Наш долгий рассказ начнется с письма частного лица,[1] которое оставило в истории единственный след: послание своей семье. Этот исторический документ написан словно в предчувствии исторической бури и полон искренней пронзительной тревоги.

Примерно 1800 лет назад рядовой II Вспомогательного легиона Аврелий Полион написал родным:

Скорее всего, семья легионера — мать, которая пекла и продавала хлеб, сестра и брат — все же получила депешу, так как в 1899 году папирус был найден по адресу доставки, в Египте, в городке Тебтунис, провинция Фаюм, и не в храмовом архиве, а в частном доме.

Тебтунис (на его месте теперь деревушка Умм-Эль-Баграт) — типичный эллинизированный египетский городок, был довольно зажиточным. Аврелий Полион писал по-гречески, потому что общим языком населенного многими народностями Египта был греческий. Письмо пестрит ошибками, что естественно в эпоху, когда грамотных было немного даже в космополитичных городах грекоязычного Востока.

II Вспомогательный легион (Legio II Adiutrix), в котором служил легионер Полион, был расквартирован в Паннонии Инфериор, в кельтском городке Аквинк на дунайской границе, где это подразделение стояло лагерем вплоть до конца своего существования. Аквинк не исчез вместе с Западной Римской империей: из него вырос современный Будапешт.

Скорее всего, письмо Аврелия Полиона вместе с другой полевой почтой везли по сети дорожных станций, которую власти содержали для официальных и военных нужд. Эта транспортная инфраструктура называлась vehiculatio (с IV века название изменилось на cursus publicus) и обеспечивала все необходимое для пересылки почты, ценных грузов и поездок чиновников: смену тягловых животных — мулов и волов (кони полагались только верховым курьерам), ремонт повозок, а также безопасный ночлег.

Часть пути депеша проделала по одной из самых больших (длиной 1120 км) древних дорог империи — виа Эгнация, объединившей цепочку римских колоний от Адриатики до Босфора. Сеть общественных дорог (viae publicae) связывала воедино все части Римской империи и служила в основном для быстрой переброски легионов и их снабжения, но со временем приобрела и коммерческое значение. Последней из общественных дорог была построена в 137 году[3] виа Адриана на юго-востоке империи, где наконец установились стабильные границы.

Происходившему из небогатого семейства Аврелию Полиону служба в римской армии предоставляла неплохие возможности. Платили неплохо: ко времени написания письма рядовой II Вспомогательного получал 900 денариев в год, а при интронизации нового императора солдатам выплачивали «донатив», что-то вроде бонуса за верную службу. Кроме того, легионерам полагался натуральный паек зерном и другими продуктами. Жалованье рядового Полиона было меньше, чем у столичных преторианцев, но за двадцать пять лет службы можно было скопить неплохие деньги, а выйдя в отставку, завести собственное дело, дом и семью.

Завербовавшийся в армию романизированный египтянин (а может, грек) не мог рассчитывать на службу в столичном гарнизоне. В обмен на сравнительно щедрое жалованье солдат должен был служить там, «куда пошлют», — как правило, в пограничный гарнизон в медвежьем углу империи, да еще, бывало, и с невыносимым климатом. До отправки в Паннонию II Вспомогательный располагался в холодной и дождливой Британии.

Армейской элитой была преторианская гвардия, куда провинциалам не было хода. Преторианцы, чем дальше, тем чаще принимали участие в высокой политике и возводили на трон императоров. Первым таким императором был Клавдий. Но времена изменились: начиная с 193 года, когда Септимий Север повел иллирийские легионы из Паннонии на столицу, императоров назначали не гвардия с сенатом, а действующая армия. II Вспомогательный тогда поддержал Севера, и первое, что сделал император, — расформировал преторианскую гвардию. Так что легионер Полион ничего не потерял.

В прежние времена на армейской службе можно было даже разбогатеть, захватив в варварских[4] землях добычу, однако во времена легионера Полиона о завоеваниях уже не шло речи. Напротив: империи приходилось отстаивать границы. Поэтому легионы бросают на строительство и укрепление фортификаций в Реции и в Германии Супериор (эта территория известна также под именем Декуматских полей, и римлянам вскоре придется ее оставить).

Военные кампании ведутся либо в романизированных землях, где грабить нельзя, либо в краях бедных пастушеских или земледельческих племен, вроде квадов или каледонцев, с которых нечего взять, кроме горшков, ржавых мечей и засаленных овчин. Именно так и вышло, когда в 213 году император Каракалла повел вексилляции II Вспомогательного в карательный рейд против алеманнов: не добыча, а слёзы.

Но в целом военная карьера предоставляла провинциалу немало благ, а риск службы в пограничном гарнизоне (limitanei) был пока что немногим выше риска жизни в каком-нибудь мегаполисе с его вечными пожарами, эпидемиями и мятежами. К счастью, северные захолустья империи — Белгика, Британия, Германия, Реция, Норик и Паннония — пока что были прочным оплотом против вторжений варваров.

Беспокойство легионера за родных понятно. В окрестностях богатой и буйной Александрии всегда было немало мятежей и смут, а значит, оставалась высока вероятность случайной гибели. Известно, например, что зимой 215 года император Каракалла велел молодым мужчинам Александрии собраться для призыва на военную службу. Затем он приказал войскам перебить тысячи собравшихся, и этот его поступок до сих пор не нашел рационального объяснения. Дион Кассий считает, что император мстил жителям города за распространение сплетен о совершенном им братоубийстве.

К концу II века нашей эры экспансия Римской империи перестала быть доходной и остановилась на достигнутых ранее границах. Плоды завоеваний были ресурсом, за счет которого поддерживалась центральная власть империи. Когда этот ресурс иссяк, на поверхность вышли те деформации и проблемы, которые империя доселе топила в немалых доходах от внешней агрессии. Кризисная ситуация, которая создалась и в экономике, и в общественных отношениях, требовала структурных перемен.

В рамках традиционной имперской политики этот кризис был неразрешим. Ситуацию усугубила военная элита государства, которая, утратив доходы от завоеваний, обратилась к иному источнику быстрой наживы: к политическим интригам и заговорам.

Фокус конфликтов начал смещаться с внешних противников на внутренних. Борьба сенатских, армейских и провинциальных элит за императорский трон обострилась, и разгорелись гражданские войны, потушить которые не смогла даже нарастающая угроза извне.

Угроза извне, вечная и неотвратимая... Для ее отражения император Марк Аврелий увеличил число легионов. Император Септимий Север повысил армейское жалованье, и то же самое сделал через несколько лет император Каракалла, так что легионер Полион, скорее всего, получил прибавку. Деньги поступали из государственных доходов, львиная доля которых — от 2/3 до 3/4 — уходила на содержание армии.

Доходы имперской казны формировались, во-первых, из налогов, то есть зависели от урожая. Во-вторых, немалые деньги приносила добыча драгоценных металлов. Урожайность была невысокой, так как сельскохозяйственные технологии оставались примерно теми же, что во времена почти забытой Республики, а серебра и золота добывалось все меньше.

Исполнение доходной части казны Рима возлагалось на провинциальные органы фиска. Фокус был в том, чтобы наделить местные самоуправления автономией, правами и обязанностями в той мере, чтобы за их счет собирались налоги и вершился суд, но так, чтобы автономия территорий и местных элит не доходила до опасной черты, за которой империя может просто рассыпаться. До поры до времени это удавалось — причем сохранялось политическое единство таких разных территорий, как Средиземноморье и Германия, Британия и Египет, Испания и Сирия...

Поразительно! Это уникальное достижение Рима не удалось повторить никому.

Дело в том, что империя искусно распределила права и обязанности между центром и провинциальными землями. Территория государства была поделена на административные единицы на основе городов с прилежащими к ним землями. Такие округа назывались civitates (единственное число — civitas) и состояли из городского центра и сельских территорий, порой довольно обширных. Римская империя была покрыта сетью civitates. В городах-civitates велись записи о производительности и правах собственности. По этим записям рассчитывался налог для прилежащей к городу сельской местности. За сбор налогов и их передачу в имперскую казну отвечали должностные лица, которых назначали там же, в civitates. Налоги могли брать натурой или деньгами, в соответствии с распоряжениями центрального правительства.

Каждые 20-30 лет проводили провинциальные цензы, то есть переписи и обмеры: обмеряли угодья каждой городской общины, сверяли карты провинций и кадастры, в которых значились сведения о землевладельцах и их имущественном состоянии. Главными были поземельный налог и подушная подать. Налогом облагались и другие виды имущества: виноградники, строения и дома, скот, рабы и т. п. В качестве налога землевладелец отдавал 7-10 процентов дохода. (Размер урожая, отчуждаемого землевладельцем у арендатора, колона или раба на пекулии, был куда выше и доходил до 40-50 процентов.) Торговцы платили налог с оборота (1%), но торговля рабами облагалась уже в размере четырех процентов. В императорскую казну платились пошлины на импорт и экспорт, акциз на соль, пошлины на освобождение рабов.

Постулат первый: организационная структура Римской империи была ничуть не проще, чем у современных государств, а с учетом отсутствия в эпоху античности технических средств связи, еще и сложнее.

Легионеру Полиону, если он отслужит весь срок, причиталась, как и всем армейским ветеранам, пенсия, средства на которую давал пятипроцентный налог на наследство. Вот только стройная система государственных финансов засбоила уже в то время, когда Полион проходил службу.

Римская империя была средиземноморским государством, а Средиземное море (mare nostra, «наше море») — «римским озером», все берега которого принадлежали латинянам. Подступы к морским берегам прикрывали границы вдоль Рейна, Дуная, Евфрата и Сахары, обеспечивающие государству стратегическую глубину защиты. Все торговые пути, проходившие по провинциям империи, все главные дороги неизбежно вели к портовым городам.

Вместимость судов в сравнении с нашей эпохой была невелика. Это увеличивало транспортные расходы, поэтому товар, перевезенный морем, был дорог. Зерно, как стратегический ресурс, везли на особых транспортах и только в определенное время года, когда морякам не угрожали бури.

Папирус, на котором легионер Полион писал домой, ценился высоко, но римские торговцы везли его морем из Египта в громадных количествах. Оттуда же, из Египта, на Запад поступали самые разнообразные товары, от зерна до дорогих тончайших тканей. Средиземноморская торговля снабжала метрополию хлебом, ремесленными изделиями и предметами роскоши — специями, изысканными винами, слоновой костью.

