«МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ» за прежние годы распродан. Имеются сборники №№ 1, 2 и 3 за 1924 г. Цена каждого № 50 коп., с пересылкой 70 коп.

Огромный зал Лондонского Королевского Общества Экспериментальных Наук был ярко освещен.

Он был переполнен самой разнообразной публикой, — здесь сидели почтенные, убеленные сединами ученые в старомодных сюртуках, было много и начинающих ученых, которые с уважением смотрели на тех, чьи имена были известны всему миру.

Но больше всего набралось в зале посторонней публики, явившейся сюда из любознательности, а может быть, и из любопытства. Газетный и журнальный шум, поднявшийся в последнее время около имени профессора Ольдена, химика, хорошо известного в ученом мире, привлек эту публику, которая была науке собственно чужда.

Все ждали с нетерпением начала доклада.

Вдруг в зале воцарилась тишина. На кафедру твердой походкой взошел высокий худой человек. Это и был профессор Ольден.

Прошло несколько секунд. Нроф. Ольден обвел присутствующих долгим взглядом. Но на его бесстрастном лице нельзя было прочитать, доволен-ли он видом переполненного зала, или нет.

Промолчав немного, проф. Ольден начал:

— Милостивые государыни и милостивые государи!

Мой доклад не будет продолжителен. Основной интерес его — усовершенствованная мною световая демонстрация последних достижений в области искусственного выращивания растений-кристаллов.

В конце доклада я продемонстрирую перед присутствующими мое собственное открытие в этой мало-исследованной области.

Я вижу, что, кроме уважаемых коллег, мой доклад почтила своим посещением публика, не имеющая прямого отношения к чистой науке.

Ее, повидимому, привлекла сюда любознательность.

Высоко ценю это побуждение, так: как вижу в этом проявление той культурности, которая всегда и везде является показателем роста просвещения… Но, с другой стороны, присутствие этих «непосвященных» заставляет меня быть более элементарным, чем быть может, я сам хотел. Надеюсь, мои уважаемые коллеги простят за то-небольшое отступление, которое я должен сделать в интересах широких кругов публики.

Проф. Ольден поправил роговые очки и продолжал:

— …Основными задачами физиологической химии являются: 1) изучение химических процессов в нашем организме и 2) выяснение химического состава и структуры отдельных веществ нашего тела: жира, белка, сахара и пр. Изучая свойства некоторых перепонок организма, ученые химики совершенно случайно открыли удивительную, неисследованную область. Оказалось, что эти, так называемые полупроницаемые «перепонки», обладают свойством пропускать через свои поры целый ряд растворенных кристаллических веществ (соль, сахар) и задерживать некристаллические коллоидальные вещества (крахмал, клей).

Благодаря этому свойству получилась возможность отделять из смеси растворов тех и других веществ — одни вещества от других.

Химики долго не находили объяснения этому явлению, пока, наконец, Гремя, в конце прошлого столетия, не разъяснил сущности этого процесса. Он доказал, что величина молекулы кристаллов меньше отверстия пор перепонки, а потому они легко проходят через нее. Молекулы же коллоидных веществ, как более крупные по размерам, пройти не могут и остаются за перепонкой.

Получилось то же, что после просеивания муки через сито. Мука, как вещество более мелкое, легко просеивается — отруби остаются на сите.

Этот процесс диализирования продолжается до тех пор, пока концентрация раствора и за перепонкой не делается одинаковой. Ученым удалось приготовить такие перепонки чисто химическим путем. Стали делать опыты. Целый рад ученых увековечил свои имена в этой интересной области. Одно открытие сменяло другое. И вот перед физиолого-химиками открылась странная, удивительная область — область искусственного выращивания цветов-кристаллов…

Проф. Ольден остановился, налил в «стакан воды и отпил несколько.

— …Если взять раствор кристаллической соли и поместить туда вещество органического характера, то в первый момент получается взаимодействие веществ, результатом чего является иногда преобразование всего вещества в полупроницаемую перепонку. Потом начинается явление диализа. Молекулы кристаллов начинают проникать через поры внутрь. Проходят. Вследствие различия концентрации веществ снаружи и внутри перепонки молекулы начинают оказывать давление в сторону наименьшего сопротивления.

Под влиянием этого давления перепонка растягивается до тех пор, пока степень концентрации, а, следовательно, и давления, не уравновешиваются.

Растягиваясь, перепонка часто принимает удивительно неожиданные формы, напоминающие растения.

Я продемонстрирую вам несколько таких кристалло-растений.

— Мистер Пирсен! — обратился он к ассистенту: — будьте любезны, приступите к демонстрации.

Свет в зале погас. Огромный экран за спиной профессора вдруг засветился ослепительным светом. Послышалось легкое жужжание кино-аппарата, и на экране стали проходить чудные представители этого вновь открытого растительного мира.

Промелькнул какой-то голубой кристалл с прямыми отходящими ветками… молочно-белое гигантских размеров растение, похожее на причудливый мох…

— Пирогалловый декстрин в смеси с роданистым стронцием… — прозвучал в темноте голос проф. Ольдена.

Промелькнули какие-то воздушные сетки, пучки, клубки…

… Фенол теллуиновый, раствор гликогена с хлористым барием, — бесстрастно пояснил Ольден.

…— Бензалиден с альфа-амилово-пропионовой кислотой. Открыт Гербертом Дротингом в 1919 году…

Голос профессора звучал холодно и бесстрастно.

С каждой минутой возрастал интерес присутствующих… Формы кристаллов делались все необычайнее и необычайнее… Тонкие стебли, с густыми, похожими на листья, отростками, необыкновенные цветы, бутоны…

Прозрачные, серебряные, бледно-розовые, зеленовато-желтые — они мелькали дивной чередой перед восхищенными взорами присутствующих.

И вдруг — все замерло… На экране появилось новое поразительное растение… Оно было рубинового цвета. От основного слегка изогнутого ствола отходили во все стороны кровавые ответвления. Резко рессеченные листья покачивались, перегибались, сверкали и переливались на экране всеми цветами радуги. Лучи света, казалось, просвечивали через необычайный кристалл и вдыхали жизнь в эти длинные колеблющиеся ветки.

Голос профессора поднялся на одну ноту выше.

— Это мой коралл… мое создание… я назвал его Corallus sanguineus Oldensis.

Публика не могла сдержать своего восторга. По всему залу пронесся шо-пот тихих восторженных восклицаний. Но прошла минута, другая, и вдруг наступила гробовая тишина… Что-то зловещее было в живом чудесном растении, прихотливые рубиновые ветки которого медленно двигались, словно щупальцы гигантского спрута…

Профессор спокойно продолжал:

— Я почти год работал над его созданием. Я опубликую способы выращивания, его состав и формулу только после того, как приду к тем результатам, которых я хочу и надеюсь достичь. Свое открытие я буду считать лишь тогда законченным, когда мне удастся разгадать тайну создания тех живых существ, которые известны всему научному миру. Я далек от самообольщения, но я утверждаю, что стою на пути к разрешению этой задачи. Я создал чудесное растение, свойства которого еще неизвестны научному миру. Я заставлю это красивое существо оторваться от основного ствола… я дам ему возможность свободно перемещаться… Может быть, я сумею одухотворить его сознанием… Я знаю, это очень трудно, однако, не невозможно. Я думаю, что мне удастся, и притом очень скоро, из моего коралла создать живое существо более совершенное. Будет ли это нечто вроде спрута, я не знаю, но что это будет, я в этом уверен.

Доклад, господа, я считаю оконченным. Прошу желающих задавать мне вопросы.

Зал осветился. Профессор Ольден стоял бесстрастный и спокойный.

Посыпались вопросы, главным образом, узко-специального содержания.

Проф. Ольден предупредительно отвечал. Однако, на многие вопросы он давал уклончивые ответы.

Наконец, кончились прения. Публика медленно направилась к выходу, очарованная всем виденным и слышанным. Она была под обаянием великого, гениального творчества.

Ученые тотчас же окружили профессора Ольдена. Вообще его недолюбливали за его необщительность, сухость и даже высокомерие. Но его гениальность признавалась даже его врагами.

Проф. Ольдену жали руки. Но это не были горячие дружеские рукопожатия. Это был молчаливый знак глубокого, но холодного уважения.

Вдруг из толпы ученых выделился молодой человек лет 30. Он, улучив момент, обратился к профессору.

— Простите мою смелость, г. профессор. Я доцент Гамбургского университета — Дит Генрих Моор. Я прислан факультетом специально на ваш доклад. Я хотел бы, с вашего позволения, познакомиться с вашей лабораторией и с методами вашей работы. Если вы не будете иметь ничего против, я буду вам чрезвычайно благодарен.

Проф. Ольден холодно посмотрел на говорившего и сухо ответил:

— Рад вам услужить, мистер Моор, и с удовольствием исполню вашу просьбу. Буду вас ждать завтра в 12.

Молодой ученый поблагодарил и направился к выходу.

У самых дверей он оглянулся и увидел, что проф. Ольден продолжает стоять на месте, не сводя с него глаз.

Этот пристальный взгляд поразил Моора. Всю дорогу, идя домой, он не мог отделаться от какого-то тяжелого впечатления.

Какие у него странные глаза! — думал он. — Глаза ненормального человека. Впрочем, ведь утверждают, что между гениальностью и безумием нет резкой границы. Странно. Зачем он так пристально смотрел на меня?..

. . . . .

Придя домой, Дит Моор сел за стол и задумался. Потом он достал бумажник и стал читать письмо своего друга, Отто Креслинга, исчезнувшего месяца три тому назад.

Потом он достал другое письмо, посланное две недели спустя.

Дит Моор решил заносить в свою записную книжку все впечатления, все события, начиная с того дня, когда он встретился с проф. Ольденом.

Из записной книжкиДита Генриха Моора.

27 августа.

Был на докладе проф. Ольдена. Удивительное открытие, которое приближает к разрешению тайны мироздания.

Сам Ольден не понравился. Завтра в 12 должен быть у него в лаборатории.

28 августа.

Я сегодня был у проф. Ольдена. Он принял меня сухо. Мне кажется, я ему мешаю и стесняю его. Но я решился не замечать его холодности. Профессор представил меня своим сотрудникам. Отто Креслинга между ними не о казал о с ь. Я Не решился спросить профессора о моем друге. Наведу справки стороной.

29 августа.

Я осмотрел лаборатории проф. Ольдена. Громадные залитые светом залы сплошь установлены препаратами чудных растений-кристаллов, теми, которые я видел на экране во время доклада.

Их очень много. Многие чрезвычайно ценны и интересны. К моему великому изумлению Corallus sanguineus я между другими препаратами не нашел. Мне сказали, что он находится в кабинете профессора, куда доступ для всех закрыт, кроме старшего ассистента.

Профессор в лабораториях бывает редко. Большую часть времени он проводит у себя в святом святых, как выразился в своем письме Отто.

30 августа.

Я перезнакомился со всеми ассистентами и лаборантами проф. Ольдена. Между ними некоторые очень симпатичны. Сегодня долго разговаривал с Самуилом Пирсеном, старшим ассистентом проф. Ольдена.

Это — суровый, еще не старый человек с резкими чертами лица. Он очень недружелюбно относится ко мне. Era разговор был очевидно экзаменом. По-видимому, здесь новых лиц не особенно любят.

1 сентября.

Мне дали кропотливую работу, требующую знания дела и усидчивости. У меня почему-то создалось впечатление, что проф. Ольден меня испытывает, действительно-ли я тот, кем я хочу себя представить.

2 сентября.

Работа моя быстро подвигается вперед. Я уже достаточно пригляделся за, эти пять дней к лаборатории проф. Ольдена.

Около меня работает молодой лаборант из Христиании, Оскар Оксен.

4 сентября.

Разговорились с Оскаром Оксеном. Удивительный человек. Он рассказал мне много интересного. Оказывается к нему относятся так же недоверчиво и недружелюбно. Он работает здесь два месяца, и за это время отношение к нему изменились очень мало.

Вообще, если верить его словам, в полном доверии у профессора только один Пирсен, с которым профессор проводит целые дни, с утра до ночи, в кабинете.

Иногда профессор по целым дням не бывает в лаборатории. Разговору помешал подошедший m-r Лажери, смуглый француз, кажется, из Бордо. Он попросил меня произвести анализ марганцевых солей. Мне так хотелось спросить Оксена о Чреслинге, но я решил быть осторожным.

6 сентября.

Я стал расспрашивать Оксена о его работе. Оказывается, что и он, и все прочие недовольны своими занятиями. Проф. Ольден никого не подпускает к своим собственным работам и потому обычно у всех занятия в его лаборатории оканчиваются внезапным разрывом и таким же внезапным отъездом.

Я задал Оксену мучивший меня вопрос — не знал ли он Отто Креслинга.

Оксен пытливо посмотрел на меня и потом сказал.

— Креслинга? Действительно, я его знаю, но очень мало… Он уехал Терез неделю после моего приезда.

— Он уехал… вы не знаете куда? — спросил я.

— Нет, не знаю… — ответил Оксён. Он даже ни с кем не простился. У него было, кажется, бурное объяснение с профессором, который вызвал его в кабинет, куда, как вы знаете, доступ нам, простым смертным, закрыт. Я даже позавидовал вашему другу.

В кабинете он оставался так долго, что все мы разошлись по домам. Шли и рассуждали о чести, которая выпала на долю Креслинга. Признаться, мы совершенно не понимаем, почему Отто Креслинг удостоился ее… а утром нам Пирсен сказал, что Креслинг уехал, так как его вызвали экстренно телеграммой…

Что все это значит?

Если бы Отто действительно уехал, он дал бы о себе знать. Ничего не понимаю…

7 сентября.

Работа моя кончена. Представил подробный отчет профессору. Он сухо меня поблагодарил и попросил подождать со следующей работой.

— У нас, к сожалению, нет нужных препаратов, — сказал он мне при расставании.

Я спросил Оксена, видал ли он Corallus sanguineus в натуре. Он ответил отрицательно.

— Только на экране, во время доклада, — сказал он недовольным тоном.

10 сентября.

Я недоумеваю, отчего проф. Ольден так бережет хвой коралл. Оксен говорит, что стоит кому-нибудь пожелать увидеть это фантастическое растение, как немедленно происходит разрыв с профессором и отъезд. Подобный случай был незадолго до вашего приезда, — сказал он.

Нет ли здесь связи с исчезновением Отто Креслинга?

13 сентября.

Сегодня ночью не спалось. Пошел побродить по городу и как то невольно пришел к дому проф. Ольдена. Его огромный особняк был погружен во мрак. Только в двух окнах виднелся свет. Через плотную гардину мне удалось, однако, заметить две тени. Я долго стоял и глядел на освещенные окна. Я не мог оторвать глаз. Возможно, что там находится тот чудный коралл, который профессор так старательно прячет от всех. В конце концов мне стало чудиться, что на занавес падает отблеск чего-то красного.

Вероятно, мои глаза устали смотреть.

14 сентября.

Я теперь более, чем убежден, что профессор скрывает какую то ужасную тайну, имеющую, повидимому, связь с кораллом. Мне сегодня удалось проникнуть в кабинет профессора. Я отправился сегодня в 7 часов вечера (работы у нас кончаются в 10) к профессору за небольшой справкой. На мой стук никто не отозвался. Я машинально толкнул дверь, и она, вопреки обыкновению, оказалась незапертой. Изумленный, я сразу не знал, что собственно предпринять. Наконец, я решился и взошел в кабинет. В кабинете никого не было. Не* было и Corallus sanguireus, который я ожидал здесь увидеть. Небольшая лампа, стоявшая тут на письменном столе, бросала слабый свет из-под абажура. В кабинете царил полумрак. Я нерешительно оглянулся, не зная, что предпринять. После минутного размышления я сделал было несколько шагов к письменному столу, как вдруг услышал голоса. Инстинктивно я бросился назад и спрятался за портьерой. В тот же момент часть стены за письменным столом профессора подалась вперед и открылась настеж… Из отверстия показался профессор Ольден. На нем был белый халат, испачканный чем-то красным. За ним следовал Пирсен, тоже в перепачканном халате, с колбой в руках.

Проф. Ольден оглянулся, закрыл дверцы и задумчиво сказал:

— Что же нам делать, Пирсен?

Тот пожал плечами.

— Надо еще материала профессор. Повидимому, опыты надо вести в более широких размерах.

Оба задумались. Потом Ольден попросил колбу. Пирсен молча протянул ее профессору. Они поставили колбу на стол и долго разглядывали ее содержимое. Потом профессор откинулся на спинку кресла и сказал:

— Будем продолжать работу, что бы с нами ни случилось…

Конец фразы я не расслышал. Пирсен кивнул головой и подошел к стенке. Я видел, как он нажал какой-то гвоздь… Дверцы открылись. Пирсен шагнул вперед и исчез в темноте.

Профессор облокотился на стол и, устремив тяжелый, неподвижный взгляд в угол кабинета, замер.

Я осторожно проскользнул в полуотворенную дверь. Профессор меня не заметил.

Я ломаю себе голову, стараясь найти объяснение всему происшедшему, и не нахожу этого объяснения.

15 сентября.

Спросил у старшего ассистента, светится ли Corallus sanguineus?

Он посмотрел на меня и, помолчав некоторое время, сухо ответил:

— Иногда… когда он получает питание, он, действительно, испускает лучи..

Я выразил восторг и воскликнул:

«Вот бы посмотреть!»

Пирсен что-то пробормотал и ушел.

16 сентября.

Решительно, схожу я с ума. Опять бродил ночью по улице против освещенных окон до тех пор, пока свет в них не погас. Я убежден, что в темноте там светилось что-то красным светом. Теперь я уверен, что этот свет испускает коралл, что он получает питание.

17 сентября.

Сегодня, по обыкновению, ходил около окон профессора. Подъехала к дому какая-то телега. Лица возницы узнать я не мог. Из телеги вынули ящик и внесли в дом. Я спрятался за ствол дуба, боясь быть замеченным.

18 сентября.

Сегодня произошло необычайное происшествие. Ко мне вечером постучали в дверь. Я отворил. К моему величайшему удивлению, я увидел перед собою Оскара Оксена.

Он заявил мне, что хочет со мною переговорить. Я спросил его, чем могу быть ему полезным.

Он помолчал, потом пристально посмотрел на меня и вдруг спросил:

— Скажите, пожалуйста, мистер Моор, почему вы дежурите по ночам у окон профессора Ольдена?

Вопрос застал меня врасплох; я не знал, что сказать, и пробормотал только:

— А вы… почему вы это знаете?

— Потому, что я тоже дежурю, — ответил он. — Только делаю это более осторожно, чем вы.

Я совершенно растерялся. Язык мой прилип к гортани. Оксен посмотрел на меня улыбаясь и потом добавил:

— Вы напрасно меня опасаетесь. Кажется, мы союзники. — Он так прямо смотрел на меня, что я почувствовал к нему доверие. Однако, сначала решил быть настороже.

— Может быть, вы хотите узнать, почему я дежурю у окон проф. Ольдена. Я вам скажу. Я хочу видеть во что бы то ни стало Corallus sanguineus. Не правда ли, какое дьявольское название… Отчего профессор назвал его так? Отчего он скрывает коралл? Я должен это знать. Я узнаю. Я влезу в окно, в трубу, я пролезу сквозь крышу, но я его увижу!

Потом, переменив тон, он с улыбкой обратился ко мне.

— Вот видите, я раскрыл свои карты. Будьте же и вы откровенны со мной. Союз? — добавил он, протягивая руку.

Я больше не колебался.

