом надвое и растоптал их умиравшие тела. Следом убил Авгия и всех его детей, не считая одного – Филея, вступившегося за Геракла, когда тот потребовал уплаты за чистку стойл, и заплатившего за сыновнюю дерзость изгнанием на остров Дулихий. Геракл отозвал его из изгнания и поручил занять трон во дворце погибшего отца.

Вот там-то, в Элиде, Геракл основал спортивные состязания, какие полагалось проводить раз в четыре года, и посвятил их своему отцу Зевсу. Он назвал их в честь отцовой горной обители Олимпийскими играми.

Затем Геракл занялся Нелеем из Пилоса, отказавшимся провести искупление Геракла за убийство Ифита. Геракл напал на царство Нелея и вновь нашел и изничтожил всех царских домочадцев[99]. За исключением одного. Как и с Авгием, Геракл оставил одного сына, чтоб было кому принять трон. Юному царевичу НЕСТОРУ посчастливилось оказаться в отлучке, когда Геракл устроил погром. Нестор вернулся в разрушенный Пилос, но со временем выстроил из него мирное процветающее царство[100], заслужив репутацию едва ли не самого мудрого царя в истории Греческого мира. Нестор прославился не только здравомыслием, но, в более зрелые годы, еще и безупречной службой в походе за Золотым руном, а также как ценный советник и отважный союзник АГАМЕМНОНА в Троянской войне.

В обороне Пилоса отцу Нестора Нелею помогал его союзник ГИППОКООНТ, царь Спарты. Неукротимый Геракл напал теперь и на этого царя. Пусть подобная выходка и может показаться попросту злобным и мстительным капризом, у нападения на Спарту были последствия, прогремевшие во всей истории человечества.

Геракл убил царя и его сыновей, посадил на трон своего старшего брата ТИНДАРЕЯ, полноправного царя Спарты, которого Гиппокоонт изгнал на несколько лет раньше. Это стоит отметить, поскольку Тиндарей и его жена Леда сыграли потом очень значимую роль в Троянской войне. Если бы Геракл не вернул Тиндарея на царство в Спарте, Троянская война вообще вряд ли случилась бы.

Может показаться, что Геракл занимался исключительно тем, что мотался по округе, рубил людей в капусту и свергал царей, но на самом деле – как я уже отмечал ранее – он приносил пользу, не только очищая природу от древних диких тварей, но и обустраивая новые режимы и династии в политической среде, и этим режимам и династиям предстояло сыграть ключевые роли в истории Эллады. Если Кадм был героем-основателем Фив, а Тесей – Афин, Геракла можно было бы считать героем-основателем Греции.

Все началось, как и во многих других древнегреческих сюжетах, с угона кое-какого скота[101]. Бог Солнца Гелиос очень дорожил своим стадом замечательных коров[102]. Их кража гигантом АЛКИОНЕЕМ стала последней провокацией, искрой, от которой загорелся запал взрывного события; греки назвали его ГИГАНТОМАХИЕЙ – войной гигантов.

Гиганты, как вы, возможно, помните, восстали из земли на заре времен – от крови, что пролилась из гениталий первородного бога небес Урана[103]. Таким образом, гиганты – порождение Геи, Гайя-ген, и это наименование постепенно превратилось в ГИГАНТОВ[104].

Гея прослышала о Герином сне – пророческом видéнии, предсказавшем восстание гигантских Геиных детей против Олимпа и их поражение от руки смертного. Гея пристально следила за похождениями смертных героев, ожидая какого-нибудь знака, что роковой человек уже родился и исполнение пророчества близко.

Осознав, что угон скота у Гелиоса знаменовал войну, Гея принялась искать редкое целебное растение[105], что защитит ее гигантов от любого вреда, какой этот герой-человек мог бы причинить им. Но Зевс опередил ее: велел Селене и Гелиосу не водить свои колесницы Луны и Солнца ни ночью, ни днем и, пока мир лежал во тьме, собрал все растения сам.

Завершив этот первый маневр, Зевс созвал всю дюжину олимпийцев и Прометея, с которым теперь помирился, на военный совет.

– Надо готовиться к скорому нападению, – объявил Зевс. – Гера провидела это. Афина, сходи вниз, приведи Геракла. Он нам пригодится.

Бесчинства начались, когда вор скота Алкионей влез на Олимп, растолкал богов и навалился на Геру. Геракл прибыл вовремя, стащил Алкионея с богини и сразил отравленной стрелой. Алкионей рухнул, но следом встал и ринулся в потасовку как ни в чем не бывало. Что бы ни делал Геракл, Алкионей всякий раз оживал. Афина оттащила Геракла в сторонку:

– Алкионей напитывается силой от родной земли. Тебе его никак не убить, пока он соприкасается с почвой.

– А, я с таким уже разок дрался, – сказал Геракл, вспоминая свой поединок с борцом Антеем. Он еще раз швырнул Алкионея наземь и отволок его из Греции в Италию. Там силы наконец покинули титана, и Геракл похоронил его под Везувием, где Алкионей бурчит по сей день, готовится рвануть вверх и извергнуть свою жаркую ярость на мир людей.

Теперь и другие гиганты поперли на Олимп. Сколько их там сражалось, источники расходятся во мнениях – судя по обилию керамики, скульптур, барельефов и других изображений тех событий, кажется, можно предположить, что богов и гигантов в той войне участвовало примерно поровну. Все Средиземноморье содрогалось от тяжелых затяжных боев Геракла, Прометея и богов за Олимп и особенно за Геру, на которую гиганты бросались один за другим. После Алкионея на Геру покушался ЭВРИМЕДОН, царь гигантов, а затем ПОРФИРИОН, «багровый». Гиганты, похоже, считали, что если удастся оплодотворить Геру, дитя, когда вырастет, станет великим вождем гигантов. Или, может, они по-скотски надеялись, что изнасилование Геры обесчестит богов напрочь и те, устыдившись, сдадутся.

Как бы то ни было, волна за волной накатывали гиганты на Геру, и Геракл спас богиню от всех. Ни на миг не задумался он о муках и страданиях, какие она навлекла на него за целую жизнь.

Молнии Зевса, как и предрекала Гера, не могли сразить гигантов, но зато хоть оглушали их. Битва бушевала, Зевс метал в гигантов молнии одну за другой, а Геракл, пользуясь их замешательством, приканчивал отравленными стрелами.

Когда все завершилось, самого могучего гиганта по имени ЭНКЕЛАД, все еще в дыму и угаре ярости, Афина заперла под Этной. Его братья все полегли. Гигантам больше не восстать.

Все это было в грезе у Геры. Смертный герой из рода Персея придет и спасет богов. Ее ненависть преобразилась в благодарную любовь, а враждебность – в дружественность. Никаких больше чудовищных припадков для него, никакого морока. Геракл проживет остаток дней своих, свободный от Гериного проклятья.

Так же, как по завершении подвигов, Геракл и теперь задумался о женитьбе. На сей раз он вспомнил встречу в царстве Аида с тенью Мелеагра и свое обещание жениться на сестре этого старого друга Деянире.

Решено – сделано: Геракл отправился к Деянире в Калидон просить ее руки и обнаружил, что к ней навязывался в женихи речной бог АХЕЛОЙ. Он предстал пред ней в трех разных обличьях[106]: быка, змеи и полубыка-получеловека. Наверное, полагал, будто таков соблазнительный обряд сватовства и девушка против него не устоит, но Деянира преисполнилась ужаса и отвращения[107]. По сравнению с речным чудищем-оборотнем Геракл показался милым, нормальным и пригодным к супружеству кандидатом, и его ухаживания она приняла с облегчением. Но чтобы заполучить Деяниру, Гераклу предстояло сперва победить своего соперника.

Ахелой был, разумеется, бессмертен, поэтому Геракл не мог его убить, зато легко заставил соперника сдаться, попутно отломав ему рог. Чтобы заполучить рог обратно, побежденный Ахелой предложил взамен знаменитый Рог изобилия, который римляне назвали КОРНУКОПИЕЙ. Юный Зевс нечаянно оторвал его от головы своей любимой АМАЛЬТЕИ, козы-няньки, кормившей его во младенчестве и детстве на Крите[108]. Зевс воздал – по волшебству наполнил рог едой и питьем. Сколько бы ни опорожняли рог, он всякий раз наполнялся заново. С тех пор Геракл носил его за поясом и никогда не голодал.

Женитьба на Деянире пошла ему впрок. Со времен жизни их с Мегарой в Фивах, столько лет назад, не был он счастливее и спокойнее. Жили-проживали они с Деянирой в Калидоне, родили четверых сыновей – ГИЛЛА, ГЛЕНА, КТЕСИППА[109] и ОНИТА, а еще дочку МАКАРИЮ. И вроде сплошная гармония и безмятежность, покуда Геракл еще разок не вышел из себя – с роковым результатом. Однажды вечером во время какого-то пира виночерпий тестя Геракла Энея случайно облил героя вином, тот набросился на несчастного юнца и одним ударом кулака прикончил его.

В отчаянии от собственной неуклюжести Геракл решил на время покинуть Калидон. Они с Деянирой отправились в Трахин, которым правили друг Геракла КЕИК и его жена АЛКИОНА.

Как раз на пути в Трахин случилось то, что в конце концов приведет к смерти Геракла – ужасной смерти.

Чтобы оказаться в Трахине, Гераклу и Деянире предстояло пересечь стремительные воды реки Эвен. Приблизившись к берегу, они увидели кентавра в яркой багряной тунике, и он любезно предложил перевезти Деяниру на другую сторону реки. Геракл его не узнал, зато кентавр узнал Геракла. То был Несс из того самого племени, с которым Геракл подрался, пока жил в пещере у Фола по пути на добычу Эриманфского вепря.

Несс с Деянирой дошли к середине реки, и тут кентавр взялся ее домогаться. Геракл услышал крики жены, увидел, что происходит, и выпустил кентавру в спину отравленную стрелу. Тот, спотыкаясь, выбрался на противоположный берег и уложил Деяниру на траву.

В прошлый раз Нессу удалось увернуться от ядовитых стрел, но теперь отрава распространялась по его телу. Но и в смертной агонии сумел он замыслить изощренный план мести. Он не признался Деянире, что знает Геракла. Мягкосердечная и сострадательная Деянира ужаснулась, до чего люто поступил ее супруг. Она склонилась к Нессу, гладила его бока и просила о прощении.

– Нет, нет… – отозвался Несс, едва переводя дух. – Это все моя вина… Слишком увлекся я твоей красотой. Твой муж наказал меня по заслугам… Послушай… если б мы с тобой были женаты, я бы ни за что не оставил тебя, но сама знаешь, какие они, эти мужчины. Сними с меня тунику, она заколдованная. Всегда держи ее при себе. Если настанет день, когда ты почувствуешь, что твой супруг устал от тебя, сделай так, чтобы он надел тунику… Сама увидишь, как вновь прихлынет его любовь…

– Ох, милый! – воскликнула Деянира, исполнившись сострадания и очень тронутая его комплиментами.

– Времени… мало… Торопись же, сними с меня тунику…

Деянира бережно отлепила от спины кентавра ткань, пропитанную кровью, сложила и спрятала к себе в котомку; Геракл как раз выбредал, разбрызгивая воду, из реки. Пнул умиравшего кентавра.

– Клятая скотина. Посмел руки распускать.

Деянира с Гераклом стали жить при дворе царя Кеика, но через год с небольшим Геракл отправился в Эхалию избывать последнюю свою обиду. Пусть и был он счастливо женат на Деянире, Геракл не простил Эврита, старого наставника по стрельбе, за то, что не дал тот герою участвовать в состязании за руку своей дочери Иолы. Оскорбление есть оскорбление, за него полагается расплата. Геракл разорил Эхалию, убил Эврита и всю его семью, не считая Иолы – ее он решил оставить себе рабыней. Победно приволок домой в Трахин и ее, и все остальные трофеи. Деяниру, как только она увидела Иолу, захлестнуло страхом и ревностью. «На этой девушке он всегда хотел жениться. Она гораздо моложе и красивее меня. На что же мне надеяться?»

Тут она вспомнила о заколдованной тунике, которую ей оставил Несс. Вот как можно вернуть себе любовь Геракла.

– Добро пожаловать домой, милый, – воскликнула она, нежно обнимая его. – Еще одну великую победу одержал, как я понимаю?

– Ой, да что там. Ничего особенного.

– У меня для тебя подарок. Награда за твою громкую победу.

– Правда? Какой? – Подарки Геракл любил.

– Наряд к сегодняшнему вечеру. Туника.

– Туника? О. Туника. Спасибо. – Геракл постарался сказать так, чтобы разочарования в голосе не было слышно.

– Отправлю ЛИХАСА с ней к тебе. Дай слово, что выйдешь в ней к ужину?

– Если тебе это в радость, – проговорил Геракл, щекоча супругу под подбородком. Смешные они, эти женщины. Всякая ерунда их огорчает – и всякая же ерунда радует.

Через полчаса слуга Геракла Лихас пришел к нему в комнату с туникой и помог ее надеть. Примерно пять-шесть секунд Геракл ничего не чувствовал. А затем кожу у него на спине начало покалывать, и он ее небрежно почесал. Покалывание переросло в жжение, Геракл вскочил, извиваясь и брыкаясь, и попытался стянуть с себя тунику. Но яд гидры в высохшей крови обрел действенность от телесного тепла и уже начал въедаться в плоть и кости Геракла, прожигая и изъязвляя все на своем пути.

Никто прежде не слышал, как орет Геракл. Никто из тех, кто сейчас его услыхал, не забудет этот крик никогда. Геракл в ярости накинулся на Лихаса и тут же убил его. Вбежал сын Геракла Гилл.

– Деянира… туника… – вопил Геракл, из глаз струились слезы, он метался и бился о стены, а затем выбежал в сад и носился там, как дикий зверь.

Гилл в ужасе наблюдал за отцом, неумолчно голосившим в смертных муках, – тот принялся выдирать с корнем деревья. Племянник Геракла Иолай и десяток друзей и спутников, заслышав кошмарные вопли, повыскакивали из дворца. Они все видели, как Геракл выходит из себя, наблюдали его припадки и истерики с пеной у рта, но тут было что-то новенькое. Теперь уже и Деянира прибежала в сад и тоже заголосила. Что она натворила?

Корчевание деревьев показалось всем признаком безумия, но даже в смертных корчах Геракл совершал подвиг. Стало ясно, что он складывает погребальную поленницу.

Он забрался на вершину ее и лег.

– Поджигайте! – вскричал он. – Поджигайте!

Никто не тронулся с места. Никто не желал остаться в истории как человек, поджегший Геракла.

– Молю вас!

Наконец Филоктет, доверенный друг и товарищ по многим приключениям, снял со стены факел и выступил вперед.

– Давай, старина, – просипел Геракл.

Филоктет плакал.

– Если любишь меня – делай.

– Но…

– Мне пора. Я знаю.

Филоктет поднес факел к поленнице.

– Торопись, – произнес Геракл, – забери мои лук и стрелы.

Филоктет взял их и склонил голову.

– Они… действенные. – Геракл тяжко дышал. – Береги их не щадя живота своего[110].

Выгнул спину в очередном приступе боли. Пламя вздымалось все выше.

– Огонь… – прошептал он, когда все подошли ближе, чтобы попрощаться, – от него не так больно, как от яда… Это даже… блаженное облегчение…

– О, друг мой…

– О, дядя…

– О, отец…

– О, муж мой…

Геракл содрогнулся, вздохнул, и душа отлетела. Великий герой наконец упокоился, освободившись от жизни, исполненной почти невыносимых мучений и трудов.

Гилл повернулся к матери и прорычал:

– Это ты его убила. Как ты могла? Как?

Деянира с рыданиями бросилась вон и заколола себя насмерть.

Зевс помнил о своем обещании и забрал душу Геракла на Олимп[111]. В трогательной церемонии его облачили во плоть, сотворенную из одеяний Геры – когда-то заклятого врага, а теперь любящей подруги и мачехи, и Геракл родился заново.

Здесь, среди богов и богинь, с которыми у него был общий отец Зевс, Геракл сам достиг бессмертия и божественности. В знак глубокой приязни Гера соединила его браком с богиней Гебой – та служила Гере виночерпием, – и Геба стала ему последней и вечной женой[112].

И, наконец, Зевс вознес свое любимое дитя человеческое на небосвод – созвездием Геркулеса, оно пятое по величине на нашем ночном небе.

А на земле сыновья Геракла – ГЕРАКЛИДЫ – все же собрали войско и победили тирана Эврисфея, который все еще правил Тиринфом; Гилл самолично догнал сбежавшего царя и обезглавил его. Братья взяли власть над Арголидой и передали микенский трон АТРЕЮ, сыну Пелопа. На Пелопоннес ненадолго низошли покой и благоденствие.

Для большинства греков и остальных народов Средиземноморья Геракл – величайший из всех героев, neplusultra, бесподобный, образец, показательный пример, воплощение того, каким должен быть герой. Афиняне со временем предпочли своего земляка Тесея, кто, как мы убедимся, являл не только силу и отвагу, какие полагаются великому герою, но и ум, смекалку, прозорливость и мудрость – черты, которые афиняне (что изрядно раздражало их соседей) считали воплощенными исключительно в своем характере и культуре[113].

И все же Геракл был сильнейшим человеком в истории. Ни один человек и почти ни одно бессмертное создание не могли одолеть его физически. С безропотным терпением выдерживал Геракл испытания и потрясения, какими нагружала его бурная жизнь. Вместе с силой, как мы уже убедились, ему досталась неуклюжесть, что в сочетании с катастрофическими приступами ярости способна убить или покалечить любого, кто попался на пути. Кто-то хитрил и изворачивался, а Геракл был прям и прост. Кто-то предусматривал все, а Геракл пер напролом, размахивая дубиной и ревя, как бык. Его недостатки были скорее милыми, чем отталкивающими. Как показал обман Атланта и хитрость с Аидом, Геракл не был начисто лишен соединенного качества здравомыслия, смекалки и практического воображения, какое греки называют нус. Спасительных достоинств в нем было достаточно, чтобы искупить его несносные недостатки. Его сострадание к другим и желание помогать попавшим в беду были бездонны – как и печаль и стыд, какие обуревали его, когда он совершал ошибки и окружающие страдали. Он доказал, что способен жертвовать собственным счастьем годы напролет, лишь бы искупить ущерб (обычно причиненный не нарочно). Его детскость, следовательно, уравновешивалась детской бесхитростностью и непосредственностью, а также чертой, о которой мы нередко забываем, перечисляя добродетели Геракла, – стойкостью, способностью безропотно сносить невзгоды. Всю жизнь его карало, измывалось над ним и мучило жестокое, зловредное, безжалостное божество, мстя Гераклу за проступок, в котором его никак нельзя обвинить, – за его рождение. Никакой подвиг Геракла не сравнится с подвигом быть Гераклом. Своей терпеливой жизнью в муках и выносливостью, своим состраданием и желанием поступать правильно он показал, как выразилась американская классицистка и мифограф Идит Хэмилтон, «величие души».

Геракл, может, и не располагал бойкой живостью и обаянием Персея и Беллерофонта, умом Эдипа, лидерским даром Ясона или находчивостью и воображением Тесея, но у него было чуткое сердце – сильнее и горячее, нежели у любого из них.

Герой Беллерофонт был сыном то ли Главка, царя Коринфа, то ли Посейдона, бога моря[114]. Совершенно точно, что матерью Беллерофонта была ЭВРИНОМА, особая любимица Афины, от которой и набралась она мудрости, смекалки и всех умений, какие олицетворяла собой эта богиня[115].

История Беллерофонта подсказывает, что пусть и был он строен, силен, отважен, образован и привлекателен, его все же самую чуточку избаловали обожавшие Беллерофонта мать и Главк, который, независимо от того, был он сам или Посейдон настоящим отцом, воспитал мальчика как родного сына и полноправного коринфского царевича.

Беллерофонт вырос осведомленным о слухах, что Посейдон-де забрался в постель к его матери и зачал его, но особого значения этому не придавал. С одной стороны, к морю Беллерофонта никогда не тянуло, да и божественных даров ему, по его собственным наблюдениям, мучительно недоставало. С другой стороны, был у него брат ДЕЛИАД, и они не походили друг на друга ни натурой, ни обликом нисколечко, а это, конечно, могло указывать на разное отцовство. С еще более другой стороны, Беллерофонт всегда находил общий язык с лошадьми. Лошади – это очень по части бога моря. В школе Беллерофонту рассказали, что на заре времен бог Посейдон сотворил перволошадь – в подарок сестре своей Деметре. Посейдон понаделал кучу всяких зверей и всех их повыбрасывал, пока у него не получилось безупречное созданье. Среди выброшенных животных, этих ошибок творения, были гиппопотам, жираф, верблюд, осел и зебра, с каждым шагом Посейдон был все ближе к идеальным пропорциям, красоте и соразмерности лошади. Но подростком Беллерофонт понял, что это всё сказки для малых деток. Как и прочие истории о богах, полубогах, нимфах, фавнах и волшебном зверье, какими ему забивали голову с тех самых пор, как он научился ходить и говорить. Одно он знал точно: Коринф – большой бурливый город-царство, здесь полно очень всамделишных и очень смертных мужчин и женщин; да, навалом тут и жрецов со жрицами, но ничего бессмертного или божественного Беллерофонту наблюдать не доводилось. Никакие боги никогда не являли себя ему, никого из друзей не превратили в цветок и не пришибли молнией.

Где-то ближе к четырнадцатилетию Беллерофонта поползли слухи о крылатом белом коне по кличке Пегас, о том, как он возник из горла обезглавленной Медузы и полетел на большую землю Греции. Отовсюду сообщали, что видели это чудесное созданье, но Беллерофонт отмахивался от таких вестей как от очередных суеверных фантазий для самых маленьких. И тут кое-кто из граждан Коринфа возбужденно заявил, что Пегас уже здесь, совсем рядом! Не в самом Коринфе, но все равно прямо за городом. Его видели трезвые свидетели, пившие из фонтана при Пирене (тот фонтан – не декоративный, а самый настоящий родник, бурливший из-под земли). Кто-то даже попытался подкрасться к Пегасу и взобраться к нему на спину, но конь всякий раз оказывался настороже[116].

«Беды никакой наведаться в Пирену и поглядеть, – сказал себе Беллерофонт. – В смысле, наверняка окажется, что это просто дикий пони с холмов, но приручить его все равно может быть занятно. Приделаю ему крылья даже да приеду в город верхом. И то потеха».

Добравшись к роднику в Пирене, он увидел двоих, ошивавшихся неподалеку, но лошадей – никаких, ни крылатых, ни обычных.

– Мы его спугнули, – сказал один из тех двоих. – Наверное, не сразу вернется. Робкий как я не знаю что. Убегает от малейшего звука.

Чужаки предоставили Беллерофонта самому себе. Он спрятался за лавровый куст и стал ждать. «Во всяких летающих лошадей я, конечно, не верю. Но мне просто интересно, как эти слухи вообще возникли. Должно же быть какое-то объяснение».

Солнце палило, и вскоре Беллерофонт уснул. Его разбудило тихое фырканье. Не очень осмеливаясь надеяться, он поднял голову и выглянул из кустов.

Слегка расставив ноги и пригнув шею к воде, на самом виду стоял белый конь. Крылатый белый конь. Никаких сомнений тут быть не могло. Крылья гладко стыковались с боками животного – никаких швов там, где какой-нибудь шутник мог бы приклеить или привязать их. Вот бы подобраться поближе к коню и приласкать его, заслужить его доверие. Беллерофонт на цыпочках пошел в обход по широкой дуге. У лошадей глаза по бокам головы, а потому подкрасться к ним незамеченным очень трудно. У них есть уши, которые лошадь способна обращать и назад, и вперед и улавливать малейшие звуки. А когда лошадь встает на водопой, и зрение, и слух включаются до предела. Беллерофонт и трех шагов не успел сделать к Пегасу, как конь вскинул голову, тряхнул гривой и, встревоженно заржав, умчал прочь. Беллерофонт смотрел, разинув рот, как копыта взбили воздух, крылья распахнулись, и через миг Пегас уже взмыл ввысь и скрылся с глаз.

С того самого мига Беллерофонт сделался одержим крылатым конем – и наяву, и во сне, и в грезах. В любой свободный час дня и многими долгими ночами Беллерофонт наблюдал за конем со всевозможных точек и из потайных мест. В надежде спрыгнуть коню на спину забирался на деревья, но зверь всякий раз унюхивал его. Всюду вокруг родника и на тропе, ведшей к очередному своему укрытию, Беллерофонт накладывал коню кучки яблок, морковок и сена, но Пегас был гораздо проницательнее. Беллерофонту разок удалось подобраться достаточно близко, чтобы прикоснуться к коню, но не успел Беллерофонт запрыгнуть ему на спину, как Пегас взбрыкнул, метнулся в воздух и умчал за облака. Оставалось лишь надеяться, что застенчивое, нервное созданье со временем привыкнет к запаху своего преследователя, к его голосу и присутствию и научится ему доверять. А пока Беллерофонт решил не оставлять Пегаса ни ночью, ни днем. Нет, не сдаваться.

Мать Беллерофонта Эвринома заметила темные круги под глазами у сына, его зевки и раздражительность, и сочла, что обожаемый сын страдает от безответной любви. Предпочтя не дразнить и не допрашивать чувствительного юношу на столь деликатную тему, она призвала жреца и провидца ПОЛИИДА и попросила его перемолвиться с сыном, как мужчина с мужчиной.

– Это не ее дело, – рявкнул Беллерофонт, когда Полиид изложил суть поставленной ему задачи. – Она не поймет.

– Разумеется, – согласился Полиид. – Зато я пойму.

– Ты-то конечно. Ты же прорицатель, а значит, наверняка уже осведомлен обо всем, чему предстоит случиться и о чем я думаю.

– А вот грубить незачем. Да, вижу я многое. Иногда лишь силуэты, очертания. Я смотрю в твои глаза и вижу… да, я вижу что-то, подобное любви. Но не к девушке. И не к юноше. Нет, я вижу коня.

Беллерофон вспыхнул.

– Не говори гадостей. Не влюблен я в коня.

– «Что-то, подобное любви» я сказал. Уж не тот ли это конь, о котором все толкуют? Конь, что зовется Пегасом?

При звуках этого имени Беллерофонта прорвало.

– Ох, Полиид, если б только удалось приручить его! Мы созданы друг для друга, я это чувствую. Но он меня не подпускает, и не удается мне сказать ему, что никакого вреда я ему не причиню.

– Ну, если тебе действительно необходимо объездить этого коня…

– Да, да!

– Ступай в храм Афины. Там тебе надо простереться на полу, закрыть глаза и попросить богиню о помощи. Ха! Я вижу разочарование в твоем взгляде. Знаю, ты думаешь, я шарлатан… О да, чего тут отрицать, именно так ты и думаешь… Но сам прикинь: если я не прав, что ты теряешь? Получишь возможность рассказать всем своим друзьям, что Полиид – старый жулик, клейма ставить негде, как ты и подозревал. А если я прав… что ж…

Бормоча про себя, какой же он доверчивый болван, Беллерофонт побрел к храму. Подождал до позднего вечера, пока не разошлись последние верующие, и затем двинулся в целлу, озаренную одиноким пламенем, что мерцало в медной плошке; здесь было пусто, если не считать древней, беззубой, но липуче-приветливой жрицы. Беллерофонт вложил серебро ей в ладонь, опустился на колени и простерся на твердом каменном полу, как наказал ему Полиид.

Густое облако благовоний, какое нагнала жрица в храм, жгло горло и ноздри; Беллерофонт попытался сосредоточиться на молитве, но осознал, что давится и кашляет. Жрица квохтала и пела, мысли у Беллерофонта свивало и закручивало, как дым из курильницы, странные образы и звуки заполняли голову.

– Беллерофонт, Беллерофонт, – послышался суровый женский голос. – Действительно ли осмелишься ты объездить Посейдонова сына?

– Я думал, это я Посейдонов сын, – проговорил Беллерофонт то ли вслух, то ли нет – и не разберешь. Уж не сама ли Афина – вот эта сияющая фигура, что мерцает перед ним?

– Ты и есть мой сын, – раздался голос побасовитее. И вот уж словно бы восстало перед Беллерофонтом громадное бородатое лицо Посейдона, сыпавшее каплями морской воды. – Крылатый Пегас – тоже.

В тумане памяти Беллерофонт вспомнил, как ему рассказывали, будто Посейдон совокупился с Медузой, а после этого Афина превратила ее в горгону. Если это правда, тогда Пегас и впрямь мог быть чадом морского бога.

– Он пугливее любого коня из всех, с какими тебе доводилось обращаться, – сказала Афина. – Возьми с собой золотую уздечку, и Пегас подчинится тебе.

Беллерофонту хотелось спросить, какую такую золотую уздечку, но слова не шли из уст.

– Выезжай его бережно. В конце концов, он твой единокровный брат, – сказал Посейдон. Забурлив смехом, он исчез.

– И применяй смекалку, – добавила Афина. – Одной лишь силой этого коня не подчинить. – И тоже засмеялась, но смех богов оказался скрипучим клекотом старухи, и Беллерофонт почувствовал себя так, будто его только что грубо разбудили.

– Ты слюни пускал, милый. Слюни пускал да чепуху лопотал.

Беллерофонт встал. Не зная, куда себя деть, предложил жрице еще одну серебряную монету.

– Благословляю тебя, дитя. Сумку не забудь.

Он глянул на пол, куда она показывала, и увидел мешок.

– Это не мое…

– О, думаю, твое, милый.

Склонившись подобрать мешок, Беллерофонт заметил, как блеснуло внутри что-то золотое. Раскрыл мешок пошире. Сбруя. Золотая уздечка.

Беллерофонт, пошатываясь, двинулся мимо улыбавшейся жрицы прочь из храма. Луна катилась высоко по ночному небу, юноша устремился к Пирене.

Это правда – оказывается, все это правда! Боги существуют. Он, Беллерофонт Коринфский, – сын Посейдона! Решил бы, что все случившееся в храме – невероятное видéние, если б не бряцала и не позвякивала золотая уздечка в мешке, что висел у него на боку, пока Беллерофонт несся к холмам.

Может, жрица одурманила его? Допустим, по приказу Полиида. Может, все это розыгрыш? Тоже не исключено… И все же наитием знал Беллерофонт, что все по-настоящему – никакой это не липовый спектакль, а настоящая теофания, настоящее явление божественного.

И вот же конь – белая шкура серебрится в лунном свете; он щиплет траву. Пегас!

Новообретенная уверенность, какой наделила Беллерофонта подаренная уздечка, словно передалась зверю. Обогнув родник, Беллерофонт тихонько приблизился и негромко свистнул. Пегас вскинул голову, по бокам прошла дрожь, он поскреб землю копытом, но прочь не шарахнулся.

– Я здесь, брат. Я один. Только лишь я… – выдохнул Беллерофонт, подбираясь все ближе, пока не получилось у него положить руку Пегасу на спину. Конь терпеливо стоял, юноша его гладил, а затем бережно надел на Пегаса оголовье. Село легко, Пегас не противился. Беллерофонт стоял рядом долго-долго, не двигаясь, лишь лаская, гладя, пощелкивая языком и давая зверю привыкнуть к уздечке.

Почувствовав, что время пришло, он осторожно запрыгнул коню на спину и взялся за поводья.

– Попробуем?

Пегас опустил голову и зарысил. Рысь перешла в галоп.

Беллерофонт клонился вперед, а когда громадные белые крылья распахнулись и заплескали по воздуху, едва ли не лег Пегасу на гриву.

Через полчаса они приземлились под звон копыт во дворе перед царским дворцом. Беллерофонт успокоил Пегаса – тот мгновенно встревожился от криков стражи, а затем от воплей Главка, Эвриномы и брата Делиада, выбежавших поглядеть, с чего вдруг такой сыр-бор.

Тот день начался, как любой другой. За две недели до свадьбы в Трезене Главк, Делиад и Беллерофонт отправились в лес под Коринфом охотиться на дикого вепря. Охота была пешей, а потому Пегас не участвовал. Никто и не помнит толком, как стряслась беда. Ничего не сказав ни брату, ни отцу, Делиад ускользнул в кусты облегчиться. Беллерофонт услышал звуки, которые однозначно принял за рык вепря (по всей видимости, брат тужился по-большому), и метнул копье туда, откуда доносились мычанье и фырчки. Послышался ужасный крик, и Делиад выбрел из кустов, оторопелый и смертельно раненный копьем. Скончался он, не успели добраться домой.

Неустанно продолжим напоминать себе, что для греков кровное преступление – убийство родственника – самое серьезное из всех. Искупление можно получить лишь от оракула или жреца – или от законного царя. Не очиститься от такой вины означало навлечь на себя гнев эриний.

Первое следствие убийства Делиада – немедленная отмена помолвки Беллерофонта с Эфрой. Следом его выслали из Коринфа в Тиринф – соседнее царство Микены, чтобы там он понес наказание и искупил вину. Правитель ПРЕТ был другом семьи и силой своей мистической царской власти был способен смыть с Беллерофонта скверну преступления.

У Прета была жена по имени Сфенебея[117], и уж так ее взбудоражила близость столь притягательного молодого человека, что однажды ночью она постучалась к нему в спальню. Он открыл дверь и увидел ее с лучиной в руке, на лице – завлекательная улыбка. На Сфенебее не было ничего, кроме шелковой ночной сорочки, да и та являла больше, чем скрывала.

– Ты меня разве не впустишь? – проворковала она.

– Я… я… нет! Нет. Это совершенно непристойно.

– Но непристойность – такая потеха, Беллерофонт, – проговорила она, отталкивая его в сторону и направляясь к кровати. – Узковато, но если один поверх другого, то места навалом, правда? – Она улеглась и принялась выписывать пальчиком на покрывале жеманные кружочки.

Беллерофонт маялся.

– Нет! Нет-нет-нет! Государыня, я во дворце гость. Прет не выказывал мне ничего, кроме доброты. Предать его – поступить по-свински.

– Прокатись на мне, как на том своем коньке. Ты же хочешь, а? Я чувствую, что хочешь.

И тут Беллерофонт совершил чудовищную ошибку. Конечно же, он с удовольствием возлег бы со Сфенебеей. Она была невероятно привлекательна, а он молод и полон жизненных соков, однако нарушать законы гостеприимства, да еще и искупая при этом убийство родственника, вообще немыслимо. Так и надо было сказать. Но, считая, что лучше выкрутиться из положения иначе, Беллерофонт произнес:

– Нет. На самом-то деле не хочу. Меня к тебе нисколько не влечет, и я буду признателен, если ты уйдешь.

Зашипев, Сфенебея встала и вышла вон, пылая щеками. Так ее не оскорбляли никогда. Уж она-то покажет этому гаденышу-скромнику. Ой да. Всю ночь ворочалась она в муках стыда и уязвленной гордости.

Прет имел привычку кошмарно храпеть, и царская чета уже давно обустроила себе раздельный сон, однако Сфенебея нередко навещала супруга по утрам, чтобы обсудить планы на день. В то утро она явилась, прихватив чашу козьего молока с медом.

– Ах, благослови тебя боги, моя милая, – сказал Прет, садясь в постели и благодарно отхлебывая из чаши. – Сдается мне, приятное утро… Думал, не поехать ли на охоту с юным Беллерофонтом. Он… Небеси! До чего же красные у тебя глаза!

Ну еще б не красные, если тщательно втирать в них сырой лук целую четверть часа.

– Пустяки, ничего… – Сфенебея шмыгнула носом.

– Дорогая, скажи мне, в чем дело.

– О, да просто… Нет, не могу. Я же знаю, как он тебе мил.

– Кто мил? Кто?

– Беллерофонт.

– Он чем-то тебя расстроил?

Тут-то все и посыпалось. Прошлой ночью он замолотил кулаком ей в дверь, вперся и попытался взять силой. Едва-едва смогла она отпихнуть от себя этого зверя и вытолкать его из спальни. Как же перепугалась она. Какой это все стыд, как мерзко ее замарали[118].

Прет спрыгнул с кровати и забегал по спальне. Ну и положеньице. После убийства родственника вторым по тяжести в греческом мире было нарушение ксении – законов гостеприимства, или же дружелюбия к гостю, особенно священное для самого Царя богов, Зевса Ксения, защитника гостей. Разумеется, отвратительная попытка юного Беллерофонта уестествить Сфенебею сама по себе есть преступление против ксении, но это не давало Прету права нарушать закон встречно. Нет, надо найти другой способ отомстить за честь семьи.

Еще несколько кругов по спальне – и ответ нашелся.

– Ну конечно! – вскричал он. – Дорогая, отправим Беллерофонта с запечатанным письмом к твоему отцу. Как раз то, что надо в таком случае.

– А что ты скажешь в письме? – Глаза Сфенебеи заблестели злорадством.

– Скажу правду, – ответил Прет. – Ну-ка давай же я сяду и напишу.

В то утро Беллерофонт пробудился от неспокойного сна. Не мог решить, следует ли ему сообщить об отвратительном поведении Сфенебеи ее супругу или лучше тактично промолчать и тем сберечь их брак от беды, какую непременно навлечет подобное откровение. Поразмышляв, он выбрал второе, а затем прибыл слуга и сообщил, что царь с радостью ждет Беллерофонта у себя.

– Ах, Беллерофонт, заходи, заходи, мой мальчик…

Позднее царь поздравил себя с тем, как тепло и радушно он держался. Внутри же весь кипел от ярости за гнусное оскорбление, какое нанесло им это чудище разврата, посмевшее взирать на Прета круглыми невинными глазами.

– Как же приятно было принимать тебя в гостях. А тот несчастный случай, когда погиб твой брат… Хочу сообщить тебе, что ты почти совсем очистился от этого. Все прочие проступки, за которые ты, возможно, чувствуешь уколы совести, – не мое дело, разумеется. – Тут он вперил в Беллерофонта пронзительный взгляд и не удивился, заметив, как щеки у молодого человека вспыхнули.

Беллерофонт тоже маялся. Возможно, не сообщить Прету о неверности жены – грех. Может, сейчас самое время сказать… Он откашлялся.

– Тебе следует знать…

– Тш, тш. Довольно слов. Я послал за тобой, чтобы сообщить, что у меня есть депеша, которую необходимо доставить моему тестю в Ликию. И дело в том, что это довольно срочно. Семейное дело. Нужно уладить.

– В Ликии?

– Да, мой тесть ИОБАТ[119] – царь Ликии. Путь неблизкий, но ты со своим летающим конем покроешь это расстояние одним махом. Кроме того, искупительное покаяние ты завершил, так ведь? Молодым людям благородного происхождения полагается посетить Ионию и Малую Азию, верно? Вот письмо. Оно же представляет тебя Иобату и молит его окружить тебя гостеприимством, которого ты заслуживаешь.

Последняя фраза особенно понравилась царю. В точности об этом и говорилось в письме к Иобату.

– Государь, это более чем милостиво…

Беллерофонт ощутил громадное облегчение. Все к лучшему. Под одной крышей со Сфенебелой теперь неловко было б провести даже и одну ночь. Можно уехать в Пирену колесницей, запрячь Пегаса и оказаться в Ликии уже завтра.

Беллерофонт уехал, Прет со Сфенебеей помахали ему с порога.

– Гнусный извращенец, – бормотал Прет. – Скатертью дорога.

Какая жалость, думала про себя Сфенебея. Стройное, золотистое тело – и чýдное, милое лицо в придачу. И чудная, крепкая, круглая гузка к тому же. Персик. Ну, ничего не поделаешь…

Беллерофонт верхом на Пегасе приземлился на укромном лугу чуть поодаль от Ксанфа, где находился ликийский царский дворец.

– Будь здесь, пока я не вернусь за тобой, – прошептал он, привязывая коня к дереву. – Прости за привязь, но веревка длинная. Рядом ручей, если захочешь пить, и травы полно, пасись.

Ни тот ни другой не любили давку, суматоху и истерику, что возникали, стоило Пегасу появиться на людях. Если, познакомившись с Иобатом, Беллерофонт поймет, что ему можно доверять, он их и с Пегасом познакомит, но обширный опыт наблюдений за мальчишками, которым казалось забавным пулять по коню из пращей или даже из луков, и ворами, пытавшимися поймать Пегаса в сети или капканы, научил Беллерофонта быть осторожным.

Беллерофонт отправился пешком в Ксанф, назвался у дворцовых ворот, и его проводили в личные покои царя.

– Беллерофонт, значит? – проговорил Иобат, принимая письмо. – Мой зять Прет ранее писал мне о тебе. Говорил, ты славный малый. То печальное происшествие с твоим братом – очевидно, несчастный случай. С любым могло стрястись. Добро пожаловать, молодой человек. Тебе здесь очень рады.

Иобат отложил нераспечатанное письмо на стол. Призвал слугу, велел принести вина и устроить приветственный пир в честь коринфского царевича.

– Ты делаешь честь моему дому, – сказал Иобат, поднимая чашу за гостя.

– Государь, это необычайно любезно.

– Тот знаменитый летающий конь не с тобой же, насколько я понимаю? – Тут Беллерофонт рассмеялся. – Нет. Сам я никогда в эту байку не верил. Какую же чепуху народ глотает и не давится, а? Так скажи мне, – продолжил Иобат, толкая Беллерофонта в бок локтем, – на смертных-то лошадках по твердой почве кататься любишь, верно?

Девять дней и ночей Иобат с Беллерофонтом гоняли верхом, охотились, пили и пировали. Царь обращался с молодым человеком, как с сыном, которого у него никогда не было. Благословило его небо двумя дочерями – помимо опасной Сфенебеи, удачно выданной замуж за Прета Микенского, имелась еще и незамужняя младшенькая, ФИЛОНОЯ, по-прежнему жившая во дворце. Девушка стремительно влюбилась в красавца гостя. Из-за пережитого со Сфенебеей Беллерофонт вел себя с Филоноей очень скованно, что Иобат счел признаком порядочности и благородства.

Лишь на десятый день Иобат, маясь похмельем, решил разобрать завалы на рабочем столе. Обнаружилось письмо от Прета, и Иобат его распечатал. Прочитал единственную строку, размещенную посередине листка, с отвисшей челюстью.

Некоторое время Иобат глядел, выпучив глаза, на эти слова. Теперь он оказался точно в таком же тупике, что и Прет до этого. Беллерофонт – гость, он прожил под царским кровом девять ночей. Об убийстве гостя Иобат и помыслить не мог. Что делать? Что же делать? Ох, ну почему он не вскрыл это клятое письмо сразу?

Примерно через час Беллерофонт вошел, потирая лицо, в покои к царю.

– Батюшки мои, – произнес он. – Ты и впрямь совершенно невероятный хозяин. Представить себе не могу, сколько мы вчера выпили. Но прости меня великодушно, выглядишь ты рассеянно.

– Да, да. – Иобат хлопал письмом по столу и лихорадочно размышлял. – Заботы государственные, понимаешь ли. Есть в нашем царстве неурядицы. Крупные неурядицы…

– Могу ли я чем-то помочь? Одного твоего слова достаточно будет…

– Ну, коли ты сам речь завел… – Да! Конечно. Самое оно. Иобат откашлялся. – Вот скажи мне, пожалуйста, – проговорил он беззаботно, – слыхал ли ты когда-нибудь о Химере?

– Нет, государь. А что это?

– Это такая тварь женского рода, двухголовое чудище. Говорят, порождение Тифона и Ехидны. Разоряет края близ Мефиана, у границы с Карией и Памфилией. Мало кто пережил встречу с ней, чтобы рассказать об этом, но болтают, что у нее тело и голова льва. Вторая голова, козья, растет у нее из спины. И, по словам некоторых, хлещет она хвостом – ядовитой змеей…

– Ой да что ты!

– Ну, сам знаешь, какие они, эти селяне. Может, преувеличили, но точно известно, что земли вокруг завалены мертвой и обглоданной скотиной. Кто знает, что и думать тут?

– И ты хочешь, чтобы я нашел это созданье и прикончил его?

– Я чересчур многого прошу от тебя, чересчур. Ты мой гость. Кроме того, такой молодой… Нет-нет-нет.

– Государь, я настаиваю, позволь мне сделать это ради тебя.

Что бы Иобат ни говорил, разубедить Беллерофонта не удавалось.

– Но лишь отважнейший герой способен хотя бы приблизиться к ней. А ты слишком юн.

– При всем почтении к тебе, государь, это чушь.

– Кроме того, прости меня, я не сказал тебе худшего. Болтают, что… – Иобат перешел на сиплый шепот, – болтают, что Химера изрыгает огонь! Да! Мне в том клялись даже. Идти на нее равносильно самоубийству. Никто б не осудил, если б ты отказался…

Как ни странно, эти отчаянные попытки предложить молодому человеку пути к отступлению словно бы лишь укрепляли его решимость. Иобат качал головой и цокал языком от отчаяния. Внутренне же сам себя обнимал. Как ловко он сыграл на тщеславии и гордыне этого юного сорвиголовы. Никак Беллерофонту не усмирить и не сразить Химеру, чье происхождение от бессмертных существ делало ее самым кошмарным чудищем, какие восставали из земли. Беллерофонт совершенно точно сгинет в могучих струях жгучего, жарящего, пожирающего пламени, какое исторгает этот зверь. Воздаяние за то, что посмел он прикоснуться к Сфенебее, – а я не запятнан, гостя сам не обидел, приговаривал Иобат про себя. Безупречное решение, как ни поверни.