Считалось, будто с пиратами империя давно покончила, базирующиеся в Равенне и в Мизенах римские эскадры хранят безопасность морских путей и ничто не мешает морскому торговому обмену — а главное, поставкам зерна из Северной Африки, Испании и Сицилии, обеспечивавшим армию и зерновые раздачи городской бедноте. Было не принято задавать бестактные вопросы, откуда берется товар на многочисленных невольничьих рынках в гаванях, и не принялось ли за старый промысел население древних пиратских общин Киликии, Ликии и Памфилии.

Главные торговые пути проходили по восточной части Средиземного моря. Империя и море объединили цивилизации древние и новые, и этот сплав вылился в единство порядков, правил, привычек на различных частях средиземноморского побережья. Все Средиземноморье ело пшеничный хлеб, макая его в оливковое масло и запивая вином! Эти три продукта вскоре органично впишутся в христианскую традицию и воплотят ее святыни — причастие хлебом и вином, и помазание елеем.

Море обеспечивало как политическое, так и экономическое единство страны, посредством торговых сетей стягивая воедино обширные, разнообразные и разноязыкие территории Римской империи.

Постулат второй: Рим в период расцвета — прежде всего морская держава. Средиземное море было системообразующим фундаментом империи.

Еще в середине I века римляне перестали носить тогу. Пятиметровый полукруг шерстяной ткани, знак принадлежности к гражданам Рима, был крайне неудобен, да и не предполагал активного образа жизни. Император Клавдий заставлял магистратов и судей надевать тогу, император Коммод велел посещать амфитеатры в тоге, но упрямые римляне предпочитали практичные туники почти до пят, с длинными рукавами. Тоги остались лишь на сенаторах, заседавших в курии, на официальных и надгробных статуях, да еще в памяти историков.

Так что Аврелий Полион вряд ли когда-либо надевал тогу, хоть и стал в 212 году римским гражданином, наряду с прочими людьми, родившимися свободными. В том году император Каракалла наделил полным римским гражданством всех свободных людей, проживавших в пределах империи. Так провинциалы внезапно оказались гражданами Рима. Самые богатые из них в будущем стали сенаторами и магистратами, а самые способные и амбициозные — высшими военными и даже императорами.

Говоря откровенно, наделение провинциалов гражданством было фикцией, ловким трюком для повышения доходов казны: провинции по-прежнему жили не по римскому праву, а по латинскому, италийскому или провинциальному. Зато пятипроцентный налог на наследство теперь были обязаны платить все, а не только римские граждане, свободные от иных податей. Право гражданства еще и потому стало пустым звуком, что фактически провинциалы уже давно преобладали во всех основных государственных органах Римской империи: в войске, в бюрократическом аппарате, в сенате и на самом императорском престоле.

Вдобавок общество империи больше не делилось на римлян и не-римлян. Оно распалось на элиту из сенаторских родов, всадников и провинциалов-декурионов, — и всех остальных. Главным и богатейшим сословием империи были сенаторы и крупнейшие землевладельцы, влиявшие на политику в своих интересах. Сенатор должен был владеть землями в Италии, стоящими не менее миллиона сестерциев[5], и ему позволялось получать доход исключительно от землевладения. Поэтому многим столпам римского общества приходилось скрывать свои торговые и финансовые предприятия при помощи подставных лиц. Политическое влияние сенаторов постепенно снижалось, а влияние военных росло.

Ниже сенаторов стояло такое же древнее сословие — всадники, менее богатые и менее родовитые. В знак принадлежности к сословию они носили особое золотое кольцо и пурпурную полосу на практически вышедшей из обихода тоге. Всадником можно было стать, владея землей стоимостью не ниже 400 тыс. сестерциев, плюс два поколения предков, рожденных свободными. Основные доходы это сословие извлекало из предпринимательства — ростовщичества, торговли и производства. К описываемому времени всадничество шло на службу государству и составляло существенную часть армейского офицерства и имперской бюрократии.

Еще одно сословие — куриалы, или декурионы — состояло из провинциальных землевладельцев. Из куриалов формировалось местное самоуправление, курии, муниципалитеты. Платы за службу куриалы не получали, напротив, от них требовались пожертвования в общественную казну и проведение за свой счет работ по благоустройству. К тому же богатство куриалов обеспечивало уплату имперских налогов.

Для куриалов тоже предусматривался имущественно-денежный ценз. Сын раба не мог стать декурионом, но нет сомнений, что допускались исключения из этого правила, — разве можно не сделать поблажку для богатого и уважаемого человека, который, несомненно, отплатит добром за столь ничтожную услугу?

Низшие, неродовитые классы делили на почтенных (honestiores), чье имущество оценивалось в 5 тыс. сестерциев и выше, и простолюдинов (humiliores). Граждане больше не были равны перед законом даже теоретически. За одно и то же преступление простолюдина могли отправить ad bestias — на арену, на съедение диким зверям, «почтенного» изгнать, а всаднику или сенатору назначить небольшой штраф. Различие между категориями граждан было очень резким, а в III веке его зафиксировали законодательно.

Мелкие свободные производители, крестьяне, ремесленники и торговцы, принадлежали к humiliores. Крестьянство, самый многочисленный класс империи (составлявший 85-90 процентов населения), было слабо связано с рынком и вело в основном натуральное хозяйство. Крестьяне редко знали о политических кризисах, потрясавших государство. Лишь немногим из них удавалось вырваться в большой мир из крестьянского быта с его циклическим временем, которое считали по урожаям.

Это был самый консервативный слой римского населения, и он сильнее всех пострадал от десятилетий политической анархии III века, когда воцарились произвол и бандитизм. Целые селения были вынуждены пойти под покровительство крупных землевладельцев, содержавших собственные вооруженные отряды, частные армии. У нас еще будет время поговорить об этом примечательном явлении.

Рабы не считались частью римского общества, хотя они к описываемому времени составляли 20 процентов, а местами и до 30 процентов населения (На Востоке доля рабов была меньше, до 10-15 процентов.) Отношение к рабам несколько изменилось к лучшему в II-III веках: убийство раба теперь считалось уголовным преступлением, а не порчей имущества, возмещаемой в порядке гражданского процесса. Рабы теперь могли жениться, могли владеть имуществом, в том числе собственными рабами. Раб раба? Почему бы и нет, закон это допускал.

Немалую часть населения империи составляли вольноотпущенники, нашедшие себе место во всех порах общества, от императорского чиновничества до торговли, ремесел и образования. Вольноотпущенники обеспеченных фамилий, как правило, старались остаться на службе своих бывших хозяев или войти в деловое партнерство с ними. Этот слой не был однородным: например, карьера бывшего раба императорской семьи была практически обеспечена его принадлежностью к той или иной дворцовой службе, а вот отпущеннику крестьянина или мелкого торговца приходилось покрутиться, чтобы заработать и завести семью.

Наконец, армия. Особая каста людей, объединенных не только формально, но и корпоративным интересом. На обороте письма легионера Полиона значился адрес проживавшего в Тебтунисе ветерана из II Вспомогательного легиона, который и должен был передать послание адресатам. Это неслучайно: армейский отставник часто на всю жизнь сохранял связь с легионом.

Скорее всего, неприметный легионер Полион не метил высоко, но его карьерные возможности в армии были неизмеримо выше, чем на гражданской службе, для которой он не годился за малограмотностью. Отставные центурионы даже самых низших рангов могли продолжить карьеру «на гражданке» — например, в качестве префекта или начальника стражи небольшого городка.

В III веке были уничтожены ограничения, не позволявшие солдату из «неблагородного» сословия продвинуться выше центуриона. Высшие командные должности стали доступны всем, не исключая варваров и вольноотпущенников. Армия всегда была слоем монолитным и крайне опасным для власти: император, не устраивающий армию, правил недолго и обычно умирал не своей смертью.

Постулат третий: общество позднего Рима было строго сословным и кастовым. Ни о каком равноправии граждан и речи не шло. При этом общественный статус не был пожизненным приговором: заслуги и богатство позволяли многим подняться по социальной лестнице.

Политическая доктрина римского мира (pax Romana) предполагала не столько территориальные завоевания, сколько цивилизаторское освоение и романизацию уже занятых земель, а также установление на них прочного мира.

Провозвестником «Римского мира» — слово рах означает мир как противоположность войне — стал император Август, отстроивший грандиозный Алтарь Мира. Ради мира принцепсы (первейшие, первые среди равных) вели завоевательные войны, и сама идея принципата связана с мечтой об установлении вечного мира, цивилизованного римского мира, единого и единообразного. Единая монетная система, единая система мер в международной торговле, единая система стандартных дорог, единая планировка городов на основе типового плана армейского лагеря... В идеале — единый уклад жизни для всех.

Принцип pax Romana устанавливал равновесие между римским и не-римским мирами: дальнейшие территориальные расширения были невыгодны и к тому же потребовали бы существенного увеличения рядов армии. Римской аграрной экономике это было не по силам. Армия поддерживала мир на римских территориях, отбивала набеги приграничных племен, сдерживала Персидскую империю как вероятного противника. Кроме того, армия выполняла важнейшую задачу по поддержанию гражданского мира на огромных территориях с множеством разных народов, укладов и религий.

Эта утопическая — казалось бы! — идея римского мира была полностью реализована уже в I веке н. э. Во времена Цезаря цивилизация в новообретенных европейских провинциях давала знать о себе лишь стоящими на холмах редкими крепостями-бургами, которые возводили варварские племена, сельскими усадьбами да лагерями римских легионов. Но ко времени, когда легионер Полион начал службу, за пределами Италии возникли прочные городские и сельские структуры, подобные городам империи, с древности владеющими и управляющими своим аграрным окружением. В завоеванных провинциях, прежде страдавших от бесконечных племенных войн, установился прочный и продолжительный мир, сельский пейзаж былых варварских земель приобрел римские черты, а города стали «маленькими Римами», выстроенными по образу и подобию Вечного города, с форумами, куриями, термами и амфитеатрами.

Эти структуры были самоуправляемыми, основывались на законе и поэтому уже принадлежали не к варварскому миру, а к римскому, к orbis romanorum — политической общности, центром которой был не Рим с его сенатом, а империя в целом.

