Типпи и Грейс не нравится, когда на них пялятся, что неудивительно, ведь они сиамские близнецы. Им хочется жить как обычные подростки – ходить в кино, влюбляться, находить новых друзей. Но это трудно, когда люди вокруг тыкают в тебя пальцами и обзывают.
Девочкам приходится тяжело, однако они храбро сражаются со всеми бедами. И однажды судьба вознаграждает (или наказывает?) их возможностью разделиться, а они ухватываются за этот шанс, ухватываются изо всех сил. Вот только получить желаемое не так просто, и Типпи и Грейс еще придется столкнуться с последствиями своего решения обрести личную свободу.
v 1.0 – создание fb2 – (Alesh)
© Романова Е., перевод на русский язык, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018
Вот – мы.
Живем себе.
Разве не потрясающе?
Как это мы
вообще
так сумели.
Дыхание лета остывает.
Все раньше и раньше мир
окунается в чернильную тьму.
И вдруг, как гром среди ясного неба,
мама заявляет, что мы с Типпи
больше не учимся дома.
«В сентябре
вы пойдете в школу,
как все».
Я не возникаю.
Я просто слушаю
и киваю.
Тереблю на рубашке нитку.
Пуговица отлетает.
Но Типпи не может смолчать.
Она взрывается:
– Ты это серьезно?!
Вы оба рехнулись?! – орет.
Потом ругается битый час с мамой и папой.
Я слушаю
и киваю,
и пальцы кусаю
в кровь.
Наконец мама потирает виски, вздыхает
и выкладывает
как на духу:
– Пожертвования закончились,
и домашнее обучение нам больше
не по карману.
Папа никак не может найти работу,
а бабушкиной пенсии не хватает даже
на оплату кабельного.
– Денег на вас уходит будь здоров, –
добавляет отец,
как будто их уходило бы меньше –
на врачей и специальную одежду, –
если б мы только
вели себя чуть лучше.
Понимаете,
нас с Типпи не назовешь обычными
или нормальными.
Такое редко где увидишь.
Если увидишь вообще.
У кого есть хоть капля такта,
те называют нас «сиамскими близнецами»,
хотя обычно мы слышим в свой адрес
другое:
уроды, исчадия ада,
монстры, мутанты.
А однажды даже –
двуглавый демон.
Помню, я, когда это услышала,
плакала так,
что неделю ходила с красными глазами.
Но мы не такие как все, это точно.
Мы в прямом смысле срослись
бедрами –
одна кровь и одна кость.
И поэтому-то
мы никогда не ходили в школу.
Много лет
мы химичили на столе в кухне,
а физрой занимались у себя во дворе.
Но теперь
не отвертишься;
мы и впрямь идем в школу.
Пусть и не в самую простую
государственную,
куда ходит наша сестра Дракон,
где дети пыряют училок ножами
и на завтрак нюхают клей.
Нет, нет.
Власти больше не могут платить за наше
надомное обучение,
но готовы оплатить нам учебу в частной школе,
которая называется «Хорнбикон».
В «Хорнбиконе» согласились взять нас двоих
на одно место.
Наверное, нам повезло.
Вот только
я б никогда
так про нас не сказала.
Дракон растянулась на краю нашей с Типпи
двуспальной кровати.
Ее ноги все в синяках.
Она растопырила пальцы и
красит ногти лаком «темно-синий
металлик».
– Ну а вдруг
вам понравится, – говорит. –
Не все же на свете сволочи.
Типпи берет у нее лак, начинает красить
ногти на моей правой руке
и дует на них.
– Ясное дело, от природы не все, –
говорит Типпи. –
Но рядом с нами все в них
превращаются.
Вообще-то, Дракона зовут Никола,
но мы с Типпи прозвали ее Драконом,
когда ей было два годика,
и она, рыча и изрыгая пламя,
боевито топала по дому,
обгладывала карандаши
и паровозики.
Теперь ей четырнадцать, она занимается
балетом
и больше не топает –
порхает.
К счастью, она совершенно нормальная.
Хотя…
Порой мне кажется, что нашей сестрой
быть не очень-то круто.
Мне кажется, в глазах окружающих наша
сестра –
такой же урод, как и мы.
Хотя ученые и разработали
классификацию сиамских близнецов,
каждая пара – уникальна.
Подробности наших тел остаются в тайне,
если только мы сами не расскажем о них
людям.
А люди
Они хотят знать, что у нас общего
и иногда мы рассказываем.
Конечно, это не их дело,
но надо же как-то унять их интерес.
Ведь именно назойливое любопытство
бесит нас больше всего.
Итак:
Мы с Типпи относимся к разновидности ischiopagus tripus.
У нас две головы,
два сердца,
две пары легких и почек.
Еще у нас четыре руки
и полноценные ноги, две штуки
(третью, недоразвитую, купировали,
как собачий хвост).
Наши кишечники начинаются порознь,
а потом срастаются.
И дальше, ниже
мы – одно целое.
Звучит как приговор,
но мы еще легко отделались.
Некоторые живут со сросшимися головами
и сердцами.
Или с одной парой рук на двоих.
Не так уж нам и плохо живется.
К тому же так было всегда.
Другого мы не знаем.
И так уж вышло,
что обычно
мы вполне счастливы
вместе.
– Молоко кончилось, – говорит бабуля,
демонстрируя нам пустую коробку из-под
молока
и чашку горячего кофе.
– Ну так сходи в магазин, – отвечает
Типпи.
Бабуля морщится и пихает ее в бок.
– Ты же знаешь, у меня больные суставы.
Я громко смеюсь.
Только бабуля
так может:
ссылаться при нас
на свою инвалидность.
И вот мы с Типпи
ковыляем за молоком в местную лавку
в двух кварталах от дома.
Мы только так и ходим:
ковыляем и еле тащимся.
Моя левая рука лежит
на талии Типпи,
под правой костыль.
А сестра – мое зеркальное отражение.
Когда мы доходим до магазина,
то обе тяжело отдуваемся
и никому не хочется
нести молоко.
– На будущее: мы ей не девочки
на побегушках, –
говорит Типпи, прислоняясь к ржавым
железным перилам.
Мимо проходит мамаша с коляской
и разинутым ртом-пещерой.
Типпи улыбается и говорит ей: «Привет!»
и ядовито хихикает,
когда эта тетка с великолепным телом
чуть не валится с ног
от потрясения.
Дракон разложила
на кухонном столе
тысячу мелких деталей пазла.
Картинка на коробке обещает, что эта груда
картона
превратится в картину Пикассо –
«Дружба» –
сюрреалистическое сплетенье
рук, ног и линий,
твердых блоков
желтого,
коричневого
и голубого.
– Люблю Пикассо, – говорю, –
он изображает самую суть вещей,
а не только то,
что видно глазу.
Типпи пыхтит.
– Это невозможно собрать!
Дракон переворачивает кусочки
вверх картинкой.
– Чем труднее, тем лучше, – говорит, –
Иначе какой смысл?
Мы с Типпи плюхаемся рядом
на специальный широкий стул,
и тут из спальни спускается папа,
дурно пахнущий и осоловелый.
Минуту он наблюдает, как мы
силимся собрать рамку картины –
края и углы, –
потом тянет руку Дракону через плечо
и кладет ей в ладонь верхний правый угол.
И принимается молча
выкладывать в ряд те кусочки,
что мы никак не могли найти.
– Вот это я понимаю: работа в команде! – говорю папе с улыбкой.
Он подмигивает:
– Мне есть у кого поучиться.
Встает и идет к холодильнику
за бутылочкой пива.
Мама с папой готовят нас к школе,
как астронавтов
к полету в открытый космос.
Каждый день мы куда-нибудь едем.
То к врачу, то к психологу, то к
стоматологу.
Потом бабуля
делает нам мелирование
и подпиливает ногти,
чтобы мы были готовы
к Великому выходу в свет.
– Все будет отлично! –
заверяет нас мама,
делая вид,
что не бросает нас в логово львов
без оружия.
На папином лице –
усмешка.
Дракон, которая идет
в девятый класс,
закатывает глаза и одергивает рукав.
– Да брось, мам,
им ведь нелегко придется.
– Если будет совсем плохо, я больше туда
не пойду, –
заявляет Типпи.
А Дракон добавляет:
– Школа – отстой! Давайте я тоже не буду
ходить?
Бабуля смотрит шоу «Судья Джуди».
– Ну как можно ненавидеть школу? –
каркает. –
Лучшая пора жизни! Вы там встретите своих
любимых.
Папа прячет глаза,
Дракон заливается краской,
а мама молчит,
ведь все они знают:
что-что, а любовь
нам уж точно
не светит.
– Выкладывайте, что происходит, –
говорит доктор Мерфи,
и,
как это часто бывает,
я целых десять минут сижу молча,
только терзаю
пуговку на коричневом кожаном диване.
Я знаю доктора Мерфи
всю жизнь, все шестнадцать лет
с половиной,
а это немало для любых отношений.
Трудно придумать новую тему для разговора.
Но врачи хотят, чтобы мы ходили к ним
регулярно,
для поддержанья
психического здоровья,
как будто именно с этим
у нас вся беда.
Типпи надела наушники и слушает громкую
музыку,
чтобы не слышать мою трепотню,
чтоб я могла
без зазрения совести вылить в блокнот
врачихи все свои чувства,
не задев ненароком Типпиных.
Я раньше много трепалась,
когда мне было лет семь или восемь,
а Типпи брала моих кукол
или дергала меня за косичку
или съедала тайком мою половину печенья.
Но теперь нет ничего такого,
о чем бы не знала Типпи.
Болтовня кажется пустой тратой денег
(которых нет)
и драгоценного часа.
Зеваю.
– Ну? –
говорит доктор Мерфи,
хмуря лоб, как будто ее и впрямь волнуют
мои проблемы.
Сопереживание, конечно,
входит в пакет услуг.
Пожимаю плечами.
Говорю:
– Нам скоро в школу.
– Да, я слышала. И что ты по этому поводу
думаешь?
– Не знаю.
Поднимаю глаза на абажур,
где паук сплел идеальную паутину
и объедается мухой. Раз
вдвое больше его самого.
Складываю руки на наших коленях.
– Наверное, я боюсь
жалости.
Доктор Мерфи кивает.
Она не говорит,
что боюсь я напрасно,
или что школа – это здорово,
потому что врать она не привыкла.
Вместо этого она говорит:
– Мне очень интересно, как все сложится,
Грейс. Держи меня в курсе.
И, взглянув на часы, чирикает:
– До новых встреч!
Мы идем в следующий кабинет,
к доктору Незерхоллу.
Теперь моя очередь
слушать музыку,
а Типпина – говорить.
Она говорит быстро,
с серьезным лицом
и громко,
так что я иногда выхватываю
пару слов.
Я прибавляю громкость,
чтобы музыка проглотила ее голос,
и смотрю,
как Типпи
закидывает ногу
на мою,
потом убирает,
потом теребит прядь волос,
кашляет,
кусает губы,
ерзает на сиденье,
чешет локоть,
трет нос,
смотрит в потолок,
смотрит на дверь,
и все это время
говорит,
а потом наконец
хлопает меня по колену
и одними губами сообщает:
«Я всё!»
Мама везет нас в специализированную
детскую больницу
Род-Айленда,
где мы каждые три месяца
проходим медосмотр –
убедиться, что наши органы
не планируют отбросить коньки.
И сегодня,
как всегда,
доктор Деррик выстраивает в ряд
пучеглазых
студентов
и спрашивает, не против ли мы,
чтобы они присутствовали при осмотре.
Мы против.
Разумеется, против.
Но его стетоскоп и белый халат
не терпят возражений,
поэтому мы просто пожимаем плечами
и позволяем дюжине практикантов
с поджатыми губами
и прищуром
пялиться,
слегка подаваясь вперед на цыпочках,
когда мы задираем футболки.
К концу осмотра мы краснеем как раки
и мечтаем провалиться сквозь землю.
– У них все хорошо? – спрашивает мама
с надеждой,
когда мы возвращаемся в кабинет доктора
Деррика.
Он похлопывает руками письменный стол.
– Пока все нормально, насколько я могу
судить.
Но, как всегда, пусть не перетруждаются.
Особенно в школе. Хорошо? –
Он игриво грозит нам пальцем.
– Хорошо, – отвечаем,
даже не думая
что-то менять в своей жизни.
Через два дня после визита
к доктору Деррику
нас без предупреждения
накрывает
грипп.
Я вся трясусь и горю
и не расстаюсь с одеялом,
каждые четыре часа
отправляя в рот
две белые таблетки парацетамола,
чтобы сбить жар.
Типпи лежит рядом
и дрожит,
и чихает,
и кашляет,
и уже добивает
вторую коробку «Клинекса».
Постельное белье
пропиталось потом.
Мама приносит горячий чай
и уговаривает съесть
хотя бы сухарик.
Но мы не можем шевельнуть
даже пальцем.
Меня все лихорадит
и лихорадит,
а Типпи уже гораздо лучше,
но и ей приходится лежать в постели,
пока я борюсь с гриппом.
Мама звонит
доктору Деррику
и перечисляет
наши симптомы.
Он пока
не волнуется.
Велит давать нам побольше жидкости
и соблюдать постельный режим.
И не спускать с нас глаз.
Но мама и так не спускает.
Она очень напугана.
Еще бы,
ведь лишь единицы таких,
как мы,
достигают взрослости.
Чем мы старше,
тем ей страшнее.
Время идет,
и вероятность того,
что мы внезапно
прекратим
существование,
становится все выше.
Это просто факт,
с которым
приходится жить.
Хотя не очень-то хочется.
Ноги трясутся.
В горле песок.
И сердце как будто колотится
из последних сил,
хотя я всего лишь
иду в туалет.
– Может, ляжем? –
предлагает Типпи.
Я трясу головой.
Она и без того прикована к постели
по моей милости.
Я трясу головой и беру себя в руки.
Хлопает входная дверь,
и раздается папин голос:
– Э-гей! Есть кто дома?
Мы собираем последние кусочки пазла,
поэтому не отвечаем.
Даже голов не поднимаем.
Поскорей бы прикончить этого Пикассо,
эти глыбы цвета.
– Пода-а-арки! – кричит папа,
влетая на кухню и швыряя пакеты прямо
на пазл.
Мы затаиваем дыхание.
Папа роется в мешках.
Достает оттуда две коробки
и вручает их нам с Типпи.
Я охаю.
Телефоны –
новенькие,
в заводской упаковке.
– Господи! – вскрикиваю я. –
Ты это серьезно?!
Папа улыбается.
– Завтра вы идете в школу, там пригодится.
Они суперсовременные
и новые.
Для моих любимых девчат.
– У нас же нет денег, –
говорит Типпи.
Папа пропускает ее слова мимо ушей
и протягивает Дракону коробку побольше.
– А это тебе, – говорит.
Дракон заглядывает внутрь,
моргает
и достает атласные розовые
пуанты.
Переворачивает и смотрит на подошву.
– Они классные, – говорит, –
только малы.
В углу кухни стрекочет вентилятор.
Папа напряженно смотрит на дочь.
– Ну что поделать, малы! –
восклицает Дракон.
Папа вздыхает.
– Вам не угодишь.
Он выхватывает у Дракона обувную
коробку,
запихивает обратно в пакет
и рывком поднимает в воздух,
попутно смахивая со стола
всего нашего Пикассо.
Типпи,
полусонная,
цедит кофе и
пялится в яичницу,
как будто в этих желтых и белых завитках
хочет увидеть будущее.
Обычно
я ее не тороплю.
Но нельзя же опаздывать
на занятия в первый же день учебы.
Поэтому я тихонько
откашливаюсь –
надеясь, что хотя бы на пару секунд верну ее
к жизни
и яичнице.
А получается так,
словно в сковороду с раскаленным маслом
плеснули ледяной воды.
Типпи отпихивает тарелку.
– Знаешь, мне давно пора вручить медаль
за ангельское терпение.
Я столько лет молча жду,
пока ты копаешься!
Я шепчу:
– Извини, Типпи, –
потому что не могу соврать
и сказать,
будто откашлялась я просто так.
Ее не обманешь.
Вот так оно и бывает,
когда двое связаны одним телом,
которому было лень раздвоиться
в минуту зачатья.
В Драконовой школе
нет никакой формы,
они могут носить что хотят.
А в «Хорнбиконе»
форма есть.
Белоснежные рубашки,
зеленые галстуки в полоску
и клетчатые плиссированные юбки.
Смысл в том,
чтобы все выглядели одинаково.
Я это понимаю.
Но нас как ни одень,
мы всегда будем выделяться из толпы,
а пытаться выглядеть как все –
просто глупо.
– Еще не поздно дать задний ход, – говорит
Типпи.
– Но мы согласились, – отвечаю,
и Типпи цокает.
– Лично меня заставили.
Думаешь, я хотела вот
Она тянет себя за кончик галстука,
превращая его в петлю.
Я беру юбку
и надеваю.
Типпи не возражает.
– Чувствую себя уродиной, –
говорит.
Запускает пальцы в мои волосы
и делит их на три пряди.
Потом заплетает
и расплетает.
– Ты не уродина.
Ты ведь похожа на меня, –
говорю я с усмешкой
и стискиваю ее руку.
За свою жизнь я повидала немало
больничных палат
и немало ужасов:
ребенка с расплавленным лицом,
женщину с оторванным носом и ушами,
которые болтались,
как полоски бекона.
Вот это я понимаю
Хотя уродинами я бы этих бедолаг
не назвала.
Не настолько жестока.
Но, конечно, я понимаю,
о чем говорит Типпи.
Люди видят в нас страшилищ,
особенно с расстояния,
целиком:
два тела
внезапно сливаются
воедино.
Но если сфотографировать нас
по пояс или до плеч,
а потом показывать карточку всем
подряд,
люди только заметят, что мы –
близнецы.
У меня волосы подлинней,
а Типпины чуть короче,
у обеих острые носики
и безупречные брови.
Да, мы
не такие, как все.
Но не уродины же.
Так что
полегче,
ладно?
– Пора, – говорит мама.
Звякнув ключами, выходит в коридор.
Волосы у нее еще влажные.
На плечах рубашки уже расцвели темные пятна.
Мама больше не сушит волосы феном
и не выпрямляет их утюжком.
Единственное, что она позволяет себе время
от времени, –
мазнуть губы блеском.
Раньше она такой не была.
Раньше она за собой следила.
А потом в университете начались
сокращения –
и папу уволили.
И мама в банке теперь работает
сверхурочно.
Не помню, когда она последний раз
листала журнал
или смотрела телик.
Не помню, когда она последний раз
просто спокойно сидела.
Вся ее жизнь теперь –
это работа,
работа,
работа.
Поэтому, несмотря на мои потные ладошки
и неприятное сосание под ложечкой,
несмотря на то, что мы с Типпи побаиваемся
школы,
мы все равно туда пойдем.
Пойдем –
и жаловаться не будем, нет.
Здание школы белое,
потрескавшиеся стены увиты плющом,
окна крошечные
и потертые.
Школьники только и делают,
что визжат и обнимаются,
радуясь встрече после долгого лета.
Им так легко и приятно.
Но я
слежу за теми,
что стоят одни
с краю,
прижимая к груди портфели,
пряча глаза,
и учусь у них быть
невидимкой.
– Вас никто не бросит на съеденье волкам, – говорит миссис Джеймс, директриса,
и знакомит нас с Ясмин –
нашим проводником, советчиком…
– … и другом… на первое время, – говорит
миссис Джеймс.
Мама с папой так рады.
Да ведь эта девица
с подозрительным розовым «бобом» и
тощими запястьями
даже мотылька не сможет прихлопнуть.
– Ох ты ж! Вы
Без отвращения.
По-моему,
день уже задался.
И потом, это ведь правда.
Обалдеть можно уже от того,
что мы появились на свет.
Не умерли в родах.
И дожили до шестнадцати лет.
Только я не хочу быть обалденной
здесь, в школе.
Я хочу быть обычной и заурядной,
но вслух так не говорю,
а лишь улыбаюсь, и Типпи щебечет:
«Спасибо!»
и мы идем за нашей крошечной
розовогривой защитницей
по коридору в класс.
Типпи боится клоунов,
Дракон – тараканов,
а мама – мышей.
Папа делает вид, что ничего не боится,
но я-то видела,
как он прячет счета из больницы
и парковочные талоны
под ворох спама и старых газет
в коридоре.
Ну, а я
ненавижу взгляды.
Взгляды,
взгляды,
взгляды повсюду.
Еще пугает вероятность того,
что мы станем чьим-то ночным кошмаром.
В общем, когда Ясмин
открывает дверь в нашу классную комнату
и все медленно оборачиваются,
я крепко хватаю Типпи за правую руку,
как делаю, если мне страшно.
– Добро пожаловать в «Хорнбикон»! –
щебечет учительница
как можно более непринужденно.
Ясмин со стоном ведет нас к последней
парте.
И всю дорогу
нас окружает поле зияющих ртов,
множество вытаращенных глаз,
и неприкрытый, чистый, стопроцентный
ужас.
Миссис Джонс
зачитывает школьные правила,
выделяет шкафчики
и раздает всем личные расписания.
Ясмин тут же хватает наше –
мы с Типпи даже взглянуть не успели, –
ведет пальцем по колонкам и строчкам.
– Мы почти на всех предметах вместе.
Круто! –
восклицает
и хлопает меня по спине,
как будто бы мы знакомы сто лет.
Несмотря на дурацкие волосы
и тонкую кость,
Ясмин – отнюдь не хрупка и прозрачна.
Она кроет матом
любого, кто позволяет себе
косой взгляд,
и грозится переломать пальцы
одному старшекласснику,
который посмел усмехнуться.
У Ясмин нет свиты,
как у самых красивых девчонок –
грудастых блондинок с упругими попами, –
но все же никто с ней не спорит.
Похоже, у нее всего один друг –
а может, больше чем друг, –
парень по имени Джон.
Он подходит к нам на ИЗО,
протягивает руку и смотрит на нас с Типпи
по очереди,
как будто мы с ней и впрямь –
два человека.
– Ненавижу школу, – говорит Джон,
зевая и раскатывая шмат серой глины
в плоский блинчик.
Глаза у него цвета лесного ореха,
спокойные.
Стрижка короткая,
почти армейская.
