у меня было братьев пятеро и один. говорил — не разлучить нас и до седин — самый старший. и твердили ему в ответ остальные — никого нас сильнее нет.

младший умер — мне не стукнуло и пяти. в лес ушел — не воротился. и не найти до сих пор ему покоя. из ночи в ночь он стоит у изголовья, молИт помочь.

я в ответ молчу. он — скалится и сипит. а под утро в свете солнца огнем горит. а в ночи всё повторится из раза в раз. я его жалею холодом темных глаз.

предпоследний сгинул — стало едва мне шесть. напоролся ночью темной на ржавый шест, что торчал в овраге диком, среди лесов. стал он самым ненавистным из темных снов.

как коснется леса сумрачная пора — он приходит и глядит. а в груди — дыра. тянет руки, ждет полуночную зарю. я в ответ ему молчанье одно дарю.

третий брат ушел, когда мне минУло семь. он успел явиться миру во всей красе — много девок разнесчастных ушло за ним в поле снежном средь одной из суровых зим.

он остался камнем черным лежать на дне. я молчу и слышу — тянется всё ко мне. головой качаю, взглядом пустым корю и в ответ ему ни слова не говорю.

брат второй со мной прожил весь девятый год. всё надеялся — его-то не заберет, стороной пройдет, не сыщет среди полей. на крыльце упал в полУночный мрак сеней. и не встал он больше — треснула голова. так из братьев старших ныне осталось два.

а ведь было, было — пятеро и один. у старшОго голова — пелена седин. он сидит под вечер у моего окна. говорит — жива? я только молчу — жива. он считает дни, когда же его черёд за собой утащит, выволочет, найдёт. я его жалею — мало осталось ждать. он не знает, что не первому умирать.

первый в этот час — бледнеющее лицо, у него черёд ступает уж на крыльцо, отворяет тихо старую нашу дверь. чтоб закончить вереницу навек потерь.

я сижу и слышу — хриплый да сиплый смех. было братьев пятеро — ныне забрали всех. прямо за чертой холодные все стоят и за старшим сквозь безлунную ночь глядят.

но его никто, никто уж не заберет — пятерым при жизни он уступил черёд — уберёг себя, нашедшего поутру, средь коряг-болот неназванную сестру.

брат последний мне — и дух, и отец, и сын. нас не разлучить до самых моих седин.

до скончанья дней в глаза будет мне смотреть. раз ему досталась в сёстры немая смерть.

холоден замок и звезды блёкнут, в бойницах стынет залётный ветер. тени печально глядятся в окна, лунная сыпется крошка в клети тёмных, таинственных подземелий. слышатся стоны из-под решеток. вьется, да стелется сладость зелий, шепчет вослед тебе «кто ты? кто ты?»

тихо крадешься, сквозь тьму и морок в сердце запретного коридора.

факел чадит у стены безмолвно, вьется дымок до стропил до самых. и лабиринт подземелий скован сном бесконечным. печальным. странным. в оцепенении этом тихом ищешь /наивная/ ищешь выход.

вы танцевали. и в блеске пятен-искр хрусталя, бриллиантов зала он был прекрасен. он был галантен. таяла ты, словно воск. мечтала о неземной, бесконечно-долгой, самой прелестнейшей из историй. он же голодным, свирепым волком нёс в этот мир только страх и горе.

но… ты не знала. совсем не знала. и танцевала, и тан-це-ва-ла.

скрипки стенали, ревели трубы, бой барабанный кричал «спасайся». он прошептал хрипловато-грубо: «ну же, красавица, оставайся. я покажу тебе то, что люди в песнях-легендах в веках прославят».

думала, глупая, будь, что будет. зА полночь время. и свечи тают —

капают на пол остывшим воском и наливаются силой звезды.

помнишь, в ночи надрывался бубен — гений-хозяин-то наш безумен! помнишь, скрипели как половицы — от неизбежности не укрыться? там, в бесконечности анфилады, глупо ждала от него пощады. там, ослепленная блеском, лоском, слышала запах могильный воска?

близится утро бескрылой птицей — снова и снова всё повторится. всё повторится. и на рассвете сгинешь в коллекции залов этих.