Римляне считали, что писаный закон делает римское общество наилучшим и потому достойным править прочими землями и народами обитаемой Вселенной. Закон, считали они, умеряет произвол власть имущих и право сильного, а стало быть, избавляет гражданина от страха и наделяет его свободой — свободой в рамках закона.

После установления имперского владычества новые подданные Рима, особенно знать и состоятельные землевладельцы, начали овладевать имперскими языками. Народы к западу от Рейна и югу от Дуная усвоили латинский язык и городской образ жизни, надели туники и были рады считать себя римлянами. Римляне же, всегда кичившиеся приверженностью традициям, молча признали преимущество ношения высмеиваемых в прежние времена штанов (сначала их одобрили кавалеристы, потом остальные) и начали употреблять больше мяса, в частности ранее отвергаемую ими говядину, а также молочные продукты. В свою очередь, варвары вместо похлебок из муки начали есть хлеб, а мясной и молочный стол разнообразили овощами.

Германские и (в еще большей степени) кельтские соседи, покоренные или присоединенные добровольно, с легкостью ассимилировались, причем ассимиляция была подлинной, а часто и окончательной. Через одно-два поколения из некогда варварской среды выходили римские поэты, юристы и военачальники. От коренных жителей греко-римского мира они отличались разве что внешностью, да и то не всегда.

О степени ассимиляции и о притягательности римского образа жизни можно судить по тому, что, несмотря на многочисленные гражданские войны и узурпации трона, за всю историю Римской империи не было ни одной попытки сепаратизма! Большинство населения провинций, древних и завоеванных, не помышляло о независимости.

Напротив, все прекрасно сознавали выгоды мирной жизни в империи, особенно довольны были в Галлии, Белгике и Германии, где до прихода римлян продолжительный мир был редкостью (или не существовал вовсе), а война и набеги являлись обычным делом, почти повсеместным.

На некогда варварских землях основывали школы, scholae publicae: например, на родине поэта Авзония, в г. Отен в центральной Франции, такая школа появилась уже в 23 году по Рождеству. К III веку хорошее латинское образование можно было получить в любой точке империи, даже в таком медвежьем углу, как северо-запад Британии, где обучался святой Патрик.

Латинская школа была очень важным институтом. Своим учащимся она во всех уголках империи, можно сказать, вручала орудие государственной власти. Основная цель scholae publicae — подготовка юношей к государственной службе. В этих школах дети под руководством учителей, грамматиков и риторов в течение семи-девяти лет изучали небольшое число латинских литературных текстов. В основном это были произведения Вергилия, Саллюстия, Цицерона и Теренция. Они составляли канон латинского языка. Представителя римской элиты можно было узнать по речи, по «правильной» латыни, которая существенно отличалась от грубоватого народного языка, которым написаны множество найденных археологами римских граффити.

Классические тексты учитель с учеником разбирали по строкам. Школьник должен был усвоить правильный, образцовый язык и в повседневности применять сложную лексику и грамматику. Считалось, что латинская грамматика — инструмент развития логически точного мышления. Правильный язык позволяет обсуждать предметы, недоступные человеку необразованному: любовь, долг, сострадание, истину. Кто неправильно использует времена, падежи и наклонения, тот неточно выражает свои мысли и не сумеет правильно показать соотношения между вещами и фактами. Из текстов извлекали уроки поведения и манер, примеры суждений о должном и недолжном.

От грамматики переходили к риторике. Она помогала оратору или писателю убедить слушателей или читателей в верности своего мнения. Иначе говоря, риторика была управленческой техникой, профессиональным инструментом, которым был обязан владеть всякий, кто принадлежал к высшему слою.

Постулат четвертый: «римский мир» оказался ведущим цивилизаторским фактором на огромных пространствах Европы, Передней Азии и Северной Африки. Наследием Pax Romana мы пользуемся доселе.

Римская элита, носитель привилегированной культуры, при всех ее раздорах и преступлениях была тесно спаянным замкнутым сообществом. В III веке уже не осталось древних патрицианских семей, которые господствовали в политике, экономике и культуре республиканского Рима. Их выкосили гражданские войны, проскрипции Мария и Суллы, жадность Калигулы и Тиберия, которые облыжно обвиняли знатных и богатых в измене, чтобы присвоить их имущество. Но эгоистичная высокородная знать по-прежнему, с самого рождения, была уверена в своем превосходстве над плебсом.

Главным богатством Рима оставалась земля, земельная собственность. Помимо земли, богатство империи порождали как торговля, перемещавшая товары по ставшим относительно безопасными дорогам, так и ремесла, производство, право и политика. Но земля была самой надежной и престижной формой инвестиций — удачливый торговец, и прожженный финансист старались поместить заработанные средства прежде всего в землю, которую, как правило, сдавали в аренду. Земля кормила, давала стабильный доход, положение в обществе и надежду на будущее.

Земля распределялась крайне неравномерно: считается, что в империи восемьдесят процентов пашни принадлежало лишь пяти процентам населения. Римское государство обеспечивало и защищало интересы землевладельцев, потому что по большей части именно они входили в политические структуры и были основными налогоплательщиками. Основная часть римских законов относилась к собственности, то есть к использованию этой собственности (продажа, временное пользование в течение более или менее длительного срока, краткосрочная аренда, работа исполу) и к ее передаче по наследству.

Римские законы гарантировали абсолютное, ничем не ограниченное право собственников на свое имущество — в этом основное отличие римской юридической мысли от правовых систем других цивилизаций. Уголовное право, защищавшее собственность, было крайне жестоким, как и в любом аграрном государстве.

Таким образом, лояльность землевладельцев государству обеспечивала баланс затрат (налогов), которые они несли, и выгод (защиты имущества), которые граждане получали от верховной власти. Если налоги становились неподъемны, или если государство не могло обеспечить адекватную защиту, то вместо лояльности речь заходила о пересмотре отношений — и выяснение этих отношений чаще происходило при помощи оружия, как во времена Республики.

Однако главными выгодополучателями существования государства, которое обеспечивало внутренний мир и возможность мирного труда, были не богачи и не аристократия, а те самые 85- 90 процентов населения Римской империи, которые не принимали участия в политической жизни и, не разгибая спин, занимались нелегким сельскохозяйственным трудом. Они — а равно представители элиты, всего 2-5 процентов населения империи, образ жизни которых в ту эпоху считался роскошным, а наш современник счел бы некомфортным и нездоровым.

   ●  От вещного мира, окружавшего большинство людей Римской империи, сохранилось мало следов. Люди античности жили в мире из дерева и глины, а одевались в кожи, войлок, дерюгу из льна и конопли. Одежда была, как правило, белого, серого или коричневого цвета (красители дороги или нестойки), но в любом случае она не была чистой: из-за дороговизны тканей одежды было мало и ее не меняли неделями. Люди редко удалялись от своих домов и полей. Их социальные связи ограничивались родней и соседями, а хозяйственные — еженедельным рынком ближайшего городка да расчетами с управляющим виллы, где они брали в долг семена или арендовали землю.

   ●  Простолюдины жили с осознанием опасностей, которые их подстерегали повсюду. Неурожайный год, нападение шайки грабителей, тяжкая болезнь грозили длительной нищетой, а то и гибелью семьи. Люди жили недолго — средняя ожидаемая продолжительность их жизни составляла 25 лет — и были небольшого роста. (До завоеваний Цезаря малорослые римляне очень смешили высоких кельтов и галлов, взращенных на мясе и молоке.) В рационе римлян было много проса, гороха, овощей и зерна, а яйца и мясо, наоборот, появлялись на их столе нечасто. Часть года, особенно в конце зимы, в деревнях, случалось, недоедали, слабели и становились легкой добычей инфекций. Невыносимая летняя жара тоже приносила обильные смерти, особенно пожилых людей и детей. Но основной причиной смертей жителей Римской империи были инфекционные заболевания. По всей Европе свирепствовал туберкулез, на Востоке — кишечные инфекции, а в Италии с ее массой заболоченных земель — еще и малярия.

Численность населения и качество жизни за время существования империи существенно повысились, поскольку единое и сильное государство обеспечило мир и стабильность. Однако в среднем доходы граждан лишь слегка превышали прожиточный минимум, на грани выживания существовало множество людей, а в годы неурожая — подавляющее большинство. Жизнь «на грани» означала, что у среднестатистического обитателя провинций не было существенных запасов, которые позволят прокормиться в случае ограбления, пожара или неурожая. Любое из этих и других несчастий могло привести (а часто и приводило) целую семью к утрате статуса, а то и к голодной смерти.

Постулат пятый: Рим являлся прежде всего аграрным государством, с ведущей ролью сельскохозяйственной экономики и ремеслом, как вспомогательным экономическим фактором.

Roma invicta, «Рим непобедимый», гласила надпись на пьедестале статуи богини Ромы, олицетворявшей столицу сильнейшей и богатейшей в Ойкумене империи. В III веке в Риме проживало, по некоторым оценкам, не менее миллиона человек[6]. Это был крупнейший город планеты. Густонаселенным в те времена считался город с населением 100 тыс. человек, а обычным был город в 5-10 тыс. человек или меньше.

Однако в высокоурбанизированной Римской империи, помимо столицы, имелось несколько других мегаполисов: в римском Карфагене (восстановленном из руин при Цезаре) к концу II века проживало 700 тыс. жителей. В египетской Александрии на рубеже тысячелетий было около 300 тысяч, как и в Антиохии. Население Эфеса составляло 225 тыс. человек, Пергама — 200 тыс., и даже в «провинциальной» Галлии выросли не менее полутора десятков городов с населением от 40 тыс. человек.

Житель самого Рима, даже если он был богат, и мечтать не мог о том, что в XXI веке мы называем комфортом. Город был невообразимо тесен, шумен и чудовищно грязен.

Большинство свободных мужчин и множество женщин, а также приезжие, то есть 200-300 тыс. человек, с утра до вечера толпились в районе форумов, вокруг Колизея, на Марсовом поле, на улицах, рынках и набережных Тибра. Небольшой по площади район, тесно застроенный и тесно заселенный, не знал покоя ни днем, ни ночью. Ювенал с его едким языком, несравненный бытописатель Рима, уверял, что в столице умирают в основном от невозможности выспаться: «Спится у нас лишь за крупные деньги»[7].