Руки усыпаны крошечными тату –
звездочками, которые так и мерцают,
когда он мнет глину.
– Зато со мной можешь видеться каждый
день, –
сипло вставляет Ясмин
и мучает свой кусок глины,
превращая его в кривой горшок.
– Меня зовут Типпи, а это Грейс, – говорит
сестра Джону,
вещая за нас обеих.
Но я бы хотела
представиться сама.
Я хочу, чтобы Джон
услышал мой голос
(пусть он такой же, как у сестры).
Я хочу, чтобы он смотрел на меня,
как сейчас смотрит на Типпи:
спокойно
и без малейшего намека
на ужас.
В комнате отдыха
все сбиваются в кучу
вокруг нас.
Как будто мы – обед,
а они – стая голодных зверей.
Шеи тянутся –
тугие жилы, –
они все хотят нас увидеть.
Хотя мы вроде бы не танцуем
канкан голышом,
а всего лишь стоим,
опираясь на костыли.
Но и этого им достаточно.
Их завораживает наша суть.
Зрители – девушки
с гладкими волосами,
парни
с поднятыми воротничками,
чистыми ногтями,
и все вместе они похожи
на разворот из каталога «Аберкромби
и Фитч».
Все такие гладкие и отутюженные.
Они молчат,
а Типпи говорит,
как нас зовут и откуда мы родом.
Они просто молча смотрят,
как будто не могут поверить
в наше существование.
Наконец Ясмин разгоняет толпу.
– Ну, хватит! – кричит
и ведет нас к пластиковым стульям
у пожарного выхода.
Джон говорит:
– Наверное, со временем вы привыкнете
к тому, что все на вас пялятся.
– А
Я обмираю.
Ясмин фыркает.
Джон задумывается.
– Нет, – говорит наконец, –
меня бы это адски бесило.
Я почти не слушаю, что там лопочет мадам
Байяр
про способ подсчета баллов за семестр.
И ее рецепт
булочки –
тоже проходит мимо меня.
Я даже не списываю с доски домашнее
задание,
потому что
справа от меня
сидит Джон
и бомбардирует меня вопросами.
Я словно бы на вечернем ток-шоу,
сижу в эдаком мягком кресле,
а вовсе не на скамье подсудимых –
именно так я себя обычно чувствую,
когда люди устраивают мне допросы.
– У вас два паспорта? – спрашивает Джон.
– Да, – отвечаю. – Правда,
они нам еще ни разу не пригодились.
– И тебе никогда не хочется
врезать сестре?
– Обычно – нет.
– А почему вы только сейчас пошли в школу?
И почему сюда?
– Выбора не было.
– Ясно. Это я могу понять, Грейс.
Стопудово.
Он грызет кончик карандаша
и барабанит пальцами по столу.
– Отсутствие выбора…
это про меня.
Если б не эта школа,
я бы уже очень медленно
катился
в пропасть.
Как только мы входим,
Ясмин и Джон
закрывают нас с тыла и спереди,
чтобы мы не особо бросались в глаза.
Мама, папа, Дракон и бабуля
занимаются этим уже много лет:
прячут нас от насмешек
и камер,
потому что нет ничего ужасней,
чем
и понимание,
что завтра твое фото засветится
во всех социальных сетях.
Мы берем пиццу,
большой «спрайт» с двумя соломинками
и садимся
за угловой столик
с Ясмин и Джоном.
Перекрикивая гомон и звон посуды,
мы беседуем
не про наш быт
(о процессе совместного мочеиспускания,
например) –
я думала, именно за такими разговорами
мы проведем весь день, –
а про фильмы,
про музыку,
про книги,
про пиво
и про новый учебный год,
про коралловые рифы,
про наши любимые кукурузные хлопья
и про Сатану.
В общем, про всякие глупости.
Когда раздается звонок,
я начинаю гадать:
неужели
мы обзавелись друзьями?
У нас есть двоюродные братья и сестры,
которые нас терпят,
и родная сестра,
которая иногда с нами возится.
Но друзья…
Откуда им было взяться?
Мы с Типпи стоим у шкафчика,
ищем учебник,
когда возле нас останавливается
толстая девица.
Она смотрит в пол.
– Мы мешаем? – спрашивает Типпи.
Девица бледнеет.
– Нет. Мой шкафчик рядом с вашим.
Не торопитесь, – шепчет она.
– Тут полно места, – замечает Типпи,
перенося вес своего тела
в мою сторону.
Девица мотает головой
и немного пятится.
О…
Все ясно. Она же боится подходить к нам
вплотную.
Боится, что если протянет руку
за нужным учебником,
то может случайно
коснуться нас.
– А вы идете после уроков на
самоподготовку? –
спрашивает Ясмин.
Мы даже не знаем, что это
за самоподготовка такая.
– Клево. Тогда айда с нами в церковь.
– В церковь? – переспрашивает Типпи. –
Ну нет. Это не наша тема.
Джон ухмыляется.
– Вы сначала попробуйте,
а потом уж откажетесь.
Вдруг мы вас обратим
в свою веру.
Когда нам было четыре месяца,
мама отвезла нас к священнику,
который при виде нас сглотнул
и сказал:
«Мне… надо… э-э…
спросить у старших,
можно ли крестить их по отдельности».
С тех пор мама
в церковь ни ногой.
И мы тоже.
До сегодняшнего дня.
Просто груда камней,
разбросанных по участку,
точно детские кубики,
а неподалеку от разрушенной башни
валяется колокол.
Чтобы попасть сюда,
мы прокрались
за зданием лаборатории,
по изломанным тропкам и
через лес
мошкары и колючих кустов.
Церковь стоит на берегу
пруда, заросшего кувшинками.
В таких местах должны
скрываться феи
или серийные маньяки,
но Ясмин говорит:
– Не бойтесь,
нас не убьют.
Мы ходим сюда много лет.
Про это место никто
и не знает.
– Зато можно убиваться сигаретами, –
говорит Джон
и с таким смаком
затягивается,
словно вдыхает не дым,
а чистое золото.
И скоро они оба уже дымят вовсю,
как заправские курильщики.
Ясмин выдыхает в небо облачко дыма
и передает мне сигарету.
Я мотаю головой, но Типпи
тут же хватает тлеющую раковую палочку
и огромными глотками
вдыхает
табак и смолу.
Потом замирает и кашляет
сильно,
чуть не до рвоты.
Ясмин смеется.
Джон чешет голову.
А я ласково хлопаю сестру
по спине,
хотя на самом деле мне хочется,
чтобы она задохнулась.
Я любитель травок и мятного чая.
Типпи пьет угольно-черный кофе.
За день может выдуть пять чашек –
и меня не спросит.
Кофеин носится по ее телу, как сумасшедший,
а последнее время
и по моему телу тоже.
Началось все с жиденького кофе с молоком
по утрам,
чтобы проснуться.
Потом она стала выпивать чашечку за обедом
и еще одну чуть позже…
Оглянуться мы не успели,
как Типпи подсела на эту дрянь.
И хотя я знаю,
что от одной затяжки еще никто не умирал,
Типпи я тоже знаю.
– Как прошел день? – спрашивает
миссис Джеймс,
когда мы приходим
в ее кабинет
для разбора полетов.
– Как думаете,
будет вам хорошо
в «Хорнбиконе»?
– Хорошо? – переспрашивает Типпи,
склонив голову набок,
словно впервые слышит это слово,
словно ей требуется перевод.
– Ну да, хорошо, – кивает директриса,
всплескивая руками. – Вам тут нравится?
Вы остаетесь?
Типпи смотрит на меня,
и я улыбаюсь.
– Возможно, – говорит она, а затем
повторяет:
– Возможно.
Все остальные дети
давно разъехались по домам,
Ясмин тоже ушла,
пообещав встретить нас завтра с утра
в комнате отдыха,
а мы все ждем.
Только после четырех
из-за поворота появляется папина машина.
Она резко тормозит и вспрыгивает
на тротуар.
Мы выбираемся из укромных зарослей,
но за рулем видим вовсе не папу.
Слава богу!
Он развалился на переднем сиденье,
багровый,
как маринованная свекла.
А за рулем бабуля.
– Надрался? – спрашивает Типпи,
залезая в машину.
– В хлам! – восклицает бабуля
и пыряет отца в бок накладными когтями,
зачем-то включая дворники –
хотя дождя нет.
– Вчера ходил на собеседование,
а сегодня
узнал, что на работу его не берут, –
говорит бабуля,
как будто это оправдание,
как будто папа заслуживает сочувствия,
как будто ему все еще нужен повод,
чтобы напиться.
Мы с Типпи елозим на месте,
так хочется рассказать кому-нибудь
про наш первый день:
может, было не супер,
зато никто не обозвал нас исчадием ада
и не спросил, сколько у нас влагалищ.
Но мы сидим молча.
Если папа проснется,
то начнет нести такую пургу,
что хоть уши затыкай.
И никто,
никто
этого не хочет.
Бабуля укладывает папу спать,
включает ТВ
и устраивается на диване.
Там она просидит весь вечер –
есть из чего выбрать,
ведь она записала кучу передач.
Дракон у себя в комнате,
смотрится в зеркало,
нацепив трико и пуанты.
Она приседает и прыгает,
ее тело – фонтан.
– Да он теперь всегда в зюзю, –
говорит она,
замерев на секунду,
чтобы глотнуть воды.
Это точно.
Но тут ничего не поделать,
только
стараться быть идеальными
и надеяться,
что это поможет,
что папа будет счастлив
и трезв…
Чего никогда не бывало.
– Ну?.. – говорит Дракон. –
Как прошло?
– Отлично! – выдыхаю я наконец.
Мы с Типпи плюхаемся
на Драконову кровать,
хотя – по идее –
должны бы готовить ужин.
– Решено: мы остаемся, – говорит Типпи,
а я киваю.
В голову сразу лезут мысли
о Джоне –
так и вижу
его ореховые глаза
и руки, испещренные звездами.
Прогоняю его,
этого парня,
с которым только познакомилась,
которого я почти не знаю,
ведь нельзя,
чтобы он был единственной причиной,
по которой мне нравится школа.
Мне срочно нужны другие причины.
Мне нужны еще причины,
не то
я сойду с ума
от влечения.
На ужин едим печеную картошку.
Хрустящую кожицу и пушистую мякоть
топим
в соусе из сливочного масла, сыра и тунца.
Мама спросила про школу,
но лицо у нее не такое заинтересованное,
как мы ждали – или надеялись.
Ест она медленно,
разглядывает пузырьки,
что на цыпочках поднимаются
на поверхность
ее минеральной воды,
а папа лежит в кровати,
прованивая белое постельное белье,
отсыпаясь
после виски.
Никто и не вспоминает
про лишнюю картофелину,
остывающую в духовке.
Никто не говорит о том,
что из коридора
несет блевотиной.
Мы беседуем тихо,
с набитыми ртами,
и надеемся,
что завтра все будет
иначе.
– Давай-ка обсудим наш визит в церковь, –
говорю,
когда мы с Типпи
укладываемся в кровать.
– Ты из-за сигареты расстроилась?
Господи, Грейс! –
Она вздыхает,
и на секунду
я себя ощущаю ребенком
по сравнению с ней.
– Могла хотя бы спросить.
Нет нужны говорить ей,
что наше дурацкое тело
не расцепилось, как ему было положено,
и если умрет Типпи,
умру и я.
– Извини, – говорит она. –
Можно мне курить?
Я отворачиваю голову
и все тело, насколько это возможно,
к стене.
Что за вопрос.
Если уж Типпи что-нибудь взъелось,
она это получит,
даром что тело
принадлежит нам обеим.
Мне положено злиться,
но я лишь чувствую
зависть:
вот бы и я
иногда
могла быть такой эгоисткой.
Я мою голову
и на минутку
оставляю на секущихся кончиках
кондиционер для волос.
Тем временем Типпи
шоркает тело мочалкой
с лавандовым гелем.
Я слегка отстраняюсь
от резкого запаха и мыльных брызг,
затем моюсь
свежим куском миндального мыла.
– А вам не странно видеть друг друга
голышом? –
спросила нас двенадцатилетняя Хелен,
наша кузина,
на прошлый День благодарения,
прямо за праздничным столом,
отчего наша бабуля
едва не подавилась картошкой.
Мы с Типпи пожали плечами,
и все стали ждать
ответа,
делая вид, что не ждут.
Наконец Типпи сказала:
– Когда делишь с сестрой всю жизнь,
ее голая грудь –
это не то,
чему придаешь значение.
Мы второпях собираемся,
чистим зубы,
я – правой рукой, Типпи – левой,
свободными руками
точно крюками
обвив друг друга за талии.
Вдруг зеркало исчезает,
и Типпи тоже.
Я лежу на полу в ванной и слышу визг:
Типпи трясет меня
и пытается
вернуть к жизни.
Она облегченно вздыхает,
когда я открываю глаза,
и крепко сжимает в объятиях.
– Все хорошо, –
выдыхаю,
а из коридора уже несется топот шагов.
Влетает Дракон
с кистью для румян в руке,
которой она машет,
как дирижерской палочкой,
и кричит:
– Вы тут чего?!
– Я поскользнулась, – шепчу.
– Правда? – спрашивает Дракон,
уперев руки в боки,
как мама.
– Да, – вру, – я поскользнулась.
Вцепившись в раковину,
мы встаем
с холодного
бежевого
кафеля.
Дракон хмурится.
– Она поскользнулась, – говорит Типпи.
Дракон начала обливаться карамельным
парфюмом
и красить губы помадой.
– У тебя появился парень? –
спрашиваю
с подколкой,
интересом
и надеждой.
– Вроде того, – отвечает Дракон.
Типпи перестает мазать бублик
крем-сыром
и с серьезным видом
косится на сестру.
– Мы вовсе не требуем, чтобы ты нас
знакомила.
Дракон туго обматывает шею
шелковым шарфиком.
Она замолкает, потом говорит:
– Вы не то подумали.
Типпи фыркает.
– Да брось.
Мы понимаем.
Мы знаем, кто мы такие.
У Дракона
кривится
лицо.
– Да, я тоже знаю, кто
А вот кто я? Кроме того, что ваша сестра?
Можете мне сказать?
Она завязывает шарф
и ждет.
Мы молчим.
– Так и думала! – заявляет Дракон
и выламывается
из дома,
хлопая всеми дверями.
К дверце Типпиного шкафчика
приклеена скотчем записка:
«Ваше место – в зоопарке!»
Ясмин хватает бумажку,
сминает в шарик
и запускает его
в никуда.
– Сволочи! – кричит она. – Сами вы звери!
Школьники с книжками в руках
жмутся к своим шкафчикам
или друг к другу,
смотрят во все глаза,
во весь рот,
радуясь возможности поглазеть на нас вволю.
Я знала, конечно: глупо ждать от людей,
что они нас примут
или хотя бы оставят в покое.
Вчера была просто разминка,
сегодня перед нами – действительность.
Ясмин говорит:
– Они вас боятся,
как и меня.
Мы не такие, как все,
и это плохо.
Типпи прищуривается.
– А тебя-то чего боятся? –
спрашивает она Ясмин
колко и с вызовом.
Та оборачивается.
– У меня ВИЧ, – отвечает она
вот так запросто
и убирает за усыпанное пирсингом ухо
жидкую яркую прядь.
– От меня разит смертью,
низкой продолжительностью жизни.
Как и от вас, наверное.
– Да, – хором отвечаем мы
и уходим на геометрию,
где нам предстоит решать задачки
попроще.
– Но откуда все узнали? –
спрашивает Типпи
Ясмин.
Вообще-то, у нас есть дело:
работа над ошибками.
Мистер Барнс, наш учитель,
давно уже вышел из класса.
Он дал нам задание
и отбыл.
– Я им сама сказала. Думала, это ерунда.
Но штука в том, что ВИЧ – не рак.
Про ВИЧ-инфицированного все думают,
что он сам виноват,
так?
Ну, а я отказываюсь
что-то там говорить в свое оправдание,
объяснять,
откуда у меня ВИЧ.
Пошло оно в жопу,
и остальные все тоже пусть катятся.
Ясмин все еще не задала нам ни одного
вопроса
из тех, что люди обычно задают прямо с ходу:
«А вас можно разделить?»
и:
«Разве вам не хочется попробовать?»
Таким образом они как бы говорят нам,
что сделали бы все,
лишь бы не жить как мы,
что ради нормального внешнего вида
надо быть готовым
на все.
И хотя мне ужасно хочется
спросить Ясмин
я оставляю эти вопросы
при себе.
– Вот же гады, –
говорит Джон,
узнав про записку
на шкафчике.
Типпи щекочет себя под мышкой
и делает «ух-ух-ух»
как обезьяна.
Мы смеемся,
и от нашего смеха
записка становится не такой уж обидной.
Вообще-то, мы опять пропускаем
самоподготовку:
сидим у церкви,
хрустим фисташками
и делим на троих бутылку сидра.
Я злобно кошусь на Типпи,
когда она делает большой глоток прямо
из бутылки,
и складываю руки на груди,
давая понять,
что не одобряю ее поведения.
Запах спиртного
сразу напоминает о папе,
бешеном и недовольном,
а мне это вовсе не нужно.
Но потом приходит очередь Джона,
и он передает бутылку мне.
Я не могу устоять.
Я приникаю губами к горлышку,
пробуя на вкус следы
за всю мою жизнь это самое близкое
к поцелую.
Я пью, покуда
голова не идет кругом.
А все остальные
пускают в небо
колечки дыма.
Потом мы все начинаем
изображать разных зверей.
Кричим по-обезьяньи,
гавкаем
и мяучим,
превращая церковь
в маленький зоопарк.
– Ну серьезно, дебильная же записка.
Джон берет у меня из рук
бутылку
и допивает последние капли.
Я пожимаю плечами
как бы
невозмутимо.
– Уж лучше ненависть, чем жалость, –
говорю
и тереблю кончики своих волос,
мысленно умоляя Джона
не сводить с меня
лишенных жалости
глаз.
Дракон бросает на пол
спортивную сумку
и падает на диван.
– А я и не знала, что у тебя
занятия по вторникам, – говорю,
откладывая книжку.
Типпи поднимает голову и вырубает на телике
звук.
– Я занимаюсь с мелкими
и за это сама учусь бесплатно, –
отвечает Дракон. –
Разве я вам не рассказывала?
– Нет, – отвечаем мы с Типпи, – ты ничего
не говорила.
Мы смотрим на безмолвный экран,
на лица персонажей,
впустую
открывающих и закрывающих рот.
Заходит мама.
– На плите равиоли, Дракон, – говорит.
– А ты знала, что она работает? –
спрашивает Типпи.
Мама кивает.
– Пусть тоже немного потрудится, вреда в этом нет.
– А мы что? Нам тоже надо работать!
– Это другое, – отвечает мама. –
Только давайте не будем спорить
о равенстве.
Она хватает пульт,
и комнату оглашает
телевизионный смех.
Но мама не понимает:
Типпи злится не потому, что мы не работаем,
а потому,
что нашей младшей сестре
приходится.
На перемене
мы заходим в душную раздевалку
и заранее готовимся к физкультуре,
чтобы не делать это
перед стайкой девиц.
Конечно, мы не будем заниматься
как все остальные –
нам можно только делать гимнастику
и ходить.
От футбола,
понятное дело,
мы освобождены.
Ясмин делает вид,
что строчит эсэмэски
и даже не отрывается от экрана,
когда мы расстегиваем рубашки.
Мы сидим в одних лифчиках,
переводим дух,
когда в раздевалку влетает
самая красивая девочка школы,
Вероника Лу.
Она похожа
на веселого лабрадора.
Блестящие черные волосы
прыгают у нее за спиной.
Она разевает рот
и прикрывается сумкой,
как щитом.
– Вроде же был звонок?..
Ясмин ковыряет в зубах.
– Он прозвенит через пять минут, Ронни.
И Вероника быстро,
сердито кивает,
а потом выбегает из раздевалки,
словно увидела чудище.
Бабуля опаздывает,
и мы отправляемся за мороженым,
сзади вплотную шагают Джон и Ясмин.
Здесь совсем не Нью-Йорк
и даже не Хобокен,
где люди привыкли ко всяким чудикам:
велосипедистам в костюме Бэтмена,
жирным танцовщицам на углу Парк-авеню
и Шестой
и к нам,
склеенным близнецам,
что ковыляют по улицам
на костылях,
стискивая друг друга в объятиях.
В Монклере такие, как мы, –
редкость и неожиданность,
но мы все же стараемся
сосредоточиться
на выборе лакомства:
ладони прижаты к стеклу,
глаза неотрывно смотрят
на разноцветье мороженого.
Я выбираю замороженный йогурт,
ванильный,
а Типпи – кокосовые сливки
с шоколадной крошкой.
У нас с сестрой много общего:
мы всегда едим на обед одно и то же,
но десерт –
почти никогда.
Доедая остатки замороженного йогурта,
я случайно улавливаю обрывок чьего-то
разговора:
«Быть сиамским близнецом – это ужасно.
Хуже не придумаешь».
И никто не смеется.
Потому что это не шутка.
Человек говорит искренне и серьезно.
Однако ж я могу придумать
сотни вещей,
которые
чем жить рядом с Типпи,
чем жить в этом теле
вот этой жизнью.
Даже не сотни, а тысячи.
Миллионы.
Только кто ж меня спросит?
Мне бы не хотелось заболеть раком.
Каждую неделю подключаться
к устройству, которое накачивает тебя
ядом
в надежде, что это спасет твою жизнь.
Наш дядя Кельвин умер от болезни сердца
в тридцать девять лет.
У него осталась беременная жена
и трое сыновей.
Бабулина младшая сестра утонула в бочке
с тухлыми персиками и помоями –
их семья тогда жила на ферме.
По новостям вечно говорят
о голоде, геноциде, засухах и жестоком
обращении с детьми.
Мне бы и в голову не пришло
променять свою жизнь
на жизни этих людей,
насквозь пропитанные болью.
Потому что жить рядом
с Типпи
вовсе не так ужасно.
Папа приходит с очередного собеседования
и молчит.
Он садится рядом с бабулей
на диван,
смотрит «Закон и порядок»
и пьет теплое пиво.
Прикончив третью бутылку,
он выбегает из дома
и возвращается только через несколько
часов,
багровый и шаткий.