— Союз! — ответил я, крепко пожимая его руку.

— Viribus unitis, — засмеялся он.

После этого я рассказал Оксену все, что знал про исчезновение Отто Креслинга, показал ему письма Отто. Оксен был поражен, не зная, что и сказать.

Ночью мы дежурили вместе.

20 сентября.

Мы выработали план действия. Оксен постарается пробраться к таинственному кораллу. Я останусь на улице. В случае успеха предприятия Оскар Оксен выйдет ко мне, и мы решим, что делать дальше. В случае, если его захватят, или ему будет угрожать какая-нибудь опасность, он известит меня револьверными выстрелами в окно. Как он хочет забраться в кабинет профессора, он мне не сказал.

Что-то готовит нам предстоящая ночь?

…………………..

На улице никого не было. Стояла полная тишина. Бледные лунные лучи обливали все своим холодным светом.

Было около трех часов ночи.

Оскар Оксен сказал:

— Я хочу пробраться в угловую лабораторию. Я сломал у окошка задвижку, и достаточно толкнуть раму, как окошко откроется. Оттуда я думаю пробраться в кабинет профессора. Это будет нетрудно.

— Труднее, чем вы думаете, — задумчиво произнес Моор, — а кроме того, каким образом вы думаете достать до окошка боковой лаборатории? Ведь она на втором этаже.

Оскар Оксен улыбнулся.

— До окошка добраться нетрудно. Я хороший гимнаст и влезу по водосточной трубе. С кабинетом профессора обстоит дело, конечно, труднее. Вы, вероятно, никогда не имели дела со слепками с замков. Не смотрите на меня гак изумленно! Мне пришлось как-то изучать слесарное мастерство. Я сумел снять слепок с двери в кабинет Ольдена и приготовить по нему ключ.

Дит Моор с удивлением посмотрел на собеседника.

— Однако… вы предусмотрительны.

Оскар Оксен засмеялся и направился к дому.

— Итак, будьте внимательны. Если услышите мои выстрелы, подымайте тревогу.

Дит Моор посмотрел ему вслед.

Так прошло несколько минут.

Дит Моор при лунном свете увидал черную фигуру, осторожно подымаюшуюся по водосточной трубе. Выше… выше… второй этаж… фигура остановилась, махнула на прощанье рукой и исчезла в черном окне.

_{Дит Моор увидел черную фигуру, подымаюшуюся по водосточной трубе}

Невольный вздох вырвался из груди Дита Моора. Время шло страшно медленно. В мрачном доме все было тихо. Одиноко горели два окна во втором этаже. Ни один звук не долетал до Моора. Все как-будто вымерло. Чтобы убить время Моор стал ходить взад и вперед перед домом. Прошло еще несколько минут. Какое то смутное чувство охватило Дита Моора. Он стал беспокоиться. Вдруг, он вздрогнул…

Резкий револьверный выстрел прорезал тишину ночи… еще… еще… и, кажется, какой-то крик…

Дит Моор бросился на противоположную панель.

Все смолкло. Окна попрежнему были освещены. Казалось, ничто не нарушало покоя улицы.

Дит Моор почувствовал шум в висках: может быть револьверные выстрелы ему показались… может быть, их и не было…

Он впился глазами в мрачное здание и ясно увидел, как вдруг одно из окон открылось во втором этаже и появилась фигура в чем-то белом. Она оглядела улицу… прислушалась… потом тихо окошко закрылось, и все погрузилось в прежний покой. Сомнений больше нет: с Оскаром Оксеном что-то случилось.

В фигуре, появившейся в окне, Дит Моор узнал проф. Ольдена.

Добежать до полиции было делом нескольких минут. Его испуганный и взволнованный вид убедил больше слов дежурного помощника начальника полиции, что случилось что-то необычайное.

В бессвязном рассказе объяснил Моор свои подозрения… показал письма… представил удостоверение личности… и через полтора часа дом проф. Ольдена был оцеплен полицией.

Разбудили перепуганного швейцара… открыли двери в лабораторию… вошли… Дит Моор показывает дорогу… Кабинет профессора… Дверь открыта…

Бесшумно тонут ноги полицейских в мягком ковре…

— Сюда… потайная дверь… Дит Моор ищет гвоздь… Кажется этот… Что то дрогнуло, зачернело впереди пространство… Дит Моор бросился вперед в сопровождении полицейских… Полнейшая темнота… Какие то ступеньки… Они ведут вниз. Несколько шагов вперед… Издали слышится голос Пирсена… Поворот… тусклая лампочка… Небольшая обитая войлоком дверь… Толчок… Дверцы мягко поворачиваются вокруг оси…

От ослепительного света невольно Моор зажмуривает глаза.

Когда он снова открыл их, то увидел странное зрелище.

Они находились в большой высокой лаборатории. Кругом у стен стояли странные колбы, реторты…

В самом центре лаборатории стоял огромный стеклянный сосуд с голубоватой жидкостью. В жидкости, переливаясь бесконечным количеством тонов, рос рубиновый коралл проф. Ольдена. Да, Дит Моор его сразу узнал. Но то, что он видел три недели тому назад на экране, казалось жалкой пародией на то, что предстало теперь перед его взором. Это было что-то сверхестественное… Никогда природа не была так щедра на формы и краски, как в данном случае.

От толстого, прихотливо изгибающегося пурпурового ствола отходили во все стороны сверкающие огненные красные ветви… Ветки делились… изгибались… Целая сеть более тонких веточек, прихотливо изогнутых, изящно, тихо колебалась в голубоватой массе… Ветки кончались большими рассеченными листьями… Но ни один лист, ни одна веточка не была похожа друг на друга. На странный коралл снизу и сверху падали два снопа света, исходящие из двух мощных прожекторов… Ослепительные лучи света падали на кровавое растение, преломлялись, отражались, скользили по веткам, как бы вдыхая жизнь в это странное создание человеческого гения… Эти потоки света оно, казалось, впитывало в себя и флуоресцировало пурпуровым цветом.

Это было восхитительное, потрясающее зрелище!..

Как очарованный, стоял Дит Моор, не смея оторвать глаз от сказочного растения…

Вдруг раздался протяжный стон. Удивленный Дит Моор бросил взор в сторону.

На столе, крепко привязанный к доске, лежал мальчик лет 10—12-ти. На его бледном обескровленном лице виднелось ужасное страдание… Казалось, силы покидали его. От его правой руки шла длинная эластическая трубка. Конец ее находился в сосуде с голубой жидкостью. Тонкая струйка крови поднималась к сверкающему кораллу. Тут же стоял аппарат, указывающий количество выкаченной крови.

Невольный крик сорвался с губ Моора. Как безумный, бросился он вперед к распростертому мальчику.

Одновременно с его криком раздался другой крик… крик ужаса.

С искаженным, бледным лицом смотрел профессор на вновь прибывших.

Это продолжалось одно мгновение. Профессор бросился вперед и прежде, чем полицейские успели понять его намерение, схватил со стола какой-то белый порошок и резким движением поднес ко рту…

Ужасная судорога пробежала по его телу… желтая пена показалась из раскрытого рта… он упал… из глотки вырвался хрип… пальцы посинели, скрючились… еще раз пробежала судорога… и перед присутствующими лежал труп гениального Ольдена, которому судьба помешала сделать последний шаг в область доселе неведомого.

_____

Пирсену удалось скрыться. Он бежал, захватив с собою формулы ужасного коралла. Оскара Оксена нашли в бессознательном состоянии. Когда он пришел в себя, он расказал, что в кабинете на него напали Пирсен с профессором и оглушили чем-то тяжелым.

Кровавый коралл Ольдена недолго привлекал внимание публики. С каждым днем он бледнел, не получая новых порций крови.

Были сделаны попытки питать коралл кровью животных. Эти попытки не привели к желаемым результатам. Коралл увядал, бледнел и, наконец, от него осталась только в голубой влаге мутная клейкообразная жидкость.

Ученые предлагали целый ряд теорий, объясняющих свойства ужасного кристалла, и наиболее правоподобной являлась теория физиолого-химическая, предполагавшая, что только человеческая кровь, несколько отличная по составу от крови других животных, обладает такими специфическими свойствами, которые и помогли Ольдену создать свой роковой коралл.

Окрестности Клифтона на ирландском побережьи пустынны и ничем не замечательны. Отлогие, покрытые каменьями, холмы, понижающиеся в направлении к океану, необозримые песчаные дюны, носящие следы мощных приливов, бесконечные пустые пространства.

В первой четверти двадцатого века Клифтон был ареной многих кровавых эпизодов из эпохи борьбы за освобождение, но от этого времени не осталось никаких следов и самые имена героев были известны потомкам только из книг.

Позднее, в сороковых годах, однообразие местности было нарушено благодаря постройке огромных плотин и сооружений, перерабатывающих силу приливов. Сооружение станции потребовало многих сотен тысяч рабочих рук, и одно время местность около Клифтона выглядела очень оживленной. Но от этого времени остались лишь немногие следы — пробитый снарядами остов здания машин и башнеобразные, уходящие в туман, энергоприемники.

Занесенные песком ржавые рельсы и остатки бетонных шпал, выступавшие в некоторых местах из земли, давали понятие о существовавших когда-то улицах большого временного города, от которого не сохранилось ни домов, ни людей. Рабочие руки потребовались в другое место, и люди потянулись прочь из пустеющих бараков, а начавшаяся затем эпоха гражданских войн, голода и эпидемий, тяжелое время, когда никому не было дела до прорываемых океаном плотин, окончательно обезлюдило и опустошило страну. Станции не работали, холод и тьма снова царили в людских жилищах, люди вернулись к масляным лампам и дымным печкам, и в эти несколько зим деревянный город, становище миллиона людей, исчез до основания.

В 1987 году, к которому относится описываемая нами история, город Клифтон представлял собой скопище усталых, измученных неурядицами людей, плохо знавших, что происходит в остальной вселенной и мало интересовавшихся этим. Станция воздушной линии Нью-Йорк — Магада в годы войны была перенесена из Клифтона в другое место. Надземная линия Клифтон — Дублин прерывалась во многих местах и обрывалась в двух десятках верст от Дублина. Чтобы попасть на Кардиффскую линию, требовалось совершить кружный путь вокруг Дублина пешком. Самого Дублина не существовало вовсе. Он исчез под действием брошенной с аэроплана двухфунтовой перманентной бомбы, изобретенной Норденом и имевшей то главное отличие от употреблявшихся прежде бомб, взрывавшихся мгновенно и один только раз, что ее взрыв продолжался в течение неопределенного времени, иногда нескольких лет. Взорвавшись однажды и выделив огромное количество ядовитой воды, она как бы заряжалась снова и взрывалась еще и еще раз, тысячи, миллиарды раз с минутными промежутками между двумя взрывами. Разрушительное действие дублинской бомбы уже кончилось, но озеро зеленой дымящейся испарениями воды стояло теперь на месте цветущего когда-то города и только верхушки некоторых уцелевших зданий указывали, что когда-то здесь был город.

Люди в Клифтоне думали о пропитании. Грузы припасов по инерции продолжали прибывать из Америки, но все с большими промежутками, после того как выяснилось, что клифтонцам нечем платить за них и припасы захватывались и распределялись между жителями бесплатно. А еще позже была учреждена воздушная заградительная линия, предназначенная для предохранения Америки от разрушительного действия европейского пожара, и всякое движение через океан стало невозможным.

Клифтонцы вернулись к земледелию, воскресив допотопные приемы обработки земли. Если у человека был свой участок земли, он мог считать себя спасенным от голодной смерти, если только ему удавалось избежать нападений голодных людей, выползавших изо всех щелей и совершавших убийства ради куска хлеба. Совесть и жалость, столь обычные в былое время, стали редким явлением при такой жизни.

В числе людей, покинувших город и перешедших к земледелию, был инженер Магнус Идола, поселившийся вместе с дочерью в уединенном покинутом доме в нескольких милях от Клифтона. Он был ученый — изобретатель и фантазер в былое время, когда он пользовался некоторым авторитетом в теории взрывчатых веществ, пока слава Нордена, изобретателя перманентной бомбы, не отодвинула его имя в тень.

Это был упорный, необыкновенно работоспособный человек, не завидовавший чужим открытиям, но умевший извлекать из них пользу для своего собственного, долго им подготовливаемого изобретения, которое должно было затмить все, когда-либо придуманное человечеством в области разрушения. Его не считали ни гением, ни безумцем. Он просто сошел со сцены и об Идоле не вспоминали. Он совершал продолжительные и опасные поездки к ядовитому озеру на месте прежнего Дублина, исследуя его свойства. И здесь, на берегу хаоса, его воображением владели картины разрушений такого розмаха, в сравнении с которыми зеленые озера Нордена были лишь детской шалостью. При всем том по внешности это был скромный и тихий человек, в котором, за исключением некоторых странностей, извинительных для ученого, ничто не говорило о владевшей им чудовищной страсти.

Его дочь, семнадцатилетняя Юлия Идола, жила с ним и заведывала его хозяйством. Ее детские годы совпали с периодом войн и потрясений, в эти годы она пережила переход от богатства к нищете и ее характер сложился под влиянием противоречивых впечатлений той поры. Она выросла красивой жизнеспособной девушкой, с широким взглядом на людей и мир, с оттенком суровости и прямоты в характере.

Когда ей было десять лет, отец взял ее с собой в кругосветное путешествие. Это была запутанная цепь воздушных и морских рейсов через оке» и вдоль и поперек материков, прерываемая остановками в городах с непонятно звучавшими названиями. Инженер Идола редко останавливался в больших городах. Странным образом ему всегда требовалось слезать в таких местах, где никто, кроме него с дочерью, не высаживался. Он был химик-исследователь и рыскал по свету в поисках залежей танария. Тысяча пудов танариевой руды после очистки давала фунт танария, тысяча фунтов танария после переработки давала три зерна гелидия, а Идоле для его опытов требовались миллионы таких зерен, и оттого он неустанно носился по свету, разыскивая танарий, и его пути лежали в стороне от больших международных дорог.

Юлия была с ним. Чудеса мира открывались ей, и она смотрела на них с спокойствием людей конца столетия. Люди в прошлом чаще удивлялись, чем люди последних лет столетия. Старый Идола, дед Юлии, рассказывал, что в молодости он пережил однажды сильное изумление при известии, что некий Блерио перелетел Ла-манш. «Но, — прибавлял старик, — я не помню, чтобы я удивлялся чему-нибудь еще с тех пор». Удивление исчезло из мира. Юлия была дочерью человека, который с детства сроднился с мыслью, что все на этом свете достижимо и ничему не следует удивляться, а спокойствие было у ней в крови.

Юлия была с отцом и странствовала по свету, опираясь на его руку. И всегда ей казалось, что мир был создан для нее. Финиковые пальмы в Бушире росли для того, чтобы она могла срывать плоды с их ветвей, вода в океане была так горька только для того, чтобы поразить ее своим вкусом, для нее устраивались солнечные закаты на Цейлоне, а у верблюдов в Иране были горбы на спине для того, чтобы удобнее было сидеть между ними маленькой королеве.

Но люди, мириады черных, белых и бронзовых людей, копошившихся внизу, под ее воздушным кораблем, были диссонансом в общей картине. Они как будто не считали себя созданными для ее удовольствия, их лица были угрюмы и многие из них смотрели на нее равнодушно и не были рады видеть ее. Иногда в поисках за танарием ее отцу приходилось отклоняться далеко в сторону от больших дорог, забираться в дебри, не посещаемые иностранцами. Им случалось ездить на верблюдах в персидских степях, на мулах в Пиренеях, на плотах по Амазонке и на слонах в Малабаре. Впервые во время таких поездок Юлии приходилось видеть лицом к лицу людей, не обязанных улыбаться при встрече с ней, и нередко случалось, что она хваталась за руку отца в смутном страхе и опасении недоброжелательства.

В Атлантическом океане, в том месте, где Гольфштром делает излучину в сторону Европы, они останавливались на устроенной посреди океана воздушной станции смотреть, как идет работа по отводу теплого течения в более южном направлении. Предполагалось, что если направить Гольфштром к Европе у Бискайского залива и пустить его вдоль европейского берега, климат Италии распространится по всему материку со всей его мягкостью и обилием растительности.

Фаланги огромных воздушных грузовых судов останавливались у излучины, сбрасывая в глубину миллионы тонн камня. На плавучих и воздушных мастерских ковались и опускались в воду металлические стены. Гигантские огни освещали картину работ ночью. Вода, бурля, бесследно поглощала плоды трудов миллионов людей, ломавших камень и копавших руду во всех концах света.

Было что-то упорное в выражении лиц рабочих, смотревших в пучину, в которой исчезали привезенные ими из-за тысяч верст огромные тяжести, между тем как уровень воды не повышался ни на йоту, и пилоты воздушных судов, направляясь в обратный путь, думали об огромности бездны, которую надо было заполнить. К концу пятого года работ течение было сбито на два градуса на юг, но начавшиеся в это время войны и изоляция Старого Света приостановили работы на середине.

У Юлии завязались знакомства в разных концах света — в Лиссабоне, Гвадалахаре и в Малабаре. В Лиссабоне — дочь консула Гаэти, смуглая девочка тех-же лет, что и Юлия, и по-своим привычкам и образу жизни так на нее похожая, что обе, встречаясь, испытывали тягость и ревнивый интеpec друг к другу. В Гвадалахаре жили Харати и Рио, дочери ковбоев, во всем не похожие на нее, умевшие укрощать лошадей и вызывавшие в ней благоговение, на которое отвечали снисходительным презрением. В Малабаре был мальчик Дарната, спасенный ею от голода и нищеты и любивший ее со всем пылом ранней страсти.

Отец Дарнаты был слепой нищий и мальчик должен был водить его для сбора милостыни. Юлия впервые увидала их, когда отец ссорился с сыном из-за какой-то неудачи. Отец бил мальчика палкой, а Дарната, хотя и мог избежать ударов слепого отца, не уклонялся от палки.

— Почему ты стоишь на месте и даешь себя бить? — спросила Юлия. — Почему не бежишь от него? Он злой.

— Он не злой, — ответил мальчик с угрюмым лицом. — Он голодный. Мы оба голодные. Он был прав, когда бил меня, потому что голодаем мы по моей вине.

И он рассказал, как он потерял те несколько грошей, что они собрали за весь день, и как им теперь хочется есть.

Юлия плохо понимала его. Она не считала несчастьем испытывать голод, потому что, когда это случалось, она ела с большим аппетитом и все хвалили ее за это. Мальчик-же был печален именно оттого, что хотел есть. Юлия высказала ему свое недоумение.

— Да, — ответил мальчик угрюмо и просто, — так бывает у вас, у богатых. Меня никто не будет хвалить, если я вздумаю съесть столько, сколько захочу. Столько, сколько дадут — не больше. Я не помню, чтобы я когда-нибудь был сыт настолько, чтобы отказаться от пищи, еслиб мне ее предложили.

— А мне постоянно приходится отказываться и хитрить, — сказала Юлия. — Еслиб я жила по своей воле, я никогда бы не обедала. Мне больше нравится лежать в траве и греться на солнце.

— Солнце, — прервал ее Дарната, — тоже для вас, богатых. Я бы очень хотел, чтобы оно грело не так сильно. Было бы лучше, еслиб его не было совсем…

_{— Солнце, — говорил Дарната, тоже для вас, богатых!..}

— Почему? — спросила Юлия. — Солнце для всех одно.