Санитарное состояние домов, в которых обитало население Рима, было в лучшем случае плохим. Знаменитые холмы Рима высились на крайне нездоровом месте и перемежались малярийными болотами. Несколько раз болота пытались осушать, но эти усилия сводили к нулю частые наводнения: дожди, выпадавшие в горах и выше по течению Тибра, повышали уровень реки в среднем на 2-4 метра, а то и много выше. Эпидемии выкашивали людей целыми кварталами и районами. Ученые-антиковеды полагают, что из-за высокой смертности естественного прироста населения Рима не было, а численность его жителей увеличивалась исключительно за счет приезжих.

Население города выглядело пестрым и многоязыким. «Коренных» римлян давно смыло приливными волнами греков, кельтов, египтян, иудеев, сирийцев и десятков других народов, населявших империю. Причин тому много: политика pax Romana, муниципализация, развитие общеимперского торгового обмена. Людей активных и просто авантюристов Рим притягивал как магнит, поскольку до начала III века именно в Риме, и нигде более, перераспределялось все богатство империи. Здесь можно было найти должности, покровительство, построить карьеру, стать богатым.

Ювенал не преувеличивает, говоря, что «давно уж Оронт сирийский стал Тибра притоком»[8]. Могильные надписи Рима времени ранней империи содержат 75 процентов имен неиталийского происхождения, а в Медиолане, Патавии, Беневенте их больше половины.

Даже в маленьких городках Запада, чьи консервативные жители предпочитали придерживаться патриархальных традиций, неримских имен насчитывается около 40 процентов. Еще любопытнее, что из 1854 римских ремесленников, которые упомянуты в надписях, италийцев лишь 65!

Древний поэт-сатирик гневается на «понаехавших», подобно нашим современникам-публицистам:

Рим был невероятно тесен. Центр города уже в начале II века оказался плотно застроен общественными зданиями — храмами, форумами, базиликами, амфитеатрами, рынками, — а холмы Квиринал, Палатин, Целий, Виминал и Пинций занимали виллы и дома богачей. Великолепный знаток античности Г. С. Кнабе пишет о том, как решалась в скученном Риме проблема нехватки жилья:

Жилье в Риме, даже трущобное, даже в болотистом районе Транстиберина или на отдаленном Яникуле, стоило фантастически, запредельно дорого. Построить дома для сотен тысяч людей было невозможно, и, вероятно, пятая часть (или даже четверть!) населявших Рим были бездомными. В комнатах-закутках многоэтажных инсул чаще всего ютилось по нескольку семей.

Перенаселенность города является таковой лишь с нашей точки зрения, а римлянин вовсе не ощущал дискомфорта: публичность жизни была для него естественна и составляла определенную ценность. Ему совсем не мешало происходящее рядом, от торговли до секса. Помимо форумов, рынков и лавок, популярным дискуссионным клубом были общественные туалеты, где в процессе избавления от излишков можно было дружески поболтать с соседом о политике, актуальных сплетнях или семейных делах — в наши времена такое непредставимо и невозможно...

Римлянам помогало переносить тесноту то, что они не знали понятия «приватность». Их жизнь была публичной. Люди идентифицировали себя через семейные, родственные, соседские, профессиональные, клиентские и прочие связи. Каждый существовал как часть огромной социальной сети, которая в случае несчастья могла сработать и как страховочная сеть. Взаимная помощь и поддержка, советы и рекомендации облегчали трудности жизни.

Практически каждый римлянин состоял в профессиональной, уличной, храмовой или другой коллегии либо ассоциации, причем не в одной. Римляне очень любили советоваться, делиться радостями и горестями, и практически никакая часть их жизни не была секретом для ближнего. Нас они назвали бы нелюдимыми бирюками, эгоистами и мизантропами.

Мы привыкли к автомобильным пробкам, а Рим славился пробками человеческими. По узким улицам, загроможденным лавками и тележками торговцев, валили такие толпы, что носильщики поднимали паланкин аристократа выше головы, пытаясь хоть как-то продвинуться вперед. Улица могла стать почти «непроходимой», если богатей, желающий расширить свой дом, «откусывал» часть общественного пространства.

Так поступил, например, сенатор Визас, чей domus (особняк, в котором живет знатная familia) на холме Целий, близ древней (IV в.) базилики Сан-Джованни-э-Паоло ныне открыт для посещений. По подвалу этого дома проходит булыжная мостовая, которую некогда запруживали римские толпы. Когда сенатору понадобилось расширить дом, он просто захватил часть улицы и, разумеется, остался безнаказанным.

Рим, этот мегаполис-муравейник, поражал воображение даже тех, кто в нем родился и жил.

Нам известны сцены, когда оратор Кальв выступает на Римском форуме с обвинительной речью против одного из семьи Брутов, а в это время мимо сквозь толпу пробирается погребальная процессия с покойником из той же семьи. Солдаты императора Вителлия в декабре 69 года штурмуют Капитолий, где засели флавианцы, и юный Домициан, будущий император, спасается, спрятавшись в толпе поклонников богини Изиды, которые рядом, бок о бок со сражением, проводят свои обряды.

Жителей столицы, любителей если не поднять мятеж, то хотя бы вдоволь побуянить, императоры подкупали неслыханными привилегиями. В правление императора Аврелиана (270-275) римский плебс, привыкший к раздачам бесплатного зерна, стал получать печеный хлеб, оливковое масло и даже свинину. Благами бесплатных раздач продовольствия пользовались якобы 120 тыс. человек.

Столицей государства Рим был до 330 года[9]. Даже после реформ императора Диоклетиана, которые поделили империю на четыре части и перенесли новые центры власти ближе к общеимперским границам, Рим оставался центром имперской Вселенной, столицей-символом, и поглощал несоразмерно большую часть доходов империи в виде продовольствия и других поставок. Но в III и IV веках и позднее история уже делалась не в Риме, а в армейских частях, в ставках императора и на Востоке.

Постулат шестой: столица империи со временем перестала быть италийским городом, превратившись в гиперурбанизированный космополитичный мегаполис. Рим становится поистине центром Вселенной, со всеми плюсами и минусами этого статуса.

Возможно, легионер Аврелий Полион сумел выжить в многочисленных стычках на границе или на персидском фронте, куда скоро перекинут некоторые вексилляции II Вспомогательного легиона, выйти в отставку и мирно зажить в своем египетском городке. Правда, шансов на мирную жизнь у него было немного. Римскую империю и Европу ожидали полтысячелетия глобальных тектонических изменений, в ходе которых исчезнет античный мир и родится новый, незнакомый.

Трансформация началась с перемены в соотношении сил Рима и его врагов. Если прежде мощь Римской империи намного превосходила силы любых его соседей оптом, то уже к середине III века империи пришлось напрячь все резервы для обороны границ.

Мобилизация не помогала, потому что был и внутренний враг. В III веке Римская империя распалась, а затем была фактически пересобрана на новых принципах.

«Версия Рим 2.0.» имела очень мало сходства с прежней империей и почти ничего общего — с Республикой.

В середине — конце II века история завязала узел, который привел к всеобъемлющему кризису Рима как государства. Разрушилась структурная целостность имперской машины: удары рейнских и дунайских племен по римским границам, финансовый кризис, эпидемии и капризы сил природы сделали невозможными сбор налогов и поддержку устойчивой денежной системы. Все это привело к обрушению частной экономики на Западе и — главное — вызвало крах фундаментальной имперской аксиомы: «империя требует солдат, а солдаты требуют денег».

Все эти беды вызвали недовольство местных элит и высшего армейского командования. Вершина кризиса пришлась на третью четверть III века, когда перестала существовать центральная власть, а безнадзорная империя фактически распалась на империи Галльскую, Пальмирскую и Римскую.

Попробуем распутать этот узел несчастий и катастроф.

В числе породивших империю сил, наряду с торговлей и технологиями, была и невидимая, неосознаваемая — климат. Рим рос и развивался в климатический период позднего голоцена, который получил название Римского климатического оптимума.

Теплый, влажный и стабильный климат, а также цепочка удачных политических и экономических решений привели к зарождению аграрной империи и позволили Риму как политической структуре существовать более тысячи лет[10].

Завоевывая все новые территории, римляне не сразу догадались о границах, за которыми расширение перестает себя оправдывать, и понятия не имели об ограничениях развития, наложенных самой природой.

Климатические периоды, пережитые Римской империей:

   ●  Римский климатический оптимум: 200 г. до н. э. — 150 г. н. э.

   ●  Римский переходный период: 150 г. н. э. — 450 г.

   ●  Позднеантичный Малый ледниковый период: 450 г. — 700 г.

Удача покинула Римскую империю в середине II века нашей эры, когда произошел ряд самых значительных перемен климата за весь период голоцена. Целых три столетия (150-450 н. э.) длился «климатический беспорядок», который назвали римским переходным периодом.

Климатическая нестабильность на самых решающих исторических этапах давила на резервы сил империи и резко вмешивалась в ход событий, а в VI веке обратилась в позднеантичный Малый ледниковый период. Читая эту и последующие главы, стоит помнить, что фоном их событий служит не просто плохая погода, а частые неурожаи, засухи, наводнения и другие стихийные бедствия, которые населению аграрного общества несли не просто неудобства, а разорение, голод и — зачастую — смерть.

В V веке начинается климатический пессимум — глобальное похолодание. Одновременно зарождаются процессы, которые всего через два века до неузнаваемости изменят карту Европы, на которой уже не будет Западной Римской империи. Климатические перемены — не последняя причина того, что в движение пришли варварские племена севера и востока, уходившие из обледенелых лесов на юг. Удары извне по Римской империи, в которой полным ходом шла внутренняя трансформация, участились и усилились, усугубив политический, демографический и экономический упадок.

Не будем забегать вперед и пока начнем с того, что климатический переходный период к середине II века н. э. обернулся прохладной, сухой погодой, отличной от прежней, благодатной — с большим количеством осадков и теплыми зимами.

Епископ Киприан Карфагенский в «Послании Деметрию» писал, что вселенная клонится к закату и переживает процесс старческого распада:

«Мир уже устарел, что он не держится теми силами, какими держался прежде, и нет уже в нем той крепости и устойчивости, какими был он богат когда-то. <...> Нет уже зимою такого обилия дождей для питания семян, летом — такого солнечного жара для созревания плодов; не столько уже веселы посевы в весеннюю пору, не столь обильна осень древесными плодами».