Царь Ликии угостился фигой и улыбнулся.

Иобат помахал беллерофонту вслед, левой рукой обнимая рыдавшую Филоною.

– Постарайся выбросить его из головы, милая, – сказал царь. – Будут другие мужчины в твоей жизни, погоди, сама увидишь.

– Но не такие чудесные, как мой Беллерофонт, – всхлипывала Филоноя.

Сам Беллерофонт был вполне бодр. Убьет он эту Химеру, принесет ее голову и шкуру Иобату, погостит еще несколько недель в Ликии, после чего вернется в Коринф и продолжит себе жить, царевич и наследник престола. Теперь, очистившись от скверны непреднамеренного братоубийства, он сможет жениться на Эфре. Жизнь хороша. Но сперва надо найти умелого кузнеца. У Беллерофонта созрела мысль, как лучше всего разделаться с Химерой.

Вскоре Беллерофонт уже шел через луг, где оставил Пегаса, неся за плечом славное новое копье, изготовленное по особым указаниям. Конь побежал навстречу.

– Что это с твоей веревкой? – удивленно спросил Беллерофонт.

Пегас тряхнул гривой и топнул копытом. Оборванная веревка валялась у коня под копытами, изгрызенная в лохмотья.

– Ах ты хитрец, – проговорил Беллерофонт, беря мягкий нос в ладони. – Но, прежде чем мы полетим, надо быть уверенными в себе. Двухголовое огнедышащее чудище с ядовитой змеей вместо хвоста. Что скажешь, управишься?

Пегас мотнул головой.

– Будем считать, это твое «да». – Беллерофонт вложил копье в чехол. – Ну, тогда в путь. Ввысь, ввысь и вперед[121].

Рассматривая сверху пейзажи вокруг Мефиана, Беллерофонт увидел, что тамошние земли ужасно выжжены. Деревни заброшены, в полях никакой скотины, кругом паленые остовы амбаров и жилищ – на всем следы катастрофы. Самóй же кошмарной противницы своей он не приметил и следа.

– Выше, выше!

Никогда не летал он на Пегасе так высоко. День стоял безоблачный, но от струй ледяного ветра Беллерофонт дрожал. Земля внизу превратилась в упорядоченный узор, напомнивший Беллерофонту ковры восточных варваров. Показалась изрезанная береговая линия, расстилались под Беллерофонтом зеленые земли Карии, Фригии и Лидии, прошитые сеткой мерцавших нитей, что вились меандрами с гор к морю[122]. Он пытался углядеть в этом пейзаже хоть какой-нибудь знак, что выдал бы присутствие Химеры. Заметил гору, над которой курился тонкий дымок. Беллерофонт попытался вспомнить выученное на уроках географии. Гора Тавр? Подался вперед и погнал Пегаса вниз. Огонь мог быть от чего угодно, конечно, однако они спустились достаточно низко и поняли, что тонкая струя дыма на самом деле была густым облаком. Лес у подножия холмов пылал. Навстречу Беллерофонту поднялась волна теплого воздуха.

Люди, козы и олени бежали от огня к озеру. Лесные пожары – явление не самое редкое. Беллерофонт не понимал, чем тут можно помочь, и уже собрался погнать Пегаса вверх и возобновить поиски с высоты, и тут из-за деревьев внизу выскочил громадный олень. За ним гнался лев и… лев и…

В точности как описывал Иобат. Тело льва с головой козы, торчащей посредине спины.

– Вниз, Пегас, вниз!

Пегас опускался, пока Беллерофонту не стали видны все подробности. Химера сиганула на оленя, и вниз по холму покатился ком из оленьих и козьих рогов, льва и змеи. Козья голова свирепо рвала рогами оленьи бока. Хвост-змея бросался и кусал оленя за брюхо. Львиная пасть распахнулась и изрыгнула огонь в морду оленю, тот взревел и дернулся назад, мгновенно ослепленный. Когти льва разодрали оленю брюхо, и все головы чудовища жадно накинулись на выпавшие оттуда потроха.

Пегас снижался, кружа, и тень коня и наездника пала на сцену охоты. Химера вскинула голову. Олень содрогнулся и попытался встать, но, пока львиная голова, вымазанная кровью, продолжала смотреть в солнечное небо, змеиный хвост выставил клыки, впился в олений круп и прикончил добычу.

Струя огня рванулась к Пегасу. Беллерофонт завопил от неистового жара и дернул Пегаса вверх. Химера еще раз плюнула огнем, но теперь уже не дотянулась.

– Все обошлось? – Беллерофонт учуял запах паленых волос. То ли своих, то ли Пегаса – не разобрал.

Они набрали высоту, и Беллерофонт достал лук, взялся за стрелу.

– Смирно, смирно…

Глянул вниз, прицелился и выстрелил. Стрела застряла в шее у козы, как раз там, где голова росла из львиной спины. Желтые глаза вытаращились, коза завопила от боли. Козья голова встряхнулась, и стрела выпала. Беллерофонт выстрелил еще раз – и продолжил стрелять. Некоторые стрелы отскочили, а какие-то впились в бока льву, и Химера уже ревела от бешенства.

– Прости, но нам надо поближе, – крикнул Беллерофонт, вытаскивая копье из чехла.

Пегас пролетел по дуге так, чтобы солнце оказалось у него за спиной, а затем бросился вниз.

Если кузнец и удивился заказу Беллерофонта, виду он не подал.

– Копье, говоришь, господин?

– Именно. Вполовину моего роста.

– Но наконечник из свинца?

– Из свинца.

– Свинец, он мягкий же. Никакой доспех не пробьешь, ни шкуру – свинцовым наконечником-то.

– И все-таки именно это мне требуется.

– Ты платишь, – проговорил кузнец. – Мне-то что – хоть жестянка, хоть портянка.

Химера заметила, что Пегас несется к ней с солнца, и встала на дыбы, замахала когтистыми лапами. Беллерофонт потянулся вперед изо всех сил. Челюсти чудища распахнулись и выдали еще один громадный шар огня, тут-то Беллерофонт и метнул копье в разверстую пасть и глубже, в тоннель самой глотки. Шквал жара обдал их с Пегасом, как раз когда конь в последний миг прервал падение к земле. Он метнулся ввысь, едва не врезавшись в макушки деревьев, и выровнял полет.

Беллерофонт глянул вниз и увидел, что чудище ревет и брыкается: свинцовый наконечник копья мгновенно расплавился в остервенелом ожесточении огня, и жидкий свинец пролился Химере в нутро. Смертельно раненная, она пошатнулась и упала. Козья голова взорвалась, разметывая пар, пламя и кровь, мех льва вспыхнул, и с последним оглушительным визгом Химера, дернувшись, издохла.

Беллерофонт приземлился и сошел с коня. От курившейся туши вздымалась гнусная вонь. Царевич отсек хвост-змею и львиную голову, изуродованные и опаленные. Мерзкие сувениры, но зато доказательства победы над чудищем.

Вернувшись к коню и усаживаясь верхом, Беллерофонт заметил, что брюхо у Пегаса обожжено, грива подпалена.

– Бедняга, – сказал царевич. – Найдем тебе лекаря. До горы Пелион сил хватит?[123]

Когда бодрый Беллерофонт вошел к нему в покои и опустил зловонную львиную голову и гнилостный труп змеи царю на стол, Иобат сумел полностью скрыть свою ярость. Филоноя охнула.

– Ты ее убил! О, какой же ты смелый!

Беллерофонт подмигнул ей, и щеки царевны заалели.

Иобат крепко задумался.

– Это… батюшки светы… вот так так… не поверил бы, не увидь я своими глазами. Ну же, раздели со мной чашу вина. Ты сразил Химеру!

– Ее гибель должна вернуть мир и процветание в твое царство, – сказал Беллерофонт, заглатывая вино с непринужденной скромностью, какую способно породить лишь высокомерие.

– Да, уж точно… – задумчиво согласился Иобат. – Только вот… есть… ну да ладно.

– Только не скажи, что где-то рядом бесчинствует еще какое-то чудище.

– Нет-нет, не чудище. Но у нас все же есть незадача с народом Писидии. Они происходят от СОЛИМА. Слыхал о таком? Нет? Ну, Солим женился на своей сестре МИЛИИ, а ты сам понимаешь, какой приплод бывает у кровосмесительных пар. Их потомки – солимы, как они себя именуют – не платят налогов, нападают на окрестные города и деревни, а еще ходит слух, что они даже собираются восстать против моей власти. Я бросал против них отряды и даже большие дружины, но на них все время нападали из засады или похищали ради выкупа – или всех поголовно убивали.

– Ты, стало быть, хочешь прижать их к ногтю? – спросил Беллерофонт с выводящей из себя нахальной ухмылкой и еще раз подмигнул оторопевшей Филоное.

– Это совсем уж ни в какие ворота просьба… ни в какие…

Через несколько дней отряд солимов явился в царский дворец на поклон и поклялся в вечной верности Иобату. Когда Беллерофонт с Пегасом снизились над их городом, они потеряли семьдесят лучших бойцов, и этого достаточно.

Теперь Иобат отговаривал Беллерофонта идти войной против амазонок, взявших в привычку совершать налеты на Ликию из своей цитадели на северо-востоке. Верхом на Пегасе Беллерофонт кидал здоровенные камни на этих свирепых воительниц, пока и они не заключили договор, согласно которому оставили Иобата и его царство в покое.

Далее Беллерофонт пренебрег слезными просьбами Иобата даже не приближаться к столь жуткому супостату и победил пирата ХИМАРРА[124]. Весть об этом подвиге опередила Беллерофонта и добралась до Иобата первой. Отчаявшись прикончить высокомерного юнца, царь приказал своим же подданным взяться за оружие и разделаться с несносным царевичем, как только тот вернется в Ксанф.

Прибыв к воротам дворца и увидев, что против него выставили войско и не пускают в город, Беллерофонт наконец понял: все это время Иобат желал ему зла. Без Пегаса, которого оставил на лугу, против стольких людей он был попросту беззащитен. Пришлось воззвать к отцу, Посейдону.

Позади Беллерофонта река Ксанф вышла из берегов, затопила равнину и ринулась волной на город. Иобат, в ужасе наблюдая за происходящим из дворцовой башни, отправил людей умолять героя, но заржавело сердце у Беллерофонта, и он мрачно надвигался на город, а за ним катили воды.

Наконец женщины Ксанфа, отчаянно пытаясь спасти свои дома и семьи, задрали платья до самой шеи и побежали навстречу царевичу. Беллерофонт, дерзкий и уверенный во всем остальном, в делах плотских был скромен, застенчив и неловок. При виде женских гузок, грудей и горжеток он обратился в бегство, потрясенный и пылающий стыдом и смущением. Воды потопа отошли вместе с ним, и город спасся.

Иобату настала пора признать очевидную истину: героя берегут боги. Письмо его зятя Прета – нелепица. Если Беллерофонт действительно пытался изнасиловать Сфенебею, боги уж точно оставили бы его? Если вдуматься, решил Иобат, со Сфенебеей вечно какие-то хлопоты. Может, он ошибается в Беллерофонте? Внезапный шум заставил царя выглянуть во двор. Герой и его крылатый конь приземлились, молодой человек сошел с Пегаса и направился в покои царя с мечом в руке.

Ворвавшись к царю, он увидел, что Иобат размахивает каким-то письмом.

– Прочти, прочти это! – воскликнул царь.

Беллерофонт выхватил у него письмо и прочел его.

– Н-но все было как раз наоборот, – сказал он. – Это она пыталась соблазнить меня!

Иобат кивнул:

– Теперь и я это понимаю. Ну разумеется. Прости меня, мой мальчик. Я тебе по уши обязан.

Орфей был Моцартом древнего мира. Даже более того. Орфей был Коулом Портером, Шекспиром, Ленноном и Маккартни, Аделью, Принсом, Лучано Паваротти, Леди Гагой и Кендриком Ламаром[127] Древнего мира, признанным сладкоголосым мастером слов и музыки. При жизни слава его распространилась по всему Средиземноморью и далее. Говорили, что его чистый голос и несравненная игра способны зачаровывать зверя в полях, рыбу в морях, птицу в небесах и даже вдыхать душу в камни и воды. Сами реки изменяли свое течение, чтобы послушать его. Гермес изобрел лиру, Аполлон усовершенствовал ее, а Орфей сделал ее безупречной.

Насчет матери Орфея сомнений нет, а вот об отце такого сказать нельзя. И тут мы вновь касаемся темы, повторяющейся в Эпоху героев в разных вариантах. Темы двойного отцовства. КАЛЛИОПА, Прекрасный Голос, муза эпической поэзии, стала матерью Орфея от смертного человека, фракийского царя ЭАГРА[128]. Но и Аполлона считают отцом Орфея, и Орфей был у этого бога любимцем. Так или иначе, юный Орфей резвился в компании своей матери и восьми тетушек-муз на горе Парнас, и вот там-то обожавший его Аполлон вручил сыну золотую лиру и лично выучил ребенка на ней играть.

Вскоре этот самородок овладел инструментом лучше папы, бога музыки. В отличие от МАРСИЯ, который, возможно, был Орфею единокровным братом, Орфей не выхвалялся перед Аполлоном своими навыками – и не вызывал опрометчиво своего божественного отца на состязание[129]. Нет, дни напролет оттачивал Орфей свое мастерство, чаруя птиц в воздухе и зверей в поле, и ветви деревьев клонились, чтобы послушать его лиру, а рыбы выпрыгивали из воды и восторженно булькали под его нежные, соблазнительные наигрыши.

Нрав у Орфея был милый, как его игра и пение. Он играл из любви к музыке, а его песни прославляли красоту этого мира и величие любви.

Итак велика была слава его, что Ясон, собирая команду «Арго» к походу за Золотым руном, понимал: Орфея надо залучить к себе на борт. Но о Ясоне позже. Пока нам необходимо знать лишь, что боги наградили Орфея за его храбрость и верность, проявленные в том походе, даром любви – в виде прелестной ЭВРИДИКИ.

Нетрудно вообразить, что, свадьба вышла – закачаешься. Присутствовали все музы. ТАЛИЯ развлекала комическими миниатюрами; ТЕРПСИХОРА устраивала танцы. Остальные сестры тоже веселили собравшихся своими искусствами. Но странный и тревожный казус подпортил общую радость всех, кто стал ему свидетелем.

Среди гостей был брат Орфея ГИМЕНЕЙ, сын Аполлона и музы УРАНИИ. Малое божество песен (от его имени происходит слово «гимн»), Гименей был одним из эротов (юношей из свиты бога любви Эрота) с особой обязанностью: он отвечал за свадьбы и супружеское ложе. Слова «гимен» и «гименальный» тоже происходят от имени этого бога. Его присутствие на свадьбе у брата было естественным и замечательным комплиментом, однако почему-то – возможно, из ревности – Гименей не смог благословить этот союз. Факел Гименея искрил и дымил, все кругом закашлялись. Воздух стал таким едким, что даже Орфею не удалось петь с привычной сладостью в голосе. Гименей вскоре покинул торжество, но холодное недружелюбие его присутствия оставило столь же неприятный привкус, как и черный дым его факела.

Орфей же с Эвридикой, полностью изгнав из мыслей эту мрачную мелочь, обустроили себе дом в Пимплее, маленьком городке в долине у подножия Олимпа, рядом с Пиерским ручьем, священным для муз.

Но, к несчастью Эвридики, она попалась на глаза АРИСТЕЮ, мелкому божеству пчеловодства, сельского хозяйства и прочих деревенских ремесел. Как-то раз под вечер, по дороге домой с базара, Эвридика решила срезать путь через заливной луг. Она уже слышала, как ее возлюбленный Орфей наигрывает на лире, пробуя новую дивную песню. Вдруг из-за тополя выскочил Аристей и попер на девушку. Напуганная Эвридика уронила хлеб и фрукты, что несла с собой, и помчалась, петляя, через поля. Аристей гнался за ней и хохотал.

– Орфей! Орфей! – кричала Эвридика.

Орфей отложил лиру. Не жены ли это голос?

– Помоги, помоги мне! – взывал голос.

Орфей побежал на звук.

Эвридика металась и так и эдак, пытаясь удрать от безжалостного Аристея, чье жаркое дыхание уже ощущала у себя на загривке. В слепой панике споткнулась она и упала в канаву. Аристей настиг ее, но тут уже появился Орфей – он несся к ним и кричал. Аристей, не будь дурак, распознал разозленного мужа, а потому разочарованно сдал назад.

Орфей приблизился и тут услышал, как Эвридика вскрикнула вновь. Канава, куда она рухнула, оказалась домом гадюки, и та сердито напала на девушку, воткнув клыки ей в пятку. Орфей возник рядом, как раз когда Эвридика обмякла в смертных муках.

Он поднял ее на руки. Он дышал за нее, тихонько пел ей на ухо, умоляя вернуться, но змеиный яд сделал свое дело. Душа Эвридики покинула тело.

Вопль, вырвавшийся у Орфея, вселил ужас и страх всей долине. Музы услышали его, услышали и боги на Олимпе. И после Орфей какое-то время не исторгал ни единого звука.

Горе Орфея было абсолютным и беспросветным, какое вообще бывает. Он отложил лиру. Никогда больше не будет он петь. Никогда больше не улыбнется, не напишет песню, даже не напоет, сжав губы, ничего. Все, что осталось ему доживать, он проведет в муках и страдальческом молчании.

Город Пимплея предался скорби, больше горюя по утрате Орфеевой музыки, нежели по жизни Эвридики, как бы ни любил ее народ. Нимфы лесов, вод и гор тоже загоревали. Даже боги на Олимпе изнывали и маялись, оттого что усохла музыка.

Аполлон отправился навестить сына. Орфей сидел на крыльце и смотрел на то самое поле, где Эвридика нашла свою гибель.

– Ну же, – проговорил Аполлон. – Больше года прошло. Не будешь же ты вечно вот эдак распускать нюни.

– Да запросто.

– Что может убедить тебя снова взяться за лиру?

– Лишь живое присутствие моей возлюбленной жены.

– Что ж… – На гладком лбу золотого бога возникли задумчивые морщины. – Эвридика в подземном мире. Врата стережет Кербер, трехголовый потусторонний пес. Никто, кроме Геракла, никогда не возвращался из подземного мира, сойдя в него, и даже Геракл возвращался оттуда не с мертвой душой. Но уж если кому такое и удастся, то лишь тебе.

– О чем ты толкуешь?

– Чего бы тебе не сходить туда за ней?

– Ты только что сказал, что никто никогда не возвращался из подземного мира, сойдя в него.

– А, но ни у кого не было силы, какая есть у тебя, Орфей.

– Какой силы?

– Силы музыки. Если кто и способен укротить Кербера и зачаровать паромщика ХАРОНА – это ты. Если кто и может растопить сердца Аида и Персефоны – это ты.

– Ты и впрямь считаешь?…

– Веруй в то, на что способна музыка.

Орфей ушел в дом, достал лиру из пыльного шкафа, куда запихнул ее когда-то.

– Натяни вот это вместо струн, – сказал Аполлон и выщипнул из головы двадцать четыре золотых волоса.

Орфей перетянул струны на лире, настроил инструмент. Никогда прежде не звучал он прекраснее.

– Теперь ступай и возвращайся с Эвридикой.

Орфей проделал весь путь от Пимплеи до мыса Тенарон на Пелопоннесе, самой южной точки всей Греции[131], – там находилась пещера, где был один из входов в ад.

Тропа на мысу вела вниз, после многих путаных поворотов возникали главные врата, и охранял их Кербер – сплошные слюни, слизь и содрогание, отпрыск первородных чудищ Ехидны и Тифона.

При виде живого смертного, осмелившегося войти в чертоги подземного царства, Кербер в предвкушении завилял хвостом-змеей и обслюнявился. Пропускает он только мертвых, и чтобы мирно обитать на Асфоделевых лугах[132], мертвые несут с собой какую-нибудь еду – умилостивить пса. У Орфея никакой подачки для Кербера не нашлось – только искусство. Трепеща внутри, но внешне уверенно провел Орфей пальцем по струнам золотой лиры и запел.

При звуках песни Кербер, уже изготовившийся прыгнуть и порвать этого возомнившего о себе смертного, жалобно сглотнул и замер. Громадные глазища округлились, пес принялся пыхтеть от удовольствия и радости – эти новые чувства он переживал впервые. Плюхнулся на зад, а затем свернулся на холодных камнях у врат, словно любимая гончая охотника, что грезит у огня после долгого дня в полях. Песня Орфея замедлилась, превратилась в тихую колыбельную. Уши Кербера обвисли, шесть глаз закрылись, три языка с громким шлепком вывалились между челюстей, а три тяжелые головы погрузились в глубокий счастливый сон. Даже змея – хвост пса – обмякла в мирной дреме.

Орфей перебрался через спящего и, продолжая напевать колыбельную, двинулся по холодному темному проходу, пока путь ему не преградили черные воды реки Стикс. Паромщик Харон вытолкал к Орфею свою лодку с дальнего берега, где только что высадил новоприбывшую душу. Протянул руку за платой, но быстро отдернул ее, разглядев, что молодой человек перед ним – живой.

– Прочь отсель! Изыди! – возопил Харон хриплым шепотом[133].

Орфей ответил аккордом на лире и принялся за новую песню – воспевающую обойденное вниманием ремесло паромщика, восславляющую непризнанное старание и трудолюбие одного конкретного паромщика – Харона, великого Харона, чью ключевую роль в беспредельном таинстве жизни и смерти дóлжно восхвалять по всему белу свету.

Никогда еще судно Харона не рассекало хладные воды черной реки с таким проворством. Никогда прежде Харон, загнав лодку на песок, не приобнимал своего пассажира и бережно не помогал ему покинуть борт. И уж конечно никогда за целую вечность подобная глупая бессмысленная улыбка не озаряла лик паромщика, обыкновенно мрачный и бестрепетный. Харон стоял, опершись на шест, обожающий взгляд его вперялся в Орфея, а тот, махнув паромщику напоследок и взяв финальный аккорд, вскоре растворился во тьме коридоров, что вели ко дворцу Аида и Персефоны.

Войдя в главный чертог дворца, Орфей увидел трех судей Загробного мира – МИНОСА, РАДАМАНТА и ЭАКА, сидевших на тронах угрюмым полукругом[134]. Свет Орфеева живого духа ослепил судей.

– Святотатство! Святотатство!

– Как посмел живой вторгнуться в мир мертвых?

– Призовите Танатоса, повелителя смерти, пусть высосет наглую душу из этого тела!

Орфей взялся за лиру, и не успел последний приказ исполниться, как судейская троица уже улыбалась, кивала и притоптывала сандалиями в такт опьяняющим аккордам.

Свита жутких слуг, часовых и смотрителей так давно не слыхала музыки, что и не могла упомнить, как ее чувствовать. Кто-то хватался за воздух, будто звуки, долетавшие до их слуха, были бабочками и их можно поймать руками. Кто-то хлопал – поначалу неуклюже, а затем в такт аккордам. Неловкое шарканье ног превратилось в ритмичный топот, а тот – в безумный танец. Через несколько минут весь зал ожил и загремел отзвуками пения, танца, воплей радости и смеха.

– Что все это значит?

Появление Аида, самого Царя загробного мира, и его бледной спутницы Персефоны заставило зал тут же виновато примолкнуть. Как в игре в музыкальные стулья, грохоча и спотыкаясь, все замерли. И лишь Орфей остался невозмутим.

Аид призывно изогнул палец.

– Если желаешь избежать вечной кары куда более мучительной, чем у ИКСИОНА, СИЗИФА и ТАНТАЛА вместе взятых, объяснись-ка, смертный. Какую измыслишь ты отговорку для такого вот непристойного поведения?

– Не отговорку, государь, а причину. Лучшую и единственную причину.

– Дерзкий ответ. И какова же причина?

– Любовь.

Аид ответил канонадой безрадостного лая – самое близкое к смеху, на что был способен.

– Здесь моя жена Эвридика. Мне надо забрать ее.

– Надо? – Персефона оторопело воззрилась на Орфея. – Ты смеешь употреблять подобное слово?

– Мой отец Аполлон…

– Никаких одолжений олимпийцам мы не делаем, – проговорил Аид. – Ты смертный – и ты нарушил границы царства мертвых. Большего нам знать нет нужды.

– Вероятно, от моей музыки вы перемените мнение.

– Музыки! Мы здесь неуязвимы для ее чар.

– Я усмирил Кербера. Я заворожил Харона. Я околдовал Судей загробного мира и их свиту. Уж не боитесь ли вы, что мои песни способны пленить и вас?

Царица Персефона коротко пошептала на ухо мужу.

Аид кивнул.

– Приведите Эвридику! – велел он. – Одна песня, – обратился он к Орфею, – одна песня тебе дается – пой. Если не восхитит она, неутолимая мука твоей пытки станет поводом для ужаса и пересудов всему Космосу до конца времен. Если же музыка твоя нас тронет – что ж, мы позволим тебе и твоей женщине вернуться в верхний мир.

Дух Эвридики вплыл в чертог, она увидела Орфея, отважно стоящего перед Царем и Царицей мертвых, и вскричала от радости и изумления. Орфей различил мерцавший силуэт ее тени и воззвал к ней.

– Да, да! – брюзгливо молвил Аид. – Очень трогательно. К делу. Песня.

Орфей взялся за лиру и глубоко вдохнул. Никогда еще от артиста не ждали большего.

В тот миг, когда руки Орфея коснулись струн, все вокруг постигли, что услышат они сейчас нечто совершенно новое. Кончики пальцев проворно запорхали по струнам, и заструился каскад переливчатых нот до того быстрых и чистых, что у всех захватило дух. И вот из золотой пены возник голос. Он молил всех задуматься о любви. Даже здесь, в темных гротах смерти, любовь наверняка проницает души? Разве не помнят они, как в первый раз ощутили стремительный натиск любви? Любовь навещает и крестьян, и царей, и даже богов. Любовь уравнивает всех. Любовь делает всех богоподобными – и подобными друг другу.

Рука Персефоны вцепилась в запястье Аида – она вспомнила день, когда его колесница влетела на луг, где Персефона собирала цветы. Аид размышлял о сделке, заключенной с Деметрой, матерью Персефоны, – Аиду его возлюбленная дарована на шесть месяцев в год.

Персефона повернулась к мужу – взявшему ее силой, но удержавшему непоколебимой любовью. Она одна понимала мрачные настроения и искренние страсти, что бурлили в нем. Он не отвел взгляда. Уж не слезы ли видит она в глазах его?

Орфей достиг апогея своей песни Эроту. Она пробралась по коридорам, гротам, галереям и переходам ада, околдовывая всех, кто слышал ее, – слуг Аида, посланников смерти и души усопших – чарами, влекшими их, пока звучала мелодия в их ушах, далеко-далеко от безжалостных мук бесконечного плена, в царство любви и света.

– Твое желание будет исполнено, – хрипло громыхнул Аид, когда растаяли последние ноты. – Твоя жена может идти.

С этими словами силуэт Эвридики обрел осязаемость и черты резвой и дышащей жизни. Она бросилась в мужнины объятия, Орфей крепко прижал ее к себе. Но Аид нахмурился. Даже одну душу жаль ему было отпускать. Скупердяем он был, скрягой гнуснейшего пошиба во всем, что касалось душ, обреченных навеки обитать в его царстве.

– Постойте!

В тот миг, когда Эвридика облеклась плотью, Орфей перестал играть и петь, и всесильные чары музыки стали слабеть. Музыка сделалась воспоминанием – острым и прекрасным, однако мимолетное настроение, какое она породила, как и все самые острые радости, исчезло, как пар, в тот же миг, когда замерли финальные ноты. Аид теперь горько пожалел, что, оплетенный колдовскими тенетами Орфеевой песни, позволил себе непростительную слабость и согласился отпустить Эвридику. До чего глупо было давать слово при стольких свидетелях. Он склонился к Персефоне – посоветоваться шепотом. Кивнув, с краткой улыбкой торжества он поцеловал жену в щеку и показал пальцем на Орфея.

– Отпусти эту женщину. Уходи.

– Но ты сказал…

– Она пойдет следом. На пути в верхний мир она все время будет в десяти шагах позади тебя. Но если обернешься посмотреть, даже мимолетнейший взгляд бросишь в ее сторону, – потеряешь ее. Доверься, музыкант Орфей. Покажи, что чтишь нас и веришь нашему слову. А теперь ступай.

Орфей взял лицо Эвридики в ладони, поцеловал в щеку и собрался уходить.

– Помни! – крикнула Персефона ему в спину. – Оглянешься хоть на миг – и она вернется к нам. Сколько б ни возвращался ты потом, сколько б ни спел нам песен, ты утратишь ее навеки.

– Я буду недалеко. Верь! – сказала Эвридика.

Орфей уже стоял у дверей, что вели к жизни и свободе.

– Верю! – отозвался он, решительно вперившись перед собой.

И двинулся он вдоль коридоров и проходов, ведших неспешно в гору. Сотни трепетавших душ признавали его и нашептывали напутствия, желали удачи. Некоторые тревожили его, умоляя забрать их в верхний мир, но Орфей отмахивался от них и упорно шел своей дорогой, вверх и вверх. Врата и двери таинственно распахивались перед ним.

Чтобы взбодрить Эвридику, но в основном ради собственной уверенности Орфей то и дело окликал ее.

– Ты со мной, моя милая?

– С тобой.

– Не устала?

– Всегда в десяти шагах позади. Верь мне.

– Уже совсем близко.

И впрямь – уже шагов двести Орфей ощущал прохладный ветерок, обдувавший ему лицо, и свежий воздух, что наполнял ноздри. Орфей увидел свет впереди. Не загробный свет тростниковых факелов, дегтярных ламп и горящего масла, а чистый свет живого дня. Орфей ускорил шаг, устремился вперед. Так близко, так немыслимо близко! Всего через пятнадцать, четырнадцать, тринадцать, двенадцать шагов будет им воля – воля жить дальше, мужем и женой. Воля заводить детей, вместе странствовать по миру. О, сколько разных мест посетят они. Какие чудеса увидят. Какие песни, стихи и музыку он сочинит.

Устье пещеры распахнулось перед Орфеем, он с радостью и торжеством в сердце шагал дальше. Еще шаг – прочь из теней, к свету.

У него все получилось! Он вернулся в мир, солнце греет ему лицо, свет слепит глаза. Еще десять шагов вперед, чтобы уж наверняка, – и можно обернуться и заключить любимую в объятия.

Но нет! Нет, нет, нет, нет!

Орфей не знал, но последние двадцать с чем-то шагов он разогнался до бега. Эвридика тоже прибавила шаг, стараясь догнать мужа, но когда он обернулся, она все еще сильно отставала, все еще пребывала в тени, в царстве мертвых.

Взглядом, полным ужаса и страха, она встретилась со взглядом Орфея, а затем свет в ней словно угас и ее втянуло обратно во тьму.

С тоскливым криком Орфей вбежал в пещеру, но Эвридика уже улетала прочь с чудовищной скоростью – не плоть и кровь, а вновь неосязаемый дух. Отзвук ее горестного плача достиг Орфея, пока он слепо бежал за нею в черноту. Двери и ворота, что растворялись и выпускали их, теперь захлопнулись наглухо у него перед носом. Он до крови отбил о них кулаки, но все понапрасну. Уж неслышны были Эвридикины крики отчаяния – лишь Орфеевы.

Подожди он всего два мгновения ока, они с Эвридикой были бы вместе, свободны. Всего два удара сердца.

Дальнейшая жизнь Орфея печальна. После долгой вторичной скорби он вновь взялся за лиру, продолжил сочинять и играть музыку и петь весь остаток дней своих, но равную Эвридике женщину он себе так и не нашел. В некоторых источниках говорится, что он вообще отвернулся от женщин и изливал любовь, уж какая осталась, на юнцов Фракии.

Фракийские женщины-киконки, последовательницы Диониса, до того разъярились от такого пренебрежения ими, что кидались в Орфея палками и камнями. Но палки и камни так зачаровывала музыка Орфея, что они зависали на подлете и отказывались его ранить.

Наконец киконские женщины уже не в силах были оставаться униженными и оскорбленными невниманием музыканта и в вакхическом угаре растерзали Орфея – оторвали ему руки, ноги и голову[135]. Золотые гармонии Аполлона издавна были противны темным дионисийским танцам и дифирамбам.

Голова Орфея, продолжая петь, упала в реку Эврос, и воды отнесли ее в Эгейское море. В конце концов волны прибили голову Орфея к берегам Лесбоса; обитатели острова забрали ее и поместили в пещеру. Много лет отовсюду приходили к пещере люди и задавали голове Орфея вопросы, и голова неизменно пророчила мелодичным пением.

Но все же настал день, когда отец Орфея Аполлон – быть может, опасаясь, что лесбосское святилище угрожает первенству его собственного оракула в Дельфах, – заставил голову замолчать. Мать Орфея Каллиопа нашла его золотую лиру и отнесла к небесам, там ее поместили среди звезд – созвездием Лиры, куда включена и Вега, пятая ярчайшая звезда небосвода. Тетушки Орфея, восемь остальных муз, собрали останки его тела и похоронили их в Либефре, под горой Олимп, где соловьи и поныне поют на его могиле.

Наконец упокоившись, дух Орфея еще раз спустился в подземный мир, где все-таки воссоединился с возлюбленной Эвридикой. Благодаря Оффенбаху вместе они до сих пор ежедневно исполняют в царстве мертвых веселый канкан.

У странствия корабля Ясона «Арго» в поисках Золотого руна есть предыстория, предыстория и еще предыстория. Но это славная, сочная предыстория, поэтому, надеюсь, вы увлечетесь. Сейчас в вас полетит туча имен – как иголки с дикобраза, но вы не волнуйтесь, все важные имена запомнятся[136].

Начнем с БИСАЛТА, героя-прародителя фракийского народа бисалтов. Матерью ему была первородная богиня земли Гея, а отцом – солнечный титан Гелиос[137]. Красавица дочка Бисалта ТЕОФАНА приглянулась морскому богу Посейдону, он выкрал ее и забрал на остров Кринисса, где сам превратился в барана, а Теофану сделал овцой. Через некоторое время она родила чудесного золотого барашка.

Пункт первый: теперь в мире существовал прелестный золотой баран с родословной сплошь из бессмертных.

Иксион, царь лапифов, однажды, было дело, попытался соблазнить Геру, Царицу неба, на пиру у олимпийцев[138]. Чтобы поймать Иксиона на его низости, Зевс устроил ему ловушку: подослал живое облако в точном облике Геры. Мужлан Иксион накинулся на облако, полагая, что это сама богиня. В наказание за подобное святотатственное намерение Иксиона привязали к вращающемуся огненному колесу и отправили катиться по небу, а дальше – в загробный мир, там-то и остался Иксион навеки. Облако получило имя НЕФЕЛА, и Нефела стала женой царя АФАМАНТА Беотийского, от которого родила близнецов – мальчика ФРИКСА и девочку ГЕЛЛУ.

Пункт второй: близнецы Фрикс и Гелла родились у Афаманта в Беотии.

Со временем Нефела вернулась к себе на небо облаком и стала второстепенным божеством ксении – высоко почитаемого правила гостеприимства. Афамант собрался жениться вторично и выбрал ИНО, одну из дочерей КАДМА, царя-основателя Фив[139]. Ино обустроилась во дворце Афаманта и, как это бывает со вторыми женами, постановила устранить любые воспоминания о предшественнице. Ино обладала репутацией внимательнейшей и заботливейшей из всех женщин: это она выкормила дитя своей сестры Семелы, которое та родила от Зевса, – младенца Диониса. Другие их сестры, АГАВА и АВТОНОЯ, отвергли Семелу и заплатили за это страшную цену, когда Дионис явился в Фивы и наслал на них безумие – с чудовищными последствиями[140]. Но Ино выжила, сохранив и жизнь, и доброе имя, и мир за это относился к ней с теплом.

Однако в глубине души Ино была тщеславной, безжалостной и жестокой. Она с первого же взгляда невзлюбила приемных детей Фрикса и Геллу и решила убрать их со своего пути. От Афаманта она родила сыновей ЛЕАРХА и МЕЛИКЕРТА и вознамерилась сделать так, чтобы, когда Афаманта не станет, Беотией правили они, а не Фрикс с Геллой. Архетипическая злая мачеха, какая проникнет в мифы, легенды и сказки на многие грядущие века, Ино взялась воплощать устрашающе коварный и сложный замысел уничтожения близнецов.

Первым делом она подговорила женщин Беотии испортить посевное зерно в амбарах и сараях – обжечь его, чтобы, когда их мужья засеют поля, ничего не взошло. Как она и надеялась, на будущий год урожая не случилось, и царству грозил голод.

– Давай пошлем гонца в Дельфы, дорогой супруг, – сказала Ино Афаманту, – и выясним, почему эта беда постигла нас и что нам поделать, чтобы все исправить.

– До чего же мудра ты, дорогая супруга, – отозвался влюбленный в нее по уши Афамант.

Но гонцы, засланные в Дельфы, были подкупленными ставленниками Ино, а слова, которые они принесли якобы от оракула, были царицыны и ничьи больше.

– Владыка царь, – провозгласил старший гонец, развертывая свиток пергамента, – услышь слова Аполлона Дельфийского. «Дабы умилостивить богов за грехи города и за тщеславие граждан его, следует пожертвовать сына твоего Фрикса».

Услыхав это, Афамант взвыл от отчаяния. Слишком уж расстроился он, чтобы его внимание привлекли нехарактерная прямота и однозначность пророчества оракула, знаменитого речами темными и двусмысленными.

Тут выступил юный царевич Фрикс.

– Если моя жизнь спасет жизни других, отец, – произнес он ясным, спокойным голосом, – я счастливо взойду на жертвенный алтарь.

Мать его Нефела услышала это с вышины своего облачного дворца и приготовилась встрять.

Фрикс, высоко держа голову, дал отвести себя к громадному жертвенному камню, что простоял посреди города не одно поколение. Жертвоприношения людей, особенно юных, ныне считались варварством, неприятным наследием былых времен, когда боги и люди были жестокосерднее. Но богам и людям не растерять жестокости, а потому камень остался – на всякий случай.

Царский стражник влез на высокую крышу и принялся бить в барабан. Если уж юнцу предстоит умереть, пусть будет славное зрелище. Женщины Беотии прижали клоки льна к глазам и впечатляюще изобразили плач. Дети, ни разу еще не удостоенные чести наблюдать подобное ритуальное убийство, перли вперед, чтобы лучше видеть.

Афамант выл и бил себя в грудь, но голод претил горожанам. Слова оракула были ясны, требовалась жертва.

Верховный жрец, облаченный во все белое, выступил вперед, в руке – обрядовый нож из сверкающего серебра.

– Кто приносит это дитя в жертву Владыке Зевсу?

– Никто, никто! – рыдал Афамант.

– Я отдаюсь сам! – твердо произнес Фрикс.

Голос подала юная Гелла, не выпускавшая руку брата с того самого мига, как отважный Фрикс вызвался принести себя в жертву:

– Я умру вместе с братом!

Ино едва не обняла себя саму. «Вот правда, это даже лучше, чем я смела надеяться!» – подумала она.

– Нет! – вскричал Афамант.

Сильные руки взяли обоих детей и уложили на жертвенный камень.

Жрец занес нож и приготовился ударить, но тут с небес раздался голос:

– На спину к нему, Фрикс! Скорее, Гелла! Держитесь крепче!

С облаков слетел Золотой баран. Он приземлился на камень перед Фриксом и Геллой, те, повинуясь приказу матери, вцепились в густую шерсть и прижались к спине зверя. Они взмыли в воздух прежде, чем жрец, стражники, Ино или кто угодно еще успел вмешаться[141].

Фрикс и Гелла держались за золотую шерсть, а баран мчал на восток над узким проливом, что отделяет Европу от Азии. Тут из-за порыва ветра и внезапного резкого поворота в полете Гелла соскользнула с бараньей спины. Тщетно Фрикс кричал, пытаясь прервать ее падение. Он с ужасом смотрел вниз и видел, как его сестра камнем падает в воды пролива, который греки в ее честь назвали Геллеспонтом, или морем Геллы[142]. Безутешный Фрикс лил горючие слезы в шерсть Золотого барана, а тот все летел на восток, к Пропонтиде, или Мраморному морю, и дальше, над Босфором, пока не увидели они сверкавшие воды громадного внутреннего моря, которое мы ныне зовем Черным, но для греков оно обозначало внешние пределы всего цивилизованного и греческого. Вдали от берегов этого моря жили чужаки, варвары и безумные обитатели восточного края света, а потому Черное море называлось Неприветливым морем, Зловредным морем, морем Вражды[143]. Пролетая мимо Кавказских гор, Фрикс разглядел фигуру нагого, опаленного солнцем Прометея, простертым прикованного к скале. Над скалой пронеслась тень орла. Фрикс знал, что орел направляется пировать Прометеевой печенью, – эту муку титан претерпевал ежедневно[144].

На восточных берегах Черного моря располагалось некое довольно богатое и немаленькое царство. Это царство, которые ныне мы бы назвали областью на территории Республики Грузия, было известно в ту пору как Колхида. Правил ею царь ЭЭТ, сын титана-Солнца Гелиоса и океаниды ПЕРСЕИДЫ. Он правил Колхидой из столицы царства, города Эя.

Может, Ээта и поразило, что перед его дворцом опустился с небес Золотой баран, а с его спины сошел юноша, но царь был слишком осторожен и прозорлив, чтобы это показывать. Памятуя о законах гостеприимства, он пригласил Фрикса отобедать. Фрикс, благодарный за такую честь, пожертвовал барана Зевсу и преподнес Ээту баранью золотую шкуру. Может показаться, что жестоко это по отношению к милому и услужливому животному, однако вместе со смертью удостоился этот баран и высочайшей милости: Зевс, ублаженный жертвой, вознес благородного зверя к звездам – так возникло созвездие Овна, барана.

ЗОЛОТОЕ РУНО оказалось подарком ценнейшим. Ээт повесил его на ветвях дуба, что стоял в роще, священной для Ареса, бога войны. Имелся у Ээта во дворце громадный змей[145], ужасный с виду и наделенный особым даром никогда не смыкать очей. Его-то и отправили стеречь дуб и его драгоценное бремя. Долго ли, коротко ли, Фрикс женился на ХАЛКИОПЕ, одной из дочерей Ээта, и все в Колхиде пошло своим чередом.

Тем временем в Беотии мы оставили Афаманта и Ино таращиться в небо, пока Золотой баран с Фриксом и Геллой на спине не исчез в облаках.

Вскоре Афамант понял, что вся история с неурожаем / голодом / оракулом / человеческим жертвоприношением – ловушка, устроенная злокозненной супругой. Царь впал в ярость и убил их с Ино сына Леарха[146]. Ино сбежала с их вторым сыном Меликертом. Но Афамант настиг их, и Ино в отчаянии бросилась с Меликертом со скалы в море. Дионис, вечно помня доброту своей кормилицы, не дал ей утонуть – он превратил ее в бессмертную ЛЕВКОФЕЮ, «белую богиню» моря[147]. Меликерт же стал ПАЛЕМОНОМ, божеством верхом на дельфине, хранителем кораблей.

Жизнь Афаманта счастливой не была[148], но нам известно, как она косвенно, через вмешательство Нефелы и спасение близнецов, привела к тому, что Золотое руно оказалось на дубе в роще Ареса в Колхиде, на дальних берегах Черного – Неприветливого – моря, также именуемого Эвксинским.

Должен отметить, что все вышесказанное – на самом деле предыстория основной предыстории, повествовательные линии которой я сейчас попробую расплести.

Даже без учета женитьб Афаманта семейка у него была знаменитая. У него имелось три вздорных и зловредных брата. Первый – Сизиф, вскоре обреченный толкать валун на горку до конца времен в наказание за его многочисленные преступления и святотатства[149]. Другой брат, Салмоней, попытался изображать из себя бога грома и бурь, и за такую наглость Зевс распылил его до атомов. Еще больше все запутала дочка Салмонея ТИРО: она побывала замужем за всеми своими дядьями и родила детей от них всех – от Афаманта, от Сизифа и от КРЕФЕЯ, четвертого брата. Старший сын Тиро от Крефея – ЭСОН, но еще двое у нее были от Посейдона – Пелий и Нелей[150]. Пожалуй, я остановлюсь и напомню вам, что отдаю себе отчет, до чего сложны и легко забываются все эти блуждания по фамильным древам, но тут они значимы для основного сюжета нашей истории. Нет необходимости запоминать все эти имена и взаимосвязи. Достаточно просто понимать, к чему это все.

Крефей правил ИОЛКОМ, городом в Эолии, это северо-восточный край материковой Греции, в него входили города Ларисса и Феры. Следовательно, Эсон, сын Крефея и его племянницы Тиро, был полноправным наследником и получил бы власть после смерти Крефея. Но единокровные братья Эсона, Пелий и Нелей, считали, что это они, сыновья Тиро и великого олимпийского бога Посейдона, имеют право не только на Иолк, но и на всю Эолию. Поэтому стоило Крефею скончаться, как они взялись осаждать Иолк. Эсон и его жена АЛКИМЕДА[151], опасаясь, что город падет, смогли вынести из Иолка своего первенца – ЯСОНА.