– Сделайте мне сэндвич, –
командует,
опираясь на стол.
Дракон бросает домашку,
чтобы выполнить его приказ.
– С ветчиной? – спрашивает она.
Отец молча садится на диван.
И отключается, прежде чем она успевает
намазать хлеб маслом.
Доктор Мерфи желает знать, что происходит
в школе,
и я рассказываю ей про первую неделю.
Про красивых девочек из моего класса,
ленивых учителей
и розовые волосы Ясмин.
Но о Джоне – ни слова.
Джона я оставляю себе.
Мы с Типпи учим бабулю
отмечаться на фотках в социальных сетях,
и тут у нас начинаются месячные.
Мы скрываемся в туалете,
и я, как всегда,
улыбаюсь при виде ржавого пятнышка –
оно доказывает,
что я – самая настоящая девушка.
Дракон у себя в комнате,
садится на шпагат.
– Прокладки есть? –
спрашивает Типпи.
Дракон подскакивает
и достает из шкафа целую пачку прокладок.
– Оставьте себе, – говорит
и бросает их нам.
Типпи ловит пачку.
– А тебе самой разве не надо?
– Не очень-то, – пробалтывается Дракон.
Я смотрю на Драконово тело –
неужто беременна? Нет,
не оно.
– Что случилось?
Дракон перекидывает волосы
за спину.
– У вас они тоже нерегулярные. Что-то
наследственное,
видимо.
Но дело ведь
вовсе не в этом.
– Зачать они могут, – сказал доктор Деррик
три года назад,
когда пришли наши первые месячные.
– Но если и выносят ребенка
в объединенной утробе,
это убьет либо их,
либо плод.
Таково его профессиональное мнение.
Однако же
маме он говорил,
что мы не проживем и двух лет.
А мы –
вот.
Живем себе.
– Мне нравится, как ты произносишь слово
«белка», – смеясь, заявляет Джон.
– А как ты его произносишь? – спрашиваю.
Мы сидим в комнате отдыха
у открытого окна.
Типпи с Ясмин смотрят подборку
самых ядовитых тирад Саймона Коуэлла и,
несомненно,
учат их наизусть.
Джон достает соломинку
из картонки сока
и втягивает через нее воздух,
как дым,
затем выдыхает в окно.
– Не знаю… Ты говоришь,
как будто в нем два слога. «Бел-ка».
– В нем и есть два слога.
Бел-ка. Бел-ка. Конечно, два!
– Не-а. Один.
Одно короткое, шустрое и прожорливое
словцо. Беллллк. Секси.
Выходит очень забавно.
Теперь мой черед смеяться.
– У тебя и впрямь получается секси. Ага.
Он вновь затягивается соломинкой.
– Это не трудно.
Если говорить всем ртом,
пользуясь и языком, и зубами, и губами,
большинство слов получаются секси.
Особенно само слово «секси».
а потом повторяет: –
Сама попробуй.
Говори всем ртом.
Он не смеется,
а внимательно наблюдает за мной.
– Сек-си, – шепчу я.
– Сек-си, – говорит он. – Вот так.
Наш инструктор заикается,
рассказывая про устройство машины –
для чего нужны педали и где какие
приборы, –
а когда я вставляю ключ в замок
зажигания,
она хватает меня за руку.
– Погодите. Честное слово, я не понимаю,
как вы поведете машину.
Разве вы сможете
так слаженно двигать ногами?
Не попадете
в а… а… аварию?
И вот так всегда.
Люди не понимают
нашей синхронности,
того, как мы чувствуем
друг друга без слов.
– Всем известно, что
общение
на девяносто процентов
невербально, – заявляет Типпи
и,
пока инструктор думает над этим,
я завожу мотор.
Нам надоело
каждый день договариваться,
кто нас отвозит и забирает из школы.
Поэтому однажды мы вместе с Джоном
садимся в электричку
и делаем вид, будто не слышим слов,
что осиными жалами жужжат вокруг нас.
– Небось и знаменитостям так кости
не перемывают, –
говорит Джон. –
Я даже представить не могу, каково вам.
– А вот каково, – отвечает Типпи,
показывая пальцем
на тетку неподалеку,
что целится в нас камерой телефона.
– Давайте я им скажу?
– Нет! – тут же выпаливаю я,
потому что не хочу сцен
и уж точно не хочу,
чтобы Джон нас спасал.
– На сей раз меня возьмут, – говорит
папа. – Точно вам говорю.
Он ставит на стол коробку с пиццей
и упаковку
содовой.
Впервые за долгое время
мы едим вместе,
как семья:
рассказываем друг другу про случившееся
за день,
но в основном слушаем папу:
как директор Института Фоли
в городе
«влюбился» в него
и чуть ли не предложил работу
прямо с порога.
Мама убирает со стола.
Звонит папин мобильный.
– Да. Да. Хорошо.
Я понимаю.
Спасибо.
Да. Хорошо. Да.
Папа смотрит на телефон
и швыряет его об стену.
Он разлетается
на множество черных осколков,
которые осыпаются
на кухонные столы.
– Будет у тебя работа, сынок, –
лопочет бабуля,
а отец отвечает:
– Еще твоей жалости тут не хватало.
Это последнее, что он говорит
за целых три дня.
Три вороны приземляются во дворе
и начинают клевать наш крошечный газон.
За ними прилетает сорока
и опасливо косится на нас сквозь стеклянные
двери.
Типпи показывает пальцем на птиц.
– Плохо дело.
Она не суеверна, нет,
просто фанатеет от Альфреда Хичкока
и морщится, если видит рядом хотя бы двух
птиц.
Типпи заразилась этим от мамы с папой,
которые познакомились на одном
из хичкоковских фильмов
на Кинофоруме в Нью-Йорке.
Две недели они обжимались
в красных бархатных креслах
и за это время стали знатоками Хичкока.
И заодно влюбились.
Когда они узнали, что мы – близнецы,
то, конечно, сразу решили назвать нас в честь двух его величайших звезд,
Типпи Хедрен и Грейс Келли.
Они такие красавицы,
что иногда нам кажется это жестокой издевкой.
Как бы то ни было, Типпи обожает Хичкока
и видела все его фильмы.
Пока я готовлюсь рассказывать про стихи
Уитмена,
которые нам задали на дом,
Типпи смотрит «Психоз» и одними губами
повторяет
слова Веры Майлс.
– За домашку не беспокойся, – говорит она
мне. –
Почитаю потом в инете краткое содержание.
К восточному побережью
приближается ураган,
и нас отпускают из школы пораньше.
Метеорологи предупреждают,
что наводнений и отключения электричества
не избежать,
поэтому мы готовим наш подвал
к апокалипсису.
Папа убирает все со двора
в коридор,
а мама раскладывает под забором
мешки с песком.
Бабуля посылает Дракона в магазин
за консервами и туалетной бумагой,
потом заставляет нас с Типпи
заполнить ванну и все имеющиеся в доме
емкости
водой.
Может, я и должна бояться,
но мне только жаль,
что из-за урагана мы не можем пойти
в церковь с Ясмин и Джоном,
где мне дышится
гораздо свободней.
– А можно на набережную? – спрашивает
Дракон,
и папа тут же рявкает:
– Вот еще! Это опасно,
черт подери.
Может, так он проявляет заботу,
но получается не ахти, прямо скажем.
Раз делать больше нечего,
мы с Драконом
смотрим в окно
и ждем,
когда могучие волны
и яростные ветра
поглотят наш город.
Типпи сопит
рядом со мной,
а ветер все воет и свистит за окном.
Хочется встать и посмотреть,
что там творится,
но я боюсь ее разбудить:
тогда она будет полночи брюзжать,
что не может уснуть.
Поэтому я тихонько лежу
и слушаю
и пытаюсь представить,
как выглядит ураган,
и каково это –
встать к окну
и смотреть в него
совершенно одной.
Не помню, что мне снилось,
но я резко села
и тяжело отдуваюсь,
сердце колотится,
а в голове только серый туман из слов
и распухших картинок.
Типпи открывает глаза.
– Ты как? – хрипло спрашивает.
– Нормально, – я отвечаю. – Спи.
Город еще не успел проснуться,
а мы с Типпи уже ковыляем
к Институту Стивенса,
что расположен в самой высокой точке
Хобокена.
Отсюда можно увидеть Нью-Йорк
и реку
и своими глазами убедиться,
как прочно стоят на ногах
эти небоскребы.
Здесь все по-прежнему:
Эмпайр-стейт-билдинг стремится к небу,
а пирс Челси уже открыт,
и гольфисты
швыряют мячики в сетку,
которая мешает им свалиться в Гудзон
и опуститься
на самое,
самое
дно.
– Наверное, ураган передумал
заглядывать в Нью-Йорк, –
говорит Типпи. –
Я его понимаю.
Город – отстой.
Она отворачивается
и идет вниз по холму,
увлекая меня за собой
к дому и завтраку.
Обещанный ураган
причинил нам единственный ущерб:
сорвал с яблони тонну спелых яблок.
Теперь они лежат в траве,
как забытые всеми бильярдные шары
на зеленом сукне.
Я уже несколько дней
пыталась сбивать их шваброй
и футбольным мячом –
особенно манили крупные,
красные,
жирные
на самом верху.
Типпи не помогала.
Она ненавидит печь и знает, что именно этим
мы все и займемся,
если я сшибу хоть несколько штук.
Она пыхтела, зевала и ныла:
– Пойдем домой, Грейс!
В итоге мы и пошли.
А теперь все яблоки немного помяты
и повреждены,
но для пирога сгодятся.
Типпи говорит:
– Ты же знаешь, что мы можем купить
пирог в магазине?
И сэкономить кучу времени?
Но дело-то не в этом.
Я хочу услышать тонкий чистый хруст
острого ножа, разрезающего яблочную мякоть.
Я хочу раскатать тесто и накрыть им начинку,
как уютным одеялом.
Я хочу следить за временем, то и дело
заглядывать в духовку
и переживать, что получится.
– Хотя бы притворись, что тебе это
по душе, – говорю,
а Типпи фыркает:
– Да без проблем…
Вранье.
Что-что, а притворяться она никогда
не умела.
Дракон проводит выходной в балетной
студии.
Мама уходит на работу.
Бабуля отправляется на встречу с подружкой,
а папа просто исчезает.
Мы вдвоем,
и делать нам нечего.
Поэтому.
Очень неохотно
Типпи делает слоеное тесто,
а я чищу и режу яблоки.
Вместе мы печем пирог,
обильно посыпав его корицей и сахаром.
Такой ни в одном магазине
не купишь.
Попробовав,
Типпи немного уступает:
– Хорош, – говорит.
Заливает его сливками
и делает фотку,
чтобы запостить ее онлайн
и всем показать,
что мы сделали
из обломков кораблекрушения.
Типпи смотрит то в свою вылизанную
дочиста тарелку,
то в телефон. Он коротко вибрирует.
– Яс заценила пирог, –
говорит.
Снова вибрация.
– Джон тоже.
– Круто, – отвечаю я
и беру себе еще кусочек,
гадая,
чем же я занималась,
когда Типпи их френдила.
Джон о чем-то секретничает с Ясмин
и не видит, как мы с Типпи
входим в комнату отдыха
и присаживаемся за фортепиано
на хлипкий табурет.
Я допиваю остатки
зеленого смузи,
и хлюпанье соломинки
почти заглушает слова Джона.
Но не совсем.
– Ужасно стремно, конечно. Такая красота
зря пропадает.
Ясмин поднимает голову,
видит нас
и заливается краской от ключиц до кончиков
ушей,
усыпанных пирсингом.
Понятно, о ком они говорят…
Типпи вскакивает, увлекая меня за собой,
пинает табурет и орет:
– Зря пропадаем?!. Это мы-то?!
Ярость кипит в наших венах,
во всем теле пульсирует гнев.
Джон тоже встает,
пытается взять меня за руку,
но я отдергиваю ее и сверлю его злобным
взглядом:
слабо повторить?
или отмазаться,
оправдаться
словами, которые
причиняют не меньше боли?
– Я не…
Я не то имел в виду… –
Голос у него тихий,
взгляд – уверенный и открытый.
– Я только хотел сказать,
что вы красивые.
Вот и все.
Мне хочется ему верить,
поговорить с ним,
дать досказать,
но Типпи
тащит меня прочь
по коридору
в класс.
И меня это бесит.
Бесит прятаться
от тех, с кем мне обычно
спокойно.
– Я думала, они другие,
а они такие же бестолочи,
как и все остальные, – говорит Типпи.
Я молчу.
В голове стучится
только одно слово:
«красивые»,
и молчать – это максимум,
на что я способна,
чтобы не расплакаться от счастья.
Ясмин объяснила, что обидного было в моих
словах.
Клянусь, это я все говорил, а не она.
Но вы меня простите, пожалуйста,
если я ляпнул фигню, от которой вам грустно,
даже пусть самую малость.
Я не хотел вас обидеть.
Вы обе просто супер.
Я знаю, как прозвучали мои слова.
И хочу с вами дружить.
Поэтому простите меня.
Позвольте загладить вину.
Потому что пропадаю здесь
только я.
Но я сказал правду:
вы очень красивые.
Вы ведь и сами это знаете,
да?
Мы с Типпи
работаем на уроках вдвоем,
держась подальше от всех остальных,
включая Ясмин и Джона.
На переменках
мы не суемся в комнату отдыха
и бродим по школьной территории
в поисках безлюдных углов.
За обедом
мы с боем забираем еду
и выносим ее во двор,
где садимся на лавку
и наблюдаем за серыми белками,
что скачут вверх-вниз по каштанам.
Во время самоподготовки
мы не идем в церковь.
Я провожу эти часы,
рисуя на пальцах синие звездочки,
а Типпи наводит порядок
в рюкзаке.
В рекреациях
между уроками
Джон пытается со мной поговорить,
хватает меня за руку
и виновато шепчет.
Ясмин шлет Типпи
штук сто СМС.
Но мы не сдаемся.
Мы злимся на них до последнего,
пока не становится ясно,
что таким поведением наказываем
не только их.
В любительской постановке «Лебединого
озера»
Дракон будет танцевать Лебедя,
одетая сперва в многослойный наряд
из белого фатина,
пышный как круассан,
а потом
с головы
до
ног
в черные рюши и перья
цвета воронова крыла.
В театре
мы сидим в последнем ряду,
чтобы никто на нас не глазел.
Я зачарована
ее ножками
в черных пуантах:
кажется,
они вообще
не касаются пола.
Я зачарована ее руками и ногами
и тем, как легко она кружит
и взмывает в воздух –
никакой она не топочущий Дракон,
а стрекоза,
бабочка,
пчелка.
Я в потрясении
и совсем капельку
завидую,
потому что до «Лебединого озера»
понятия не имела,
на что способны обычные люди,
если долго-долго
тренироваться –
я и не знала, что обычные люди
умеют летать.
После выступления
Дракон позирует фотографам,
а гордые родители
толпятся вокруг
и щелкают детей
на телефоны.
Но мама с папой исчезли.
– Куда они подевались? – спросила я Типпи.
– Папе понадобилось к машине.
Мы начинаем проталкиваться к сцене,
но добираемся слишком поздно:
толпа расходится.
Прожекторы погасли.
В закусочной «Малибу» на Вашингтон-стрит,
куда мы всей семьей идем отмечать
выступление Дракона,
она говорит:
– Вот бы танцевать «Ромео и Джульетту»
с Нуриевым!
– А кто это? – спрашиваю я.
Все набрасываются на полную миску начос.
– Да никто… Нуриев давно умер,
и потанцевать с ним не получится.
Но он был самый великий из всех.
Дракон грызет, словно мышка,
краешек тако,
и я вдруг замечаю,
как исхудали ее пальцы –
они словно узловатые прутики.
– Ты такая худая, – говорю
и беру ее за запястье.
Большой и указательный пальцы
смыкаются
слишком легко.
Мама заказывает еще содовой,
папа – еще пива.
Типпи ест свой тако.
– Знаю, – говорит Дракон
и краснеет,
как будто ей сделали
приятнейший комплимент.
Дракон учит нас пяти основным позициям,
разрешая опираться на стулья,
но то и дело похлопывая нас линейкой
по сутулым спинам
и опущенным подбородкам.
Мы с Типпи, конечно,
так себе балерины,
и дисциплина у нас хромает,
поэтому очень скоро
мы валимся на кровать от смеха.
Типпи все хохочет
и хохочет,
а потом вдруг замечает,
что я не смеюсь,
что я и дышать-то толком не могу,
а из комнаты словно бы разом высосали весь
кислород.
Дракон с визгом бросается к нам.
Когда прибегают мама и папа,
Типпи тоже еле дышит.
Я поднимаю ее с пола.
И мы встаем навстречу родителям.
– Это была шутка, – говорю. – Все хорошо.
Мы
Дракон щурится.
Мама с папой хмурят лоб.
Но почему-то все
решают мне поверить.
Все, кроме Типпи.
Миссис Бьюкенен учит весь класс играть в бадминтон,
и вместо того чтобы просто смотреть,
мы присоединяемся к игре.
Хотя воланчик легкий
и нам с Типпи выдали по ракетке,
мы не в состоянии одержать победу
даже над одним игроком,
даже когда этот игрок – Джон,
даже когда он не сразу бросается за воланом.
Казалось бы, ну чего ему стоит поддаться?
Смилостивиться над нами,
величественно и благосклонно
позволить воланчику
просто упасть на поле
пару раз.
Но жалость ему не знакома.
Наверное, мы должны обидеться,
почувствовать себя неудачниками.
И все же осознание, что мы проиграли
заслуженно,
что Джону плевать, как мы это воспримем, –
уже само по себе как победа.
Радость довольно быстро улетучивается:
мы с Типпи еще долго
сидим на унитазе и
пытаемся отдышаться.
– Все-таки надо полегче, –
говорю я.
– Это точно, – кивает Типпи.
Ну надо же, в кои-то веки
со мной согласилась.
Мы с Типпи приходим в церковь
с пачкой чипсов
для наших друзей.
– Ну что, мир? – спрашивает Ясмин.
– Угу, – неохотно кивает Типпи.
Я улыбаюсь.
И Джон улыбается мне в ответ.
– Вас как будто целую вечность не было, –
говорит.
– Да, – говорю, – но теперь мы здесь.
– А почему ты не тусуешься со спортсменами
или неформалами,
или ботаниками – ну хоть с кем-нибудь? –
спрашиваю Джона.
– Я на стипендии, Грейс.
Уж ты-то понимаешь, что это значит.
Мы для них слишком обычные.
– Издеваешься?
Ты – обычный.
И это прекрасно.
А я только мечтаю стать обычной.
Это моя цель.
Он качает головой
и берет меня за руку,
поглаживает мой большой палец,
отчего все сосуды в моем сердце
вспыхивают огнем.
– Здесь обычность – это позор, – говорит
он. –
В глубине души
все хотят
быть звездами,
а нормальным и обычным
ничего хорошего не светит.
Но они все не правы.
Нормальность – это святой Грааль,
и лишь те, кто ее лишен,
умеют ее ценить.
Я только о ней и мечтаю,
и я бы не глядя променяла на нее
странность, фриковость
и обалденность.
– А я люблю твою нормальность, –
говорю я,
и щеки тут же вспыхивают –
ведь я же чуть
не выдала самое сокровенное.
Он наблюдает за мной.
Потом говорит:
– Знаю.
Джон дает мне почитать все полюбившиеся
книги –
толстенные талмуды
с загнутыми страничками,
ломаными и выгоревшими на солнце
корешками.
Иногда я читаю, как он:
долго-долго вгрызаюсь в «Гроздья гнева»,
а потом замечаю загнутый уголок
и останавливаюсь,
чтобы перенять его ритм чтения,
почувствовать,
как он листал эти страницы,
увидеть эти слова его глазами,
заметить незримый контур
его мыслей.
Посмотреть фильм втайне от сестры
я не могу.
Даже в наушниках
я знаю:
Типпи слышит тихое дребезжание
моей музыки.
А вот во время чтения
я совершенно одна.
В мои мысли
никто не может проникнуть.
Когда я читаю
«Невыносимую легкость бытия»,
то переношусь
из Хобокена
в Прагу Милана Кундеры
и наблюдаю,
как обольстительная Сабина
в одном котелке
открывает любовнику дверь своей студии.
Я одна в «Орландо» Вирджинии Вулф,
в покоях Орландо,
где она просыпается женщиной,
прожив всю жизнь
красивым мужчиной.
Однако –
вот чудо –
зная, что Джон тоже читал эти строки,
тоже глотал эти слова,
которыми я упиваюсь,
я чувствую,
что пробую на вкус
и его самого.
Я отбиваю цыпленка,
панирую, как шницель,
и обжариваю в раскаленном подсолнечном
масле,
пока он не начинает шипеть и скворчать
на сковородке.
Однако Дракон
соглашается взять в рот лишь
пару ломтиков огурца из салата
без заправки.
Она грызет их,
словно крольчонок,
а все остальное сдвигает на край тарелки.
Я опускаю вилку.
– Ты разве не любишь шницель?
Мама поднимает голову и говорит:
– Надо поесть, зайчик, –
но голос у нее слишком усталый и
на Дракона не действует.
Дракон мотает головой.
– Я в обед ужасно объелась, –
говорит она с такой широкой улыбкой,
что сразу понятно: врет.
В балетной студии Дракона
планируют шестинедельную поездку в Россию,
но она не сможет поехать:
мама с папой все деньги тратят на наших
врачей и самую лучшую медицинскую
страховку,
чтобы мы
не откинули
концы.
– Это папа виноват, – говорит Типпи. –
Пропивает все деньги.
Но нельзя же думать,
что дело только в этом.
Мы тоже недешево обходимся
и должны понимать,
чем вынуждена жертвовать наша родная
сестра.
– Ты знаешь, как мы можем помочь, –
говорю я Типпи,
но она
только отмахивается.
Мы и раньше это обсуждали:
всегда можно пойти на ТВ.
Но мы решили,
что не станем,
что нельзя впускать в нашу жизнь чужих
людей.
Только любимых
можно.
– Ну уж нет, – бурчит Типпи, –
ни за какие коврижки.
Когда я затаскиваю ее в комнату Дракона,
наша сестренка делает вид,
что ей плевать,
что она не мечтает о России, Большом театре
и вообще ничего для себя не хочет.