______________________________

Молва ходила — отзвук былого мифа, как будто в самом сердце зубастой бури, среди бездушных окаменевших рифов живет Она с глазами ясней лазури, да с волосами, точно морская пена и с кожей, что нежнее заморских шелков. Ходили слухи…

Девушку звали Рена. Вокруг немало сплетен и кривотолков всегда витало. Странная Рена слишком. Всегда молчит загадочна и печальна. Ее любили местные все мальчишки и те, кто приходил из-за рифов дальних. Не раз с собой украсть-увезти стремился и каждый поплатился с лихвой за это. Последний из деревни не воротился как раз в июле — прошлым дождливым летом.

У Рены дом — соломенная лачуга, простое платье — синего неба ситца. И вечерами ждет Рена с моря друга. Предвестник бури, черная крУжит птица над старой крышей, ветер несет и клёкот, а с крыльев искры вниз — отголоски молний. И Рена слышит древний, манящий рокот и сердце шторма к нОчи зовет безмолвно.

Молва ходила…

Джимми — отличный малый. Из рыбаков на несколько поколений. Шептали люди: «Рано отца не стало… Двенадцать — это самый расцвет сомнений. Свернет парнишка с тропки, пойдет по миру. Пиратом станет, пьяницей, дебоширом»… Но Джимми никогда никого не слушал — слова отца ночами сжигали душу:

— За дальним рифом брошенная деревня. Там есть лачуга — хуже и не отыщешь. Куда ни глянь, лишь заросли черных терний, да буревестник с клёкотом ждущий пищу. Среди песка, в забвении позабыта, с холодным сердцем, с блеском очей печальных живет одна прекрасная нереида. О ней молва летит до просторов дальних. И каждый, кто силен, кто безумен, ловок, кто хочет славы, счастья, любви до гроба идет сквозь рифы в сети ее уловок не зная, что в очах тех сверкает злоба. Не знает он, что сердце ее надежно укрыто в самом сердце зубастой бури. И каждый, кто рискнет так неосторожно — навек плененный цветом ясней лазури, ложится в вечном сне у подножия рифа.

С младых ногтей под старого звуки мифа мечтал парнишка в пику судьбе и миру найти то сердце цвета глубин-сапфира…

Судьба всегда коварна, не угадаешь, когда ей надоест на волнах качаться. И как тебя зацепит, порой, не знаешь.

Наш Джимми вырос, мальчику девятнадцать.

Силен, умен, хитер и, конечно, ловок. Удача в нос и щеки его целует. А в голове отцовское бьется слово о буре, что с сапфиром внутри лютует. И знает он — найдет и отыщет чудо. И лишь тогда /заброшена, позабыта своим народом/ Рена в одну минуту свободной станет /гордая нереида/.

И парень шел вперед, за седые скалы, за дальний риф, по курсу на сердце бури. Вода, что с детства лодку его ласкала теперь вдруг стала злее двух сотен фурий.

И парус рвал, как вату, холодный ветер. У лодки прохудилось заметно донце. Лишь он и шторм — на целом огромном свете и шепот волн: «Не справится… не вернется».

И ликовало водное с шумом царство — еще один поляжет под слой ракушек. Но с Джимми родилось и его упрямство — сапфир, лишь он для Рены прекрасной нужен.

Он шел вперед и снова вперед, как будто весь мир сошелся в сердце стального шторма. За утром снова тихо крадется утро, последний парус ветром давно оборван. И солнце бьет нещадно и плещут волны. И серебром покрылись виски у парня. И глубиной сапфировой взгляд наполнен и холод по груди пробегает странный. Но он несет в руках, что искал так долго, свою мечту, надежду свою на берег. Все так, как надо — справился Джимми с долгом, подарит Рене камень и будет верен…

Да только им не быть, да, не быть им вместе — подарит сердце-камень своей невесте и не заметит Джимми такую малость — его-то сердце там, средь штормов осталось…

— Есть преданье древнее у людей — раз, примерно, в целую сотню лет, ночь на миг лишится своих огней, чтоб оставить в небе кровавый след от заката. Даже не след — тропу, по которой в полночь под бой гитар в мир ступает та, что ведет судьбу. В это верит всякий — и стар, и мал…

— Миф занятный, — фыркнул один турист.

— Ерунда, — махнул его верный друг, подхватил соседский игривый свист — танцовщИца вышла.