Алкимеда дружила с кентавром ХИРОНОМ – он-то как раз и принял мальчика к себе, и вырастил его.

Вскоре после Пелий ворвался в город и перебил в нем всех мужчин, женщин и детей, связанных с царской семьей по крови, – всех, кроме Эсона и Алкимеды, этих он упрятал в темницу. В плену у пары появился на свет еще один сын, ПРОМÁХ.

Стоит отметить и то, что СИДЕРО, вторая жена Крефея, с Тиро, матерью Пелия и Нелея, обходилась нехорошо. Пелий с Нелеем загнали Сидеро в храм, на территории которого убили ее. Как позднее оказалось, они тем самым совершили чудовищную ошибку, поскольку храм был посвящен Гере. Царица неба, взбешенная подобным осквернением, поклялась враждовать с этими двумя отпрысками Посейдона. Из всех богов Гера была врагом самым опасным и неумолимым.

Итак, вот что мы имеем. Золотое руно далеко на востоке. Иолк и Эолия в лапах тирана и убийцы Пелия, поводья власти он держит свирепо и решительно, и никакому повстанцу не стоит и надеяться эту хватку ослабить. Более того, как мы в наше время уже знаем, восстания извне почти всегда безуспешны; семейные ссоры, династическая вражда, разобщенность, дворцовые перевороты и удары в спину – вот что способно менять режимы правления и свергать тиранов.

Пелий это понимает, и его одолевают подозрительность и деспотическая паранойя – они-то и подталкивают его посоветоваться с оракулом насчет безопасности трона.

«Кто-то из твоих единокровных пресечет жизнь Пелия. Бойся человека, что придет к тебе из глуши, обутый в одну сандалию».

Это два разных человека или один? Если единокровный ему человек убьет его, кем может быть этот селянин в одной сандалии? Они знают друг друга? Они оба Пелию кровные родственники? Это один и тот же человек? И почему оракул никогда не говорит ничего впрямую? Сплошная морока.

Тем временем на горе Пелион, громоздившейся над Иолком, мудрый и хитрый кентавр Хирон воспитывал полноправного наследника престола города – Ясона.

За несколько лет до этого, когда сын Аполлона Асклепий ходил у Хирона в учениках, кентавр распознал в нем сверхъестественные способности в науках и целительских искусствах, и это возвысило смертного человека – под руководством Хирона – до главного практика и теоретика медицины во всем Греческом мире, а позднее наделило его божественностью[152]. Хотя в Ясоне такого потенциала Хирон не замечал, в теории медицины и целебных трав он все равно дал Ясону крепкие знания и практику. В ребенке, а затем и в юноше, каким Ясон стал, Хирон видел беспредельную отвагу, силу, ум и целеустремленность. Видел он и много свойств, названия которых начинались с «само-», и это его озадачивало. Самоуверенность, самообладание, самомнение, самодовольство, самовлюбленность. Возможно, все эти качества необходимы герою не меньше, чем отвага.

Ясон рос. Он знал историю пленения своего отца узурпатором Пелием, но был готов повременить с местью за несправедливость и с восстановлением себя на иолкском троне. Одна из многих добродетелей, которым он научился, сидя у ног благородного Хирона, – терпение.

Возможно, внутреннее стремление стать великим героем раздул из искры неожиданный визит героя Беллерофонта, приземлившегося у входа в пещеру Хирона верхом на летающем коне.

– Хирон, ты знаменит на весь мир своим мастерством в целительских искусствах. Ты и сам наполовину конь – так кто, как не ты, поможет моему бедному другу?

Пегасу, бессмертному, но не неуязвимому, в бою Беллерофонта с Химерой жестоко обожгло шею и гриву. Пока Хирон смазывал раны коня лечебными мазями, Беллерофонт рассказал о своих приключениях завороженному юноше.

Ясонова ясноглазая оторопь позабавила Хирона, но, прежде чем Беллерофонт улетел на исцеленном Пегасе, кентавр не удержался от нотации.

– Ты доволен содеянным, юный Беллерофонт, – проговорил Хирон. – Само собой, был ты храбр и находчив. Но, надеюсь, пути судьбы и богов ты познал довольно, чтобы понимать: лишь тьма и отчаяние ждут того, кто считает, будто их достижения – только их, и ничьи более. Отдай должное богам, помогшим тебе и бессмертному коню, – без них ты был бы всего лишь незначительным царенком, каких много.

Беллерофонт рассмеялся и, поймав взгляд Ясона, закатил глаза; Ясон хихикнул.

Они помахали Беллерофонту, тот улетел на Пегасе к царю Иобату и дальнейшим своим приключениям, а Хирон покачал головой.

– Удел молодых – ничему не учиться. – Кентавр вздохнул. – Надо полагать, спесь и неколебимая самоуверенность возносят их к победам – и совершенно точно их спесь и неколебимая самоуверенность свергают их с пьедесталов и сталкивают в бездну погибели.

Ясон эти слова пропустил мимо ушей. Он смотрел, как Беллерофонт с Пегасом превращаются в точку в далеком небе. Хирон хлопнул в ладоши у мальчишки перед носом.

– Ты зачарован. Проснись и скажи мне, какие травы использовал я в припарке для Пегаса? Какой сок я добавил, чтобы мазь разогрелась, поднялась и вспенилась?

Шли годы, Ясон учился как мог, а сам все время грезил о героическом будущем. О том, что ему достанется летающий конь, мечтать не приходилось, но что-нибудь он все же найдет – какой-нибудь символ, зверя, предмет, что подарит ему вечную славу.

Скоро – слишком уж скоро, по мнению Хирона, – Ясон превратился в крепкого, сильного, высокого и пригожего молодого человека, готового покинуть пещеру Хирона на горе Пелион и отправиться в Иолк.

– Помни, – наставлял его кентавр. – Скромность. Почтение к богам. В бою делай не то, чего тебе хочется, а то, что, по твоему суждению, твой враг менее всего от тебя желает. Повелевать другими не удастся, если не владеешь собой. Таких, кто лучше всех понимает свои недостатки, – меньше всех. Вожак – тот, кто… – И так далее, правило за правилом, предупреждение за предупреждением.

Ясон кивал и делал вид, что впитывает каждое слово. Для усиления психологического воздействия, чтобы привлечь внимание и подчеркнуть свою физическую мощь, накопленную за годы тренировок, Ясон облачился в леопардовую шкуру. Длинные золотистые волосы, загар, мускулатура, пылающие глаза – зверски и завораживающе будет он выглядеть для тех, кого встретит на своем пути.

– Не волнуйся, дружище, – сказал он, обнимая Хирона. – Ты будешь мной гордиться.

– Я стану тобой гордиться, – отозвался Хирон, а слезы бежали у него по щекам, – если ты сам не будешь собой гордиться.

Вскоре на пути Ясона возникла стремительная река Анаур. На берегу стояла хрупкая старушка, согнутая возрастом пополам, и не понимала, как перебраться на другую сторону и не сгинуть в потоке.

– Приветствую. Позволь перенести тебя на другой берег – и ни о чем не тревожься, милая матушка, – сказал Ясон, не желая выражаться покровительственно, однако преуспевая в этом все равно.

– Добр ты, очень добр, – просипела старушка и, с поразительной живостью сиганув Ясону на закорки, впилась ногтями ему в кожу.

Ясон вошел в поток, старуха болтала ему на ухо и щипала за спину. От резкой боли ее хватки Ясон в какой-то миг оступился. Нога застряла между камнями, и он чуть не упал. Выбравшись на другой берег, он смог снять с себя говорливую ношу и тут понял, что одну сандалию потерял. Оглянулся и увидел, что ее зажало как раз в тех камнях, где у него застряла нога. Вроде собрался было за ней, но старуха не отпускала.

– Спасибо тебе, юноша, спасибо. Как же добр ты. Благословляю тебя. Благословляю.

Ясон наблюдал, как сандалию вымывает из камней и сильное течение уносит ее с собой.

Глянув вниз, чтобы как-то откликнуться на старухину благодарность, Ясон с удивлением увидел, что старуха исчезла. Поразительно быстроногая какая – а с виду хрупкая крохотуля, подумал он про себя.

Мы бы тут же догадались, что никакая это была не хрупкая крохотуля, а Гера – в одном из своих излюбленных обликов. Царица неба прекрасно знала, что Ясон отправился в Иолк отнимать у своего дяди царство – у того самого Пелия, кто столь возмутительно и непростительно осквернил один из ее храмов. Гера желала убедиться, что враг ее врага достоин ее поддержки и защиты. Безропотная любезность Ясона на реке подтвердила, что все в порядке. Отныне Гера сделает все возможное, чтобы помочь этому юнцу. Та самая Гера, что на каждом шагу мешала Гераклу и мучила его, будет стараться направлять каждый шаг Ясона и поощрять его. Двигала Герой, что типично для нее, не любовь к Ясону, а ненависть к Пелию.

Люди Иолка, завидев Ясона в его пленительном облике – леопардовая шкура, плещущие локоны, бугры мышц – на рыночной площади, сразу поняли, что на этого человека стоит обратить внимание. Дворцовые гонцы ринулись на поиски своего повелителя, царя Пелия, кто всегда был чрезвычайно недоволен, если вдруг оказывался не первым получателем важных новостей.

Пелий сидел над картами местности у себя в главном зале – планировал игры в честь своего отца Посейдона.

– Чужак? – переспросил он. – Какой такой чужак? Опишите.

– Пришел из глуши, сам-то, – сказал один гонец.

– Волосы у него золотые, царь-повелитель, – сказал второй.

– И длинные. Прям до самой спины, – выдохнул третий.

– Носит шкуру льва.

– Хм, вообще-то леопарда, а не льва.

– Не, точно говорю – льва.

– Пятна ж видно…

– Отметины, да, но я бы не назвал их «пятнами». У львов…

– Спасибо! – оборвал их Пелий. – Этот чужак облачен в шкуру какого-то большого кота. Еще есть что-то?

– Запросто может быть обыкновенной рысью.

– Рыжей рысью даже.

– И то и другое – рысь.

– Да? А я думал, они разные.

– Хватит! – Пелий бухнул кулаком по столу. – Высокий, приземистый, смуглый, светлый? Какой?

– Светлый.

– Высокий, очень высокий.

– И прихрамывает.

– Ну, я б не сказал, что прямо-таки прихрамывает, – заметил второй гонец.

– Да он калека, дядя! – возразил первый.

– Да, но это потому, если ты заметил, что у него всего одна сандалия, вот и естественно, что он на одну сторону немножко припадает…

– Что ты сказал?

– Ну, повелитель, он скорее припадает на одну сторону, а не совсем уж хромает…

– Да, твое царское величество. Наверное, можно сказать, слегка прихрамывает.

Пелий схватил второго гонца за глотку.

– Ты только что сказал, что он в одной сандалии?

– Да, владыка, – просипел гонец, багровея лицом.

Пелий выпустил его и оглядел остальных.

– Вы все это видели?

Гонцы закивали.

Страх стиснул Пелию сердце. Чужак из глуши в одной сандалии! Что Пелию делать? Напасть на гостя или взять в плен – нарушение законов гостеприимства, священных для Зевса и Нефелы…

Нефела! Это имя породило в уме Пелия замысел.

Он сам отправился на базарную площадь, где и обнаружил Ясона – тот пил из фонтана, окруженный толпой восхищенных ребятишек. Да, никаких сомнений. Левая ступня чужака необута, босая. Голая как правда.

– Добро пожаловать, чужестранец! – выдавил из себя Пелий в надежде, что прозвучало это одновременно и приветливо, и подобающе величественно. – Что привело тебя в наше царство?

– Это и впрямь «наше царство», дядюшка, – таков был дерзкий ответ Ясона. С Пелием он решил быть откровенным сразу.

– Дядюшка?

У Пелия было много братьев, сестер, племянников, племянниц и двоюродных – из-за многочисленных браков его матери Тиро. Но, вылетев из уст этого незнакомца в одной сандалии, слово попало прямиком в сердце Пелию. Оракул предупреждал его держаться подальше не только от человека в одной сандалии, но и от родственника, человека одной с ним крови.

– Да, Пелий, сын Тиро, – проговорил Ясон. – Я – Ясон. Мой отец – Эсон, сын Тиро и Крефея, бывший царь Иолка. Эсон – законный правитель этого царства. Я пришел требовать нашего наследия. Все, что накопил ты за годы узурпации, оставь себе. Скот, сокровища, постройки и земли – твои. Но отныне царство – мое, и ты освободишь моих родителей из неволи.

– А! – воскликнул Пелий, хватая Ясона за плечи. – Добро пожаловать, племянничек. Ты как раз вовремя.

– Да?

– Эта земля по праву твоя, Ясон, ну разумеется. Я правил вместо тебя, но с радостью отойду от дел, раз ты явился, вот только… – Он растерянно умолк.

– Только – что? – потребовал ответа Ясон.

– Только эта земля… проклята!

– Проклята?

– О да, очень проклята. Верно же, народ?

Граждане Иолка, столпившиеся вокруг, чтобы получше разглядеть поразительного и броско одетого чужака, прекрасно понимали, как толковать желания Пелия. Если он хотел, чтобы с его словами соглашались, лучше соглашаться. И от всей души. Ни словом, ни знаком не показали они, что совершенно не понимают, о каком проклятии идет речь. Все закивали решительно и выразили пылкое согласие.

– Ой да, проклята…

– Ужасное проклятие.

– Проклятая земля.

– Погибель, проклятие…

– На землях.

– На землях? Да насквозь прямо, скорее даже…

– Но что же это за проклятие? – уточнил Ясон.

– А, ну так. – Давненько не посещало Пелия такое вдохновение. В уме у него складывался безупречный замысел. – Ты же знаешь моего племянника – твоего дальнего брата – Фрикса, сына дяди Афаманта и облачной богини Нефелы?

– Кто ж не слыхал о Фриксе?

– Он недавно помер в далекой Колхиде. С того самого мига на нас низошло проклятие.

– На наши земли! – сказал кто-то из граждан.

– Погибель, проклятие, погибель на земли наши, – пробормотал кто-то еще.

– Но почему? – спросил Ясон.

– Я желал знать ответ на этот самый вопрос, – сказал Пелий, – и обратился к оракулу. Верно, народ?

– Все так, владыка.

– Кто ж говорит, что нет? Тот врет!

– До чего же отчетливо мы помним. Посоветовался с оракулом, как есть посоветовался.

– Отродясь так не советовался, как в тот раз.

– Да, да. Ну и вот, – продолжил Пелий, – оракул сказал совершенно откровенно, что не видать царству ни покоя, ни процветания, пока царь его не побывает в Колхиде и не привезет оттуда в Иолк Золотое руно, где быть ему далее навеки. Вот что объявил оракул. Правду говорю, народ?

– Точно-точно!

– Истинно так. Слово в слово.

– А раз ты, как сам говоришь, законный царь Иолка, тебе, Ясон, и надлежит… добыть Руно и снять проклятие. Разве не прав я?

– Точно, твое величие, точно! – возопил народ. Они не очень понимали, в чем суть торжества или согласия, но явственно видели триумф и удовлетворение в глазах Пелия, а этого достаточно, чтобы народ веселился и ликовал.

Пелий поздравлял сам себя с тем, что измыслил затею, которая на самом деле вся была Герина: богиня видела в Ясоне героический инструмент, способный – при некоторой божественной помощи, по необходимости – исполнить два ее желания одновременно. Пусть Ясон сбросит с престола это животное Пелия, столь возмутительно обесчестившего ее храм. А еще пусть Ясон привезет Золотое руно домой, в материковую Грецию, где оно станет главной реликвией великолепного нового храма, посвященного исключительно Гере. Золотой баран, как нам необходимо помнить, принадлежал Нефеле, которая в Герином обличье стала инструментом спасения богини от поругания в похотливых объятиях Иксиона. Следовательно, руно было священным для Царицы неба, и ей не нравилось, что оно застряло в роще Ареса на дальнем восточном краю цивилизованного мира.

Своих героев Гера выбирала с толком. Вряд ли много кто из смертных собрался бы в столь опасный и грандиозный поход. Все знали, что Золотое руно охраняет свирепый змей, который никогда не спит и не смежает веки. За прошедшие годы царь Ээт и его воины несомненно усилили охрану. Это странствие предстоит совершать морем, а такой долгий путь по столь опасным водам еще никто никогда не проделывал.

Однако Ясон был беспечен, бесстрашен и обладал самоуверенностью, которую Хирон распознал в характере своего ученика и как явное достоинство, и как столь же явный изъян. С тех самых пор, как пещеру посетили Беллерофонт с Пегасом, Ясон, тогда еще мальчишка, мечтал о приключении, о походе, где его удаль докажет, что он достоин именоваться Героем.

– Золотое руно, э? – Ясон широко улыбнулся. – Замечательная мысль, дядюшка. Будет исполнено.

Карта покажет вам, сколько по морю от Иолка в Эолии до Колхиды на берегах Черного моря. Но по карте не видны в подробностях естественные и неестественные преграды, из-за которых этот путь так исключительно опасен.

Первое требование Ясона – подобающе крепкое и хорошо оснащенное судно. Корабельщиком он себе выбрал АРГОСА[153], и неповторимое судно, которое он выстроил, получило имя «Арго» – в честь создателя. Говорят, богиня Афина, которая, подобно Гере, смотрела на поход Ясона благосклонно, помогала при постройке судна. «Арго», как и обычная галера, был оборудован гребной палубой, но прежде ни единое морское судно не располагало более чем одной мачтой и подобным сложным и хитроумным устройством парусов и снастей. Афина доставила дуб из священной рощи в Додоне (той самой, где дубы разговаривали с Персеем и помогли ему найти грай). Из той древесины сработали нос корабля, на нем вырезали женскую голову – кто-то считал, что это голова самой Геры, – наделенную силой пророчества и речи. В команду взяли и смертного-провидца: ИДМОН, сын Аполлона, согласился отправиться с Ясоном, хоть и провидел, что поход за Золотым руном принесет ему славу, но и смерть в самом начале приключения[154].

Аргос назначил кормчим ТИФИЯ, а тот привел на борт своего сородича Авгия (того самого, что позднее прославится запущенностью своих стойл) и АНКЕЯ, царя Самоса, тоже искусного кормчего. Афина обучила Тифия и Анкея управляться с парусами, благодаря которым «Арго» развивал необычайную скорость. Неизвестно, учила ли их Афина изнутри, шепотом вдохновения, или же явилась во плоти. Тифию же пришла на ум мысль, что гребцам надо подложить на скамьи кожаные подушки – не для удобства, а чтобы могли двигаться на скамье вперед-назад, это добавляло движению гребца силу ног и мощь спины. Поначалу никто не догадывался, что это новшество окажется жизненно важным для всего похода.

Тем временем Ясон распространял весть. По всей Греции и ее островам разнеслось, что вскоре начнется совершенно небывалое путешествие, поход несравненного размаха. Требовались герои – укомплектовать команду и помочь достигнуть вечной славы. Мореходы «Арго» именовались АРГОНАВТАМИ, их задача – доплыть в Колхиду под командованием Ясона и вернуть Золотое руно на Большую землю Греции.

Ручеек желающих, устремившихся в Иолк, вскоре превратился в бешеный поток. Сперва горстка, затем десятки, а вскоре полчища претендентов заявились в город, все жаждали участвовать в приключении, которое наверняка придаст блеска их именам и закрепит благополучие их домов. Может, Пелий и чувствовал, что его оттеснило в сторону очевидное обожание, какое народ выражал отваге и уверенности Ясона, не говоря уже о всеобщей убежденности, что юный племянник Пелея – уже царь Иолка, но ему хватило мудрости скрыть это. Более того, Пелий с большой помпой предложил поддержку этому походу и осыпáл знаками чистосердечного гостеприимства всех, кто приходил в Иолк стяжать место на борту «Арго». Все это время Пелий был счастливо убежден, что поход этот самоубийствен и что Ясон никогда не вернется требовать себе иолкский трон.

Помимо многих, чьи имена памятны лишь тем, что они есть в списках аргонавтов, сохраненных поколениями[155], в приключении участвовали некоторые самые известные фигуры греческого мира, герои, чья слава уже обгоняла их – или же набрала величия в этом походе. Например, Нестор из Пилоса. Он доживет до дней, когда станет бесценным советником греческого командования в Троянской войне, где его имя навеки свяжется с мудростью суждения.

ПЕЛЕЙ из Эгины (не путать с Пелием из Иолка, коварным дядей Ясона) вызвался участвовать в походе – вместе со своим братом Теламоном. Оба родят героев. Сыновья Теламона – Тевкр, легендарный кормчий, и Аякс (Великий); оба сыграют ключевые роли в осаде Трои. Единственный выживший отпрыск Пелея от брака с морской нимфой Фетидой – Ахилл, чуть ли не самый прославленный и безупречный из всех героев[156].

В расцвете юных мужских сил, не осведомленные о судьбах своих детей, Пелей с Теламоном отправились в приключение. С собой они привели сильнейшего человека своего времени – Геракла, у которого случилась передышка между подвигами, а при нем оказался его возлюбленный юный оруженосец ГИЛАС. К влюбленной паре примкнул зять ПОЛИФЕМ[157].

Присоединился к походу и МЕЛЕАГР, сын Энея. Ему было суждено стать одним из главных участников охоты на Калидонского вепря, в которую включились многие аргонавты[158]. Кузены Мелеагра Кастор и Полидевк – ДИОСКУРЫ – обычно тоже есть в судовой роли, как и еще одна пара братьев – КАЛАИД и ЗЕТ. Оба – сыновья БОРЕЯ, Северного ветра, а потому их часто называют БОРЕАДАМИ. Происхождение наделило их способностью подниматься в воздух и летать.

Говорят, что даже прославленная охотница АТАЛАНТА – чья судьба позднее туго переплетется с судьбой Мелеагра – изъявила желание участвовать в походе, но Ясон ее отверг, поскольку считал, что женщина на борту несет кораблю беду[159]. Подобная откровенная дискриминация нам теперь кажется чересчур жесткой, зато куда приятнее типичное для истинного греческого героя решение Ясона приберечь местечко у себя на корабле для музыканта. В команду пригласили Орфея, величайшего из всех певцов, поэтов и композиторов. Чарующая мощь его лиры, как явит будущее, окажется бесценной.

Был среди аргонавтов и Пирифой, царь лапифов[160]. У него имелись особые резоны участвовать: он происходил от Иксиона, чье непристойно любострастное проворство с Герой, как мы помним, стало первопричиной создания Нефелы, привлечения помощи Золотого барана и его полета в Колхиду с Фриксом и Геллой. Стоит упомянуть и еще двоих аргонавтов: ФИЛОКТЕТА – он сыграет важнейшую роль в историях и Геракла, и Троянской войны – и ЭВФЕМА, сына Посейдона, способного ходить по воде. В общей сложности экипаж «Арго» состоял примерно из пятидесяти душ… обычная команда пентеконтора.

Фуф! Поди уясни это все. Уйма героев, все происходят от стольких царей и цариц, от стольких богов, богинь и мелких божеств. Во многом плавание «Арго» можно считать генеральной репетицией эпохальной осады Трои и даже в большей степени ее последствий – Одиссеи и падения дома Атреев[161]. Вмешательство, защита и враждебность олимпийцев, коварство одних героев и самозабвенная жертвенность других, смекалка и хитрость, чудовищная жестокость, выносливость, терпение, вера и решимость воинов в вихрях ветра, непогоды, злой воли, случайности и предательства – все это было в странствии «Арго», как и в легендарной экспедиции в Трою и обратно.

Пелий и граждане Иолка собрались в гавани, чтобы воспеть и благословить мореплавание «Арго». Козы орали под ножами жрецов, дым от паленой плоти возносился к богам. В воду сыпалось зерно, летели цветы; в небо взмывали стаи выпущенных голубей; пели детские хоры; лаяли, дрались и совокуплялись собаки. Из укромных уголков на борту «Арго» со смехом выволакивали притаившихся там юнцов и вышвыривали на набережную, в объятия вопивших пьяных друзей. Мать и отец Ясона Эсон и Алкимеда, которых освободил из узилища вроде бы раскаявшийся Пелий, махали сыну с причала – в смешанных чувствах гордости и тревоги. Их младший сын Промах стоял рядом, топал ногами и рыдал: его сочли слишком юным и в команду не взяли.

– Мне скоро тринадцать! Уже достаточно, можно и в путь.

Ясон потрепал его по волосам.

– Когда вернусь, возьму в следующее плавание. А пока тебе задание: присматривай за матерью с отцом. Надо, чтобы вы все были целы и невредимы тут, в Иолке.

Настанет день, и Ясон вспомнит эти свои слова.

Когда Орфей встал на носу «Арго» и заиграл на лире гимн, воцарилась почтительная тишина. Братья Калаид и Зет воззвали к отцу Борею, Северному ветру, и к ЭОЛУ, пастырю всех ветров.

На носовом помосте Ясон, чья шевелюра словно пылала огнем на утреннем солнце, стоял, подбоченившись, и выкрикивал приказы отчаливать и поднимать паруса. Три девушки в толпе лишились чувств и рухнули как подкошенные. Палубная команда взялась за снасти, паруса «Арго» развернулись на парной мачте и надулись, ловя ветер. Публика ахнула, а затем ликующе завопила: Ясон спрыгнул с помоста и велел Тифию поднимать якорный камень и отдавать швартовы.

«Арго» чуть просел – будто нырнул, чтобы намочить клюв, а затем выровнялся и безмятежно двинулся вперед, из-под расписной фигуры на носу заструилась волна. Невиданный доселе корабль. Ни качнет, ни отклонится от курса, и ни единого скрипа от досок. До чего же солидный и стойкий, до чего скорый, стремительный, изящный и истовый.

Граждане Иолка глядели вслед кораблю, пока не стал он точкой на горизонте. Пелий забрался в свой паланкин и оглянулся на Эсона и Алкимеду, стоявших поодаль на набережной, рука в руке.

«Пусть себе ждут, пока не сгниют от старости, – сказал Пелий про себя, – их драгоценный сынок не вернется».

Пелий прекрасно знал об опасностях, поджидавших аргонавтов. Огладил бороду. «Интересно, где они причалят в первый раз? Лемнос – самое место. О, как же я надеюсь, что в Лемносе».

Его злонамеренные надежды сбылись. Ясон запланировал именно Мирину на острове Лемнос как первый порт захода. «Арго» плыл на восток от Иолка без всяких приключений. Корабль не только оправдал, но и превзошел все ожидания. Не видали еще моря столь же замечательно выстроенного или оснащенного судна. Высок был боевой дух команды, дельфины прыгали в волнах за кормой, над ними кричали морские орлы – счастливый знак. Моряков бодрила музыка Орфея и знание, что все они – члены лучшей команды, какая когда-либо отправлялась в поход.

– Лемнос через час, капитан, – сообщил Тифий Ясону, прищурившись на солнце и произведя расчеты.

– Соберитесь все сюда, – приказал Ясон. – Для тех, кто не осведомлен: расскажу вам о Лемносе. – Теперь-то он был благодарен за то, что на долгих уроках Хирона в основном внимательно слушал, как кентавр терпеливо излагает ему историю и обычаи племен, народов, краев, островов и царств изученного мира. – Уверен, почти все вы впитали с молоком матери, что как раз на Лемносе младенца Гефеста растили после того, как его мать, Царица неба, сбросила его с Олимпа. – Ясон коснулся губ пальцами правой руки и вскинул ее к небесам, приветствуя свою божественную покровительницу Геру. – Но с тех пор у Лемноса история тяжелая. На острове нет мужчин, одни женщины.

Ликование, смех и грубые выражения восторга.

– Да-да. Но вы послушайте. Не одно поколение назад женщины на острове бросили поклоняться Афродите. Мы все знаем, как эта богиня обращается с теми, кто ее оскорбляет, но с лемносскими женщинами она поступила чрезвычайно жутко – даже для Владычицы Кипра. По ее воле они стали до того омерзительно и несносно зловонными, что мужское население острова не смогло находиться с ними рядом. Поэтому тамошние мужчины сплавали на материк и привезли себе оттуда фракийских женщин и девушек. Лемносские жены не стерпели такого и поубивали всех мужчин прямо в постелях, одного за другим, и на острове остались только женщины. Царствует там ГИПСИПИЛА, и когда мы войдем к ним в порт, вы должны дать мне возможность навестить ее и удостовериться, что нам там рады.

– Они до сих пор зловонны, те женщины?

– Что скажешь? – обратился Ясон к деревянной фигуре на носу. Пусть и вырезали ее по образу Геры, голос и манера говорить у нее были, скорее, как у говорящих дубов Додоны, из чьей древесины фигуру изготовили.

– Ты со мной разговариваешь?

– Женщины Лемноса. До сих пор ли они обречены смердеть?

– Придется вам выяснить самим, вот так-то.

Ясон с командой вошли в маленькую гавань, и там их ждала небольшая, но плотная толпа суровых с виду женщин, от которых не исходило никакого явного запаха. Сама царица Гипсипила, встретившая Ясона тепло и уважительно, не источала ничего, кроме дружеской приветливости. Всем аргонавтам показалось, что проклятие Афродиты, должно быть, снято, поскольку женщины в компании мужчин вскоре выказывали исключительно радость.

– Давайте останемся, – предложил Тифий, уже обнимавший двух улыбавшихся и раскрасневшихся островитянок.

Ясон, совершенно покоренный красотой Гипсипилы, с готовностью согласился.

Вперед и вперед плыл «Арго», через Дарданеллы и далее к Пропонтиде – Мраморному морю, как мы его теперь именуем. На азиатской стороне аргонавты приплыли к прибрежному царству долионов – правили ими юный царь КИЗИК и царица КЛИТА, они встретили аргонавтов щедрым гостеприимством.

Команда «Арго» как раз отдыхала после пиршественной ночи, когда на корабль напало соседнее племя великанов[165], здоровенных шестируких землеродных[166] чудовищ. Геракл тут оказался замечательно кстати – он повел самых сильных аргонавтов на бой с гигантами. Когда бой завершился, все великаны лежали убитые.

Кизик и Клита были неимоверно признательны за то, что их избавили от хищных разбойников, грабивших царство не одно поколение подряд, и стали уговаривать Ясона остаться и попировать еще. Памятуя о том, сколько времени он потратил впустую на Лемносе, Ясон поблагодарил правителей долионов, но твердо, хоть и с сожалением объявил, что аргонавтам пора в путь.

В ночь после отплытия разразился страшный шторм – он подхватил «Арго» и вынес его обратно к берегу. Но было темно, ни аргонавты, ни долионы не распознали друг друга, и началась лютая бойня. Поскольку на их стороне сражался Геракл, аргонавты наверняка должны были победить, и вскоре почти все долионы, включая радушного царя Кизика, полегли. Настало утро, и первой из дворца выбежала царица Клита. Увидев тело супруга, которого нечаянно прикончил сам Ясон, царица удалилась к себе в покои и там повесилась. При свете дня аргонавты с ужасом обнаружили, чтó они натворили. Помогли захоронить мертвых, принесли искупительные жертвы богам и в сумрачном настроении оставили долионский берег.

– Я все же думаю, – произнес Ясон, обращаясь к фигуре на носу и к Идмону-провидцу, – что вы могли бы нас предупредить.

– Ты ж не спрашивал, – отозвался Идмон.

– У нас над головами буря выла. Волны выше корабля, нас швыряло, как осенние листья на ветру. Как мне было спросить?

– Да просто погромче нельзя было, что ли? – спросила фигура на носу.

– Куда мы теперь плывем? Хоть это-то можете мне сказать?

– Во Фракию, – сказал Тифий, пока Идмон и резная голова мекали, экали и причмокивали.

Южные берега Фракии, которые мы ныне называем Болгарией, тянулись вдоль северного берега Пропонтиды. Те края славились своим лютым воинственным народом, потомками ФРАКСА, сына Ареса.

– Надо ли нам приглядывать за чем-то конкретным? – продолжил расспросы Ясон.

– За всевозможными «г», – проговорила носовая фигура.

– «Г»?

– За Гарпиями, Гиласом и Гераклом, – пояснил Идмон[167].

– А что с ними не так?

Но Идмон и носовая фигура не промолвили больше ни слова.

Восновном аргонавты шли под парусами, но когда ветер стихал, то гребли. В смысле, греб Геракл. Ему по плечу была работа всей команды. Ему только и нужно было, что воды попить да фруктов поесть – и чтобы возлюбленный Гилас утирал ему пот со лба и говорил что-нибудь утешительное.

Геракл понадобился в полный штиль, что последовал за бурей, бросившей их обратно к берегам долионов и к дальнейшей трагедии. Впритирку к мисийскому берегу греб Геракл долгими, мощными ударами весел; возможно, из-за своего норова, а может, от печали греб герой ожесточеннее обычного – и вдруг сломалось весло. Заменить его на борту было нечем, поскольку остальные весла все равно что карандаши по сравнению с этим: у Геракла весло – сосна, с которой обрубили ветви, а вместо лопасти приделали здоровенную железную лопату. Лопасть не повредилась, а вот веретено треснуло так, что и не починишь. Решили пристать к берегу и Геракла с Гиласом отправить за новым деревом. Они вдвоем спрыгнули на берег и двинулись посуху, с ними пошел друг и зять Геракла Полифем.

– Ты ищи там, а я буду здесь, – велел Геракл Гиласу, показывая за дюны. Гилас кивнул и исчез за деревьями вдали.

Вскоре Геракл нашел подходящее дерево. Обнял его и поднатужился. Дерево вылезло из земли, прямо с корнями. Вскинув добычу на плечо, как часовой копье, Геракл свистнул Гиласу.

Направляясь обратно к берегу, он вновь позвал своего возлюбленного:

– Все в порядке, Гилас. Я нашел отличное дерево.

Постоял, подождал, но возник лишь Полифем, и лицо у него было растерянное.

– Очень странно, – проговорил он. – Я вроде как слышал крик.

– Откуда?

Полифем показал назад, на заросли.

Геракл бросил свое дерево, и они с Полифемом побежали к тому леску, то и дело зовя Гиласа.

Кусты и деревья корчевал Геракл, переворачивал валуны и расчищал землю от подлеска, но никаких следов друга не нашел. Полифем не отставал, звал и звал Гиласа.

Расширили границы поиска. За рощей были поля и канавы, но укрыться почти негде. Нет юноши. Исчез.

Геракл вернулся на берег и от отчаяния принялся осматривать промоины и расселины в скалах.

– Странно то, что вокруг никаких диких зверей, на многие лиги, – проговорил Геракл. – Не понимаю. Он ни за что не бросил бы меня, ни за что.

– Ужас, – отозвался Полифем. – Трагедия. Поплыли дальше, принесем в жертву большого быка, когда доберемся в Колхиду.

– Я останусь здесь, – сказал Геракл. – Ни ногой отсюда, пока не отыщу его.

– Но нам надо на борт. Тифий говорил, ветер поднимется. Команда захочет его поймать.

– Обождут, – сказал Геракл, чья воля была не слабее мышц.

В тот вечер Тифий поднял паруса и «Арго» отплыл. Ни Ясону, ни другим аргонавтам не пришло в голову, что Геракл, Гилас и Полифем остались на берегу.

Отплыв на много миль в море, они обнаружили недостачу в команде. Ясон и много кто еще были полностью готовы тут же вернуться.

– Нет-нет, – сказал Калаид.

– Сами виноваты, – проговорил Зет.

– Они знали, что мы отплываем с хорошим ветром, какой послал наш отец.

– Мы обязаны вернуться! – воскликнул Теламон, ближайший друг Геракла среди оставшихся на борту. – Какая уж тут надежда заполучить Золотое руно без него? Геракл стоит десятка таких вот… – Он презрительно показал на Калаида и Зета.

– Да ладно? – переспросил Зет. – Попросить отца прислать другой ветер?

– Такой, что разнесет это судно в щепки?

– Тогда поглядим, кто тут кого стоит.

– Вы угрожаете кораблю? – Теламон вцепился Калаиду в глотку. – Это мятеж. Вас надо выбросить за борт.

– Да мы улетим сразу, – сказал Зет. – И ты тогда будешь смотреться напрочь глупо, а?

– Хватит! – встрял Ясон.

Тут море вздыбилось и чуть не сбило всех с ног. Из волн вознесся морской бог ГЛАВК. Он родился смертным рыбаком в Беотии, но достиг божественности, поев какой-то травы, которая, по его наблюдениям, способна была возвращать мертвую рыбу к жизни. Трава эта сделала его бессмертным, зато у него отросли плавники и рыбий хвост. С тех пор он стал проводником, спасателем и другом бедствующим морякам.

– «Арго» нельзя возвращаться! – заявил он. – Такова судьба Геракла – вернуться ко двору Эврисфея и завершить положенные ему задачи. Ничто не должно этому мешать[168]. У Полифема тоже свое будущее. Ему предстоит основать город Киос. Это предопределено.

Взмахнув руками-плавниками и мотнув заросшей ракушками головой, Главк исчез в волнах.

– Прости, – сказал Ясон Теламону с искренним сожалением. – Чему быть, того не миновать. Нельзя нам возвращаться.

Теламон кивнул. Ради гармонии на борту он удержался от желания стереть самодовольные, злорадные ухмылки с лиц Калаида и Зета[169].

Геракл так и не нашел своего обожаемого Гиласа. После нескольких месяцев бесплодных поисков он скорбно вернулся домой в материковую Грецию и получил очередное задание от Эврисфея, но прежде велел мисийцам не оставлять поисков Гиласа. А если бросят искать, пообещал Геракл, он вернется и отомстит им. Чтобы уж точно не прекратил народ Мисии поиски, Геракл забрал с собой нескольких сыновей из самых благородных мисийских семей – заложниками.

Полифем, как и предвидел Главк, действительно основал город Киос на бифинийском берегу, недалеко от того места, где исчез Гилас[170]. Позднее Полифем погиб, пытаясь воссоединиться с аргонавтами, и был похоронен на южных берегах Черного моря; над его могилой вырос серебристый тополь.

Но что же стряслось с Гиласом? Ну, вскоре после того, как они с Гераклом разошлись на поиски, он отправился в лес, наткнулся там на озерцо и преклонил перед ним колени, чтобы напиться. В отличие от НАРЦИССА, он не влюбился в собственное отражение[171]. От красоты юного Гиласа потеряли голову нимфы того озера. Они всплыли на поверхность, запели ему, соблазнили и в конце концов заманили к себе[172].

«Арго» отплывал все дальше, и носовая фигура самодовольно заметила Ясону:

– Говорила я тебе, чтоб следил за «г». Далее гарпии.

Аргонавты бросили якорь у берегов Фракии[173] и подались на сушу в поисках провианта для дальнейшего пути. Вскоре дорогу им преградил слепой и истощенный старик.

– Кто здесь? – крикнул он, маша клюкой примерно туда, где стояли мореходы. Пусть вид у него и был жалкий, держался он вздорно и дерзко.

– Ясон Иолкский и его команда. С дороги, будь так любезен.

– А! – пылко вскричал старик. – Я знал, что ты явишься! Не с тобой ли сыновья Северного ветра?

Калаид и Зет выступили вперед.

– Кто вопрошает?

– ФИНЕЙ, царь[174].

– Фракии?

– Вы в Салмидессе, а я – правитель его.

– Слыхал о тебе, – проговорил Ясон. – Ты выколол глаза своим сыновьям и за это наказан слепотой.

– Неправда, неправда! Эти враки распространяет моя первая жена. Зевс, отец наш всеобщий, наделил меня провидческим даром – и он же отнял у меня зрение.

– Почему?

– Считал, что я слишком щедро открывал будущее всякому, кто спросит. Но это не все, что он для меня припас. Вот, видите?

Дрожащими руками Финей поднял клюку и показал ею на каменный стол. На столе лежали ломти хлеба, фрукты и копченое мясо, но все это было заляпано чем-то похожим на грязь.

– Ф-фу! Вонища! – воскликнули Калаид и Зет, подобравшиеся поближе к столу.

– Это их помет, – проговорил Финей. – Мало того, что они хватают все подряд, прежде чем я успеваю поесть, они еще и гадят на все, что остается.

– Они? – переспросил Ясон. – Кто – «они»?

– Гарпии. Две чудовищные летающие женщины[175]. Женщины? У них женские лица, как мне сообщили, но крылья и когти птиц. Люди-стервятники. Пищу выносят мне, но когда б ни собрался я поесть, они слетают ко мне, вопя и гадя. Выхватывают пищу прямо изо рта и улетают, визжа от смеха. От одного этого можно сойти с ума. Но я сохранил рассудок, потому что знал: спасение близко. Я знал, что Бореады с их даром полета явятся и освободят меня от проклятия гарпий.

Калаид и Зет беспокойно замялись.

– Полегче, старик. Ты что, хочешь, чтобы мы с ними разделались? – уточнил Калаид.

– Если Зевс наслал их, он нам за вмешательство спасибо не скажет, – добавил Зет. – Нам тебя жаль слов нет как, но мы не собираемся дерзить Собирателю туч и Владыке бурь. Ни за что.

– Нет-нет! – проговорил Финей, простирая дрожащую руку к Зету, будто прикосновением можно его переубедить. – За помощь мне вас не покарают. Уверяю тебя. Я провидел. Предречено, что вы освободите меня от гарпий, – и так тому быть. А когда управитесь, – добавил он с несколько лукавой улыбкой, – я расскажу вам, каков единственно безопасный путь для вашего дальнейшего похода. Впереди вас ждет ужасное препятствие. Не преодолев его, не доберетесь в Колхиду. Нет, все сгинете.

– Какое препятствие? – решительно потребовал ответа Ясон.

– Скажу лишь, что без моей помощи вы потеряете корабль, а все, кто будет на борту, погибнут.

Ясон обратился к Калаиду и Зету:

– Ну что, ребятки? Решайте.

Близнецы переглянулись и кивнули.

– Сделаем.

Пока Тифий и двое других аргонавтов убирали все с каменного стола, две другие пары братьев – Теламон с Пелеем и близнецы Кастор с Полидевком – подались за едой. Вернулись с корзинами фиг, оливок и яблок, а к ним добавили оставшийся запас хлеба и вяленой рыбы с «Арго». Еду вывалили на каменный стол соблазнительными кучами. Ясон проводил Финея к его месту на этом пиру, а аргонавты выбрали себе наблюдательный пункт повыше – кроме Калаида и Зета: те спрятались за деревом рядом со столом. Ловушка готова, все стихло, и тут Калаид тихонько свистнул. Финей протянул руку и взял фигу. Едва плод преодолел полпути до его рта, как с облаков, полоумно вереща, ринулись две гарпии. Одна выхватила фигу из пальцев Финея и слопала ее. Вторая сгребла громадными когтями горку фруктов, а все остальное облила пометом. Первая тоже взялась воровать и портить еду[176].

Калаид и Зет тоже завопили так, что кровь стынет в жилах, и выскочили из своего убежища. Скручиваясь штопором, они взмыли в воздух и поймали стремительный порыв ветра, посланный их отцом. Глаза на непростительно безобразных человеческих лицах гарпий выпучились, и твари потрясенно заорали, разбрасывая еду и помет.

Остальные аргонавты выбежали на открытое место и наблюдали, как гарпий гонят прочь.

Позднее братья рассказали Ясону, что поединок происходил почти на равных. Перепуганные гарпии забили крыльями изо всех сил и полетели на запад с громадной скоростью, но близнецы помчались следом в стремительном потоке воздуха и в конце концов догнали гарпий близ Плавучих островов[177]. Того и гляди сцапали бы цепких, но тут путь им преградила яркая цветная дуга в небе, а из нее заговорила с ними сама богиня радуги Ирида[178].

– Оставьте их, Бореады, оставьте моих сестер в покое. Зевс наслал их, и лишь он один способен выбирать им удел. Оставьте их и знайте: Финея они больше истязать не будут.

Вот близнецы и поворотили назад. В честь того события Плавучие острова с тех пор называются Строфадами, или Поворотными островами.

Когда отец их Борей бережно опустил братьев на землю в Салмидессе, рядом со столом, они увидели, что оскверненная пища исчезла, а Финей воодушевленно уплетает все свежее.

Пока аргонавты добывали провиант для дальнейшего плавания, Финей успел набрать вес и сделался еще более нахальным и несносным.

– Я вижу, что с тобой случится, – говорил он поочередно всем аргонавтам. – У-у. Батюшки, во ужас-то. Охохонюшки, только и остается надеяться, что я не прав.

– Непонятно, зачем Зевс лишил его зрения, – сказал Кастор Ясону. – Надо было языка лишать.

– Либо излагай нам наше будущее, либо помалкивай, – велел Ясон.

– О, не могу я изложить. Зачем рисковать, а ну как вернутся гарпии. Но будущее мрачно, – добавил он, крякнув, – ой мрачно.

Скорее бы уже на борт да отчаливать, честное слово.

«Арго» поплыл на восток и вскоре оказался перед узким проливом, соединявшим Пропонтиду с Понтом Эвксинским. Через этот пролив убегала Ио, когда Зевс превратил ее в корову, а Гера наслала слепня, чтоб донимал беглянку[180]. Именно поэтому пролив назвали «коровьим бродом», или Босфором. Одно дело лететь над этими водами, и совсем другое – плыть по ним.