– Поеду в другой раз, – говорит она
и заводит ногу за спину,
опираясь на стол, как на балетный станок,
и выгибаясь
в безупречный полумесяц.
Я чуть не плачу,
а Типпи отворачивается
и бормочет себе под нос:
– На ТВ я ни ногой.
– Ты сидишь на диете? –
спрашивает мама
на следующий вечер,
открывая банку лосося
и легонько щипая
Типпи за руку.
Та отстраняется.
– Ох уж эти девочки,
только о фигуре и думают, –
ворчит папа.
Сегодня он не пил.
Вместо этого
он ездил в Нью-Йорк
и потому снова пахнет чистотой:
опилками и влажными салфетками.
Но все равно его голос
колется.
– Надо съездить к доктору Деррику, –
говорит мама.
Она кладет лосось
на ломти цельнозернового хлеба
и выдавливает сверху
майонез.
Я смотрю на Типпи.
Она в самом деле
похудела,
а я и не замечала.
Бред какой-то.
Это ведь я
любительница морковки
и травяных настоев.
– Может, нам в самом деле
не помешает врач, –
говорит Типпи, и я напрягаюсь.
– Конечно, записывайтесь на прием, –
говорит папа
и демонстративно
уходит из комнаты,
оставляя за собой
тяжелый серый воздух.
– В этом нет никакой нужды, –
говорю. – Я отлично себя чувствую.
Ты разве нет?
Типпи замирает
и откусывает свою половинку
сэндвича.
– Обычно да, – шепотом
отвечает она. –
Но не всегда. И ты тоже.
Папа покупает кормушку для птиц
и наполняет ее зерном.
Потом долго роется
в ящике со всякой мелочью
в поисках веревки,
но не находит.
Громко топая,
спускается в подвал
и возвращается с пустыми руками.
Чем дольше он ищет веревку,
тем тяжелее его шаги
и отрывистей дыхание.
– Давай ему поможем, – говорю.
Типпи мотает головой.
– Он не ребенок,
пусть сам разбирается
со своими чувствами.
Как будто она до сих пор не знает,
что за папины чувства
всегда отвечает
кто-то другой.
До прихода зимы
с ее оскаленными ледяными зубами
и морозным дыханием
папа разводит огонь в гриле,
и мы приглашаем всю родню
на сосиски и подпаленную кукурузу.
– Папа у вас просто умора, –
говорит наша кузина Ханна,
глядя на нашего отца
и хихикая.
Он исполняет танец Бейонсе,
виляет задом,
крутит руками
и висит на маме,
как на шесте.
– Он не всегда такой, – говорю я сестренке.
– Серьезно? – спрашивает та.
–
Наша кузина хмурится
и качает головой,
ни капельки нам не веря.
В понедельник утром
мы с Типпи сидим
за столом в комнате отдыха
и смотрим,
как Ясмин с Джоном
скатывают нашу домашку
по истории.
Типпи поднимает ногу
и вытягивает носок.
– Какая-то у меня толстая лодыжка, –
замечает она. – К чему бы это?
Ясмин вскидывает голову
и тычет ее ногу шариковой ручкой.
– Залетела, небось, – ухмыляется.
Я смеюсь и вслед за сестрой поднимаю ногу,
вытягиваю носок.
Моя лодыжка
тоже не так стройна,
как раньше.
Ну что за напасть!
Сиамским близнецам –
еще и толстые ноги?!
Мы с Джоном обменялись
номерами мобильных.
Он у меня
в избранных.
Когда мы на разных уроках,
я весь час просиживаю
с телефоном под партой,
шлю ему сообщения
и жду ответа.
Типпи закатывает глаза.
– Если что – списать не дам, –
говорит.
Но мне плевать.
От Джона пришло новое сообщение.
Все играют в баскетбол,
а мы сидим на трибунах,
я с книгой,
Типпи – в наушниках.
Марго Гласс тоже сегодня
не занимается,
а сидит рядом с нами
на деревянной скамье.
– Месячные, – поясняет она,
доставая липкий блеск
и размазывая его
по пухлым розовым губам.
– «Тик-так»?
Марго протягивает прозрачную коробочку,
полную крошечных белых капсул.
Одноклассники еще ничем нас не угощали,
кроме презрения,
поэтому я удивлена,
что Марго вообще с нами заговорила.
– Ага, – киваю,
и она вытряхивает
четыре конфетки
в мою ладонь.
– Я вчера говорила своим подружкам,
как мне жаль тебя и твою сестру, – лепечет
Марго. –
Я очень дорожу своим личным пространством.
Это ужасно,
оказаться в такой западне на всю жизнь.
Марго открывает рот
и закидывает туда «тик-так».
– Нас это не беспокоит, – отвечаю.
Марго Гласс почти улыбается.
Ее губы и глаза
тверды и беспощадны.
Я сжимаю в ладошке
горошки
«тик-така»,
и постепенно
сладкая мятная глазурь начинает таять
в моем кулаке.
Лужайка перед домом Джона
завалена пустыми пивными банками,
к забору цепью прикован
ржавый велик с лысыми покрышками.
На окнах дома
решетки,
а стекло входной двери
разукрашено зеленым граффити.
Когда он открывает ее,
на нас бросается веселая немецкая овчарка
и лижет нам руки.
– Фу! – говорит Джон псу
и отводит его в сторонку.
Дом пропах табачным дымом.
Раковина завалена грязной посудой.
Телевизор работает, хотя его никто
не смотрит.
Джон идет к холодильнику.
– Колы? – спрашивает он,
и я заливаюсь краской от стыда:
меньше всего на свете
мне хочется
пить или есть в этом доме.
Кто-то звонит в дверь.
– Ясмин пришла, – сообщает Джон
и бросается открывать.
Тут из ванны вываливается
мужик с седой бородой
и татуированной слезой под глазом.
– Обосраться! – говорит он,
роняя на кафельный пол зажженную
сигарету
и растаптывая ее в пыль каблуком сапога.
– Обосраться!!! – восклицает он снова,
а Типпи
ядовито-любезно ему отвечает:
– Только, пожалуйста, не при нас.
В спальне Джона пахнет грязным постельным
бельем
и лосьоном после бритья.
Стены заклеены портретами мертвых
писателей
и
эскизами татуировок.
– Извини, что нагрубила твоему отцу, –
говорит Типпи
и добавляет: – Хотя мне не очень-то
совестно.
Джон смеется.
– Кэл – мой отчим. Он клевый.
Он, по крайней мере, со мной.
А мать свалила.
Иногда он тоже бывает сволочью,
но зато он меня не бросает.
Платит за мой проезд и обеды,
если б не он,
я бы ходил в дерьмовую школу через дорогу
и черт знает чем бы занимался.
Кэл говорит,
что поживет со мной, пока я не поступлю
в универ,
а потом уедет в Колорадо.
Он любит снег.
Ясмин ложится на кровать Джона и что-то
напевает,
Типпи изучает его коллекцию DVD,
а я наблюдаю, как Джон
роется в груде мятого белья,
и жалею,
что не могу набраться храбрости и сказать,
как это ужасно –
что мать его бросила,
что он такого не заслужил
и
что
бросить
такого
сына –
самый глупый поступок
на свете.
На десятый день рождения
мама подарила мне
серебряную подвеску: кроличью лапку.
С тех пор я ношу ее, не снимая:
слежу, чтобы каждый день
талисман висел у меня на груди.
– А это что? – спрашивает Джон,
крутя подвеску в руках.
Его руки пахнут мылом.
– Талисман, – говорю.
Он подозрительно щурится
и садится поближе.
Типпи и Ясмин нас не слушают.
Они изучают меню пиццерии
и выбирают начинку.
– Ты чего, правда веришь в эту фигню?
Я опускаю глаза
и вдруг чувствую себя ребенком.
– Не знаю, – говорю, –
но вреда не будет, так?
– Не знаю, – тянет Джон,
отпуская кроличью лапку. –
Правда не знаю.
Джон везет нас домой
на машине Кэла,
и мне приходится очень постараться,
чтобы не дуться на Типпи
за то, что она – слева
и может сидеть рядом с Джоном целых
пятнадцать минут.
Папа лежит на диване
один в темноте.
– Уже очень поздно, – он говорит.
– Извини, – отвечаем мы хором
и делаем шаг навстречу.
– Я волновался, – он говорит.
Темнота становится легче.
– Что ж, вы дома, – он говорит. –
Спокойной ночи.
И, не сказав больше ни слова,
уходит спать.
Типпи вертится
в постели,
потом достает телефон,
и свет дисплея освещает ее лицо.
– О чем думаешь? – спрашиваю
и замираю
в ожидании
неизвестно чего.
Она поворачивает голову
ко мне
и смотрит точно таким же печальным
взглядом,
как у меня.
– Ох, Грейс, – выдыхает.
Она моргает
моими глазами
и закусывает
мои губы.
Мы так похожи,
что порой
я испытываю к ней отвращение.
Мне надоело
каждый день,
каждую минуту
смотреться в зеркало.
– Мы можем учиться в школе, – говорит
она. –
И работать, и водить машину, и плавать,
и ходить в походы.
Я отправлюсь за тобой хоть на край света,
Грейси.
Я готова на что угодно. Вот правда.
Понимаешь?
– Да, – говорю.
– Но нам нельзя влюбляться. Ты поняла?
– Да, – шепчу.
Только
поздно она
спохватилась.
Сиамские близнецы,
которые первыми получили это название,
Чанг и Энг,
Левый и Правый
(я называю их братья Банкеры)
срослись в области грудной клетки:
их соединял толстый хрящ.
Для таких фриков, как мы,
они – пример для подражания.
Да, тоже уроды,
но они добились успеха,
после того как
при рождении
чудом избежали
смертного приговора короля Рамы.
Что бы там Типпи ни говорила
о любви,
у Чанга и Энга Банкеров
было две жены
и двадцать один ребенок
на двоих.
Они жили, любили, боролись
и умерли вместе.
Это дарит надежду
и заставляет гадать:
а нам что мешает
быть
как эти сиамцы?
– Тебя что-то волнует, – замечает доктор
Мерфи.
Типпи слушает какой-то новый альбом
и отстукивает ритм ногой.
Эх, я бы куда охотнее
слушала музыку вместе с ней.
От доктора Мерфи никакого толку,
она лишь заставляет меня
– Все хорошо, – говорю. –
Мне нравится в новой школе.
Брови доктора Мерфи
взлетают и падают, как качели.
Она откладывает блокнот
и карандаш.
– Давай поиграем в ассоциации.
Мы уже играли в эту игру.
Мы играли, и я всякий раз
лгала.
Ну, что можно сказать о человеке
по одному слову?
Как одно слово
может отразить
всю мою суть?
– Семья, – говорит она.
– Торт! – говорю я вслух и легонько хлопаю
в ладоши:
мол, до чего веселая игра!
Мол, я и не догадываюсь,
что она пытается
залезть мне в душу.
Доктор Мерфи говорит:
– Сестра.
– Дракон, – отвечаю.
Доктор Мерфи шмыгает носом.
Непонятно: я прошла тест или нет?
Впрочем, какая разница.
Наше время истекло,
допрос закончился.
На сегодня.
Мы с Типпи идем на восток
к набережной,
встречать маму с парома.
Пристань нынче совсем другая,
это раньше
здесь было полно рабочих и грузчиков.
Сегодня тут все кишит
йога-студиями, фитобарами и
детскими колясками,
что стоят дороже автомобилей.
Паромная переправа.
Я кладу руку на спинку скамейки,
закрываю глаза
и отдуваюсь, словно
только что пробежала марафон.
Сердце колотится,
умоляет меня отдохнуть.
– Грейс? – говорит Типпи.
Я открываю глаза,
когда мама спускается по широким сходням
и машет нам рукой.
Паром изрыгает в Гудзон черный дым.
Я машу в ответ, Типпи тоже.
– Все хорошо, – говорю,
и мы
с улыбкой
идем встречать маму.
– Что-то с нами неладно, – говорит Типпи
в электричке, когда мы едем в школу. –
Я тоже ненавижу Род-Айленд,
но что-то неладно.
Я беру ее за руку.
– Подумаешь, легкая одышка!
– Ну-ну, – говорит Типпи, –
раз это такой пустяк,
ты ведь не против,
чтобы я в следующий раз
рассказала об этом доктору Деррику?
На философии мы изучаем
проблему духа и плоти
и готовимся
к дебатам.
Я буду рассказывать
о святой Екатерине Сиенской,
которая родилась в 1347-м.
В младенчестве она
пережила чуму,
но все равно умерла в тридцать три,
потому что
перестала есть.
Типпи говорит, у нее была нераспознанная
анорексия,
но святая Екатерина просто считала,
что ее душе не нужна пища.
Вместо этого она посвятила себя
Богу и молитвам,
отказу от всего телесного
и приобщению к святому.
Порой мне тоже хочется
заняться своей душой,
а не тревожиться без конца
за бренное тело.
Вместо зеленой школьной юбки
Ясмин надела джинсовую мини
и колготки с леопардовым принтом.
Она залила свои розовые волосы лаком
и поставила их волной.
Учителя даже не заставляют ее переодеться,
потому что
сегодня ей исполнилось семнадцать,
а дни рождения для смертельно больных
детей –
это святое.
– Я бы даже могла с кем-нибудь
перепихнуться по случаю праздника, –
заявляет Ясмин и так громко гогочет,
что все, кто есть в классе ИЗО,
поднимают кисточки над водянистыми
автопортретами
и оборачиваются.
Вечеринки не будет, но
Ясмин приглашает нас к себе с ночевкой.
Так мы говорим нашей маме.
А вместо этого
идем ночевать в церковь
под голыми ветвями
и мерцающими звездами,
тайком пробираясь по школьной
территории,
когда там никого не остается.
Когда Джон уходит за красками,
Ясмин показывает открытку:
сердечко в блестках,
а посередине – «ЛЮБЛЮ» завитушками,
как монограмма.
– Это от Джона, – говорит. –
Зря он, конечно.
Я ему уже говорила, что это не для меня.
Мое сердце бьется о ребра,
как будто сзади кто-то снова и снова
врезается в меня
на электромобильчике.
Я отдаю Ясмин открытку,
даже не прочитав.
Свой автопортрет
она нарисовала черной краской,
глаза – крошечные камешки
на слишком круглом лице.
– Ужасно, да?
Не знаю, что она имеет в виду –
портрет или ситуацию с Джоном.
Знаю только одно:
бывают вещи и похуже,
чем быть любимой им,
чем получать открытки,
усыпанные его поцелуями.
– Ты не слишком загоняйся на этот
счет, –
говорит Типпи Ясмин
и хочет добавить что-то еще,
но передумывает
и вместо этого гладит мой бок.
– Ты как? Норм? – спрашивает она меня
позже.
Киваю.
Я – норм.
А потом говорю:
– Сегодня в церкви напьюсь.
Я наблюдаю,
какой он с Ясмин,
но не вижу даже намека на чувства.
Может, она ошибается?
Может, своей открыткой он хотел сказать
что-то другое?
Либо она не права,
либо я слепая,
потому что со стороны
он общается с ней совершенно так же,
как прежде.
Есть не хочется.
От одного вида
перченой курицы на подушке
из желтого риса
меня мутит.
Отворачиваюсь.
– Не будешь? –
спрашивает Типпи,
и я двигаю к ней тарелку
со своей половиной порции.
– Ешь, – говорю,
и она быстро съедает все
за двоих.
Синюшные тучи собираются на горизонте.
– Надеюсь, дождя не будет, а то облом
с днем рождения, – говорю.
Типпи уводит меня от окна.
– Волнениями делу не поможешь.
– А из-за чего вы волнуетесь? – спрашивает
мама,
входя в комнату с охапкой чистой одежды.
– Грейс не хочет, чтобы шел дождь, –
отвечает Типпи.
Мама кладет белье
и берет со стола две грязные тарелки.
– Подумаешь, дождь. Есть вещи
и поважнее. –
И, не вдаваясь в подробности,
выходит из комнаты.
Церковь полнится
стрекотом и визгом
ночных насекомых.
Луна зашла
за тяжелые тучи.
Холод проникает под свитер
и в кости.
Я думала, несколько бутылок пива притупят
мои чувства к Джону,
загонят их в темный чулан,
и я смогу думать о чем-то другом,
о чем-то осуществимом.
А выходит наоборот.
В голове стоит туман слов, которые я бы
хотела шептать
ему здесь, в темноте.
Его лицо сейчас еще красивее, чем обычно,
а его смех заставляет все мои мышцы ныть от
влечения.
Типпи чувствует это, морщится,
потом отпивает вино из почти пустой бутылки
и жует брауни с марихуаной.
Ясмин наигрывает на гитаре песни Долли
Партон
и тихонько поет.
Джон садится рядом со мной на мокрое
бревно.
– Дай-ка руку, – требую
и поворачиваю его ладонь
к черному небу.
– Погадай, – говорит.
Я веду пальцем по диагонали
через всю его ладонь,
смотрю на него во все глаза
в лунном свете,
впитываю его
и нашу близость.
– Линия ума показывает, что ты человек
любопытный и творческий,
а линия сердца очень сильная.
– Понятно, – говорит Джон,
растопыривая пальцы
и подставляя мне всю ладонь.
Алкоголь пытается заставить меня
сказать то, чего говорить не стоит.
Я прикусываю язык
до крови.
Типпи вздрагивает и кутается в плед.
От неожиданности я подскакиваю на месте.
– Что? Забыла обо мне?
Типпи хохочет, а я
прячу глаза,
потому что
ДА,
я и впрямь
на секунду
о ней забыла.
Погадав друг другу по ладони,
напевшись, напившись,
накурившись, наотмечавшись,
мы замолкаем.
Тишину нарушает Ясмин:
– Мама подарила мне ВИЧ.
Она не знала. Просто родила,
а потом долго кормила грудью.
У меня не было шансов.
Я высосала из нее эту дрянь.
Все молчат.
Мне кажется, Ясмин и не ждет от нас слов.
В небе цвета шифера
вспыхивает упавшая звезда.
Я загадываю желание –
направляю все добро
Ясмин.
Типпи жмется ко мне, берет за руку:
мы обе прекрасно понимаем подругу.
Мы знаем, каково это –
носить с рождения проклятие,
о котором твоя мать
и не подозревала.
Родись мы в другом веке,
люди тыкали бы в нас пальцем
и спрашивали бы друг друга:
о чем только думала наша мать,
пока носила нас в утробе?
В те времена народ бы решил,
что она разглядывала картинки с чертями
и читала сатанинские книжки
во время беременности:
образы просочились
в ее утробу
и отпечатались
на наших хрупких телах.
В далеком прошлом
кто-нибудь непременно обвинил бы
в случившемся нашу мать.
Сегодня ученые знают,
что она тут ни при чем,
что наша странность
не просочилась в нас из маминой головы,
словно сточные воды в чистый ручей,
просто так уж сложилось при зачатии:
яйцеклетка не поделилась так,
как ей было положено.
Научный прогресс, безусловно, –
хорошая штука,
но я все думаю об анализах
и обследованиях,
которым подвергали нашу маму
после родов
с целью
выяснить, как это такое случилось,
и что можно сделать,
чтобы такие люди, как мы,
больше никогда
не появлялись
на свет.
Все болит и ноет,
в голове такая долбежка
от похмелья,
что даже чириканье птиц за окном
причиняет
невыносимые муки.
Но мы все равно
улыбаемся до ушей.
Мне кажется,
мы еще никогда
не были
так счастливы.
В коридоре висит облако пыли.
Папа стоит на стремянке
и шкурит какое-то пятнышко на стене.
– Привет, дочурки! – он говорит.
И: – Осторожнее с краской.
И: – Я решил сделать небольшой
косметический ремонт.
И: – Как вам?
– Отличная идея! –
вопит бабуля из комнаты.
Куски ободранных обоев
разбросаны по полу,
словно опавшие листья.
Мама две недели клеила эти обои,
потратила на них уйму денег.
А папа теперь все сдирает.
– Где мама? Она вообще в курсе? –
шепотом спрашиваю я
так тихо,
что даже пыль
в воздухе
не шелохнется.
– Вот будет ей сюрприз! – говорит папа,
насвистывая
и продолжая шкурить. –
Как ваша ночевка?
Я знаю, он ждет, что мы все обрадуемся,
ведь это Его Поступок,
и мне правда хочется его подбодрить.
Но.
Типпи покашливает, прикрывая рот.
– Надо было сперва спросить у мамы.
Папа перестает свистеть.
– Это
Слыхали такое слово?
– Ага, – отвечает Типпи, –
вот только
я не люблю сюрпризы.
Я люблю, когда мне делают приятно.
Мы ложимся в кровать,
даже не переодевшись после ночи
на улице.
Я пытаюсь читать,
но слова
бегают по страничке,
не находя себе места,
поэтому я включаю аудиокнигу
и кладу голову
на плечо спящей сестры.
Бабуля идет на свидание
с дедом, которого повстречала в боулинге.
Я не знала, что бабуля играет в кегли.
Я не знала, что в боулинге можно
знакомиться.
И я не могу поверить,
что человеку
с морщинистым лицом,
похожим на спелое авокадо,
больше везет в любви,
чем мне.
Когда мистер Поттер велит нам разбиться
на пары
для очередного проекта по философии,
Джон хлопает меня по руке
и спрашивает:
– Хочешь со мной?
На что Типпи фыркает:
– Мы с Грейс вообще-то уже пара,
если ты не заметил.
Джон цокает и притягивает меня к себе,
барабаня пальцами по моим ребрам,
словно по клавишам фортепиано.
– А я думал, вы два человека, –
дразнится он.
Типпи поворачивается налево
и хлопает по руке Ясмин.
– Тогда я с тобой.
Позже она задает мне вопрос:
– Если бы тебе пришлось выбирать
между мной и парнем,
кого бы ты выбрала?
– Это же всего лишь задание! – говорю.
– Да знаю я, – отвечает Типпи,
смеясь.
И ни с того ни с сего
бьет меня кулаком по руке.
На английском
Марго Гласс
зачитывает свое стихотворение
под названием «Любовь».
Оно про девушку,
которая так влюблена,
что хочет одного:
лечь и умереть
рядом с любимым.
Наши одноклассники вздыхают и хлопают,
восхищаясь глубиной и талантом
Марго.
