<p>«Любовь имеет множество примет...» </p>«...Затрудняюсь сказать, когда было написано мной первое стихотворение. Вероятно, в девять-десять лет. Помню, что в школе я постоянно писала, особенно в старших классах»,– считала нужным сообщить о себе Вероника Михайловна Тушнова в автобиографии, датированной 1947 годом.
То было трудное для нее время. Остро стоял вопрос: о чем писать? После выхода первого поэтического сборника Тушновой (он так бесхитростно и назывался – «Первая книга») один из руководителей Союза писателей Николай Тихонов в докладе на представительном совещании назвал ее среди тех авторов, в чьих стихах заметна «странная линия грусти». А тут как раз подоспело постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года «О журналах "Звезда" и "Ленинград"», в котором была подвергнута убийственной критике Анна Ахматова – «типичная представительница чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии». В свете этого – обнаруженные рецензентом в стихах Тушновой «перепевы надуманных переживаний в духе салонной лирики Ахматовой» ставили под серьезное сомнение дальнейшее пребывание такого автора в советской литературе.
Что же подразумевалось под «надуманными переживаниями»? Нежели те, что с детства сохранила память о котенке, который «был некрасив и тощ, его жалела я мало»? Когда же вынесла его из дома, ночью пошел дождь, а утром котенка не нашли,– девочка так загоревала, что ее не утешил и подаренный родителями другой, который был «образец красоты и силы». Такие вот метаморфозы детской души, а точнее – самые нормальные человеческие чувства. Как и чувства взрослой женщины, переживающей разлуку с любимым:
Я позабыла все твои слова, твои черты и годы ожиданья. Забыла все. И все-таки жива Та теплота, которой нет названья. А как тепло приняли читатели «Комсомольской правды» опубликованный там еще в 1944 году цикл стихов, посвященный дочери Наташе! Неужели и это было надуманным?
Я напишу ей буквы на листе, я нарисую зайчика в тетради. Я засмеюсь – ее улыбки ради. Я буду плакать после, в темноте... Тысячи писем тогда получила Вероника Михайловна на адрес редакции. Чаще всего в них повторялось: «Хорошо, что вы написали о наших детях!» Глубоко личные переживания поэта оказались близкими и понятными людям. Какие же они надуманные? Но... Партия считала, что лучше разбирается в духовных потребностях народа. В чести были безудержный оптимизм, трудовой порыв, масштабность. Лирика Тушновой, заклейменная пренебрежительным, по мнению партийных идеологов, эпитетом «камерная», пришлась не ко двору (державному).
«И вот, чтобы как-то оправдаться за свою "камерность','– считает критик Лев Аннинский,– однажды, поднатужившись, она выполняет социальный заказ в официально первенствующем жанре – в поэме». Имеется в виду поэма «Дорога на Клухор», появившаяся в 1952 году и послужившая Тушновой, по мнению того же критика, «громоотводом на случай критических гроз».
В сборнике «Пути-дороги», изданном через девять долгих лет после первого, много такого, что кажется из XXI века просто «данью эпохе». Но на последних двадцати страницах, в разделе «Стихи о счастье», поэтесса, словно сбросив тяжкую ношу, вдруг стала самой собою: стихи зазвучали в полную силу! Возникло истинное лицо пишущей: любящей, томящейся, страдающей. Знавшие Тушнову находят его почти портретно точным, единственным в своей живой конкретности: «ресницы, слепленные вьюгой, волос намокшее крыло, прозрачное свеченье кожи, лица изменчивый овал». Но при этом едва ли не каждая из читательниц могла отождествить себя с лирической героиней, почувствовать в строчках Тушновой свою «вьюгу», свои счастливые и горькие минуты и только свое, но такое общее, понятное для всех, тревожное ощущение неумолимого бега времени, с упрямой, немного странной, обманчивой и наивной верой в счастье. Иначе не объяснить необычайно стойкую популярность стихотворения, а потом и песни «Не отрекаются любя...» – визитной карточки Тушновой.
Книга 1958 года «Память сердца» была уже чисто лирической. Главная тема поэтессы – любовь – вышла на первый план, потеснив все остальное.
Единственная – в счастье и в печали, в болезни и здоровий – одна, такая же в конце, как и в начале, которой даже старость не страшна. Не на песке построенное зданье, не выдумка досужая, она пожизненное первое свиданье, безветрия и гроз чередованье! Сто тысяч раз встающая волна! Документальные подробности личной жизни Тушновой мало известны. Ведь в те времена в стране не было желтой прессы, зорко следящей за свадьбами-изменами-разводами популярных людей. Два брака ее распались, а потом она встретила человека, любовь к которому была разделенной, но тайной. Потому что, как писала сама Тушнова:
Стоит между нами Не море большое – 1Ьрькое горе, Сердце чужое. Поэт Александр Яшин был женат третьим браком. Отец семи детей еще раз круто изменить свою жизнь на пороге пятидесятилетия не решался. Да Вероника его к этому и не подталкивала. Она доверяла малейшие оттенки и переливы своего чувства стихам. Часть из них составила последний прижизненный сборник Тушновой «Сто часов счастья».