— О нет, — ответил мальчик. — Когда оно греет очень сильно, все прячутся от него в дома и тень, и только мы, голодные, должны бродить под зноем, добывая себе пропитание. Когда оно греет не гак сильно и люди рады посидеть в его свете, все чувствуют себя хорошо и выглядят счастливыми, а там, где другие счастливы, голодный несчастен вдвойне. Все сыты, все счастливы, мы одни — голодны, хуже всех…

Отец Юлии взял старика и Дарнату с собой в Лагор и там, истратив несколько золотых, пристроил старика в убежище для бедных, а мальчика отдал в школу механиков, чтобы в будущем он был бы чем-нибудь большим, чем простой носильщик тяжестей. Его учение было оплачено за несколько лет вперед.

Дарната, несмотря на его печальный вид, был бойкий и способный мальчик. Нескольких недель жизни в достатке было достаточно, чтобы к нему вернулись его подвижность и веселость. Когда Юлия с отцом уезжали в Европу, он провожал их и глядел на Юлию сияющими влюбленными глазами.

— Тысячу, тысячу, тысячу раз благодарю вас, — говорил он, не смея дотронуться до ее протянутой ему маленькой белой руки. — Я знаю, я буду счастлив.

И в волнении он говорил о своей бесконечной преданности ей, о душе и теле, о жизни и счастьи, которые он всегда отдаст, если они ей когда-нибудь понадобятся.

У Юлии в Европе было много дела, чтобы часто вспоминать о Дарнате, но, однажды, когда ее отец говорил с Лагором по всемирному телефону, ей пришло в голову вызвать к аппарату Дарнату из школы механиков, и тогда в ее ушах снова прозвенели радостные задыхающиеся слова:

— Тысячу, тысячу, тысячу раз благодарю вас. Душа и тело, жизнь и счастье…

Он рассказал ей, что никогда еще ему не жилось так хорошо, и спрашивал, когда они снова приедут на танариевые разработки. Юлия рассказала ему о себе, но уже не повторяла тех наивностей о голоде и нищете, которые говорила при их первой встрече. Со времени их встречи прошло несколько лет. Она многое понимала иначе и действительная жизнь огромного большинства людей не была для нее тайной.

А еще позже, когда ей было пятнадцать лет, пришло время войн и восстаний. Магнус Идола, ее отец, относился к событиям, как к чему-то, не имеющему к нему отношения, и думал о нескольких фунтах гелидия, которых ему, быть может, не придется уже достать. В день отмены привилегий, он, не дочитав газеты, встал и ушел к себе в лабораторию. Там на деревянных упорах стоял металлический остов колеса, снабженный движущим механизмом, с батарейками и трубочками посредине. И это колесо интересовало его больше всех революций на свете.

Юлия находила утешение в тяжелой работе, в ежедневной борьбе за кусок хлеба, за тепло и свет. Ей случалось день проводить в работе по дому, а ночи простаивать с ружьем, охраняя их маленький огород от расхищения голодными бродягами.

Мир вокруг нее изменился коренным образом. Многое, что сияло и казалось прекрасным, потускнело и распалось. Старое лежало в обломках. Но она была молода и смотрела в лицо жизни неподкупными глазами юности, и то, что было гибелью и безнадежностью для одних, превращалось перед ее взором в покрытый цветами луг, озаренный солнцем неистребимой жизни.

3.

Было утро поздней осени и падал снег, когда инженер Идола извлек, наконец, свое сооружение на свет. Оно производило заурядное впечатление, было не больше человеческого роста и представляло металлический остов колеса, залитый серым составом, напоминающим цемент. Каждый, кто встретил бы Идолу, тянущего за веревку салазки с серым предметом на них, подумал бы, что это обыкновенный мельничный жернов. Разглядев предмет поближе и заметив детали вращательного механизма посредине, поршни, провода от батареек, трубочки и краны, он отказался бы от своего мнения и решил бы, что это что-нибудь позамысловатее, но так как Идола был инженер, то было в порядке вещей, чтобы на салазках у него лежали замысловатые вещи. Но никто не встретил Идолу на его пути через холмы к берегу, да и некому было ходить в этих опустелых местах.

В четырех верстах от берега, на склоне глинистого холма, Идола остановился и спустил серое колесо на землю. У него был странный вид, когда, не двигаясь, он стоял под осенним небом около серого предмета и глядел перед собой темным, насторожившимся взглядом. Он походил на человека, переживающего очень серьезную минуту своей жизни. Несколько раз он протягивал руку к медному рычагу, торчавшему в середине колеса, но, притронувшись, снова опускал руку в карман. Был момент, когда, полный неуверенности и сомнений, он отошел в сторону, присел на камне и закурил сигару. Едва закурив, он отбросил сигару в сторону и долго сидел неподвижно, опустив голову на руки как человек, который испытывает дурноту. Потом он встал и с движениями человека, идущего навстречу неизбежному, подошел к колесу и несколько раз повернул рычаг. Поршни и механизм посредине задвигались и внутренний круг начал вращаться. Скорость оборотов все возрастала, спицы, винтики и трубки внутреннего круга слились в один блестящий диск и неожиданно все колесо, отлипнув от земли, тронулось с места и покатилось по склону холма. Оно двигалось по прямой линии с все увеличивающейся скоростью. Идола следил за его движениями в маленький сильный бинокль и одобрительно кивнул головой, когда в трех четвертях версты от вершины холма внутренний металлический круг отделился от колеса и, продолжая крутиться в воздухе, отлетел в сторону и упал на землю. Серая масса двигалась теперь сама по себе, преодолевая подъемы и спуски, а когда на ее пути стала отвесная скала, раздался взрыв, похожий на подземный гул, и туча пара поднялась в воздух.

_{Идола следил за колесом в бинокль… Раздался взрыв…}

Идола дрожал от волнения, вглядываясь вдаль. Когда пыль и пар рассеялись и можно было разглядеть результаты взрыва, он увидел, что в том направлении, где прежде стояла скала, не было теперь ничего, кроме дымящегося испарениями озера с водой сгущенно-красного цвета, а колесо, окутанное паром, двигалось дальше, оставляя за собой красный, дымящийся след. Там, где проходило колесо, оставалась рытвина с десяток сажень ширины с нагроможденными по бокам кучами выброшенной земли и песку и с красной, но быстро бледнеющей и под конец совершенно теряющей окраску, водой посредине.

Инженер Идола перевел дух в мрачной удовлетворенности и снова впился в стекла, готовясь к главному и решительному моменту.

Колесо приближалось к воде. Был час прибоя, океан мчал волны на берег, навстречу маленькому крутящемуся чудовищу. Было мгновение, когда Идола закрыл глаза, боясь увидеть гибель труда всей своей жизни. Когда он снова посмотрел в стекла, колеса уже не было видно. Волны покрыли его, но столб воды шел впереди него и показывал его путь по дну океана. Волны смыкались, приняв огромную обрушившуюся сверху массу воды, и медленно успокаивались. Столб уходил все дальше, пока не исчез за горизонтом.

Судорога торжества прошла по лицу Идолы, но сейчас-же другое выражение, показывавшее желание не поддаваться первому чувству и оставаться спокойным, появилось на его лице. Он имел вид человека, который много лет назад предусмотрел каждую мелочь, взвесил все условия и предугадал все последствия, но в момент, когда в действительности все оказалось именно таким, как он предполагал, не верит, боится верить, что он и в самом деле ни в чем не ошибался.

Им овладело спокойствие, глубокое радостное спокойствие после свершения дела, которому были посвящены многие годы. Это были первые минуты спокойствия после безудержного, ни на минуту не прекращавшегося многолетнего горения. Он просидел наслаждаясь час — полтора, не двигаясь и ничего перед собой не видя. Неожиданно выражение скуки прошло по его лицу. Его трезвое настроение возвращалось к нему. Салазки, на которых было привезено колесо, лежали на снегу, и он долго смотрел на них, как бы не понимая, что это за предмет и как он тут очутился. Придя в себя окончательно, он взялся за веревку и потащил салазки в обратный путь. Его спина горбилась, чего прежде за ним не замечали, и он выглядел усталым и постаревшим.

Дома он удивил Юлию своим необычным поведением. Он прошел прежде всего в лабораторию, но сейчас же вернулся в дом, словно нашел двери лаборатории запертыми. Некоторое время он стоял в столовой с удивленным и раздумывающим видом. Затем поднялся в кабинет и сел за письменный стол. Прошло несколько часов глубокой задумчивости и молчания, прежде чем он взялся за перо.

Он должен был подвести итог сделанному и наметить будущее. Вот несколько строк, написанных им на листе, на котором сверху большими буквами стояло заглавие: «Колесо».

Формула колеса. Две длинных строчки химической формулы, в которой встречались также буквы для обозначения элементов, неизвестных в химии.

Путь колеса. Прямая линия с уклоном в один градус на половину длины тропика.

Когда остановится колесо. Здесь стояло всего одно слово: Никогда, но сбоку мелкими буквами была приписка: «Если только оно не попадет на свой собственный след».

Внизу была дата и подпись Идолы.

Он вложил листок в папку с надписью «Колесо», поднялся по приставной лестнице к шкафу с множеством полок и ящичков и положил ее в самый дальний ящичек, затем снова сел к столу и на блокноте на верхнем листке записал букву и номера полки и ящичка.

Просидев еще некоторое время в молчании, он встал и пошел вниз, в столовую, где Юлия сидела с книгой у керосиновой лампы. Он попросил есть, был оживлен и разговорчив и провел вдвоем с дочерью весь вечер. Он долго слушал ее игру на рояле, вглядываясь в ее полуосвещенное одухотворенное лицо, и испытывал удивление и нежность. В этот вечер изобретатель Идола впервые заметил, что его дочь была взрослой прелестной девушкой, одним из самых великолепных созданий земли.

Он лег спать, умиротворенный и счастливый, но среди ночи проснулся с тяжелым чувством и не спал до утра. Ему снилось, что волны задавили его колесо. Он больше не верил в безошибочность своей формулы. Ему надо было самому посмотреть, все ли еще продолжает лететь вперед столб воды над океаном. Известия об этом могли придти через несколько дней из Америки, но он был не в силах ждать.

Утром он сбивчиво объяснил дочери, что у него есть неотложное дело в Лондоне, и пошел в ангар выводить свой потрепанный, устаревший аппарат. Юлия вышла его проводить. Аэроплан взял курс на восток и исчез из виду, но в десяти верстах, когда она уже не могла его видеть, сделал поворот и на большой высоте снова пролетел над Клифтоном с направлением на океан и Америку.

Юлия ждала отца день и другой и не очень беспокоилась. Но на третий день один из родственников явился к ней из Клифтона и после долгих, наводящих на подозрение, подходов, дал ей прочесть напечатанное в газете сообщение о падении в океан аэроплана 66К315, принадлежавшего Идоле. В заметке сообщалось, что аппарат летел в направлении на Нью-Фаундленд, был трижды опрошен патрулем американской заградительной линии, не дал ответа и был сбит в воду. Пилот и аэроплан погибли в океане.

Юлия осталась одна. Рука, за которую она держалась в младенчестве и отрочестве, которая опиралась на нее, когда она стала старше, рука, ставшая частью ее самой, исчезла, оставив чувство пустоты и утраты.

Газета, в которой сообщалось о катастрофе с ее отцом, была его последним следом на земле. Опа много раз перечитывала ее. На одной из страниц там была другая заметка — сообщение о странном явлении на океане, об огромном столбе воды, неуклонно движущемся в направлении на Америку.

Юлия читала и эту заметку, но ей никогда не приходило в голову, что между двумя этими сообщениями есть какая-нибудь связь. Странная работа ее отца осталась тайной для нее, также как и для всего остального света. Лист блокнота с пометкой в углу К1.1-32 лежал на столе с самого верху, и Юлия, убирая комнату отца и сметая пыль со стола, старалась делать это так, чтобы ни один клочек бумаги не был сдвинут с того места, куда его положил отец.

Впервые Юлия поняла, что значит остаться одной, без единой близкой души на свете. Печаль и заброшенность, пустота существования, нищета стали ее уделом. Многие люди улыбались ей когда-то в детстве и она вспоминала их лица, но их давно уже не было около нее и она не знала, будут ли они улыбаться ей теперь, когда она в несчастьи и бедна. Дочь консула Гаэти все еще жила в Лиссабоне, но ее ничем не омраченная жизнерадостность была Юлии теперь тяжелее, чем когда-нибудь. И однажды, когда потребность дружбы и ласкового слова была нестерпимо сильна, она вспомнила сияющие глаза Дарнаты и его восторженные клятвы. Работа клифтонской станции возобновлялась по-временам, и в один из таких дней она попросила соединить ее с Лагором в Индии и вызвать к телефону Дарната из школы механиков.

— Это я, — сказала она. когда услышала в приемнике голос Дарнаты. — Я — Юлия Идола. Вы помните меня?

— Помню ли я вас? — ответил радостный юношеский голос. — Все эти годы не было часа, когда бы я не вспоминал вас. Тысячу, тысячу, тысячу раз благодарю вас…

— За что? — спросила Юлия, не понимая, за что ему следовало бы благодарить ее.

— За сердце и ласку… за свет глаз и звук голоса… За то, что вы вспомнили обо мне…

Юлия рассказала ему о смерти отца и о том, что теперь у нее во всем свете нет друзей, кроме него.

— Еще раз благодарю вас, — ответил Дарната и серьезность звучала в его голосе. — Я ваш друг и отдам душу и тело, жизнь и счастье в тот момент, когда они вам понадобятся.

— Я хотела бы видеть вас, — сказала Юлия, желая представить себе, каким стал теперь маленький смуглый мальчик с сияющими влюбленными глазами.

— Назовите город, в котором вы живете сейчас, — ответил Дарната, — и я через два дня буду с вами…

Волнение, звучавшее в его голосе, испугало Юлию. Разговор с Дарнатой был радостью для нее, но тайный голос говорил ей, что ей лучше не называть города, в котором она жила.

— Я назову вам потом, — сказала она просто, — а пока, когда мне будет тяжело и я буду несчастна, я буду говорить с вами. Не требуйте от меня большего…

С тех пор несколько раз через большие промежутки случалось, что Юлия Идола говорила с Дарнатой, и его голос, доходивший до нее через разделявшие их пространства, был для нее источником ласки и исцеления.

4.

Первые известия о колесе пришли с острова Нью-Фаундленда. Странным образом никто не видел колеса в момент выхода его из океана и в сообщениях говорилось о некоем движущемся сером теле, повидимому, метеорите, упавшем с неба, пронесшемся через северные области острова в направлении на запад и при полете задевавшем землю. Движение сопровождалось вихрями и гулом. Полоса разрушений, оставшаяся после его прохода, достигала километра в ширину и была сплошной. Скорость движения не могла быть установлена с достаточной точностью, но была не меньше 80 километров в час. Жертвы разрушения — несколько десятков деревень и большая половина города Юнипера, совершенно сметенные с лица земли. Приблизительное число человеческих жертв — 75 тысяч. В заключение сообщалось, что, пройдя остров, метеор исчез в воде, где и затонул.

Очень скоро, однако, сведения о том-же самом метеорите или о другом ему подобном пришли из Канады. В лесах между берегом и озерами оказалась широкая просека, заваленная обломками деревьев, полотно линии С.-Джонс — Ванкувер было испорчено во многих местах. Перешеек между озерами, составлявшими систему Винипег, оказался прорытым после прохода колеса, воды озер сошлись в месте прохода и суда могли проходить тут как по каналу. Линия городов южнее реки Св. Лаврентия лежала в стороне от пути метеора, и число погибших человеческих жизней было невелико. Зато список заводов и лесных промыслов, поврежденных метеором, занимал несколько столбцов и с каждым днем пополнялся все новыми сведениями. В заключение сообщалось, что и этот метеор, пройдя страну, исчез в воде океана и затонул.

Дело считалось ликвидированным. Авторитеты утверждали, что если даже это был тот самый метеор, который разрушил Ньюфаундленд и уже считался однажды погребенным в проливе, то на этот раз можно было не опасаться его нового появления на материке. И тут приводились цифры о глубине и огромности Великого океана.

Затем сведения о колесе прерываются. Продвижение по дну океана, чрезвычайно замедленное, потребовало нескольких недель, и этого промежутка было достаточно, чтобы человечество обратилось к другим интересам, а вред, нанесенный метеором, был отчасти восстановлен.

Его движение через Сахалин, через огромные безлюдные пространства Северной Сибири на параллели Албазин — Байкал — Кутулда — Кустанай также не было отмечено значительными человеческими жертвами.

Сведения о движущемся по земной поверхности метеоре попадали в газеты всего мира и уже никем не оспаривалась его идентичность с метеором, который незадолго перед тем разрушил Канаду. Но явление все еще продолжали считать случайным и преходящим и продолжали называть метеором. Газеты были далеки от того, чтобы бить тревогу и вызывать панику в населении Европы.

Первые серьезные опасения в Европе появились, когда колесо переходило Уральский хребет. Странному метеору была объявлена борьба. Пока подвозилась к одному месту тяжелая артиллерия, предназначенная для встречного механического удара, была попытка испробовать на колесе действие электрических волн. Огромные прикамские станции подвергли колесо одновременному действию бесчисленного количества разрядов, не отразившихся на движении колеса, но вызвавших различные побочные явления. Одновременный залп сотни тяжелых орудий, направленных в проход у Перми и выпустивших каждое по десяти тысячепудовых снарядов, отразился на движении колеса еще меньше. Удар на пустяковую долю градуса сбил его с пути, и это имело гибельные последствия для самих батарей, не успевших сняться до его прохода и попавших в зону разрушения. Тысячи уничтоженных сел и городов отметили путь колеса через Россию. Были приняты меры к оповещению населения угрожаемых местностей, но тем не менее число погибших человеческих жизней было громадным. На живом теле страны осталась узкая кровавая полоса.

Пройдя западные области южнее Пскова, колесо снова погрузилось в воду и пошло через Балтийское море. Разрушив мимоходом Либавский порт, задев южное побережье Скандинавии по линии Симрисхамн — Ледеруп — Треллеборг, колесо пересекло у Фредериции Ютландский полуостров. Воды морей сошлись в оставленной им глубокой колее, и Дания после его прохода превратилась в островное государство. На параллели Гримсби — Ольдгем — Ливерпуль колесо вторглось в Англию. Причинив каждым своим оборотом неисчислимый вред в этой густо населенной стране, оно снова пропало в воде и столб воды понесся вслед за ним по Атлантическому океану.

Нет надобности шаг за шагом следить за дальнейшим движением колеса через Пьер — Микелон — Мичиган — Йеллоустон в Америке, снова через Великий океан, через Мукден — Синь-миньтин — Долоннор — Хоничжи — Тургай в Азии, через Россию и Польшу, через Мансфельд — Гайн — Оберньеза — Брилон — Мюльгейм — Дуйсбург в Германии, через Лилль и снова через Атлантический океан. Нет надобности подробно описывать его третий, четвертый, пятый и последующие обороты. Линия его движения соответствовала заданию и представляла прямую линию с уклоном в один градус на половину длины тропика. Весь его путь, нанесенный на глобус, представлял винтовую нарезку на шаровидном теле. Так продолжалось до конца седьмого оборота, когда на южном течении Мисиссипи колесо сделало неожиданный зигзаг, которого, может быть, не имел в виду и сам Идола, и после этого под винт попало южное полушарие земли, до тех пор не затронутое колесом.