Впереди замаячили две громадные скалы. Обращены друг к другу, мощные, неподвижные. Ясон разглядел их цвет – чудесный синий[181]. Казалось невозможным, что эти скалы способны сдвинуться хоть на дюйм.

Ясон поднялся на бак и обратился к команде:

– Орфей, готова ли у тебя голубица?

– Готова. – Ладони у Орфея были сложены нежной чашей; он прошел мимо Ясона и замер на самом носу корабля.

– Остальные – на весла. Тифий, подведи нас как можно ближе, но не буди скалы.

Все аргонавты разошлись по своим местам гребцов и стали ждать.

Когда подобрались они так близко, как Тифий осмелился, Ясон дал отмашку. Орфей выпустил голубицу, и она рванула из его рук, набрала высоту и полетела к проливу.

Оглушительный скрежет пронизал воздух, и Ясон увидел, как скалы задрожали и сместились со своих оснований. С изумленными воплями снялись со скальных уступов и гнезд чайки. Голубица уже преодолела четверть пути на другую сторону, когда скалы с поразительной скоростью двинулись навстречу друг другу. Полпути голубицы – проход сужался стремительно. Птица бодро летела дальше. Чтобы разглядеть, как устремляется она к свету и открытому морю за проливом, Ясону пришлось прикрыть глаза ладонью.

Финей сказал им, что скорость голубиного полета через пролив сопоставима со скоростью галеры, идущей на сильных веслах. Следовательно, если птицу раздавит, «Арго» точно не успеет проскочить.

Зазор между скалами превратился в щелочку света, и Ясон уже не видел голубицу. Громоподобное столкновение, от которого «Арго» закачало на волнах, – и скалы сошлись воедино. Ясон едва устоял на помосте.

Когда все более-менее успокоилось, Орфей взялся за лиру и заиграл. Никогда прежде команда не слышала, чтобы Орфей пел так громко, – он звал и звал голубицу, которую натаскивал с того самого дня, как Финей рассказал им, в чем ключ к безопасному преодолению пролива.

Аргонавты оставили весла и вгляделись в небо. От голубицы – ни следа.

Скалы начали расходиться, воду потащило в тоннель между ними.

– Держать! – завопил Тифий. – Табань!

Все отчаянно потянули весла против течения, чтобы корабль не втащило между скал; скалы же тем временем вернулись в исходное положение и высились теперь надменно и неподвижно. Трудно было поверить, что они когда-либо сходили с мест.

Аккорды Орфеевой песни по-прежнему наполняли воздух.

– Вон! – воскликнул Пирифой, пронзая воздух вытянутым пальцем.

Голубица летела к Орфею, и вся команда возликовала, когда птица опустилась к музыканту на протянутую ладонь и, журча воркованием, приняла подношение зерна, ласку и поздравления.

– Вы гляньте! – проговорил Орфей, приподнимая птицу. – У нее хвоста нет.

И правда. Где раньше был опрятный веер, Ясон увидел лишь оборванный и растрепанный рядок поломанных перьев. Капитан воззвал к команде.

– Это говорит нам о том, что времени у нас будет в обрез, – сказал он. – Очень, очень в обрез. Каждый обязан грести так, будто от этого зависит его жизнь. Ибо зависит действительно. Вообразите себе вот что. То, чего желаете вы больше всего на свете, находится на той стороне. Любовь, слава, богатство, покой, триумф. О чем бы ни мечтали вы – всё там. Помедлите – и все исчезнет навеки, а напряжетесь – сможете достичь.

С этими словами Ясон запрыгнул на свободное гребное место.

– На весла! – прокричал он, хватаясь и поворачивая свое весло так, чтобы лопасть опустилась в воду.

Аргонавты последовали его примеру.

– Готовы?

– Так точно!

– Готовы?

– Так точно!

– Готовы?

– Так точно! Так точно! Так точно!

Бодро взревев, все налегли на весла, и «Арго» рванул вперед. Никогда еще не летела галера по воде с такой прытью. Каждый гребец трудился изо всех сил, скользил туда и обратно на своей кожаной подушке. Каждый – кроме Орфея. У него как у творца сила была в другом. Он был единственным аргонавтом, кроме рулевого, кто располагался лицом по ходу движения судна и мог подбадривать товарищей. По левую и по правую руку от него стояли деревянные сундуки, и Орфей принялся бить по ним, как в барабаны, и так направлять движения весел.

– И раз! – кричал он. – И раз, и раз, и раз!

Все они услыхали всесотрясающий скрежет и грохот скал.

Началось, подумал Ясон. Двинулись. Назад дороги нет. Лишь гребля нас спасет.

На четверти пути Орфей почуял, что все получится. Он уже видел впереди привольные воды открытого моря, а скалы, пусть и сходились, кажется, гонку проиграют.

– И раз, и раз, и раз!

Но скалы, похоже, поперли быстрее. Ясон и гребцы видели, как возносятся эти морские горы ввысь, как все больше они, все ближе. Прямой вид на Пропонтиду начало застить.

Глядя вперед, Орфей теперь засомневался, что удастся прорваться. Когда корабль миновал полпути, Орфей ускорил удары по сундукам, и вскоре стало казаться, что кулаки его того и гляди загорятся.

– Раз-и-раз-и-раз-и-раз!

Стены высились теперь прямо над ними. Раздавит их, как муху хлопком детских ладошек? Столько усилий. Столько упований и молитв. Впустую? Ясон ощущал, что легкие у него едва не лопаются, спина и бедра горят.

– Да! – вопил Орфей. – Да-да-да! У нас получится! Скорей, скорей, скорей. Вложитесь целиком. Жмите, жмите, жмите! Жмите, выродки, жмите!

Скалы обступили их вплотную. Ясону уже удавалось разглядеть зелень водорослей, росших в расселинах. Студеная тьма смыкалась, пока… дневной свет не озарил и его, и весь корабль. Проскочили! Скалы сомкнулись, но аргонавты все гребли и гребли, хотя всплеск волн метнул их вперед, еще дальше от скал.

Ясон вскочил с места и исторг варварский вопль торжества. Так же и все вокруг. Эвфем показал на скалы:

– Глядите!

Левая скала трескалась. Утес напротив возвращался на свое место как ни в чем не бывало, а вот сосед его – спутник? возлюбленная? – крошился и распадался, сыпля в воду каскады валунов.

Симплегады более никогда не сходились. Босфор отделяет Азию от Европы, он узок и поныне, однако с тех самых пор открыт для всех судов навеки.

Восторгом победы сняло всякую усталость.

– Получилось!

– И даже без Геракла!

Мелеагр показал на корму «Арго»:

– Смотрите-ка! Мы тоже потеряли хвостовые перышки!

И правда. Последняя смычка скал обломила кораблю афластон[182]. Вот до чего удачно их пронесло.

Пока они ладили кормовую часть, вырезная фигура на носу разговаривала с ними.

– Хорошенько чини афластон, Ясон, а не то придет день тебе горько жалеть. Однажды, очень, очень не скоро, пожалеешь ты.

Мелеагр и Пирифой подошли к Орфею.

– Жмите, выродки, жмите?

Орфей осторожно смерил их взглядом.

– Надо ж было как-то вас бодрить… Скалы-то надвигались будь здоров как быстро.

– Выродки? Давай-ка покажем ему, Пирифой.

Мелеагр взял музыканта за руки, а Пирифой – за ноги.

– Пустите, пустите!

– Раз, и раз, и раз! – прокричал нараспев Пирифой вполне похоже на лирический тенор Орфея, пока они с Мелеагром его раскачивали.

С последним «раз» возражавшего музыканта швырнули в море. Команда перегнулась через борт и ликующе завопила, когда Орфей плюхнулся в волны.

– Вы и впрямь выродки! – вопил он, отплевываясь.

– Спой, позови дельфина, как Арион![183]

Так возникла традиция, соблюдаемая и по сей день, – команда, победившая в гребных гонках, швыряет за борт старшину своей лодки.

Все плыл и плыл «Арго» на восток. Постепенно восторги поутихли и в команде начало сказываться напряжение сил. Поломка на корме вынудила Аргоса вложить много труда в новый руль.

Не впервые Ясон был благодарен Хирону за то, что кентавр так хорошо натаскал своего ученика в целительских искусствах[184]. Он приготовил лечебные припарки от мозолей на руках и потертостей на ягодицах для всей команды и даже разрешил всем выпить немного вина, пусть и смешанного с медом и водой. Орфей, замотавшись в одеяло, нарочито чихал.

Понт Эвксинский соответствовал своему оптимистическому имени. Ни пираты, ни морские чудища, ни встречные ветры не мешали движению корабля к Колхиде. Но аргонавты сделали несколько остановок в пути, приведших к неудачным последствиям. Первую стоянку устроили они в Мариандинии, где провидцу Идмону пришел конец, приближения которого Идмон ожидал. Шел он через лес, и тут из зарослей выскочил дикий кабан и насадил провидца на клыки. Пелей убил зверя копьем, но дело свое кабан сделал, и Идмон скончался от ран. Но не единственной стал он жертвой той стоянки. Тифия одолела лихорадка, и он тоже помер. Кормчим «Арго» вместо него стал Анкей Самосский. Погребальные обряды выполнили для обоих аргонавтов, и Мариандинию покинула команда куда более грустная, чем прежде.

Зато хоть повезло, что лето, сказал им их новый кормчий Анкей, – зимы-то так далеко на восток бывают суровые[185]. Плыли они дальше, минуя земли, где правили амазонки, и тут вдруг на них напали с воздуха. Стая диких птиц сыпала на них перья. Но то были не простые перья, как вскоре поняла команда. Перья бронзовые, а стержни острые, как бритва, а потому летели эти перья, как стрелы. Аргонавтам пришлось прикрыться щитами. В кои-то веки пение Орфея не помогло: птиц оно, похоже, злило, и они неистовствовали сильнее.

– Давайте просто орать на них, – предложил Филоктет.

Аргонавты завопили, завизжали и загремели мечами по щитам, пока птицы в конце концов не разлетелись.

– Это что за погань такая?

– Понятия не имею, – проговорил Ясон[186]. – Но давайте зайдем на этот остров и удостоверимся, что перья не порвали нам паруса и не порезали снасти.

Остров, у которого они бросили якорь, назывался Ареонес, или же «остров Ареса», – там находился небольшой храм, где амазонки время от времени поклонялись своему отцу, богу войны. Птичьи стрелы, судя по всему, никакого серьезного ущерба кораблю не причинили, и Ясон с Нестором обсуждали, провести ли ночь здесь или плыть дальше, но тут к аргонавтам подошли четверо молодых незнакомцев и представились. Звали их АРГ, КИТИСОР, ФРОНТИС и МЕЛАН – все они были ФРИКСИДАМИ, то есть сыновьями Фрикса. Фрикс, как вы помните, был сыном Нефелы и Афаманта, он спас свою сестру Геллу на Золотом баране, за чьим руном Ясон с аргонавтами и отправились в такую даль.

– Но что вы тут все вчетвером делаете? – спросил Ясон.

– Мы потерпели крушение, – ответил Мелас. – Дедушка обвинил нас в том, что мы замышляем против него.

– А это неправда!

– Совсем неправда…

– Мы просто не…

– Ой-ёй! – прервал их Ясон. – Ваш дедушка?

Братья объяснились. Фрикс приземлился в Колхиде, принес в жертву Золотого барана, отдал руно царю Ээту и женился на дочери Ээта Халкиопе. Она стала матерью этим юнцам, а потому Ээт – их дедушка.

– Ваш же дед вас изгнал?

– Изгнал? Да он нас убить вознамерился!

– Мы сбежали морем, пока он до нас не добрался.

– Хотели доплыть до Греции и, может, попытать удачи с другим нашим дедом – Афамантом.

– Но корабль разбило…

– И вот мы…

– Думали, так тут и сгинем…

– Но приплыли вы…

– Вы кто, кстати?

Когда Ясон растолковал, что у них поход за тем самым руном, которое их отец оставил в Колхиде, Фриксиды выпучили глаза.

– Это все мойры, – проговорил Фронтис.

– Однозначно.

– Я тоже чую в этом их руку, – сказал Ясон. – Поплыли с нами в Колхиду. Мы вас защитим от Ээта. Познакомите нас со своим отцом Фриксом. Руно принадлежит ему по праву. Наверняка же он позволит забрать его в Грецию?

– С этим будет непросто, – сказал Китисор.

– Папа умер в прошлом году.

Взяв на борт эту четверку новеньких, «Арго» отплыл от острова Ареса и наконец достиг порта Фасис в устье одноименной реки[187]. Где-то выше по течению, как было известно Ясону, располагается Эя[188], столица Колхиды. И где-то в Колхиде висит на дереве Золотое руно, ждет их.

– Обязательно ли нам оставлять «Арго» здесь? – спросил он четверых внуков Ээта. – Или можно спокойно вести корабль вверх по реке?

– Запросто, – ответили они. – В Эю судов ходит навалом.

Небольшая осадка «Арго» и невеликий уклон Фасиса к его далекому истоку в Кавказских горах и впрямь позволили судну долго плыть вверх по течению.

Пока продвигались по реке, четверо внуков Ээта немного просветили Ясона в том, как обстоят дела в Колхиде.

– Дед – человек суровый. Болтают, это он убил нашего отца Фрикса. Наверняка мы этого не знаем.

До Ясона, конечно же, доходили слухи, что Гелиос, титан-Солнце, зачал Ээта с океанидой Персеидой, а Персеида была дочкой одной из двенадцати первородных титанов и титанид[189].

– Его сестры, – сказал Мелас, – наши двоюродные бабки Пасифая, царица Крита, и ворожея Кирка. Ты наверняка слышал о них[190].

Еще как.

– У вас волшебство – родовая черта.

– Мы сами его не унаследовали, но да.

– А Ээт все еще женат?

– О да, на нашей бабке ИДИИ[191]. У них две дочери было – тетя Медея и наша мама Халкиопа…

– …и еще очень поздний сын, дядя АПСИРТ.

– …который вообще-то младше нас.

– Такое, я знаю, бывает, – заметил Ясон. – Дяди, случается, младше своих племянников и племянниц. Так ваша мать Халкиопа вышла замуж за Фрикса?[192]

– Именно так.

– Которого, по-вашему, возможно, убил Ээт?

– Вполне разумное предположение.

– Но ваша мать все равно продолжает жить во дворце в Эе?

– Она любит своего отца. Так, еще два поворота реки – и увидим дворец.

– Остановимся здесь, – приказал Ясон.

Беседы о мощи Ээта и его вроде бы душегубских наклонностях насторожили Ясона. Он велел всем сойти на берег и поднять «Арго» из воды. Они отнесли судно в лесистое место, Ясон счел его защищенным и укромным. «Арго» прикрыли сетями, которыми ловили рыбу в пути. Ясон велел аргонавтам продеть в ячейки сети молодые побеги и листья, чтобы с расстояния корабль слился с пейзажем.

– Животные вписываются в пейзаж, чтобы скрыться от опасности, – объяснил он. – А у нас почему не получится?

Собрав дары для царского двора, они отправились пешком до Эи, путь был близкий.

Но, прежде чем аргонавты добрались до города, четверо сыновей Фрикса оставили их, пообещав встретиться позже. Ээт вряд ли обрадуется, если увидит их в компании Ясона.

Если царь Ээт[193] и удивился – или встревожился – при появлении целой компании героев у себя при дворе, скрыл он это умело. Достойно и любезно принял дары Ясона, после чего познакомил его со своим семейством.

– Моя супруга, царица Идия…

Ясон низко поклонился пожилой госпоже, та кивнула с подчеркнутой чопорностью и ледяным презрением.

– Дочь Медея…

В Ясона вперили взгляд зеленые глаза – и глянули в сторону.

– Дочь Халкиопа…

Что-то похожее на улыбку.

– Сын Апсирт…

Мальчик лет одиннадцати-двенадцати коротко махнул рукой, вспыхнул и упер взгляд в землю.

– Это для нас честь, государь, – произнес Ясон и еще раз поклонился.

– Вы проделали весь этот путь и ни разу не сменили корабль, говоришь?

– Так и есть.

– Поразительно. Непременно расскажи мне, как вам удался такой подвиг. Я был уверен, что это невозможно. Между тем добро пожаловать. Куда плывете потом? Еще дальше на восток?

– Это наша последняя стоянка перед возвращением домой, государь.

– Колхида? Какая честь. Интересно, что ты собирался здесь найти.

– Мы прибыли забрать руно Золотого барана, которое здесь оставил Фрикс, сын Афаманта.

– Да неужели?

– Мой дед Крефей был братом Афаманта. Это родство делает меня законным царем Иолка, и я явился забрать руно на его истинную родину.

Царь Ээт огладил бороду. Молодой человек смышлен, сразу видно. При нем несколько самых прославленных воинов и чудодеев из ныне живущих. Если он действительно внучатый племянник Афаманта, его притязания на руно правомочны. Вряд ли удастся выслать их обратно в Грецию, попросту отказав. Невесть как, но они приплыли прямо сюда. У них наверняка поистине замечательное судно. Могут же вернуться с целым флотом таких же. Даже если удастся перебить их всех, прежде чем они соберутся домой… массовое отравление на пиру, скажем… скандал разразится по всему цивилизованному миру. Один Орфей нажил себе славу, как мало кто со времен Персея. Придут же мстить. Нет, тут надо действовать хитрее.

– Что ж, – произнес он, – вы прибыли за руном, так? Я все думал, настанет ли день, когда это случится. Много лет назад молил богов о вразумлении. Они сказали, что руно получит лишь тот, кто будет готов выдержать три испытания.

– Испытания? – переспросил Ясон.

– Если согласишься их выдержать, руно станет твоим.

– Могу ли я узнать, каковы они?

– Сперва ты должен согласиться. И твои люди пусть поклянутся никак не помогать тебе.

Ясон понимал, что ему ничего другого не остается.

– Будь по-твоему. Излагай.

– Клянешься богам принять эти испытания как единственный способ заполучить руно?

– Клянусь богам.

– А твои люди?

Ясон повернулся к команде и подал знак, что и они должны согласиться. Все они преклонили колено, стукнули себя в грудь и принесли клятву.

Ээт ловко скрыл свой восторг.

– Итак. Великий бог Гефест преподнес мне дар. Это пара быков с пастями и копытами из бронзы – огнедышащие волы Колхиды, халкотавры.

– Наслышан о них.

– Без сомнения. Они очень знамениты. Первое задание – запрячь этих могучих зверей и вспахать на них поле.

– Считай, готово.

– Хорошо. Я собираю древности, разные диковины и предметы истории. Имеются у меня драконьи зубы, какие Кадм употребил при основании Фив. Засей теми зубами борозды, которые вспашешь на быках Гефеста. Как засеешь, из земли поднимутся вооруженные воины. Срази их. Таково будет второе задание.

– Превосходно, – сказал Ясон, снимая с туники незримую ниточку. – Хоть разомнусь чуток.

– И третье. Отправишься в рощу Ареса, где висит на ветвях священного дуба Золотое руно. Вокруг ствола обвивается дракон, что никогда не спит. Победи того дракона – и руно твое.

– Тю, – молвил Ясон. – Я на миг забеспокоился, что ты придумаешь что-то трудное.

Ээт выдавил тугую улыбку. Браваду он распознавал с первого взгляда. Знал, что победа за ним.

И близко не было в Ясоне уверенности, какую он явил напоказ.

Слуги проводили его в гостевые покои, а настроение у Ясона делалось все мрачнее. Оставшись наедине с собой, он бросился на кровать.

– Зачем, о боги, – простонал он, – зачем вы дали мне проделать весь этот путь и теперь воздвигли передо мной непреодолимую преграду? Сперва Пелий шлет меня с невыполнимой задачей, а теперь, когда я так близок к цели, другой царь устраивает мне еще более непреодолимые испытания. Я мышь вам, что ли, боги, чтоб вы гоняли меня туда-сюда жестокими своими кошачьими когтями?

Отчаянные жалобы Ясона вознеслись к небесам и на Олимпе достигли ушей Афины и Геры.

– Это он по делу, – заметила Афина.

– До сих пор меня искренне восхищал его настрой, – сказала Гера. – А вот эти нытье и жалость к себе разочаровывают. Сравнивать нас с кошками, играющими с мышью. Едва ли уместно.

– У него есть на то причины, – возразила Афина. – Забраться в такую даль – и попасть в ловушку обещания невозможного.

Гера выгнула бровь.

– Нет ничего невозможного.

– Ты предлагаешь нам вмешаться? Взять да помочь?

– Вряд ли сойдет нам с рук. Зевс недвусмысленно дал понять, что не одобряет перебор с таким вот. И, воля небесная, уж я пыталась донести до него свои взгляды на то, как он путается со смертными. Нет, в наши дни появляться на людях не следует. Можно наслать на Ээта чуму, пусть прикончит его?

– Но Ясон уже принес клятву выдержать три испытания. Разницы теперь никакой, жив Ээт или мертв.

– Какая же все это досада, – проговорила Гера. – Начинаю подумывать, что мой замысел использовать этого юношу как орудие наказания Пелия за то, что осквернил мой храм, не в меру мудреный и косвенный. Может, Ясон не подходит. Слишком юн. Слишком нахален и упрям.

Афина погладила по грудке сову, сидевшую у нее на плече.

– А, кажется, придумала. Дочка Ээта…

– Халкиопа?

– Нет, другая – Медея.

– И что она?

– Она, между прочим, поклоняется ГЕКАТЕ и ее искусствам обучена[194].

– Да неужели?

– Вот как есть, говорят. Она могла бы помочь Ясону.

– Но с чего бы?

– Да с того же, что движет всеми смертными более всего прочего. С того, что сильнее золота?

– А! – воскликнула Гера, качая головой. – Какая же ты мудрая, Афина. Найди Афродиту.

Афина отыскала богиню любви на Кипре.

– Чем могу помочь? – спросила Афродита.

– Нам с Герой нужно, чтобы царевна колхидская по имени Медея влюбилась в царевича Иолка по имени Ясон. Видишь ли, Гера хочет, чтобы этот Ясон…

– Причина мне, в общем, без надобности, – сказала Афродита. – Знаю я эту Медею. Меня уже давно раздражает, что она посвящает себя Гекате, а мною пренебрегает. Сей же час отправлю к ней своего мальчика.

Когда Эрот рано поутру явился во дворец, Медея сидела на подоконнике в дворцовом коридоре и читала глиняную табличку. Эрота она не заметила, поскольку бог страстного желания был незрим. Он встал рядом – колчан стрел за спиной, тетива натянута, серебряный лук наизготовку.

«Какая красотка, – подумал он про себя. – Матери досадно – и немудрено, – что эта девушка всю жизнь одна. Везет же Ясону».

Тут Эрот повернул голову ко входу в гостевой флигель дворца и подул.

Ясон внезапно проснулся в своей постели. Сел, потер глаза. Странная греза. Эрот нашептал ему на ухо и велел…

Чепуха какая. Ему есть о чем подумать, а не о любовных утехах. Надо понять, можно ли как-то побороть этих быков. Почему бы не исследовать дворец – может, найдется что-нибудь полезное.

Эрот выстрелил Медее в грудь и отступил. Медея вскинула взгляд от таблички. К ней по коридору шел молодой царевич Ясон. Как это она прежде не замечала, до чего он пригож? Ох, небеса, да не просто пригож – он красавец! Что за волосы, что за походка, вот это глаза, а стройный, но мускулистый стан какой! Медея вскочила.

– Ясон!

Он увидел ее.

– Ах, царевна Медея, верно? Может, ты сможешь мне помочь? Я ищу…

– Смогу. Пойдем, пойдем со мной.

Она повела его за руку в тот угол дворца, где у нее стоял алтарь Гекаты. Повернулась к нему, зеленые глаза вспыхнули.

– Я помогу тебе со всеми твоими тремя испытаниями.

– Как чудесно. Почему же?

– Почему? Потому что я люблю тебя, Ясон. Люблю тебя и отправлюсь с тобой в Грецию. Буду всегда рядом с тобой, всегда.

На такое способен лишь Эрот. Вот что, должно быть, означает та греза. Ясон понял, что молитвы его услышаны. И как же чудесно услышаны они. Эта Медея прелестна, вне всяких сомнений.

– Приготовлю снадобье – притирку, – сказала она. – Утром намажься ею весь. Весь целиком, от макушки до пят.

– Зачем?

– Это защитит тебя от огня быков. Будешь неуязвим – один полный день. Как намажешься – помолись Гекате. Это важно. Я научу тебя нужным словам. Вызубри их.

– Так и сделаю.

– Люблю тебя, Ясон. Для тебя – что угодно. Что угодно.

Что угодно.

Она не шутила.

Царь Ээт и его придворные устроились на помосте у кромки просторного огороженного поля; от жара и света полуденного солнца помост защитили обширным навесом. С остальных трех сторон поля напирала толпа возбужденных зрителей.

– Будет довольно кроваво, – предупредил Ээт жену.

– Мне нравятся славные зрелища, – отозвалась Идия, подавив зевок.

– А ты, моя дорогая? – обратился Ээт к Халкиопе. – Как думаешь, выдержишь ты чуточку кровищи?

Та безучастно кивнула.

Все тревожится за сынков своих, подумал Ээт. Пусть катятся подальше. Фрикса не стало, мальчишек их с Халкиопой тоже, а скоро и Ясона этого не будет. Никого, кто Ээту угрожает, не станет.

Тут появилась и Медея.

– А, уж ты-то наверняка крови и потрохов не боишься, да?

Медея улыбнулась.

– Жду не дождусь, пап.

На помост влез Апсирт.

– Нет, милый мой… – твердо сказал Ээт, хоть и с нежностью, какая доставалась лишь его младшему чаду – «утешению старости моей», как он его называл.

– Но, пап!

– Ты слишком юн. Скажи ему, Идия.

– Слушайся отца, дитя, – произнесла Идия, не поворачивая головы.

– Мальчику твоего возраста на такое смотреть не подобает, – сказал Ээт. – Я в долгу не останусь, слово даю. Мы с тобой завтра сходим на дракона посмотреть. Годится?

Апсирт обиженно развернулся и слез на землю.

Ээт хлопнул в ладоши и кивнул дворецкому, а тот подал знак музыкантам.

Пропели трубы, толпа колхов разразилась криками ободрения, и вперед выступил Ясон с ярмом и упряжью в руках.

Восхитительное то было зрелище. Ясон был наг, при нем лишь меч и щит, а все тело героя блестело.

– Ха! Этот болван натерся маслом. От этого гораздо хуже. Пыхнет огнем бык – и кожа у Ясона загорится. О, как все будет занимательно!

Вновь прогудели трубы, и ворота на дальнем конце поля распахнулись.

Рысцой выбежали два громадных быка. На миг замерли, роя землю бронзовыми копытами.

Медея не сводила глаз с Ясона, стараясь не подпускать в свой взгляд любовь.

Ээт посмотрел на дочь. Вот же кровожадная малявка, подумал он. Любимица моя.

Ясон бросил посреди поля ярмо и упряжь и принялся бить мечом в щит. Толпа одобрительно взвыла. Быки подняли головы и замычали. Срыгивая пламя и пуская носами дым, они бросились в атаку.

Ясон не сдвинулся с места.

– О боги, вот бы снадобье помогло, – бормотал он себе под нос, а быки мчали к нему.

Звери приблизились, пламя обволокло Ясона, но он ничего не ощутил. Отскочив в сторону, ударил одного быка щитом, бык споткнулся. Второй бык попер на Ясона и выдохнул шар огня прямо в лицо противнику. Ясон ткнул быка мечом в бок, и мычание превратилось в рев.

Этим быкам никогда еще не приходилось драться. Огня как оружия обычно хватало. На Ясона же огонь не действовал, и быкам это сломило боевой дух. Они кружили, сопя дымом, и копья пламени у них получались все более чахлые.

Наконец Ясон подобрал ярмо и упряжь и надел их на быков – те склонили головы, смиренно подчиняясь прикосновениям победителя; толпы зевак вскочили со своих мест.

Царский дворецкий поднес Ясону деревянный плуг. Запряженных быков слуга обходил далеко и с очевидным страхом, толпа улюлюкала.

Пахота далась вполне легко. Быки вели себя покорно и послушно, борозды получались прямые и глубокие.

Ясон поворотился к Ээту.

– Раз! – крикнул он.

– Раз! – отозвалась толпа.

Ээт махнул рукой так, чтобы получился жест бесстрастного принятия с чуточкой восхищения и общим духом царственной милости. В итоге вышло вздорно.

Вновь пропели трубы, и дворецкий еще раз отправился к Ясону – нес над головой серебряный ларец. Ясон принял ларец и потряс его. Внутри загромыхали драконьи зубы.

Ээт наблюдал, хмурясь. Как этот клятый юнец смог выдержать жар бычьего дыханья, царь уяснить не мог. Неприятно было и то, что толпа так громко и явно на стороне Ясона. Что ж, одно дело – укротить быков, и совсем другое – победить войско вооруженных людей, что попрет из земли.

Ясон пошел вдоль борозд, сея в них длинные и острые желтые зубы дракона. Покончив с этим, он встал в сторонке и поискал вокруг подходящий камень. Медея сказала ему, что единственный способ победить спартов, «посеянных людей», какие возникнут из земли полностью вооруженными, – кинуть крупный камень в самую их гущу.

Ясон увидел зазубренный валун, довольно крупный, но не слишком тяжелый – такой можно будет поднять, – и двинулся к нему. Оглядел поле. Взгляды царя и толпы вперялись в распаханную землю, и из нее уже показались наконечники копий. Взгляд Медеиных зеленых глаз не отпускал Ясона. Он кивнул ей и склонился поднять валун.

За наконечниками копий последовали шлемы, плечи, туловища и ноги. На поле теперь ряд за рядом высились суровые, мощные воины. Они ревели слитным хором, выкрикивали боевые кличи и потрясали оружием. И смотреть на них, и слушать их было жутко.

Ясон поднял камень над головой и метнул его в самую гущу этого войска. Упал он на двоих спартов в середке поля и отскочил, задев по плечу еще одного. Зарычав, они тут же кинулись друг на друга, и завязалась драка. Остальные не остались в стороне, и вскоре все воины уже кололи, ревели, били и давили друг друга.

Один за другим падали они, пока не остался в живых последний. Одинокий воин шатко побрел по полю, заваленному убитыми собратьями. Ясон устремился к нему и одним ударом меча снес ему голову.

Вскинул трофей высоко, повернулся к Ээту и закричал:

– Два!

– Два! – завопила толпа.

Ээт встал, отвернулся от поля и ушел. Остальные придворные последовали за ним, а толпа осталась чествовать Ясона.

Он преклонил колени и возблагодарил за свое спасение Гекату, Геру, Афину, Афродиту и всех богов, каких смог вспомнить.

– И тебе спасибо, Эрот, – добавил он, – за то, что подарил мне Медею.

В тот же день вечером Ээт созвал на совет всех своих лучших воевод, а также старейшин и знать.

– Если позволить Ясону покинуть Колхиду с руном, это царство окажется униженным в глазах всего света. Такого нельзя допустить.

Совет согласно забормотал.

– Но как ему удалось победить халкотавров? – спросил кто-то из благородных.

– Да, хотелось бы знать.

– Может, я подскажу? – раздался женский голос.

Все повернулись к Идии, жене Ээта, стоявшей в дверях.

– Ну слушай, дорогая моя, – проговорил ее супруг, – тут царский совет. Куда это годится – женщины заходят и…

– Ну, если ты не желаешь знать, кто в ответе за помощь этому Ясону, мне-то что, – проговорила она, пожав плечами, и собралась уйти.

– Ты знаешь? Тогда говори сейчас же.

– Наша дочь Медея, – сказала Идия. – Кто еще разбирается в колдовстве? Кроме того, я видела их вместе вчера вечером. Она его целовала.

Ээт разразился шумными приказами:

– Отыскать ее! Взять ее! В темницу ее!

– А если Ясон все же уплывет с руном? – спросил кто-то из командующих Ээтова войска.

– Я приказал найти их корабль. Без него далеко не уплывут.

– Да, государь, но мы прочесали всю округу вдоль и поперек, все без толку. Одна партия искала вплоть до Фасиса. Судно, видимо, вывели в море.

– В таком случае им придется плыть по реке, чтобы забраться на свое судно. Успеем порубить их на кусочки, если они это предпримут.

Оставим Ээта и его совет и вернемся к Ясону. Он воссоединился с внуками Ээта, и те провели его в сумерках к роще Ареса. Вскоре к ним примкнула Медея, но при виде племянников встала как вкопанная.

– Вы!

– Да, это мы, тетя Медея! Ясон сказал нам, что ты на нашей стороне. Мы тоже за него.

– Рада слышать.

– Не чудо ли это – как он разделался с халкотаврами!

– Мы смотрели от начала и до конца – с Апсиртом, в дырку в заборе, верно, Апсирт?

Младший брат Медеи, прятавшийся за племянниками, выступил вперед и улыбнулся сестре.

– Привет, Медея.

– И ты туда же?

– Ну серьезно, – сказал Мелас. – Старик никому из нас не нравился, верно? С годами таким жестоким стал. А бабка – та вообще снулая рыба.

– Да, да, – встрял Ясон. – Это все очень славно, однако вам пора. Собирайте команду и ведите ее к «Арго». Если сегодня не появлюсь с руном, отчаливайте без меня, ясно?

– Но…

– Без разговоров. Идите!

Четверо братьев и юный Апсирт ушли.

Медея пала в объятия Ясона.

– Они меня ищут. Отец, видимо, догадался, что я поучаствовала в твоей победе. О, милый, ты был великолепен!

Они поцеловались.

– Надо спешить, любовь моя, – проговорила она. – Роща – вот она…

Медея потянула Ясона за собой, и они побежали вдоль длинной аллеи, обсаженной деревьями. В конце ее возвышался громадный дуб. Лунный свет заливал дерево, сверкал на золотистой чешуе толстых витков, что обнимали ствол. Ясон и Медея приблизились, и тут из-за дерева возникла голова громадного дракона, зверь разинул пасть и зашипел.

– Что б я ни делала, – тихонько сказала Медея, – не вмешивайся. Даешь слово?

Ясон кивнул. Его вполне устраивало держаться в сторонке. Дракона он видел впервые в жизни. Они все такие громадные, как этот? Дракон высоко поднял голову и взирал на них с Медеей.

Медея шагнула вперед. Дракон зашипел. Медея вскинула руку и спела несколько слов – Ясон их толком не разобрал. Дракон опустил голову вровень с Медеиной. Она пристально вгляделась в вертикальные щели желтых драконьих глаз – тех, что никогда не закрываются, – а сама пела не умолкая. Дракон замер, разинув пасть, длинные вожжи слюны пали на землю. Трава и мох под ними зашипели и задымились от ядовитой слизи. Медея достала из своей котомки сушеные травы, корни и цветы и скатала из них шар. Дракон застыл неподвижно, однако Ясон слышал медленный ритм его дыхания.

Медея протолкнула шар дракону в пасть. Шар вспенился у дракона на языке, и зверь со вздохом дернулся и опал на землю.

– Он спит, – сказала Медея. – Забираем руно и уходим.

– Но где оно? – спросил Ясон, растерянно оглядывая могучий дуб.

– На другой стороне, балбес.

Ясон обошел дерево. Руно свисало с нижних ветвей, но все равно высоковато, не достать.

Медея влезла к нему на плечи, сняла руно и сбросила его на землю.

На ощупь руно было грубым и шершавым, как овечья шерсть, – такие висят на изгородях у любого поля. Но оно было золотое – очень золотое. Ясон гладил его, оно сверкало. Он пробегал пальцами по блестящим прядям, и шерсть сыпала миллионами искр.

– У тебя будет навалом времени с ним играться, когда мы все окажемся в безопасности на борту твоего судна, – сказала Медея. – Пошли!

Они обогнули спавшего дракона и, рука об руку, помчались, хохоча, под деревьями, а Золотое руно плескало у Медеи на плечах, как крестьянская шаль.

«Арго» проплыл вниз по Фасису – силы течения хватило, чтобы унести их от всякой погони.

Команда отыскала корабль под камуфляжной сеткой в целости и сохранности. Аргонавты увидели, как Ясон и Медея пробираются в темноте, руно сверкало и искрилось, и экипаж шумно возликовал. И вот уж скользили они вниз по течению, и всем аргонавтам захотелось потрогать руно.

Нащупавшись всласть, Орфей прослезился.

– Люди станут воспевать все это веки вечные, – сказал он, – но пусть я буду первым.

Настроив лиру, он тихонько запел, а аргонавты по очереди подходили восхититься руном.

Внуки Ээта и юный Апсирт смотрели на руно, разинув рты.

– Видали только издали, – говорили они.

– Никогда б не подумал, что настанет этот день.

Нестора вид руна тронул не меньше, чем Орфея.

– И все же далеко отсюда до Иолка, путь долгий, – предупредил он. – Ээт совершенно точно погонится за нами. Говорят, его флот уступает только судам Миноса Критского.

Ясон уже привык полагаться на мудрость Нестора. Когда все отдали должное руну, он отвел Нестора и кормчего Анкея в сторонку.

– Согласен, что Ээт ринется за нами со всей силой, какую сможет собрать, – сказал Ясон. – Что посоветуете делать?

Прежде чем говорить, Нестор поразмыслил – эта привычка много кого раздражала, зато никакая глупость никогда не слетала с уст Нестора, это уж точно.

– Ээт неизбежно поймет, что Симплегады больше не преграждают Босфор. Новость о том, что проход между Пропонтидой и Понтом Эвксинским открыт, разлетится по всем портам и городам этих краев. Ээт попытается догнать нас там. А значит, надо идти другим путем.

Ясон вытаращился на него.

– В каком смысле «другим путем»? Нет никакого другого пути. Понт Эвксинский – море внутреннее. Босфор – единственная связь с Пропонтидой и, соответственно, с Геллеспонтом, Средиземноморьем и домом.

– А Истрос? – спросил Нестор.

– Истрос! – Ясон подался вперед и поцеловал Нестора в лоб. – Ты гений, друг мой!

– Точно! – вскричал Анкей. – Истрос! Как я сам не додумался?

Истрос – длинная река, текшая через множество чужедальних царств к северу Греции. Зарождалась она где-то на варварском западе, но ее великая дельта опорожняется где-то на северо-западном побережье Понта Эвксинского. Ныне мы зовем эту реку Дунай.

Нестор объяснил кормчим Анкею и Эвфему, что можно пройти вверх по Истросу, через север Фракии и на запад, почти до Галатии, оттуда – на юг, вдоль западного берега Италии, вокруг Сицилии и Ионических островов, дальше – к Пелопоннесу и на север, вдоль восточного берега Греции до Фессалии и Иолка. Это совершенно заморочит голову Ээту, который наверняка двинется по прямой – той же дорогой, какой «Арго» шел в Колхиду[195].

До порта Фасиса добрались без приключений, загрузились под завязку едой, водой и всем прочим необходимым, уж сколько смогли наменять или купить, и – не прошло и четырех дней с тех пор, как Ясон с Медеей выдержали все три испытания Ээта и заполучили руно, – уже плыли по Понту Эвксинскому на северо-запад, к устью Истроса.

К вечеру первого дня после выхода из Фасиса стало ясно, что в погоню за ними увязался какой-то корабль. Чтобы скрыть свои намерения, аргонавты сменили курс, будто бы направляясь к Босфору. Медея оглянулась и узнала самую ценную галеру колхидского флота.

– Это мой отец, – сказала она. – Его судно самое ходкое в мире. Там три ряда весел.

– Он нас нагоняет, – проговорил Ясон. – Проклятье. Придется встать боком и сражаться.

– У него на борту катапульта. Он с удовольствием накидает комьев горящего дегтя тебе на палубы. Ни перед чем не остановится, чтобы добыть желаемое.

– Но он же спалит вместе с нами и руно.

– Это его не волнует. Он сражается за свою гордость, а не за руно. Но не бойся, мой милый Ясон, я тоже ни перед чем не остановлюсь. – Она взяла лицо Ясона в ладони и крепко поцеловала его. – Вернусь через минутку.

Ясон глянул на колхидский корабль – тот неуклонно приближался. Уже удавалось рассмотреть ярко раскрашенный нос – он нырял в волны и вздымался вновь. Нос корабля расписали так, чтоб походил на того самого сторожевого дракона при Золотом руне.

Медея вернулась на корму, обнимая за плечи юного брата Апсирта.

– Смотри, вон папин корабль, – сказала она, вскинув руку.

Глаза у Апсирта распахнулись.

– Он ужасно рассердится, когда меня увидит.

– Скорее расстроится, а не рассердится, думаю, – сказала Медея и перерезала мальчику глотку одним быстрым движением изогнутого кинжала.

Ясон выпучил глаза – кровь хлестала из раны.

– Медея!

– Иначе никак, – проговорила Медея. – Тащи топор, да побыстрее, – они надвигаются.

Голова мальчика полетела за борт первой. Она запрыгала в волнах в кильватере «Арго». Ясон с Медеей наблюдали, как корабль Ээта замедлил ход, весла взмыли над водой, судно остановилось.

– Он любил этого мальчика, – молвила Медея удовлетворенно. – Не даст он его душе сойти в подземный мир, пока тело не очищено и все положенные погребальные обряды не отправлены.

Ясон промолчал. Медея была прекрасна. Предана ему. Но есть же пределы. Конечно же, есть пределы.

Когда последние части Апсирта упали с четко отмеренными промежутками в воду, корабль Ээта сильно отстал, исчез за горизонтом. Но лишь когда пришла ночь, Ясон с Анкеем решили, что теперь безопасно сменить курс в соответствии с исходным замыслом.

Через неделю «Арго» проскользнул невредимым и незамеченным через болота, примыкавшие к устью Истроса, и вплыл во Фракию.

Их путь пролегал, как объяснил Нестор, излагая аргонавтам свой замысел, широкой дугой, на запад и север, через чужедальнее царство гипербореев – мы бы сейчас сказали, через Болгарию, Румынию, Венгрию и Словению[196], – пока не обогнут Италию и Пелопоннес.

Говорящая носовая фигура, впрочем, принялась внушать Ясону, что никак не достичь им Иолка.

– Ты что такое говоришь? – переспросил Ясон. – Колхи отстали от нас не одну неделю назад, погода хороша, путь ясен. Что может нам помешать?

– Боги могут помешать тебе, – сказала фигура. – Погода, может, и ясная, а вот ты себя вел мерзко.

Ясон глянул через плечо – убедиться, что Медея не услышит.

– В каком смысле?

– Сам прекрасно знаешь, – раздраженно отозвалась фигура. – Свершилось убийство кровника – убийство наимерзейшее притом. Ты думал, такое может пройти безнаказанно? Если не очистишься, Зевс с Посейдоном нашлют бури и морских змеев, пока ни от тебя, ни от корабля с командой ничего не останется. Ничего, кроме меня, само собой…

– И как же нам очиститься?

– Пристаньте в Ээе и призовите на помощь Кирку.

– Отличная мысль, – сказала Медея, которая все услышала. У нее был очень острый слух. – Она мне тетя и знает даже больше моего о всяких снадобьях, заклинаниях и очистительных обрядах.

Кирка встретила их на своем родном острове Ээя с теплом и искренней радостью. Приветствовать аргонавтов вышли волки и львы, но оказалось, что они ручные: как домашние псы и коты, они лизали гостям руки и терлись о ноги. Кирка жила одиноко и почти все удовольствие черпала из превращения моряков, себе на беду приставших к Ээе, в домашних животных[197].

Плавание «Арго»

Кирка с восторгом провела очистительные обряды, исполнила положенные песнопения и покаянные молитвы, чем искупила свою племянницу и умилостивила богов как следует.

Впрочем, ночью Кирке открылось во сне, чтó на самом деле натворила Медея, и наутро Кирка с проклятьями выгнала их со своего острова, визжа от омерзения.

– Во имя всего святого, он был брат тебе, а мне племянник! Только потому, что страшусь совершать кровопролитие, на какое ты осмелилась, позволю вам убраться подобру-поздорову! – орала она им вслед. – Проваливайте и не возвращайтесь вовек!

– По-моему, все прошло неплохо, – проворковала Медея, когда они двинулись на юг, огибая Италию вдоль западного побережья.

Не успели оглянуться, как оказались у Сиренум Скопули, или у Скалы сирен. Сладостная музыка заструилась в уши аргонавтам. Все принялись хватать воздух, надеясь поймать эти звуки, – так щенки ловят бабочек. Сбежались на один борт и перегнулись через него, изо всех сил стараясь оказаться поближе.

Ясон был к этому готов.

– Давай! – крикнул он Орфею, стоявшему высоко на баке. Тот взялся за лиру и принялся петь свою песнь.

И переплелись две соблазнительнейшие мелодии на всем белом свете. Музыка Орфея рождалась ближе к аргонавтам и потому в состязании победила. Именно для этого случая приберегал Орфей свою особую, самую совершенную песню. Ясон и все остальные отвернулись от сирен и их скалы и впустили в умы и души волны утонченных нот, что порождали Орфеевы лира и голос.