Она болела долго, пыталась сопротивляться раку, но он ее съедал. В последние дни (умерла Тушнова 7 июля 1965 года) запретила Яшину появляться в больнице. Хотела, чтобы он запомнил ее красивой, веселой, живой.
Красоту Тушновой считали необходимым особо отметить почти все, кто писал о ней. В стихах своих она не всегда веселая. Но всегда – несомненно – живая.
Юрий Славянов
<p>Из книги «Память сердца» (1958)</p><p>ТВОЯ УЛИЦА</p>Мне каждый кустик мил на ней
и каждый камень...
А бывало,
я шла по улице твоей
и ничего не замечала.
Был сад как сад
и дом как дом,
а ты входил в его ворота,
обедал, спал, работал в нем,
кого-то ждал,
любил кого-то.
Да что лукавить!
Это я
тогда тебе ночами снилась.
Ты «фотокором» снял меня,
и я в столе твоем хранилась.
Ты мне натачивал коньки,
чинил ремни, забыв усталость,
все это смыслу вопреки:
я на коньках
с другим каталась.
С другим я шла на школьный бал,
сидела на футбольном матче,
а ты вздыхал, и ревновал,
и молча мне решал задачи.
А если в дождь являлась я,
ворчал, встречая на крылечке:
– С ума сошла! Промокла вся! –
И башмаки сушил на печке.
А наступал зеленый май,
ты, грустных глаз не подымая,
мне сухо говорил:
– Давай
сирени, что ли, наломаю.–
И мне огромный сноп вручал,
тугой, благоуханный, мокрый...
И улыбался.
И молчал,
опасливо косясь на окна.
......................
Был сад
как сад и дом как дом...
Крыльцо... Над крышею антенна...
Да, жаль, мы поздно узнаем
любви действительную цену.
Навряд ли кто любил меня
так бескорыстно,
так отважно...
Стоит, ступеньки накреня,
домишко твой
одноэтажный.
На днях его должны снести –
здесь будет здание вокзала.
Послушай,
ты меня прости!
Ах, если б юность больше знала!
А впрочем,
если бы и знать
и если б жить начать
опять,
все повторилось бы
сначала!
<p>НЕПОГОДА</p>Нас дождь поливал трое суток. Три дня штурмовала гроза. От молний ежеминутных ломить начинало глаза.Пока продолжалась осада, мы съели пуды алычи. За нами вдогонку из сада, как змеи, вползали ручьи.А тучи шли тихо, вразвалку, и не было тучам конца... Промокшая, злая чекалка визжала всю ночь у крыльца.Опавшие листья сметая, кружились потоки, ворча, лимонная и золотая купалась в дожде алыча.И, превознося непогоду, от зноя живая едва, глотала небесную воду привычная к жажде трава. Вот так мы и жили без дела на мокрой, веселой земле, а море свирепо гудело и белым дымилось во мгле.Домишко стоял у обрыва, где грохот наката лютей, и жило в нем двое счастливых и двое несчастных людей.Ты мне в бесконечные ночи с улыбкою (благо темно!) твердил, что, конечно, на почте лежит телеграмма давно.Что письма затеряны, видно, твердил, почтальонов виня. И было мне горько и стыдно, что ты утешаешь меня.И я понимала отлично, что четко работает связь, что письма вручаются лично, открытки не могут пропасть...Однажды, дождавшись рассвета, с последней надеждой скупой ушла я месить километры лиловой размякшей тропой.Ушла я вдогонку за счастьем, за дальней, неверной судьбой... А счастье-то было ненастьем, тревогой, прибоем, тобой.
<p>МОЛНИЯ</p>На пасмурном бланке короткие строчки: «Не жди. Не приеду. Целую. Тоскую». Печатные буквы, кавычки да точки – не сразу признаешь в них руку мужскую.Обычно от молнии хочется скрыться, бывает, она убивает и ранит... Но это не молния – просто зарница. За этакой молнией грома не грянет.«Не жди. Не приеду»... Какое мне дело! «Целую. Тоскую»... Какое мне горе! И впрямь, вероятно, гроза отгремела, ушла стороною за синее море.