Будущий святой проницательно заметил перемены, идущие в мире. Климат Средиземноморья стал суше, началось похолодание. Большой Альпийский ледник после столетий таяния в середине III века начал расти, и так же повел себя ледник Мер-де-Глас. Похолодание одновременно отмечают в Испании, Норике (ныне Австрия) и Фракии, а вот в Палестине в то же время царит засуха: «земля отвердела, потому что сердца людей ожесточились», гласят раввинские тексты второго и третьего столетий.

Граничащий с пустыней «Плодородный полумесяц», включавший в себя Месопотамию и Египет, всегда ждал дождей с некоторой благоговейной тревогой. Но когда в 220-240-х годах его поразила эпохальная засуха, пришлось просить Господа явить чудо, для чего в Сепфорисе даже объявили всеобщий пост. Дожди наконец пришли, но воспоминания об эпохе засухи и ее финале сохранились на века.

Климатические перемены — это один из кирпичиков, выпавших из опор аграрного государства. Влияние погодных аномалий на регион Средиземного моря начало проявляться в 160-х годах, когда по границам империи ударили варвары.

Для римлянина уничтожение варваров и варварства означало утверждение незыблемости римского порядка, который всегда берет верх над дикостью и хаосом. Римляне с одобрением смотрели на гибель варваров в цирках, а зарезанных гладиаторов-варваров никто не считал, как и пленников, убитых в ходе триумфов на потеху публике.

Варвары — существа даже не второго и не третьего сорта. Скорее, это лишь некие человекоподобные твари, жалеть которых — себя, римлянина, не уважать.

Ненависть была взаимной, и при вести об очередной гражданской войне в империи варвары моментально собирались в поход, желая урвать свой кусок, пока римляне убивают друг друга.

Поэтому в отношениях между цивилизованной Римской империей и дикарями-неримлянами конфликт был нормой, обычным состоянием, а конфронтация — важным элементом внешней политики Рима по всему его пограничью.

Варварские территории населяли племена и племенные объединения, которые порой заключали непрочные военные союзы и привычно воевали друг с другом — война как повседневный образ жизни. Мятежные племена, посмевшие выступить против Рима, после усмирения подвергались набегам соседей, таких же варваров. Об одном таком племени Тацит сообщает:

Вражда варварских племен не затухала, даже когда римляне принялись захватывать земли к востоку от Рейна и к северу от Дуная. Вождь племени херусков Арминий (Герман), который восстал против римлян, в битве в Тевтобургском лесу разбил три легиона и освободил зарейнские территории, пал жертвой интриг группы соплеменников — вождя, оспаривая власть, зарезали свои же.

Рим при случае с немалым удовольствием подливал масла в огонь племенной вражды, потому что эта вражда до поры до времени лучше любых войск оберегала неприкосновенность имперских территорий. Но во II веке этот рецепт уже не годился: в варварских землях Европы началась политическая консолидация племен, которые теперь постоянно давили на границы Римской империи. Походы дунайских и германских варваров на римские рубежи в 161-180 годах называют Маркоманскими войнами, а историк Теодор Моммзен говорит о них как о «репетиции Великого переселения народов».

Первую часть Маркоманской кампании Римская империя под водительством императора Марка Аврелия (правил в 161-180 гг.), по-видимому, проиграла. Об этом красноречиво говорят и глухое молчание античных источников, и упоминание Дионом Кассием десятков тысяч погибших легионеров, и сто тысяч пленных, угнанных с земель империи, и то, что римлянам пришлось оставить крепости по ту сторону Дуная. Гибель нескольких высших армейских офицеров означает крупные потери личного состава. Погиб в сражении с язигами даже наместник Дакии Марк Клавдий Фронтон. Но что же стряслось? Что погнало варваров на римскую границу и отчего римское оружие перестало приносить победы?

   ●  Римская экспансия на варварские земли давно остановилась. Бедные и разобщенные взаимной враждой территории не представляли ни угрозы, ни интереса: они не могли принести доходов, которые покрыли бы расходы на завоевание. Низкий уровень развития экономики варварских земель прочнее любых стен ограждал их от экспансии Рима. Легионы останавливались не на географических или этнических границах, а на тех рубежах, за которыми завоевания попросту не окупались, то есть где был слишком велик перепад в социально-экономическом развитии между завоеванными и еще не завоеванными территориями.

   ●  Разделившая Европу древняя линия между Римом и не-Римом существует и сегодня: она отразилась в разграничении между романскими языками, происходящими от латинского, и германскими. (Похоже, что предложенная современными политиками идея «Европы двух скоростей» была известна еще римлянам.) Север и восток Европы, который римляне собирательно называли Германией, никогда не были частью римского мира и никогда не романизировались.

Со времен Юлия Цезаря и Октавиана Августа варварские общества под влиянием Римской империи сильно изменилась. Теперь у римских границ появились многочисленные племенные объединения с тысячами бойцов, вооруженных куда лучше, чем покоренные Цезарем галлы или отряды Арминия. Зачастую у них было оружие, созданное по образцам римского.

Откуда взялось это оружие? О, это очень интересная история. По словам Цезаря, германцы в I веке до н. э. не пускали римских торговцев на свои земли. Через сто лет ситуация изменилась, а приграничная торговля превратилась в оживленный и доходный промысел, который римляне держали в своих руках. Рим сделал возможность торговать со своими купцами привилегией, которую получал не каждый варвар и не каждое племя.

Торговлю империя строго контролировала, а любая привилегия в глазах варваров становилась вожделенной — собственно, объяви какой-нибудь император закон, гласящий, что варвар, носящий красные штаны и перья фазана в волосах, получает некие преференции в отношениях с Римом, половина Германии щеголяла бы в штанах ярко-алого цвета.

Торговля принесла перемены в развитии приграничья. Стоявшие на рубежах римские войска закупали продовольствие, и вряд ли обращались за необходимыми товарами к далеким римским поставщикам. Доставка собственно римской продукции в какую-нибудь Белгику или Британию удесятерила бы цену. Солдат нужно было кормить каждый день, и за продукты приходилось платить местным производителям, в том числе и германским.

Легионы оказались постоянным источником спроса, чему, несомненно, радовались местные торговцы: ведь римляне платили серебром. Серебряные денарии часто находят на берегах Рейна, да и часть германских фибул изготовлена из переплавленных римских монет. Вот только у этой коммерческой идиллии была и другая сторона: Рим, помимо спроса на местные товары, становился для варварских народов источником технологий, в том числе военных. От римских земледельцев германцы заимствовали интеграцию пахотного и пастбищного сельского хозяйства, когда на поля под паром пускали пастись скот, удобрявший землю навозом. Ускорилось освоение добычи и обработки металлов. Появились новейшие орудия земледелия... и оружие.

Граница не столько разделяла, сколько связывала римский мир с германским.

Соседство с империей вызвало резкие перемены в варварских обществах. В приграничье быстро росло производство, и вожди с дружинами забирали часть прибыли от поставок для римской армии. Эти доходы концентрировались в руках племенных верхов, усиливая военную (а другой не было) элиту германцев. Примерно в это же время у вождей племен появляются отряды из полупрофессиональных бойцов, знакомых с римской воинской подготовкой и римской тактикой.

У варваров были и другие источники богатств. Одни кланы и роды производили излишки продовольствия, другие занялись выплавкой железа, экспортом янтаря и ценных мехов; третьи включились в работорговлю. Новое богатство уже не распределяли поровну, как в старые-добрые родоплеменные времена: экономика поделила кланы и племена на победителей и побежденных, богатых и бедных, сильных и ничтожных.

Особенно много конфликтов возникало из-за доходов от работорговли. Кстати, эту деликатную тему в школьных и вузовских учебниках отчего-то стыдливо умалчивают, несмотря на то что рабовладение, то есть частное насилие и аннексия труда, вплоть до XIX века были легитимной частью европейских экономик Новейшего времени.

Немалую часть рабов на римские рынки поставляли удаленные от границы германские и дунайские варвары. Рабов добывать вооруженными рейдами на соседей, ближних или дальних, и перепродавали римским работорговцам. Прибыль от кровавого ремесла должна быть огромной, чтобы окупить содержание вооруженных отрядов — добытчиков рабов.

Сверхдоходы приносили также торговля янтарем, металлом : пушниной. Однако за проход и перевоз товаров по чужой территории приходилось платить — соответственно, часть доходов от порубежной торговли попадала к племенам, обитавшим вдали от границы. Кроме того, военные вожди — всего через несколько столетий этих неумытых бородачей назовут королями! — с ближайшими соратниками закрепили за собой долю прибыли, вероятно, в виде пошлины или какой-то иной формы «платы за дозволение заниматься торговлей».

Новые потоки богатств ужесточали борьбу за власть и за источники дохода. Мы можем лишь представить жестокость и интенсивность войн за контроль над караванными путями и самой торговлей. Так преображались социальные и политические структуры варварского германского мира, так создавались условия для появления политических союзов.

Империя своим мощным тяготением искривляла и направляла на новые орбиты социального и технологического развития все общества, попадавшие в ее гравитационное поле. Новые источники обогащения племен Центральной и Восточной Европы через контакты с зажиточной и развитой Римской империей создали к III веку «две варварских зоны», одна из которых, находясь ближе к границе, развивалась гораздо быстрее отдаленных соседей. Средняя зона Европы разделилась на внутреннюю и внешнюю периферии Римской империи, а число конфликтов выросло в прогрессии.

Нарастала разница уровней жизни приграничных и «глубинных» племен. Разность потенциалов, как известно, создает напряжение — что в итоге и привело к катастрофическим последствиям... Приграничные «королевства»-клиенты, внутренняя периферия империи, получали от соседства с Римом массу выгод: от товарного обмена и технологий до торговых преференций и «иностранной помощи» золотом, оружием и ценными товарами. За это варвары были обязаны терпеть вмешательство Рима в свою немудрящую политику, вдобавок оказывать империи определенные услуги, экономические и военные, от охраны границ до поставки в порубежные легионы солдат.