Его путь через страны Южной Азии был ужасен по числу человеческих жертв и ознаменовался воскрешением фантастических религиозных верований среди населения. Список городов, уничтоженных совершенно или разрушенных наполовину, удлинялся с чудовищной быстротой: Минданао — Паанг — Селягор — Хамба — Пилибит — Ханпур — Нарайян — Хаварда — Джунагар — Чартаз — Кабадьян — Алашкерг…

Мир, переживший период социальных войн, с войной всех против всех, измученный, опустошенный, изголодавшийся, стоял теперь перед новой загадкой, беспощадной и тем более ужасной, что природа ее оставалась непонятной. Чья-то рука стирала с лица земли плоды трудов миллионов людей, губила без счету жизни и, снова и снова возвращаясь, отнимала последнее, что оставалось у обездоленных жителей земли.

Тысячи ученых были заняты проблемой колеса. Армия исследователей сопровождала колесо на его разрушительном пути. Миллионы наблюдений были сделаны над направлением и темпом его движения, отбросы движения исследовались и разлагались в лабораториях всего мира. Сам великий Норден руководил работой химиков. Но некая неизвестная величина, неуловимая и совершенно необыкновенная, не позволяла сделать ни одного законченного построения.

Норден высказывался в том смысле, что в химическом составе колеса имеется неизвестное науке вещество, обладающее неизмеримо большой взрывчатой силой. Выделяющиеся при взрыве отбросы снова питают основное вещество и восстанавливают его силу. С каждым новым взрывом сила вещества крепнет. Этим он объяснял все увеличивающуюся скорость движения колеса и все расширяющуюся зону его разрушительного действия. Все вещества, встречающиеся в природе, земля, огонь, вода — в соединении с веществом колеса, только усиливают его. Нет ничего в природе, что разлагало бы его силу.

Но ученые не могли придти ни к какому определенному выводу о природе колеса. Достаточно сказать, что даже самый вопрос о том, является-ли оно делом человеческих рук или же осколком какого-либо из надземных миров — даже этот вопрос решался ими и в ту, и в другую сторону.

С течением времени люди научились до некоторой степени предупреждать вред, причиняемый колесом. Был организован Комитет Колеса, распространявший свою деятельность на весь мир. Направление движения можно было предугадать с большой точностью и это делало возможным своевременное очищение угрожаемых городов жителями, уносившими с собой также все, что требовалось сохранить. Человеческие потери с течением времени значительно сократились.

Неожиданный зигзаг колеса у Миссисипи стоил жителям Оклагамы нескольких сотен тысяч человеческих жизней. Всюду также находились люди, которые предпочитали смерть раззорению и нищете, наступавшим вслед за колесом. Были целые страны — Китай, Полинезия, где призывы Комитета Колеса не оказались достаточно убедительными, и население оставалось на местах, с фаталистическим презрением встречая смерть. В таких местах люди гибли миллионами.

5.

Дарната, лауреат лагорской школы механиков, был одним из агентов Комитета Колеса в Индии. Он не был специалистом-химиком и не пытался строить собственных теорий о химическом составе колеса. Его воображение работало в другом направлении. Он знал только, что есть где-то на свете человек, который держит в своих руках секрет разрушения мира, и его задача была найти этого человека.

Знаменитый Норден, изобретатель перманентной бомбы, одно время казался ему единственным человеком, подходящим для этой роли. Он сумел добиться доступа к нему и в течение месяца наблюдал за ним. думая найти тайный смысл в его словах и поступках. Но все поведение знаменитого химика, человека простого и прямодушного, обнаруживало его полную растерянность перед неожиданным явлением.

Синтроп, изобретатель лампочки темноты, прибора аналогичного световой лампочке, но действовавшего с обратным результатом и способного затемнить самый яркий дневной свет — прибора, получившего значительное распространение в химической промышленности и всюду, где обрабатывается фиброид, был другим ученым, около которого он в течение долгого времени делал такие-же наблюдения и с таким-же результатом.

Он перебирал в уме имена всех химиков — специалистов по взрывчатым веществам, чем-либо заставивших о себе говорить в последние годы. Имя инженера Идолы также встречалось в этом списке, но Идола, так, как и все другие был признан им недостаточно сильным для этого дела. Кроме того, его личные воспоминания рисовали ему Идолу, как доброго, отзывчивого человека, и он не мог допустить, чтобы этот-же самый человек мог быть таким жестоким по отношению к человечеству.

Дарната предпринял поездку вдоль зоны разрушения в направлении обратном движению колеса и посетил с этой целью Америку. Звание агента Комитета Колеса давало ему свободный проход через посты американской заградительной линии. Он видел разрушенные города, моря, вдавшиеся по пробитым колеям внутрь материков, огромные толпы раззоренных и голодных людей, развороченные земные породы с обнаженными золотоносными и угольными жилами, которые ни у кого не было охоты разрабатывать.

Он пересек последовательно зоны разрушения у Порторико, Гвадалахары и Пассаквеколи и подверг обстоятельному исследованию зигзаг у Мисиссипи, а затем двинулся наперерез первым семи оборотам и по первому обороту на восток. Наступил день, когда он стоял у того места, где колесо впервые явилось на американскую почву, вынырнув из океана. Дальше след терялся.

Компас и карта — старые друзья исследователей и пионеров — показали ему, где можно было его отыскать. Он принял во внимание все возможные отклонения и в широком масштабе взял под обзор все западное побережье Европы от Лиссабона до Дронтгейма.

После дневного перелета через океан он очутился в Шербурге или, вернее, у того места, где когда-то стоял Шербург. Его путешествие вдоль побережья, совершаемое первобытным способом, пешком и на лошадях, было продолжительным и опасным. Надо было подвигаться по самому берегу, по запушенным дорогам, через опустелые после войн и колеса местности, с трудом добывая себе пропитание. У Кале он перешел зону второго оборота, и здесь его поиски стали более тщательными. Юго-западное побережье Англии казалось ему местом, более подходящим для его цели, но он оставил исследование Англии до будущего, решив сначала объехать Ирландию.

Дюны, сотни раз затопленные приливами, казалось, не носили никаких старых следов. Но он упорно двигался вперед и, как всегда, когда разум и инстинкт руководят человеком, добился своего. В нескольких милях от Клифтона, на прибрежных холмах был след, аналогичный тем, которые он уже столько раз наблюдал в разных концах земли.

Это была неглубокая и узкая колея, но вода в ней все еще дымилась зеленоватыми испарениями и красный осадок покрыл кончик его палки, когда он опустил ее в воду. С бьющимся сердцем он поднялся вдоль колеи по холму. В двух верстах от берега след делался совершенно незаметным, но заржавевший металлический круг с поршнями и проволоками лежал в нескольких саженях в стороне, полузанесенный песком.

Вдалеке, в расстоянии двух верст, стоял одинокий дом, имевший, как и все кругом, вид запустения и заброшенности. Дарната, двигаясь как во сне, медленно направился к дому. Полустертое имя инженера Идолы было написано на его воротах.

Женская фигура в другом конце двора выгоняла в поле коз. Женщина была в грубой одежде, с головой, повязанной платком, из-под которого не было видно ее лица, но в ее движениях Дарната узнал Юлию.

— Я — Дарната, — сказал он, идя ей навстречу. — Вы не звали меня, но судьба привела меня в ваш дом. Хотите ли вы, чтоб я остался тут?

— Хочу ли я, чтоб вы остались со мной? — ответила Юлия, вглядываясь в его сияющие влюбленные глаза. — Мой единственный друг…

И она протянула ему руку, которую он, как и в былые дни, не сразу решился взять в свои сильные смуглые руки…

Он стоял теперь на пороге счастья, и мир открылся ему во всем своем великолепии, как открывается однажды в жизни всему живому и любящему. В этом мире сияло солнце, и лучи его ослепили Дарнату. И были дни, когда он старался не думать об узкой кровавой полосе, начинавшейся в нескольких верстах от дома, где он отдавался своему счастью.

Но однажды, Юлия, рассказывая о своем отце, протянула ему номер старой газеты с сообщением о его гибели. Дарната прочел описание смерти Идолы, но от него не укрылось и другое стоявшее в номере сообщение о столбе воды, движущемся через океан в направлении на Америку, и очевидная, несомненная связь между этими двумя явлениями с удесятеренной силой воскресила в нем его старое страстное желание разгадать тайну колеса, о которой на короткие дни он позволил себе забыть.

И Юлия, с беспокойством вглядывавшаяся в его изменившееся лицо, поняла, что с ее возлюбленным произошла перемена. А еще позже об руку с Юлией Дарната вошел в кабинет инженера Идолы в верхней части дома. Полки, уставленные приборами, бесконечные шкафы с книгами, горы исписанной бумаги — были подножием изумительной тайны Магнуса Идолы, и Дарнате надо было сдерживать себя, чтобы не очень обнаруживать перед Юлией своего мучительно острого интереса к каждой разбитой реторте, к каждому клочку бумаги, которые все должны были вести к одной единственной разгадке.

С деланным спокойствием и с быстро бьющимся сердцем, обнимая Юлию, Дарната обошел комнату и сел за письменный стол Идолы. Пожелтевший листок блокнота с надписью К1.1-32 все еще лежал на столе с самого верху. Дарната смотрел на него сосредоточенным полусознательным взглядом.

— Это последние написанные отцом, слова, — сказала Юлия, осторожно притрагиваясь к драгоценному клочку бумаги, и удивилась, каким жгучим огнем вспыхнули вдруг при этих словах глаза ее возлюбленного.

_{— Это последние, написанные отцом, слова, — сказала Юлия.}

Загадочный шифр завладел воображением Дарнаты. Он сиял для него во тьме и свете, он читал его в зрачках Юлии. Но потребовалась ночь и день и еще ночь мучительного напряжения всех способностей, прежде чем он осмыслил его значение.

Утром третьего дня, после проведенной без сна мучительной ночи, Дарната снова был в кабинете Идолы. Он оглядел номера шкафов и полок, пододвинул к одному из них приставную лестницу и уверенно протянул руку к ящичку на самом верху. Папка с надписью «Колесо» была в его руках.

Последняя, написанная Идолой, страница лежала перед ним. Загадка колеса умещалась в нескольких строках.

Формула колеса. Химическая формула с включением непонятных букв.

Путь колеса. Прямая линия с уклоном в один градус на половину длины тропика.

Когда остановится колесо. Никогда, если только оно не попадет на свой собственный след.

Состояние полубезумья-полупрезрения охватило Дарнату, когда он оторвался от чтения последних слов Идолы.

Несколько раз он повторял вслух:

— Если только оно не попадет на свой собственный след…

Долгое время он сидел за столом Идолы в глубокой задумчивости. Отражения всех чувств проходили по его лицу: торжество, уверенность, подавленность, отчаяние. Но когда он встал из-за стола, он был уверен и спокоен.

— Еще двадцать дней, — сказал он, кладя на место папку «Колеса».

Формула колеса, всеми буквами отпечатавшаяся в его мозгу, жгла голову.

Он обнаружил в этот день бешеный интерес к географическим картам, математическим вычислениям и огромным цифрам расстояний и скоростей. Ему нужны были последние телеграммы со всех концов света. Глобус с нанесенной на него тонкой спиралью, красной резьбой обходившей мир, был в его руках и от него не отрывался его воспаленный взгляд. Юлия в тревоге наблюдала его, заражаясь его огнем.

Он уехал от нее так же неожиданно, как и явился, и, уезжая, назначил день и час, когда он вернется. Юлия сосчитала, сколько дней она должна была оставаться одинокой, и насчитала двадцать один день.

Но она не была одинокой. Потому что очень скоро имя Дарнаты, выступившего на борьбу с колесом, стало долетать до нее со всех концов света, было у всех на устах. Несмотря на свою молодость и относительно небольшие знания, Дарната стоял теперь во главе Комитета Колеса. Он сумел убедить руководителей Комитета поручить ему главное начальство в борьбе с колесом и дать ему для этого все полномочия. Он не дав^ал никаких обещаний и не открывал карт, но в его поведении была уверенность и сила, и ему поручили работу, которая оказалась не под силу самому Нордену.

В несколько дней мириады людей и машин были двинуты в Азию, к подножию Гималаев, вблизи Кабадьяна, где зона двадцать первого оборота была в минимальном расстоянии от предполагаемого направления колеса. Была проделана чудовищная работа, при которой естественные и искусственные заграждения должны были постепенно перевести колесо на его старый, однажды пройденный им путь. Весь мир с волнением следил за этой работой, и день, когда колесо, пущенное по старому пути, стало стремительно замедлять свой ход, был праздником во всем свете. У Кабадьяна, пожирая само себя, колесо остановилось. Местность далеко кругом превратилась в печальнейшую из пустынь, но колесо стояло.

Дарната вернулся к Юлии. Папка с надписью «Колесо» все еще лежала в ящичке на самом верху. Но никогда, ни в момент их встречи, ни впоследствии Дарната ни словом не обмолвился жене о человеке, чьим именем была подписана формула колеса.

— Дело гражданина Волина.

Народный судья пошептался с заседателями и раскрыл папку.

С первой скамьи, как подброшенный пружиной, вскочил гражданин неопределенных лет, с застывшей на лице прищуренной улыбкой и, поманив пальчиком кого-то из зала, стал налево от судьи.

Вслед за ним из публики вальяжно выплыла полная дама с медно-красными буклями. Дама, поправив на ходу свои букли, стала позади гражданина, с явно невыполнимым намерением спрятаться за его тщедушную фигурку.

Из противоположного угла поднялся, нервно подергиваясь, бледный человек, лет 28. Он остановился по другую сторону судьи и немедленно, с сосредоточенным вниманием принялся разглядывать свою шляпенку — пыльную, бесформенную, какие часто попадаются в мусорных кучах.

Судья наскоро пробегал бумаги.

Наступившая пауза, несомненно, являлась паузой переживания для всех троих.

Улыбающийся гражданин морщил свое лицо, все в мелких бороздках, похожее на географическую карту и в то же время, как нечто очень лакомое, добросовестно жевал свою остренькую бородку. Его фигурку облегал, бывший когда-то форменным, сюртук, засморканный и замусоленный, как кухаркин передник, с которого, однако, аккуратный владелец, в свободную минуту, сдунул две-три пушинки.

Притаившаяся позади него дама проворно облизывала неестественно яркие, пухлые губы, осторожно сморкалась во что-то, спрятанное в муфте, — хотя было лето, — глубоко, с присвистом вздыхала и время от времени, ухватив себя одною рукой за прядку на виске, другою — ловко взбивала ее в пышный бутон.

Судья закончил просмотр дела и поднял глаза.

Все трое зашевелились.

Бледный человек отвел глаза, полные тоски, к раскрытому окну, откуда плыл убаюкивающий гул большого города.

Дама лишний раз взбила височки.

Гражданин в сюртуке переложил бородку в другой угол рта, обсосав с улыбкой образовавшийся на конце мышиный хвостик.

— Кто потерпевший? — спросил судья.

— Я, гражданин судья…

Бородка дружелюбно заулыбалась, ласково кивая суду.

— А вы — свидетельница? Где вы там прячетесь, гражданка? Станьте ближе. Ваша фамилия Курицына?

— Курицына, господин судья. Курицына, а не Курицына… К вашим услугам… Курицыны — очень старинная фамилия, — жеманно поправила дама, выступая вперед и слегка приседая.

— Здесь господ нет. Я — народный судья. А Курицына или Курицына — от этого ничего не изменится. Потрудитесь на время оставить зал.

— Извиняюсь…

— Не в эту дверь… — судья указал на другую дверь.

— Извиняюсь…

Дама, одной рукой подбадривая височки, а другой на отлете держа муфту, картинно удалилась.

— Потерпевший, ваша фамилия?

— Кутейников, Валериан Валерианович, 54-х лет, бывший чиновник департамента неокладных сборов, а ныне — пролетарий чистейшей воды, так сказать. Под судом и следствием не был…

— Не торопитесь. Женаты?

— Холост, так сказать.

— Где проживаете? Беспартийный?

— Стою на платформе советской власти.

— И в партии состоите?

— Не имею удовольствия, так сказать. Не по моей вине…

В публике послышались легкие смешки.

Оба заседателя, повидимому, рабочие, улыбались.

— Род занятий? — продолжал судья.

— Безработный, член союза совработников.

— А потом занялись торговлей? Какой же вы безработный?

— Относительно, так сказать, гражданин судья, — бисером рассыпался словоохотливый гражданин. — В виду стесненных материальных условий, вызванных предшествующим бурным периодом, я, так сказать, из соображений повседневного обихода, продаю иногда некоторые вещички из домашнего скарба, на перекрестках улиц, так сказать…

— Говорите о деле, да покороче.

— В двух словах, гражданин судья, дабы не утомлять вашего внимания, так сказать…

Человечек глубокомысленно прищурился на оба глаза, географическая карта выступила рельефнее, губы заработали над мышиным хвостиком.

— Ну, как было дело?

Исходя из вышеприведенных соображений, в день 5-го числа сего месяца я находился на углу проспекта Нахимсона и Кузнечного переулка. В этот достопамятный день, указанная топографическая точка города Петрограда, так сказать, кишмя-кишела многолюдною толпою. Публика аховая, за ней смотри в оба, того и гляди, что нибудь утянет, так сказать. В оный день на руках у меня находился будильник женевской фабрики Генделя и Гелера, некоторые хирургические инструменты для зубоврачебного употребления…

_{Публика аховая, того и гляди, что нибудь утянет.}

— Короче.

— … и вот этот самый замечательный фотографический портрет, находящийся в данную минуту перед нами на столе. Сей гражданин в рыжем пальто, подошедши ко мне и справившись о цене, долго любовался совершенствами портрета. У Марии Петровны Курицыной, моей соседки по летучей лавочке, гак. сказать, в тот день были на руках некоторые драгоценные вещицы. Подошедший к ней покупатель отвлек наше внимание, так сказать…

— Короче. Ближе к делу.

— В двух словах, гражданин судья. Когда я повернул удивленные взоры, — замечательный портрет исчез, а с ним вместе — и гражданин в рыжем пальто, так сказать. Оглядевшись, я узрел их весьма примечательную шляпочку на другой стороне улицы и мы с Марией Петровной бросились за ними по кровавым следам, так сказать. Поймавши гражданина за рукав, я вытащил у них оное поличное из кармана вот этого самого рыжего пальто и вежливо пригласил товарища милиционера, так сказать. Мой рассказ окончен.

Кончив записывать, судья кивнул Кутейникову на бумагу:

— Подпишитесь.

Тот взял перо, тщательно вытер его об волосы, потом, обмакнув снова, обстоятельно расчеркнулся.

Судья обратился к обвиняемому:

— Ваша фамилия Волин?

— Да-с.

— Имя, отчество?

— Петр Петрович.

— Сколько лет?

— Двадцать девять.

— Женаты?

— Был-с.

— Что — был-с?

Волин откашлялся. Проглотил что-то мешающее говорить и пояснил:

— Был женат-с. Моя жена умерла полгода тому назад на острове Мальте.

— Мальте? — удивленно переспросил судья.

— Да-с. На острове Мальте, в Средиземном море, от злокачественной лихорадки.

— Зачем это ее туда занесло?

Волин снова кашлянул в руку.

— Неправильно понятая обстановкам… Мое личное безумие-с… И трусость…

— Что у вас все — эс да эс, — неприятно слушать. И неблагозвучно, — мягко заметил судья.

— Извините… От робости… И потом, картина страданий близкого человека сильно повлияла на мои нервы… Трудно владеть собой…

— Так, значит, и вы были вместе с зашей женой на Мальте?

— Был-с. И еще во многих местах.

— Когда вернулись в Советскую Республику?

— Три месяца.

Судья с любопытством оглядел путешественника. Тот потупился, покраснел, и принялся щипать шляпенку.