<p>ВОСПОМИНАНИЕ</p>Мне жаль голубого приморского дня с персидской сиренью, горячей и пряной, с бушующим солнцем, соленой моряной; мне жаль этой встречи, короткой и странной, когда ты подумал, что любишь меня. Дымясь и блеща, закипали буруны, чернели на рейде тела кораблей... За нами пришла краснокрылая шхуна, но мы не рискнули довериться ей.Кричала сирена в порту, как тревога, и стонущий голос по ветру несло... Цыганка сказала: – Печаль и дорога...– Такое у них, у цыган, ремесло.Цыганка лукавая и молодая взяла твою руку: – А ну, погадаю! – Но ты побоялся ее ворожбы, ты думал, что можно уйти от судьбы!Попробуй уйди... Полустанок осенний, печаль и смятенье последних минут... Ни просьбы, ни слезы, ни ложь во спасенье уже ни тебя, ни меня не спасут.Но даже теперь, на таком расстоянье, случается вдруг, и тебя и меня в летящих ночах настигает сиянье того голубого, приморского дня.
<p>Вот это и есть настоящее, да?..</p>Вот это и есть настоящее, да? Вот эта тоска, темнота и вода, бегущая с крыш по ста желобам, спросонок бормочущая в канавах, где скорчившись спят нерожденные травы, где хлюпает глина со льдом пополам. Весна по проселкам и городам проходит, тяжелые слезы роняя... Тоска, подступающая к губам, тебя никому, ни за что не отдам, на самое светлое не променяю. Лежи до поры нерастаявшим льдом. Я помню, я знаю, что будет потом! <p>И чего мы тревожимся, плачем и спорим...</p>И чего мы тревожимся, плачем и спорим, о любимых грустим до того, что невмочь. Большеглазые добрые звезды над морем, шелковистая гладь упирается в ночь.Спят прогретые за день сутулые скалы, спит распластанный берег, безлюден и тих... Если ты тишины и покоя искала, вот они! Только нет, ты искала не их.Спят деревья, мои бессловесные братья. Их зеленые руки нежны и легки. До чего мне сейчас не хватает пожатья человеческой, сильной, горячей руки!
<p> Слабеют выхлопы движка...</p>Слабеют выхлопы движка, тускнеет свет... Погас. И ночь, бездонно глубока, обрушилась на нас.Под раскаленным пеплом звезд деревья встали в полный рост, слышнее стало, как ворчит нагретый гравий под ногой, и море, светлое, как щит, над бухтой выгнулось дугой.А мы все шли, в руке рука, вдоль низких стен из плитняка, вдоль темных маленьких домов, где спят давно наверняка. Сквозь пустыри и сквозь сады, где пыльный виноград вился́, мы шли, молчание неся, как чашу, полную воды.Мы шли не глядя, наугад, и было так легко идти, еще не зная, что назад уже отрезаны пути.
<p>У мокрых камней выгибает волна...</p>
У мокрых камней выгибает волна литую покатую спину. Над черным хребтом Карадага луна истаяла наполовину.Срываются звезды с десятков орбит, их росчерк мгновенен и светел. Тревогу, тревогу, тревогу трубит в ущельях полуночный ветер. Пока фосфорящийся след не потух, желанье шепчу я поспешно. Одно неизменное. Ме́ста для двух не стало в душе моей грешной.К осеннему небу прикован мой взгляд, авось я судьбу переспорю! ...А звезды летят, и летят, и летят, и падают в Черное море. <p>Я живу в постоянном предчувствии чуда...</p>Я живу в постоянном предчувствии чуда, и со мной происходят иногда чудеса. Воскресенье. Сегодня здесь шумно и людно, в пестрых тряпках сырого песка полоса.Ну, а море гремит, и горит изумрудно, и меняется каждые четверть часа. Взад-вперед я брожу неприкаянной тенью, и волна замывает прилежно следы... Значит, что же? Сегодня у нас воскресенье? Вечер, вечер субботний у звездной воды!Милый куст, пропыленный, жарой опаленный, с чьей-то сохнущей майкой линяло-зеленой, до чего ты сейчас неказист и уныл... А каким ты поистине сказочным был!Ты купался, в сиянье ночном трепеща, ты струился листвой наподобье плаща. И когда я на миг открывала ресницы, ты светился, как будто из синего льда, и прохладною веткою трогал нам лица, и на ветке, как птица, качалась звезда... Самолет на Москву улетел на рассвете. Только б в небе его не застигла гроза! Обнимаю шершавые пыльные ветви и ладонью, смеясь, вытираю глаза.На Святой – облаков ярко-белые груды, и плывут они по небу, как паруса... Я живу в постоянном предчувствии чуда, и со мной происходят иногда чудеса!