Однако.
Для них мы с Типпи
навеки вместе – а значит,
навеки прокляты.
И когда мы говорим,
что вовсе не хотим расставаться,
не хотим просыпаться по утрам в одиночестве
и годами искать человека,
с которым можно будет разделить жизнь,
наши одноклассники думают,
что мы – больные на всю голову.
Знакомство с Джоном
заставило меня на миг задуматься:
каково это –
разлучиться с Типпи,
чтобы он увидел меня
одну,
как есть,
мою независимую душу,
а не
придаток
другого человека.
– Мне иногда хочется увидеть себя
твоими глазами, – говорит Джон.
Мы разливаем фиолетовые химикаты
по пробиркам,
чтобы зажечь под ними огонь и услышать
хлопок.
– Моими глазами? – переспрашиваю я,
уже зная, как бы ответила,
если б могла.
– Когда ты смотришь на меня,
ты видишь цельную личность?
Он быстро разрубает рукой синее пламя
горелки.
– Цельных людей не бывает. Мы все – лишь
части.
Джон морщится
и кривит губы.
– Платон говорил, что
все мы когда-то были соединены с кем-то еще.
Мы были двуликими людьми с четырьмя
руками
и четырьмя ногами,
но при этом такими могучими,
что едва не свергли Богов.
Поэтому они разрубили нас пополам
и обрекли на вечные поиски
второй половины.
– Обожаю Платона, – говорит Джон,
а потом добавляет: –
То есть вам с Типпи
повезло,
хочешь сказать?
– Может быть, – отвечаю,
боясь признаться,
что со дня нашей первой встречи
моя душа
не на месте.
Тетя Анна родила ребенка –
мальчика весом семь фунтов и две унции.
Я примерно знаю, о чем она думает:
Шестнадцать лет назад моим родителям
пришлось пережить то же самое
за одним исключением:
они сразу поняли,
что мы им не по карману
и без пожертвований добрых людей
мы все помрем с голоду.
– Для детей никаких денег не жалко,
они стоят каждого потраченного цента, –
говорит мама сестре по телефону,
открывая счет от доктора Мерфи
и глядя на баланс
в самом низу.
Ну, не знаю.
Не знаю, во сколько
окружающие
оценивают наши жизни.
И особенно –
страховая компания,
которая каждый божий день
задается вопросом:
куда нам столько
медицинских услуг?
Мамина фирма
сегодня утром сократила десять человек:
бах-бах-бах.
К полудню мама решила, что чудом уцелела
в этой резне,
и спокойно пошла на обед:
купила сэндвич с колбасой
и гигантское овсяное печенье –
свои любимые лакомства.
Когда она вернулась,
мистер Блэк вызвал ее к себе в кабинет
и сообщил плохую новость.
Она ни в чем не виновата, конечно,
просто она теперь – лишний кадр.
Такие уж времена пошли,
что поделать.
Потом охранник Стив проводил ее до стола
и следил, как она собирает вещи,
словно она – преступница и хочет
прихватить с собой офисный степлер.
Мама попрощалась с подругами –
точнее, с теми, кого она считала своими
подругами, –
а те даже не взглянули на нее,
когда она шла по коридору,
а потом сквозь стеклянные вращающиеся
двери
на улицу.
Теперь мама лежит в кровати и плачет.
Она безутешна.
И очень скоро,
разумеется,
нас ждет нищета.
Я скидываю обувь,
а Типпи – нет.
– Ты же знаешь, он терпеть не может,
когда мы ходим по дому в уличной обуви.
Ничего не могу поделать:
голос у меня строгий, как у училки.
Типпи тащит меня к дивану.
– Да брось, что он сделает? – спрашивает она
и закидывает ногу на журнальный столик.
– Не знаю. Взбесится… Начнет…
Я умолкаю,
нагибаюсь,
скидываю со стола ее ногу.
– Да он набухается в любом случае, Грейс!
Когда ты уже поймешь?
Его не вразумить
и не задобрить.
Она трогает мой амулет,
кроличью лапку на шее.
– Ты разве не обсудила это
со своим личным мозгоправом?
– Не понимаю,
что ты несешь, – бурчу я,
отстраняясь
и пряча кулон
под рубашку.
– Еще как понимаешь, – говорит Типпи
и демонстративно
кладет ногу
на стол.
Хлопает дверь. Звенит посуда.
Радио начинает орать,
слышна ругань
и крики.
Папа готовит себе еду,
пока все остальные
пытаются спать.
– Да что с ним такое?! – вслух
возмущаюсь.
Типпи фыркает.
– Небось, узнал,
что я не разулась.
Начинается с малого: больше никаких
кинотеатров,
новой одежды и ужинов в кафе.
Это все ерунда,
которой мы
почти и не замечаем.
Но.
Вскоре у нас уже нет денег на газ,
на мясо,
на вкусняшки
и вообще ни на что,
кроме врачей,
поскольку на этом
мама
не готова экономить.
Бабуля продает несколько старых колец
и ценных вещей
на eBay –
нам не хватает даже на жизнь.
Мама сутками гладит белье,
но зарабатывает сущие гроши.
Дракон два раза в неделю
сидит с соседским ребенком.
Все тянут лямку,
кроме отца.
И нас.
– Мы должны помочь, –
говорю я Типпи.
– И что же ты предлагаешь? – спрашивает она.
Я убираю длинную челку
с ее глаз.
– Ты прекрасно знаешь,
что мы без труда можем заработать кучу денег,
ничем не жертвуя.
Типпи вздыхает.
– Если мы пойдем на ТВ,
то пожертвуем своей честью, Грейс, –
говорит она. –
Я этого не допущу.
Но что толку от чести и достоинства,
когда у тебя нет
всего остального?
Вот что я хотела бы знать.
Папа помогает маме написать резюме и
они громко смеются,
сидя рядышком за компьютером,
держась за руки.
Быть может, это означает,
что они снова друг друга любят.
Быть может, мамино увольнение –
на самом деле дар свыше,
а не беда,
как мы думали.
Но потом
мама уходит.
Ее нет всего два часа,
однако за это время папа успевает
отыскать спиртное и
надраться.
Мы с Типпи прячемся в своей комнате,
разбирая домашку и готовясь к предстоящим
контрольным,
жалея, что Дракон все еще на танцах
и у нас нет товарища по несчастью.
Но в доме тихо.
Мы выползаем на кухню,
где мама сидит за столом
и режет салат.
– Все хорошо? – спрашиваю.
Мама поднимает голову
и тут же
вскрывает палец острым ножом.
Кровавые пузыри стекают на стол,
а она как будто и не замечает.
– Я делаю греческий салат, – говорит она.
Мы киваем.
– Достану фету, –
тихо произносит Типпи.
Но мама уже мотает головой.
– На фету денег не было, –
признается она
и кладет палец в рот,
чтобы отсосать кровь.
Миссис Макэван, соседка сверху, стоит
на пороге,
держа на бедре сына Гарри.
– Дракон дома? – спрашивает она,
глядя в пространство между нами.
Я качаю головой.
Типпи говорит:
– Она на танцах.
Миссис Макэван вздыхает.
– Какая жалость.
Если она вернется в ближайшее время,
пусть зайдет, хорошо?
Киваю.
Типпи говорит:
– Мы можем посидеть с Гарри, если хотите.
Мы с удовольствием.
Миссис Макэван сглатывает слюну.
– Нет-нет… нет-нет…
Он боится чужих.
Малыш улыбается, гулит
и тянет ручку к моим кольцам в ушах.
Миссис Макэван одергивает его и смеется.
– Передайте Дракону, что я заходила, ладно? – бормочет она
и бежит наверх
домой,
прижимая к себе драгоценное
и такое пугливое
дитя.
Будь у меня пистолет,
я могла бы ограбить банк.
Сунуть дуло под нос кассиру
и потребовать всю наличность,
затем смыться
на чужом «Мазерати».
Я могла бы продавать наркоту детям
или стать сутенершей.
Я могла бы нарушить любой закон.
Если б меня решили бросить в тюрьму,
Типпи тоже вынуждена была бы сесть
за решетку.
А это уже незаконный арест,
и никакой суд такое не одобрит.
Если б не моя чертова совесть,
мы бы уже были богаты.
– Простите, дети, – говорит мама,
усаживая нас на кровать,
чтобы мы не слиняли из комнаты. –
Мы переезжаем.
Мы больше не можем позволить себе эту
квартиру
в Хобокене.
Даже телефон мы больше
позволить себе не можем.
Простите.
– Ты не виновата, мам, – говорю,
пытаясь быть доброй,
пытаясь не винить ее
за потерю работы,
за то, что отправила нас в школу
и заставила в нее влюбиться.
– Простите, – она отвечает. –
Мы продадим эту квартиру и купим
жилье подоступнее
в Вермонте.
У нас там родня,
и власти штата
наверняка подыщут вам другую хорошую
школу.
– Но не «Хорнбикон», –
говорит Типпи,
не в силах кого-либо утешать
или идти на уступки.
Если честно, я ее понимаю.
Она права.
Это будет уже не «Хорнбикон».
И Джона с Ясмин там не будет.
Дракон заглядывает в комнату из коридора.
– Это, конечно, фигово, – говорит. –
Но мы прорвемся.
Она сутулится,
горбит спину
и смотрит уныло,
что совсем на нее не похоже.
Она и сама не верит своим словам.
– Тебе придется забыть о балете, – говорю
я сестре. –
В Вермонте может и не быть хорошей студии.
Дракон пожимает плечами.
В ее глазах стоят слезы.
– Прорвусь, – отвечает она. –
Буду танцевать на горнолыжных склонах.
Я щипаю Типпи за коленку.
Она поднимает глаза.
–
Ну ладно, может быть.
Глядя в пол,
Типпи говорит:
– Звоните той репортерше.
Голос у нее легкий,
как чистое белье на веревке.
– Звоните, – повторяет она, –
пора начинать фрик-шоу,
мать его.
– Вы уверены? – спрашивает Дракон. –
Вам заплатят за то, чтобы всякие идиоты
могли
на вас пялиться.
Вы этого правда хотите?
Роскошные красотки
ходят по подиуму в прозрачных платьях из
лески,
нежатся полуголые на пляже,
причем делают это за деньги –
и никто,
никто
не считает их поведение
зазорным.
А когда мы с Типпи решаем подзаработать
на наших телах,
все хмурят лбы.
Почему?
Она потягивает чай, который заварила
для нее мама
и болтает о всяких пустяковых вещах.
Кто бы мог подумать, что эта тетка
годами не давала покоя нашей семье, –
писала письма, СМС, звонила, –
умоляла впустить ее
в нашу парную закулисную жизнь
и позволить снять про нас
документальный фильм.
– Посадка была жесткая, – переходит она
на безопасную тему.
Никогда не слышала
столь могучего британского акцента,
как будто она пришла из 1940-х,
а не только что прилетела из Лондона.
– Самолет так грохнулся оземь,
что я думала, шасси отлетит.
А на дорогах что творится!
Просто ужас!
Она снова прихлебывает чай.
– Отель прекрасный. Вид на реку,
статую Свободы.
Я впервые в Нью-Йорке.
Столько всего надо увидеть!
Мама предлагает Каролине еще печенья.
– На сколько дней вы прилетели? –
спрашивает она.
Каролина откашливается.
– Вы хотели сказать – на сколько месяцев?
Она, словно маг и волшебник,
выуживает из-за пазухи контракт
и швыряет на стол,
точно записку с требованием выкупа.
– Мне нужен круглосуточный доступ
в ваш дом.
Здесь все написано черным по белому,
прочитайте и распишитесь.
Ручка есть, –
говорит она
и, словно волшебник, достает неизвестно
откуда ручку.
Ее взгляд становится решительным
и плотоядным.
– Зрителям интересно увидеть вас
дома, в школе и в магазине. –
Она ломает печенье пополам и сует в рот
один кусочек.
– Как же я рада встрече!
Папа сидит прямо как штык и дергает одной
ногой.
Он обещал вести себя прилично,
пока Каролина снимает на камеру нашу
жизнь,
но он же не знал,
что она пробудет в нашем доме так долго.
Папа хватает со стола контракт
и изучает его налитыми кровью глазами.
– В туалет тоже с ними пойдете? –
спрашивает он. –
А в душ? Зрителям будет интересно.
В отличие от всех нас
(мы пытаемся разрядить обстановку,
делая вид, что это такая смешная шутка)
Каролина не хихикает.
Она все поняла.
– В туалет и душ мы не пойдем, –
говорит Каролина. –
Но остальные комнаты должны быть открыты.
И все вы тоже попадете в кадр.
Вроде бы у вас была еще одна дочь? –
добавляет Каролина,
имея в виду Дракона –
как будто та собачонка,
а не наша сестра.
Но мы уже придумали
отличный способ
избавиться от Дракона,
чтобы она не попала в фильм
и не стала объектом всеобщих насмешек.
Папа листает контракт,
страницы, страницы, страницы
условий и оговорок.
Расшифровать это все
никому из нас не по зубам.
Мама молчит.
Она этого не хотела.
Она годами прятала нас
от камер,
и сейчас ей стыдно,
ей кажется,
что она продает нас в рабство.
– Когда они получат деньги? – спрашивает
бабуля,
ни капельки
не церемонясь.
Глаза Каролины сияют.
– Как только подпишут контракт!
Она раздает всем, кроме бабули,
одноразовые ручки.
Мне они кажутся слишком хлипкими
для такого ответственного дела.
Мы вздыхаем.
И отдаем обратно контракт.
– Пятьдесят тысяч на нос, – говорит
Каролина, –
и скажите, как вам удобней –
чеком или банковским переводом.
Бабуля чуть не плюется,
шамкая вставной челюстью.
Папин лоб моментально разглаживается.
– Чек, – говорит он. –
Они возьмут чек.
Каролина целую вечность
интервьюирует нас без камеры:
вопросы, вопросы, вопросы,
и ни одного оригинального.
Мы могли бы грубить,
зевать или обижаться,
но деньги еще не пришли
на наш счет.
Каролина возвращается
с двумя парнями лет двадцати с небольшим.
– Это Пол, – говорит она,
показывая пальцем на парня в бейсболке,
и поворачивается ко второму,
рыжебородому. –
А это Шейн.
Мы все здесь надолго,
поэтому давайте постараемся
найти общий язык.
Я жду секунду,
пока Типпи что-нибудь скажет,
но она молчит.
– Конечно! – говорю я. –
Мы непременно поладим!
И тут я вижу,
как щеки Типпи
становятся ярко-свекольными.
– Тебе понравился один из операторов! –
заявляю я позже,
когда мы остаемся вдвоем.
– Вот еще! Что за глупости, –
отвечает она
слишком уж пылко.
Мы оплачиваем поездку Дракона в Россию
и
она уезжает на автобусе, полном танцовщиц,
в аэропорт.
Мы машем ей на прощанье и шлем воздушные
поцелуи,
а она прижимает ладошку сперва к стеклу,
а потом к губам.
Она взяла с собой все юбки-пачки
и пуанты,
какие у нее были,
а заодно все теплые шапки и перчатки,
потому что мы наслышаны
о русских морозах,
когда сугробы местами
вырастают высотой с горы.
– Не забудь вернуться, – сказала ей Типпи,
застегивая чемодан.
Дракон засмеялась,
не глядя ни на меня, ни на нее:
будь у нее возможность
остаться в России
и танцевать вечно,
именно так бы она и поступила.
Я ее не виню.
– Ваша сестра тоже должна была попасть
в фильм.
Мы же договорились! –
возмущается Каролина.
– Ну, так мы вас не держим, – отвечает ей
Типпи. –
Деньги вернем.
При этом у нее
совершенно невозмутимая рожа,
как у лучших покеристов
Лас-Вегаса.
Каролине она не по зубам.
– Ладно,
только больше никаких сюрпризов.
Когда папа возвращается домой,
он торопливо проносится по коридору
мимо гостиной и камер,
но бабуля
оставила на полу свою сумку для боулинга,
и, конечно, папа об нее спотыкается.
Каролина смеется.
– Только не говорите,
что пили с утра!
Тут она видит его виноватое лицо
и, должно быть,
улавливает запах спиртного.
– А… ясно.
Улыбка меркнет.
Пять часов
мама с папой
говорят,
орут
и рыдают
у себя в спальне,
за запертой дверью.
И, наконец, приходят
к какому-то решению.
Мы все собираемся в кухне,
и мама с папой объявляют плохую новость:
папа съезжает.
Он не может завязать с алкоголем,
а мама не позволит миру
смотреть, как он напивается.
– Я вернусь, когда Каролина закончит
съемки, –
говорит он, как будто это разумнейшее
из решений
и вся проблема тут в Каролине.
– А может, бросишь пить? –
предлагает Типпи.
Папа моргает
и теребит подушку.
Мы ждем.
И видим, как
его лицо
превращается в пустыню
отчаяния.
– Не могу, – наконец отвечает он, –
я не знаю как.
Это самое искреннее,
что мы от него слышали за последние
несколько месяцев.
Папа не достает
из подвала объемистый черный чемодан,
вроде того, с которым Дракон улетела
в Россию –
чемодан на колесиках, с бирками
и ощущением отъезда в далекие,
прекрасные страны.
Он умудряется
все запихнуть
в красную спортивную сумку.
Со стороны кажется,
что он не уезжает,
а просто собрался в спортзал:
наматывать мили
на беговой дорожке.
Потом он вернется,
улыбчивый и потный.
Но папа
Он будет жить
со своим братом в Нью-Брансуике.
Наверно, мне полагается
плакать,
но, когда за папой
закрывается дверь,
слезы не идут –
лишь глубокий вздох
и очень теплое чувство
облегчения.
– Ваш отец тоже уехал? – вопрошает
Каролина,
всплескивая руками.
– Серьезно?
Мы пожимаем плечами.
Пол и Шейн моргают.
Каролина чешет голову.
Затем кладет руки в карманы.
– Ну и ладно.
Может, оно и к лучшему.
Типпи роняет рюкзак,
а Пол,
оператор,
помогает его поднять.
Она, пряча глаза,
выдавливает: «Спасибо».
На Гудзон-стрит
малыш пинает свою маму
и стремглав
бросается прочь,
а она бежит следом
и вопит.
Не знаю почему,
но меня пробивает на ха-ха,
и скоро Типпи уже тоже смеется.
Камера Пола нацелена прямо на нас,
объектив отражает солнце.
Каролина говорит:
– Вы много смеетесь.
Это вдохновляет.
Вы радуетесь жизни,
несмотря ни на что.
А что же еще
можно делать с жизнью,
кроме как радоваться ей?
Проклинать ее? Отрицать?
Нет.
Уж лучше я посмеюсь.
Тем более Каролину это вдохновляет.
Нас часто сравнивают
с Дейзи и Виолеттой Хилтон.
– Потому что вы обе такие красотки, –
поясняет Каролина
со вздохом.
Вот только красота
ничего хорошего не принесла
Дейзи и Виолетте,
если не считать десятка кавалеров-
извращенцев,
что мечтали уложить в койку сразу обеих –
двух по цене одной, –
или хотя бы просто увидеть их без трусов.
Сестры Хилтон родились в 1908-м.
Их продали, как рабынь,
повитухе по имени Мэри,
а та отправила их в мировое турне:
потрясать толпы зрителей
пением, игрой на саксофоне,
шармом и жизнерадостностью.
К нашему возрасту Дейзи и Виолетта
вошли в число самых богатых
артисток своего времени.
Быть может, нам есть чему у них поучиться:
не следует стесняться своего уродства,
наоборот – надо выставить его напоказ:
«Спешите видеть! Спешите видеть!
Двуглавая девица играет в бадминтон!»
Но, как большинство сиамских близнецов,
сестры Хилтон кончили плохо:
публика потеряла к ним интерес,
и они остались без гроша в кармане.
Семь долгих лет они работали
продавщицами в магазине,
а потом вместе погибли
от гонконгского гриппа.
Их нашел сосед.
Надпись на могильном камне гласит:
«Любимые всеми сиамские близнецы».
Как будто к этому
сводилась вся их жизнь,
как будто лишь это
имело значение.
Ребята, которых мы едва знаем,
которые нас избегали с первого дня учебного
года,
начинают подлизываться,
узнав,
что Каролина снимает про нас фильм.
Они подделывают разрешения от родителей,
и все наши одноклассники до единого
предлагают дать интервью,
хоть на пару минут влезть в кадр,
продемонстрировать миру,
какие они добренькие
и свободомыслящие.
Но мы с Типпи уже сказали Каролине,
уж точно не те, кто всю четверть
делал вид, что нас не замечает.
Звездами будут
Ясмин и Джон.
Каролина и ее группа
ходят за нами повсюду,
камера работает непрерывно –
не дай бог что пропустят.
Я привыкла к чужому присутствию
и почти не замечаю, что кто-то всегда рядом,
когда по утрам мы с Типпи
мечемся по дому, собираясь в школу,
сушим волосы, завязываем шнурки
и уплетаем бублики с маслом.
Иногда мы делаем что-то
совсем обыденное –
подметаем пол, например, –
а Каролина разевает рот
от удивления:
дает нам понять,
какие мы потрясающие.
– Ух ты! – восклицает она, а потом еще раз:
–
Меня это только смешит.
Она заплатила немалые деньги.
Неужели
такую ерунду и скучищу
когда-нибудь покажут по ТВ?!
Здесь просто супер.
Мы целыми днями ТАНЦУЕМ!
Не заставляйте меня возвращаться
в Нью-Джерси…
С любовью, Дракон.
ХХХХХХХХ
Коричневые, желтые и красные
осенние листья
превратились в пыль.
Белое небо разверзлось,
и на мир просыпался снег.
Зима.
Когда мы ковыляем по школьному двору
на французский,
Типпи валится
прямо на гравий,
а я на нее сверху.
Каролина охает,
Пол роняет камеру,
и та с хрустом падает на землю.
Я выжидаю
пару секунд.
Я жду,
когда Типпи
откроет глаза –
и отгонит Каролину
привычным: «Все ОК, все ОК!»
Но этих слов нет. И нет.
Каролина хватает меня за рубашку.
– Я не чувствую ее пульс!
Черт, почему у нее нет пульса?!
А потом:
– Господи, да вызывайте же «Скорую»!
Шейн вызывает.
И врачи уже здесь.