И четкий круг из толпы ценивших её талант очертился в зале. И замер люд. Грянул резко струнами музыкант, находя в мелодии той приют. Задрожал, прогретый за целый день, воздух в темном баре. Взошла луна. Танцевала гибкая, словно тень. Улыбалась людям. Как от вина, наблюдая, тихо хмелел народ. И казалось, словно бы в этот час отрекался всякий от бед, забот. Только танец. Музыка. Отблеск глаз, что чернее были самих небес. В них плясала с девой, смеясь, луна. Забывали парни своих невест — забирала сердце с собою та, что сейчас плясала под каждый взор. Ворох юбок, словно живой огонь рисовал в дрожащей ночи узор и сплетал сетями.

— Уйди! Не тронь! — говорил смеющейся девы взгляд. Но нельзя не трогать — зовет, влечет. Полночь снимет с девы мирской наряд — далеко не каждый домой уйдет… Это будет после. Потом, потом. А сейчас — гитары и танец-жизнь. Разворот, наклон, повести плечом, чуть припасть, а дальше — быстрее ввысь. Череда движений — за шагом шаг. Ночь теплеет. Жарче. Теснее круг. Забывают люди — кто лютый враг, кто надежный, верный и старый друг. Всё сольется вместе — не различить. Все едины в смерти — простой закон. Льется песня в душной, слепой ночи. Танец девы странной похож на сон.

Все быстрей аккорды — гремит, ревет песнь гитары старой. С собой зовет. Полночь близко, слышишь? Идет, идет. На исходе именно сотый год…

Знает, знает местный и стар и мал, что бежать бы надо, и не смотреть…

Этой странной ночью под бой гитар танцевала в баре красотка Смерть…

Историй много. Её — одна. Малышка-детка, осиротев, в деревне дальней жила-была-росла. И не было краше дев. Да только где в красоте той толк? С младого детства, как выйдет ночь — являлся к деве косматый волк, да уносил из деревни прочь.

Но знали люди — в крови горит забытый, старый и злой огонь. В ночи холодной она не спит, заклятья шепчет, да жмет ладонь, с которой капает алый цвет на плащ потертый, на арбалет…

Деревня эта стояла там, где два десятка семь лет назад отдали земли седым волкам — решили звери на новый лад построить жизни свои. Теперь — дворцы, приемы — как у людей. Был укрощенным строптивый зверь — решил отведать людских страстей лесной народец. И стаи в миг сменили шкуры на тюль и шелк. И человечий двуногий лик им стал привычней, чем серый волк.

А где-то в самой лесной глуши страдал и злился их волк-отец. С звериной частью своей души они простились — в немых овец попревращался весь клан волков. Основу предали всех основ.

А по селеньям все шепчет люд в трактирах, пабах, да кабаках, что за волками уже идут — багряный плащик и смерть в руках.

Забыли волки, кто их отец — замкнулся старых пророчеств круг. На блеск рубинов, златой дворец сменили горький еловый дух. И как собаки из рук людских хватать готовы обед, скуля.

Холодный ветер слегка притих, да ночь накрыла леса-поля. В объятья ночи шагает мир — народ в трактире гудит сильней:

— Проснется скоро седой Фенрир! Придет! Накажет своих детей!

А дети в замке — полночный бал. Недаром знают в веселье толк. Смеется в небе луны овал, её прославит тут каждый волк.

И шелест юбок, звон хрусталя — всё слишком, слишком уж по-людски.

Забыли волки леса-поля. Фенрир во мраке от злой тоски лишь рвет и мечет, клянет луну. Да ждет, когда же пробьет тот час, что повстречает в своем плену холодный отблеск бесстрашных глаз.

Пророчеств много. Его — одно. Девчонка самых простых кровей пойдет по следу за ним, на дно, накажет серых его детей. Несет погибель багровый цвет — потертый плащик и капюшон, заряжен старенький арбалет…

А мир шагает в рассвет сквозь сон.

Луна тускнеющий щурит глаз, похожа стала на бледный блин.

Гуляют волки в последний раз — погасли свечи, потух камин и вьется горький и сизый дым от мягких темных еловых лап…

Бежит Фенрира последний сын — он ранен, голоден, он ослаб. А с юга дышит-идет след в след девчонка самых простых кровей. За нею вьется багровый свет и время, словно назло, быстрей бежит к исходу, к закату дня. Туман клубится и лес застыл — кусты-коряги к себе манят, но только хватит ли волку сил? Мазурки, вальсы, еще фокстрот — ослабить силу зверей смогли. В достатке жили за годом год — отца забыли.