И лишь один член команды остался непроницаем для звуков лиры. Сицилийского царя по имени БУТ взяли на борт исключительно за его поразительное умение ладить с пчелами. Всякий раз, когда «Арго» выпадал случай пристать к берегу, Бут отправлялся вглубь суши добывать мед – это давало команде возможность подсластить свой обычно неаппетитный рацион. Никто не смог объяснить, как так вышло, но песня сирен свела его с ума куда решительнее и бесповоротнее, чем остальных, – он выпрыгнул за борт и поплыл к острову.

Нежная красота пения сирен обратно пропорциональна коварной жестокости их намерений. Они пели, чтобы приманить моряков – а также птиц и прочую живность – к себе на скалы. Тут-то они спархивали на борт злосчастного судна и пожирали оцепенелую команду. Песня Орфея, соперничавшая с их музыкой, раздражила сирен, но, увидев, что Бут барахтается в волнах, они поняли, что совсем без еды не останутся.

Однако и этой скромной закуски их лишили. С небес слетела Афродита, выхватила Бута из волн и отнесла в Лилибей на его родной Сицилии[198].

Не успел «Арго» отплыть от Скалы сирен подальше, как перед Ясоном встал непростой выбор. На западе располагался пролив между кошмарными СЦИЛЛОЙ и ХАРИБДОЙ. Сцилла – ужасное шестиглавое чудище, свисавшее со скалы и забиравшее с палубы любого судна, проходившего слишком близко от нее, шестерых моряков себе на обед. Но попробуй только держаться слишком далеко от ее скалы, и окажешься на пути у Харибды – стремительного бурливого водоворота, способного втянуть в себя целый корабль.

Ясон же приказал Анкею брать в сторону, в обход и Сциллы, и Харибды, и идти к другой опасности – к Планктам, или Бродячим скалам[199]. Они располагались в бурных водах близ горы Этна, от ее ярости свирепо бурлили и пенились между опасными рифами, а Этна клокотала пламенем и дымом.

Как только «Арго» попал в тамошние течения, обратно уже не повернешь. Их несло к залитым водой черным вулканическим валунам, Анкей изо всех сил старался держать корабль. «Арго» – большое судно, однако сейчас стало все равно что игрушечное, так мотало его в белопенных стремнинах[200]. Поверх рева течений Ясон слышал въедливый занудный бубнеж носовой фигуры. Когда наконец смог разобрать, что она говорит, он дернул к себе Анкея и проорал ему на ухо:

– Не пытайся рулить! Брось!

– Что?

– Брось румпель. Брось!

– Ты спятил?

– Делай, как велю!

Анкей подчинился. По правде говоря, пытаться удерживать румпель в таких водах – как ловить тигра за хвост, и Анкей даже рад был оставить это дело и препоручить душу свою небесам.

Теперь все они были в руках богов – и именно об этом толковала носовая фигура. Судно мотало туда-сюда, из стороны в сторону, крутило, крутило, бросало вниз и ставило на дыбы, но как-то ему удавалось двигаться вперед, ни разу не коснувшись скал. Когда же наконец их вымело из бешеного бурленья в спокойное море, аргонавты пали на колени и возблагодарили богов за это чудесное спасение.

Все – кроме одного.

– Вот потеха-то была, – сказала Медея, оглядываясь на дым, пар и брызги, курившиеся над рифами. – А еще разок можно?

– Это все Гера, Царица неба, – сказал Ясон. – Это она провела нас. Когда причалим к берегу, надо обязательно принести ей в жертву крупную телку.

Причалили они через несколько дней – к зеленому плодородному острову Схерия, родине феаков[201]. Царь и царица острова АЛКИНОЙ и АРЕТА встретили их радушно, закатили пир и обеспечили животных, чтобы можно было благодарно помолиться и принести жертвы Гере за то, что провела их между Планктами.

На Схерии они провели неделю, и тут в гавани бросили якорь пять незнакомых кораблей. Колхидских кораблей. Самого Ээта на борту не было, но вожак той флотилии представился царю Алкиною и взялся настаивать, чтобы ему выдали Медею.

– Она – собственность царя Ээта, а не пирата Ясона. Ээт требует ее возвращения.

– Но, насколько я понимаю, Медея не желает возвращаться в Колхиду.

– Превыше всего желание ее отца. Ясон и Медея – не муж и жена. К тому же при ней ценный священный предмет, принадлежащий нашему царству.

– Что же это за предмет?

Посольство посовещалось.

– Не имеем права сказать.

В другой части дворца Медея стояла на коленях перед царицей Аретой.

– Ты не представляешь, до чего жесток мой отец, – причитала Медея. – Он чудовище.

– Но и Ясон, похоже, какое-то чудовище, – сказала Арета. – Колхи говорят, что он похитил твоего юного брата и порубил его на куски, а куски те побросал в море. Действительно ли желаешь ты жить с таким человеком?

– Это ложь! – прорыдала Медея, волосы ее пали к стопам царицы, и Медея мела ими, раскачиваясь вперед-назад. – Мой брат умер от лихорадки, и Ясон первым предложил, чтобы мы потратили бесценное время и устроили ему подобающие похороны.

Сердце Ареты не устояло.

– Я сейчас же поговорю с мужем, – сказала она.

В тронный зал она успела вовремя – Алкиной выносил вердикт.

– Если Медея девственна, – постановил он, – она принадлежит отцу и должна вернуться с колхами. Если же нет – пусть остается с Ясоном. Я послал за почтенной и мудрой жрицей, что живет к северу от нашего острова и знает, как определять… кхм… состояние женских органов.

Арета вышла и поспешила к Медее с Ясоном.

– Нельзя терять ни минуты. Вынуждена спросить. Вы спали вместе? В смысле… вы совокуплялись?

Ясон вспыхнул.

– У нас не было времени… на борту это едва ли возможно…

Арета повернулась к Медее.

– Дорогая моя, ты все еще цела?

Медея повесила голову. В кои-то веки врать ей не пришлось.

– Цела.

– Значит, сегодня вам надо это исправить, – сказала Арета. – Завтра утром появится женщина, она тебя проверит. Если выяснится, что ты все еще целая, мой муж передаст тебя колхскому посольству.

То было зрелище редкой силы и красоты. Ясон с Медеей раскинулись на руне и занялись любовью на мягкой золотой шерсти.

Наутро раздосадованные колхи уплыли. Алкиной призвал Ясона в тронный зал.

– Мои корабли проводят вас, пока ты не будешь уверен, что путь к дому безопасен, – сказал царь. Теперь, приняв решение, он не собирался позволить колхам устроить засаду на «Арго», когда судно покинет Схерию.

Аргонавты шли с фиакским эскортом три дня и три ночи, после чего благодарно простились со своим сопровождением и двинулись дальше вокруг островов Ионического моря[202]. Много дней не видели они колхских кораблей и уже приблизились к Криту, как вдруг столкнулись с самой необычайной угрозой из всех, какие возникали у них на пути.

Близ бухты Сýда «Арго» начали раскачивать громадные волны – да так, что корабль чуть не перевернулся. На критском берегу они увидели здоровенного человека… нет, не человека… орудие, сделанное так, чтобы походило на человека, целиком из бронзы. Оно топало громадными бронзовыми ногами и баламутило волны, долбившие в корпус «Арго».

– Быстрее, разворачивайте корабль! И гребите! – завопил Ясон. – Гребите так, как гребли между Толкучими скалами!

Отплыв на безопасное расстояние, они обернулись. Громадный автоматон удалялся за край острова и прочь с глаз.

– Что это за жуть была? – спросили аргонавты.

– ТАЛОС, – промолвил Нестор. – Это был Талос.

– Мой наставник Хирон рассказывал мне о нем, когда я был маленький, – сказал Ясон, – но я всегда думал, что это просто дурацкая байка, придуманная мне на потеху.

– Сам же видел – он вполне настоящий, – сказал Нестор. – Три раза в день обходит он Крит и защищает остров от пиратов и флотилий захватчиков.

– Это правда, что Гефест сотворил его в своей кузне на Олимпе по приказу Зевса? – спросил Ясон.

– Я думал, его Дедал собрал для царя Миноса, – встрял Мелеагр.

– Нет, нет. Насколько мне известно, я прав: это последний из великого народа Бронзовых людей, – сказал Нестор. – Они родились у мелий – ну этих, сами знаете, нимф ясеня, возникших из земли, когда Кронос оскопил отца своего Урана[203].

– Если так и есть, – сказала Медея, – Талос – не орудие, а смертное существо, а раз смертное, его можно убить.

– Но, дорогая, – возразил Ясон, – он же сделан сплошь из бронзы.

– Не вполне, – заметил Нестор. – Хоть человек он, хоть орудие, у него совершенно точно есть трубка от шеи до щиколотки, такая вот громадная вена. Там у него бежит ихор, божественная жидкость, необходимая для жизни и движения[204]. Держится все это посредством медного гвоздя в пятке у Талоса. Если выдернуть этот гвоздь, жидкость вытечет и Талос падет.

– Зачем рисковать и ввязываться? – спросил Мелеагр. – Давайте просто поплывем дальше.

– Нам нужны припасы, – сказал Эвфем. – У нас закончились пресная вода, хлеб, фрукты… всё.

– Кроме того, – сказал Анкей, – он опять здесь!

И правда: Талос появился вновь и шлепал по волнам к «Арго».

– Позвольте мне, – сказала Медея, вставая на помосте и произнося заклинания. – Иди, Талос, иди! Иди ко мне, иди!

Талос остановился на полушаге и склонил голову. Медея вперилась в его безучастные глаза и продолжила ворожить. Как прежде дракон в роще Ареса, Талос замер.

– Вот, – сказала Медея. – А теперь кто-нибудь спуститесь и выньте из него тот гвоздик.

Пирифой с готовностью спрыгнул в воду и все устроил. Всплыл среди волн, зажав бронзовый гвоздь в зубах. Позади него автоматон заскрипел, закачался и рухнул в море.

Ясон обнял Медею.

– Ты кудесница![205]

Они пробрались вдоль северного берега на восток и зашли в порт в Ираклионе[206], где падение Талоса еще не заметили.

Запаслись провизией на последний отрезок пути домой и поплыли к Иолку[207].

Ясон преклонил колени перед Пелием, расстелив перед собою руно.

Успешное возвращение Ясона и его команды, да еще и с Золотым руном, – последнее, чего ждал Пелий или на что надеялся. Коварные люди, отправляющие героев в походы, непременно верят, что шлют их на верную погибель. Коварные люди никогда не набираются ума-разума, потому что коварным людям неинтересны мифы, легенды и истории. Было б им интересно, они бы умнели и одерживали победы, а потому нам лучше радоваться их невежеству и скудоумию.

– Извини, что так долго, – сказал Ясон, – но Колхида довольно далеко, и на пути нашлась парочка препятствий.

Пелий под любопытными взглядами свиты изо всех сил изображал удовольствие.

– Принимаю от тебя руно. Смотрится и впрямь как настоящее. Можешь идти.

Аргонавты удалились. Сразу было ясно, что Пелий не намерен уступать трон. Более того, Ясон обнаружил, что его отец с матерью, Эсон и Алкимеда, умерли. Кто-то говорил, что родителей Ясона, а также его младшего брата Промаха прикончил Пелий, кто-то – что безутешный Эсон отравил жену и сына, а затем сам пал на меч после того, как Пелий сообщил ему, что «Арго» наверняка утонул и все на нем погибли.

– В любом случае, – горестно проговорил Ясон, – за их смерти в ответе Пелий.

– Давай-ка я разберусь с этим, милый, – сказала Медея. – Вы родственники, и тебе негоже будет прерывать его жизнь. Сам знаешь, до чего щепетильны в этом смысле и боги, и смертные.

Медея подружилась с девятью дочерями Пелия, ПЕЛИАДАМИ[208], – Алекстидой[209], Алкимедой[210], Антиноей, Астеорпеей, Эвадной[211], Гиппотоей, Амфиномой, Пелопией и Пейсидикой.

– Какая жуткая жалость, что ваш отец стареет, – сказала она им. – Мой отец Ээт на двадцать лет старше Пелия, а выглядит – и держится – так молодо, что сгодился бы Пелию во внуки.

– Как так? – спросили сестры.

– Вы, наверное, наслышаны о моих умениях, – проговорила Медея.

– Говорят, ты – ведьма! – сказала Пелопия.

– Это слово мне всегда казалось отвратительным. Мне больше нравится «ворожея». Да, есть способы сделать вашего отца юным, но вам же вряд ли такое интересно?

– О, еще как интересно, еще как! – воскликнули девушки, очень любившие своего отца.

Медея подготовила мерзкий фокус. Девушки пялились, остолбенело разинув рты, как Медея взяла старого барана, взрезала ему глотку, а затем порубила на мелкие кусочки и закинула их в громадный котел. Следом набросала туда же волшебных трав и проделала над варевом зрелищные пассы. Внезапно послышалось блеяние, из котла выскочил ягненок и весело ускакал прочь[212].

Девушки охнули и захлопали в ладоши.

– Ну вот, – сказала Медея, вручая им сверток с травами. – Теперь вы попробуйте. Не забудьте только руками вот так… – Она повторила таинственные пассы, которые делала над котлом.

Девушки поспешили в покои к Пелию, где тот дремал после обеда. С воплями радости и воодушевления они перерезали отцу горло и покрошили его. Отнесли окровавленные куски его плоти к котлу, бросили их туда, приправили травами и проделали магические пассы руками. Затаив дыхание, ждали, когда омоложенный Пелий выпрыгнет из котла, но тот отчего-то не выпрыгнул.

Когда они, рыдая, пришли к брату своему Акасту и рассказали ему, чтó натворили, он тут же понял: девчонок обдурили.

– Она дала вам не те травы, дуры вы![213]

Акаст устроил отцу не только роскошное погребение, но и погребальные игры. Им предстояло сделаться самыми знаменитыми из всех тогдашних, за исключением лишь тех, что проводились на одно поколение позже – их устроил Ахилл в память о своем возлюбленном друге ПАТРОКЛе, убитом ГЕКТОРОМ у стен Трои.

Акаст был человеком куда более приятным, чем его отец, и когда возложил вину за смерть Пелия поровну на Ясона и Медею, народ Иолка ему поверил. Из любимца и героя Ясон в мгновение ока превратился в ненавистного преступника. Пока не искупит убийство родственника – Пелий был, в конце концов, его дядей[214], – ему и оставаться-то в Иолке нельзя, не то что требовать себе трон.

И вот так Медея с Ясоном сбежали, оставив Акаста царствовать. Команда «Арго» распалась, все разошлись по домам, к своим жизням и дальнейшим приключениям. Многим предстояло встретиться вновь на Калидонской охоте на вепря. Между тем стоит ненадолго оставить Ясона и Медею и рассказать историю Анкея, человека, принявшего на себя обязанности кормчего на «Арго» после гибели Тифия.

Когда «Арго» пришел в Иолк, Анкей отправился к своему родному острову Самосу, на север от Патмоса. Перед тем как примкнуть к аргонавтам, он высадил виноградник в надежде, что, когда вернется из похода, виноград уже начнет плодоносить[215]. Самосский провидец сказал Анкею, что на Самос тот вернется совершенно точно в целости и сохранности, а вот вино со своего виноградника не попробует никогда. Вернувшись, Анкей, к своей радости, увидел, что виноград превосходно поспел и из него приготовили вино. Призвал он провидца и поднес чашу вина к губам.

– Вот и все с твоим ложным пророчеством, – сказал он, помахивая чашей перед носом прорицателя. – Надо бы уволить тебя за несостоятельность.

– Не так-то близок кубок от губок, – молвил провидец[216].

Только собрался Анкей отпить из чаши, как снаружи донесся шум. Виноградник крушил дикий вепрь. Анкей поставил чашу и выбежал оценить ущерб. Вепрь бросился на Анкея, вскинул его на клыки и насмерть изодрал.

Провидец, полностью осознавая, что сформулировал новую поговорку, которую будут повторять многие поколения, взял чашу и выпил до дна.

Позднее Артемида отправила вепря в Калидон – об этом мы узнаем из рассказа о приключениях Аталанты.

История Ясона и Медеи далее продолжается в Коринфе, где они нашли пристанище от гнева Акаста и жителей Иолка[217].

Многие греческие герои были отпрысками-полукровками людей, мелких божеств, полубогов и даже настоящих олимпийцев. Кое-кто уродился с проклятием провидцев и потому оказался брошен на произвол судьбы и воспитан приемными родителями – иногда и животными. Очень и очень многие считали свое божественное происхождение проклятием. Их героизм, вероятно, происходил от их способности выдерживать сокрушительное давление судьбы благодаря смеси человеческого и божественного. Да наверняка. Вот откуда весь героизм. Я употребляю слово «герой» свободным от всякой гендерной окрашенности. Геро – довольно распространенное женское имя в Древнем мире[225], и, надеюсь, все согласятся, что разделение на героев и героинь и неуклюже, и не необходимо.

Великий герой Аталанта родословную имела царственную донельзя: мать КЛИМЕНА – из царского клана МИНИЯ[226], отец – либо ИАСИЙ, либо СХЕНЕЙ, в зависимости от того, какому источнику вы больше верите – Овидию или Аполлодору. Как бы ни звали его, был он царем Аркадии – и таким правителем, какому наследница была без надобности. Первенец Климены оказался девочкой, и царь велел унести ребенка из дворца и оставить в горах на произвол судьбы. Как нам еще предстоит убедиться, он был не первым и не последним царственным отцом, обрекавшим свое дитя на такое.

Ребенка оставили в высокой расщелине на горе Парфений, где девочке предстояло неминуемо погибнуть. И действительно: всего через полчаса после того, как дворцовый страж положил ее на землю, приковылял медведь, привлеченный плачем, а может, незнакомым человечьим запахом. Удача повернулась к младенцу, а может, то был МОРОС, глубинная судьба, какая определяет все, – то оказалась медведица, да к тому же медведица, у которой за сутки перед этим волки отняли новорожденного медвежонка. Материнский инстинкт все еще правил ею, а потому она не съела младенца, а, наоборот, накормила.

Вот так человеческая девочка выросла чутким, диким и шустрым лесным существом. Считала ли она себя медведицей или сразу понимала, чем отличается от медведей, неизвестно. Может, осталась бы она таким вот сказочным маленьким чадом леса, удочеренная зверями и никак со своими соплеменниками не связанная, эдакий древнегреческий Каспар Хаузер или Виктор из Аверона[227], женщина-Тарзан или Маугли, если б однажды ее не заметили и не забрали с собой охотники. Они назвали ее Аталантой[228] и обучили премудростям ловушек и убоя, стрельбы из лука и пращи, метания копья, травли, охоты, выслеживания и всем искусствам псовой охоты. Она быстро достигла их мастерства – и превзошла его, сочетая изощренность человека со свирепостью и прытью медведицы, вырастившей ее. Непревзойденная скорость и несравненные способности охотницы сделали Аталанту естественной поклонницей богини Добродетели и Догонялок – Артемиды; ей отдалась Аталанта и духом, и сердцем.

Однажды ее загнали в угол два кентавра, получеловека-полуконя, знаменитых точностью и скоростью стрельбы из лука. Аталанта выпустила две стрелы – точно в цель – еще до того, как кентавры успели хотя бы вскинуть луки. Молва о ней разошлась далеко, и вскоре уже все в Средиземноморье слыхали истории о юной красавице, что посвятила себя Артемиде, бегала быстрее и стреляла точнее любого мужчины.

А когда Артемида прокляла одно царство неподалеку нашествием чудовищного вепря, что терзал людей и скот и портил посевы, именно Аталанта, преданнейшая слуга и поклонница богини, сняла это проклятие.

Так вышло, что граждане и правители города-государства Калидон, входившего в состав Этолии, ныне Фессалии, почему-то стали прохладнее являть преданность богине Артемиде. То было еще во времена, когда пренебрегать любым ревнивым божеством было глупо – особенно лунной охотницей-девственницей. В наказание за подобное оскорбление ее чести и достоинства Артемида наслала на Калидон жуткого вепря[229] с острыми как бритва клыками размером с древесные ветви и неутолимым аппетитом на коз, овец, коров, лошадей и человеческих младенцев. Вепрь топтал посевы, разорял виноградники и амбары и, как гамельнские крысы у Роберта Браунинга, взбирался к детям в колыбели, еду таскал без стыда[230]. И много чего еще хуже. Селяне с ужасом бежали в город, и вскоре всему краю стал грозить голод.

Эней, царь Калидона, гораздо настойчивее поклонявшийся Дионису[231], нежели прочим олимпийцам, впрямую заслужил гнев Артемиды, а потому взял на себя ответственность изыскать способ, как избавить свои земли от бесчинствующего вепря. Он бросил клич по всей Греции и Малой Азии.

«Калидонская охота состоится через месяц. Пусть участвуют лишь храбрейшие и лучшие охотники. Тот, кто добьет зверя, получит в награду право оставить себе трофеи этой охоты – клыки и шкуру вепря. Но, что важнее, ему достанутся вечная слава и честь, увековеченные в анналах истории, как победителю Калидонского вепря и величайшему герою своего времени».

Среди тех, кто откликнулся на призыв Энея, оказалось много аргонавтов – в том числе и сам Ясон[232], – после опыта братства и воодушевления в походе за Золотым руном они заскучали от мирной серости домашней жизни. Ватагу охотников поведет сын Энея царевич Мелеагр, тоже заслуженный член экипажа «Арго».

Пусть сам он и не ведал об этом, Мелеагр жил со странным проклятием, и нелишне будет вернуться ко времени его рождения и узнать об этом проклятии поподробнее. Я уже говорил, что Мелеагр был сыном Энея, но очень похоже, что бог войны Арес тоже имел некое отношение к отцовству. Как мы установили, такова особенность героев той эпохи. Впрочем, совершенно точно, что матерью Мелеагра была супруга Энея, царица АЛФЕЯ, тоже происходившая из почтенного царственного рода, иногда именуемого ФЕСТИАДАМИ в честь его основателя ФЕСТИЯ. У Алфеи было четверо братьев, малоизвестная сестра по имени ГИПЕРМНЕСТРА – давно пора вернуть такое имя в оборот[233] – и еще одна сестра по имени Леда, чей опыт общения с Зевсом, принявшим облик лебедя, вдохновлял многих художников грядущих эпох. Но ее историю оставим для другого раза. Обратим наше внимание на Алфею, возлегшую с Энеем (или, возможно, с Аресом) и через девять месяцев родившую мальчика – Мелеагра.

Роды были трудные, и от усталости Алфея глубоко заснула. Младенец лепетал в колыбели у огня. Мать спала.

В этой мирной сцене возникли, прокравшись на цыпочках, три мойры. У младенца, что запросто мог бы оказаться сыном Ареса, вероятно, важное будущее, и мойрам предстояло провидеть его – их привычным способом.

Клото спряла нить Мелеагровой жизни и объявила, что мальчик будет благородным. Лахесис отмерила нить, потянув ее с веретена Клото. Она предрекла, что Мелеагра будут считать храбрецом все, кто с ним столкнется. Атропос отрезала нить и объявила, что при всех сестриных прогнозах ей известно, что дитя будет жить, пока не прогорит самое большое полено в очаге.

– Это в каком же смысле? – переспросили Лахесис и Клото.

– Когда сгорит вон то полено и перестанет быть, – произнесла Атропос, – свершится то и с Мелеагром, сыном Ареса, Энея и Алфеи, – он перестанет быть!

Все три заквохтали от хохота и растворились в ночи, напевая:

Алфея распахнула глаза. Наяву и верно ли она расслышала – или то была безумная греза? Выбралась из постели и подошла к очагу. В самой середке действительно лежало здоровенное полено. Пламя мерцало вокруг него, но сама деревяшка толком не занялась. В воспаленном воображении Алфеи та деревяшка и впрямь показалась похожей и по форме, и по размерам на новорожденного ребенка. Ее младенца Мелеагра! Алфея выволокла полено из очага и поспешно бросила его в медный чан с водой, что грелся у огня. Огонь, зашипев, погас. Ребенок радостно закурлыкал в своей колыбели.

Что же ей теперь предпринять? Она обернула бревно в одеялко и поспешила в одну из забытых и неиспользуемых комнат в подвале дворца, пол там был земляной, можно закопать это полено поглубже. Не возьмись она за дело, ее дитя могло бы умереть через пять минут. А теперь сможет жить целую вечность!

Итак, мы представили себе калидонский дворец царя Энея и царицы Алфеи, под стенами которого буйствует разбойник вепрь. Царский наследник – высокий, сильный, благородный и отважный царевич Мелеагр, теперь уже совсем взрослый, – живет, конечно, с родителями, и с ними же шесть сестер Мелеагра – ГОРГА, МЕЛАНИППА, ЭВРИМЕДА, Деянира[234], МОФОНА и ПЕРИМЕДА, а также дядья их, братья Алфеи, Фестиады, – ТОКСЕЙ, ЭВИПП, ПЛЕКСИПП и ЭВРИПИЛ. Фестиады – славные охотники, но они отчетливо понимают: чтобы загнать и поймать добычу таких размеров и свирепости, как Калидонский вепрь, понадобятся силы всех участников большой охотничьей ватаги, что собралась по зову Энея.

Но – вот так невидаль! – дядья разражаются смехом: какая-то рослая женщина, облаченная в звериные шкуры, с охотничьим луком за плечом и с гончими у ног входит во дворец и мечет в стену копье, заявляя о своем желании участвовать в охоте.

Мелеагру хватило одного взгляда на эту стройную, свирепую, загорелую, мускулистую красавицу, чтобы мгновенно влюбиться[235].

– Если желает участвовать, я не возражаю.

Дядья Мелеагра презрительно улюлюкают.

– Девицы не умеют метать копье, – щерится Токсей.

– Девицы не умеют бегать по прямой, не налетая на деревья и не валясь с ног, – фыркает Эвипп.

– Девицы не умеют стрелять так, чтобы тетива не отщелкивала и не лупила их по лицу, – ухмыляется Плексипп.

– Девицы силенками не вышли убивать, – насмехается Эврипил.

– Поглядим-ка, – говорит Аталанта, и от звуков ее сумрачного, трепетного, но вместе с тем властного голоса Мелеагр влюбляется в Аталанту еще глубже.

Она подходит к окну.

– Вон те три дерева. Кто из нас сумеет первым загнать по стреле в каждый ствол?

Дядья тоже встают у окна и смотрят на далекий ряд из трех осин, трепещущих на ветру.

– Подай нам знак начать, – говорит Аталанта Мелеагру.

Тот вскидывает руку, опускает ее.

– Товсь! – выкрикивает он.

Фестиады хлопочут, вытаскивают стрелы из колчанов, натягивают тетивы, но…

Пиу! Пиу! Пиу!

Три стрелы вмиг выпущены из лука Аталанты, и вот она уже стоит спиной к окну, скрестив на груди руки, а на лице у нее насмешливая улыбка. Мелеагр с дядьями глядят ей за плечо на деревья. В стволе каждой осины торчит стрела, безупречно посередине.

В лихорадочной суете стрельбы на скорость Плексипп запутался в собственном луке, тот с грохотом падает на пол. Выглядеть неуклюжим ребенком ему не нравится нисколечко.

– А как же сила? – цедит он. – Глаз у тебя, может, и зоркий и руки шустрые, это да, но вепрь свиреп и силен. Обычной женщине и надеяться не стоит…

Никто так и не узнает, что он собирался сказать дальше. Речь и дух покидают Плексиппа – он неизъяснимо теряет опору под ногами. Аталанта поднимает его и вскидывает над головой, словно он не тяжелее котенка.

– Куда его метнуть? – спрашивает она у остальных. – Из окошка или в огонь?

Все поспешно соглашаются взять Аталанту на охоту. Но среди охотников теперь нет согласия. Гордым братьям, в отличие от нас, неоткуда знать, что Артемида не только вепря наслала на Калидон, но и отправила представлять свои интересы на Калидонской охоте свою самою фанатичную приспешницу. Посредством Аталанты Артемида намерена посеять как можно больше раздора среди охотников. В какой мере Аталанта сознательная посредница, а в какой – бессознательное орудие Артемидиной воли, толком так и не стало ясно.

Сраженный любовью Мелеагр никакой взаимности не получил от этой чудесной девушки, которая, по словам Идит Хэмилтон, «слишком мальчишка, чтоб быть девицей, слишком девица, чтоб быть мальчишкой». Приверженная поклонница Артемиды, Аталанта, разумеется, отвернулась от мужчин и от любви. Тем не менее она приняла Мелеагра к себе в товарищи, а для молодого мужчины, когда он так глубоко влюблен, волнующее соседство прелестной охотницы все же лучше, чем совсем ничего.

Классические источники перечисляют по крайней мере пятьдесят участников той охоты, что сплотились вокруг Мелеагра и Фестиадов. Как и со списками команды «Арго», тут много путаницы и расхождений от автора к автору, а также, возможно, замешаны кое-какие несбыточные желания позднейших знатных греческих родов считать себя потомками тех героев.

Помимо Ясона, толпа бывших аргонавтов, участвующих в охоте, включает дальних братьев Мелеагра, небесных близнецов Кастора и Полидевка; отважного Пирифоя, царя лапифов; мудрого Нестора Пилосского и неутомимых братьев Пелея и Теламона; гостеприимного Адмета, друга Геракла и одно время любовника Аполлона; Асклепия, несравненного мастера врачевания. Здесь же и великий Тесей, привлеченный в равной мере и в силу своей связи с Пирифоем, и неутолимой жаждой предельных опасностей, какая объединяет их всех. Подобное собрание героев не повторится вплоть до Троянской войны.

Сплошь одни мужчины – за исключением Аталанты.

Девять вечеров подряд устраивал Эней благодарственные пиры и увеселения в честь храбрых героев, охотников и воинов, которые откликнулись на его призыв. Утром десятого дня все собрались перед дворцом, у ног вились собаки, оруженосцы укрепляли на своих хозяевах доспехи, конюхи подтягивали упряжи, слуги подносили чаши с горячим вином. Когда охота выдвинулась за главные ворота, ликующие крики граждан, надежно укрытых за городскими стенами Калидона, переросли в великий рев благодарности, поддержки, восхищения и гордости. Повозки, груженные запасными копьями, топорами, булавами и стрелами, замыкали процессию, направившуюся к заброшенным и разоренным сельским краям.

Такого громадного вепря прежде не видели и даже не слышали о таком – что уж говорить о погоне и убийстве подобного зверя. Охотники двигались дальше, и им открывались сцены все более жуткие. Все до единого хлебные поля были вытоптаны, все до единого виноградники выкорчеваны, все куры, кошки, собаки, телята, козы и овцы валялись с разодранными глотками и брюхами, потрохами к солнцу, – то ли ради пропитания были эти несчастные твари перебиты, то ли развлечения для, потрясенные охотники не понимали. Сотня диких вепрей обычного размера ни за что не смогла бы учинить подобной разрухи.

Мелеагр с дядьями породили замысел. В нескольких лигах к северу стоял разрушенный амбар. Если охотничья ватага выстроится в цепочку и начнет орать, топать ногами и размахивать горящими факелами, удастся постепенно загнать вепря в ту сторону, а дальше применить сети, огонь и шум, чтобы наконец прижать зверя к руинам амбарных стен. Там-то и будет поле боя.

– Получится как на сцене: свинья – наш обреченный герой, – сказал Мелеагр.

Дядья и старшие охотники выразили согласие.

Все утро и день пытались они взять вепря в кольцо и выгнать из укрытия. Шумели изо всех сил, жуткий устроили гвалт и грохот копий о щиты, но никому не показалось, что вепрь, пусть и двинулся он к амбару, хоть сколько-то напуган. Время от времени зверь разворачивался, выбегал из укрытия и бросался на охотников, пугая их до полусмерти, а затем трусил обратно к амбару, опустив клыки и визжа, казалось, от торжествующего смеха и презрения.

– Когда он так делает, совершенно необходимо держать строй! – велел Эней.

– Легко ему говорить, он-то верхом и далеко позади строя, – пробормотала Аталанта. С пренебрежением наблюдала она, как царь попивает из винного рога. Мелеагр рядом с ней, похоже, догадался, о чем она думает.

– Старик уж не боец, зато хороший управленец, – сказал он. – Он принес этим местам мир и процветание.

– Пока не позабыл о великой богине Артемиде, – заметила Аталанта.

– Ну да… Смотри – впереди! Все удается… у нас получается!

И действительно, вепрь, похоже, сдавал назад, все ближе к разрушенному амбару. Уже слышно было, как копыта скребут и скользят по каменным плитам пола. Гончие в переднем ряду, уверенно рыча, бросались, ощерив пасти, на вепря, пускали слюни с оскаленных зубов. И звуки, и зрелище вселили бы страх Аидов в кого угодно, но вепрь словно бы только-только осознал, чтó вообще происходит. С внезапной и невообразимой прытью он ринулся вперед, пригнув голову. Сунул свой левый клык под нижнюю челюсть ведущей гончей, клык пробил псу глотку и выскочил у нее из черепа.

Вновь опустилась голова вепря. И вновь задралась, располосовав бока второй гончей.

Третьему, четвертому и всем остальным псам в стае дальнейших предупреждений не понадобилось – с жутким воем ужаса они в панике бросились прятаться в ногах своих хозяев.

Охотникам пришлось изготовиться к встрече с вепрем. Плоть и шерсть свисали со свиных клыков, кровь пропитала щетину на морде. Глаза, как все потом клялись, горели, будто яркие уголья. Свирепый рыжий и красный свет их пал по очереди на всех мужчин и одну женщину, окруживших зверя.

– Давайте, самое время! – вскричал Мелеагр, кидая на вепря охотничью сеть.

Зверь едва ли не наглухо запутался в сети, однако рассвирепел достаточно, чтобы упасть на спину и начать брыкаться и дергать головой, пытаясь освободиться. Впервые выказал он хоть какую-то уязвимость – и это взбодрило охотников. С оглушительными воплями и криками один за другим они бросались на взбешенного зверя с топорами, мечами, копьями и кинжалами. Чутье подсказывало вепрю драть пах и живот врага. Муди и потроха летели во все стороны. Повсюду кровь. Душераздирающи были крики отважных героев, бросившихся вперед на погибель свою.

Никто не был бесстрашнее ПЕЛАГОНА, ГИЛЕЯ, ГИППАСА и ЭНИЗИМА – первыми кинулись они в бой и – поди ж ты – тотчас были разорваны на части. Пелей метнул копье из укрытия в кустах, но нашло оно и смертельно ранило ЭВРИТИОНА, царя Фтии, одного из самых преданных аргонавтов.

Словом, настоящая мясорубка – и в буквальном, и в переносном смысле.

Оробевшие от вида стольких убитых достославных мужей, охотники сочли нечаянную смерть Эвритиона дурным знаком и задумались, не уносить ли ноги. Вепрь, чуя победу, вскинул голову, понюхал воздух и бросился на Нестора, царя Пилоса, который даже в свои невеликие годы считался мудрейшим человеком в известном тогда мире. Разумеется, мудрости ему хватило, чтобы понять, что плачем и воплями ничего не добьешься, а потому замер он неподвижно и возвел глаза к небесам.

Аталанта шагнула к нему сзади и крикнула:

– Ложись, Нестор! Ложись сейчас же!

Нестор бросился на землю в тот самый миг, когда лук Аталанты выпустил стрелу, пролетела она как раз там, где за миг до этого было Несторово сердце, и пронзила горло несшемуся на них вепрю.

АЛКОН, сынок-сорвиголова и царя Гиппокоонта из Амиклы, и Ареса, бога войны, вскочил и замахал копьем. Поворотившись к сотоварищам, крикнул:

– Стыдитесь, братья. Неженское это дело. Покажем же миру, на что способен мужчина!

Повернулся он вовремя: вепрь с Аталантиной стрелой в шее уже пригнул голову для атаки. Когда Алкон нацелился копьем, зверь уже настиг его. Оба клыка воткнулись воину в живот. Вепрь поднял голову и исполнил эдакий жуткий танец, крутя Алконом; клыки раздирали его все глубже, пока потроха несчастного юноши не выпали совсем, нарисовав собою красный осклизлый круг на каменном полу амбара.

Один лишь Мелеагр не сдвинулся с места, когда чудовище сбросило останки Алкона с клыков и стало рыть землю, готовясь к очередному рывку. Вепрь кинулся вперед, Мелеагр скользнул вниз и опустился на левый бок; прицелился лежа, с правой руки. Вепрь засек это движение и взревел от ярости. Мелеагр запустил копье сбоку и вверх, прямиком в разинутую пасть вепря. Наконечник пронзил верх черепа и выскочил наружу, покрытый кровью и мозгами. Великий зверь содрогнулся и пал наземь, скользя и сотрясаясь на крови и потрохах своих жертв.

Подпивший Эней слез с лошади и обнял сына.

– Мелеагр, мальчик мой. Какую честь принес ты нашему дому! Ты убил – твой трофей. Ну же, освежуй добычу, забери себе его клыки и вези это все во дворец, отпразднуем и выпьем вина за твою победу!

Мелеагр повернулся к оставшимся в живых охотникам – те набирали пригоршни крови, хлеставшей из ран вепря, и пили ее.

– Шкура и клыки – Аталанте! – объявил он. – Это она нанесла зверю первую рану. Без ее верной руки чудище все еще бродило бы по округе, а мы бы стали падалью, добычей ворон и лис. Трофеи ее.

Вперед выступили дядья Мелеагра. Фестиады на передовую в этой охоте не лезли, зато сейчас их подстегивала семейная и мужская гордость.

– Эта ведьма – чужачка, – заявил Токсей.

– Чокнутая девственница, которой повезло с выстрелом, – бросил Эврипил.

– Честь этого убийства должна принадлежать дому Фестия, – постановил Эвипп.

– Место женщины – у очага, в опочивальне или при отпрысках, а не на охоте, – сказал Плексипп.

– Говорю вам, добыча – Аталанты, – повторил Мелеагр. – Решать тут мне, а не вам.

Плексипп приблизился к туше вепря. Извлек кинжал и принялся резать у корня клыка.

– Оставь! – крикнул Мелеагр.

Токсей вскинул лук[236].

– В сторонку, племянник. Не подносишь трофей семье – семья сама заберет трофей.

С ревом гнева Мелеагр выхватил из-за пояса нож. Тот полетел прямиком в глаз Токсею.

Не успел Токсей рухнуть замертво, Мелеагр уже воткнул меч в бок Плексиппу и перерезал глотку Эврипилу.

Лишь Эвипп остался в живых. При виде кровавого бешеного огня во взгляде Мелеагра он бросил меч, который безуспешно пытался извлечь.

– Пощади, дорогой племянник! – взмолился он. – Подумай о своей матери – моей сестре. Нельзя же лишить ее четверых…

Мелеагр, одурманенный любовью к Аталанте и всем этим убийством, на пощаду не разменялся. Вмазал коленом старику в пах. Эвипп сложился пополам от боли, а Мелеагр схватил его за голову и крутанул, раз, другой, третий, пока не послышался треск – шея сломалась, и последний из дядьев был мертв.

Аталанта печально вздохнула и отвернулась.

Женщины, дети, жрецы, трусы, купцы и старейшины города устремились поглазеть на убитого вепря. Царица Алфея прибыла, как раз когда ее сын Мелеагр встал, ошалело торжествуя, над телами ее четверых братьев.

Потеряв рассудок от горя и пылая жаждой мести, Алфея бросилась обратно во дворец. Спустилась в подвал и нашла ту заброшенную комнату, где в полу лежало закопанное полено – с того самого дня, когда родился ее сын. Мелеагр будет жить, сказали Атропос и ее сестры мойры, пока то полено не пожрет огонь. Но Алфею теперь было не остановить: после убийства четверых ее возлюбленных братьев Мелеагр утратил право жить даже и на один миг дольше.

Она разгребла землю и вытащила полено, все еще обернутое в остатки шерстяного одеяла, которым царица спеленала его много лет назад.

Алфея поспешила в кухню, где могучий открытый огонь ревел и днем и ночью. Глянула вверх и увидела, что над отверстием в полу пиршественного зала установили громадный вертел, прямо над пламенем. На этом вертеле подвесят освежеванную и выпотрошенную тушу вепря и будут медленно жарить для вечерней трапезы.

По-прежнему объятая яростью, Алфея распеленала полено и метнула его в очаг.

Не успела царица разглядеть, как старое полено вспыхнуло и расцвело огнем, пожалела она о своем поступке. Попыталась сообразить, как бы вытащить полено, однако жар был слишком силен. Алфея не могла извлечь полена, не обжегшись сама.

Но, быть может, сказала она себе, ей та тихая беседа трех мойр много лет назад лишь приснилась. Царица уже давно убедила себя, что так оно и есть. Вердикты мойр – не для ушей смертных. Они бы никогда не стали толковать промеж собой, возникни хоть малая возможность, что их подслушают. Это все воображение.

Наверняка!

Она потерлась щекой об истлевшее одеяло.

Наверняка?

Алфея выбежала наружу – глубокое и жуткое предчувствие повлекло ее туда, откуда долетали крики ужаса, где у разрушенного амбара лежали тела Калидонского вепря и стольких героев, в том числе и братьев царицы.

Она появилась, когда Мелеагр уже метался, скакал и кричал от боли, и голос его кошмарно походил на визг чудовищного вепря.

– Я горю! Горю! – визжал он. – Помоги мне, мама! Помоги мне!

Все расступались оторопело и настороженно: отважного юношу внезапно охватило безумие. Никакое пламя не бесновалось вокруг него, а он выл и извивался, падал на землю и катался, словно пожирал его живой опаляющий огонь. Наконец крики его превратились в плач, а плач – в сокрушительный вздох, и после умолк он, совершенно мертвый. Его тело, как только душа покинула его, почернело, обуглилось и распалось серым прахом, а прах унесло ветром – осталась лишь память о смертных останках гордого красавца Мелеагра.

С горестными рыданиями Алфея слепо бросилась в чащу.

Нашли ее через несколько часов: она висела на древесной ветке, в руках сжимала остатки старого одеяла. Прежде чем повеситься, Алфея в муках горя вырвала себе щеки.

Череда всех этих скорбных событий вышла, как мы помним, оттого что царь Эней бросил поклоняться Артемиде как следует. Покарала она его, сперва наслав вепря, разорявшего царство, а затем – Аталанту, чтоб посеяла вражду среди его семьи и воинов, собравшихся ему на подмогу. Сама охота привела к гибели десятков славных героев, а затем ссора привела к убийству шуринов Энея, жуткому припадку и смерти его сына Мелеагра и устрашающему самоубийству царицы Алфеи. Но и на этом Артемида не остановилась. Она превратила Мелеагрид – скорбящих сестер Мелеагра Меланиппу, Эвриимеду, Мофону и Перимеду – в цесарок, чтобы целую вечность кудахтали они и оплакивали своего брата[237].

Двух других дочерей Алфеи и Энея Артемида, впрочем, пощадила. Речь о Горге и Деянире, кого Морос, рок, избрал, чтоб внесли они более важный вклад в грядущие героические годы[238].

Аталанта, выполнив свою задачу, оставила скорбное и сокрушенное царство Калидон и никогда больше туда не возвращалась.

Победоносное участие Аталанты в охоте на Калидонского вепря принесло ей повсеместную громкую славу. Дошла эта слава и до ушей ее отца – царя Схенея. Он жестоко бросил ее умирать в горах, но теперь рвался принять обратно к себе во дворец. Быть может, он стал первым скотски жестоким и недостойным родителем, заявившим права на ребенка, стоило ребенку сделаться знаменитым или богатым, – но точно не последним.

– Милое дитя, – проговорил он и раскинул руки во всю ширь своего царства, – все это будет твоим.

– Да ну? – спросила Аталанта.

– Ну, естественно, твоего мужа, – ответил Схеней.

Аталанта покачала головой:

– Я никогда не выйду замуж.

– Но задумайся! Ты мой единственный ребенок. Если не выйдешь замуж и не родишь детей, царство отойдет чужакам.

Приверженность Аталанты Артемиде и пожизненный отказ от брака не поколебались.

– Замуж пойду только за того, – сказала она, – кто сможет…

Тут она задумалась. Из лука она стреляла непревзойденно, однако можно было допустить, что где-то есть человек, стреляющий лучше Аталанты. То же и с метанием копья, диска и с верховой ездой. Что есть такого, в чем ни один мужчина не превзойдет ее? А! Есть.

– Замуж пойду только за того, кто бегает быстрее меня.

– Прекрасно. Так тому и быть.

Аталанта спасена. Равных ее прыти не найдется[239].

– Да, и любой поклонник, принявший вызов и проигравший, должен умереть, – добавила она.

Схеней буркнул что-то в знак согласия и велел кинуть клич.

Велики были слава и красота Аталанты, велика ценность Схенеева царства, велика уверенность многих блистательных, бодрых и быстрых юнцов, что ни одна женщина их не обставит. Многие добрались до Аркадии – и все оказались повержены и убиты. Зеваки такое обожают.

Однажды в толпе зрителей оказался юноша по имени ГИППОМЕН. Он наблюдал, как какой-то царевич из Фессалии бежит взапуски с Аталантой, проигрывает и его уводят, чтобы отрубить голову. Голова покатилась в пыли, толпа заулюлюкала, но Гиппомен только об Аталанте и думал. О ее невероятной прыти. Об этих длинных, стремительных ногах. О струящихся волосах. О суровой нахмуренности прелестного лица.