Мы мчим по шоссе
в карете «Скорой помощи»,
из нас отовсюду торчат провода,
и где-то на заднем фоне
орет сирена.
Мое сердце стучит.
Я жду.
Я жду,
когда Типпи откроет глаза.
Но она не открывает.
Потому что на сей раз
все плохо.
Стены палаты белые и чистые –
следы чужих невзгод
отмыты с хлоркой.
Очень яркий свет.
Над толстым старым теликом в углу
висит картина с полем цветущих маков.
Наверно, она призвана успокаивать
и радовать глаз,
но я почему-то думаю
о войне,
о подростках,
которые бегут на заре по полю
и падают замертво,
а под ними расцветают лужи крови.
Кто-то рядом сосет леденец;
я слышу звонкое чавканье
и тихое дыхание Типпи.
Мне хочется заговорить,
сказать ей,
что я готова ехать домой – если она готова.
Но я так устала,
что язык не ворочается.
Закрываю глаза
и погружаюсь во мрак.
Я очнулась.
Глаза Типпи широко распахнуты
и смотрят на меня.
– Что с нами? – спрашиваю.
– Скоро узнаем, – отвечает она
и обнимает меня.
Мама, папа и бабуля дремлют
в креслах, когда в палату неторопливо входит
санитар,
скрепя резиновыми тапками по линолеуму.
– Поехали, девчонки! –
говорит он
с сильным джерсийским акцентом
и насвистывает,
везя нас в коляске по коридору,
словно бы мы собрались на педикюр,
а не на обследование,
где врачи будут нас щупать, колоть
и просвечивать,
жадно поглощая
наше сокровенное.
Пальцы крестиком на удачу.
Как будто это может повлиять на исход…
Нас переводят
в Род-Айлендскую детскую больницу.
Двести миль от дома –
Ясмин и Джон не могут приехать при всем
желании.
Зато они шлют миллион эсэмэсок в день
и фотки
из церкви:
как они пьют, курят,
в шутку убивают друг друга.
Мы смеемся
и мечтаем скорее поправиться.
Единственный наш посетитель,
если не считать мамы с папой и бабули –
Каролина Хенли,
которая приходит к нам каждый день
и тайком проносит запретные вкусности
типа чипсов и содовой.
Пол и Шейн не приходят.
Каролина молчит о фильме
и о деньгах, которые она заплатила
за возможность подглядывать за нашей
жизнью.
Мне хочется быть скептиком,
но Каролина,
похоже,
и впрямь за нас волнуется.
– Не понимаю, – говорит Типпи,
когда Каролина открывает окно,
чтобы проветрить палату и избавиться
от запаха утреннего бекона. –
Вы заплатили нам кучу бабок,
а теперь,
когда началось самое интересное,
даже не задаете вопросов.
Таких благородных людей не бывает.
Каролина достает из сумочки
бумажный платок
и громко сморкается.
– Я не благородная, – говорит. –
Но я все-таки человек.
– Очень порядочный человек, – добавляет
Типпи
с улыбкой.
Мама привезла наш старый «скрэббл»
и пакет клементинов.
– Где папа? – спрашиваю.
Она показывает на окно.
– Паркуется, – говорит. –
А что? Думали, пошел в кабак?
Я пожимаю плечами.
Мама хлюпает носом.
– Господи, Грейси,
тебе сейчас надо
подумать о себе.
Двери в кабинет доктора Деррика
распахиваются,
и нас завозят внутрь
в широкой инвалидной коляске.
В ожидании вердикта
я крепко держу Типпи за руку.
Но доктор Деррик вердикта не выносит.
Он показывает сканы, диаграммы
и говорит,
говорит,
говорит,
галопом пробегая по расшифровкам
МРТ, эхокардиограмм,
контрастных исследований ЖКТ
и прочих обследований,
которые мы проходили на этой неделе.
Я перестаю слушать и наблюдаю
за птичкой, что скачет по ветке за окном
и заглядывает в кабинет, словно матерый
папарацци.
Наконец папа поднимает руку,
останавливая доктора на полуслове
и говорит:
– Чем это все грозит моим дочерям?
Доктор Деррик постукивает пальцем о палец
в такт настенным часам
и говорит:
– Прогноз на дальнейшую совместную жизнь
неблагоприятный.
Мы молчим.
Он продолжает:
– У Грейс кардиомиопатия,
и Типпи тратит ресурсы своего организма
на поддержание работы ее крайне
дилатированного сердца.
Мы не можем это исправить.
Единственный порядок действий
в долгосрочной перспективе –
трансплантация сердца.
Если мы этого не сделаем,
Грейс будет становиться все хуже и хуже,
пока…
Он смотрит на таблицы, словно в этих строках
кроются ответы на все страшные вопросы.
– Я рекомендую операцию по разделению.
Пока Грейс восстанавливается, мы будем
поддерживать ее медикаментозно
и с помощью сердечной помпы.
Затем она попадет в список ожидающих
трансплантации сердца.
Я не знаю, как уместить
все сказанное
в голове.
Это слишком.
Это слишком.
Я не могла такого даже представить.
И все по моей вине.
По вине моего дурацкого сердца.
– Операция по разделению
в таком возрасте –
большая редкость, –
продолжает доктор Деррик. –
Она подразумевает огромные риски,
особенно для Грейс,
но других вариантов у нас
просто нет.
Он подталкивает к нам стопку бумаг:
пошаговые инструкции того, как
проложить
пропасть
между двумя людьми,
прежде чем вырвать
одному из них сердце.
Внутри все сжимается.
Кровь мчит по венам.
Перед глазами плывет.
– Нет. Ни за что.
Мы остаемся, как были, – заявляет Типпи. –
Попробуйте вставить новое сердце
или что там еще можно сделать,
но не надо нас разрезать.
Не говорите,
что другого выхода нет.
Лицо доктора Деррика каменеет.
– Грейс не попадет в очередь на трансплантат,
пока вы соединены.
Мы ничем не можем помочь ей
в таком состоянии.
К тому же ее лекарства
могут нанести огромный вред
твоему здоровью.
Он умолкает, чтобы дать нам время
обдумать сказанное,
обдумать собственную гибель,
и вновь начинает постукивать пальцем
о палец.
Мы все молча глазеем на доктора Деррика,
как на Бога.
Я отпускаю руку сестры
и расправляю плечи.
Доктор Деррик прав:
вся проблема во мне,
во мне и в моем умирающем сердце.
Он хорошо
все придумал.
– Надо попробовать, – говорю. И за нас
обеих: –
Да, так и сделаем.
Мама белеет.
– Нужно все обсудить. Мы примем решение
завтра.
– Или не примем! – добавляет папа. –
Как это так? Что изменилось?
Почему в одночасье все так изменилось?
Доктор Деррик моргает.
– Когда мы встречались в последний раз,
все было хорошо.
Никаких тревожных симптомов.
Но.
Полагаю…
Полагаю, все дело в гриппе.
Вирусные инфекции часто становятся
причиной
кардиомиопатий.
Просто ужасное стечение обстоятельств.
В кабинете вновь воцаряется тишина.
Птичка улетает,
широко расправив крылья.
А потом заговаривает мама. Она хочет знать
цифры.
Она просит доктора Деррика предоставить ей
сухую статистику:
каковы шансы на благоприятный исход
и что нас ждет в противном случае?
– Полагаю, операция может пройти
успешно, –
и больше ни слова.
Я знаю, что это значит.
Я читала отчеты.
Я читала старые газеты.
Когда сиамских близнецов разделяют,
операция считается успешной,
если выживает хотя бы один из них.
Хотя бы ненадолго.
И это,
на мой взгляд,
самое грустное
в том,
как люди нас
воспринимают.
– Дайте мне цифры, – не унимается мама. –
Я хочу знать, что будет, если мы не станем
делать ничего.
Доктор Деррик вздыхает.
Закрывает папку на столе
и подается вперед.
– Если оставить все как есть,
они обе умрут.
Мама начинает плакать.
Папа берет ее за руку.
– Если их разделить,
у них будет шанс,
возможность выкарабкаться,
но я не могу выразить этот шанс в цифрах.
Если бы мог, цифра была бы небольшая.
Совсем.
Мама всхлипывает,
а за ней и папа.
– Я знаю, что новости скверные.
Поезжайте домой.
Обдумайте все хорошенько.
До тех пор – никакой школы, никаких
нагрузок.
Пусть много спят и хорошо едят.
Разумеется, никаких сигарет и алкоголя.
Он вдруг улыбается, словно
у нас есть выбор
и долгие годы на то, чтобы его сделать,
хотя я прекрасно знаю,
что никакого
выбора
нет.
Время уже на исходе.
Мы сложили всю грязную одежду
в полиэтиленовые мешки
и собрались уезжать.
Перед этим доктор Деррик заглянул в палату
и позвал маму с папой на разговор.
Они уходят с мертвенно-бледными лицами,
а возвращаются немного
повеселевшими.
– Врачи решили провести операцию
бесплатно, –
сообщает нам мама, –
если вы на нее согласитесь.
Мы с Типпи стоили родителям
целое состояние,
но самую дорогую процедуру
врачи готовы провести бесплатно.
Ха-ха, уж мы-то знаем, что доброта
здесь ни при чем.
Независимо от исхода
подобная операция прославит хирургов
на весь мир,
а слава стоит
гораздо дороже денег.
По дороге домой папа рассказывает ужасные
анекдоты,
которые мы уже слышали,
но все равно мы смеемся,
громко,
боясь обсуждать насущное.
Мы похожи на беззаботную счастливую семью
из рекламы стирального порошка.
Мы словно бы возвращаемся не из больницы,
а из отпуска, который провели на море,
и с ног до головы покрыты
хорошим настроением,
как загаром.
Мы словно не понимаем, что даже
при самом благоприятном исходе
нам с Типпи достанется по одной ноге,
и мы будем прикованы
к инвалидному креслу
до конца жизни.
Мы словно не отдаем себе отчета,
что я медленно убиваю Типпи.
Мама показывает на «Макдоналдс»:
– Пообедаем?
Обычно в таких случаях
я начинаю ныть о страшных условиях,
в которых содержат животных,
и загонах для коров, полных навоза,
но сегодня мне стыдно, я молчу,
а Типпи облизывается
и перечисляет все вкусы «макфлурри».
Мы подъезжаем к окошку
и едим пахучие бургеры,
пьем густые молочные коктейли,
а за окном ревут машины,
и мы не слышим,
как жуем,
как глотаем
и как дышим.
Даже дома, когда папа варит кофе
(будто он тут живет),
мы делаем вид, что все отлично,
а слон в комнате,
что тяжело хрипит нам в затылки, – всего
лишь мышка, которая боится нас
куда сильнее, чем мы ее.
Живи я сама по себе,
сразу после гриппа
я могла отбросить концы.
Но нас двое, и сестра приняла на себя весь
удар,
она поддерживает во мне жизнь,
качая кровь за двоих.
Я – дармоедка.
Но она не жалуется.
Схватив мой подбородок холодными
пальцами,
она заставляет меня посмотреть ей в глаза.
– У нас все отлично, – говорит. –
Мы рождены жить вместе.
По отдельности мы умрем.
Губы у Типпи сухие.
Лицо серое.
Она выглядит
старее,
чем все, кого я знаю.
– По-твоему, мы партнеры, – говорю я. –
Но на самом деле я – паразит.
Я не хочу высасывать из тебя
все соки.
– Да брось, Грейс! – говорит она. –
Эта болтовня про тебя и меня –
чушь собачья.
Есть только
и на операцию я не согласна.
Ты меня не заставишь.
– Но я же паразит! – повторяю
и твержу это мысленно
снова и снова.
Паразит. Паразит. Паразит.
Я хочу одного:
спасти Типпи.
Если смогу.
Каролина Хенли вернулась.
– Вы не против? – спрашивает. –
Я знаю, вашей семье сейчас
нелегко.
Несмотря на контракт,
она ничего не снимала
и не брала интервью
уже больше двух недель.
Она доказала, что она –
не папарацци
и не станет раздувать из нашей жизни
сенсацию,
а будет обращаться с ней бережно,
снимая кино
о правде.
Поэтому мы рады Каролине.
Пусть снимет,
как наша семья принимает решение.
Пусть снимет
последние, вероятно, месяцы
нашей жизни.
– Знаете, я так долго
пыталась всех убедить,
что я – отдельная личность,
что Типпи – мой близнец, а не я.
Ведь мне и в голову не приходило,
как это будет,
если нас разлучат.
Потерять ее – все равно что
лежать на погребальном костре
и ждать огня.
Она – не часть меня.
Мы с ней одно целое,
и без нее
в моей груди
откроется пропасть,
огромная черная дыра,
которую никто и ничто не сможет
заполнить.
Понимаете?
Эту дыру ничем не заполнить!
Доктор Мерфи садится прямо.
– Наконец-то ты начала
открываться.
Понятно.
Выходит, она прекрасно знала,
что все эти годы я вешала ей лапшу.
Сегодня воскресенье,
и «Хорнбикон» закрыт,
а мама боится выпускать нас из виду.
Но все же бабуля везет нас в Монклер, где
на ступенях школы нас ждут Ясмин и Джон.
Ясмин прижимает к груди стопку бумаг
и хмурится
и пристально смотрит на нас.
Волосы у нее больше не ярко-розовые,
а темно-синие,
челка лезет в глаза.
Джон стоит за ее спиной,
щурясь на солнце,
к его ноге прилип серебряный фантик от
жвачки.
Они осторожно подаются навстречу,
потом замирают.
– Вам, бедолагам, столько всего придется
подтягивать, – говорит Ясмин. –
Сомневаюсь, что до конца полугодия вы
это осилите.
Она всучивает Типпи
тяжелую стопку бумаг.
– Мы уже вряд ли вернемся…
Думаешь, мы хотим посвятить последние
деньки
временам французских глаголов?
Типпи подбрасывает в воздух цветные листы,
и они разлетаются по двору,
как огромные конфетти.
– Истеричка! – бурчит Ясмин
и закатывает глаза, которых почти не видно
под челкой. –
Что планируете делать вместо учебы?
Уже решили, что должны успеть перед
смертью?
За нашими спинами Каролина
деликатно кашляет.
– Мы снимаем, – напоминает она.
– А нам плевать, – отвечает Типпи,
и мы все вместе идем в церковь.
Сидя на бревне,
мы с Типпи составляем списки:
отвернувшись друг от друга,
пряча строчки ладонями.
Мне что-то ничего не идет в голову:
1) Прочитать «Джейн Эйр».
2) Увидеть восход.
3) Залезть на дерево.
4) Поцеловаться с парнем – по-настоящему.
Типпи заглядывает мне через плечо.
– Я слышала, «Джейн Эйр» – жуткая
скукотища, –
говорит,
потом показывает мне свой список:
1) Перестать быть такой гадиной.
– На это потребуется время, –
говорю я.
– На твой четвертый пункт тоже.
Ясмин ведет обкусанным ногтем
по пунктам моего списка.
– М-да, – говорит. – Нет бы придумать
что-нибудь клевое,
типа: пробежаться в чем мать родила
по школе,
или
чтобы цирковые лилипуты устроили тебе
порку.
– А она это все уже сделала, –
говорит Типпи,
и я хохочу
очень громко,
надеясь, что Джон не прочтет
мой список,
и одновременно –
что прочтет.
– Вы никогда не лазали по деревьям? –
спрашивает Ясмин
и тут же заявляет:
– Джон, ты должен поцеловать Грейс.
Она вручает ему мой список,
словно повестку в суд. –
И дай ей эту дурацкую книжку.
– Ничего он не должен, – бормочу я.
Джон пробегает глазами
по списку
и тушит сигарету.
Закусывает нижнюю губу.
– У меня есть старенький экземпляр
«Джейн Эйр», –
говорит. – Можешь оставить себе. Я на днях
привезу.
– Господи ты боже мой, подумаешь –
поцелуй! –
ворчит Ясмин.
Но она не права.
Поцелуй Джона
значит для меня очень много –
да что там,
он значит все.
В библиотеке у парка Черч-сквер,
где мы с Типпи бесплатно берем кино,
девушка с айфоном
фыркает и вздыхает.
– Связи нет. Не могу подключиться к вай-фаю.
говорит она подружке,
помахивая телефоном в воздухе,
надеясь поймать
заблудший сигнал.
Ну, разве не смешно
из-за какой ерунды расстраиваются люди,
когда жизнь у них – сахар?
Шейн заболел
и не рискует появляться в нашем доме,
поэтому, когда Каролина занята –
болтает по телефону
или договаривается об интервью, –
за нами ходит один Пол.
Я по возможности
становлюсь невидимкой.
Надеваю наушники и исчезаю.
Я очень,
очень стараюсь
дать Типпи провести с ним
немного времени.
Наедине.
– Я тебя раскусила, –
говорит она. –
Но тут не то,
что у тебя с Джоном.
Это все ерунда.
– А может,
и не ерунда, – говорю.
– Да ты посмотри на меня, Грейс! –
восклицает Типпи. –
Брюнетки же не в его вкусе!
Она смеется.
Я тоже.
Тетя Анна привозит Бо, нашего новенького
двоюродного брата,
в гости.
Он весь в слюнях и постоянно хнычет,
но мы чуть не деремся за право
его подержать, поменять ему подгузник
или дать бутылочку.
Тетя Анна зевает и говорит:
– Все меня спрашивают, когда рожу второго.
А я так устала.
Мама хихикает и трет сестре спину.
– Ничего, скоро станет проще.
Скоро он будет спать всю ночь,
не просыпаясь.
Тетя Анна закрывает глаза.
– Одна моя подруга посоветовала
обязательно родить еще одного –
на всякий пожарный. Если вдруг что-то
случится с Бо.
Как же я взбесилась –
даже представлять такое не хочу.
Мама замирает на месте.
Малыш Бо мяукает, чувствуя
что на него перестали обращать внимание.
– Второй ребенок не облегчит боль утраты, –
говорит мама. – Такую потерю ничто
не восполнит.
Каролина оставляет камеры в нашей спальне
каждый вечер,
чтобы не возить все это туда-сюда
из Нью-Йорка.
Они лежат на нашем столе, и мы
не обращаем на них
никакого внимания,
совсем,
пока однажды до меня не доходит,
что на пленку записано
все.
Я сдвигаю в сторону крошечную зеленую
кнопку
и смотрю.
И видим морщинистые лица мамы и папы.
Каролина ласково спрашивает:
– Вы считаете, ваших дочерей
Папа опускает глаза в пол.
– Лишь бы они выжили, – отвечает мама. –
Нет ничего страшнее для родителя,
чем похоронить ребенка, а тем более двоих.
Но решение принимают они.
Только они.
Мы наблюдаем,
как мама рыдает на камеру,
а потом умоляет Каролину прекратить съемку,
и переводим взгляд друг на друга.
Теперь мы больше не сможем
думать только о себе.
На уроках английского нас учат писать
черновики и редактировать написанное,
пока текст не станет чистым,
как фильтрованная вода.
На математике нам велят
просматривать решение снова и снова,
чтобы убедиться
в верности ответа.
И на музыке мы репетируем песни
по сто раз,
до оскомины,
пока мистеру Ханту
не понравится наше исполнение.
Но вот мы должны
сделать по-настоящему важный выбор.
Дело жизни и смерти:
разрезать себя пополам или нет?
И никто не даст нам второй попытки,
шанса что-то исправить.
Мы встречаемся с доктором Дерриком,
чтобы сообщить о принятом решении.
Несколько секунд он сидит молча
с каменным лицом.
Никакой радости или нетерпения
не просачивается изнутри.
Он даже не думает
смачно перечислять все риски.
Быть может, мы
думали о нем слишком плохо?
– Тогда начинаем подготовку, – говорит он
наконец. –
Дело серьезное, одним днем не обойдется.
Но и тянуть нельзя.
Он смотрит мне в глаза и повторяет:
– Тянуть больше нельзя.
Ясмин звонит нам после полуночи.
– Ну, пляшите! – говорит. –
Мы с Джоном все устроили.
В первый же день зимних каникул
мы отправляемся в путешествие!
У моего дяди есть дом в Монтоке.
Будет супер!
Мы с Типпи улыбаемся
и говорим:
– Ага. Мы с вами.
Мама абсолютно,
железобетонно,
стопроцентно
против нашей поездки на Лонг-Айленд.
– Думаете, я позволю вам колесить
по стране,
зная, что ваши сердца могут остановиться
в любой момент?
Да еще без присмотра взрослых?
Вы вообще что обо мне думаете?
А?! –
вопрошает мама.
И поджимает губы.
Но губы Типпи тоже превратились в ниточку.
– Ты волнуешься, мы понимаем.
Но мы не спрашивали разрешения.
Хочешь ты или нет, мы едем, – говорит она. –
Мы едем на Лонг-Айленд с друзьями,
и никто на всем белом свете
не сможет нам помешать.
Мама все обновляет
и обновляет страницу,
дожидаясь новостей
об авариях
или скверной погоде на Лонг-Айленде,
хоть какого-нибудь повода
оставить нас дома.
Каждые несколько минут она залезает
в сумочку
и достает оттуда то «клинекс», то леденцы
от кашля –
все, что «может пригодиться в поездке».
Она меряет шагами комнату.
Она смотрит на часы.
Она опять обновляет страницу.
На выходные приехал папа.
Он готовит ризотто,
не отходит от плиты ни на секунду
и постоянно мешает, мешает рис.
– Постарайся так не волноваться, – говорит
он маме,
а та за его спиной закатывает глаза,
как бы говоря: «Да что ты понимаешь?»
По всей видимости, он уже десять дней
не пил спиртного,
говорит, что ходит на встречи анонимных
алкоголиков,
и хотя мы с Типпи губу не раскатываем,
мама уже вовсю наслаждается его
нормальностью:
смеется над его шутками и восторгается
разваренным рисом.
– Мне кажется, нечестно запрещать
Каролине ехать с ними, –
вдруг говорит мама. –
Уговор дороже денег.
Какой же получится фильм,
если в него не войдет поездка?
Каролина листает наш старый фотоальбом,
выбирая карточки для сканирования.
– Вообще-то, я не против, – говорит она. –
Пол хочет съездить к брату в Бостон,
а бедный Шейн до сих пор болеет.