Судья почти ласково, без ударений, продолжал:

— Вы обвиняетесь гражданином Кутейниковым в том, что 5-го сего месяца, на улице, пытались присвоить себе вещь, принадлежащую последнему, а именно: женский фотографический портрет кабинетного формата, оправленный в слоновой кости раму и снабженный выпуклым стеклом с золотым ободдом. Вот этот самый…

Судья повернул лицом к обвиняемому вещественное доказательство его вины. На Волина взглянула из изящной рамочки молоденькая, миловидная блондинка, со вздернутым носиком, кокетливо утонувшая в боа из перьев.

Обвиняемый побледнел еще более. закрыл глаза и, чтобы не упасть оперся о конторку.

— Признаете себя виновным? — спросил судья после небольшой паузы.

Наступила новая пауза. Наконец, подсудимый медленно покачал головой и тихо ответил:

— Нет.

— Позовите свидетельницу.

Бородка гражданина Кутейникова ловко выскользнула изо рта, он кому-то весело подмигнул, — не то судье, не то его молчаливым товарищам, — и бросился к двери.

— Мария Петровна, пожалуйте!

Вплыла свидетельница и сразу принялась за свои височки.

После обычных вопросов, судья спросил:

— Что вы можете сказать по этому делу?

Дама рассказала в общих чертах то, что уже было известно от потерпевшего, добавив в виде заключения:

— Глаз у меня молодой, зоркий, я первая заметила в толпе рыжее пальто и замечательную шляпу этого господина. Чтобы не дать ему скрыться, я схватила Валериана Валериановича за руку и увлекла

_{— Я схватила Валериана Валериановича за руку и увлекла его…}

При последних словах дама почему то смутилась и усерднее прежнего принялась за букли.

Обвиняемый стоял с закрытыми глазами, придерживаясь за конторку.

Гражданин Кутейников торжествующе жевал бородку.

Судья кончил записывать.

— Свидетельница, подпишитесь. Теперь можете сесть.

Г-жа Курицына с достоинством опустилась на скамью первого ряда.

— Обвиняемый, ваше последнее слово.

Волин молчал, тяжело дыша.

— Что же вы молчите? Признаете себя виновным в присвоении вещи, вам не принадлежащей?

— Не признаю. Эта вещь — моя собственность.

Бородка захихикала. Букли возмущенно фыркнули, взглядом аппелируя к публике.

— Каким образом, объяснитесь, — сказал судья.

Обвиняемый помялся, вытер испарину, выступившую на лбу, и громко почти выкрикнул.

— Это… Это портрет моей покойной жены.

_{— Это… это портрет моей покойной жены!}

Географическая карта на лице гражданина Кутейникова слиняла.

Судья поднял брови и переглянулся с заседателями.

— Чем вы это докажете? — спросил он.

Обвиняемый беспокойно задергался.

— Чем? Не знаю… Жена умерла… Мы уехали… Впрочем, на обороте карточки должна быть надпись: «Дорогому Пете на вечную память. Аня..».

Судья вынул фотографию из рамочки, осмотрел и передал своим товарищам. Те тоже осмотрели.

— Что же, эта карточка была у вас похищена? — спросил судья.

— Нет. Она осталась в моей квартире.

— Когда вы ее там видели в последний раз?

— Осенью, 1917 года.

— А после этого?

— Меня не было в Петрограде. Я эмигрировал.

— Что же сталось с вашей квартирой?

— Не знаю. Я не справлялся… По возвращении я только… вечерами иногда… гулял мимо… Смотрел на окна, где мы… Где мы были когда-то… счастливы… — еле слышно докончил обвиняемый.

— Где помещалась эта ваша квартира?

— Загородный, 72-6, квартира 139.

Судья справился в протоколе.

— Потерпевший также проживает по указанному адресу?

Гражданин Кутейников изящным жестом закрутил бородку:

— Совершенно верно, так сказать. Как пролетарий, не имеющий места жительства, вселен жилищным отделом в указанную бесхозную квартиру еще в 18-м году, так сказать. Однако, считаю уместным присовокупить, что оный портрет приобретен мною на рынке, за кровные средства, так сказать.

— Почему вы, гражданин Волин, избрали такой странный путь для получения портрета назад? — спросил судья.

— Не знаю… Приобресть иначе я не мог… Я не мог знать, каким путем портрет попал на рынок… Мне он бесконечно дорог, как воспоминание… Искушение было так велико… Я чувствовал, что делаю нехорошо, но не видел здесь преступления…

— Может быть вы объясните суду, что заставило вас оставить свою квартиру?

Волин сжал ладонями виски и быстро заговорил:

— Мы бросили все и уехали… Бежали… Зачем? Почему? Я задавал себе эти вопросы тысячу раз и не нахожу на них ответа. Это было безумие. Паническое безумие. Ведь я ни перед кем, ни в чем не чувствовал себя виноватым! Мой род занятий самый мирный, — я дантист. Летом 1917 года только женился. И верьте мне, я боялся не переворота, а чего-то, что было незримо разлито в воздухе. Потребность куда-то бежать, спрятаться от чего-то неведомого, непостижимого, была выше моих сил. Мое безумие передалось и жене. Могу я, гражданин судья, остановиться на этом подробнее?

— Пожалуйста, говорите, — разрешил судья.

— На наше решение бежать — все равно куда — повлиял один незначительный случай. Мы шли с женой по улице, дело было еще почти днем. Из ворот одного дома, недалеко от нашей квартиры, с воплем выбежала какая-то растрепанная женщина. За ней гнался пьяный человек с ножом в руках. Женщина упала на панели и закричала еще пронзительнее. Человек с ножом повалился на нее. Рядом завизжала какая-то проходившая мимо дама. Улица огласилась безумными криками. С моей женой сделалась истерика… Случай, как видите, самый пустячный, но он решил наш отъезд из Петрограда. Наскоро собрав кое-какие ценные вещи, мы пробрались в Киев. Там обстановка была кошмарная. Мы бросились на Кавказ и угодили в самое пекло анархии. Началось сумасшедшее метание — с Кавказа на Волгу, оттуда — снова на Кавказ, затем в Туркестан, назад в Украину и, наконец, в Крым. Я не буду останавливаться на пережитых нами ужасах. Однако, самое ужасное было еще впереди. Мы очутились в Севастополе, где жили некоторое время, страшно нуждаясь. После поражения Врангеля, в Крыму все население, все живое охватило массовое помешательство. Это явление еще не исследовано, но это, без сомнения, худшее, что может постигнуть людей. В общей лавине безумия, когда люди рвали друг друга, как дикие звери, мы были втиснуты в какую-то пловучую зловонную клоаку и в угольном трюме, в условиях, не поддающихся описанию, добрались до Константинополя. Человеческий образ нами был давно утрачен, мы понемногу теряли и человеческие чувства. Жизнь перешла в сплошной непробудный кошмар. Все, что можно было продать, мы продали и съели. Над нами висела голодная смерть, не знающая пощады. Я понемногу впадал в оцепенение и с тупым равнодушием ждал роковой развязки. Однажды жена вернулась поздно ночью и молча подала мне золотой. Я молча же одобрил ее поступок. Так продолжалось некоторое время, пока я не заболел нервным расстройством. Я не мог выходить на улицу: город представлялся моему расстроенному воображению чудовищным зверем, пожирающим живые человеческие существа. Жена решила увести меня из Константинополя. У ней нашлись какие-то знакомые греческие матросы и она уговорила их взять нас на пароход. Спрятанные в трюме, мы добрались до Салоник. Свое пребывание здесь я вспоминаю только отдельными просветами. Я бродил по городу, клянчил милостыню, изредка что-нибудь работал. Не пренебрегал и воровством, но только — съестного. Жена опускалась все ниже. Пошли частые, холодные дожди. Тогда мы целыми сутками, голодные и оборванные, сидели в дырявом сарае, куда тихонько забирались на ночлег и, обнявшись, плакали. Я был болен душевно, жена заболела физически. У нее начались жестокие ознобы с сильными головными болями. Здесь судьба однажды улыбнулась нам. Роясь в разных отбросах в порту и подбирая арбузные корки, я поднял тряпку, в которой оказались деньги, — турецкие и греческие, — по русскому курсу рублей двести золотом. Первою мыслью было — вернуться в Россию, однако оттуда до нас доходили самые невероятные слухи. И мы побоялись. Жена говорила по-французски. В Алжир отправлялось одно состоятельное греческое семейство, из случайных знакомых, которое подало мысль жене попытать счастья в Алжире, обещая кое в чем помочь. Мы с радостью ухватились за эту мысль, хотя и были оба больны. Дорогой у жены выяснилась очень опасная форма какой-то злокачественной лихорадки и мы вынуждены были высадиться на Мальте.

Через неделю беспрерывного бредового состояния, жена умерла у меня на руках. В тот же день я заболел острым нервным расстройством. Меня поместили в госпиталь Красного Креста. Оправившись немного, я вновь очутился на улице, уже один, без друга, без языка и почти без копейки, так как от моей находки уже ничего не осталось. Случайно, через соседа по койке в госпитале, я познакомился с одним русским, бывшим офицером царской армии, он плавал кочегаром на греческом угольщике. Судно шло в Грецию и я, за обед и ужин из матросского котла, устроился чем-то вроде помощника кочегара. Мой новый знакомый, как и я, всею душою рвался в Россию. По предварительному сговору, мы покинули судно во время стоянки на острове Лемносе, где было много русских. Оттуда, с бывшими врангельцами, я добрался до России.

Рассказчик замолчал.

Судья тихо переговаривался с заседателями.

Кутейников задумчиво накручивал свою бородку на палец и, подавшись вперед, всматривался прищуренными глазками в жизнерадостное лицо портрета.

Публика в зале присмирела, находясь еще под впечатлением рассказа подсудимого.

Только свидетельница Курицына несколько нарушала тишину, громко сопя и сморкаясь в муфту.

Народный судья склонился к заседателям, тихо переговорил с ними, вскинул спокойные, умные глаза на обвиняемого и громко огласил приговор, окончив его словами:

— Гражданин Волин, вы свободны. Можете итти.

Обвиняемый медлил, как бы не доверяя своим ушам.

— Можете итти, — повторил судья. Волин провел рукой по волосам, поклонился и, пошатываясь, направился к выходу.

Кутейников быстро протянул руку к портрету.

— Гражданин судья, вы разрешите, так сказать?

Судья еле заметно пожал плечами:

— Возьмите…

Потерпевший схватил портрет и догнал в дверях Волина:

— Молодой человек, вы забыли портретик, так сказать…

Бэзиль Лешоу проснулся очень рано, в своей маленькой комнатке «от хозяйки». Спать не хотелось. Болела слегка голова, и яркое мартовское солнце раздражало слишком горячим светом.

Лешоу быстро встал и также быстро оделся. На столе лежала записка, оставленная, видимо, с вечера (он пришел ночью и разделся, не зажигая огня): хозяйка в очень энергичных выражениях требовала плату за комнату. Он вздохнул: «начинается»… и, стараясь не шуметь, вышел на улицу. Было тепло и тихо, как бывает хорошим весенним утром. Пересчитав деньги, он быстро пошел в кафе, где рано утром собирались шофферы, извозчики, кондукторы, взял газету, заказал чай и уселся в дальний угол. Он любил этот ранний утренний час, когда город только просыпается, такой чистый, и газета пахнет свежей краской. Он привычным глазом пробежал первый лист и отложил газету, торопясь выпить первый глоток горячего чаю.

Да. Его жизнь за последний год сложилась отвратительно. Небрежный вообще в денежных делах, он увлекся карточной игрой, и систематические проигрыши его быстро выбили из седла, погубили его, он растерял дела и не заметил, как наделал кучу долгов, после того как все, что могло быть продано, было продано.

Конец наступил быстро. Не было ни денег, ни вещей, ни заработка — остались крупные долги и неумолимые кредиторы. Потянулась тяжелая, непривычная жизнь: его преследовали кредиторы, хозяйка грозила выселением и пр. пр. Сколько оскорблений, презрительных суждений, притворных сожалений, стоющих пощечины. Весь день он бегал в поисках заработка и ночью-поздно, ночью-часто голодный пробирался к себе в комнату и, стараясь не шуметь, раздевался впотьмах и ложился измученный, злой. А утром нужно было уходить рано, чтобы избежать неприятных визитеров. И так изо-дня в день, изо-дня в день. А работы не было и приходилось прибегать к мелкому, унизительному кредиту и не брезговать грошовым заработком. Ему нужна была передышка для спокойной работы, а ему не давали этой передышки. Нередко он собирался послать всех к чорту и предоставить все своей судьбе… Ну, суд. Пусть! Неприятно, но зато сразу, решительно. Что-ж делать? Проиграл — плати. Но кредиторы не хотели суда и расчитывали только на его заработки и сидели у него на шее. В конце концов, он не мог обвинять их: они хотели только получить свои деньги. Он вздохнул и снова взял газету. Большое объявление посредине текста привлекло его внимание:

«10.000 долларов

наличными немедленно выплачивается лицу, которое согласится спуститься с аэроплана (высота 1.000—1.500 метров) на спасательном аппарате, изобретенном инженером Матью».

Далее стоял адрес, куда следовало (Обратиться для переговоров и ознакомиться с условиями.

Лешоу улыбнулся: вот та сумма, которая устроит его. Она вернет ему возможность спокойной работы, поможет распутаться с долгами, словом — спасет его. А риск? Риск — жизнь. Вся, целиком, поставленная на одну карту. Слово «карта» вызвало представление об этих маленьких, блестящих кусках картона, с мягким шелестом падающих на зеленое сукно, и то непередаваемое ощущение, когда вскрывают карты, ударило, как вино, в голову.

— Крупная игра Бэзиль, — пробормотал он. — Вздор, это не способ поправить дела, да к тому же, вероятно, желающих найдется не мало. Это не для него.

Он отбросил газету, но через секунду опять взял ее и еще раз перечитал объявление. Настроение было испорчено — он был отравлен этой газетой, и объвление влекло его к себе, как бездна. Цифра 10.000 мелькала перед ним, переплетаясь с его мыслями. Он встал и вышел, тут же, при входе, купил бессознательно газету и направился в городской сквер.

По существу, ему нужен был случай быстрого «обогащения», иначе, при сложившихся условиях, не выпутаться. Уехать? Нет и нет! Скрываться еще в худшей обстановке? Никогда!

Что собственно ему мешает рискнуть? Цена жизни? Ну, пожалуй, не это. Он страстно любил жизнь и ее радости, но по натуре был немного Фаталист и… игрок. Может быть, жизнь приготовила для него крупную ставку, максимальную ставку в 10.000 долларов против жизни. Стоит сыграть!

Близкие? Он одинок.

Друзья? У него их не было с детства, а приятели не могли итти в счет.

Женщины? Ф-ф-фа! Их было слишком много в его жизни, этих прелестных цветов, то нежных, то ядовитых, но в этом случае они не могли влиять на его решение.

Но было что-то, что протестовало. Животный страх? Пожалуй! Но больше того — остатки свободной, разумной воли, не совсем утраченной в чаду азарта и в чувстве отчаяния. Ум допускал потерю денег, чего угодно, но не жизни — это был слишком глупый способ поправить дела. Идя в этом направлении, можно было додуматься до преступления. Лешоу сидел, не отрывая глаз от газеты, как зачарованный. Потом быстро поднялся, сложил газету и решительно направился к выходу. И чтобы ни одна мысль не отвлекала его от принятого решения, он напевал вполголоса свое любимое:

«Любовь везде одна, как солнце».

Инженер Матью был высокий, представительный господин с уверенными» спокойными манерами.

— Сегодня, несмотря на ранний час, вы уже — третий, — сказал он Лешоу в своем маленьком кабинете. — Один был очень простой, какой-то чернорабочий, он полагал, вероятно, что, ему придется быть только мертвым грузом, а второй… разочарованный субъект… ему нужна, видите-ли, психическая встряска. Ни тот, ни другой не подошли. Мне нужен человек, который любит жизнь и хочет жить. Нужно, чтобы он, как я, понимаете ли: как я, понял идею аппарата, поверил бы в него, как я сам, и чтобы у него не было другой мысли, другого желания, другой веры, как вера в успех моего дела. Ну, а теперь скажите, что побудило вас, интеллигентного человека, рисковать жизнью за сравнительно некрупную сумму…

Лешоу не колебался: он откровенно разсказал инженеру про свое положение, не скрыл своей страсти к азарту, и, слегка волнуясь, просил Матью принять его кандидатуру.

Матью все время сочувственно кивал головой и вдруг, после минутного молчания, как-то утратил свой уверенный вид, ближе сел к Лешоу и, понизив голос, сказал:

— Вы — то, что мне нужно. Откровенность за откровенность. Я убил на это изобретение все свои деньги. Те деньги, что назначены в премию, — мои последние деньги. Если опыт не удастся, я конченный человек, если удастся — я разбогатею. Может быть, вы скажете, что в этом случае лучше рискнуть самому. Я долго думал об этом и решил потому не пробовать самому, что я верю в успех Это не логично, но это так. Вы поймете, если вдумаетесь. А теперь пройдем к аппарату и, если договоримся, кончим сейчас же.

Он повел Лешоу в соседнюю комнату и принялся объяснять ему устройство аппарата, который висел посреди комнаты на тонком тросе. Лешоу был человек с воображением и его заинтересовало простое и остроумное устройство аппарата. Он легко усвоил основную идею и обрадовал инженера Матью каким-то дельным замечанием. Они вернулись в кабинет.

_{Инженер объяснил Лешоу устройство аппарата…}

Матью обнял Лешоу за талию.

— Это дело вам подойдет. Вы по натуре игрок и смотрите на это, как на крупную ставку. При неудаче — что!.. — Он пожал плечами. — Это будет только крупный проигрыш, только крупный проигрыш.

Лешоу криво улыбнулся.

— Это очень остроумно, мистер Матью, но я люблю сам разбираться в психологической оценке своих действий. Я притом, — он сделал хороший, широкий жест, — я, честное слово, верю в эту вашу штуку.

— Ольрайт. Ольрайт. Теперь об условиях: повторяю, в том или ином случае вы получаете 10.000 долларов наличными немедленно. В первом случае, вы получаете лично, во втором — деньги вручаются лицу или лицам по вашему предварительному указанию.

— По духовному завещанию… — не мог не улыбнуться Лешоу.

— Я предоставляю вам самим подыскивать надлежащую оценку вашим действиям, — отпарировал Матью, — я излагаю только условия.

— Один вопрос: эта сумма не может быть, по надлежащему иску, обращена на уплату претензий моих кредиторов?

— Мы устроим так, чтобы этого не было.

— Но по закону…

— Мой друг, я уверен, что на всем земном шаре нет такого остроумного закона, действие которого не парализовалось бы «обходом» более остроумным. Закон мало подвижен, и жизнь опережает закон — это аксиома. Я гарантирую полную неприкосновенность этих денег. Последнее условие: вы сходите по этому адресу к врачу, он должен установить, отвечает ли состояние вашего здоровья данному опыту. А завтра, в восемь вечера, — у меня. Мы кончили. Я останавливаю свой выбор на вас.

Они обменялись крепким рукопожатием, и Лешоу вышел.

Яркий, пронизанный золотом солнца день блистал всеми красками голубого неба, перламутром маленьких облаков.

— Итак, кончено! Он, Базиль Лешоу решился подвергнуть свою жизнь безумному риску. Возвращаться — поздно. Le vin est tiré, il faut le boire! Вино открыто, нужно его выпить! А доктор? Может быть, он не позволит опыта? Лешоу заглянул в адрес и зашагал к доктору, стараясь заглушить липкий животный страх, что копошился где-то глубоко.