Племена, которым не досталось этих очевидных благ, пытались урвать хотя бы часть преференций, раздаваемых римлянами близ Рейна и Дуная. Новые возможности и новые доходы спровоцировали миграционные потоки с внешней периферии в сторону римской границы — чаще в форме крупных, в несколько тысяч бойцов, вооруженных отрядов. Но близ границы все территории были уже заняты тем или иным вождем, возглавлявшем сильное войско.

Те, кому не доставалось краюхи от римского каравая, твердо настроились воевать. Выходцы с внешней периферии постоянно пытались взять силой приграничные территории.

Консолидацию варваров неожиданно ускорил внешний фактор: когда Риму пришлось туго в войне с Парфией, непрестанная вражда племен утихла. Былые лютые враги сообразили, что десяток собак вполне способны загрызть медведя. Надо хотя бы попробовать!..

Смерть сильного и авторитетного императора Марка Аврелия оказалась рубежом, после которого более полувека не прекращались перевороты, военные мятежи и гражданские войны.

В ходе Маркоманских войн римлянам удалось остановить варваров, но о завоеваниях пришлось забыть. Римская империя достигла естественных границ по Рейну и Дунаю, экспансия прекратилась, но теперь влияние армии на дела империи стало непропорционально велико.

Прежде легитимность власти была основана на признании полномочий правителя высшим командованием, сенатом и народом Рима. Пока законность власти императора не оспаривала ни одна из значимых структур — а к таковым относились войско, сенаторы и преторианская гвардия — система функционировала без сбоев, а прочность позиций императора определялась лояльностью армии. Если армия уверена в законности власти императора, солдаты довольны условиями службы и не имеют ничего против внешней и внутренней политики правительства, то власть крепка и стабильна.

В описываемые времена приток рабов и богатств сократился, империя перешла к стратегической обороне, армия же, как встарь, требовала денег и почестей. В Маркоманскую войну и после нее армия начала претендовать на особую роль в государстве. Возник перманентный политический кризис, и солдаты начали сбрасывать с трона императоров, возводя на него своих кандидатов.

Система принципата развалилась на глазах, хотя вслух этого никто не признал. Некоторые историки полагают, что при более сильных и авторитетных императорах созданная Октавианом Августом схема продержалась бы чуть дольше.

Другие возражают им, справедливо указывая, что армия, как минимум до 250-х годов, была заинтересована не в сильных, а в «удобных» императорах: ведь такие харизматичные личности, как Макрин, Филипп Араб или Деций, на троне подолгу не удерживались — о них мы расскажем ниже...

Невзирая на крушение прежних устоев и обычаев, считать сенат декоративным, раболепным органом, штамповавшим решения императора и чиновников, совершенно не следует. В III веке эта институция лишилась и поддержки военных, и большей части прямого политического влияния, сохранив, однако, земли, оппозиционные традиции, и влияние, с которым императорам приходилось считаться. Эти 900 человек[13], сливки общества Италии и провинций, сосредоточили в своих руках огромные богатства. Их обширные земельные владения располагались по всем провинциям Рима. Даже в конце IV века Симмах[14] в своих письмах говорит о сенате Рима как о «лучшей части человеческого рода».

Помимо старинных и богатых римских семей, в сенат входили члены высшего армейского командного состава, отставные и действующие. Сенаторы устраивали браки в своем кругу и поколениями концентрировали земли, связи и финансовые ресурсы. Кроме того, каждая сенаторская семья имела мощную сеть из клиентов, покровительств, взаимных услуг, неформальных связей и лояльностей.

Дружественный кружок из нескольких сенаторских фамилий, оказывая друг другу услуги, утраивал силу невидимых социальных связей и обладал немалым политическим капиталом, пусть и неформальным. Таким образом, престиж сената складывался не только из памяти о прошлом авторитете этого органа, но и из знания о текущих возможностях сенаторов. Возможности эти были очень велики и возросли еще больше в IV веке, когда выходцы из сенаторских семей начали занимать должности в высшей имперской бюрократии.

При каждом новом императоре карьерные высоты покоряли новые люди. С помощью выгодных браков они вливались в состав правящего слоя, но сенат неизменно оставался сияющей вершиной, взобраться на которую стремились все честолюбцы Рима.

Ничего удивительного, что императоры, избранные армией, старались не ссориться с сенатом. Из опыта предыдущих царствований им было известно, что конфликт с сенаторами почти всегда ведет к конфликту с частью армейской элиты. Разумеется, император мог заставить сенат принять нужное ему решение, но, понимая опасность стычки с этой мощной и сплоченной группой, чаще предпочитал найти политическое решение или купить его.

Формально сенат III века и эпохи домината был консультативным органом, к которому император обращался в отдельных случаях. Однако мы не знаем, каким образом сказывались на решениях императора его негласные и, скорее всего, тайные консультации с сенатом (или отдельными группами сенаторов) по тому или иному вопросу. По понятным причинам мы лишены возможности проследить влияние этой неформальной стороны власти сената на политические процессы. Многие решения и выборы делались по причинам неочевидным сторонним людям и, конечно, никак не документировались.

Поэтому, говоря об эпохах «солдатских императоров» и домината, нельзя считать сенат бессильным и безвольным собранием наследников великих римских фамилий — закулисная алхимия власти той эпохи вряд ли станет нам известна.

Помянутый недавно император Макрин (правил с апреля 217 г. по июнь 218 г.), уроженец Кесарии Мавретанской, происходил не из сенаторской семьи, а из сословия всадников. После смерти Каракаллы парфяне разбили войско Макрина при Нисибисе, и Риму для заключения мира пришлось выплатить контрибуцию в невероятные 50 миллионов сестерциев.

Чтобы понять, откуда и из каких средств брались налоги, которыми оплачивались подкуп армии, контрибуции, войны и могущество империи, нам придется отвлечься от начинающегося в Риме гражданского противостояния. Деньги — материя куда более интересная.

Денежная система Римской империи была основана на серебряном денарии (denarius argenteus). Примерно в середине II века был достигнут пик добычи серебра, после прохождения апогея началось снижение извлечения и производства аргентума[15], затем появились признаки дефицита драгоценных металлов. Поначалу никого это не встревожило: запасы серебра в империи были огромны и составляли головокружительные 10 тысяч тонн — в 5-10 раз больше серебряной массы раннесредневековой Европы и Арабского халифата в 800 году.

С упадком добычи серебра снизились поступления в казну, но потребности Римской империи не стали меньше, а резервов драгмета у государства не было! Содержание армии, продовольственные раздачи, устройства пышных зрелищ, роскошь императорского двора поглощали астрономические суммы.

В итоге началась порча монеты: власть принялась снижать содержание серебра в денарии и золота в аурее — классический способ затыкания дыр в государственном бюджете путем ограбления населения. Им не раз злоупотреблял республиканский сенат, им воспользовался император Траян (98-117), убавив количество серебра в монетах. При Марке Аврелии (161-180) серебряный денарий на 25 процентов состоял из примесей других металлов, а император Коммод и династия Северов «разбавили» денарий на 60 процентов.

Снижалось и содержание золота в аурее (aureus). Результат известен: рост цен с середины II века стал неуправляемым, началась гиперинфляция. Цены на главные сельскохозяйственные продукты выросли более чем в 100 раз, а хлеб подорожал в 200 раз.

К середине III века, когда забуксовала аграрная система Запада, истощились испанские золотые рудники, финансовое хозяйство империи начало рушиться. Еще хуже пошли дела с утратой провинции Дакия с тамошними золотыми рудниками. Денежная единица империи в середине III века оценивалась в 2,5 процента от номинальной стоимости (некоторые авторы утверждают, будто эта оценка завышена впятеро), что неизбежно сказалось на продовольственных ценах. Монеты конца III века — это посеребренные кругляшки из меди или бронзы. Оплачивая мелкие покупки, такие монеты отсчитывали мешками.

К сожалению, у императоров не было иного выхода, кроме порчи монеты: проблема обороны с началом нападений объединенных германских племен становилась все острее, особенно когда атаки происходили на фоне «вечного» конфликта с Персией. Необходимость содержать 300-400 тыс. солдат означала повышение налогов, но где взять столько налогоплательщиков?

Сокращение населения началось еще при императоре Марке Аврелии, когда в 165-180 годах по империи прокатилась так называемая Антонинова чума (по-видимому, это была эпидемия серной оспы). Она выкосила армию, унесла 7-10 процентов населения. В некоторых регионах погибла треть жителей. Это был особенно сильный удар по основам аграрного государства — в результате демографического провала покосились хозяйство и оборона, людей на производстве и в армии стало ощутимо меньше.

Империя восстановила пошлины, ввела новые налоги и — жест отчаяния! — завела отряды доносчиков (delatores), трудами которых богатых римлян обвиняли во всевозможных преступлениях и приговаривали к конфискации имущества. При окончательно расстроенной денежной системе повышение налогов разоряло земледельцев и ремесленников, но в абсолютной величине налоговые поступления сокращались.

Снижая содержание в монете драгоценных металлов, императоры и их финансисты забывали о другой стороне вопроса: о государственных доходах от налогов и пошлин, уплачиваемых живыми деньгами. Когда порченая монета хлынула в государственную казну, от налоговой системы остались рожки да ножки.

Лучшим показателем развала денежного оборота служат клады III века, в которых очень мало золота и серебра, зато множество медных монет. В благословенные старые времена медную монету прятали очень редко, а в III веке медные деньги внезапно приобрели большую ценность, потому что чеканивший их сенат придерживался прежних традиций и не занимался порчей монет.

Так было до правления Элагабала (218-222), а потом хаос захватил и медные деньги. Империя очутилась на грани экономического краха.

Император Макрин честно попробовал навести порядок в казне. Получилось плохо. Он сумел немного повысить количество серебра в денарии, но, попытавшись сократить солдатское жалованье, подписал себе приговор. Зная положение дел в империи, он понимал, что еще одна война с Персией усугубит ситуацию — и вновь вызвал недовольство солдат, желавших воевать и захватывать добычу. Затем Макрин столкнулся с объявившимся в Азии самозванцем, лже-Каракаллой, с мятежом даков и в конечном счете с восстанием легионов. Империя стремительно покатилась в неуправляемый хаос.