Он влюбился и вознамерился заполучить ее. Но как? Бегун из него никакой. Царевич, только что расставшийся со своей головой, был гораздо резвее, но и он даже близко к концу дистанции не был, когда Аталанта пересекла финишную черту.

Гиппомен отправился в храм Афродиты, склонил колени перед статуей богини и истово помолился.

Статую, похоже, тронула его молитва, и Гиппомен услышал шепот у себя над ухом:

– Загляни за алтарь и забери то, что там увидишь. Используй для победы в забеге.

Гиппомен раскрыл глаза. В храме насыщенно благоухало. Может, облака дыма вскружили ему голову, вот и пригрезился голос Афродиты? Гиппомен был в храме один; заглянуть за алтарь уж точно не повредит.

В тени что-то поблескивало. Гиппомен потянулся и вытащил одно, два, три золотых яблока.

– Спасибо, Афродита, спасибо! – прошептал он.

Назавтра Аталанта глядела на очередного юнца, которому хватило глупости вызвать ее на забег, – очередного агнца на заклание.

«Какая жалость, – размышляла она, – довольно хорошенький. Юный Аполлон. Но все равно это глупо – бежать с котомкой за плечом. Он что, не понимает, насколько она его будет тормозить? Что ж…» Она подобралась и стала ждать знака на старт.

Гиппомен ринулся вслед за ней изо всех сил. Стиль бега у него был, мягко говоря, жалкий, а котомка с яблоками за плечом довела толпу до слез от хохота. Взвыла она еще сильнее, когда на бегу он принялся рыться в котомке.

– Похоже, прямо тут пообедать решил!

Гиппомен извлек яблоко и бросил его катиться перед собой. Оно прокатилось мимо Аталанты, та ринулась следом и подобрала его.

До чего красивое, подумала она, крутя яблоко в руке. Золотое яблоко! Как те, что Гея вручила Зевсу с Герой в подарок на свадьбу. Яблоки из сада Гесперид. А может, это – со священной яблони Афродиты на Кипре? Аталанта вскинула взгляд и увидела, как Гиппомен пропыхтел мимо нее.

– Скорее я его обставлю, – пробормотала она, припуская вновь.

Само собой, вскоре она обогнала Гиппомена и как раз начала ощущать тяжесть яблока в руке, как мимо прокатилось еще одно. И вновь остановилась она подобрать яблоко, и вновь Гиппомен обогнал Аталанту, и вновь она запросто оставила его позади.

Третье яблоко Гиппомен сознательно катнул вбок, чтобы, пролетев мимо Аталанты, оно ушло с беговой дорожки. Аталанта заметила, как оно промелькнуло мимо, и ринулась следом. Клятая штуковина застряла в кустах акации. Пока Аталанта извлекала яблоко оттуда, колючки исцарапали ее и запутались в волосах. Теперь у нее было целых три золотых яблока. До чего они прекрасные. Но тут еще это неладный мальчишка – промчался мимо. Аталанта развернулась и побежала за ним.

Поздно! Невероятно, однако это правда. Под рев толпы измученный Гиппомен пересек финишную черту, вскинув руки и спотыкаясь, сложился вдвое, уперши руки в боки, всхлипывая и пыхтя от натуги.

Аталанта пришла почетным, но потрясенным вторым номером.

Слишком благородна была она, чтобы отказаться от своего слова, и они с Гиппоменом вскоре поженились. Хотите – скажите, что это все проделки Афродиты, а хотите – что это любовь, значит одно и то же, но Аталанта постепенно проникалась к Гиппомену все большей нежностью и в один прекрасный день уже любила его с пылом, равным его любви к ней. У них родился сын ПАРФЕНОПЕЙ, он вырос и стал одним из Семерых против Фив[240]. Впрочем, брак их завершился странно.

Похоже, Гиппомен не удосужился как следует отблагодарить Афродиту за ее помощь в победе над Аталантой. В наказание она наслала на эту пару великую похоть, как раз когда они навещали храм, посвященный богине КИБЕЛЕ[241]. Неспособные устоять перед позывом, они ожесточенно занялись любовью прямо на полу в храме. Взбешенная Кибела превратила их во львов. Вроде бы не такое уж кошмарное наказание: львы – цари джунглей, в пищевой цепочке высоко, но для греков это худший удел, какой может достаться влюбленным, поскольку греки считали, что львы и львицы неспособны совокупляться друг с другом, а львята рождаются исключительно от союза льва и леопарда. И потому Аталанта и Гиппомен оказались обречены всю жизнь таскать колесницу Кибелы, запряженные совсем рядом друг с дружкой, но навсегда оставленные без радости секса.

Греки считали, что первым в мире городом-государством, или полисом, стали беотийские Фивы[242]. Семья героя-основателя Фив Кадма могла гордиться тем, что среди ее членов есть единственный олимпийский бог, у которого в венах течет смертная кровь. Семья эта славилась междоусобными династическими войнами, проклятиями и убийствами родственников, какие по катастрофическим бедам из поколения в поколение сопоставимы с теми, что достались Танталу и обреченному дому Атреев. Если не тушили детишек на жаркое, так жертвовали их, а те, кому удавалось достичь зрелости, если не кровосмесительствовали с родителями, так убивали их[243].

Библейски говоря, Кадм и ГАРМОНИЯ родили Семелу, та взорвалась и родила Диониса, сына от Зевса. Кадм и Гармония также родили Агаву, Автоною и Ино. Агава родила ПЕНФЕЯ, его порвали на кусочки три сестры, включая мамашу, – на это его обрек бог Дионис в наказание за то, что эти женщины не отдали должное его матери, их сестре Семеле[244]. Ино, как мы уже узнали из предисловия к истории Ясона, родила Леарха и Меликерта, попыталась принести в жертву Фрикса и Геллу и в конце концов была превращена в Левкофею, белую богиню моря.

Помимо четырех дочерей Кадм и Гармония родили сына ПОЛИДОРА, тот родил ЛАБДАКА, тот, в свою очередь, ЛАЯ, а уж он – будто вражды Ареса с Дионисом недостаточно, чтобы навлечь несчастья на дом Кадма, – накликал новое проклятие[245].

Не вдаваясь в подробности чрезмерно: когда Лай был еще младенцем, его отца Лабдака свергли близнецы АМФИОН и ЗЕФ. Жизни Лая грозила опасность, и его вывезли из Фив приверженцы дома Кадма, чтобы однажды можно было восстановить царскую линию.

Лай вырос гостем при дворе царя ПЕЛОПА в Писе[246]. Судя по всему, он влюбился во внебрачного сына Пелопа ХРИСИППА, научил водить колесницу и забрал с собой на Немейские игры, где юнец участвовал в гонках.

Вместо того чтобы в целости и сохранности вернуть Хрисиппа Пелопу, Лай повез его с собой, подавшись после игр в Фивы заявлять свои права на трон. Хрисипп согласия на это похищение не давал, положения любовника на содержании стыдился и потому наложил на себя руки[247]. Когда эти вести достигли Пелопа, он проклял Лая и всю его наследную линию на веки вечные.

То ли из-за проклятия, то ли из-за вялости спермы, а может, по обеим причинам Лай – занявший свое законное по праву рождения место на троне и женившийся на знатной фиванке по имени ИОКАСТА – обнаружил, что все никак не может заделать ребенка. Не впервые отправляемся мы вместе с царем, не имеющим наследника, в Дельфы к оракулу за советом.

Ну, такое не годится никогда. Пророчество, сообщившее Акрисию Аргосскому, что его убьет его же внук, было скверным, а уж это-то… Акрисий и впрямь погиб от руки своего внука, героя Персея, пусть и по случайности, но Акрисий, сказал себе Лай, был глупцом. Он, Лай, найдет более надежный способ обдурить оракула, чем бросать младенца в деревянном сундуке в море. Он, Лай, отрубит гаденышу голову, и вся недолга. Тем не менее, может, все-таки безопаснее держаться подальше от брачного ложа.

Но Лай был мужчиной, вино – вином, а Иокаста – красавицей. Наутро после какого-то большого пира он едва помнил, что провел с ней пылкую ночь, но когда через девять месяцев она предъявила ему младенца, Лай начал понимать дилемму Акрисия. Убить собственного сына означало навлечь на себя месть… богинь мести – эриний. Сидел он на троне и щипал себя за бороду. Наконец послал за своим самым доверенным слугой Антимедом.

– Забери этого ребенка и оставь на вершине горы Киферон.

– Да, владыка.

– И, Антимед, чтобы уж наверняка: прибей его к скале. Не хочу я, чтобы он уполз куда-нибудь, понял?

Антимед поклонился и выполнил приказ – проткнул лодыжки младенца железными штырями и приковал их к шпеньку, который загнал глубоко в землю.

Вскоре на сцене появился пастух ФОРБАНТ, привлеченный громким плачем.

– Ой батюшки, – вскричал он, разбил камнем оковы и взял оравшего младенца на руки. – Кто же смог вытворить этот ужас?

Ребенок плакал безутешно.

– Тш-ш, кроха. Не оставить мне тебя при себе. Простые селяне так с детьми не обращаются. Только великие и могущественные способны на такую жестокость. Нет, не осмелюсь я быть при тебе.

Так вышло, что у Форбанта гостил друг из Коринфа, тоже пастух. Этот друг по имени Стратон с радостью забрал с собой найденыша.

В Коринфе Стратон поднес ребенка своим царю и царице, ПОЛИБУ и МЕРОПЕ. Эта бездетная монаршая пара усыновила мальчика и воспитала как своего сына. Из-за шрамов от оков, пригвождавших его к земле, его назвали Эдипом, что означает «распухшая нога».

Вот так Эдип рос себе вдали от Фив, совершенно не подозревая о своем истинном происхождении. Его жизнь, возможно, сложилась бы, как у привлекательного, умного и гордого царевича – особенно столь избалованного любящими родителями, – если б не неприязнь одного его собутыльника, вечно завидовавшего популярности Эдипа и его непринужденному высокомерию. Однажды вечером вид юных красоток, соревновавшихся за внимание Эдипа, вывел завистника из себя.

– Они липнут к тебе только потому, что считают тебя царевичем, – ляпнул он в сильном подпитии.

– Ну да, – с улыбкой отозвался Эдип, – я понимаю, это несправедливо, но так уж вышло, что я и есть царевич, и ничего тут не попишешь.

– Тебе так кажется, да, – подначил дружок Эдипа. – Но нет.

– В смысле?

– Ты крестьянский сирота и ублюдок, вот и все.

Остальные пировавшие попытались его унять, но выпивка и злость взяли верх.

– Царица Меропа всегда была бездетной, это всем известно. Бесплодной, как Ливийская пустыня. Тебя усыновили, приятель. Ты царевич не больше, чем я. А может, и меньше. Спроси своих так называемых родителей, откуда у тебя эти шрамы на ногах.

Все прочие бросились заглаживать:

– Не слушай его, Эдип. Не знает, что несет. Сам видишь, какой он пьяный.

Но Эдип вполне отчетливо прочел страх в их глазах. После бессонной ночи он отправился к царю с царицей за опровержением.

– Конечно, ты наш сын! С чего ты вдруг задумался об этом?

– А шрамы у меня на лодыжках?

– Ты рождался ножками вперед. Пришлось тащить тебя щипцами из моей утробы.

Полиб и Меропа очень возмутились и разгорячились, и Эдип поверил им. Почти поверил. Имелся один верный способ прояснить этот вопрос раз и навсегда. Эдип отправился к Дельфийскому оракулу.

Он не знал, чего ему ждать в ответ на простой и откровенный вопрос «Кто мои родители?», однако ответ получил не простой и не откровенный.

И больше ничего он от пифии добиться не смог. Как и всегда с оракулами, ответ на все дополнительные вопросы – молчание.

Ошарашенный Эдип покинул Дельфы и побрел по дороге, ведшей прочь от Коринфа. Ему ни за что нельзя больше видеться с Полибом и Меропой. Слишком велик риск как-нибудь случайно причинить отцу вред. А что касается второй части пророчества… от самой мысли об этом Эдипу делалось физически тошно. Он очень любил свою мать – но не так же?

Одно было ясно: чем больше расстояние между ним и Коринфом, тем лучше.

Эдипу его скитания начали нравиться. Его, коринфского царевича, раньше привычно сопровождали повсюду дворецкие, оруженосцы и телохранители. Жизнь на дороге для него, свободного самостоятельного странника, оказалась неисчерпаемо интересной. Он с удовольствием отыскивал способы, как растянуть скромный запас монет в кошельке на подольше. Спал среди живых изгородей, в каждой деревне и в любом городке, где оказывался, предлагал свои услуги садовника, школьного учителя, музыканта, помощника пекаря или какие угодно еще, если требовалось. Руки у него были умелые, ноги шустрые, а ум – несравненно живой. Арифметика, языки, учет, память на длинные поэтические строки – все это давалось его неподражаемо подвижному соображению легко и быстро.

Однажды вечером в полях неподалеку от городка Давлиды Эдип оказался на перекрестке трех дорог. Пока стоял он и раздумывал, какой дорогой двинуться дальше, к перекрестку приблизилась богатая колесница. Управлял ею старик – он встал с места и попытался согнать Эдипа с дороги.

– Прочь, деревенщина! – крикнул он и хлестнул кнутом.

Для гордого Эдипа такое было невыносимо. Он схватился за кнут и сдернул старика с колесницы. Четверо вооруженных мужчин спрыгнули с задка и с криками ринулись на Эдипа. Он отнял у одного меч, последовала драка, в которой трое полегли убитыми. Четвертый удрал. Эдип склонился к старику и обнаружил, что тот, упав, сломал себе шею.

Эдип засыпал четыре трупа землей и проводил их души в загробный мир. Распряг лошадей, хлопнул их по крупу, и они понеслись вдаль по дороге.

И вновь он задался вопросом, куда ему держать путь. Мысленно обозначил варианты как «Дорога Один», «Дорога Два» и «Дорога Три», отломил ветку оливы и стал ощипывать с нее листья по одному, под счет.

– Один, два, три… один, два, три… один, два, три… один, два! Так тому и быть. Пойду Дорогой Два.

Как бы оно вышло, окажись на ветке на один листок больше или на один меньше, – нам неведомо. Бывает, нечто невероятно важное зависит от таких вот мелочей, но нам остается лишь гадать об исходах путей, которые мы не выбрали.

Эдип бодро зашагал по Дороге Два – вот и все. Судьба его определилась.

Выбранный путь вел Эдипа по Беотии; в этих краях расстилались приятные взору поля и мягкие долы, текли искристые реки. Постепенно дорога взяла вверх, к горному перевалу. Кто-то окликнул Эдипа:

– Я б на твоем месте туда не совался.

Эдип обернулся и увидел старика, опиравшегося на палку.

– Не совался бы? Отчего же?

– Это гора Фикион, так-то.

– И что?

– Ты не слыхал о Сфинксе?

– Нет. Что такое «сфинкс»?

– Я бедняк.

Эдип вздохнул и положил монету в протянутую ладонь старика.

– Благодарствуйте, господин. – Старик сипел и щурился. – Говорят, Сфинкса наслала сама Царица неба – в наказание царю Лаю. О нем-то ты хотя бы слыхал?

В учебе Эдип всегда был внимателен. Его обязали запоминать бесконечные списки скучных провинциальных царьков, царевичей и вождей кланов.

– Лай, царь Фив. Сын Лабдака, сына Полидора, сына Кадма.

– Так и есть. Правнук сеятеля драконьих зубов, собственной персоной. Муж царицы Иокасты, могущественный царь и владыка.

– Почему же Гера желает его покарать?

– А, ну да. Он снасильничал над Хрисиппом из Писы, говорят. Так или иначе, парнишка покончил с собой.

– Слыхал я эту историю. Но это ж было невесть когда?

– Двадцать лет, может, больше. Но богам-то что?

– И поэтому она наслала этого сфинктера?…

– Ха! Да ты шутник. Сфинкса, я сказал. Ужасная тварь – голова смертной женщины, а тело льва, да с птичьими крыльями. С такой шутки плохи. Она стоит на гребне перевала, как раз куда ты направлялся. Всякого путника останавливает она загадкой. Коли не получает верный ответ, сбрасывает такого ответчика на скалы внизу – насмерть. Никто ее загадку еще не разгадал. Ни купцам, ни проезжим нет пути с севера в Фивы. Если тебе туда надо, лучше иди в обход горы, лишь бы со Сфинксом не сталкиваться.

– По загадкам я мастак, – заметил Эдип.

Старик покачал головой.

– Видишь, кружат сарычи? Вот кто обдерет мясо с твоих переломанных костей.

– Или с костей сфинктера.

– Сфинкса, паренек. Сфинксом она зовется, не смей забыть.

Эдип пошел дальше, предоставив старику крякать, сипеть и цокать языком.

Он и впрямь был силен в загадках. Сам изобрел целый новый подход к словесным играм: переставлять местами буквы одного слова, чтобы получалось другое[248]. Эта затея пришла ему в голову еще в детстве, когда услышал он историю о Пифоне, великом змее Геи, Матери Земли, которого послали охранять Омфал, камень-пуп всей Греции, в Пифо, ныне Дельфы[249]. Эдип увлеченно сообщил матери, что имя Тифона, одного из множества чудовищных отпрысков Геи, содержит те же буквы, что и Пифон[250].

– А Гера – то же, что Рея![251] – воскликнул маленький Эдип.

– Очень хорошо, милый. Но это ничего не значит[252].

Так и есть, наверное, не значит. Но все равно потеха. Ребусы, головоломки и шифры по-прежнему увлекали Эдипа, а большинству других людей казались скучными. Теперь же игра в загадки ценою жизни будила его интеллектуальное тщеславие.

Эдип поднимался все выше, тропа делалась все ýже. Старик был прав: сарычи, целая дюжина, кружили над головой, покрикивая в предвкушении.

– Стой!

Эдип глянул вверх и увидел крылатую фигуру, угнездившуюся на выступе над тропой. Чудище спрыгнуло и мягко приземлилось перед Эдипом, распахнув и сложив крылья.

Лицо человека, тело льва – в точности как описал старик[253].

– Доброе утро, господин, – произнес Эдип.

– Господин? Господин? Ты что, слепой?

– Прости. Трудно разобрать. Я даже толком не пойму, где у тебя лицо, а где задница.

– О, вот мне радость будет смотреть, как ты подыхаешь, – проговорила Сфинкс, и львиная шерсть у нее встала дыбом.

– Тебе придется немало ждать, – сказал Эдип. – У меня этого нет в замыслах еще на много лет вперед. А пока, уж прости, мне надо пройти.

– Не спеши! Никто не пройдет мимо меня, пока не разгадает загадку.

– Ах вон что. Загадка, почему твоя мать не удавила тебя при рождении, верно? Нет?

Сфинкс, считавшая себя исключительной красоткой, – такой она и была – вскипела от ярости.

– Разгадывай – или сдохни!

Мотнула головой на обрыв. Эдип глянул вниз. Сотни выбеленных человечьих костей валялись на камнях на дне.

– У-у. Жуть. Ну давай свою загадку. Не весь же день мне тут топтаться. Дотемна нужно оказаться в Фивах.

Сфинкс уселась и попыталась собраться. Никогда прежде не сталкивалась ни с кем, подобным Эдипу.

– Скажи мне вот что, путник. Кто с утра ходит на четырех ногах, в полдень на двух, а вечером на трех?

– Хм… на четырех ногах утром, на двух в полдень и на трех к вечеру?

– Ответь на вопрос, – заурчала Сфинкс, – и сможешь свободно пройти.

Эдип втянул воздух.

– Ох, люди добрые, – проговорил он, качая головой, – это явно на закуску вопрос, как пить дать.

– Ха! Не можешь, значит, разгадать?

– Да разгадал уже, – сказал Эдип, изумленно вскидывая брови. – Ты что, не расслышала?

Сфинкс воззрилась на него.

– В смысле?

– Я тебе только что ответил. «Люди добрые», я сказал. И «люди» – как раз ответ. Когда рождаются они, утром своего бытия, ползают на четвереньках, в расцвете сил – в полдень свой – ходят на двух ногах, а вот вечером жизни берут себе третью – клюку, чтоб помогала им двигаться.

– Н-но… как?…

– Это называется «разум». А теперь давай попробуем на тебе. Так-так… У кого лицо карги, тело – свиньи, крылья – голубя, а мозги – горошины? А?

Сфинкс, визжа, поднялась на дыбы, но не успела раскрыть крылья, как упала спиной со скалы, цепляясь когтями за воздух, на камни внизу. Сарычи восторженно завопили и бросились следом.

Эдип двинулся дальше и своим путем – осторожнее – спустился с горы.

Город Фивы раскинулся в долине, насквозь его прошивало озеро Копаида. На своем пути Эдип встретил пастухов, козопасов и солдат, и все они были потрясены тем, что шел он с того самого перевала. Когда же очутился у ворот Фив, весть о его победе над чудищем разнеслась по всему городу. Восхищенные горожане встретили его и пронесли на руках до самого дворца, к владыке Креонту.

– Ты избавил нас от совершенно чудовищной беды, молодой человек, – сказал Креонт. – Эта тварь не только перекрыла важный торговый путь, но и присутствием своим вынудила многих считать, будто на Фивах лежит проклятие. Другие города и царства отказывались торговать с нами. Моя сестра, царица, желает поблагодарить тебя лично.

Царица Иокаста встретила героя сладостной улыбкой. Эдип улыбнулся ответно. Она была старше его на сколько-то лет, но замечательно красива.

– Ты скорбишь, государыня, – заметил он, низко кланяясь ей, и задержал ее руку в своей чуть дольше, чем мыслилось бы уместным.

– Это по мужу, царю, – ответила Иокаста. – На него напала из засады ватага грабителей. Брат мой Креонт правит с тех пор как регент.

– Мои искренние соболезнования, владычица.

До чего же привлекательная женщина, подумал Эдип.

До чего же привлекательный молодой человек, подумала Иокаста.

Эдип остался в царском дворце в Фивах почетным гостем. Вскоре стало ясно, насколько бесценен он для Креонта. Хватка Эдипа в вопросах торговли, налогообложения и правления потрясла старика. Иокаста же наслаждалась обществом Эдипа. Вместе они играли, пели и сочиняли стихи.

Как-то раз под вечер Эдип обратился к Креонту с просьбой о разговоре с глазу на глаз.

– Речь о твоей сестре Иокасте, – сказал Эдип. – Мы влюблены друг в друга. Я знаю, она старше меня, но…

– Дружище! – Креонт воодушевленно схватил Эдипа за руку. – Думаешь, я слепой? Я сразу увидел, что между вами что-то есть. Эрот стрельнул из лука в тот же миг, когда вы только познакомились. Я совершенно счастлив, дальше некуда. И, Эдип… если женишься на царице, станешь, само собой, царем.

– Государь, я бы ни на миг не замахнулся узурпировать твой…

– «Узурпировать» – какой вздор. И никаких мне «государь», брат мой. Юный царь – как раз то, что нужно этому городу. Народ любит тебя. Боги послали тебя нам, кто бы сомневался?

И вот так, ко всеобщей радости, Эдип женился на Иокасте и был коронован в Кадмее на фиванское царство. Фиванцы обожали Эдипа. Помимо победы над чудищем, Эдип своим появлением, казалось, принес городу удачу.

По мнению Креонта и совета фиванских старейшин, новый царь был поразительно современен. Эдип редко совещался со жрецами. В храмах появляться не удосуживался почти совсем – только по очень важным священным праздникам. В подходе к молитве и жертвоприношению был чуть ли не святотатцем. Но вместе с тем все у него получалось подвижно, продуктивно и плодовито. Он составлял математические таблицы и графики, связывавшие все со всем, от налогообложения до населения, вводил законы хозяйствования и дворцового управления, правоохраны и торговли.

Налоговые и пошлинные деньги полились в казну как никогда прежде, часть их расходовалась на школы и гимназии, асклепионы[254] и дороги. Этот радикально новый стиль правления назывался логархия – «власть разума». Ни один фиванец не стал бы спорить, что никогда еще со времен великого основателя Фив Кадма не правил городом царь мудрее Эдипа.

У царя Эдипа и царицы Иокасты родилось четверо детей – два мальчика, ЭТЕОКЛ и ПОЛИНИК, и две девочки, АНТИГОНА и ИСМЕНА. Счастливая была семья. Город продолжал процветать и благоденствовать на зависть всему греческому миру, и наблюдатели предсказывали долгое и плодотворное царствование.

И так оно и было бы, не разразись ужасная эпидемия.

Поползли слухи, что некую семью скосила болезнь, при которой за день до кончины человека тошнит и у него лютый жар. Вскоре хворь расползлась по улицам той части города, что победнее, а затем вспыхнула лесным пожаром по всем Фивам. Почти не осталось домов, не затронутых этой напастью.

Спокойная логика и разум, какие Эдип применял в ответ на любую беду, тут казались бессильными. Перепуганные граждане толпились в храмах, и вот уж воздух пропитался жертвенным дымом. Ходатайства достигли царя, тот обратился к Креонту.

– Приходится признать: я в тупике, – сказал Эдип. – Пытаюсь донести до людей, что эпидемии – естественный порядок вещей, они со временем проходят, но люди настойчиво верят, что навлекли на себя некую божественную кару или вселенское воздаяние.

– Давай я съезжу в Дельфы к оракулу, может, даст какой-нибудь совет, – ответил Креонт. – Вреда же не будет?

Эдип отнесся скептически, но согласился. Пока Креонт был в отлучке, заболела дочь самих Эдипа и Иокасты Исмена – и даже чуть не умерла. Когда помрачневший Креонт вернулся, она еще выздоравливала.

– В Дельфах толпа народу, – сказал он. – Отстоял очередь, как простой гражданин. Когда пришел мой черед, я задал пифии один вопрос: «Почему Фивы страдают от эпидемии?»

– Ты не спросил: «Как нам от нее избавиться?» – уточнил Эдип.

– Сводится к одному и тому же, разве нет? – отозвался Креонт. – Короче, пифия ответила так: «Фивы будут спасены, когда найдется и будет назван убийца царя Лая».

Иокаста охнула:

– Ерунда какая-то. Лая убила целая шайка!

Эдип крепко задумался.

– Если напала шайка, кто-то один нанес решающий удар. Истину всегда можно вскрыть, если рассуждать системно. Но давайте я сперва скажу вот что. Сообщите всем, что любой, кто попытается принять у себя в доме или скрыть убийцу Лая, будет наказан. Что до убийцы, то мое ему проклятие. Он еще пожалеет, что родился на свет. Его распознают, найдут и справедливо осудят без всякой пощады. Я прослежу за этим лично. Вот что следует объявить.

– Славно, – сказал Креонт. – А есть же еще Тиресий. Всю дорогу домой я думал: и чего это мы не посоветовались с Тиресием?

– Неужели он все еще жив? – Эдип был наслышан о великом фиванском провидце. Кто ж не был? – Он, наверное, сама древность.

– Немолод, это точно, но пока в своем уме. Можем послать за ним.

Отправили к Тиресию гонцов. Эдипу было любопытно познакомиться с прорицателем, столько пережившим от рук богов. В молодости Тиресий навлек на себя гнев Геры, и та превратила его в женщину. Семь лет прослужил он в ее храме жрицей, прежде чем богиня вернула Тиресию мужское обличье. Затем его угораздило вновь вызвать ее ярость, и на этот раз она лишила его зрения. Из жалости к нему Зевс наделил Тиресия внутренним видением – даром пророчества[255]. Не одно поколение подряд его мудрость и провидческие способности служили фиванскому царскому двору, но ныне он отошел от дел и жил укромно.

Не понравилось старику, что его тащат во дворец посреди ночи к человеку вчетверо младше. Разговор пошел наперекосяк. Эдип ожидал почтения, положенного царю и тем более великому владыке и сфинксоистребителю, преобразившему судьбу Фив и его народа. А общались с ним в итоге с ворчливой наглостью.

– Я слеп, – молвил Тиресий, опираясь на высокий посох. – Но незряч при этом ты. А может, просто отказываешься узреть. Тот, кто клянет, проклят сильнее прочих. Тому, кто ищет вовне, сильнее прочих надо искать внутри.

– Несомненно, безграмотным и доверчивым такая вот премудрая чепуха и зловещие загадки морочат головы, – проговорил Эдип, – но не мне. Загадки – мой конек.

– Никакими загадками я не изъясняюсь, – сказал Тиресий, вперив невидящий взгляд чуть выше Эдиповой головы. – Я говорю ясно. Желаешь найти осквернителя Фив – глянь в зеркало.

Эдип не мог далее терпеть все это и выслал Тиресия обратно домой, в глушь.

– Усадить его в самую неудобную повозку, какую сумеете добыть. Пусть по дороге в эти чокнутые старые кости тряска вобьет разум… Кляты пусть будут такие вот, – сказал Эдип Иокасте, описывая беседу с Тиресием. – О Дельфийском оракуле нам известно, что он правдив. Властвуют над ним Аполлон и древние силы самой Геи, а этот Тиресий – попросту фальшивка. Сплошное вот это вот: «Правды не найдешь – она сама тебя отыщет», «Ищи не знания – знай, как искать», «Не ты творишь ошибки – ошибки творят тебя». Чепуха. Так всякий может, перевертываешь фразу вверх ногами да задом наперед. Барахло. Бессмыслица. Он, должно быть, считает меня идиотом.

– Тш… – сказала Иокаста. – Прими вина и успокойся.

– А! – воскликнул Эдип и воздел палец, довольно похоже изображая Тиресия: – Прими вина – но пусть вино не примется за тебя.

Иокаста рассмеялась.

– Как бы то ни было, – проговорила она, – я бы и на оракула в Дельфах не очень-то полагалась. Он предсказал, что Лая прикончит его сын, а не шайка грабителей.

– Да, я собирался расспросить тебя о смерти Лая, – сказал Эдип. – Если прикончили и его, и всю свиту, откуда нам известно, что в этом замешана шайка?

– Так убили не всех. Антимед, один из слуг Лая, улизнул. Примчал в Фивы и рассказал, что случилось.

– И что именно он сообщил?

– Он сообщил, что была засада. Больше дюжины разбойников, все вооружены дубинами и мечами. Выскочили на перекрестке трех дорог. Стащили Лая с колесницы…

Эдип вытаращился на нее.

– Повтори.

– Они стащили его с колесницы…

– Нет, прежде этого. На перекрестке трех дорог?

– Так Антимед сказал.

– Где теперь этот Антимед?

– Живет близ Исмена, кажется.

– Правдив ли он?

– Мой муж доверял ему больше всех прочих слуг.

– Его надо отыскать.

Эдип яростно размышлял. Старика стащили с колесницы на перекрестке трех дорог. Наверняка совпадение. В конце концов, этот Антимед описывает ватагу кровожадных разбойников, вооруженных до зубов, а не одинокого невооруженного юношу. Но все равно тревожно.

Эдип метался туда-сюда по дворцу и ждал прибытия Антимеда. Хворь продолжала ежедневно забирать десятки жизней. «Не решить мне этой загадки без дополнительных сведений, – сказал он про себя. – Без свежих фактов мозг лишь крутится вхолостую, как колесо, застрявшее в грязи».

Наутро Эдип сидел с Иокастой, и тут к ним заглянул лакей:

– Государь, к тебе гонец.

– Новости от Антимеда?

– Нет, владыка, это человек из Коринфа.

– Можно с этим повременить?

– Гонец говорит, это срочно, государь.

– Что ж, ладно, впусти.

– Коринф, – промолвила Иокаста, когда лакей удалился. – Не там ли ты вырос?

– Да. Я о нем много лет не вспоминал. Итак, сударь мой. Что привело тебя сюда?

Потрепанный погодой, обожженный солнцем старик вошел в зал и низко поклонился.

– Великий государь.

– Да, да, – проговорил Эдип, изумленно разглядывая пришельца. – Ты утомлен, я вижу.

– Пришел пешком, государь.

– Не знаю, кто назначил тебя гонцом, но бессердечно это – отправлять человека, настолько уже пережившего зенит своих сил, в такой долгий путь. Надеюсь, ты останешься с нами и отдохнешь, прежде чем пускаться в обратный путь.

– Ты участлив и добр, государь, – сказал гонец. – А в это странствие к тебе я сам умолял пустить меня.

– Да?

– Желал взглянуть своими глазами в лицо знаменитого царя Эдипа.

Эдип, всегда открытый для лести, улыбнулся.

– Царица подтвердит: я обыкновенный человек, – сказал он.

– Вот уж точно нет, мой дорогой, – отозвалась Иокаста. Улыбнулась гонцу: – Новости твои спешны, как нам сообщили. Пусть ноги твои отдохнут, а ты излагай.

– Я постою, государыня, – сказал гонец, отвергая предложенный табурет, – ибо новость у меня тяжелая. Твой отец, государь, царь Полиб…

– Что такое?

– Путь его жизни окончен.

– Умер?

– Никто из нас не избежит, государь. Жизнь у него была долгая и богатая на благословения.

– Как он умер?

– В своей постели, государь. Царица Меропа держала его за руку, когда он испустил последний вздох. Ему было много больше восьмидесяти. Пришел его час.

– Ха! – воскликнул Эдип, хлопая в ладоши. – Вот тебе и оракулы. Не изумляйтесь, – быстро добавил он. – Я исполнен скорби от вести о кончине отца. Он был славный человек и мудрый царь.

Иокаста сжала ему руку и пробормотала соболезнования.

– Смею ли я надеяться, владыка, – проговорил гонец, – что ты вернешься со мной в Коринф на погребальную церемонию? И что взойдешь на трон? Царица Меропа жаждет этого.

– Как моя мать поживает?

– Горюет по супругу – и от утраты сына. Юноши, что однажды вышел вон и не вернулся.

– Я писал ей много раз, – сказал Эдип. – Но есть глубокие тайные причины, почему ноги моей не должно быть в Коринфе.

– Народ тебя ждет, владыка.

– Да не может же быть препятствий твоему царствованию и в Фивах, и в Коринфе? – спросила Иокаста. – Двойные царства история знает. Взять Арголиду. Чудесно и славно будет, если ты станешь править сразу двумя великими городами.

– Покуда жива моя мать – нет, – сказал Эдип.

Растерянный вид Иокасты подтолкнул к дальнейшим разъяснениям.

– Раз уж заходила у нас с тобой речь об оракулах, знай вот что. В юности навестил я Дельфы и услышал, что судьба мне – убить своего отца и… разделить постель с матерью. Та часть, которая об убийстве отца, – очевидная неправда, но я не могу вернуться в Коринф – есть риск как-то исполнить вторую часть пророчества. Можешь себе представить что-нибудь отвратительнее?

– Но ты же сам все время повторяешь, что лучший наставник к действию – разум, а не пророчество.

– Понятно, понятно, и разум говорит мне, что все это чепуха, но даже если вероятность исполнения пророчества невообразимо мала, само преступление столь невообразимо чудовищно, что лучше предпринять все возможное, чтобы его избежать.

– Но, государь, государь! – Гонец поразил их обоих – он скакал, хлопал в ладоши и сиял от радости. – Прости, но у меня для тебя чудесные вести, они принесут тебе облегчение. Ты вне опасности, это преступление никак не грозит тебе. Ибо Меропа – не мать тебе!

– Не мать? – Эдип оторопел. Ум устремился вспять, к памяти о том пьяном болване, чьи насмешки много лет назад подтолкнули Эдипа отправиться в Дельфы. «Тебя усыновили, приятель… Ты царевич не больше, чем я».

– Нет, государь, – ответил гонец. – Я могу объяснить. Да и кто сможет лучше? Есть серьезная причина, почему я так хотел сам принести тебе весть о кончине царя Полиба, почему хотел вглядеться в твои черты. Видишь ли, я – тот, кто тебя нашел.

– Кто меня нашел? Растолкуй.

– Меня звать Стратоном, государь, и когда-то я был пастухом. Много лет назад я навещал Форбанта, знакомого пастуха, чьи стада паслись на горе Киферон, на границе с Аттикой. Как-то вечером Форбанту открылось жуткое зрелище. На склоне горы кто-то бросил младенца.

Иокаста застонала.

– Ой да, государыня. Как тут не вскричать. Несчастное дитя пригвоздили к скале. И приковали. Проткнули лодыжки…

Иокаста вцепилась в руку мужу.

– Не слушай дальше, Эдип. Не слушай! Уходи, человек. Оставь нас. Чепуха эта твоя история. Как ты смеешь рассказывать нам столь омерзительную ложь?

Эдип оттолкнул Иокасту.

– Да ты в своем ли уме? Я всю жизнь ждал этого знания. Говори дальше…

Иокаста с безумным криком выбежала вон. Эдип не обратил внимания – он схватил Стратона за тунику.

– Этот ребенок… что случилось с ним дальше?

– Форбант отдал его мне, чтобы я позаботился о ребенке. Когда мне пришло время возвращаться в Коринф, я забрал младенца с собой. Царь Полиб и царица Меропа узнали об этом и спросили, можно ли им взять ребенка себе. Я с радостью отдал им… тебя…

– Меня? Тот ребенок был я?

– Ты, а кто же, государь. Боги вложили тебя мне в руки и направили в Коринф. Раны у тебя на щиколотках исцелились, и ты вырос славным мальчиком, благородным царевичем. Я всегда тобой очень гордился, очень.

– Но кто же мои настоящие родители? – Руки Эдипа скрутили Стратону тунику так, что старик чуть не задохнулся.

– Я никогда не ведал, государь! Никто не ведает. Нехорошие они были люди, раз приколотили тебя к камням да оставили помирать.

– А этот твой друг? Мог он быть мне отцом?

– Форбант? Нет, государь. Ой нет. Он хороший человек. Кто б ни был тот, кто тебя приковал и бросил погибать, недостоин он называться родителем. Ты заслужил лучшей доли, и боги присмотрели за тем, чтобы тебе такой удел выпал. Они навели Форбанта на тебя – и на меня. А теперь вернись со мной домой в Коринф, мой мальчик, и правь как наш царь.

Эдип отпустил Стратона. Все верно, теперь можно без опаски вернуться в Коринф. Да и покидать его не было нужды в итоге. Но Эдипу необходимо было знать, кто он. Кто так жестоко бросил его умирать? Почему был он нежеланен?

Эдип хлопнул в ладоши и призвал лакея.

– Отведи этого почтенного старого человека на кухни и хорошенько накорми. Найди ему комнату, где он сможет отдохнуть. – Обратился к Стратону: – Я пошлю за тобой, когда все обдумаю, сударь мой.

Слуга поклонился.

– Пришел к тому же сообщить, государь, что прибыл Антимед из Исмены, ждет аудиенции.

Будь оно неладно. Эдип засомневался, что желает видеть Антимеда. Его куда больше интересовала правда о собственном рождении и оставленности на горе Киферон. И все же Антимед может знать такое, что приблизит откровение, кто же убил Лая. С этой хворью, косившей Фивы, Эдипу доставало благородства не пренебрегать такой возможностью. Кроме того, он же Эдип. Он способен вести десять путаных линий расследования одновременно, если уж возьмется.

– Зови его.

Чего это Иокаста убежала прочь, стеная? Должно быть, ее расстроил образ ребенка, которому пробили железными штырями щиколотки. Женщины такое чувствуют остро. Ну да ладно.

А, вот и Антимед, сказал себе Эдип. Скользкий тип. В глаза не смотрит. Боится чего-то.

– Встань предо мной, Антимед, и изложи мне всю правду – что случилось в тот день, когда убили Лая?

– Сотню раз уже излагал я это, – пробурчал Антимед, вперившись в пол. – У тебя в архивах наверняка есть запись.

– Поговори мне таким вот обиженным тоном, и я велю тебя выпороть, невзирая на твои седины, – рявкнул Эдип. – Желаю выслушать эту историю от тебя самого. Смотри мне в глаза и рассказывай, как все было. Соврешь – я увижу. И смерти сотен фиванцев будут на твоей совести.

Антимед вытаращил глаза:

– Как так?

– Оракул сказал нам, что недуг, изничтожающий наш народ, был послан богами за то, что убийца Лая живет среди нас и оскверняет это царство.

– Ну, это и впрямь самая суть дела, – произнес Антимед, не сводя взгляда с Эдипа. – Убийца – здесь, в Фивах.

– Неужели? – Глаза у Эдипа взбудораженно засверкали.

– Убийца Лая – прямо здесь, в этом самом зале.

– А! – Эдип сделался смертельно серьезным. – Вот и славно, что ты честен. Расскажи мне все по правде, и тогда покараю я тебя лишь изгнанием. Как вышло, что ты убил своего царя?

Антимед тоненько улыбнулся.

– Я расскажу тебе, как все было, владыка мой царь, – сказал он, и что-то в том, как эти три последних слова были сказаны, показалось Эдипу оскорбительным. – Мы ехали своей дорогой – царь Лай, трое его телохранителей и я. Близ Давлиды оказались мы на перекрестке трех дорог… И стоял там какой-то увалень, бродяга, прямо у нас на пути.

– Но вас же в засаде шайка ждала, нет? – Эдип ощутил, как сердце его будто бы сжала ледяная рука, и задрожал он всем телом.

– Ты хотел правду – говорю ее тебе. Одинокий путник там стоял, юноша, и вид у него был такой, будто странствует он много месяцев. Лай велел ему убраться с дороги. Тот человек схватился за кнут царя и сдернул того с колесницы – как рыбак подсекает рыбу. Телохранители-то повыскакивали… Но чего мне рассказывать дальше? Ты и так все это знаешь.

В душевных муках своих Эдип желал дослушать до конца.

– Продолжай, – выговорил он.

– Ты вырвал меч из рук одного из стражников и всех их перебил.

– А ты удрал…

Антимед склонил голову.

– А я удрал. Но ради чего было убивать самого царя?

– Я не убивал! Дело в том… что он умер, упав наземь. Сломал шею. Я не желал ему смерти. Он напал первым – ударил кнутом.

– Как скажешь, – произнес Антимед. – Ну и вот, я добрался в Фивы и, да, сказал всем, что на нас напала ватага разбойников. Может, стыдился того, что удрал. Стыдился, что все это учинил одинокий безоружный человек.

Эдип был тем, кто убил Лая. Эдип наложил проклятие на того, кто Лая убил. Проклятие на самого себя.

– А дальше?

– Нечего мне добавить. Я покинул Фивы. У Креонта служить не хотел. Я был всегда верен Лаю и Иокасте. Узнав, что некий юноша – ты – пришел править вместо Лая, я подумал, что, может, наконец-то нашелся его сын, но затем услыхал о твоей женитьбе на царице и понял, что не сын ты Лаю.

– Сын? – переспросил Эдип. – Но у Лая с Иокастой не было детей.

– А, она тебе так сказала, да? Был у них сын, но они не могли его себе оставить.

– Что ты такое говоришь? – Эдип тряхнул Антимеда за плечо. – Что ты говоришь?

– Да чего б не выложить все, раз так, – промолвил Антимед. – Жить мне осталось недолго, не хочу я оказаться перед Судьями загробного мира с нечистой душой. Оракул предупредил Лая, что, родись у него сын, убьет он Лая, а потому, когда у Иокасты родился мальчик, Лай вручил его мне и велел приковать младенца на горе Киферон и… О боги! – Теперь пришел черед Антимеда таращиться на Эдипа. – Только не это. Нет, нет…

Из другого дворцового крыла донеслись крики. В тот миг, когда Стратон рассказал, как отнес младенца Эдипа с горы Киферон в Коринф, Иокаста постигла страшную истину и покончила с собой. Эдип примчался на крики в царицыны покои и увидел, что тело Иокасты свисает с потолка, а царевны рыдают под ним. Эдип выслал их прочь.

Все прояснилось. Это он, Эдип, убийца Лая, навлек болезнь на Фивы. Само по себе ужасно. А теперь он знал, что вся правда целиком – еще глубже, мрачнее и невыносимее. Лай – его отец. Эдип взял в жены Иокасту и родил с ней четверых детей. Он с широкой оглаской искал правды и выхвалялся, что найдет ее, но, как и предупреждал его слепой Тиресий, видеть эту правду не мог. Это он, Эдип, осквернитель. Это он вредитель. Это он – хворь.

Захотел прикончить себя, но как же мог он? А ну как встретит он свою мать-жену Иокасту в подземном мире? И отца, которого убил? Такого не вынести. Во всяком случае – пока. Пока не наказан Эдип за немыслимое свое преступление.

Потянулся он к платью Иокасты, извлек длинные шпильки от брошей и воткнул их себе в глаза.

Если предыдущая сцена вполне напоминает драматическую, это все оттого, что я вольно (на чей-то вкус, вероятно, слишком вольно) перелагал пьесу Софокла «Царь Эдип»[256] – возможно, самую известную античную трагедию. Как почти с любым мифом, в этом у сюжетных линий тоже есть варианты, но версию, переданную Софоклом, пересказывают чаще прочих.