— Все в порядке, — довольным тоном сказал доктор и точно захлопнул крышку.

Приключений.

Все в порядке! Значит, Лешоу летит. Значит… Значит ставка принята, остается открыть карты. И вдруг ему мучительно захотелось близости человека, близкого общностью идей, наклонностей и духовных привычек. Единственный человек мог бы только она — Ирэн Скрайф. Их связывала странная близость. Иногда они не виделись месяцами и, встречаясь, чувствовали громадную радость. Словно и жили только мечтой о встрече. Но как у нее для него, так и у него для нее любое время было свободно. Они уезжали за город, вечером, когда воздух тих, и звезды украшают синий плащ ночи; прижавшись друг к другу, сидели на палубе маленького речного парохода, и темная вода сердито плескалась около них; бродили часами по картинным галлереям, или, повинуясь минутному капризу, заходили в храм и склоняли головы под звуки органа. А поздно ночью уезжали на окраину города, где оставались на одну недолгую ночь у старой Менни Ломм. Распаковывались закуски, хлопала пробка длинной бутылки, и так горячи были потом ее поцелуи. Ах, какая женщина Ирэн Скрайф! И никогда, никогда они не говорили о своей жизни, он не знал, что она и как она, она никогда не спрашивала его ни о чем. Им было хорошо вдвоем всегда, так стоит ли о чем спрашивать? Она так и говорила, смеясь:

— Ты меня любишь?

— Да, тысячу раз да…

— Я тебя тоже. Значит, нам больше совершенно не о чем разговаривать.

Он должен ее видеть. Случай исключительный, да к тому же он скучает без нее. Вот только, где бы достать хоть немного денег…

_____

— Знаешь, Ирэн, не то, что у меня не было другого выхода, но я, по натуре, не терплю затяжной болезни, а тут через полчаса все выяснится… если не для меня, так для других, — добавил он после паузы.

Они сидели на скамейке одной из задних аллей городского сада. Лешоу рассказал ей все спокойно, не рисуясь, не преуменьшая и не скрывая своего положения. Она слушала напряженно, только дрожь, пробегавшая по темным бровям, выдавала ее волнение.

Наступило молчание.

Ирэн сидела, опустив глаза. И вдруг по длинным ресницам скатилась слеза… другая. Лешоу задрожал: она любит его больше, чем он думал. И это молчание, и эти слезы сказали им больше тысячи фраз.

Она подняла голову и светло улыбнулась, смахнув слезы:

— Хорошо, Бэз, очень хорошо. Это в моем характере. Зубная боль лучше всего лечится хирургически. А ваши кредиторы? О, я придумала блестящую штучку. Она рассмеялась весело и немного злобно.

— В чем дело, Ирэн?

— Слушайте, Бэз. Вы должны заявить им всем, что вы идете на риск, на большой риск, но что они, во всяком случае, получат свои деньги. Но в том случае (она стала выбирать фразы), если им придется… если вы… ну, понимаете… если получить придется не от вас лично… они должны проводить вас… к месту вечного упокоения, и только тот получит деньги (она сжала его руки, прося прощенья за резкую определенность фразы), — только тот получит деньги, кто понесет гроб, только тот, не иначе.

Это было чисто по-женски, ядовито.

— Ну зачем это, ведь, в конце концов, они хотят получить только свои деньги.

— Пусть так, но вы это сделаете. Это будет компенсацией, кроме удовольствия уплаченного долга.

Лешоу рассмеялся:

— Будет так, как вы хотите, только потому, что этого хотите вы. Не будем говорить больше об этом. День хорош, вечер обещает быть хорошим, все хорошо уже по одному тому, что вы со мною.

— Едем. У меня сегодня много денег. Ну, ну, не хмурьте ваши брови. Наши отношения выше этой мелочи. Молчи… молчи… — она положила ему руку на губы и прижалась, заглядывая в глаза.

Никогда, кажется, они так не веселились, а ночью он вдруг опять почувствовал на своем лице ее крупные, горячие слезы.

Лешоу решил нигде не показываться до дня опытов, чтобы избежать праздных вопросов. Хозяйке он послал письмо, что он уезжает на неделю и, вернувшись, заплатит. Все кредиторы получили письма одинакового содержания: инженер Матью, по просьбе мистера Бэзиля Лешоу, сообщал, что он, Матью, принял предложение Лешоу, касающееся опыта за вознаграждение 10.000 долларов. Эта сумма (свободная от всяких посторонних претензий) будет выдана или мистеру Лешоу, или лицам, по его указанию, причем в списке, находящемся уже у него, Матью, значится фамилия адресата, но в этом случае адресат должен (как непременное условие получения денег) нести гроб с останками мистера Лешоу. «Очевидно (говорилось в письме), мистер Лешоу хотел дольше чувствовать около себя лиц, с которыми связывали его дела при жизни».

Письмо редактировала Ирэн Скрайф.

Потянулись дни крайнего напряжения. День Лешоу проводил с Матью, изучая аппарат и тренируясь для полета, бывал на аэродроме, совершил несколько подъемов, а вечером, у старой Мени Ломм, целовал прекрасные руки Ирэн, слушал ее веселую, остроумную болтовню и топил неумерший страх в сладкой отраве. Эти дни были самыми счастливыми во всей его жизни.

_____

Испытание изобретения инженера Матью было публичное и привлекло массу народа. Еще бы! При «удаче» можно было видеть человеческую кровь, а это — лучшее из зрелищ для сытых.

Лешоу был на аэродроме с утра, но вышел только за полчаса до опыта. Когда он, бледный, с нахмуренными бровями, шел рядом с Матью, раздались рукоплескания, сильно смутившие обоих.

В публике, допущенной к обозрению аппарата, Лешоу с чувством горького удовольствия увидел своих кредиторов: высокого Скриба, толстого, старого Натаниэльсона, маленького Грайна и еще три бесцветных личности. Он быстро подошел к Грайну, отвел его в сторону и сказал:

— Я подтверждаю, что вы все получите ваши деньги. Только сейчас прошу меня ни о чем не расспрашивать. Мне нужно беречь нервы.

Тот молча пожал ему руку и отошел.

— Бэзиль! — послышался невдалеке голос. Лешоу быстро оглянулся.

— Ирэн!

Они стояли, на секунду забыв окружающее.

— На всю жизнь! — прошелтала сна. — Живой или мертвый! For ever!

— Спасибо, Ирэн, за все, за все…

Он склонился к ее руке и быстро отошел.

Публику пригласили удалиться. Лешоу подошел к аэроплану и, пожав руки инженеру Матью и летчику, влез в гондолу. Он успел еще, когда аппарат дрогнул от движения пропеллера, послать в сторону махавшей ему платком Ирэн прощальный привет. В ответ послышались апплодисменты толпы, при чем энергичнее других апплодировали, кажется, кредиторы.

_{Ирен махала ему платком…}

Аэроплан мягко отделился от земли и начал забирать высоту. Все происходящее было сном для Лешоу. Стоит ему крикнуть и он проснется у себя дома или у старой Мени Ломм, рядом с Ирэн. И вдруг холод смерти, ужасной, страшной смерти, охватил все его существо. Долго сдерживаемый в тайниках мозга липкий страх вырвался и закричал голосом убиваемого зверя: «Не хочу! Не хочу!» На секунду сознание перестало существовать для Лешоу. Придя в себя, он закусил до крови губу, сжал кулаки: «к чорту!»— крикнул он куда-то внутрь.

Аэроплан был уже на высоте 1.500 метров.

По заданию, Лешоу должен был проделать следующее: по сигналу летчика, он должен был спуститься в аппарат, примонтированный внизу аэроплана, затем, сидя в нем, он должен был освободить аппарат от аэроплана, после чего первому предоставлялось падать с Лешоу вниз. Аппарат был сконструирован не по идее парашюта, а по идее противодействия силе падения силы горизонтального движения. Он приводился в движение мощной пружиной, составляющей главное в изобретении Матью. Таким образом, тогда как парашют, не раскрывавшийся в известный момент, обрекал пассажира на верную гибель, аппарат Матью позволял пользоваться им хотя бы в 10 саженях от земли, парализуя силу падения силой горизонтального движения. В дальнейшем имелось ввиду сконструировать аппарат наиболее компактным.

Лешоу повторял слова Матью: правая рука должна держать рычаг А горизонтального движения; не выпускайте его ни в коем случае: в нем ваша жизнь. Левой рукой, после освобождения аппарата, усильте нагрузку на рычаг А. Вам понадобится значительная сила для этого рычага. Когда перейдете в горизонталь, нажмите левой рукой рычаг В спирали, правую же не отпускайте: пусть ваша рука прирастет к рычагу горизонтального движения: в нем ваша жизнь и мой успех.

Теперь Лешоу не спускал глаз с летчика. Сердце его билось и по лицу катился пот, хотя тело стыло от холода. Летчик поднял руку. Лешоу осторожно спустился в аппарат. Он сразу почувствовал себя повешенным на тонкой нитке над бездной. Внизу была тишина и, если бы не движение отдельных групп, можно было бы подумать, что площадь безлюдна.

С минуту Лешоу смотрел вниз, потом взглянул на солнце, глубоко вобрал воздух, крепко взялся за рычаг и вдруг, решительно нажав рычаг спуска, ринулся в бездну…

Тот, кто видел спуск парашюта, знает, что первое впечатление — впечатление падения. Это длится мгновение, затем парашют развертывается и очень медленно опускается к земле. Здесь было не так: застывшая в ожидании публика видела, как от аэроплана, продолжавшего свой путь в облаках, отделилась какая-то точка и стремительно понеслась к земле. Остановить падение зависело от пассажира, и поэтому толпа, видя, что аппарат все падает и уже находится в последней четверти своего расстояния, решила, что гибель неизбежна. Нал аэродромом раздался тысячеголовый рев, и все опять стихло… И вдруг… аппарат как бы ударился о воздух, его отбросило в сторону, по обе стороны выскочили две лопасти и аппарат, страшно качаясь, стал кружиться по громадной спирали, снижаясь к земле.

_{Раздался тысячеголосый рык рев толпы. Аппарат страшно качаясь, стал снижаться…}

Инженер Матью, бледный, утративший свою солидность и спокойный вид, радостно крича, бежал к аппарату, где, не выпуская рычагов из рук, сидел Бэзиль Лешоу.

Он был в глубоком обмороке.

Публика давно разошлась с аэродрома. Около конторы видна кучка людей, оживленно жестикулирующих: это кредиторы Лешоу. Он сам сидит вдвоем с инженером Матью в конторе. Матью передал ему пачку денег и жмет руку.

— Все блестяще… вы не растерялись, вы спасли себе жизнь и мне репутацию. Я буду рад видеть вас постоянным моим сотрудником. О! Работы много впереди!..

Курьер просунул голову в дверь и пропищал:

— Письмо мистеру Лешоу…

Матью предупредительно передает записку: «жду у Мени Ломм». Это — Ирэн.

Лешоу слабо улыбается. У него странное состояние ужасной усталости: вот лег бы сейчас и спал долго, долго, и чтобы снов не было, а так — нирвана, небытие.

А Матью что-то говорит, а за дверью ждут кредиторы, корреспонденты пяти газет, а у старой Мени Ломм ждет Ирэн, милая Ирэн.

Нужно было выйти из этого состояния безразличия и не было сил. Помог случай: в дверь просунулась голова курьера, и он пропищал:

— Господа, ожидающие мистера Лешоу, просят напомнить о себе. Они беспокоятся.

_{— Господа, ожидающие м-ра Лешоу, просят напомнить о себе. Они беспокоятся.}

Лешоу вздрогнул, как от удара: они беспокоятся, они боятся, что я удеру через окно с этими деньгами, купленными такой ценой. Они беспокоятся? Ну, пусть побеспокоются побольше! Он вскочил и заходил по комнате. Перед ним промелькнула его жизнь последнего года: как он нуждался, а его преследовали, сделали адом его жизнь. Кончено! У него теперь деньги здесь, с ним, в кармане. С ними он начнет работать. И только из дела он уплатит долги, не раньше. А пока — ни копейки, ни гроша; они теперь замолчат, они знают, что получат свое. А теперь — к чорту, ни гроша! Он чувствовал неубедительность этих внутренних доводов и тем более раздражался. Он возьмет деньги, поедет сейчас к Ирэн, покажет ей все, а потом он будет работать и уплатит долги. И чтоб не думали, что он так жаден до денег, он завтра поедет в клуб, пусть увидят, как играет Бэзиль Лешоу. А сейчас отдать эти деньги, цену его жизни — он не может, не может. Пусть его судят, вешают, этих денег он отдать не может.

Матью, тревожно следивший за Лешоу, спросил:

— Мой друг, может быть, я могу вам чем-нибудь быть полезным?

Лешоу круто обернулся:

— Да. Вы можете очень выручить меня. Скажите… там… этим господам, моим кредиторам, чтобы они… убирались к чорту. Да… да, — подтвердил он, заметив недоумевающий вид Матью, — скажите, что сейчас я не в силах говорить. Ha-днях каждый получит свое.

Он проводил глазами Матью и стал одеваться. Образ Ирэн побледнел, и перед глазами носились маленькие кусочки картона, мягко падающие на зеленое поле.

А у подъезда медленно расходилась кучка людей, огорошенных, разочарованных, оскорбленных.

И еще больше усилило общее раздражение фраза старого Натаниэльсона:

— Я говорил, что для нас было бы выгоднее, если бы он разбился!..

…………………..

Брейд работал с медлительной кропотливостью. У него были способности к механике и всякие подобные приспособления всегда интересовали его. Лиса повадилась красть у него кур, и он теперь прилаживал к ружью особую пружину, чтоб убить хищницу.

Первое похищение было совершено несколько дней тому назад. В продолжение дня куры разгуливали в маленьком дворике, огороженном проволокой, а на ночь уходили, по обыкновению, в курятник. Брейд никогда не утруждал себя их запирать. Но, однажды, утром, он заметил отверстие между проволоками, а также нашел несколько белых перьев и следы лисицы на мягкой земле загона. Одна из его кур исчезла.

Эту ночь и следующую он, перед тем, как пойти спать, вышел и запер дверь курятника, но там у двери не было порога, и, несколько дней спустя, он обнаружил снова, что лиса побывала во дворе, прорыла себе дорогу под дверью и похитила еще курицу. Брейд окопал дверь, сделав толстую насыпь. В курятнике имелось окно, но Брейду но пришло в голову позаботиться о том, чтоб оно было закрыто. Окно было в трех — четырех футах от земли. Оно висело на петлях и открывалось сверху вниз. Спустя некоторое время, мародер вернулся снова, толкнул окно, спустился на ящики, служащие гнездами, и задавил третью курицу. На счастье лисицы, окно не закрылось плотно; она была в состоянии поднять его носом и удрать.

Брейд по натуре был человек кроткий, и он подумал, что лисе, вероятно, было трудно кормить своих детенышей. Но он решил все-таки отомстить ей за своих кур. На чердаке валялось старое одноствольное охотничье ружье, не бывшее в употреблении многие года. Дуло треснуло от набившегося в него снега. Брейд вытащил его, и с помощью маленькой пилки отрезал зазубренный конец. Он нашел, что курок заржавел, и принялся очищать его напильником и маслом, пока он не стал действовать свободно, а также вычистил затравочный стержень, куда клались пистоны; и затем снес в курятник ружье, молоток, пилу, гвозди и кусок доски и прикрепил ружье поперек двух пометов против окна, так чтоб оно находилось против входа на расстоянии десяти шагов. Ружье осталось пока не заряженным. В своем разнообразном хламе он нашел два маленькие металлические блока, части механизма большого сундука-ледника, который он сделал для своей покойной жены. Эти блоки он утвердил: один за прикладом ружья, а другой под окном. Веревку от удочки он, привязав к курку, пропустил через один блок, поперек сарайчика, и через второй затем укрепил ее к нижней части оконной рамы.

На это все ушло не мало времени, но Брейд не торопился. Высокий, худой, медлительный, он никогда не торс пился; медленно говорил, медленно мыслил, медленно действовал. Когда его несложный аппарат был укреплен, сделал пробу; взведя курок, он потянул окно внутрь, будто кто-либо толкнул его снаружи. Веревка натянулась, курок щелкнул, молоток упал.

Довольный результатом, Брейд зарядил ружье черным порохом. Даже на таком коротком расстоянии заряд должен был засыпать всю нижнюю половину окна; дробь должна была пробить старые досчатые стены.

«Кому-то достанется здорово», — решил он. Он положил ружье обратно, приладил пистон, но не поднял молотка. Достаточно будет времени на это после того, как куры усядутся на ночь. 11, по крайней мере, не будет опасно, если они заденут веревку. Он займется этим, когда он запрет их на ночь. Теперь было только половина четвертого.

Брейд собрал свои инструменты и прошел через двор, спугнув кур, обратно в мастерскую. Убрав молоток и пилу на место, он занялся кормлением скота. Двух свиней за гумном, кур, четырех гусей, сидящих в ящике на дворе, и лошадь в стойле. Коровы еще не возвращались с пастбища, когда он начал раздавать корм, но вскоре они показались на дорожке, и он навалил им сена, привязав каждую отдельно. Время от времени, работая, он тихо и дружелюбно беседовал со скотом.

Брейц жил в полном одиночестве на своей ферме, на склоне горы. Она была расположена вдали от большой дороги, и потому он редко видел людей. Только осенью охотники на куликов иногда оставляли свои автомобили у него на дворе, чтоб спуститься в ольховники, расположенные внизу. Вид с его фермы был восхитительный. Долина была покрыта густым лесом; налево, на расстоянии версты, серебрился пруд, а прямо против его дома склоны горного хребта поросли березой и темными кустарниками. Окраска листвы во все времена года представляла целую гармонию изумительных оттенков. Когда солнце садилось за вершинами, позади тома, — эти восточные склоны облекались в пурпурные краски, столь яркие, что созерцание их давало почти физическое наслаждение.

Кухня Брейда была также чиста, как и при жизни его жены, умершей прошлую весну. Сепаратор, выкрашенный в красную краску, прикрепленный к поту, стоял подле раковины; блестящие ведра, опрокинутые один на другой, стояли тут же под рукою. Он накачал воды из насоса и отправился в коровник, и методически принялся доить своих коров, обмыв их вымя водою, прижавшись к ним лбом, в то время, как молоко, шипя, лилось в пенящиеся ведра.

Коровы его не были очень молочны. Довольно хорошей породы, они питались лишь травою, сеном, или же свеклой, тыквой и брюквой, которые Брейд ростил в огороде за гумном. Все же они давали достаточное количество молока, так что даже Брейд имел избыток сливок для масла, которое он продавал в лавку. Он ездил в лавку каждый вечер, хотя бы только для того, чтобы получить газету на почте. Обычное течение его жизни мало изменилось со смертью его жены; пришлось только немного больше работать.

Кое-кто из молодежи города Фратернина высмеивал Брейда за то, что он сидит на этой ферме, так как всем известно было, что, несколько месяцев тому назад, он получил наследство. Его дядя, слывший богатым человеком, умер в городе; Брейд и его два брата поделили его имение. Местные сплетники называли разные суммы. Некоторые пустые болтуны оценивали долю Брейда в 50 тыс. долларов. Фактически же было немного более трех тысяч пятисот. Но и эта сумма могла бы соблазнить некоторых совершить путешествие, полное неожиданностей, в Бостон, но жизнь Брейда уже сложилась. Он оставался у себя в доме и попрежнему работал. Деньги его лежали в городе, в банке.