Юлия Домна, жена Септимия Севера, мать Каракаллы и Геты, зарезанного братом в ее объятиях, не смирилась с убийством старшего сына и ввязывалась в заговоры против Макрина. Ей приказали покинуть Антиохию. Юлия Домна вместе с сестрой Юлией Месой и племянницей по имени Юлия Соэмия — жены и родственницы главных аристократических родов Сирии — поселились в городе Эмеса. Сын Юлии Соэмии Марк Аврелий Антонин еще подростком был посвящен в жрецы Элагабала, бога Солнца.

Все эти семейные связи и подробности вдруг приобрели огромное значение: армия искала нового кандидата на замещение должности императора, желательно — из рода Северов.

Для армейских офицеров и высших чиновников убийство императора могло означать смерть — но могло и принести карьерный успех. А какие радужные возможности открывались для приближенных императора, участвовавших в заговоре с целью его убийства! Награды, земли, почести...

Макрин, разумеется, был убит, его тело бросили у дороги. Интригами Юлии Месы сирийские легионы объявили императором Элагабала и демонстративно провезли его мимо трупа прежнего травителя — пусть смотрит и учится. Четырнадцатилетний император все понял правильно, оставил дела государства на тех, кто пожелал ими заниматься, и углубился в самые утонченные развлечения.

Описания оргий Элагабала невероятно скучны, банальны и отчасти повторяют рассказы о забавах Калигулы и Нерона. После великих предшественников в области порока Элагабалу было трудно изобрести что-то принципиально новое. Разве что он ввел в моду темные восточные культы и даже человеческие жертвоприношения, «вышел замуж» за своего раба Иерокла и пожелал провозгласить его цезарем.

Безобразные выходки Элагабала всерьез обеспокоили сирийских благородных дам. Юлия Меса, бабка юного императора, пыталась урезонить внука, которого армия уже искренне презирала и ненавидела, но нарвалась на прямые угрозы. Однако каким-то загадочным образом Юлия Меса сумела навязать Элагабалу в цезари и соправители своего второго внука по имени Александр. В 222 году, на пятом году правления, Элагабала зарезали вместе с его матерью Юлией Соэмией. Трупы бросили в Тибр, по преданию сначала искупав в Большой Клоаке.

Сенат, который при Элагабале наводнили выходцы из Азии, провел церемонию damnatio memoriae (проклятие памяти). Это посмертное наказание предусматривало стирание имени проклятого из всех упоминаний, будь то документы или даже надгробные надписи, уничтожение статуй. Отныне имя Антонин считалось обесчещенным и было запрещено. Так бывшее объявляли не-бывшим, так с лица империи стирали позорные пятна.

Четырнадцатилетнего Александра Севера объявили правящим августом.

Примерно в это же время в одном официальном папирусе наместник Египта приказывает банкирам принимать «деньги божественных августов». Это означает, что банкиры предпочитали золото обесценившейся имперской монете. Пришел конец тысячелетней эпохи серебряных денег.

Из фундамента империи вываливались все новые кирпичики.

Римляне не сразу заметили, что с блестящим государством, которое совсем недавно подавляло силой, богатством и интеллектуальной мощью, стряслось что-то очень нехорошее. Уже в начале III века города Запада стали хиреть, строительство в них почти прекратилось, а покупательная способность населения упала невообразимо низко.

Археологические раскопки показали, к примеру, что площадь галльского города Августодун (сегодня Отен) с населением 80-100 тыс. человек в III веке сократилась в 20 раз, площадь других городов — от 4 до 10 раз, а многие захирели или исчезли вовсе. В самодостаточные деревни превращались и среднего размера виллы, и процветавшие ранее небольшие городки. Только крупные города, такие как Медиолан, Бурдигала, Арелат или Новый Карфаген, сохраняли жизнеспособность. При этом в городах начал скапливаться люмпенизированный люд — деклассированные асоциальные слои населения, ожидать от которых экономической активности было бессмысленно.

Земли Италии, Галлии и отчасти Германии теперь было некому обрабатывать, они лежали втуне, поскольку население продолжало сокращаться. Существует мощное косвенное свидетельство опустения запада страны: клады. Число монетных кладов III века, обнаруженных археологами на европейской территории Римской империи, намного превосходит число кладов любой другой эпохи. Каждый такой клад красноречиво говорит о том, что за спрятанными вещами и деньгами некому было прийти — не выжили ни тот, кто прятал клад, ни его семья или друзья.

Нам неизвестен масштаб явления, который уклончиво называют «депопуляцией». Переписей в это неспокойное время не было, а хозяйственных документов сохранилось немного. Важно, что нет сомнения в самом факте депопуляции Запада империи, который означал дальнейшее нарушение глобального равновесия — снижение сельскохозяйственного производства, недобор налого и, недобор солдат.

Особенно силен был упадок в Италии и, похоже, в районах Галлии между Рейном и Луарой. Сократилось даже население Рима. За пределами городских стен правопорядок, какой бы он ни был, заканчивался, и начиналась власть банд грабителей и дезертиров.

Продукция и услуги ремесленников больше не находили сбыта. Люди пытались найти работу в сельских аристократических имениях, но там потребность в мастерах была ограничена. Последовал упадок ремесел и даже стратегически важных технологий! В пшеничную муку начали подмешивать ржаную, овсяную и ячменную, чего никогда не было прежде. Эпидемии еще сильнее сократили население империи, ослабленное недоеданием.

Это был замкнутый круг. Назревший продовольственный вопрос становился вселенской проблемой, но, чтобы решить его, требовалось покончить с хаосом и восстановить управление государством.

На финансирование армии, которая в III веке насчитывала 350-400 тыс. человек, уходило 50-70 процентов собираемых налогов. В условиях галопирующей инфляции империи не оставалось ничего, кроме сбора налогов натурой, сиречь теми же поставками продовольствия. Содержание легионов лежало на казне огромным и тяжким бременем, способность нести это бремя стала вопросом жизни и смерти государства. Легионы нуждались в продовольствии, вооружениях и других поставках, не говоря о жалованьях и донативах!

Но чем платить? На этот вопрос империя отвечала, во-первых, реальным падением солдатского жалованья, которое выплачивалось порченой монетой, а, во-вторых, поднятием налогов. Налоговая нагрузка на хозяйства в III-IV веках выросла по сравнению со временами Августа в 60 раз, что превышало любые разумные пределы. При этом размер налогов на разных территориях был разным. В пустеющей Италии дошло до того, что налоги в 50-60 раз превышали египетские.

Римское государство доверило распределение и сбор налогов местным элитам, то есть крупным землевладельцам; ситуацию это не улучшило. Само собой налоговая нагрузка распределялась так, что ее основную часть несли мелкие собственники и арендаторы земли, а также колоны и рабы-сервы. Чтобы накормить армию, бьющуюся то в гражданских войнах, то на рубежах империи, сельских хозяев буквально грабили, оставляя им закритический минимум продовольствия.

Государство платило за провиант и фураж (если вообще платило) обесцененными деньгами. Образовалась порочная и зацикленная на саму себя система: без устойчивых денег нет рынка, без рынка нет производства продовольствия, без продовольствия нет обороны, а без обороны...

Без обороны нет Рима.

Запад, попавший в эту ловушку, стремительно беднел и пустел.

Скажем больше: кризис Третьего века стал моментом истины для традиционных религий Древнего мира. Начался взрывной рост числа приверженцев маргинальных религиозных движений, и прежде всего христианства, дававшего надежды на лучшую жизнь в Раю после физической смерти.

Помимо прочих напастей созрел религиозный конфликт: когда в конце 249 года император Деций потребовал всеобщего участия в жертвоприношениях, христиане, которых тогда было, по оценкам, не более ста тысяч, отказались проводить обряды. Но последовавшие за этим гонения лишь усилили авторитет христианских общин.

И что теперь прикажете делать?!

Рабовладельческая вилла классического античного периода из-за беспощадной эксплуатации рабов имела хорошие показатели производительности труда. Настолько хорошие, что продолжительность жизни раба на латифундии, крупном землевладении, — а именно латифундии составляли основу зернового производства — была в среднем не выше пяти лет. Тех, кого не убил непосильный труд, но больше не мог трудиться с прежним напряжением, выбрасывали «на свободу», где они были вольны умереть с голоду.

С установлением окончательных границ Рима приток рабов в сельское хозяйство сократился. Сотни тысяч пленников, эти трофеи завоевательных войн, умерли, не оставляя потомства: у рабов практически не было семей. Рост свободного сельского населения не возмещал потерь рабов, а когда население начало сокращаться, работать стало просто некому.

Возник очередной казус: едва рабов начали беречь и перестали убивать непосильной работой, в буквальном смысле выжимая из людей все силы, рабский труд перестал себя оправдывать. Производительность раба была на 40 процентов ниже производительности свободного работника! Цены на неквалифицированный «говорящий скот» упали, а сельскохозяйственная экономика Запада, основанная на рабском труде, не выдержала ценовой конкуренции с Востоком.

Товарное зерноводство Италии и Галлии проигрывало дешевому зерну Испании, Африки и Египта. При этом Испания, в свое время разбогатевшая на поставках в Рим оливкового масла и гарума (невероятно популярного в период античности пикантного рыбного соуса), в III веке проиграла ценовую конкуренцию товарам Северной Африки, самого богатого и развитого региона, почти не затронутого гражданскими войнами.

Международное разделение труда вызвало структурную перестройку хозяйства не в пользу Запада. Земли Северной Африки, пронизанные ирригационными системами, показывали такую урожайность, какой здесь не видели ни до, ни после III—IV веков. А вот в западных провинциях Рима доход с земли упал, и пшеницы теперь выращивали ровно столько, чтобы хватило на прокорм людям внутри хозяйства или виллы. Даже богатейшие латифундии планировали посевы так, чтобы обеспечить продовольствием людей в землях хозяина, и не рассчитывали продать излишки, поскольку рынок был заполнен дешевым импортным зерном и маслом.

Результат оказался неутешителен: с III века по Рождеству Христову в Римской империи начали укрепляться крупные самодостаточные поместья, обеспечивающие себя всем необходимым, в том числе и ремесленной продукцией. Начался переход от глобализированной экономики к натуральному хозяйству. Зададимся вопросом: не грозит ли нам ровно то же самое после неизбежного краха глобализации XXI века?..