– Клево, – говорю я,
стараясь не завидовать Шейну
и миллионам нормальных людей,
сердце которых не отказывается работать
из-за простого гриппа.
Снаружи сигналит машина,
папа вытаскивает на улицу наш чемодан и
забрасывает его в багажник Джона.
Мы садимся на заднее сиденье,
пристегиваемся
и машем маме, которая уже заняла наше место
у эркерного окна
и простоит там, как пить дать, до нашего
возвращения.
Папа уходит в дом.
Джон прыгает за руль и смотрит на нас
в зеркало заднего вида. «Бухло не забыли?» –
спрашивает.
Я расстегиваю сумку, а Джон перегибается
через спинку сиденья,
чтобы восхититься
бутылками пива, вина и водки,
которые мы стащили из папиной заначки
на кухне –
она ему пока
без надобности.
– Вы супер! – восклицает Джон. – Ладно,
валим!
Мы едем не больше часа, когда Ясмин
заявляет, что хочет есть,
ей нужен «Бургер кинг»
или еще какая-нибудь подобная гадость,
чтобы скоротать эти бесконечные три часа.
Джон тормозит на заправке,
и Ясмин выскакивает на улицу.
Джон включает радио и достает из сумки пиво,
открывает его.
– Вы что, не идете? – спрашивает Ясмин. –
Ну, убейте хотя бы один бургер!
Ради меня!
Типпи открывает дверь и тащит меня
за собой.
Но я не хочу никуда идти.
Я хочу сидеть с Джоном в машине,
пить с ним запретное пиво
и слушать музыку.
– Пойдем! – зовет Типпи. – Бургеры!
Я не двигаюсь с места.
– Да что с тобой? – спрашивает Типпи.
– Ничего, – отвечаю.
– Тогда пошли! И ты, Джон – давай с нами!
Он мотает головой.
– Не-а. Наслаждайтесь своей нежнейшей
бразильской говядиной сами.
Ясмин показывает ему «фак»
и берет Типпи за руку.
– Больше одной не пей, – наказывает она
Джону,
а в следующий миг мое тело уже на парковке,
ждет столика,
потом ест картошку фри
и оплачивает счет.
Я проделываю необходимые движения,
чтобы поесть в закусочной с Типпи и Ясмин,
но все это время
я мысленно с Джоном:
вот его затылок,
вот изгиб шеи,
его запах,
его голос.
Его всё.
Библиотека завалена старыми журналами
по искусству
и книгами, такими желтыми и сухими,
что кажется,
они треснут посередине, если попытаться
их открыть.
В ванной нет света, а из углов душевой
по стенам
ползет черная плесень.
Кухня усыпана крошечными шариками
мышиного помета
и дохлыми жуками.
Наверху
Ясмин и Джон
переставляют мебель:
вытаскивают из спальни двуспальную кровать
с продавленным матрасом
и ставят ее в самой большой комнате
рядом с другой,
чтобы получилось огромное ложе
на четверых.
Рукавом пальто Ясмин смахивает
паутину с окна.
Джон подметает пол.
Я включаю обогреватель, и мы все стоим
вокруг него
красноносые, озябшие,
сунув руки под мышки.
Этот дом совсем не похож на те загородные
дома,
мимо которых мы проезжали в Хэмптонсе:
молочно-белые виллы с кристально-голубыми
фонтанами
и колоннами,
но он полностью в нашем распоряжении
на целых три дня,
поэтому дохлые жуки, облупившаяся краска
и ржавые трубы
меня совсем не волнуют.
Типпи укладывается к Ясмин, а я
лежу рядом с Джоном.
При свете свечей он читает вслух «Улисса»,
мелодичные строки,
и в них, среди мрака, мерцают неведомые
драгоценные камни.
«Боль, что не была еще болью любви,
саднила сердце его», – читает Джон,
но тут видит, что Типпи и Ясмин закрыли
глаза,
умолкает
и закрывает книгу.
Я кладу ладонь на его руку,
ловлю взгляд.
– Пожалуйста, читай дальше, – молю,
и он соглашается.
Уже разгар ночи,
а мы с Джоном вдвоем,
читаем «Улисса».
– Ты прекрасно читаешь, – говорю я.
– Завтра твоя очередь, – говорит он.
Книга с тихим шелестом закрывается.
Мы гасим свечи.
Джон обнимает меня всем телом
и дышит мне в щеку.
– Спокойной ночи, – шепчет он
и в считаные секунды засыпает
рядом со мной.
Задубевшие, с опухшими глазами,
мы просыпаемся в темноте
и на цыпочках идем на кухню,
где жарим огромную стопку
оладушек
и поедаем их все вместе
с таким количеством сиропа,
что зубы ноют от сладкого.
Рыбаки в высоченных сапогах стоят на скалах,
которые то и дело обволакивает
Атлантический океан –
волны плещут на них,
словно взболтанная шипучка.
Когда рыбаки уходят
с ведрами, полными съедобных морских гадов,
утро пронзает первый солнечный луч.
Небо подергивается румянцем, отпуская тьму.
Краешек горизонта уже ярко-розовый.
– Восход, – говорит Типпи. –
От такой красоты хочется верить в Бога.
– Мне тоже, – кивает Ясмин.
И больше никто
ничего
не говорит,
пока оранжевый шар солнца не встает над
горизонтом.
У всех нас давно онемели
пятые точки.
Это не входило в наши с Типпи списки,
но зато входит
в список Ясмин.
Так что нам есть чем заняться.
Конечно, купаться мы будем
не в яростном море,
где ходят высоченные волны,
готовые проглотить целиком любого безумца,
который осмелится в них войти.
Нет, с нас хватит и
соседского бассейна.
– Он с подогревом,
поэтому хозяйка не сливает воду даже
на зиму, –
поясняет Ясмин. –
Но сама приезжает только по выходным.
У нас целый день!
Мы крадемся вдоль стены, обшитой
кедровыми панелями,
и снимаем с бассейна брезентовую крышку.
Листья плавают в воде,
словно пряные травы в прозрачном бульоне.
Джон еще не успел собрать их сачком,
а Ясмин в фиолетовом лифчике
и розовых трусиках
уже пробует ногой воду.
А потом скидывает белье
и пикирует, словно орел,
в глубокую часть
и вырывается на поверхность
визжащая, голубая.
Джон сдирает футболку и штаны.
Я отворачиваюсь
и смотрю, только когда слышу громкий плеск
его тела о воду.
Ругательства сыплют из него,
словно взволнованные молитвы.
– Что думаешь? – спрашиваю я Типпи.
Кроме родителей и врачей
никто не видел нас голыми,
и я прихожу в ужас при мысли,
какими мы предстанем перед друзьями,
как мерзко
будет человеку,
увидевшему нас
нагишом.
– Да что с нами может случиться? –
спрашиваю я
и вдруг вспоминаю про наше здоровье,
про наши сердца.
Скидываю пальто.
Голые,
мы прыгаем в воду
и молотим руками,
когда ледяные иголки
впиваются в кожу.
Джон одобрительно гикает и подплывает
ближе.
– Бодрит, правда?
Когда мы уже хотим выбираться,
Ясмин с криком показывает пальцем
на виллу,
к окну которой прилипло лицо
с разинутым ртом.
– Бежим! – вопит Ясмин.
Мы неуклюже вылезаем из бассейна,
хватая одежду и наспех прикрываясь куртками,
а потом летим по газону
и по улице
к дому.
– Ее лицо! Да ради такого зрелища я на что
угодно готова! – визжит Ясмин,
распахивая дверь в дом.
Под плиту
убегает мышь,
но никто не предлагает ставить ловушки.
Мы просто открываем холодильник
и достаем четыре бутылки пива.
Мама присылает СМС:
Потом еще одну:
И еще:
И наконец:
Мне приходится ей ответить и попросить,
чтобы больше нам не писала.
Мы с Джоном опять остаемся вдвоем.
И он снова читает вслух,
целый час,
а потом поднимает глаза к потолку и говорит:
– Мне стыдно за то,
как я отреагировал
на твой список.
Я делаю вид,
что не врубаюсь.
– «Джейн Эйр» я дочитала.
Мистер Рочестер душка!
Мне кажется, нам с Типпи такие и нужны.
Слепые, потерявшие в своей жизни
всё.
Я пытаюсь хихикнуть,
но не выходит.
Джон садится
и закуривает сигарету.
– Грейс…
…штука в том…
Я останавливаю его жестом.
– Да я все понимаю.
Правда.
Я знаю как выгляжу
и что мне светит в жизни.
Я касаюсь того места, где мы с Типпи срослись,
куда врачи собираются поместить устройства
для растяжения тканей,
от которых на наших телах
вырастет множество кротовьих кучек.
– Я не могу объяснить свои чувства, –
говорит он. –
Я прочел столько книг,
столько слов,
но все они не о том.
Я не знаю, что происходит
у меня внутри.
Не могу это выразить.
Он тушит сигарету о грязную тарелку,
кладет в рот жвачку
и выключает свет.
Ложится рядом
и прижимается лбом
к моему лбу.
– Ох, Грейс, – говорит он
и обхватывает ладонями
мое лицо.
– Джон, – шепчу я,
а
потом
его губы
накрывают мои,
и язык со вкусом арбузной жвачки
проникает внутрь.
Мы целуемся – тяжело дыша, –
и целуемся – с легким сердцем, –
и целуемся, и целуемся,
а когда он перестает,
я могу лишь глубоко втянуть воздух
и сказать:
– Я тоже не знаю, что происходит
у меня внутри.
Я просыпаюсь, все еще чувствуя
вкус его арбузного рта.
После чистки зубов
вкус пропадает, и я прошу у Джона жвачку.
И весь день хожу
со вкусом его поцелуя
во рту.
– Мы вчера целовались, – шепчу я Типпи,
когда мы остаемся одни.
Она косится на меня с отвращением,
как будто я подсунула ей сэндвич с протухшим
тунцом.
– Если ты всерьез нравишься Джону,
с ним что-то не так.
Он больной на всю голову,
понимаешь?
Я опускаю глаза на наши общие ноги.
– Ты вроде хотела
перестать быть такой гадиной.
Она ухмыляется.
– А я и пытаюсь!
Ясмин облизывает кончик карандаша, находит
в блокноте чистую страницу
и ждет: мы с Типпи должны дать ей четкие
указания
на случай похорон, раздельных и – на всякий
пожарный – общих.
Джон пошел в магазин за едой.
Он не хочет это слушать.
Говорит, не может.
Ясмин – единственная, кто согласился
выслушать все наши пожелания,
не обвиняя нас в черной меланхолии
и не рыдая во весь голос.
Она единственная, кто, как и мы,
с самого рождения знает о смерти все.
И живет с этим знанием,
не паникуя.
По крайней мере, не слишком.
– Какую музыку? – спрашивает Ясмин,
и Типпи тут же отвечает:
– Мне побольше Долли Партон, пожалуйста.
«Я буду любить тебя вечно» –
отличная песня. И «Дом» ничего.
– Я тоже люблю Долли,
но ты правда хотела бы слушать ее
на собственных похоронах?! –
спрашивает Ясмин и рисует в воздухе
пышную грудь певицы.
– Если люди будут думать о ее сиськах,
то забудут про мои, –
говорит Типпи.
– И никаких гимнов, – добавляю я. –
Вообще ничего религиозного.
Бога мы на свои похороны не пригласим.
Ясмин кивает и что-то пишет в блокноте.
– Тогда что-нибудь сатанистское?
Прям не вопрос. Вообще.
Мы кидаем в рот кешью,
а Ясмин весело продолжает:
– Гробы. Слитный или раздельные?
– Слитный, – хором отвечаем мы,
просто потому что тут без вариантов.
– Конечно, если одна из нас выживет, тогда
для второй лучше отдельный, – говорит Типпи
и хохочет. Наигранно.
Мы продолжаем.
Подробно распланировав всю церемонию,
мы включаем музыку.
Ясмин находит в телефоне песню Долли
Партон,
и мы все поем,
а она пляшет,
повторяя припев «Джолин» снова и снова,
как будто это самая веселая песня на свете.
Несмотря на предостережения доктора
Деррика,
вечером мы сидим на пляже,
курим сигары и пьем джин
из миниатюрных бутылочек.
На песке полыхает
костер.
– Все, я пьяная, – говорит Типпи
и валится на спину,
увлекая меня за собой.
Мы смотрим на серповидный месяц,
головы у обеих идут кругом,
и, не думая, я спрашиваю:
– Обещаешь жить,
если я умру?
Море вдруг перестает реветь.
Огонь словно подносит палец к его шипучим
губам.
– Обещаю выйти замуж за Джона, –
хихикает Типпи
и щекочет мой бок.
– Да я же серьезно…
Типпи поднимает меня обратно и делает еще
глоток джина.
– Обещаю – если ты тоже пообещаешь мне
жить.
– Обещаю, – киваю я
и целую сестру.
– Я должен кое в чем сознаться, – говорит
Джон
в темноте.
Я стискиваю руки в кулаки
и готовлюсь к худшему.
– Я вообще без понятия, о чем этот бред
Джеймса Джойса, – признается Джон.
Я обмякаю.
– Ага, – говорю. –
Но мне все равно нравится.
– И мне, – кивает Джон. –
Разве не странно, что
настолько абстрактный и мудреный текст
все равно трогает нас за живое?
Он берет меня за руку
и не отпускает до самого утра.
На вешалке у входа
на лентах
висят пуанты.
Под радиатором валяются
толстые теплые гетры.
– Есть кто дома? – кричим мы. –
Дракон?!
Она вылетает из ванны и
обвивает нас тонкими ручками.
– Как я соскучилась! – восклицает она. –
Я вам купила русских матрешек. Дешевых.
И у меня новый парень. Петр.
Он – москвич.
– Ну вот, ты из-за нас вернулась…
Дракон мотает головой.
– Я уже задубела в этой России,
да и Петр думает только об одном –
как затащить меня в койку.
Я захотела домой.
К тому же не каждый день
разделяют твоих сиамских сестер.
Я хотела быть рядом, когда…
Она убегает и возвращается с матрешками.
Я открываю первую, затем вторую.
Каждый слой одинаков:
идеальные круглые щечки, угольно-черные
глазки,
и меньшие куклы как две капли воды похожи
на больших.
– Ищешь тут символизм? –
спрашивает Дракон,
хватая матрешек и вставляя их друг в друга.
– Эти куклы – про материнство, а не про
Типпи хихикает.
– Ну-ну. А то Грейс думала, что
должно быть про нас.
Мы украшаем гирляндой яблоню во дворе.
Объедаемся фаршированной индейкой.
Покупаем подарки.
В конце концов,
Рождество же,
и если уж так посмотреть,
мы ничем не отличаемся
от любой нормальной семьи.
Доктор Деррик знакомит нас с новым врачом:
доктором Форрестером, признанным
специалистом в своей области.
Именно он вставит нам под кожу
расширители –
маленькие шарики с физраствором.
Растянутой кожи должно хватить,
чтобы закрыть раны
после операции по разделению.
Во время процедуры нам делают местный
анестетик,
мы не спим,
а моргаем от яркого света и
наблюдаем за врачами и сестрами,
что парят над нами
в белых масках.
Несколько часов спустя
Типпи издает громкий стон,
а я хватаюсь за простыни,
чтобы не закричать.
– Срочно викодин! – бормочет Типпи
и жмет кнопку вызова медсестры.
Все тело пульсирует и горит огнем.
А ведь эти расширители – только начало.
– Скоро вы будете выглядеть так, словно
ваши тела покрыты
огромными опухолями, –
рассказывает доктор Форрестер утром.
В уголках его рта запеклась белая пена.
– Но это ненадолго. Пока волшебные
шарики делают свое дело,
мы отпустим вас домой.
Не спрашивая разрешения, он щупает
пальцами
надрезы –
на наших животах, спинах, боках, –
и мне становится совершенно ясно,
что отныне
наши тела
нам больше не принадлежат.
Мы отдали их на растерзание
этим людям,
которые будут раздувать их,
формовать
и резать,
даже не соизволив спросить:
можно?
Я знаю,
он не хотел вздрагивать, когда
он дотронулся до шишки на
моем боку, где растут расширители тканей.
Но
он вздрагивает,
он ничего не может с собой поделать,
и впервые в жизни я понимаю, что
он не идеален.
И
я ненавижу его за это.
Мы ждем, пока нарастет кожа
и врачи подготовятся к операции.
Нам остается лишь
ждать,
читать,
смотреть телик
и слушаться медсестру,
которая приходит каждый день
и следит, чтобы мы не перенапрягались.
А я постоянно думаю,
что все это ожидание,
бессмысленное ожидание –
напрасная трата драгоценных
последних
минут нашей жизни.
Так или иначе,
скоро нам больше не понадобятся
все эти широченные штаны и юбки,
не говоря уж об огромных трусах,
которые мы носим с тех пор,
как научились ходить на горшок.
И хотя нам по-прежнему немножко больно
от расширителей,
мы находим в себе силы
разобрать шкафы
и выкинуть все,
что не сможем носить после разделения.
Мы поднимаем в воздух ярко-оранжевые штаны
и недоумеваем: зачем мы вообще их
покупали?
– Надо бы закупить новой одежды, –
говорю я.
Типпи вертит серебряное кольцо
на указательном пальце.
Снова и снова.
– Нет, – говорит. – Не надо. Сперва
посмотрим.
Посмотрим,
что с нами будет.
Я играю с матрешками,
ставлю их в ряд,
но
не по порядку,
а вразброс,
раскладываю и складываю,
прячу друг в дружку.
Что бы там ни говорила Дракон,
мол, мы с Типпи тут ни при чем…
Всякий раз, когда я беру в руки
десятую,
самую крошечную, что живет в сердцевине,
невзрачную и незапоминающуюся,
как зернышко риса,
я ловлю себя на желании
выбросить ее в мусор
и посмотреть, уживутся ли остальные куклы
друг с другом
без нее.
Как вам такой символизм?
В конце концов
мы опять ложимся в больницу,
где за нашим здоровьем будут пристально
следить.
Каким-то чудом
люди об этом пронюхали.
На улице
у входа в реанимационное отделение,
невзирая на снег и дождь,
постоянно трутся репортеры,
похожие на безумных фанаток какой-нибудь
мальчиковой группы,
мечтающих получить контрамарку
или просто одним глазком увидеть кумиров.
Мы с Типпи наблюдаем за ростом толпы
с пятого этажа,
но разговариваем только с Каролиной.
Не то чтобы она нас снимает –
нет, она переключилась на врачей
и наших родителей,
а нас оставила в покое:
смотреть дневные передачи по телику
и есть обезжиренный йогурт
из больничного буфета.
В больнице
к нам приходит доктор Мерфи.
На ней темно-синий брючный костюм
и очки в толстой оправе –
вид такой суровый и серьезный,
что мне сразу становится ясно:
доктор Деррик предупредил ее
о самом вероятном
исходе.
– Итак… – она говорит,
закидывая ногу на ногу
и укладывая руки на колени.
Мы переглядываемся.
Большая часовая стрелка быстро движется
по кругу.
– С ней все будет ОК, даже без меня, – вру я.
Доктор Мерфи кивает.
– А у тебя – без нее?
– У меня все будет никак. Я исчезну.
Но такого не случится. Я уверена.
– Возможно. Но давайте будем
готовиться к разным вариантам развития
событий.
Я хочу вцепиться когтями
в лицо доктора Мерфи,
загнать кулак ей под дых,
чтобы она завопила от боли.
Я хочу проорать:
«Пошла в жопу!» и
«Вали отсюда!», и
«Не хочу даже думать о будущем!»
Но я молчу.
Опускаю голову.
Бубню под нос:
– Я в ужасе.
Впервые в жизни
доктор Мерфи наклоняется
и берет меня за руку.
– Я тоже, –
говорит она.
Доктор Форрестер осматривает нашу кожу
в тех местах, где поработали
его расширители.
– Выглядит все замечательно, девочки, –
говорит,
ощупывая шишки.
То, от чего остальные
вздрагивали,
заставляет доктора Форрестера улыбаться –
невольно задумаешься
о разнице восприятия.
Доктор Деррик раз пятнадцать
рассказывает нам, как все будет –
демонстрирует на куклах, показывает
картинки.
Только операция по разделению займет
восемнадцать часов,
а потом мне еще будут устанавливать
устройство поддержки желудочка
и накачивать меня медикаментами.
Мы обе проведем в искусственной коме
минимум неделю,
чтобы не страдать от страшной боли.
Если потом я приду в себя…
если выживу…
то встану в очередь.
В очередь на новое сердце.
И буду ждать, словно кровожадный стервятник,
пока в чьей-то другой семье
не случится беда.
Чем больше врач говорит,
тем больше его объяснения похожи на обман.
Или колдовство.
Ну правда,
как им удастся соорудить нам обеим
по полноценной нижней части тела?
У нас практически один кишечник на двоих,
но доктор Деррик говорит,
что это не проблема.
У нас одни половые органы,
но доктор Деррик говорит,
что они достанутся Типпи,
а мне сделают новенькие –
когда все закончится, я буду совершенно
нормальной девушкой.
Но это вранье.
Как бы то ни было, я не выражаю сомнений
в его словах
и даже не спрашиваю,
почему врачи решили отдать настоящие
органы Типпи:
это
железобетонный
факт,
что из нас двоих
я имею намного,
намного
меньше шансов
выйти из операционной
живой.
Каково это – умереть?
Все равно что уснуть?
Погрузиться в черную тишину…
Быть может, это даже неплохо –
если, конечно, нас действительно
ждет ничто.
Но кого я обманываю?
Смерть должна быть гораздо, гораздо страшнее,
иначе люди
не пытались бы
уйти от нее любой ценой.
Быть может, смерть
ослепительна
и свирепа.
Быть может, это полная противоположность
сна,
мучительное пробуждение –
встреча с реальностью.
Именно это и страшно,
именно это
невыносимо.
Но никто не знает, что там,
покуда сам не попадет
на тот свет.
Пока я только знаю,
что меня положат в гроб с медными ручками,
гроб этот опустят в землю,
и
у меня нет абсолютно никакого желания
лезть
в эту штуку.
Джон приезжает в больницу
без Ясмин.
Он кладет на прикроватную тумбочку
букет увядающих белых роз,
затем начинает возиться
с вазой, водой и газировкой,
чтобы их освежить.
– Вы поссорились? – спрашивает Типпи.