Единственное внешнее проявление его благосостояния была покупка пианино. Инструмент был из светлого полированного дуба. Оно стояло у западной стены гостинной маленького фермерского домика, старая вышивка висела над ним, рядом стояла качалка, а напротив — волосяной диван. Остальная мебель была, очевидно, очень старая, старая от времени, но мало потрепанная. Даже диван не лишен был некоторой прелести. Окна комнаты были небольшие и пропускали мало света, так что пианино находилось всегда в полумраке. На нем стоял в рамке женский портрет, портрет жены Брейда. Она была на фотографии женщиной средних лег и, казалось, утомленной.

Волосы, неестественно взбитые, придавали ей вид больной и несчастной; казалось, что она силится удержать в равновесии чашу на голове. Видны были только плечи и голова, но вы могли сказать совершенно уверенно, что руки ее были грубы и мозолисты от работы. Рядом с портретом стояла маленькая белая фарфоровая вазочка с букетом искусственных цветов — бессмертников. На пианино не было ни пылинки, верхняя доска была плотно закрыта, крышка была опущена и заперта.

В этот день перед тем, как начать готовить себе ужин, Брейд вошел в гостиную и, при свете угасающего дня, несколько минут, не двигаясь, созерцал пианино. Он казался человеком, благоговейно вошедшим в святое святых. Затем он подошел к нему и мягкой тряпкой, принесенной им из кухни, начал обтирать блестящую поверхность. Это была его обычная работа, исполняемая им дважды в день. Он любовно обтер его со всех сторон. Когда он снял с него рамку с портретом, то в этом движении проявилась какая-то неуклюжая нежность, что-то жалостное. Когда же он ставил ее обратно, в этом простом жесте чувствовалась драма, или это только так казалось. Вынув ключ из кармана, он открыл крышку и провел тряпкой по клавишам, вызывая какие-то неопределенные звуки. В такие минуты, казалось, он прислушивается к чему-то, что с трудом может уловить его слух. Когда он, наконец, покидал комнату и закрывал дверь за собою, эта закрывающаяся дверь напоминала спускающийся театральный занавес.

Жизнь Брейда была одной из тех трагедий, которые, в сущности, так обычны, мучительны и так мало понятны. Трагедия человека, который не в силах высказаться. Многие из нас изнемогают под бременем этого креста. Легко упрекать и осуждать, но трудно хвалить. Мы боимся казаться сентиментальными. А все же, как может маленькое расположение, откровенно выраженное другом, утишить иногда жизненную бурю.

Какой вред в том, что вы скажете вашему сыну: «ты — милый мальчик, и я люблю тебя», или вашему другу: «ты — один из наиболее порядочных людей, — я очень расположен к тебе», или, наконец, жене своей: «я люблю тебя горячо, дорогая»? Но многовековая привычка сковывает наши уста, мы молчим; пока, наконец, не наступит роковой день и не станет более того, которому мы хотели бы сказать столь многое.

Браки и прежде разбивались часто об эту скалу; многие хоть и избег. кораблекрушения, но все же пере жили длинную, жизненную трагедию. Из таких был и Брейд Миллер. Жители Нью-Ингланд — молчаливая порода, грубая, толстокожая, не способная легко воспламеняться. Их чувства глубоко зарыты. Брейд родился, без сомнений, вполне нормальным ребенком, жаждущим любви и ласк, привязанный, как пес. Но — он родился на ферме в Нью-Ингланд, и его родители сдерживались на пользу своего сына и с самого раннего детства никто никогда не ласкал его, целуя его лишь только при встрече и при прощании. Он полюбил Мей Стонмэн немой, молчаливой любовью; она же, будучи той же породы, ничего другого и не ждала. Без сомнения, первое время и у них были Минуты страсти, откровенного сердечного общения. Но, спустя несколько лет после свадьбы, минуты эти проявлялись гораздо реже. Каждый из них впал невольно в прежнюю апатию, настало время, когда поцелуй принес бы ему или ей лишь мучение и замешательство.

Нет доказательства того, чтобы Брейд был когда-либо жесток к своей жене; но жизнь на пустой ферме была, может быть, сама по себе достаточно сурова. Надо было работать — работы было достаточно для обоих. У каждого были свои обязанности; каждый, при случае, напоминал другому забытое им дело.

— Брейд, ты забыл починить крышу у трубы.

— Мей, я сказал тебе запереть курицу, она хочет сесть на яйца.

— Брейд, мне нужно еще дров для печки.

— Где молочное ведро, Мей?

У них не было детей; они были почти всегда одни, и бывали дни, что они не обменивались между собой ни словом, разве только при выполнении тяжелых домашних обязанностей. Зимой они вставали в шесть часов, а летом еще раньше. Мей приготовляла еду, Брейд работал вне дома. Когда темнело, наступал для них отдых, они читали вечернюю газету, которую Брейд привозил с почты, а затем, отупелые, шли спать. Хотя они и спали в одной постели, но это не имело никакого значения: они были так чужды друг другу, как если бы жили на расстоянии тысячи верст.

Мей девочкой любила играть на пианино своей матери, и иногда она пыталась уговорить Брейда купить ей инструмент; но, по натуре, он был чужд роскоши; он всегда грубо отклонял ее жалостные просьбы и, оправдываясь, называл их, несвоевременными. Он говорил, что деньги нужны на уплату налогов, что им нужно купить еще корову; что сенокос неважен, и придется прикупать сена на зиму. Мей покорно подчинялась холодному отказу. Иногда ей смутно казалось, что еслиб она могла изредка играть на пианино, она легко примирилась бы с меньшим количеством коров. Но ей было также трудно высказаться, как и ему, и она не находила достаточно ярких слов для выражения своих чувств. При том Брейд постоянно намеревался когда-нибудь купить пианино. Дело это просто откладывалось, откладывалось с года на год, на долгие годы — пока Мей не умерла.

Не было основания предполагать, что любовь Брейда к ней могла быть чем-нибудь другим, чем долголетней привычкой. Их ежедневное обращение было достаточно грубое и лишенное всякой нежности. Во время грустной церемонии погребения, от начала до конца, он сохранял невозмутимое спокойствие. Но когда, немного позже, смерть дяди дала ему возможность сделать покупку, он купил пианино и поставил его в свой одинокий дом. Это был его памятник ей. Сам он ничего в его устройстве не понимал; но его грубые пальцы любили прикасаться к клавишам и пробуждать мягкие звуки. Продавец, у которого он его купил, сыграл ему на нем.

Брейд заметил только: — «звучит красиво. Я его возьму».

Всем, кто удивлялся странной покупке, он давал только одно и то же объяснение: — «Мей всегда желала этого», — говорил он. — «Это всегда было ее желание иметь пианино».

Вернувшись в этот день в кухню, он приготовил себе ужин; сделал яичницу, сварил картофель, молоко, спек лепешки. Поев, он пошел в курятник и, так как было совершенно темно, и птицы уселись на ночь, он взвел курок старого ружья, запер и загородил дверь. Его трудовой день был окончен, предстояло единственное удовольствие его жизни. Он запрет лошадь в кабриолет и поехал тихонько на гору, в село Фратернине, в лавку Билля Бисселя.

Там было уже много народа. Одни столпились вокруг холодной печки, другие облокотились на длинный прилавок. Молодой Еверед, живущий за болотами, рассказывал Джими Саладину о Форелях, пойманных им в этот день в ручье за лугом. Билль Бельтер и Зеке Питкин, люди сомнительные, сидели, прижавшись друг к другу на скамье у печки и тихо беседовали. Ле Мотлей и Билль Биссель, оба зажиточные, держались в стороне. Когда Брейд вошел, они спросили его мнение о повышении налогов для исправления дорог в Фратернише. Он усмотрел ч этом новое уважение к своей особе, как к денежному человеку, и это польстило его. В то время, как они разговаривали, вошел в лавку через главную дверь никому неизвестный человек, купил полдюжины дешевых сигар у Энди Луатене и уселся рядом с Виллем Бельтерем. При его появлении говор умолк. Все следили за ним молча, ожидая, что он заговорит.

Этот человек имел вид горожанина; но одежда его была поношена, и наружность его не располагала в его пользу. Джим Саладин, имевший склонность к размышлению, более пытливо отнесся к новому пришельцу; он заметил, что хотя человек этот физически и казался сильным, но некоторая бледность указывала на то, что он давно но пользовался воздухом.

Брейд сделал несколько незначительных покупок. Ему нужен был еще мешок корма, но запас Билля был истощен, а посланный за товаром в город еще не возвращался, так что Брейду пришлось ехать через мост в другую лавку.

— Я вернусь обратно и возьму газету, — уезжая сказал он Бисселю.

Не успел он уехать, как все заговорили о нем. Все знали о полученном наследстве, но сумма была главной темой догадок.

— Вчера я слышал в городе, что один угловой дом его дяди приносил более тридцати тысяч, — объявил Зеке Питкин.

Ге Хенд, только что вошедший, спросил:

— Кто?

— Брейд Миллер!

— Бьюсь о заклад, что он наследовал не менее ста тысяч, — уверял Ге. Он был всегда большим фантазером.

— Нотариус мне сам говорил, что эта сумма была гораздо больше, — клялся Джо Рас. Он лгал только для того, чтобы насладиться впечатлением, производимым его вымыслами. Но незнакомец, сидящий рядом с Бельтером, не знал ни Джо Рас, ни Ге Хенд. Он наклонился вперед, дым его сигары застилал его глаза. Даже Джим Саладин не мог видеть их выражения.

— Брейд кое-что имеет и сам по себе, — заявил Бельтер.

— Он во всю свою жизнь не истратил ни цента, кроме как на это пианино, — подтвердил Ге.

Джим Саладин решил вставить слово:

— Как странно, что вы никогда не замечали этого за Брейдом до нынешнего лета.

— Я всегда говорил, что он был скряга, — настаивал Ге.

— Вы никогда мне этого не говорили, — возразил Джим с легкой усмешкой, и Ге замолчал.

Но никто не мог заставить молчать сплетника Билля Бельтера.

— Он даже не держит их в банке, — объявил Билль. — Он…

Разговор на этом оборвался по случаю возвращения Брейда. Когда он вошел через главную дверь, внеся с собой то преступное молчание, которое обычно воцаряется в подобных случаях, незнакомец заметил тишину, поднял глаза, увидел Брейда и снова опустил голову. Затем украдкою наблюдал за Брейдом, а через несколько минут поднялся и, подойдя к Анди Витлее, сидящему за сигарным прилавком, осведомился, нельзя-ли достать где-нибудь поденной работы. Они обсуждали этот вопрос вполголоса. Когда незнакомец вышел, Саладин спросил Анди:

— Кто это?!

— Бродяга, я думаю. — ответил Анди. — Он хотел узнать, нет-ли работы. Но он не очень нуждается в ней. Он распрашивал у меня дорогу в город.

— Он, вероятно, сидел где-нибудь в тюрьме, — сказал Саладин.

— В городе есть тюрьма, — сухо заметил Анди. — Если он так томится по ней…

— Что он, пешком?

— Теперь чудная луна, — заявил Анди. — Он расчитывает добраться сегодня ночью.

Они заметили, что Брейд собирается уезжать, и Саладин крикнул ему:

— Спокойной ночи, Брейд!

Брейд ответил ему и вышел через боковую дверь, где была привязана его лошадь. Проехав мост, он остановился у другой лавки, чтоб взять мешок с кормом и, повернув лошадь по направлению дома, предоставил ей идти по собственному усмотрению. Ночь была теплая и тихая; луна почти полная освещала всю дорогу. Брейд отдыхал на своем сидении, мысли его бегали; приятные мысли кроткого и доброго человека.

Такие люди бывают при случае строго справедливыми и страшными.

Вернувшись домой, Брейд распрег лошадь и увел ее в стойло. Он оставил дверь конюшни на половину открытой, вошел в дом через хлев и зажег лампу в кухне. Огонь в плите погас. Он приготовил растопку и дрова на утро, наполнил водою чайник и бак на плите. Затем он унес лампу в столовую и уселся читать газету, привезенную им из лавки.

Две или три кошки, у него их было дюжина, если не больше, встрепенулись при его появлении и напомнили ему своим тихим мяуканьем, что они не были накормлены. Он тотчас же отозвался и даже извинился.

— Бедные мои кошечки. Я забыл о вас. Да, да, старый Брейд забыл кошечек. Хорошо теперь? Ну, так, так!..

Бесмысленное, ласковое бормотание одинокого человека. Он налил молоко в их лоханочки у печки, и они радостно принялись лакать.

Он вернулся к своей газете и читал ее медленно, слово за словом, от начата до конца, с добросовестной внимательностью.

Когда газета была окончена, нечего было больше делать. С лампой в руке он еще раз пошел в гостинную и, стоя в дверях, любовно посмотрел на пианино, стоящее во всей своей красе; затем медленно вернулся обратно. Его спальня была за столовой. Он разделся не торопясь, потушил свет и лег в постель. Луна смотрела ему прямо в окно. Из леса до него доносился по временам свист ветра. Где-то далеко лаяла собака. Ночь была полна разнообразными звуками. Они убаюкивали его, и он скоро заснул. Во сне он был всегда, смотря по тому, с каким чувством вы смотрели на него, или комичным, или трагичным; лежа на спине, с открытым ртом, с обнаженной тонкою шеей, он спал шумно и комично; но он был абсолютно один.

Однако, что-то потревожило его сон. Он задыхался, его душило, он открыл глаза, и дыхание его снова стало нормальным. В доме, казалось, все тихо, но ему смутно все-таки послышался шум. Его собственный храп будил его не раз. Он подумал, что и на этот раз он проснулся от той же причины, но это его не вполне успокоило; он вспомнил лисицу и ему захотелось узнать, не выстрелило-ли ружье, хотя куры его были спокойны. В конце концов он встал с постели, безобразно высокий, безобразно худой, в ночной рубашке, развевающейся на голых ногах, не зажигая лампы, не спеша, направился в столовую.

Вошел — и сразу искры посыпались у него из глаз, все цвета вселенной заиграли перед ним. Он не ощущал никакой боли; через несколько мгновений все померкло — искры погасли, отдать себе отчет в том, что произошло — он не мог. Ему казалось, что он очнулся от довольно приятных сновидений, с болью в голове и тут же почувствовал, что он связан. Когда он стал приходить в себя, он увидел, что он привязан к железной койке, которая стояла в углу столовой и долгое время служила постелью. Комната была освещена только луной. Обдумывая свое положение, он убедился в том, что ноги крепко привязаны, каждая отдельно, к ножке койки, а руки, связанные вместе, притянуты к низу железной рамки, а вокруг шеи веревка, от которой больно было повернуть голову. Положение в котором он очутился, было просто неслыханное. Он был полон догадок. Он понял, что его кто-то ударил по голове в ту минуту, когда он входил в комнату. Тот же самый, без сомнения, привязал его сюда кусками его собственной веревки, взятой со двора. Кто-то, следовательно, забрался в дом. Это само по себе было непостижимо для Брейда; никогда раньше этого не случалось с ним. Он читал в газетах о грабежах, но они были всегда так далеки. Вор в его собственном доме, теперь… Он удивлялся, каким образом он мог войти и зачем? И где же он теперь?

У Брейда не было воображения. Он сделал попытку освободиться от своих пут. Веревка резала его руки и не давала возможности ими действовать. Вокруг шеи была петля, и он едва не задавился, оттянув голову на бок. Это его обозлило. Он жаждал освободиться и победить грабителя. Он зарядил бы свое ружье. Но тут он вспомнил, что его двухствольное ружье было заряжено день или два тому назад для истребления ястреба; другое единственное оружье в доме это было то, которое он установил для лисы.

Он услышал шаги, спускающиеся с лестницы кухни, и вскоре свет от лампы блеснул ему в глаза.

Раздался хриплый мужской голос:

— Ну что, очухался?

_{Раздался хриплый мужской голос: — Ну что, очухался?}

Брейд, привыкнув к свету, увидел огромную фигуру в низко нахлобученной кепке. Не успел он подробно рассмотреть явление, как человек исчез в кухне и, когда он, через секунду появился снова, рот и нос его были завязаны красным платком, и из-под низко надвинутой шапки сверкали одни глаза.

Брейд, извиваясь, нетерпеливо спросил:

— Что тебе нужно?

Человек поставил лампу на стол и осмотрел сначала путы Брейда. Затем он облокотился спиной на край стола и заговорил совершенно бесстрастно:

— Я ищу все, что могу найти в этом доме. Мне сказали, что ты получил много денег и что ты их держишь здесь. У тебя славная ферма, которая тебя прокормит. Мне деньги более нужны, чем тебе. Где они? Отвечай!

Брейд воскликнул с раздражением:

— Какой ты дурак! Я не держу деньги дома.

— А говорят, что держишь?

— Кто?

Незнакомец закурил дешевую сигару.

— Люди, — ответил он небрежно. Он нагнулся вперед. — Теперь слушай, — предупредил он. — Я не шучу, и тебе не удастся одурачить меня. Мы это обсудим вдвоем. Никто сюда теперь не явится. Ты избегнешь неприятности, если мы с тобою поладим, старина.

Брейд ответил в бешенстве:

— Я тебя разорву на части!

— Нет, ты этого не сделаешь ответил он. — Тебе это не удастся. Не даром я хватил тебя поленом. Пока-месть ты храпел, я тебя не трогал, но дернуло тебе проснуться. И мне ничего другого не оставалось делать. Теперь ты избавишь меня от поисков, давай мне деньги. Где они?

Брейд с минуту лежал неподвижно, соображая. В конце концов, он был человек благоразумный. Во всем доме не было ничего ценного, не из-за чего было драться. Блеснула мысль и нашлись слова:

— В доме нет и двадцати долларов, — сказал он.

— Поди ты!

— Да нет же ничего.

Незнакомец сбросил пепел на пол.

— А где они?

— В кармане штанов, — сказал Брейд. — Там…

Злодей пошел в спальню и вернулся с одеждою. Он нашел старый кожаный бумажник, вытащил из него полдюжины бумажек.

— Четырнадцать долларов, — сказал он. — Ну, этого мне недостаточно, старина!

— Что, ты воображаешь, я буду здесь держать у себя деньги? — ответил с раздражением Брейд.

— Где же они?

— В городе, в банке.

Незнакомец призадумался.

— Тогда у тебя должна быть банковая книжка?

Брейд с минуту колебался, но решил, что в этом он может ему уступить.

— Она там, в ящике стола, — ответил он.

Человек прошел безмолвно через комнату, открыл ящик, порылся среди бумаг, нашел книжку. Перелистал ее свирепо.

— Три тысячи триста пятьдесят два, — заметил он, — это все, что есть здесь?

— Это достаточно, не так-ли?

— А где остальные?

— Больше нет!

Человек засмеялся.

— Слушай, — сказал он, — это все бесполезно. Я имею все данные. Я знаю, что у тебя где-то здесь припрятана целая куча денег. Я могу выкопать их, если я захочу потратить на это время. Только я больно ленив. Чего мне разбирать весь дом, когда ты можешь избавить меня от хлопот.

Брейд покачал головой, и веревка тотчас напомнила ему о себе.

— Они тебе наврали, — заявил он. — Они всегда воображали, что я получил кучу денег. Я их не разубеждал. Пускай. Это их не касается. Было всего около трех тысяч шестисот. Я истратил из них на покупку пианино. Вот и все.

— А зачем тебе понадобилось пианино, — ты не выглядишь музыкантом?

— Моя жена всегда мечтала о пианино, — ответил Брейд просто; человек расхохотался, и этот смех больше рассердил Брейда.