Осенний пожар полыхает в лесу, плывут паутин волоконца, тяжелые капли дрожат на весу, и в каждой по целому солнцу.Какой нерушимый сегодня покой, как тихо планируют листья... Хочу вороха их потрогать рукой, как шкурку потрогала б лисью.Как много их – рыжих, лиловых почти, коричневых и золотистых. Слетают на плечи, лежат на пути, трепещут на кронах сквозистых. Торжественной бронзой покрыты дубы, горят фонари-мухоморы... Я нынче с рассвета пошла по грибы, бродить по глухим косогорам.Брожу – и нет-нет да присяду на ствол, к осенней прислушаюсь речи. Почудилось – кто-то по лесу прошел. Не ты ли прошел недалече?Брожу – и нет-нет да тебя позову, молчанье лесное развею. Мне эхо ответит, лукавя: ау... А я вот возьму и поверю! <p>Вчерашний дождь...</p>Вчерашний дождь последний лист багряный сорвал с деревьев, рощи оголя́. Я вышла через заросли бурьяна в осенние пустынные поля.Все шло своим положенным порядком, заранее известным для меня: ботва чернела по разрытым грядкам, рыжела мокрой щеткою стерня, блестели позолоченные утром весенне-свежей озими ростки... Их ветер трогал с нежностью, как будто на голове ребенка волоски.А журавли, печальные немного, на языке гортанном говоря, летели синей ветреной дорогой в далекий край, на теплые моря...Ну, вот и все! И нету больше лета, когда друг друга отыскали мы. Но мне впервые не страшны приметы недальней неминуемой зимы.Зимы, грозящей и садам и людям... Ну, что она отнимет у меня? Ведь мы с тобою вместе греться будем у зимнего веселого огня!<p>Прошло с тех пор...</p>Прошло с тех пор счастливых дней, как в небе звезд, наверное. Была любимою твоей, женою стала верною.Своей законной чередой проходят зимы с веснами...Мы старше сделались с тобой,а дети стали взрослыми.Уж, видно, так заведеноИ не о чем печалитьсяА счастье... Вышло, что оно на этом не кончается.И не теряет высоты, заботами замучено... Ах, ничего не знаешь ты, и, может, это к лучшему.Последний луч в окне погас, полиловели здания... Ты и не знаешь, что сейчас у нас с тобой свидание.Что губы теплые твои сейчас у сердца самого и те слова – слова любви – опять воскресли заново.И пахнет вялая трава, от инея хрустальная, и, различимая едва, звезда блестит печальная.И лист слетает на пальто, и фонари качаются... Благодарю тебя за то, что это не кончается. <p>Я тебя вспоминаю солидной и важной...</p>Я тебя вспоминаю солидной и важной, с толстой мордочкой, в капоре серого пуха... Говорила ты басом, немного протяжно. Отвечала, как правило, вежливо-сухо.Дома ты становилась другою немножко в полосатой своей бумазейной пижаме, улыбалась, хихикала, мучила кошку, приставала с вопросами разными к маме...До чего я порой уставала, бывало, от несчетных твоих «почему» и «откуда», говорила: – А ну, помолчи! – и не знала, что жалеть о твоем красноречии буду.Верно, так уж устроено сердце людское. Мне казалось, я очень нуждаюсь в покое, а сейчас вот, когда это время далеко, мне не горестно, нет, но чуть-чуть одиноко. Иногда мне хотелось бы теплого слова, иногда мне бы маленькой ласки хотелось. Но к родителям юность особо сурова, ей совсем не к лицу проявлять мягкотелость. У нее есть на все очень твердые взгляды, есть на все «почему» и «откуда» ответы. Я такой же была... Так, наверное, надо. А потом... до чего кратковременно это!Скоро жить начинаем мы как бы сначала; понимаем, что сложно живется на свете, что любимых любили мы плохо и мало и что, в сущности, мы те же самые дети.Предстают по-другому все наши поступки... Помню я, по одной из московских улиц мама, мама моя в старой плюшевой шубке одиноко шагает, слегка сутулясь.Мне догнать бы ее, проводить до трамвая,– до чего бы, я знаю, была она рада. Ах, как часто теперь я о ней вспоминаю... Юность вечно спешит. Так, наверное, надо?! <p>Примечания</p>Литературно-художественное издание
Вероника Михайловна Тушнова
Мне в сердце смотрит вечная звезда...
Редактор С. Бочаров
Художественный редактор Е. Шамрай
Макет издания и компьютерная верстка С. Шаповалова
Корректор Л. Северова
Подписано в печать 20.09.10. Формат 60X84/32.
Усл. печ. л. 7,44. Доп. тираж 4000 экз. Заказ N° 7761
Общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2; 953000 – книги, брошюры
Санитарно-эпидемиологическое заключение
N° 77.99.60.953.Д.012280.10.09 от 20.10.2009 г.
ООО «Издательство ACT»
141100, Россия, Московская область,
г. Щелково, ул. Заречная, д. 96
www.ast.ru
E-mail: astpub@aharu
ООО «Издательство Астрель»
129085, г. Москва,
проезд Ольминского, д. ЗА
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в ОАО «ИПК «Ульяновский Дом печати»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14