Креонт занял трон, а слепой Эдип по своей воле отправился, стуча посохом[257], в изгнание; его дочь Антигона – вместе с ним. Еще две пьесы – «Эдип в Колоне» и «Антигона» – составляют так называемый Фиванский цикл Софокла, в них изложена дальнейшая судьба Эдипа и его семьи. В «Эдипе в Колоне» за слепым царем присматривает Тесей; Эдип умирает в Афинах и своей смертью благословляет афинян, чтобы она принесла им победу в любых дальнейших войнах с Фивами.

Два могучих соперника Софокла – Эсхил и Еврипид[258] – не удержались и тоже написали пьесы по мотивам этой завораживающей непростой истории. Эсхил сочинил свой Фиванский цикл, состоящий из трех отдельных трилогий; «Лай» и «Эдип» утрачены, а вот «Семеро против Фив»[259] (где излагается история борьбы сыновей Эдипа Этеокла и Полиника за фиванский трон после смерти отца) дошла до нас, хотя ставят ее редко, поскольку она считается драматически слабоватой и перегруженной нудными диалогами[260].

Потрясающе производительный, плодотворный и продуктивный Еврипид сочинил пьесу «Эдип»[261], но она утрачена, а вот «Финикиянки»[262] перерабатывают тот же эпизод, какой у Эсхила изложен в «Семерых против Фив». Предполагается, что в «Эдипе» у Еврипида Иокаста не кончает с собой, а Эдип ослепляет не сам себя – его ослепляют мстительные фиванцы, верные памяти Лая.

В других вариантах этого мифа Эдип женится на Иокасте, но детей у них не рождается. Обнаружив истину о себе самом, он разводится с Иокастой и женится на ЭВРИГЕНИИ (возможно, она была сестрой Иокасты), и как раз от нее у Эдипа те самые четверо детей. В этом пересказе Этеокл, Полиник, Антигона и Исмена не замараны кровосмешением.

Как бы ни были эти дети зачаты, ключевые сюжетные линии всей истории говорят нам, что после ухода Эдипа из Фив его сыновья Этеокл и Полиник восходят на фиванский трон и правят царством по очереди – по году. Естественно, как это бывает с братьями, все идет наперекосяк. Когда приходит черед брата, Этеокл отказывается уступать. Разобидевшись, Полиник устремляется в Аргос, поднимает там войско под предводительством семерых – так называемых Семерых против Фив, – но все они гибнут при неудачной атаке на городские стены. Полиник и Этеокл убивают друг друга в бою, Креонт становится полноправным царем и постановляет, что телу Полиника, которого царь считает более виноватым из братьев, подобающего захоронения не положено. Антигона, сокрушенная от мысли, что душе ее брата отказано в упокоении, пытается скрыть тело, но ее на этом ловят. Креонт обрекает ее на смерть за ослушание и замуровывает в пещере. В последний миг передумывает и велит освободить ее, но поздно. Антигона успевает повеситься.

В финале у Софокла Антигона и ее жених ГЕМОН (сын самого Креонта) оба кончают с собой. Узнав об этом, накладывает на себя руки и жена Креона ЭВРИДИКА. Проклятие фиванского царского дома неумолимо, и греки, судя по всему, были этим беспредельно зачарованы.

Зигмунд Фрейд, как известно, усмотрел в мифе об Эдипе выражение своей теории, что младенцы мальчики жаждут близких и исключительных отношений со своими матерями, в том числе и (бессознательно) сексуальных, и ненавидят своих отцов за то, что те вклиниваются в этот безупречный союз «мать – сын». Нередко отмечают парадокс, что из всех мужчин в истории человечества Эдип был как раз тем, кто менее всего вписывается в рамки Эдипова комплекса. Он сбежал из Коринфа из-за того, что сама мысль о сексе со своей матерью Меропой (как он предполагал) была ему отвратительна. Не только взрослым было его влечение к Иокасте (а кровосмесительный элемент – из полного неведения), но и возникло оно после убийства отца Лая, которое само по себе вышло случайно и никак не связано ни с какой младенческой сексуальной ревностью. Но ничто из этого Фрейда не смутило.

Если не считать встречи со Сфинксом, мало что в жизни Эдипа связывает его с привычными героическими фигурами Греции. Нам, современным людям, он видится трагическим персонажем и искусным политиком; трудно представить, как он может жать руку Гераклу или плыть на борту «Арго». Многим ученым и мыслителям – особенно примечателен среди них Фридрих Ницше с книгой «Рождение трагедии» – Эдип представлялся персонажем, отрабатывавшим на сцене свойственное афинянам (да и всем нам) напряжение между разумным, наученным математике гражданином и неукротимым убийцей родственников, между бытием мышления и чутья, между Суперэго и Ид, между аполлоническими и дионисийскими порывами, что живут в нас. Эдип – детектив, применяющий все подходы, какими гордились афиняне: логику, математику, риторику, упорядочивание, добычу фактов; и все это ради того, чтобы вскрыть истину хаотическую, позорную, преступную, звериную.

Это архетип литературной выдумки для детей, подростков и, будем честны, людей, изображающих из себя взрослых, вроде нас с вами. Таинственный отсутствующий отец. Мать, которая обожает тебя и уверяет, что ты особенный. Избранный. «Ты волшебник, Гарри!» – в таком духе.

Вот как все обстоит.

Растете вы в городе-государстве Трезене в глубине Северо-Восточного Пелопоннеса. Маму вашу зовут Эфра, она дочь местного царя Питфея[263]. Вы принадлежите к царскому роду, но обращаются с вами особо – потому что у вас нет отца.

Кто он, этот отец, – или кем был?

Когда об этом заходит разговор, мама утомительно игрива:

– Может, он великий царь.

– Более великий, чем дед Питфей?

– Может, и так. А может, он бог.

– Мой отец – бог?

– Кто знает.

– Ну, я шустрее и сильнее всех других мальчишек. И умнее. И красивее.

– Не во всем ты силен, Тесей.

– Во всем! В чем же я не силен?

– В скромности.

– Тю! Прямота важнее.

– Скажем так: нескромность довольно непривлекательна. Твой отец точно не одобрил бы.

– Который из? Царь или бог?

Вот так, за дразнилками и подначками, идут годы, и вы из бойкого малютки вырастаете в гордого мальчика.

В один замечательный день во дворец заявляется ваш троюродный брат Геракл. Он родственник вашей матери – у них общий важный предок по имени Пелоп[264]. Вы преклоняетесь перед ним с того самого времени, когда вам впервые рассказали о его необычайных похождениях. Истребленные им чудища, совершенные подвиги. Сила. Отвага. Прибыв во дворец, он бросает перед очагом львиную шкуру. Шкуру Феспийского льва, добытую Гераклом в его первом великом походе[265]. Все прочие детишки во дворце визжат и бросаются врассыпную. Вам шесть, но вы подбегаете и хватаете льва за гриву. Катаетесь со шкурой по полу, ревя и рыча. Пытаетесь удавить льва. Хохочущий Геракл берет вас на руки.

– Вот такая малышня мне по душе. Как тебя звать, медный ты волчок?

– Тесей, между прочим.

– Ну что, Тесей Междупрочим. Собираешься стать героем?

– Ой да, братик, само собой.

Геракл хохочет, кладет вас обратно на львиную шкуру, и с того мига вы знаете свою судьбу, пусть и не очень понимаете, что это значит: быть героем.

На двенадцатый день рождения мама берет вас за руку и ведет из Трезена вверх по тропе на мыс, откуда открывается вид на весь город и окрестности. Мама показывает вам здоровенный валун.

– Если сможешь откатить вон тот камень, Тесей, я расскажу тебе про твоего отца.

Вы подскакиваете к камню. Упираетесь в него вытянутыми руками, затем поворачиваетесь задом к нему и пытаетесь спихнуть спиной. Пыжитесь, орете, кружите вокруг валуна, но в конце концов изнуренно падаете наземь. Великий камень не подался и на толщину вашего мизинца.

– Пошли, Сизифушка, на будущий год еще попробуем, – говорит мама.

И так каждый день рождения вы вместе приходите к тому камню.

– По-моему, – говорит вам мама через несколько лет, – у тебя отрастает нечто похожее на намек бороды, Тесей.

– Она придаст мне сил, – говорите вы. – В этом году все получится.

Но нет, не в этом. И не на следующий. Вам уже неймется. Никто не сравнится с вами в беге взапуски, даже если с форой в целый стадий. Никто не метнет ни копье, ни диск дальше вас. Трезен для ваших устремлений кажется слишком тесным. Вы не очень понимаете, в чем они состоят, но знаете, что мир вы еще потрясете – так или иначе.

В этот день рождения вы восходите на холм вместе с матерью чуть ли не опасливо. Камень – ложное испытание. Никогда не сдвинется.

Но вы ошибаетесь.

Тесею не казалось, что в этот день рождения он сильнее, чем в прошлый. Дворцовая стража пошучивала, что царевич по росту им уже сгодится, если пожелает. Бороду приходилось иногда подстригать. Она была темнее шевелюры, буро-красной, необычного оттенка. В детстве терпеть этого не мог, но теперь уже привык. Одна девчонка, которая ему нравилась, сказала, что это приятный цвет.

В остальном – тот же самый старина Тесей.

Но на сей раз валун сдвинулся! Действительно сдвинулся. Тесей готов был поклясться, что это не тот же самый камень, – но это же чепуха. Возможно, он сам теперь не тот же Тесей. Поднатужился, уперся ногами в землю и толкнул еще. С едва ли не комической легкостью валун катнулся к краю тропы, следом катнулся еще на один оборот.

– Отпустить его катиться вниз по холму?

– Нет, оставь где есть. – Мама улыбалась. – Он теперь лежит точно в том же месте, где был, прежде чем твой отец закатил его туда, где пролежал он последние восемнадцать лет.

– Но что это все значит?

– Копни землю – может, что найдется.

Трава под камнем была белесая. Тесей скреб, пока не наткнулся пальцами на что-то и не вытащил пару сандалий, одна уже подпортилась – а может, ее поели жуки.

– Отлично, – произнес Тесей. – Как раз то, что я себе хотел на день рождения. Старые кожаные сандалии.

– Рой дальше, – улыбаясь, сказала мама.

Тесей покопал еще, и на этот раз в руках у него оказалось что-то холодное и металлическое. Он вынул меч, засверкавший серебром.

– Это чей?

– Был твоего отца, а теперь твой.

– Кто был мой отец?

– Садись рядом, – Эфра похлопала ладонью по траве, – расскажу. Твой отец – царь Афин Эгей.

– Афин!

– Женился он дважды, но ни тот ни другой союз детьми не благословило. Эгей хотел сына и пошел в Дельфы к оракулу. Сам знаешь, до чего странными бывают у них речения. Эгею досталось самое странное.

– Что это означает?

– Вот-вот. Вышло так, что Эгей близко дружил с моим отцом, славным царем Питфеем.

– С дедушкой?

– С твоим дедушкой, да. Вот Эгей и постарался изо всех сил оказаться здесь, в Трезене, на пути из Дельф и узнать, не получится ли у Питфея истолковать слова оракула.

– И как, удалось?

– А вот тут, Тесей, никак нельзя не восхититься хитростью твоего деда. Он-то пророчество понял. Понял прекрасно. «Тугие мехи с вином» означают, как Питфей это понял, Эгеево… мужское достоинство, скажем так. То есть пророчество наказывало Эгею: «Не… соединяйся ни с одной женщиной, пока не вернешься в Афины».

– Соединяйся? Это что-то новенькое.

– Цыц. Ну и вот, Питфей подумал, что было б прекрасно, если бы я, его дочь, понесла от царя великих Афин. Ребенку – тебе, так уж вышло – это позволит стать владыкой объединенного царства Афин и Трезена. И вот дедушка сделал вид, что пророчество не велело Эгею пить вина, пока не вернется он домой в Афины. Затем послал за мной и отправил показывать Эгею дворец и сады. То да сё. Мы оказались у меня в покоях и…

– …зачали меня, – договорил потрясенный Тесей.

– Да, вот еще что, – продолжила Эфра, пунцовая от смущения. Она знала, что день такой наступит, не раз и не два репетировала рассказ о рождении Тесея, но вот этот день настал, и слова словно бы застряли у нее в горле.

– Еще что-то?

– В ту ночь, после того как Эгей, твой отец…

– …развязал свои тугие мехи с вином?

– Да-да. Он отвернулся и заснул. Я же спать не могла. Отправилась к роднику – тому, что посвящен Посейдону, – чтобы помыться и подумать. Мой отец отправил меня спать с чужаком, чтобы поиграть в политику. Я сердилась, но, к своему удивлению, обнаружила, что Эгей мне нравится. Добрый, мужественный и… будоражащий.

– Мама, прошу тебя…

– Но когда я омылась в водах того родника, кто, как ты думаешь, восстал из его чаши?

– Кто?

– Бог Посейдон.

– Что?

– И он… он тоже завладел мной.

– Ой… ёй… ёй?…

– Не смешно, Тесей…

– Я и не веселюсь, мама. Поверь, не веселюсь. Просто пытаюсь понять. Только не говори, что и Посейдон развязал свои тугие мехи с вином?

– Клянусь, все так и было. В ту самую ночь, когда возлегла я с Эгеем, меня взял и Посейдон.

– Так кто же мой отец?

– Оба, я совершенно уверена. Я вернулась в постель к Эгею, а он, проснувшись поутру, обнял меня и извинился. Он женат, а потому забрать меня с собой в Афины вряд ли сможет. Мы выбрались из моей опочивальни, прежде чем проснулись остальные, и он привел меня сюда. Зарыл свои сандалии и меч, накатил сверху камень. «Если наш союз этой ночи принесет плоды и родится мальчик, пусть сдвинет этот валун, когда возмужает, а ты расскажи сыну, кто он. Пусть идет тогда в Афины и заявляет о своих законных правах».

Как вы легко можете себе представить, Тесея такие вести словно громом поразили. Материны шуточки всех этих лет убедили его, что история с отцом-царем или отцом-богом – попросту детская выдумка.

– То есть дедушка понимал смысл пророчества – что Эгей, мой отец, в ближайший раз, когда… сойдется с женщиной, зачнет сына? И решил, что матерью должна быть ты?

– Все верно.

– Но пророчество же гласило, что Эгею нельзя развязывать тугие мехи с вином, – откуда оракулы вообще берут эти свои метафоры? – прежде чем доберется в Афины, а иначе сгинет от горя.

– Ну да…

– Но отец же развязал их прежде, чем оказался в Афинах. Он умер с тех пор от горя?

– Нет, не умер.

– Ох уж эти оракулы!

Они проболтали, пока не встала вечерняя звезда.

Мать с сыном двинулись домой, Тесей помахивал мечом по высокой траве. Оказавшись дома, Эфра тут же испросила аудиенции с царем Питфеем.

– Ну что, мой мальчик. Теперь ты знаешь свою историю. Сын Трезена, сын Афин. Задумайся, чтó это будет значить для всего Пелопоннеса! Мы сможем объединить наши флоты и править Аттикой. Коринф сбесится от ярости. И Спарта! Ха, да они обзавидуются, на яд изойдут! Так, что предпримем первым делом? Срочно снарядим тебе корабль и отправим в Пирей – завтра! чего бы и нет? – и ты заявишься к афинскому двору и покажешься старику Эгею. Вот ему потеха-то будет! Он женился на вдове Ясона, знаешь, да? На Медее Колхидской. Кошмарная женщина, как ни поверни[266]. Колдунья и убийца близкой родни. Добуду тебе подарок – настоящее маленькое сокровище, им обоим передашь от меня приветы. Ох, до чего ж славная тогда вышла ночка. Славная, славная ночка.

Питфей обнял дочь и игриво толканул внука кулаком в плечо.

У Тесея же были свои соображения. Он ушел к себе в комнату и обернул обновки платком. Царевич Трезена прибывает кораблем, в руках у него какая-нибудь ювелирная безделушка, помахивает он серебряным мечом и говорит: «Привет, папуля, вот и я!» – где тут героизм? Никакого в этом героизма. Заявился бы так Геракл – как избалованный царенок? Да ни за что. Тесей знал, что в Афины он войдет героем, – и подумал, что у него, кажется, есть мысль, как этого добиться.

Из Трезена в Афины было всего два пути. Один – морем, через Саронический залив, или пешком, вдоль береговой линии. Второй путь был долог и изнурителен – и знаменит опасностями. Кое-кто из самых свирепых и безжалостных разбойников, грабителей и убийц со всей Греции устраивал там засады. Естественно, именно этот путь выбрал бы любой уважающий себя герой. Если Тесей придет в Афины, мимоходом освободив этот путь от тамошних головорезов, это будет кое-что значить…

Тесей обулся в старые отцовы сандалии, пристегнул меч к поясу, сложил в котомку остальные пожитки и выскользнул из дворца.

Чуть погодя вернулся. Нацарапал записку матери с дедом, оставил ее у себя на кровати.

Человек, шагавший по утреннему базару на Афинской агоре, сразу привлек к себе внимание[271]. Был он высок, пригож и, вопреки своей молодости, вид имел свирепый и уверенный в себе. Пружинистая походка и широкие плечи говорили о воине или атлете. Такие в Афинах нередки, однако и не на каждом шагу их встретишь.

Слухи разлетелись в первую очередь из-за палицы чужака. Тесей остановился у лотка прикупить дыню; какой-то мальчонка увидел дубинку и с любопытством потрогал ее.

– Это… это… бронза? – спросил он.

Тесей сурово кивнул.

– Так утверждал человек, у которого я ее отнял, и у меня есть все основания ему верить.

Хозяин лотка подался вперед.

– Я слыхал, разбойника Перифета убили. Он ходил с такой дубинкой, говорят.

– Перифет Коринет! – воскликнул кто-то.

– Уж не тот ли это, о ком мы наслышаны?

– Тот, кто порвал Синида надвое его же, Синида, соснами?

– Одинокий путник, что поборол Керкиона…

– …и зарубил Кроммионскую свинью…

– …и отсек ноги Прокрусту Растягивателю…

– …и скормил Скирона Скального убийцу черепахе…

Тесей почувствовал, как восторженная толпа поднимает его на руки и несет во дворец. Он тот самый безымянный герой Итсмийской дороги, Избавитель Саронического побережья! Имя его Тесей, он царевич Трезена. Ура Трезену! Ура Тесею!

Тесей сознательно двинулся в поход, чтобы создать себе громкое имя, – и ему это удалось. Вот почему он выбрал самый опасный путь, а не поплыл морем, хотя так было бы куда надежнее. Но не все тут упиралось в тщеславие, и Тесею хватало мозгов, чтобы понимать: слава и обожание – обоюдоостры. Геройство бодрит и будоражит публику, а вот властей предержащих злит и тревожит. Отчуждать от себя отца еще до их личной встречи Тесею не хотелось. Улыбаясь и дружески похлопывая подставленные спины, он ухитрился выбраться из ликовавшей толпы.

– Спасибо, друзья, – сказал он, вновь надежно стоя на своих двух ногах. – Спасибо вам, но я простой человек – как любой другой, и аудиенции с вашим царем прошу как смиренный гражданин.

Подобная скромность, конечно же, лишь подогрела обожание афинских граждан. Такую скромность они понимали и ценили – и позволили Тесею войти во дворец одному, без толпы поклонников.

Царь Эгей принял Тесея в тронном зале. Рядом с ним располагалась его третья жена Медея. Все наслышаны были и о ней, и о том, какую роль она сыграла в успехе похода за Золотым руном. О ее колдовской силе и несгибаемой воле ходили легенды. Болтали, что ее страсть любовницы, жены и матери заставила ее творить невообразимое. Детоубийца, истребительница кровных родственников, – нет ничего, на что она была бы неспособна, но, глядя на нее, видишь лишь красоту и бесхитростное обаяние. Тесей склонился перед владыками.

– Ну что ж, это и есть молодой человек, о котором мы наслышаны, а? Царевич Трезена собственной персоной, внук моего старинного друга Питфея. Избавил нас от засилья разбойников, верно? – Эгей, разумеется, сына своего не узнал. Если и было что-то в рыжеватых Тесеевых волосах похоже на редеющие и седеющие царские патлы, никто не обратил на это особого внимания. В континентальной Греции, особенно в Македонии, было полно мужчин и женщин с шевелюрами всех мастей – песочной, рыжей, медной, огненной.

Тесей поклонился повторно.

– Понаубивал ты изрядно, юноша, – проговорила Медея с улыбкой, сверкнув зелеными очами. – Надеюсь, ты хоть что-то предпринял, чтобы очистить свою душу от такого кровопролития.

– Да, владычица, – сказал Тесей. – Я навестил ФИТАЛИД, у них храм у реки Кефиссы, и попросил прощения. Они очистили меня[272].

– Это очень ловко – очень уместно, – поправилась Медея, но Тесей уловил искру враждебности. Эгей тоже, пришлось Тесею признаться себе, кажется, вовсе не рад был его видеть.

– Да, ну что ж, мы, разумеется, очень признательны, – сказал царь. – Приглашаем тебя располагаться у нас во дворце как дома. Уверен, мы найдем, чем тебя занять… в войске у нас или еще где… Много в чем могут нам пригодиться услуги хорошего человека.

Трон Эгея на самом-то деле совсем не был надежен. До Медеи детей у Эгея не было (как считал он сам и весь белый свет), а у брата его ПАЛЛАНТА их имелось пятьдесят – да, пятьдесят[273], – и все они желали себе долю царства, когда Эгея не станет. Их хамское нетерпение, оттого что Эгей не желает ни отказываться от трона, ни умирать, не давало Эгею спать по ночам. Сына МЕДА же Медея родила, судя по всему, от Эгея, и посадить на Афинское царство после Эгеевой смерти она надеялась своего отпрыска.

Медея смотрела на молодого человека, стоявшего перед ней во всей его липовой скромности и фальшивом шарме. Ее он не провел ни на миг. Она всмотрелась еще раз, и сердце у нее чуть не выпрыгнуло из груди. Она заметила цвет волос, но, что еще важнее, разглядела общий облик, черты, знакомые ей в Эгее. Много ходило слухов о его визите – когда ж это было? да, то ли семнадцать, то ли восемнадцать лет назад – к Дельфийскому оракулу, а затем в Трезен к другу Питфею, а у Питфея дочка Эфра. Да этот настырный юнец – ублюдок того соития, Медея уже не сомневалась. А взгляд, какой вперял Тесей в Эгея, лишь укрепил ее уверенность. Что ж, она положит конец этой угрозе. Между нею и ее замыслами на царствование сына Меда ничего не должно встать.

– Вообще-то я знаю, что он мог бы для нас сделать, если он… Прости, Тесей, да? Очень необычное имя… Если Тесей согласится… – Тут она склонилась к мужу и зашептала ему на ухо. Эгей, просияв, кивнул.

– Да, да. Царица, как всегда, мудра. Ты ищешь приключений, молодой человек? Желаешь помочь Афинам?

Тесей рьяно кивнул.

– Селяне близ Марафона жалуются на ужасного быка, что разоряет тамошние равнины, ужасного. Он сам с Крита, говорят. Из-за него торговля и общение граждан в тех местах ну совершенно невозможны. Если то, что говорят о тебе и о Кроммионской свинье, правда… как думаешь?…

– Ни слова больше, государь, – прервал его Тесей. Почтительнейше поклонившись, он отправился в поход.

– Какая прекрасная затея, Медея, лапонька, – сказал Эгей. – Не понравился он мне породой своей. Да и популярность такая опасна. Ты слыхала, как народ его чествовал?

– Опасный юнец, уж точно.

– Ну, мы его больше не увидим. Тот бык пышет жаром из ноздрей. Неукротимый. Уж я-то знаю.

– Я вот не уверена, – проговорила Медея. – Разведу огонь да посмотрю в пламя. Есть что-то в этом мальчишке…

Весть о том, что Эгей отправил Тесея убивать быка при Марафоне, прошла волной потрясения по всей Аттике. Ибо царь уже отправлял одного юношу на такое же задание, и последствия оказались чудовищными. Эгей принял у себя в гостях царевича АНДРОГЕЯ, сына царя Миноса Критского, и сдуру отправил его с этим же поручением – избавить Афины от ужасного быка, буйствовавшего в округе. Бык быстренько убил Андрогея, и, чтобы покарать за столь злостное прегрешение против законов гостеприимства, Минос вторгся в Аттику и пригрозил сровнять Афины с землей, если… Ну, об этом речь зайдет совсем скоро. А пока же все диву давались, как Эгея угораздило совершить повторно в точности ту же ужасную ошибку, поскольку и бык был в точности тот же, ужасный.

С этим неимоверно важным для истории зверем мы уже имели дело – когда он именовался Критским быком, тем самым, которого Гераклу велели изловить в его седьмом задании[274]. Геракл отпустил быка, если помните, тот убежал из Микен и в конце концов оказался в Марафоне, где с тех пор не давал проходу местным жителям.

Тесей отправился в Марафон и вновь показал, чем его извод героизма отличается от Гераклова. Геракл, как мы уже узнали, встал покрепче и стал ждать, когда бык к нему прибежит, схватил его за рога и усмирил одной лишь физической мощью, Тесей же подошел к задаче по-своему. Некоторое время он наблюдал за быком. Никакого пламени из ноздрей не заметил, но отчетливо увидел невероятную силу и чудовищную первобытную свирепость в том, до чего яростно бык фыркал, мычал и рыл копытами землю. Разоренный пейзаж, растерзанный скот и разметанные в руины строения хором сообщали о потрясающей силе зверя и его жажде убийства.

«Но пугает он, вообще-то, не более, чем Керкион, а его я завалил и расплющил на камнях», – заметил Тесей про себя.

Так и оказалось: применяя то же утонченное искусство обращать силу соперника против него самого, Тесей полностью вымотал быка. Наш герой оказался гораздо проворнее, ловчее и находчивее зверя. Всякий раз, стоило быку броситься на Тесея, тот подпрыгивал, и растерянный зверь бодал пустое место[275].

– Огнем ты не дышишь, – сказал Тесей, перескакивая через быка в десятый раз, – но дышишь ты жарко.

Наконец громадный зверь слишком устал, чтобы дальше сопротивляться. Тесей запряг его и вспахал равнину Марафона[276]. Пахота показала его власть над быком и подтвердила восторженным местным жителям, что они теперь могут спокойно растить урожаи и возделывать свою землю.

Тесей триумфально вернулся в Афины с быком и на городской площади принес его в жертву Аполлону.

Замысел вышел Эгею боком – и еще как! Он не просто не избавился от угрозы своему покою и безопасности – Тесей вознесся на еще большую высоту всеобщего обожания и признания. Все Афины ликовали, шествуя по улицам вслед за Тесеем и быком, – Тесей привел его, когда-то свирепого, а теперь послушного и спокойного, как кастрированный вол, и принес благородную и смиренную жертву Аполлону. Сроду не видали люди такого героя. Эгею пришлось объявить пир в его честь, и пока царь насупленно обряжался для этого события, к нему в комнату вошла Медея.

– Этот юнец грозит нам одними бедами, муж мой.

– Сам понимаю.

– Гляди… – Медея показала ему маленький хрустальный флакон. – Здесь немножко волчьего корня…

– Царем ядов его зовут, верно?

– У него много имен, – холодно произнесла Медея. – Синеглазка, шлемник, козья смерть, аконит[277]. Достаточно знать, что он убивает. Я капну из этого флакона в чашу царевичу-выскочке, и – оп! – никаких нам дальше бед. Покажется, будто у него припадок, смятение ума, вот как мы это обставим. Аид так алкал залучить эту великую душу к себе в загробный мир, скажем мы, что послал Танатоса, Владыку смерти, чтоб привел Тесея в беспредельный покой в раю.

– Какая же ты умничка, – проговорил Эгей, беря Медею за подбородок.

– Никогда больше так не делай.

– Не буду, Медея, лапонька.

Он не заметил, когда Медея за столом подлила яда в чашу Тесею, но она подала мужу знак, что все удалось. Пальчиком по носу стучать и подмигивать она, конечно, не стала, но медленный и многозначительный кивок дал Эгею понять, что все готово.

– Ну что ж, дорогой народ мой, – сказал Эгей, вставая с чашей в руке. – Предлагаю тост за нашего гостя, царевича Трезена, за этого истребителя головорезов и усмирителя быков, нашего нового друга и заступника. Выпьем же за здоровье Владыки Тесея, ибо так я отныне стану именовать его.

Восторженное согласное бормотание пробежало по залу, гости выпили за Тесея, а он скромно и благодарно кивал.

– А теперь пусть гость ответит, – сказала Медея.

– Ох, ну ладно… – Тесей встал, взял кубок в нервные руки. – Сам я не из мастаков говорить. Мне известно, что в Афинах произнесение речей в цене, и надеюсь однажды ему научиться. По большей части предоставляю слово своему мечу… – Он отбросил полу плаща и положил руку на гарду. В пиршественном зале послышались влюбленные хохотки и одобрительный шепот. – Но пью я за…

– Нет!

К изумлению всех присутствовавших, царь Эгей вдруг подался вперед и резко вышиб чашу из рук Тесея.

– Меч, – проговорил он, показывая на оружие Тесея. – Я закопал этот самый меч в землю, чтобы мой сын нашел его.

– И эти сгнившие старые сандалии, – сказал Тесей со смехом, стаскивая одну сандалию с ноги. – Как же клял я их в пути.

Отец с сыном пали друг другу в объятия. Как раз в этот миг Эгей вспомнил о Медее.

– А ты, колдунья, ведьма и…

Но ее и след простыл. Она покинула Афины и больше там никогда не появлялась. Кто-то клялся, что видел, как она летела по небу в колеснице, запряженной драконами, рядом с Медеей – сын ее Мед[278].

Следующим шагом Эгея стало его заявление, что скоро он откажется от трона в пользу Тесея, и этой новости народ Афин очень порадовался. Не то чтобы Эгей был нелюбим, но все считали его слабым правителем. Впрочем, за право царствовать с Тесеем состязались пятьдесят сильных злых мужчин – Паллантидов, пятьдесят сыновей Палланта, покойного брата Эгея. Против своего нежеланного братца они объявили самую настоящую войну. В мире греческого мифа это аксиома, что герой никогда не ведает покоя, и в войне с той полусотней Тесей проявил достославную ловкость и здоровый натиск.

Враг собирался неожиданно атаковать Афины и взять город в клещи, разбив войско на два рукава, каждый – под предводительством двадцати пяти братьев. Но у Тесея в их лагере имелся лазутчик. Узнав о вражеских затеях от гонца по имени ЛЕЙ, он устроил обеим военным группам засаду и перебил всех Паллантидов до единого.

Теперь-то Тесею показалось, что можно насладиться покоем и благополучием, наконец-то воцарившимися в Афинах. Но нет – он заметил, что вид у граждан вовсе не счастливый, по городу они ходят угрюмые, понурые. Тесей знал, что все еще любим в народе. Но объяснить, что видит в глазах у людей, он не мог. Отправился к Эгею.

– Не понимаю, отец. Паллантиды нам больше не угрожают. Эта ведьма Медея ни над тобой, ни над городом не простирает свою злую волю… торговля процветает. Но у всех такой взгляд. Боязливый… у меня другого слова для этого нет, в глазах у них… ужас.

Эгей кивнул.

– Да. Ужас – подходящее слово.

– Но почему?

– Да это все дань. Пришло время очередной выплаты дани.

– Дани?

– Тебе никто не рассказал, что ли? Ну, ты был несколько занят, верно? С этими моими пятьюдесятью племянничками… и с Марафонским быком, конечно. В общем, все бык этот клятый на самом деле… Ох батюшки.

– Что такое, пап? Он мертв уже год или больше.

– Придется вернуться на несколько лет назад. Царь Минос отправил ко мне своего сына. Поучаствовать в играх, поднабраться афинского городского лоска – ну, сам понимаешь. Поучиться манерам, стилю. Критяне – они… короче, сам знаешь, какие они, критяне.

Тесей не знал, каковы критяне, но понимал, что и остальная Греция трепетала перед ними, страшилась их и презирала.

– Прибыл он сюда. Андрогеем его звали. Бестолочь – так я о нем думал, не очень интересный юноша, зато горазд хвастаться своими доблестями бойца и атлета. Нельзя было его подначивать. Зря я…

– Что случилось?

– Он погиб у нас в гостях. Его отец Минос… кхм… отнесся к этой новости плоховато. Выслал флот, поборовший наши корабли. С его судов поперло войско, и вскоре они нами вертели как хотели.

– Но Афины он не занял?

– Сказал, что город того не стоит. «Ни один критянин не захочет жить в таком месте», сказал. Нахал. Грозился сжечь весь город до основания, если…

– Если?

– Вот об этом и речь. Каждый год мы должны отправлять семь девиц и семь юнцов на корабле на Крит, где ими кормят… кормят… – Тут Эгей растерял слова и беспомощно замахал руками.

– Кого ими кормят? Войско? Сексуальные аппетиты? Любопытство? Что?

– Видимо, придется рассказать тебе историю, вложенную в историю. Что тебе известно о Дедале?

– Ни разу не слыхал про такое…

– Дедал – не такое, он — такой.

– Ну, значит, никогда не слыхал про такого.

– Правда? Не слыхал об АСТЕРИОНЕ и Пасифае – или о быке из моря?

– Папа, ты говоришь загадками.

Эгей вздохнул.

– Надо, чтоб вина принесли. Такие истории полагается знать.

Крит во многих отношениях (молвил Эгей Тесею, когда принесли вино и сын с отцом устроились на ложах) место благословенное. Фрукты и овощи там растут крупнее, сочнее и вкуснее, чем где бы то ни было. Рыба у побережья лучшая во всем Средиземноморье. Народ там гордый, свирепый. Царь Минос в Кносском дворце правил много лет – сурово, но справедливо. В годы его власти критяне процветали. Но в сердце Кносса есть мрачная тайна.

Много лет подряд при дворе Миноса, к его везению, жил одареннейший изобретатель, самый умелый искусник вне стен Гефестовой кузни на Олимпе. Звали его Дедал, и умел он творить движущиеся предметы из металла, бронзы, дерева, слоновой кости и самоцветов. Он овладел искусством туго скручивать стальные пластины в мощные пружины, чтоб управляли колесами и цепями, и из всего этого получались чудесные затейливые механизмы, какие умеют мерить ход времени с большой точностью или следить за уровнем жидкости в водоводах. Нет ничего, что этот изобретательный человек не мог бы соорудить у себя в мастерской. И тебе движущиеся статуи – мужчины и женщины, оживленные его стараниями, – и ящики, играющие музыку, и приспособления, умеющие будить хозяина по утрам. Если даже половина баек о том, на что Дедал способен, правда, не приходится сомневаться, что более хитроумного и толкового изобретателя, архитектора и ремесленника не видывал белый свет.

Говорят, он потомок КЕКРОПА, первого царя Аттики и прародителя всех афинян, того самого Кекропа, который рассудил в пользу Афины, когда они с Посейдоном соперничали за покровительство новому городу, построенному Кекропом. Вот поэтому и зовем мы наш город Афинами и под опекой великой богини осенены ее мудростью и благом. Я упоминаю об этом лишь потому, что пусть и работает он на Миноса, врага нашего, но считаю Дедала афинянином, своим человеком. В конце концов, мне противна была бы сама мысль, что критянин способен на такую смекалку. На самом-то деле Дедала выгнали из Афин. У него имелся племянник по имени ПЕРДИК, он работал у Дедала в подмастерьях и, говорят, был еще находчивее и одареннее, чем его гениальный дядя. Еще не доросши до двадцати лет, Пердик изобрел пилу (на эту мысль его навели зазубрины на рыбьем хребте), циркули для архитектурных чертежей и геометрии, а также гончарный круг. Кто знает, что еще мог бы он выдумать, если б его завистливый дядя не спихнул его с Акрополиса, – Пердик упал и разбился насмерть. Богиня Афина превратила его в куропатку. Если приходилось тебе задумываться, отчего куропатки[279] вечно перепархивают низко и никогда не взмывают ввысь – и даже гнезда вьют на земле, – то все потому, что помнят то устрашающее падение с афинских высот.

Да-да, ты прав, Тесей, это все далековато от сути, но мне нужно изложить эту историю по-своему. У Миноса есть жена Пасифая – они с Дедалом очень близки. Некоторые даже предполагают, что они… Ну, скажем так, Минос – муж непростой, и никто не пеняет Пасифае, что она ходит налево. Она гордая женщина, дочь ни много ни мало бога Солнца Гелиоса и исполнена великой силы. Она сестра Кирки и Ээта, а, следовательно, Медее она тетушка. Поговаривают, что однажды Пасифаю так допекла неверность Миноса, что она тайком добавила ему в вино зелье, из-за которого он, занявшись любовью, исторг вместо семени сплошных змей и скорпионов, очень болезненно вышло для всех участников. Но то, что она предприняла дальше, застало всех врасплох.

Однажды Посейдон наслал белого быка из моря. Ой нет, я все еще не в том порядке излагаю.

Знаешь историю Европы?[280] Кто ж не знает. Как Зевс в обличье быка[281] унес из Тира девушку прямо из-под носа Кадма и остальных ее братьев. Они подались в Грецию, чтобы забрать сестру, и в том походе Кадм попутно основал Фивы, конечно же, и каждый брат положил начало своей династии – финикийской, киликийской и так далее, но сестру они так и не нашли: та оказалась с Зевсом на Крите. Короче, Европа родила богу сына Миноса, тот стал править островом и сделался после смерти одним из Судей загробного мира. Его сын АСТЕРИОН царствовал на Крите, а затем сын Астериона, Минос II, теперешний, занял его место. Но у Миноса имелись братья, возражавшие против его владычества. Минос настоял на своем, заявив, что боги всегда мыслили его царем, а чтобы доказать это, помолился Посейдону. «Пришли быка из моря, владыка Посейдон, – взмолился Минос, – пусть братья мои узнáют, что Крит – мой. Я принесу того быка в жертву тебе и буду всегда тебе поклоняться».

И действительно: из пучины явился великолепный белый бык. И такой воистину великолепный, что из этого получились два ужасающих следствия. Во-первых, Минос решил, что бык чересчур хорош, чтобы его убивать, а потому принес в жертву животное попроще, из своих стад, чем неимоверно взбесил Посейдона. А во-вторых, потрясающая красота быка привлекла к нему Пасифаю. Она глаз от него отвести не могла. Желала его. Желала его на себе, вокруг себя и в себе – прости, Тесей, но это правда. Рассказываю тебе эту историю, какой ее все знают. Поговаривают, что с ума от похоти ее свел обозленный Посейдон, – это часть его наказания Миносу за то, что тот не пожертвовал быка, но, как бы то ни было, Пасифая взбесилась от страсти к тому зверю.

Бык, понятно, был бык, а потому понятия не имел, как отвечать на авансы женщины. В буре и бешенстве эротической страсти влюбленная Пасифая обратилась к своему другу и, возможно, бывшему любовнику Дедалу и попросила помочь ей овладеть быком. Ни мига не раздумывая, Дедал – взбудораженный, вероятно, вызовом его разуму – взялся сооружать искусственную телку. Сотворил он ее из дерева и латуни, но поверх каркаса натянул шкуру настоящей коровы. Пасифая устроилась внутри, прижав должную часть своего тела к соответствующему отверстию. Это приспособление выкатили на луг, где пасся бык. Понимаю, мой мальчик, это действительно мерзость, но я излагаю тебе историю, какая известна миру.

Как ни поразительно, этот пакостный план сработал. Бык вошел в Пасифаю, и та заорала в угаре наслаждения. Никогда прежде не переживала она подобного телесного восторга. Да, хохочи, насмехайся и фыркай презрительно сколько влезет, но все так и было, Тесей.

Посейдону все еще не казалось, что Минос пострадал достаточно за свою непочтительность, и морской бог наслал на быка безумие. Неукротимое буйство зверя на острове дало Эврисфею возможность отправить Геракла на седьмой подвиг, Геракл явился на остров, усмирил быка и забрал его с собой в Микены. Как раз этот бык и сбежал из Микен, перебрался на континент и разорял равнину Марафона, пока ты, мой великолепный мальчик, не укротил его и не привел в Афины, где наконец принес в жертву. Вот так бык, а?

Но его история и проклятие еще не исчерпаны, ибо дальнейшие события на Крите еще ужаснее. Пришло время, и Пасифая, осемененная быком, родила. То, что появилось на свет, – вполне ожидаемо и заслуженно – чудовищное уродство, получеловек, полубык. Миносу он был отвратителен, но у них с Пасифаей кишка была тонка и дух слаб, чтоб прикончить эту гадость. Минос велел Дедалу выстроить здание, где это существо – названное Астерионом в честь отца Миноса, но весь мир стал звать его МИНОТАВРОМ – можно было бы поселить безопасно и откуда никак не удрать.

Здание, задуманное Дедалом и названное Лабиринтом, стало пристройкой к великому дворцу в Кноссе, но такой причудливой и сложной была в нем путаная сетка переходов, глухих стен, ложных дверей, тупиков и с виду совершенно одинаковых коридоров, галерей и ниш, что человек в недрах этого дома мог потеряться на всю жизнь. Войти может кто угодно, зато никто не в силах отыскать выход. Коварство лабиринта именно в том, что пути его неминуемо ведут в центральный зал, в самое сердце этого хитросплетения. Это каменная комната, где Минотавр Астерион влачит свою жалкую жизнь чудовища. Высоко под потолком есть решетка, она пропускает немного солнца, через нее же Минотавру бросают еду. Пока рос он из младенца-теленка в мужчину-быка (надо пояснить, что нижняя часть тела у него человечья, а верхняя – бычья, включая и положенную пару рогов), стало понятно, что любимая его еда – плоть. Предпочтительно человечья. Сколько-то критских воров, разбойников и убийц с немалой вероятностью оказываются в обычных обстоятельствах осуждены на смерть, и их трупы до некоторой степени удовлетворяют аппетиты Минотавра, но ежегодно ему преподносят особое лакомство. И вот тут-то, Тесей, в истории появляется твой отец – к его беспредельному стыду и бесчестью.

Старший сын Миноса и Пасифаи по имени Андрогей приехал ко мне в гости, как я тебе рассказывал, – сюда, в афинский дворец. Так получилось, что как раз в то время бык, отец Минотавра, сбежал из Микен и бесчинствовал в Марафоне. Андрогей был спесивым занудой и фанфароном, все болтал и болтал о превосходстве критян над афинянами в беге, борьбе и всем прочем. Как-то раз вечером я сорвался и сказал: «Что ж, если ты такой несусветно храбрый и сильный, давай, докажи это – избавь Марафон от этого клятого быка».

Храбрым – или глупым – он оказался вполне, подался в Марафон и был, конечно же, убит. Бык растерзал его, выпотрошил, а затем, говорят, зашвырнул на целый стадий через всю равнину. Миносу доложили – наврали, уж поверь мне, – что я сознательно послал Андрогея на смерть, потому что мне досадило, с какой легкостью он тут на играх взял верх над нашими доморощенными афинскими атлетами, но это чепуха. Меня вывела из себя похвальба мальчишки, вот что.

В общем, горюя и ярясь, Минос поднял свой флот и устроил осаду Афин. Мы совершенно не были готовы. Оракул сказал нам, что мы перемрем от голода и болезней, если не сдадимся и не согласимся на условия перемирия.

Вот тут-то мы и попались. На Миносовы условия.

Он, дескать, щедро согласится не сжигать Афины дотла, если мы готовы ежегодно присылать кораблем по семь девушек и юношей на Крит, чтобы их там… никак тут не сказать изящнее… чтобы их там скормили Минотавру. Взамен Афины сохраняют свою независимость и никто на них не нападает.

Да, согласен, это срам, и, безусловно, ты прав, это позорит нас всех, – но что ж нам поделать?

– Я тебе скажу, что нам поделать, – заявил разгневанный Тесей, вскакивая с ложа. – Мы можем действовать не как перепуганные козлы, а как истинные афиняне![282]

– Это все очень славно – так рассуждать, тебя тут не было, когда флот Миноса стоял в Пирейском порту…

Но Тесея прошлое не интересовало – только будущее. Такова одна из отличительных черт героев, она притягательна и неприятна одновременно.

– Кто же они, те четырнадцать избранных жертвенных агнцев?

– С гордостью скажу тебе, – ответил Эгей, собрав в кулак все достоинство и царственность, какие у него остались, – что, как и положено истинным афинянам, они вызвались сами. Сотни предлагают себя ежегодно – по доброй воле. Семь и семь мы выбираем жеребьевкой.

– Одним из семерых юношей буду я, – постановил Тесей. – Остальных тринадцать выбирать будем не по жребию, а по итогам игр. Самые сильные, проворные, хитрые и сообразительные мне будут нужны на Крите, чтобы раз и навсегда прекратить это безобразие…

– Но, Тесей, мальчик мой, опомнись! – взвыл Эгей. – Условия таковы, что эти четырнадцать должны быть безоружны. На что тут надеяться, если вы будете под стражей все время с того мига, как ступите на сушу? Какая разница, споры вы, сильны или умны? Зачем разбрасываться собственной жизнью? Вся эта затея ладилась последние пять лет. Она не… безупречна, и я с готовностью признаю, что нам она чести не делает, но поражение есть поражение, и…

Тесей не желал больше слушать ни единого слова. Вышел вон и сразу взялся за работу – принялся измышлять соревнования и испытания, которые помогут отобрать для путешествия на Крит сливки афинской молодежи.