Но через минуту незнакомец резко заявил:

— Напрасно ты думаешь, что я шучу с тобою.

Он наклонился и прижал конец зажженной сигары к ноге Брейда, пока она не потухла и не превратилась в пепел. Брейд тихо застонал, но затем затих и молча терпел. Человек отступил и зажег другую сигару, а Брейд смотрел на него с большим удивлением, широко раскрыв глаза.

— Я говорю с тобою серьезно, — кротко сказал незнакомец. — Или ты мне скажешь куда запрятал деньги, или я тебя искалечу.

— В доме нет больше денег, — упрямо повторил Брейд, и эти слова лишили незнакомца всякого самообладания. Он бросился вперед, с бешенством схватил веревку, которая была вокруг шеи Брейда и дергал ее, пока узел не затянулся и не стал его душить; дергал, дергал опять, пока конвульсивные усилия связанного не начали ослабевать, тогда только перестал он его душить и отошел, в то время как Брейд мучительно приходил в себя. Он не был в силах заговорить, как запел вдруг петух. Это ему невольно напомнило о лисе. Его ум стал работать быстрее; он лежал с закрытыми глазами, с открытым ртом, тяжело дыша, обдумывая, что ему делать.

Эта мысль была для него ужасной: он не мог подумать о ней без содроганья, а незнакомец, следя за тем, как он медленно приходит в себя, заметил, как он вздрогнул и рассмеялся про себя.

— Теперь ты понимаешь, что это значит? — сказал он холодно.

Брейд внезапно понял, что он хозяин положения. Он почувствовал свое превосходство. В его руках было всесильное оружие, только захоти он им воспользоваться. Хотя он и не намеревался прибегнуть к нему, однако сам тот факт, что он владеет им, давал ему уверенность и смелость, которые чувствовались в его тоне, когда он заговорил спустя несколько минут; заговорил, отрицательно качая головой, и все еще с закрытыми глазами.

— Ты не убьешь меня, — кротко заметил он. — Это тебе не поможет. Да мне тебя как-то и жалко. Если-бы у меня было достаточно денег здесь, чтоб помочь тебе, ты бы их получил. Я догадываюсь, ты в них действительно нуждаешься. Но, чтобы ты там ни делал, но больше того, что ты получил, ты не получишь. Незнакомец стоял прямо, смотря вниз; лицо его подергивалось под платком.

— Откровенно говоря, — сказал он, — мне противно калечить тебя. Ты хитрая шельма. — Его голос зазвучал сурово: — но тебе нужно или пойти на уступку, или отправиться на тот свет. Я с тобою не шучу. Я не буду тебя больше бить; но я даю тебе пять минут на размышление. Если ты по истечении их не сдашься, тогда я прикончу тебя. Теперь что ты на это скажешь?

— Что нет более ни гроша в доме, — ответил Брейд.

— Тогда тебе не везет, — спокойно ответил незнакомец. — Потому что если их здесь нет, то тебе придется убраться отсюда.

Брейд лежал спокойно с закрытыми глазами. Незнакомец сел за стол, затем встал, пошел на кухню и принес оттуда будильник. Поставил его на стол и уселся снова.

— Теперь десять минут третьего, — сказал он. — Я буду ждать до четверти…

— Ты меня не убьешь, — ответил спокойно Брейд.

— Тебе дано пять минут!

— Если я засну, — сказал Брейд, — ты меня, не правда-ли, разбудишь? — и он отвернулся, как будто собираясь вздремнуть.

Незнакомец нагнулся к нему:

— Они спрятаны на чердаке? В погребе? Я спущусь туда и посмотрю.

Брейд не двигался.

— Где-нибудь в доме?

Его глаза блуждали вокруг комнаты. Он вскочил. Швейная машина, на которой работала жена Брейда, стояла у окна. Он снял футляр, снова одел его, порылся в ящиках стола; затем вынул вьюшку из трубы печки, которая зимой обогревала весь дом, и, всунув руку в черную дыру, ощупью осмотрел ее, направился в кухню, перевернул сковороды и кастрюли; обшарил все полки. И тут внезапно приступ дикой алчности охватил его. Он принялся швырять все по сторонам; отправился в дровяной сарайчик за топором и стал обдирать обшивку со стен. Среди суматохи Брейд спокойно лежал, уверенный в своей окончательной победе. Незнакомец, в конце концов, прекратил свои поиски. Брейд не боялся.

— Уже четверть, — объявил злодеи.

— Ты разбудил меня, — сказал Брейд.

Злодей ударил его по лицу и стал осыпать ударами. Брейд, спокойный и неподвижный, понимал, слыша прерывающееся дыхание грабителя, что то; обезумел.

— Будешь-ли теперь упорствовать? — спросил, наконец, незнакомец, смотря на окровавленную физиономии Брейда.

— Ты получил все, что у меня есть, — сказал Брейд.

Негодяй вдруг совершенно притих. Он попятился назад, и в этом молчаливом отступлении чуялась такая зловещая угроза, что Брейд открыл глаза и невольно спросил:

— Что такое?

— Теперь я уверен! Там они!

— Что? Что такое?

— В пианино! — воскликнул злодей. — Так вот зачем ты и приобрел его. Они там. — Он схватил лампу и бросился в соседнюю комнату. Брейд, относившийся до этого пассивно ко всему, встрепенулся, резко рванул свои путы. Злодей подметил движение и воскликнул торжествующее:

— Я так и знал, — и исчез. Через минуту он вернулся обратно.

— Где же ключ? — спросил он поспешно.

— Оставь пианино, — закричал Брейд.

Злодей ударил его.

— Чорт тебя побери, где ключ?

— Там нет ничего!

— Ах, ты, старый дурак!

— Я приобрел это пианино потому, что моя жена всегда желала его иметь. Не смей ты насмехаться над ним.

— Я — издеваться над ним? Я над тобою поиздеваюсь.

Увидя топор у стены, он схватил его.

— Я совсем его разрублю.

— Умоляю, не делай этого. Пощади!

Незнакомец расхохотался и скрылся за дверью. Вскоре до Брейда донесся треск дерева. Он громко застонал и снова рванул свои путы, но этим лишь содрал кожу с рук и ног, — веревка не поддалась. Он прокричал что-то, но ему ответили только новые удары топора; он ослабел и лежал тихо, закрыв глаза. Слезы текли из-под закрытых век, удары будто наносились ему прямо в сердце.

_{Удары по пианино тяжело отдавались а сердце Брейда.}

Злодей вернулся обратно, взбешенный более прежнего.

— Ах ты, старая гадина, и там их нет! — крикнул он.

— Я сказал тебе не трогать его, — невозмутимо возразил Брейд.

Злодей осмотрелся, взбешенный собственным бессильем; взял лампу со стола, встал на колени и подставил огонь к руке Брейда.

— Где они, — вопил он. — Чорт тебя побери. Где деньги?

— Я скажу! Я скажу, — воскликнул Брейд, — о, только перестань!

Человек отодвинул лампу. Он хохотал.

— Небось, это тебя проняло. Ну, выкладывай!

— В курятнике.

— Где?

— Выйди через хлев. Ты увидишь окно.

— Ну, живее, чорт тебя возьми!

— Толкни окно и влезай внутрь. Там есть гнездо. Подними его. Под ним жестяная коробка.

Негодяй повернулся к нему:

— Если только там их нет, ты пожелаешь смерти!

Брейд ответил медленно:

— Они там.

Человек ушел. Брейд, оставшись один, мучался незнанием: окончательно-ли погибло пианино.

— Я могу приобрести другое, — утешал он себя. — Она всегда желала его иметь.

Он обсудил свое собственное положение и решил:

— Кто-нибудь зайдет завтра утром.

Тогда раздался выстрел ружья большого калибра, тяжело заряженного.

И это было все, — более ни звука, ни крика.

Одной славной барышне и ее мамаше взбрело на ум, что им необходимо пожить немного за границей, а так как они не были особенно искушены по части путешествий, то и ограничились тем. что обосновались на одном тихом курорте на острове Рюгене.

Славную барышню звали Элин Бранд, мамаша же славной барышни была вдова Ханна Бранд.

Славная барышня знала целую уйму слов по-немецки, однако, не столько, чтобы не почувствовать особого влечения к одному молодому человеку, который при ближайшем исследовании оказался природным шведом и после этого открытия объяснялся с дамами исключительно на этом достолюбезном родном языке.

Говорил он очень хорошо, так хорошо. что положительно заговорил их, и они ждали лишь момента, когда он, по сообщении удовлетворительных сведений о своей особе, начнет говорить на упомянутом диалекте языком любви.

То был молодой, приятной наружности, прекрасно одетый господин, без особых изъянов, производивший впечатление полной порядочности. В петельке его манишки красовался бриллиант, который, в случае, если бы он оказался настоящим, можно было бы без труда заложить за тысячу крон, да и вообще во всей его внешности было что-то привлекательное.

Были на курорте упитанные немецкие студенты с нарядными шрамами на лицах после мензур, был и один датский агроном, но «свой своему поневоле брат», и славная барышня, выглядевшая весьма миловидно, предпочитала всем своего космополитизированного соотечественника, именовавшегося Акселем Смитом, говорившего почти на всех живых языках, изрекавшего краткие, поучительные сентенции на паре мертвых и рассуждавшего так, словно любое место для него было слегка родным, а вселенная была ему приблизительно так же хорошо знакома, как его будничный пиджак.

Но каким бы космополитом мужчина ни был, а все же, рано или поздно, наступает психологический момент, когда он начинает вращать глазами и говорит: «Ах, фрекен»… и т. д.

— Ах, фрекен, если бы не мрачная тайна моей жизни, если бы я не вынужден был вести опасное, страшное существование, я не смог бы расстаться с вами, не высказав того, что переполняет, чарует, волнует, жжет и гложет мое сердце, — заявил Аксель Смит однажды вечером, когда он оказался вдвоем со славной барышней на пляже.

Фрекен Элин не спросила, что именно было на сердце у господина Смита. Она почти угадывала истину, так как один провизор в Энгельхольме уже изъяснял ей приблизительно то же самое этою весной. Она ограничилась лишь общею фразой о том, что опасности и ужасы всякого рода были ей особенно по душе, предполагая, конечно, что они уже миновали.

Но кавалер только вздыхал и бросал на нее взоры, в которых были очень удачно уравновешены любовь и отчаяние.

Душа ее была чиста, как портмонэ сверхштатного почтового чиновника 28 числа, и она сообщила обо всем своей матери. Обе они положительно потерялись в догадках касательно уткой жизненной тайны этого приятного молодого человека.

— Быть может, он служит в каком-нибудь предприятии, совершил растрату и теперь закабален на несколько лег для выплаты?

— Не один-ли он из наиболее видных европейских сыщиков, стыдящийся своего ремесла?

— О, мама, видела ты, с какою элегантностью откупоривал он ту бутылку Бордо за обедом, которую, помнишь, позабыли открыть? Не официант-ли он?

Так, на перебой, думали и гадали два нежных женских сердца в течение ночи, орошая свои предположения обильными слезами.

На следующий день дамы Бранд смотрели на Смита такими глазами, словно он был призовым ребусом или головоломным логогрифом из какого-нибудь столичного журнала.

Они обратили также большее внимание, нежели прежде, на то, что у него не хватало крайних суставов на двух последних пальцах левой руки и что на голове, у самого корня волос, у него виднелось несколько своеобразных белых шрамов.

— Как давно вы носите бороду и бакенбарды, господин Смит? — спросила мадам Бранд с самым радушным видом.

— Два года только, после того, как пара тяжких поранений заставила меня попытаться скрыть шрамы, — ответил невозмутимо избранник их сердца.

— Поранений? Так, значит, вы были на войне? — воскликнула фрекен Элин в горделивой надежде.

— Никогда, — ответил он глухо, погрузившись в скорбное созерцание кончиков своих изящных ботинок.

Вечером мать и дочь упали друг другу в объятия и, всхлипывая, поделились опасением, что человек, которого они так высоко ценили, ведет в свободные часы разбойничье существование где-нибудь в южной Европе.

— Как интересно! — мечтательно восклицала славная барышня.

— Но, ах, как нездорово, дитя мое, — напоминала философски мамаша.

Эта идея росла в душе обеих дам с силою, граничащей с уверенностью, и так как чувства господина Смита заставляли предполагать взрыв любовных излияний в течение не позже как с^а часов, а у мадам Бранд был брат, состоявший городским прокурором на юге Швеции, то она отписала обо всем ему, прося его сообщить свой совет по телеграфу.

«Если ремесло оставлено, наказание заменено условным осуждением, а выручка вложена в заграничный банк — то партия хорошая», — телеграфировал городской прокурор.

Никакие выказываемые Смиту знаки благорасположения и внимания, никакие намеки на то, что никто не без греха, что человеку свойственно погрешить, а богу простить, что понять человека, значит в то же время и простить ему, и что все мы грешны пред господом, не смогли разрешить узы языка господина Смита или выудить у него мрачную тайну его жизни.

Но в момент разлуки он просил Элин, на случай, если сердце ее окажется ближайшим летом свободным от других джентльменов и замолвит словечко в его пользу, о разрешении встретиться с нею здесь же. Он, быть может, осмелится тогда высказать то, что сейчас погребено глубоко в его пламенеющем сердце.

И Элин ответила, что так как купанья принесли облегчение мамашиной подагре, то не представляется неневозможным, что они опять приедут сюда и что в таком случае им всегда доставит удовольствие увидеться вновь с г-ном Смитом.

Но так как она была девица благовоспитанная, то она сделала вид, что не слышала его слов о «сердце», о «затаенной тайне» и т. д.

И когда пароход отвалил, он стоял с глазами, полными слез, и махал шелковым носовым платком и своими двумя обрубленными пальцами.

В течение последовавшей зимы, всякий раз, как в Греции попадался какой-нибудь разбойник или вообще где-либо случалось что-нибудь страшное, дам Бранд кидало неизбежно в дрожь, и они тревожно пытались различить черты лица своего избранника в фотографии злодея.

Такова уж любовь!

В апреле была получена пара кратких строк, извещавшая, что «то, что осталось от Акселя Смита, будет ждать на Рюгене в июне».

Чувства славной девушки достигли теперь такой точки, что она взяла бы этого молодчика, хотя бы он оказался трубочистом из соседнего околодка.

Он стоял на берегу в новом элегантном летнем костюме и, на беглый взгляд, казался все тем же. Но когда они всмотрелись попристальнее, то оказалось, что у него не хватало левой руки по локоть и половины правого уха. Мимоходом он упомянул, как бы вскользь, что половина одной ступни у него была из пробки.

То, что осталось, он, тем не менее, в тот же вечер сложил к ногам Элин, показал бумаги, удостоверявшие, что он обладал состоянием свыше 100.000 крон и предлагал удостоверить свидетельскими показаниями тысяч лиц, что он был честным, безупречным человеком. Вместе с тем, по его словам, у него была очень хорошая и почтенная профессия, которая могла в весьма значительной мере помочь им в жизни.

Элин, ликуя, упала в его объятия, прошептав в его рваное ухо:

— Я твоя навеки, но, дорогой мой, что такое, ради самого Создателя, ты скрывал так упорно?

Полугрустная усмешка промелькнула на его устах, спрятавшись в его каштановой! курчавой бороде.

— У меня был пятилетний весьма выгодный контракт, в качестве ветеринара, при зверинце некоего мистера Джонатана из Филадельфии. Я вырывал ядовитые зубы у змей востока, вырезывал мозоли носорогам, оперировал опухоли в пасти львов ливийской пустыни, помогал при родах в тигровой клетке и пломбировал биллиардными шарами клыки, у старых слонов. Я рассеивал по кусочкам себя то там, то здесь, и осколки моей особы разбросаны по обоим полушариям. Ведь у пациентов такой капризный нрав, моя дорогая!.. Но вознаграждение было великолепное да и страховые общества не очень-то охотно затевают тяжбы с людьми из нашего зверинца, так что, в конце концов, Некоторый капиталец-то сколотился. Слегка с изъяном я, это правда, но сердце мое цело и принадлежит тебе безраздельно, — заключил он с красивым выражением в глазах.

В это время мамаша внесла шампанское и провозгласила:

— Да и во всяком случае уж лучше поделиться с дикими зверями, чем с другими женщинами. И хотя ты и получаешь человека с легким изъяном, Элин, так, по крайней мере, ты уже, наверное, сохранишь то, что осталось И не думаю я также, что Аксель, принимая во внимание его бывшее общество, станет уж особенно коситься на какую-то там единственную злосчастную тещу?.. За ваше здоровье! Благослови вас господь, лети!

ВСЕМ ПЕРЕВОДЧИКАМ. Еще и еще повторяем: не переводите из старых журналов и книг! При переводе обязательно прилагайте оригинал, иначе рукопись не будет прочитана и попадет прямо в редакционную корзину.

Л. К. (Здесь). Несчастный случай — неудачный, мало продуманный опыт (крестьянин уезжает из деревни в город «на зимнее время» в пору сенокоса), не интересный по сюжету и малолитературный.

В. Г. (Москва). «Современный Аладдин», не смотря на нравоучительную тенденцию, не может быть напечатан, так как в основе работы всетаки мистика.

В. М. (Москва). Тема о мертвецах, которых боятся живые, — стара, как литература, и нужен большой талант, чтобы дать рассказы, приемлемые для современного читателя Стиль пока еще но Ваш, а сборный — наслоение прочитанного. То — «трудовой пролетарий», то «темнокудрый юноша». Обдумывайте каждое выражение, каждое слово, пока не почувствуете, что здесь, в этом случае, нельзя заменить его другим. Вы, надо думать, медичка. Ну, так слово то же, что мышца: каждая на своем месте и с известной протяженностью и действием.

М. Л. (Москва). «Борьба за миллионы» — невероятная кинематографическая цепь, где каждое звено — убийство и грабеж. Идеологически тема совсем неудачная

А. Б. (Полтава). печататься Вам еще рано, а работаете Вы над собой правильно.

Б. Н. Д. (Орел). «Антигаз» не годится для печати. В нем содержатся мысли, идеологически неприемлемые. Доктор вырабатывает только антигазы, вредоносные же газы, по принципиальным соображениям, добывать не хочет. Потом из чувства личной мести за любимую женщину, отравленную неприятельским газом, организовывает производство вредных газов. И СССР согласно с такой постановкой вопроса? И СССР ждет, пока доктор заблагорассудит изменить свои убеждения? — С внешней стороны написано грамотно, но слог нужно оттачивать. Ищите выражений характерных, соответственных мыслям.

Н. М. М (Тамбов). «В битве с цезарем» навеяно «Машиной времени» Уэлса, но сделано слабо, слог — литературный.

К. А. (Тифлис). — «Его полет» и «Ковбой Джо» не годятся. Это схемы рассказов, но не доконченные произведения.

А. М. (Конотоп). — «Во власти инквизитора» свидетельствует, что Вы читали кое что, но этого мало, чтобы самому написать историческую повесть. Ни герцог Альба, так сильно и ярко обрисованный историей, ни остальные действующие лица у Вас не живут и не действуют. Слов своих у них нет. Все идет по трафарету, как в старинных повестях. В общем — наивно и очень скучно.

Э. Ш. (Смоленск). — Даже сверхловкие грабежи при помощи гидропланов сейчас неподходящий сюжет для рассказов.

В. Н. и В. П. (Зверево). Для печати Ваш рассказ не годится, но все-таки Вы маленькие молодцы, что в 12 лет так владеете пером. Вас хорошо учат и Вы сами работаете хорошо.