И сын скулит, взывает к небу, к седой луне, что на рассвете ушла за лес. Но нет ответа и лишь на дне Фенрир смеется — лукавый бес.

Возмездий много. Его — одно. Девчонка волка нагонит и отправит к братьям своим на дно, падет последний из их семьи…

Болт арбалетный порвет туман. Закат окрасится в алый цвет. И тень на тонкий дрожащий стан ложится тихо.

Девчонки нет…

За ночью следом крадется день, туман в оврагах седой дрожит. И только серая волчья тень смеется сипло. В рассвет бежит.

В мир подлунный тихо смотрит ночная мгла. Снежный ветер вихрем белым стучит в окно в дом сто тридцать пять, что выгорел весь, дотла, и теперь в глазницах-окнах всегда темно.

Лабиринт из улиц тих и, конечно, пуст, и давно разбит у дома слепой фонарь. На ветру дрожит устало замерзший куст — не жалеет, не лелеет его январь. Этот год для дома, право, сложнее всех. Черепицы с каждой ночью редеет гладь, в штукатурке пара новых еще прорех, да мышей вдвойне приличнее стала рать. Каждой ночью шорох — это грызут полы. Как у трупа черви жадно едят глаза, так у дома мыши в ночь, под покровом мглы выедают, гложут брошенные леса и паркет, что был когда-то, поди, натёрт. Догрызают шторы, тлеющие года.

Местный люд уверен — в доме закопан черт, это он ревёт и просится в «никуда» по ночам под песню ветра и шорох тьмы. Помнят, знают люди — много годков назад здесь пылал нещадно черный пожар чумы, не щадя жильцов. И стар погорел и млад.

На дверях теперь навеки молчит кольцо — не тревожит эхо гулкое темный зал. У чумы страшнее всяких других лицо, от неё никто не спрятался, не сбежал.

Только мыши темной ночью идут наверх, наплевав на смерть, что смотрит из всех щелей.

Ровно в полночь в доме слышится тихий смех — два покойных сына, пятеро дочерей под покровом ночи мерно плывут вперед — невесомей пуха, легче полночной мглы. Для безумной пляски снова настал черед. Веселиться будут дети слепой чумы.

Раздается хохот громче и всё сильней — ночь вступает смело в город, в свои права. Наступает время темное для дверей из сосны и бука. Двери стоят едва и не знают — смогут снова сдержать напор этой дикой пляски? Выдержат? Устоят? Или выйдут дети в снежный, замерзший двор, и тогда весь город в миг превратится в ад?

Дети пляшут.

Тихо, жалко трещат полы, шепчут шторы, стены сдавленно стонут в ночь, мыши с диким писком жмутся в свои углы, не успеешь — схватит точно чумная дочь. Или сын, коль станет скучно ему опять в этом темном доме с ветром. Идут часы. Дом стоит, ему несчастному не сбежать, не уйти от этой дикой ночной грозы. Только ждать, когда с рассветом растает ночь в снежном вихре. Ждать и тихо молить богов, чтоб чумных навек прогнали детишек прочь или дали дому новый стальной засов. Только боги не услышат такой мольбы, и живет одной надеждой сгоревший дом. А ночные пляски этой чумной семьи всё сильней. И двери держат удар с трудом…

Снежный ветер воет, видя, как небеса начинают постепенно встречать рассвет. На кусте замерзшем плачет, искрясь, роса из снежинок. В доме тихо. Семейки нет.

Облегченно вздрогнут шторы, вздохнет карниз. Мыши из углов потопают вновь в подвал.

Только знает дом, что ночью придут на бис поплясать чумные в старый, уставший зал…

А народ в округе встанет спустя часы на работу, в школу, в церковь, еще куда.

Разбегутся, не узнав, что чумной грозы миновали.

Дом заснет. Не прошла беда…

Знают, знают двери, шторы, полы, окно, как ударит полночь — пляска придет опять на паркет затертый. Знают. И всё равно ждет жильцов безумных домик сто тридцать пять…