– Мы с Ясмин? Вовсе нет. Она уехала на свадьбу, –
поясняет он. –
А я не хотел ждать.
Хотел скорее вас увидеть.
Он остается на несколько часов, а перед уходом
крепко обнимает нас обеих,
потом быстро целует меня –
не всем арбузным ртом, как в прошлый раз,
а почти целомудренно,
одними губами.
Когда он уходит, Типпи спрашивает:
– Что это значит? Вы – пара?
Я пожимаю плечами.
– Вряд ли.
– Может быть, ему вздумалось
поэкспериментировать, – говорит она. –
С другой стороны, так можно сказать
о любых отношениях.
– Это ты сейчас пытаешься не быть гадиной?
Приятное говоришь? – спрашиваю,
пихая ее в бок.
Она улыбается.
– Да пошла ты!
О нем.
О нас, сросшихся грудью,
сердцами.
Но куда же тогда подевалась Типпи?
Как ни ищу,
я нигде не вижу сестры
и не слышу ответа
на свой зов.
Он говорит:
– У тебя же есть я, –
но,
просыпаясь
с криком
в слезах
и в поту,
я понимаю:
Джона мне
недостаточно.
Наша семья устраивает вечеринку,
и мы все старательно делаем вид,
что она не прощальная.
Приходит куча народу.
Двоюродные братья, которых мы не видели
с тех пор,
как у них сломались голоса,
врачи, которых мы знаем всю жизнь,
и даже миссис Джеймс из «Хорнбикона»
(она предупреждает, что после возвращения
в школу
никто не даст нам поблажек).
– Вы будете сдавать экзамены,
как и все остальные.
Она хочет казаться доброй,
но что за чушь она несет!
После операции мы не сможем ходить,
и нам точно придется делать поблажки.
Ясмин и Джон врубают музыку на полную
громкость,
и медсестра, принесшая градусник,
велит нам вести себя тише:
дескать, мы беспокоим других пациентов.
Когда все уходят,
Ясмин хлопает нас по бокам,
словно проверяет – нет ли в карманах сдачи.
– Скоро увидимся, дурочки, – говорит она
и исчезает,
не в силах сказать что-то еще.
Джон обнимает нас обеих
и кладет голову мне на плечо.
– У нас всегда все было непросто, знаешь…
Я позволяю своему никчемному сердцу
в последний раз замереть от его голоса,
а потом отстраняюсь.
– Не сегодня, – говорю.
Каролина просит Пола сфотографировать
нас втроем
и просовывает голову между нами.
На подбородке у нее крошки шоколадного
торта.
Она кричит: «Сыр!» секунды три, а потом
устанавливает фотку на главный экран телефона.
– Я скоро приду брать у вас постоперационные
интервью, лады? –
говорит.
И сжимает наши коленки.
– Вы чудесные, обе!
Музыка умолкает.
Со стола убирают еду.
Бабуля включает телик,
а мама с папой уходят подписывать очередные
бумаги.
– Я не успела сделать все, что было
в списке, – говорю,
и Дракон придвигает стул поближе.
– В каком таком списке?
Я сглатываю.
– Ну, в списке дел,
которые надо успеть перед смертью.
Дракон морщится и таращит глаза,
стараясь не заплакать.
– Грейс так и не залезла на дерево, –
поясняет Типпи.
– Тогда пошли, – отвечает Дракон
и вручает нам костыли.
У лифта нас останавливает медсестра.
– Что-то случилось? – спрашивает,
беря меня за локоть.
– Хотим подышать воздухом, – отвечаю.
Медсестра мотает головой.
– Нет. Лучше не надо.
– Ее сейчас вырвет! – говорит Типпи. –
Дайте нам хотя бы коляску!
Медсестра смотрит в конец пустого коридора.
– Ладно. Стойте тут.
Сейчас привезу коляску
и пойду с вами.
– Хорошо, – говорит Типпи.
Как только сестра скрывается из виду,
мы запрыгиваем в лифт,
спускаемся на первый этаж
и выбегаем на парковку –
на поиски подходящего дерева.
– Вон! – Дракон показывает на раскидистый
дуб,
похожий на осьминога-
йога.
Мы ждем, когда поток машин схлынет,
и переходим парковку.
Подойдя к дереву, Дракон подставляет
нам руки
и толкает изо всех сил,
чтобы мы смогли забраться на нижнюю ветку.
Там мы секунду сидим, отдуваясь,
а потом залезаем на второй уровень кроны.
Шум машин заглушает пение
ночных насекомых.
Городские огни не дают рассмотреть звезды.
– Плевать, что будет завтра.
Мы и так забрались выше,
чем все ожидали, –
говорит Типпи,
болтая ногой в воздухе над зеленой лужайкой.
И я понимаю, что она говорит
вовсе не о нашем подъеме на дерево.
– Я практически счастлива.
Ты?
Мимо с грохотом проезжает трактор.
Воздух студеный.
– Я счастлива, – говорю. –
Но мне очень страшно.
Вдруг я очнусь, а тебя нет?
Тогда
мне лучше не просыпаться.
Мимо проносится несколько пожарных машин,
мигая красными маячками.
Другие автомобили уступают путь
этому несущемуся на всех парах
обреченному каравану.
– Вы спускаетесь? – кричит Дракон.
– Спускаемся? – спрашиваю я Типпи.
– Конечно, уходим, – кивает она.
– Уходим вместе.
Типпи просит у сестры стакан воды,
но получает отказ:
– Вряд ли анестезиологи это одобрят, –
поясняет сестра.
– Я могу принести вам немного ледяной
стружки.
Типпи всплескивает руками.
– Нам даже последнюю трапезу
не предложили! –
возмущается она,
хотя мы полдня объедались тортом
и печеньем.
Бабуля щипает ее за ухо.
– Последние трапезы – для негодяев-
смертников.
А с вами все будет
Типпи не приводит удручающую статистику,
но прищипывает бабулю за спину и говорит:
– А уж на твоем месте я бы устраивала
последние трапезы
каждый вечер!
Папа хохочет и игриво пихает бабулю в бок.
Она показывает язык.
– Да я вас всех тут переживу!
Наступает тишина.
Это последнее, что говорит нам бабуля,
прежде чем в слезах убежать прочь.
– Завтра утром я не приду, –
говорит Дракон перед уходом.
Она встает на пятки,
прикусывает нижнюю губу.
– Весь день проведу в студии.
Через неделю выступаем, а у меня прямо
беда с поворотами.
Надеюсь, вы не обидитесь,
не подумаете…
– Да нет, конечно, Дракон! – хором
говорим мы.
Ясно же, что она хочет отвлечься.
И ей совсем ни к чему
сутки торчать у торговых автоматов
в ожидании,
когда из дверей операционной выйдет доктор
Деррик,
и по его глазам все станет сразу понятно.
– Но я буду думать о вас.
Я хочу, чтобы вы знали… –
Она умолкает, обхватывает себя руками
и смотрит.
Сначала на Типпи,
потом на меня.
На Типпи,
на меня.
– Вы должны знать… –
вновь заговаривает она,
но не может закончить.
Ее голос надламывается,
из глаз брызжут слезы.
– Мы знаем, – выдавливаю я. –
Можешь не говорить.
Она целует нас обеих в щеки,
потом, всхлипнув,
разворачивается
и выбегает из палаты.
Дежурная сестра,
бочкообразная тетка лет пятидесяти
с упругими седыми кудряшками
и едва заметными усиками,
входит в комнату
с каким-то красным пузырьком.
– Мне велели накрасить Грейс ногти, –
говорит она. –
Чтобы врачам не перепутать,
у кого из вас проблемы с сердцем.
Она пытается улыбнуться,
но улыбка теряется где-то на полпути,
так и не добравшись до губ.
– Я сама накрашу, – говорит Типпи
и берет у сестры пузырек.
Та не уходит, пока Типпи
не покрывает все мои ногти
красным лаком.
– Спасибо, – говорю я Типпи,
пока та, как обычно, дует на мою руку,
а я успокаиваю себя,
что это нормально:
врачи
чтобы завтра все прошло гладко.
Но меня не покидает тревожная мысль:
красный лак не столько говорит врачам,
чье сердце лечить,
сколько
чьей жизнью можно пожертвовать,
если придется
выбирать.
Я снимаю с шеи кулон
в виде кроличьей лапки
и кладу его на тумбочку,
а потом выключаю свет.
Он мне больше не нужен.
Нет на свете никакого везенья.
Всю ночь мы с Типпи лежим в обнимку,
обвивая друг друга,
как волокна в канате.
Я прячу лицо
у нее на шее,
а она то и дело просыпается
и целует меня в макушку.
Когда за окном раздается пение первых птиц,
а небо становится персиковым,
мы лежим и глядим друг на друга.
Глаза уже не могут плакать.
Типпи трется носом об мой нос.
– Все будет нормально, – говорит она. –
А если и нет, это тоже нормально.
Мама вцепилась нам в руки, а папа
держит ее сзади.
– Мы вас любим,
любим,
любим, – твердят они
вновь и вновь,
точно заклятье.
Медсестра утаскивает их прочь,
и нас пожирают
двери операционной.
Такое чувство, что там
собралась многотысячная толпа,
и все эти люди вдруг замолкают
при нашем появлении.
Навстречу выходит
доктор Деррик.
– Готовы?
Нас переваливают на операционный стол,
как кусок мяса на разделочную доску.
– Насколько это возможно – да, – отвечает
Типпи.
Доктор Деррик нагибается к нам,
чтобы больше никто не услышал:
– Я очень постараюсь,
чтобы все было хорошо. Чтобы вы всегда
были вместе.
Я очень, очень постараюсь, – шепчет он.
Я стискиваю руку Типпи, а она поворачивает
голову
и смотрит мне прямо в глаза:
– До скорого, сестренка, – говорит она
и целует меня в губы,
как в детстве.
– До скорого, – отвечаю.
Мы укладываемся поближе друг к другу
и вдыхаем
тишину.
Но ее нет.
Ни рядом на кровати,
ни в палате.
Свершилось.
Я жива, и я одна
в своем огромном личном пространстве.
Свершилось.
Мама, папа и бабуля тискают разные
части моего тела,
хватаются за меня так,
словно я в любой момент могу улететь.
У изножья койки стоит Дракон.
Глаза у нее красные,
лицо перекошено.
Мама плачет.
Папа хлюпает носом.
У бабули дрожат ноздри.
Заговорить отваживается только Дракон.
– Твое тело прекрасно работает на сердечной
помпе, – сообщает она. –
И тебя уже поставили в очередь.
В очередь на пересадку сердца, Грейс.
Перекошенная улыбка.
– Но Типпи чувствует себя неважно.
Она потеряла много крови во время операции
и теперь
у нее какая-то инфекция.
Она очень больна.
Очень.
Больна.
– Я хочу ее увидеть, – говорю. – Я хочу быть
с ней.
Дракон кивает.
– Мы так и думали.
Из Типпи торчит не меньше проводов
и трубок,
чем из меня.
Она лежит в изолированном боксе,
в углу зловеще бормочут и хмурятся врачи,
постоянно пищит монитор.
Огромная рана на моем бедре горит огнем.
Желудок сжимается.
Когда я глотаю, горло пронзают ножи.
– Положите меня рядом с ней, – говорю.
Врачи мотают головами, а сестры прячут глаза,
потому что не могут перечить
старшим.
– Положите меня рядом с ней! – умоляю.
Папа хмыкает и, не спросив разрешения,
подкатывает мою койку к Типпиной.
– Помоги мне подвинуть сестру, – велит он
Дракону,
и врачи вдруг кидаются к нам через всю
палату.
Меня осторожно перекладывают
на койку к Типпи
вместе с сумкой размером с ноутбук,
которая не дает мне умереть.
От легкого удара о койку из меня вырывается
крик.
Но Типпи не шелохнется.
Ее дыхание слабое и тонкое, как кружево,
лицо спокойно,
будто бы она с самого начала готовилась
к такому исходу.
Я обнимаю ее.
И держу.
Утром глаза Типпи
превращаются в тонкие щелки,
сквозь которые внутрь почти не проходит свет.
Я глажу ее губы кончиком пальца.
– Привет, – говорит она
едва слышно
и повторяет: – Привет.
Невзирая на боль, я прижимаюсь к ней всей
грудью,
чтобы наши тела слились.
Она морщится и качает головой.
– Я ухожу на дно, – говорит.
– Нет! – вру я.
Типпи выдавливает тихий смешок,
вложив в него весь свой сарказм.
– Помни, что ты обещала.
И что теперь делать?
Я понятия не имею.
Поэтому говорю те слова, которые сама бы
хотела услышать
на ее месте:
– Иди, если тебе так надо.
Приподняв уголок рта, она закрывает веки.
И больше не открывает.
– Иди, – повторяю. –
Иди, иди, иди.
Доктор Деррик стоит надо мной в чистом
белом халате,
на шее
безобразным колье
болтается
стетоскоп.
Рядом с ним папа,
заросший седоватой бородой.
Мама стоит в тени у двери.
– Ты меня слышишь? – спрашивает доктор
Деррик.
Я слышу,
но не шевелюсь.
Только моргаю. И он
говорит:
– Типпи ушла. Могу сказать лишь одно:
соболезную. Искренне,
от всей души.
Но я понимаю,
что этого мало.
– Уйдите, – говорю я,
отворачиваясь ото всех
и ненавидя всех в равной мере.
Я вою и ору.
Мне больно без сестры.
– Типпи, – шепчу в темноту.
Я вою и ору.
Мне больно без сестры.
– Типпи! – молю темноту.
Я вою и ору.
Мне больно без сестры.
Я вою и ору.
Мне больно без сестры.
Мне больно без сестры
в крови и костях,
в руках, ногах
и жилах.
Мне больно за себя.
– Люблю тебя, – шепчу,
и мне больно.
– Скучаю, – говорю,
и мне больно.
Эта боль,
эта боль
уже никогда
не уйдет.
Я хочу, чтобы оно было во мне.
Нельзя же просто выбросить его
на помойку.
Я хочу его себе.
Чтобы спастись.
Чтобы спасти
хоть частичку моей сестры.
– Сердце у Типпи было не очень здоровое
и не годится для пересадки, – бормочет
доктор Деррик. –
В любом случае уже слишком поздно.
Уже поздно.
Я знаю, он прав.
Но какая жалость, какая потеря!..
У Типпи всегда было
такое
сильное
сердце.
Медсестра с волосами, похожими на железную
щетку,
стоит возле моей кровати.
И сжимает мое предплечье рукой в латексной
перчатке.
Мое тело горит изнутри.
Что-то грохочет за ребрами,
бьется о них
и колет, колет,
словно под кожу мне вводят
битое стекло.
Боль изнурительна и бесконечна.
Я даже не подозревала,
что так бывает.
Я хриплю,
и латекс сжимается вокруг моей руки.
– Тебе больно? – спрашивает медсестра.
– Да, – отвечаю.
Она что-то делает с бутылочкой прозрачного
раствора
над моей головой.
Как будто морфий поможет!
– Скоро станет полегче, – говорит она.
Но это неправда, так?
Разве что-либо
может унять
эту боль?
Но мне нужна
только
Типпи.
Сегодня я съела половинку крекера,
и врачи очень довольны.
Дракон – первая, с кем я соглашаюсь
повидаться.
Она сидит справа,
не пытаясь заполнить бездну слева,
и говорит о погоде:
в Хобокене нынче
выпало три дюйма снега.
А еще о папе,
который вернулся домой
и, насколько ей известно,
давно уже не берет в рот ни капли спиртного.
Дракон превратилась в кожу да кости.
Осунувшееся лицо – как у призрака.
– У тебя анорексия? – спрашиваю,
внезапно осознавая эту простую истину
и злясь на себя, что не вмешалась раньше.
Она кивает.
– Скорее всего.
– Типпи пришла бы в бешенство, – говорю
я ей. –
Надо что-то делать.
Дракон кладет голову на мою подушку
и жалобно всхлипывает.
– Я тоже по ней скучаю, – говорит.
– Мы все скучаем. Очень,
очень
скучаем.
Я прошу маму не откладывать похороны,
потому что я проведу в больнице много
месяцев
и не хочу, чтобы Типпи столько ждала.
По моей просьбе Пол снимает на камеру
всю церемонию,
а потом кладет на тумбочку тонкий
серебристый диск,
чтобы я могла увидеть все
своими глазами.
Я посмотрю, как моя тетя Анна
споет песню о птице с огромными крыльями,
а Ясмин зачитает стих о том,
как все мы носим в груди чье-то мертвое
сердце.
Папа, дяди и Джон отнесут гроб
к вырытой яме
и опустят его в землю.
Я все это сделаю.
Но пока я в больнице, выздоравливаю,
жду, когда затянутся раны,
а доктора вырежут мое сердце
и заменят его чьим-то здоровым.
– Время лечит, – говорит доктор Мерфи.
Я ей не верю, ни капли,
но все же жду, пока время пройдет.
Жду
и
живу.
Я живу надеждой,
что скоро,
очень скоро
в меня засунут чье-то сердце.
Я живу надеждой,
что сердце покойника
меня оживит.
Каролина приходит одна,
без Пола и Шейна,
с камерой,
хотя сама считает,
что еще слишком рано.
Может, она права,
но все же она устанавливает камеру напротив
койки
и начинает снимать.
– Я хочу выговориться.
– Хорошо, – кивает Каролина.
Я смотрю налево,
думая передать слово Типпи,
совершенно забыв,
что теперь я –
одна.
Так отныне и будет:
я никогда не смирюсь
с ее уходом.
– Продолжай, – говорит Каролина.
И я продолжаю.
Продолжаю говорить
и жить.
Это моя история.
Только моя, потому что рассказывать ее
выпало мне.
Потому что я осталась одна,
больше не «правая» и не «малая» сцена,
а самая что ни на есть
центральная.
Это одна история,
а не две, сплетенные вместе
подобно любовникам,
как можно бы предположить.
Если уж на то пошло,
Типпи всегда умела
донести до людей, что хотела.
А я оставалась в тени.
Трусила.
Но теперь – хватит.
Вот моя история.
История о том, каково быть Вдвоем.
История о том, каково быть Одним. Целым.
История о нас.
И это – эпитафия.
Эпитафия любви.
Хотя моя книга – чистый вымысел, судьбы Типпи и Грейс, их чувства, мысли и отношения с окружающим миром представляют собой амальгаму реальных судеб сиамских близнецов как здравствующих, так и покойных. Большим откровением для меня стала книга «Сиамские близнецы: энциклопедия исторических, биологических и этических вопросов» Кристины Куигли, а также книга «Необычные люди» Фредерика Дриммера. Многое я почерпнула из документальных фильмов на эту тему, таких как «Горизонт: сиамские близнецы» BBC2 и «Эбби и Бриттани: навеки вместе» BBC3.
Труды специалиста по этике Элис Дрегер о сиамских близнецах и людях с анатомическими особенностями заметно расширили мои представления об операциях по разделению. Поскольку каждая пара сиамских близнецов уникальна, гипотетические медицинские проблемы, о которых идет речь в книге, описаны по результатам бесед с врачами Университетского колледжа Лондона, больницы на Грейт Ормонд-стрит и особенно с Эдвардом Кили, детским хирургом и одним из ведущих специалистов по разделению сиамских близнецов в мире.
Нам, одиночкам, это подчас кажется удивительным, но сиамские близнецы вовсе не считают себя несчастными. Например, Эбби и Бриттани Хенсел, родившиеся в Миннесоте в 1990 году, говорят, что хотят всегда быть вместе и разлучаться не намерены. Они много раз выступали на телевидении и снимались в документальных фильмах, надеясь, что, утолив любопытство окружающих, смогут жить нормальной жизнью. Они окончили университет, путешествовали с друзьями по Европе, а сейчас работают учителями начальных классов. Они – живое доказательство того, что разделение – особенно если жизнь одного из близнецов подвергается большому риску – необходимо далеко не каждой такой паре.
Многие сиамские близнецы жили полноценной и счастливой жизнью, некоторые сумели обзавестись собственными семьями и детьми. Пожалуй, наиболее известны Чанг и Энг Банкеры (родом из Сиама, отсюда и возник термин «сиамские близнецы»). Они тоже упомянуты в моей книге. Женившись на родных сестрах из Америки, они жили на два дома и стали отцами двадцати одного ребенка. Их потомки поддерживают родственную связь и регулярно устраивают семейные собрания в честь прадедов.
Но это не значит, что жизнь всех сиамских близнецов легка и беззаботна. Анатомия Типпи и Грейс основана на телах Маши и Даши Кривошляповых: русские врачи сообщили матери, что ее дети умерли при родах, а потом более двадцати лет ставили на девочках эксперименты. Большинство сиамских близнецов рождаются мертвыми или живут недолго в связи с различными физиологическими отклонениями. Часто у них бывают тяжелые врожденные пороки сердца.
Собирать информацию для этой книги было непросто. Я часами плакала, читая истории о разлученных близнецах или родителях и детях. Но все же я считаю, что мне выпала огромная честь. Я получила неоценимый опыт не только как писатель, но и как мать, как друг, жена и дочь. У меня было время и возможность задуматься о том, что значит быть личностью, а самое главное – что значит любить, любить по-настоящему.
Я не могу не упомянуть некоторых людей (увы, сюда не вместить всех, кому я признательна). Огромное спасибо моему агенту Джулии Черчилль – она поддерживала меня с самого начала работы над книгой. Спасибо моим внимательным и аккуратным редакторам Марте Михалик и Зоуи Гриффитс, а также всем сотрудникам издательств «Гринуиллоу», Нью-Йорк, и «Блумсберри», Лондон. Они гении, честное слово, во всем.
Кроме того, я хочу поблагодарить за поддержку, доброту, щедрость, трудолюбие и смелость профессора Аруна Хингорани, профессора Эндрю Тейлора, мистера Эдварда Кили, Британскую библиотеку, агентство «Репфорс Аирлэнд», «Комбайнд медиа», Дженнифер Кастер, Хелен Ферей, Криса Слегга, Эмму Брэдшоу, Зарину Губер, Никки Шихан и Ани Луку. Большое спасибо моим родным и близким, особенно Андреа, Айофе, Джимми, маме, папе и кланам Донегал и Нью-Джерси за их безграничную любовь – вы все просто супер!