Эгей вздохнул. Сына своего он любил всем сердцем, но уже начал подумывать, что не зря ли он позволил Питфею уломать себя развязать свои тугие мехи с вином много лет назад… может, как раз это имел в виду оракул – что все может кончиться горем.

Ясным весенним утром шестого дня месяца мунихиона Эгей нервно восседал в паланкине, вынесенном к портовой стене в Пирее. Маленький корабль, какого достаточно для команды из пяти человек и четырнадцати пассажиров, подготовили к отплытию. Царь, сидя под плескавшим на ветру навесом, оживленно раздавал приказы – подать на борт кое-какой дополнительный груз.

– Вреда не будет, если поднести Миносу дары, – сказал он Тесею. – Может, смягчится его сердце. Если узнает он, что мой собственный сын… мой сын…

Тесей положил руку отцу на плечо.

– Бодрись. Дерзость богам люба. Мы все вернемся, не успеешь оглянуться.

Он повернулся и запрыгнул на борт корабля – обратиться к тем, кто собрался на набережной провожать их. Семьи тринадцати юношей и девушек, тщательно отобранных Тесеем из тех, кто вызвался, стояли впереди, их легко было распознать по бледным, скорбным лицам и черным траурным облачениям.

– Люди Афин! – воскликнул Тесей. – Не печальтесь. Мы, юные, отплываем с радостью в своих сердцах – и вернемся порадовать ваши.

Тринадцать избранных позади него, все одетые, как Тесей, в жертвенное белое и увешанные цветочными гирляндами, приветственно вскинули руки и радостно закричали. Растревоженные и несчастные семьи на берегу изо всех сил постарались порадоваться в ответ.

– Поднять паруса! Курс на Крит!

На рее развернулось черное полотнище паруса, и тут Эгей ринулся к сыну.

– Послушай, – сказал он. – Я выдал капитану наставления. Буду выходить на вершину Акрополиса и ждать там твоего возвращения. Если корабль вернется пустым, если беда разразится и ты не справишься…

– …не бывать такому…

– …капитан поднимет черный парус, а если богам будет угодно помиловать тебя и корабль вернется с победой…

– …то есть наверняка…

– …капитану велено поднять белый парус. Так я узнаю. Понял?

Отцов пыл развеселил Тесея.

– Не волнуйся ты так, отец. Белые будут паруса на пути домой. А теперь давай-ка бери оливковую ветвь, маши вслед и постарайся выглядеть счастливым. Мы готовы к отплытию.

– Да благословят тебя боги, пусть всегда смотрят за тобой, Тесей, сынок.

Вознесены были молитвы Посейдону, лепестки и зерна брошены в волны, и судно отчалило.

Эгей был прав в своих предположениях: с того мига, как прибывшие из Афин ступили на Крит, они стали пленниками. По пути на остров Тесей пытался представить, как можно было бы обороть стражников, присланных их караулить, как устроить бой с ними, но никакая стратагема тут сама не напрашивалась. Еще до того, как они увидели остров, их корабль встретил в открытых водах и повел к пристани напористый минойский флот.

Небольшая кучка зубоскаливших критян провожала их от причала в Ираклионе до дворцовых подземелий, где им предстояло провести ночь[283]. Пока они приближались к воротам Кносса, за ними бежала стайка ребятишек, дети швыряли камни и дразнились.

– Бык ждет!

– Перемелет ваши косточки!

– Вы все обмочитесь! Всегда вы обделываетесь!

– Он обожает афинян на вкус…

– Он вас сперва отдерет, а потом съест!

Кто-то из молодых людей захныкал.

– Тс! – произнес Тесей. – Они хотят видеть ваш страх. Не потакайте им. Давайте петь…

Голосом, что восхищает скорее своей громкостью, а не благозвучием, Тесей затянул песню. То был старый гимн Аттики, песня, излагавшая историю Кекропа и царей-основателей Афин. Как Афина Паллада подарила людям оливковое дерево и состязалась с Посейдоном за то, кому быть покровителем города.

Постепенно – и все увереннее – Тесею начали подпевать остальные тринадцать. Ехидные дети не знали, как к этому относиться, и разочарованно отстали. Стражник рыкнул на пленников, чтоб замолчали, но те лишь запели громче и с большей страстью. Ворота распахнулись, голоса афинян эхом отдались в крепостных стенах.

Вошли они во дворец, топая в такт пению. Их остановили на вершине лестницы, ведшей в подземелье, но петь они не перестали. Лестницу перекрывали запертые железные ворота. Когда старший стражник вынул громадный ключ и воткнул его в замок, на галерее над ними открылась дверь, Тесей вскинул взгляд. В дверях на галерее появилась девушка – возможно, ее привлекли неожиданные звуки песни. Она посмотрела вниз – прямо в глаза Тесею. Тесей тут же ощутил, как по всему телу пробежало тепло. Девушка поспешно затворила дверь.

Тесей обнаружил, что петь больше не может. Ошалевший, он позволил ввести себя вместе со всеми, включая судовую команду, в громадную круглую камеру под дворцом. При свете факелов на стенах он увидел длинный стол, уставленный блюдами со всевозможной красочной и аппетитной едой. Кто-то из афинян вскрикнул от радостного изумления, и все принялись пировать, но Тесей никакого удовольствия не ощутил. Естественно, Минотавру приятнее обжираться откормленной плотью.

Начальник стражи постучал копьем в пол.

– Встать. Девочки налево, мальчики направо. Вас осмотрит государь.

Дверь в камеру отворилась, и вошел царь со свитой. Минос вел за руку юную девушку, вперявшую взгляд в пол. Когда она все же подняла голову, Тесей увидел, что это та же самая девушка, которую он видел на галерее. Их взгляды вновь встретились.

– Я осмотрю юношей, Ариадна, – сказал ей Минос. – А вы с матерью, может, осмотрите девиц?

Царица Пасифая выступила из тени и взяла дочь за руку. Так вот эта женщина, совокупившаяся с быком и породившая Минотавра. Тесею она показалась обычной и разочаровывающе домашней – в отличие от ее красавицы дочери. Ариадна! До чего восхитительное имя.

Тесей встал в один ряд с остальными шестью юношами. Девицы выстроились напротив, поэтому Тесею Ариадна была видна только сзади, пока шла она с матерью вдоль строя, оценивая афинских девушек.

– Ну, выглядят они девственницами, – услышал он скептические слова Пасифаи, – но поди знай?

Ариадна промолчала. Тесей мечтал бы услышать, как звучит ее голос.

Тем временем Минос горделиво шествовал вдоль строя, придирчиво разглядывая юношей с головы до пят. Добравшись до Тесея, он потыкал в него своим жезлом слоновой кости. Тесей усмирил бешеное желание двинуть кулаком в это высокомерное, ухмылявшееся лицо.

– Рыжий, а? – проговорил Минос. – И мускулистый такой. Астериону понравится. Очень хорошо. Вот как все тут устроено, – возвысил он голос, обращаясь и к юношам, и к девушкам. – В грядущие две недели вам будут давать столько еды и питья, сколько пожелаете. Завтра будет выбран один юнец, его отведут в лабиринт. Послезавтра – девица. На третий день – снова юнец и так далее, пока не истекут две недели и последний из вас не окажется в лабиринте. После этого мы освободим команду корабля, пусть плывет обратно в Афины без всяких преград, везет весть, что дань уплачена и ваше царство в безопасности до следующего года. Все понятно?

Молчание. Тесей смотрел на Ариадну, а та, казалось, изучала каменные плиты пола.

– Никакого нытья, никаких рыданий, восхитительно, – проговорил Минос. – Выше головы, встречайте судьбу гордо, и вам, несомненно, воздастся на том свете. У меня все. Пасифая, Ариадна, идемте.

В последнюю минуту Ариадна глянула на Тесея, и вновь их взгляды на кратчайший миг встретились. Кратчайший миг, в котором содержалась целая жизнь радости, любви и взрывного восторга.

Дверь, лязгнув, захлопнулась, и молодежь выжидательно уставилась на Тесея. Все страшно обрадовались, увидев, что он улыбается.

– У тебя есть замысел? – спросили они.

Тесей стряхнул с себя счастливый морок.

– Замысел? Так… замысел…

Огляделся. Что-то наверняка придет ему в голову, правда же? После пережитых чувств, что захлестнули его при взгляде в глаза Ариадны, невозможно было поверить, что его жизнь и жизни его спутников вскоре завершатся. Наверняка Эрот пустил свой лук в дело? Конечно же, буря его сердца – буря и ее сердца? Не зря все это. Оно должно что-то значить.

– Ложитесь все спать. К утру мой замысел вызреет.

– Но каков он будет?

– Спите. Спите, и всё тут. Дело прояснится.

Обильная добрая еда и крепкое вино утомили их, и вскоре бодрствовал и стоял на ногах один лишь Тесей.

Снизошла тишина, и Тесей тоже ополз по стене и задремал, но ГИПНОС так и не завладел его умом полностью, а потому Тесей мгновенно проснулся, уловив некий звук. Кто-то шел по коридору. Тесей встал и шагнул к двери.

Два бормотавших голоса делались громче. Тесей распознал пожилого мужчину, вроде расстроенного или встревоженного чем-то, – и женский голос, потише.

Ручка двери в камеру повернулась, и, к своей невыразимой радости, Тесей разглядел сквозь решетку Ариадну. Она вошла, а следом за ней – старик, который нервно закрыл за собой дверь. Тесей приблизился.

– Зачем ты здесь?

Она уверенно посмотрела ему в глаза:

– Стоит ли тебе спрашивать?

Взять в ладони ее лицо и покрыть его поцелуями показалось естественным.

Поцелуи не остались без ответа.

– Ариадна! – выдохнул Тесей.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Тесей.

– Тесей? – Глаза Ариадны округлились. – Сын Эгея?

– Он самый.

– Ну конечно… – И она пала к нему в объятия.

Старик нетерпеливо похлопал ее по плечу.

– Ариадна! – прошептал он. – Стражники могут явиться с минуты на минуту.

Ариадна отстранилась от Тесея.

– Ты, конечно же, прав, надо спешить. Идем, Тесей. Вместе покинем остров.

Тесей замер.

– Без моих спутников я не уйду, – сказал он.

– Но…

– Я прибыл сюда не для того, чтобы меня увлекли прочь отсюда, а чтобы прикончить Минотавра и освободить мой народ от возложенного на него бремени.

Она вперилась в глубину его глаз.

– Да, – сказала она погодя. – Мы предполагали, что ты можешь так сказать. – Она показала на человека рядом с собой. – Это Дедал. Он выстроил лабиринт, где живет это созданье.

Старик кивнул Тесею.

– Оказавшись внутри этой путаницы коридоров, ты никогда оттуда не выберешься, – произнес он.

– Неужели нет ключа? – спросил Тесей. – Я слыхал, если повернуть сперва направо, а затем налево или блюсти какую-нибудь подобную последовательность движений, лабиринт всегда можно разгадать.

– Тут нет таких простеньких решений, – чопорно произнес Дедал. – Выход есть один – скажи ему, Ариадна.

– Коридоры, что тянутся отсюда через лабиринт, темны, – сказала она. – Они неизбежно приведут в сердцевину. Но чтобы сбежать, понадобится вот этот клубок ниток. Там, где стражник оставит тебя, привяжи нитку к двери и разматывай, пока идешь. Так всегда сможешь вернуться тем же путем.

– А что, если меня выберут идти последним? – спросил Тесей. – Не могу я допустить, чтобы погибли тринадцать славных юных афинян. Меня должны выбрать первым.

– На этот счет не тревожься. Я подкуплю начальника стражи, и тебя выберут завтра поутру, даю слово. Оружия я тебе с собой дать не могу. Астериона тебе предстоит побороть самостоятельно.

– Я сражался с его отцом без всякого оружия – и победил, – сказал Тесей, вспоминая Марафонского быка.

– Будешь убивать его – убей быстро и милосердно. Он – чудовищная ошибка, но он мне брат. Мой единоутробный брат, во всяком случае.

Тесей улыбнулся ей в глаза.

– Я люблю тебя, Ариадна.

– Я люблю тебя, Тесей.

– Когда убью его, вернусь и освобожу своих спутников. Ты поплывешь со мной в Афины, и мы будем править вместе – царь и царица. А теперь идите оба, пока нас не застукали.

– Один поцелуй напоследок, – сказала Ариадна.

– Один последний м-м-м-н-н… – сказал Тесей.

Тесей не сомкнул глаз, и следующие несколько часов пролетели для него как в лихорадочной грезе. Он встретил женщину, с которой ему суждено разделить жизнь. Боги были добры.

Никак не счесть ему было хода часов. Первым из афинян проснулся капитан их корабля. Подошел к Тесею, и они вместе оглядели спавших юнцов. Те лежали на полу, обнимая друг друга, – самый цвет афинской молодежи.

– Говорят, чудище убивает быстро, – проговорил капитан. – Втыкает рога и вздергивает голову, вспарывает легкие и сердце. Есть смерти и похуже.

– Умрет сегодня Минотавр.

– Владыка?

– Предположим, меня изберут первым, но я вернусь тем же путем, каким уйду. Подготовишь остальных к бою?

– Мы безоружны.

– Я подумаю, как тут выкрутиться.

– Славное это дело – сеять зерна надежды, но… великий Зевс, что это было? – Капитан умолк и завертел головой, на лице его возник ужас.

Из глубин дворца донесся звук, какого их уши сроду не слышали. Глубокий, скорбный мык, постепенно превращавшийся в страшный вой ярости.

Тесей положил руку на плечо капитану.

– Это наш дружок Минотавр проснулся и требует завтрак.

В этот миг распахнулась дверь и в камеру вошли четверо солдат, а за ними жирный и самодовольный начальник стражи.

– Встать! Встать, свора вы эдакая! – рявкнул он, расхаживая туда-сюда и пиная сонных пленников. – Так-так… кого бы нам выбрать, а? – Юные афиняне сжались и попытались стать невидимыми. – Ты! – Начальник упер указательный палец в Тесея. – Да, ты. За мной.

Остальные афиняне скрыли естественное облегчение от того, что на сегодня их пощадили, нисколько не убедительными воплями потрясения и скорби.

– Нет-нет! Только не царевич Тесей!

Один даже осмелился выкрикнуть:

– Возьми меня! Возьми меня вместо него!

Тесей утихомирил их.

– Отважные друзья, – сказал он. – Я иду по доброй воле и радостно приму свой удел. Не бойтесь, мы еще встретимся и посмеемся, вспоминая все это.

Начальник стражи толкнул его к двери. Тесей зажал клубок ниток под мышкой и понадеялся, что странное положение его руки спишут на страх.

Пока они шли все дальше по темному коридору, начальник стражи покосился на Тесея:

– Чем ты расстроил царевну Ариадну, а? Она умоляла меня, чтоб высокий с медными волосами попал в лабиринт первым. Что ты ей сказал?

– Понятия не имею.

– Наверняка же сказал что-то.

– Может, все из-за того, как я на нее смотрел.

– Ну, ты за это поплатишься уж точно.

Они приблизились к громадным бронзовым воротам, в которые была врезана дверка поменьше, – ее-то начальник стражи и открыл.

– Заходи, приятель. Найдешь дорогу назад к этой двери, что ж… но никто пока не находил – и не найдет. – Пихнул Тесея внутрь. – Передавай человеку-быку приветы от меня.

Дверь закрылась, Тесея обступила темнота. Но полной она не была: высоко в потолке имелись решетки, они пропускали достаточно лунного света, чтобы удавалось разглядеть сырые углы прохода, где он оказался.

Тесей постоял немного, приучая зрение к новым условиям. Сочившийся свет показывал ему дверку, через которую он попал сюда. Тесей подергал ручку. Не заперта!

– Ой нет, приятель, – послышался ехидный голос начальника стражи. – Я никуда не денусь, пока не пойму, что ты ушел. – Тесей ощутил, как дверь толкают и захлопывают повторно. Да и пусть, на его стороне двери торчала клепка, к которой можно прикрепить нитку.

Тесей развернулся и пошел прочь от двери, разматывая нить.

Ничего подобного прежде ему переживать не приходилось. Поначалу чувствовалось, что пол подымается, а затем Тесей завернул за угол, и пол пошел вниз. Тесей ошеломленно замер, заметив, как навстречу ему кто-то крадется. Рассмеялся, поняв, что это его собственное отражение в полированной бронзовой обшивке. Еще четырежды видел он такое на своем пути. Углы и тупики смущали его. Один раз ему показалось, что он совершил полный круг, но это вряд ли – судя по запаху и постоянному понижению пола.

Тесей начал улавливать далекие звуки, они делались все громче по мере движения: шарканье, топот, мычание, фырканье и рык. Была в этом рыке и фырканье некая горечь, о чем-то напомнившая Тесею. Он уже почти вспомнил, о чем именно, однако тут наступил на что-то, и оно хрустнуло у него под ногами. Тесей остановился и подобрал человеческое ребро, а следом еще одно, и еще.

– Астерион, о Астерион! – крикнул он. – Я иду за – тобой…

Он прижался к стене и выглянул в длинный коридор, откуда проникало больше света, чем он привык видеть в последние полчаса. Высокая кровля, открытая небу, впускала лунный свет в самое сердце лабиринта, насколько Тесей смог понять. Он уже столько раз свернул, столько раз поднялся и спустился, что и не вспомнить, чуть не столкнулся с десятком зеркал и стен в тупиках. Казалось, он вернулся своим же путем не раз и не два, навил петель вокруг, вверх и вдоль одних и тех же переходов, но – если верить следу, оставленному им, его нити, – это все иллюзия. Гений этого лабиринта был и в видимой, и в действительной сложности. Лабиринт наводил панику и подтачивал веру в свои силы.

Тесей приближался к центральному залу, и запах гниющей плоти, дерьма и мочи бил ему в ноздри. Царевич положил почти полностью размотанный клубок на пол, кашляя от вони. Каменный пол выровнялся, и Тесей не сомневался, что его спасительная нить никуда не денется.

Он с восторгом осознавал, что совершенно не боится, но изумленно ощущал, как грохочет у него в груди сердце. Может ли быть, что он боится, но не понимает этого? Впереди зашаркали, зарычали и затопали. Из открытой кровли лилось столько яркого серебристого света, что Тесею, чтобы видеть все вокруг ясно, пришлось зажмуриться, а затем широко раскрыть глаза.

Логово Минотавра. Тесей шел по костям, комьям навоза и сырой соломе, которую, судя по всему, бросали через крышу. Тишина – лишь шумные удары сердца, треск и шуршание шагов. Но вот и новый звук – скрежет рога по камню. Что-то там в углу шевелится. Оттуда надвинулась фигура, вышла из тени. Красные глаза горели, глядя на смертного, осмелившегося приблизиться.

– Привет… – сказал Тесей. Собирался произнести это слово громко и отчетливо, а получилось шепотом.

Громадная голова вскинулась, и Минотавр исторг чудовищный рев. Звук заметался эхом по камням и полетел по четырем коридорам, что расходились из этого срединного зала. Тесей шагнул вперед по своему коридору.

– Нет-нет, – произнес он, – меня этим не напугаешь. Любой бык на лугу умеет реветь.

Глаза Тесея различали все больше мелочей. Минотавр стоял выпрямившись, на двух человечьих ногах. Голова громадная, рога острые. Шея расширялась у основания, ниже – человеческие плечи, грудь, покрытая то ли шерстью, похожей на волосы, то ли волосами, похожими на шерсть; этим же заросло и все остальное тело. Здоровенный хер болтался между ног, чуть ли не до самых копыт, что били и скребли каменные плиты. Чудище прекратило реветь и косо глянуло на Тесея. С рыла свисала длинная вожжа слюней.

– Ну и видок у тебя, а? – произнес Тесей. – Тут вообще, что ли, никто не прибирается?

Они оба вскинули головы и посмотрели на квадрат света над ними.

Эта комическая одновременность насмешила Тесея.

– Я правда верю, что ты меня понял.

Минотавр зарычал, фыркнул и мыкнул.

Тесей потрясенно осознал наконец, что же такое показалось ему странным в голосе этого чудища. Оно подражало ритмам человеческой речи. Пусть и неизъяснимо это, но Тесей почему-то не сомневался: Минотавр пытается говорить, но бычьи голосовые связки, с которыми он родился, не приспособлены для нужных звуков.

– Ты пытаешься говорить, верно?

Хриплый крик, исторгнутый бычьей головой, совершенно точно был согласием.

– Бедолага. Астерион – тебя же так зовут? Астерион, послушай. Я знаю, как выйти отсюда. Чего б тебе не пойти со мной? Вместе поплывем в Афины. Я пригляжу, чтобы тебе выделили целое поле.

Раздалось нечто, похожее на вой, и зверь затряс могучим подгрудком.

– Нет? А что?

Минотавр выпрямился и заорал.

– Да тихо ты. Попробуй помочь мне понять тебя, – невозмутимо проговорил Тесей. – Ну правда же что угодно лучше драки? У драки может быть только один исход. Я тебя убью. Мне не хочется. Теперь, когда мы познакомились, ты мне, кажется, нравишься.

Теперь Минотавр силился выдать новый звук. Сосредоточился и подал все дыхание в стон, который уху Тесея показался звуками: «Умей-и-я! Умей-и-я!»

И тут он понял.

– Убей меня? Ты говоришь «убей меня»?

Минотавр согласно повесил свою громадную голову.

– Убить тебя? Не проси меня об этом.

Минотавр вскинулся.

– Умей-и-я! Умей-и-я!

Тесей тоже расправил плечи.

– Пусть тогда будет хотя бы дуэль, – произнес он. – Ты убей меня… убей меня! – С этими словами он прицельно пнул кучу навоза. Увесистые ошметки полетели Минотавру в морду. – Ну же, давай!

Чудище взревело от ярости – его собственное дерьмо жгло ему глаза. Он затопал копытами, затряс головой и ринулся на Тесея.

Тесей шагнул влево, затем вправо, маня за собой Минотавра. Зверь растерянно тряс головой.

– Ну же! Ну же! Иди сюда! – кричал Тесей, отступая к стене.

Минотавр решился, пригнул рогатую голову и бросился. Тесей отскочил в сторону в последний миг, и Минотавр влетел башкой в каменную стену. Левый рог отломился с громким треском и повис. Тесей совершил сальто вперед, оторвал рог, и не успело ошалевшее животное осознать, что происходит, Тесей воткнул ему рог глубоко в складки на горле и яростно рванул в сторону, рассекая глотку.

Фонтан крови окатил Тесея с головы до пят. Чудище мотало туда-сюда в дерганой пляске, все больше крови изливалось из горла. Копыта поскользнулись на мокрых от крови камнях, и Минотавр упал, содрогаясь, наземь.

Тесей склонил колени рядом и тихонько зашептал зверю на ухо:

– Я отправляю тебя на вечный покой стремительно и с почтением, Астерион. Мир узнает, что ты погиб храброй и благородной смертью.

Надрез на горле зверя расслабил, должно быть, тугие голосовые связки, что еще несколько мгновений назад отказывали Минотавру в человеческой речи. Теперь же, хоть и бурлила кровь из раззявленной раны, зверь смог говорить. Тесей услышал совершенно отчетливо – как от любого оратора на Акрополисе – слово «спасибо» прежде, чем от чудовищного тела отлетел дух.

– Прощай, человек-бык, – шепнул Тесей. – Прощай, Астерион, сын Пасифаи, сын Быка из моря, Критского быка, Марафонского быка. Прощай, брат прекрасной Ариадны. Прощай, прощай.

Держась за нить, Тесей нашел путь из лабиринта. Выйдя из дверцы, врезанной в большие ворота, увидел напротив начальника стражи, тот спал на стуле. Тесей подкрался, чтобы свернуть стражнику шею и забрать ключи, но оказалось, что тот мертв уже некоторое время, а со здоровенного железного кольца у него на поясе уже пропали все ключи. Пробираясь к темнице, где сидели взаперти собратья-афиняне, Тесей застал Ариадну при входе. Она потрясла ключами перед носом Тесея; глаза у нее сияли.

– Я знала, что у тебя получится, – сказала она.

Тесей обнял ее. Она поневоле отшатнулась.

– Ты весь в крови!

– Смою, когда мы уберемся отсюда.

– Ужасно было?

– Я предал его быстрой смерти. Ты сама разделалась с начальником стражи?

– Свинья, он у меня дождался, – проговорила Ариадна. – За все, что он пытался со мной сделать, пока я была маленькая. Давай-ка освободим твоих друзей.

Эти двое, команда судна во главе с капитаном и тринадцать счастливых афинян тайком прокрались прочь из дворца через боковые ворота и пришли в гавань, где пробили днища стоявших там на якоре критских судов, после чего погрузились на свое судно и подняли парус.

В открытое море они выскользнули на исходе утра. Шесть юнцов, семь девушек, Тесей и команда добавили парусами ходовой мощи весел, и вскоре Крит уже скрылся из виду. Хотя критский флот в Ираклионе они и попортили, риск напороться на какое-нибудь патрульное военное судно оставался, а потому афиняне гребли безостановочно, пока не доплыли до острова Наксос, где бросили якорь и выбрались ночевать на сушу.

Тесей, смыв с себя запекшуюся кровь Минотавра, наконец-то возлег с Ариадной. Прежде чему уснуть в объятиях друг друга, они, залитые лунным светом, трижды соединились в любви.

Приснилось Тесею ужасное. Начался сон с крика.

– Уезжай! Сейчас же уезжай с этого острова. Вон отсюда! Забирай афинян, а Ариадну оставь, она обещана мне. Уезжай – или все вы сгинете. Все вы сгинете.

Тесей пытался противиться видéнию, но из туманов грезы соткалась фигура и двинулась на Тесея. Юноша с виноградными листьями в волосах. Был он одновременно и прелестен, и жуток на вид.

– Три пути, на выбор. Останешься здесь с Ариадной – сгинешь. Заберешь Ариадну с собой – вы с твоими спутниками сгинете. Уедешь со своими людьми – все выживете. Приближаются мои корабли. Их не остановить. Прочь, прочь, прочь!

Тесей понимал, что юноша – бог Дионис. Наш герой сел, потный, бездыханный. Ариадна мирно спала рядом.

Оставив ее, Тесей ушел на берег поразмышлять. Капитану их корабля тоже не спалось, и они побрели вместе. Некоторое время они молча вышагивали туда-сюда по песку.

– Был мне сон, – произнес наконец Тесей. – Просто сон, но он меня встревожил.

– Бог Дионис?

Тесей оторопел.

– Только не говори, что он и тебе приснился.

Они беззвучно разбудили остальных.

– У нас нет выбора, – повторял капитан Тесею. – Нам придется ее оставить.

Когда они отплыли далеко в море, Тесей глянул назад, и ему показалось, будто он различает одинокий силуэт Ариадны, она стоит на берегу в лунном свете. С другой стороны к острову уже приближался флот Диониса – афиняне увидели его корабли. Тесей горевал об утрате девушки, в которую влюбился, однако он понимал, что сохранность молодежи, вверенной его попечительству, превыше всего остального. Пришлось пожертвовать собственным счастьем. Пришлось пожертвовать Ариадной.

Во всяком случае, так афиняне объясняют, почему Тесей оставил Ариадну на острове Наксос. По другим версиям, Тесей бросил ее на острове, потому что в ней больше не было надобности. Она послужила своей цели, и теперь от нее можно было отделаться. По некоторым критским пересказам, Дионис действительно прибыл во всей красе на Наксос, женился на Ариадне (и вознес ее свадебный венец на небеса – созвездием Северной Короны), родил с ней по меньшей мере двенадцать детишек и воздал ей после ее смерти спасением от Аида – вместе с собственной матерью Семелой, и жили они потом долго и счастливо на Олимпе.

Трудно симпатизировать Тесею, способному хладнокровно бросить девушку, которая столь неоценимо помогла ему и его спутникам спастись, и, несомненно, поэтому афинская версия подчеркивает, что выбор был труден, и даже предполагает, что Ариадна уже успела как-то сговориться с Дионисом, еще до знакомства с Тесеем, – тем самым вся ответственность на Ариадне. Афинянам не нравилось ничего, что выставляло их любимого героя в невыгодном свете.

По дороге домой в Афины угрюмого и задумчивого Тесей потряс за плечи капитан.

– Смотри, государь, смотри!

Тесей увидел, что все, кто был на судне, уставились на солнце.

– Что там? – спросил он, щурясь на ту же точку, что и все. – На что мы смотрим?

И тут он увидел сам. В небесах над морем парили двое. Один постарше, другой помоложе. На больших белых крыльях. Человек помоложе взмыл ввысь, затем пошел вниз. Даже на таком расстоянии было видно, до чего это все ему в радость.

Миноса разбудили и сообщили ужасные новости. Поглядели через решетку в кровле и увидели, что Минотавр убит в своем же обиталище. Начальник стражи тоже мертв. Афиняне сбежали, великий минойский флот попорчен. Но самое главное: царевны Ариадны тоже нигде нет. Быть может, ее взяли пленницей, быть может…

Минос знал, кого тут винить. Если Минотавр мертв, а его убийца на свободе, это значило только одно: Дедал как-то выболтал тайну лабиринта. Минос приказал заточить изобретателя и его сына Икара в светелке на вершине дворцовой башни, у дверей выставить круглосуточную охрану. Пусть ждут смертной казни.

Икар стоял у окна их тюрьмы и смотрел на море вдали.

– Видимо, если прыгнуть как можно дальше, глядишь, удастся перескочить скалы и упасть в воду? – размышлял он вслух.

Дедал не ответил. Он был занят. На башне, где их заточили, было полно гнездовавшихся птиц, их помета и перьев.

– Что ты делаешь, отец?

– Передай вон те свечные огарки.

– Ты что-то строишь?

– Тс! Не надоедай.

Вечно он вот так вот затыкал Икара, когда занимался чем-нибудь важным. Икар растянулся на полу и заснул.

Он понятия не имел, сколько прошло времени, когда воодушевленный отец растолкал его.

– Вставай, Икар, вставай! Надевай вот это.

– Что это?

– Крылья, сынок, крылья!

Икар сонно встал и подставился Дедалу, тот закрепил у него на торсе кожаные ремни. Икар оглянулся посмотреть, что там такое щекочет ему спину и плечи.

– Ну-ка, отойди, где места побольше, и попробуй раскрыть их.

– Ты и впрямь их соорудил, пап!

Дедал доделывал свою пару.

– Хватит хихикать, помоги лучше.

Он неспешно втолковал Икару, как пользоваться крыльями.

– Но, пап, ты говоришь, что нам нужно будет выпрыгнуть из окна и довериться тому, что эти крылья удержат нас в воздухе?

– Я целую жизнь изучаю птиц. Воздух для них – не пустое пространство, он для них такой же твердый, как для нас земля – или вода для рыб. Он их держит – удержит и нас. Верь.

Дедал подтянул ремни на сыне, чтобы крылья сидели прямо и ровно, и взял Икара за плечи.

– Слушай меня, Икар. Мы полетим над морем к Афинам, Тесей, я уверен, будет нам рад. Но лети осторожно. Опустишься слишком низко – волны промочат тебе крылья и затянут под воду. Поднимешься слишком близко к солнцу – жар его лучей растопит свечной воск, которым скреплены перья, понимаешь?

– Конечно, – отозвался Икар, прыгая от возбуждения. – Не чересчур низко, не чересчур высоко.

– Ну что, я первый?

– Не волнуйся, пап! – воскликнул Икар, устремляясь к окну. – Я все понял. У-у-у-у-у-у-у-у!

Он сиганул в окно и услышал, как отец кричит ему вслед:

– Распахни крылья! Раскрой их! Подставь воздуху.

Икар сделал, как велено, и тут же ощутил, как потоки воздуха подпирают ему крылья и держат тело. Он летел! Ветер держал крылья, а крылья удержат его – Икар не сомневался. Прав был отец: воздух – твердь. Икар приспособился управлять полетом – поворачивать при помощи рук, куда захочется. Всего-то и нужно было малейшее движение. Внизу рябило и морщилось море, прижимаясь к критскому берегу, – там остался единственный дом, какой Икар знал. Перед ним с распахнутыми крыльями возник отец.

– Столпы теплого воздуха поднимаются от скал внизу, они сейчас держат нас, – прокричал он. – Когда полетим над морем, можно будет махать крыльями – и парить, махать – и парить.

– Как чайки?

– Точно – как чайки. Лети за мной, Афины – это вон туда. И помни…

– Да-да, не чересчур высоко, не чересчур низко. – Икар рассмеялся.

– Не забывай.

– Ай! – вскрикнул Икар от неожиданности: воздушный путь ему перелетела чайка. Он сосредоточился и резко пошел вниз следом за отцом.

Далеко внизу Тесей смотрел в небо и видел, как взмывает и падает в воздухе Икар, как ныряет и описывает петли.

Икар отдалился от Дедала так, что не докричишься, и заметил далеко внизу афинский корабль с носом, как у птицы. «Ха-ха! – подумал Икар. – Я им устрою потрясение на всю оставшуюся жизнь. Но сперва наберем-ка высоту».

Взлетал он все выше и выше, чтобы удалось воплотить замысел – спикировать камнем. И так высоко он забрался уже, что едва видел Тесеев корабль внизу, так высоко, что… так высоко, что сделалось жарко. Икар обеспокоенно вскрикнул – перья начали осыпаться с крыльев. Воск таял! Икар перевернулся, нацелившись головой вниз, чтобы нырнуть как можно дальше от солнца, но поздно. Перья сыпались с него, как снег, и сын Дедала стал падать. Воздух, холодный и жесткий, бил по телу. Икар услышал, как кричит отец. Ничего нельзя было поделать. Море рвалось навстречу. Может, если вытянуться в длину, удастся нырнуть под воду и всплыть живым.

Дедал смотрел вниз с бессильным отчаянием. Он знал, что с такой высоты море окажется гранитной плитой. Смотрел, как тело ударяется о волны, и знал, что кости его сына разобьются вдребезги и жизнь покинет его.

– О, Икар, Икар, мой любимый сыночек. Ну почему ты не послушал меня? Зачем поднялся так близко к солнцу?

Трагический плач, подобный этому, просто с другими именами, слышен был с тех пор от отцов во многих поколениях. Такова судьба детей духа – взмывать слишком близко к солнцу и падать, сколько бы раз ни предупреждали их об опасности. Кто-то выкарабкивается, но многие – нет[284].

Дедал нырнул и выловил сокрушенное тело сына, похоронил его на острове неподалеку; тот остров и поныне зовется Икарией. Говорят, погребение наблюдала куропатка, она захлопала крыльями и ликующе заворковала. Пердик радовался трагическому воздаянию – тому, что сын Дедала упал и разбился насмерть, как в свое время упал Пердик, когда Дедал столкнул его с горы. Безутешный отец бродил по Средиземноморью и наконец нашел себе работу при дворе царя КОКАЛА в Камике на юге Сицилии.

Неукротима была ярость Миноса, когда он обнаружил, что птички, как говорится, упорхнули. Дочь исчезла, репутация могущественного и непобедимого царя серьезно подмочена, он унижен побегом Дедала – Минос поклялся отомстить. Взялся он прочесывать весь греческий мир в поисках своего сбежавшего изобретателя, прихватив с собой витую морскую раковину. В каждом царстве или провинции, на каждом острове Минос объявлял, что наградит любого, кто проденет нитку через спиральные – камеры в его морской ракушке. Царь Крита считал, что одному лишь Дедалу хватит ума сообразить, как это делается.

Через многие годы поисков Минос наконец объявился в Камике. Царь Кокал принял вызов Миноса и отнес ракушку Дедалу, тот быстро решил эту задачку, привязав конец нитки к муравью, а муравья заманил пройти спираль ракушки с помощью капелек меда. Царь Кокал торжествующе вручил Миносу ракушку с продетой сквозь нее ниткой и потребовал награду.

Минос встал во весь рост.

– На такое способен один лишь Дедал-умелец, Дедал-изобретатель, Дедал-предатель, – заявил он. – Отдай его мне, или я сейчас же отправлюсь на Крит, вернусь со своим флотом и завоюю твое царство. – Тесей Миноса, может, и обставил, но Минос по-прежнему располагал великой морской мощью.

– Позволь мне удалиться в зал заседаний и посовещаться, – сказал царь Кокал.

Под этим он подразумевал «спросить у дочерей». Он знал, что его дочки обожали Дедала – тот развлекал их, пока они росли, уча всевозможным ловким фокусам. Кокал собрал дочерей и рассказал им о возникшей угрозе.

– Скажи Миносу, – посоветовала старшая, – что Дедала, закованного в цепи, ты ему выдашь завтра. Но сегодня пусть Минос купается, ест, пьет, слушает музыку и пирует по-царски, как и полагается великому государю.

Кокал, как всегда, послушался дочерей и передал сообщение Миносу.

Минос поклонился, благодарный за возданную честь.

Так получилось, что неугомонный и изобретательный Дедал измыслил и соорудил во дворце отопительную систему, состоявшую из хитросплетения труб, по которым из центрального котла шла горячая вода, – первую в своем роде систему в мире.

Минос забрался в тот вечер в ванну – и не вылез из нее. Сестры разогрели воду в гипокаусте до кипения. Она пробила трубы в ванне, и Минос погиб в муках – сварился.

Тесея и тринадцать его земляков мы оставили на борту корабля, когда все они смотрели вверх, на полет Дедала и Икара. Снедаемый виной за разлуку с Ариадной, потрясенный и расстроенный падением и смертью Икара, Тесей целиком погрузился в свои мысли, а корабль меж тем приближался к Афинам.

Уж так увлеклись царевич и капитан корабля раздумьями, что даже когда судно стало видно из порта Пирея, упустили из внимания кое-что очень важное. Они совершенно позабыли о том, что пообещали спустить черный парус и поднять белый – уведомить Эгея, что возвращаются они с победой.

Царь ежедневно выходил на скалы и ждал корабль. И вот увидел он на горизонте знакомый силуэт афинского судна. Никаких сомнений – это корабль его сына Тесея, но какого же цвета парус? Корабль так далеко. На фоне светлого неба парус казался черным, но, быть может, это потому, что виден лишь силуэт… нет… надеяться на такое – уж слишком. Чем ближе судно подплывало к берегу, тем отчетливее было видно, что парус на нем черен, как смерть. Его отважный, глупый, только что обретенный сын мертв.

То пророчество оракула:

Эгей наконец понял, что оно означает. Надо было ехать прямиком из Дельф в Афины в тот далекий год. А он оказался в Трезене и как-то попал в постель к Эфре. Развязал свой тугой мех с вином. Зачал Тесея, Тесей подарил ему краткую радость, но теперь – так и есть, оракулы вечно правы – Эгея охватило убийственное горе.

С криком отчаяния Эгей бросился в море внизу, и в честь царя это море с тех пор именуется Эгейским.

АФРОДИТА Богиня любви. Порождение крови и семени Урана. Жена Гефеста. Мать (от Ареса) Эрота и Фобоса. Люто карает тех, кто пренебрегает ею, в том числе Аталанту с Гиппоменом, Ипполита и Медею. Любовница (и спасительница) Бута, от которого у нее сын Эрикс.

АИД[311] Бог подземного мира. Также известен как Плутон. Похититель и муж Персефоны. Хозяин Кербера, одалживает его Гераклу. Обладатель шапки-невидимки и трона забвения. Союзник Персея. Дает Орфею возможность вернуть Эвридику из мертвых. Заточает Пирифоя и Тесея за попытку выкрасть Персефону.

ДЕМЕТРА Богиня плодородия и урожая. Мать (от Зевса) Персефоны, чей уход в подземный мир оплакивает шесть месяцев в году. Ей поклоняются в Элевсинских мистериях.

ГЕРА Царица богов. Жена Зевса. Мать (от Зевса) Ареса, Илифии, Гебы и Гефеста. В результате непредумышленного кормления грудью сотворяет Млечный Путь. Повелительница зловредных шершней и свирепого краба-великана. Гонительница Геракла, позднее – его теща. Геракл защитил ее честь в ходе гигантомахии. Враждует с Нелеем и Пелием. Союзница Ясона в его походе за Золотым руном. Насылательница чудища Сфинкс в наказание Фивам – таково проклятие, наложенное Пелопом на Лая.

ЗЕВС Царь богов. Ниспровергатель Кроноса. Освободитель своих братьев и сестер из плена Кроноса. Муж Геры. Отец ОЛИМПИЙСКИХ БОГОВ. Отец бессмертных Илифии и Гебы (от Геры), Персефоны (от Деметры) и Муз (от Мнемосины). Отец смертных Эака (от Эгины), Амфиона и Зефа (от Антиопы), Дардана и Гармонии (от плеяды Электры), Диоскуров Полидевка и Елены (от Леды), Геракла (от Алкмены), Миноса I и Радаманта (от Европы), Персея (от Данаи) и Пирифоя (от Дии). Создатель Нефелы. Каратель Асклепия, Атланта и Прометея. Умелец метать молнии. Хозяин оракула в Додоне.

ПОСЕЙДОН Бог моря. Создатель (и бог) лошадей. Отец Антея (от Геи), Беллерофонта (от Эвриномы), Хрисаора и Пегаса (от Медузы), Эврита и Ктеата (от Молионы), Золотого барана (от Теофаны), Нелея и Пелия (от Тиро), Тесея (от Эфры) и, возможно, Керкиона, Прокруста, Скирона и Синида. Дед Эгипта, Кефея и Финея, а также Ипполита и Нестора. Гонитель Андромеды. Союзник Беллерофонта и Геракла. Возводит стены Трои вместе с Аполлоном; насылает морское чудище поглотить Гесиону, когда Лаомедонт отказывается платить. Шлет Миносу II Критского быка, затем насылает на Пасифаю безумную страсть к этому быку. Дарует Кениду смену пола. Исполняет проклятие, наложенное Тесеем на Ипполита.

АПОЛЛОН Бог-лучник, бог гармонии. Сын Зевса и ТИТАНИДЫ Лето. Единокровный брат бесчисленных детей Зевса. Близнец Артемиды. Отец Аристея и Идмона (от Кирены), Асклепия (от Корониды), Гименея (от музы Урании), Лина и Орфея (от музы Каллиопы) и Ликомеда (от Парфенопы). Дед Эврита. Истребитель Пифона и основатель оракула Пифии в Дельфах. Истребитель циклопов в отместку за убийство Зевсом Асклепия. Слуга и любовник Адмета. Измышляет с мойрами способ наделить Адмета бессмертием. Союзник Геракла и Орфея. Возводит стены Трои вместе с Посейдоном, а затем насылает на город болезнь, когда Лаомедонт отказывается платить.

АРЕС Бог войны. Сын Зевса и Геры. Брат Гефеста. Единокровный брат бесчисленных детей Зевса. Отец Эрота и Фобоса (от Афродиты), амазонок – отдельно отметим Антиопу и Ипполиту (от нимфы Гармонии), а также Алкона, Диомеда и Эвритиона. Возможно, отец (от Алфеи) Мелеагра. Предок фракийцев. Хозяин железных птиц-людоедов. Вместе с Дионисом наслал проклятие на дом Кадма.

АРТЕМИДА Богиня добродетели и догонялок. Дочь Зевса и ТИТАНИДЫ Лето. Сестра-близнец Аполлона. Единокровная сестра бесчисленных детей Зевса. Хозяйка Керинейской лани, одалживает ее Гераклу. Ей поклоняются Аталанта и Ипполит. Обидчива: насылает змей, чтобы испортить первую брачную ночь Адмету и Алкестиде; насылает Калидонского вепря и Аталанту в наказание Калидону и семье Энея; превращает почти всех Мелеагридов в цесарок.

АФИНА Богиня мудрости. Дочь Зевса и океаниды Метиды. Единокровная сестра бесчисленных детей Зевса. Покровительница Афин. Союзница Беллерофонта, Геракла, Ясона и Персея. Хозяйка эгиды (см. Медуза). Заточает ГИГАНТА Энкелада под горой Везувий.

ГЕРМЕС Вестник богов, верховный психопомп. Сын Зевса и плеяды Майи. Единокровный брат бесчисленных детей Зевса. Отец Абдера и Автолика. Союзник Геракла и Персея. Обладатель кадуцея (крылатого жезла), петаса (крылатого шлема), талариев (крылатых сандалий).

ГЕФЕСТ Бог-кузнец. Брат Ареса. Единокровный брат бесчисленных детей Зевса. Возможно, отец Керкиона и Перифета. Сброшен Герой с Олимпа во младенчестве, покалечен. Союзник Геракла. Создатель всяких диковин, в том числе золотой нагрудной пластины и бронзовой трещотки для Геракла, халкотавров для Ээта и (как некоторые считают) Талоса.

ДИОНИС Бог беспутства и беспорядка. Сын Зевса и смертной Семелы. Единокровный брат бесчисленных детей Зевса. Выкормлен своей тетушкой Ино. Вместе с Аресом проклял дом Кадма. Сводит с ума своих тетушек Агаву, Автоною и Ино. Превращает Ино и своего двоюродного брата Меликерта в морских божеств. Под его чарами Агава и Автоноя рвут на части его двоюродного брата Пенфея. Приказывает Тесею отдать Ариадну; они соединяются в пару и производят многочисленное потомство. Возвращает Ариадне и Семеле жизнь, чтобы всем им жить вместе на Олимпе.