Зерновой и другой импорт вытеснил товарное сельскохозяйственное производство в Италии и в других провинциях Запада. Его заместило отгонное животноводство[16], при котором поля оставались без удобрений. Одновременно с этим «импортные» поставки для прокормления армии и зерновых раздач в крупных городах государство оплачивало за счет налогов и обильно финансировало судовладельцев, перевозивших зерно.

Получается, что сельское население запада Римской империи, платя налоги, тем самым из собственного кармана оплачивало свое разорение!

Если при Республике и ранней империи коммерчески выгодным было возделывание даже не самых плодородных земель, то к концу II века обработка таких полей перестала окупаться и в источниках появляются сведения об agri deserti — заброшенных землях. Италия превратилась в скотоводческую провинцию, но и скотоводство требовало кормов, выращивание которых, однако, не стало товарным.

Аграрная отрасль Запада скатывалась к древним, архаическим, до-римским формам хозяйствования.

Кризис Римской империи был во многом обусловлен тем, что сегодня назвали бы «утратой управляемости», неустранимым пороком системы, которая руководила гигантскими территориями с разной историей и разными традициями, будто древним малонаселенным полисом.

Римская империя была высокоурбанизированным государством и в административном плане состояла из территорий самоуправляемых городов. Этим словом обозначали сам город и прилегающие к нему сельские регионы, порой весьма обширные. Следы этого деления многие века спустя поныне видны в Италии, в которой нет привычных русскому человеку деревень, а есть «городки», borgo, население которых может насчитывать всего несколько десятков человек.

Жизнь городов регулировал ряд законов, которые в основном касались отношений между общинами и прав римских граждан. Городом управлял совет (curia) избранных пожизненно декурионов (или куриалов, curiales). В соответствии с имущественным цензом, то есть со стоимостью землевладения, куриалов избирало население, а государство управлением городами не занималось вовсе: полная автономия.

Провинциальные общины сами решали свои дела, центральное правительство в них не вмешивалось и занималось другими прерогативами — обороной и внешней политикой. Общины были самоуправляемыми. Куриалы, то есть крупные землевладельцы и аристократы, охотно участвовали в управлении, сами оплачивали местные нужды и становились высокостатусными магистратами.

В ведении руководства общественной и хозяйственной жизнью находились строительство дорог и мощение улиц, водоснабжение, надзор за санитарным состоянием, содержание бань, организация зрелищ, охрана порядка — все, чем и по сей день заняты современные муниципалитеты. В обязанности курии входили и общегосударственные дела — сбор налогов, поставка рекрутов, разрешение судебных споров, поддержание в порядке сухопутных торговых трасс.

Земля была наследуемой, и должность куриала переходила по наследству вместе с земельными угодьями. Местные аристократы, помимо угодий и вилл, владели городскими резиденциями, о роскоши и великолепии которых мы можем судить по домам куриалов в не особенно богатых Помпеях и Геркулануме. Чтобы оказаться избранными в курию, следовало тратиться на организацию игр и театральных представлений, на строительство общественных зданий, колодцев и дорог. Куриалы делали это, увековечивая свои имена в торжественных и хвастливых надписях.

Таков был неписаный закон, до времени без сбоев работавший по всей империи и на всех ее уровнях: богатые непременно должны «делиться» с народом, оплачивая общественные блага. Император строил термы и храмы, сенатор устраивал театральные представления и мостил дороги, куриал строил театр в своем провинциальном городе, богатые лавочники оплачивали львиную долю угощения для жителей улицы на празднестве Компиталий[17].

Система «дележа» предусматривала участие провинциальных элит в расходах для общего блага, то есть в оплате благоустройства городов и поселений, развлечений и праздников — это давало и престиж, и шансы на успешную карьеру в армии или сенате.

На Западе принцип «богатые делятся с бедными» в III веке начал шататься. Внутренние регионы, привыкшие к долгому миру, терпели ущерб от гражданских войн, денежного кризиса и эпидемий. Рухнули старые социальные иерархии, оборвалась масса социальных связей. По всему Западу империи сельские поселения испытывают неурядицы и даже просто исчезают. Кризис не обошел города: муниципальное строительство прекращается, а сами города, включая наиболее обеспеченные и успешные, уменьшаются в размерах, теряя экономически активное население.

Хвалебных надписей наподобие «Я, Гай Атилий, построил эти термы для родного города» по мере сокращения городского строительства становится меньше, а затем они вовсе исчезают: куриалам тоже приходилось несладко.

Финансовые ресурсы городов были невелики, — в основном доход приносили сдача в аренду принадлежавших городу земель и различные пошлины, — а в условиях хозяйственного кризиса все затраты легли на плечи членов курии. Теперь должность в совете общины стала не почетной обязанностью, а не оправдывающим себя бременем. Выборы отменялись за неимением кандидатов, куриалы старались освободиться от должности и уехать в поместье или в столицу. Это прискорбное явление получило название «бегства куриалов».

Вероятно, многие понимали, что огромной империей нельзя управлять как полисным государством, но желающих провести реформу — по сути, перестройку всей империи с внедрением «с нуля» новой системы управления — пока не находилось.

С набором в армию возникли колоссальные проблемы: людей мало, платить нечем, а из чисто патриотических соображений никто не пожелает подставлять головы под мечи варваров. Зачем воевать ради государства элиты, олигархов и чиновников, переставших заботиться о народе?..

С 235 года и до бесславного заката Западной Римской империи лишь несколько десятилетий обошлись без гражданских войн. Прежняя система власти отказала, с ее разрушением империя пошла вразнос и на время практически распалась, прекратила существование как единое государство. Этот распад похоронил Римскую империю вместе со знакомыми нам символами — мудрым сенатом, блистательными легионами и чеканной классической латынью.

Смута началась, когда центр власти «переехал» в императорские полевые ставки. Оказалось, что сенат и заседающие в нем военные и аристократы исключены из системы пожалований и принятия решений. Кто бы ни занимал трон, число недовольных не уменьшалось, и всегда находились те, кто вынашивал мысль об узурпации или как минимум о перевороте, после которого заговорщик или группа таковых могла бы занять более выгодные позиции.

Прежде невозможно было представить, чтобы претенденты на императорский трон происходили не из старой сенаторской элиты, а из сословия всадников (как Макрин или Максимин), или оказались незаконными детьми (как Элагабал), или уроженцами провинций, да еще варварского происхождения (как множество «солдатских императоров», включая самого Диоклетиана). Теперь на высший пост рассчитывали куда больше людей, располагавших деньгами и/или войсками, готовыми сражаться за своего командира.

Разразилась череда гражданских войн. Потери, людские и имущественные, были огромны, но еще страшнее оказалась всеобщая деморализация населения.

Замечательный русский историк-антиковед Михаил Ростовцев в изданном в эмиграции труде «Общество и экономика Римской империи» (1931) рисует удручающую картину внутреннего распада:

Все это непохоже на «мирную и незаметную мутацию античной Европы в средневековую», якобы не замеченную поколениями, которые ее переживали, как настаивает современный популярный тезис. Граждане Рима наблюдали крушение государства своими глазами и ясно осознавали, что наступил Конец Времен.

Следует признать, что падение Запада носило катастрофический характер, и что ему предшествовали депопуляция, упадок, а затем и полное прекращение экономического и общественного развития.

Кризис Третьего века был прологом к окончательному крушению Западной Римской империи.

Действительно, в недолгое правление Пупиена с Бальбином готы вторглись в провинцию Нижняя Мёзия и разграбили город Истр. Одновременно с готами племя карпов переправилось через Дунай чуть западнее, наместнику провинции Мёзия пришлось спешно заключать с готами мир в обмен на ежегодную дань, во избежание непонимания со стороны широкой римской общественности названной «субсидией». Позднее ему удалось набрать дополнительные войска и прогнать карпов.

Непосредственной угрозы существованию Римского государства эти нападения не несли. Варварские атаки Теодор Моммзен сравнивает с набегами индейцев в Северной Америке, и в этом он, пожалуй, прав: отсутствие у варваров большой постоянной армии с обязательными службами снабжения и вооружения, а главное, отсутствие любых политических целей, не могло нанести империи существенного военного или экономического ущерба.

Ситуация изменилась, когда к ударам извне, несильным, нескоординированным и плохо организованным, добавился масштабный внутренний кризис и гражданские войны, истощающие и без того ослабленное государство. Но империя по-прежнему была гораздо сильнее всех своих северных и восточных противников вместе взятых и успешно сопротивлялась агрессорам.

Римские стратеги были правы, видя наибольшую опасность внутри страны, а не за ее пределами. Единая империя представляла собой несокрушимую силу, равной которой не было на свете, а военная мощь Рима, разодранного смутами, представляла для неприятеля собой один большой неразрешимый вопрос. За пределами Римской империи хватало желающих задать этот вопрос и выслушать ответ.

Особенно на востоке, где находился грозный противник, Персидская империя.

Рим издавна соперничал с Персией из-за царства Армения. Парфия, а затем Персия — давний враг, цивилизованное развитое государство, старинный и уважаемый противник. Римляне не считали парфян варварами и признавали их равными себе. Парфянские, а затем персидские войны были, можно сказать, почтенной традицией Рима, которая отсчитывалась с 53 года до н. э.

Все изменилось, когда в 226 году царь Ардашир сверг слабую парфянскую династию Аршакидов и основал династию Сасанидов. Сасанидская Персия сформировала централизованную политическую структуру, выполнила ряд крупных ирригационных проектов (используя труд римских пленников) в Междуречье. Улучшение обработки земли привело к бурному — на 50 процентов! — росту населения и, конечно, налоговых поступлений, которые позволили усилить армию.

Шахиншах (царь царей) Шапур, сын Ардашира, начал претендовать не только на Иран и Ирак, но и на Египет, земли Плодородного полумесяца и запад Анатолийского полуострова. Римская гегемония на Востоке рушилась[20]! В 239 году персы взяли город Дура-Европос. В 240 году пала Хатра, в 241 году Шапур захватил Карры, Нисибис и, возможно, Антиохию. Ситуация на восточных границах вынудила Римскую империю перебросить сюда практически все военные резервы — именно поэтому наместнику Мёзии пришлось идти на унизительный мир с готами.

Восточная граница стала восточным фронтом.

Весной 243 года римское войско выступило в поход. Римляне переправились через Евфрат, отбили Карры и Нисибис, нанеся персам жестокое поражение. Префект претория уже был готов идти на Ктесифон, но то ли умер от внезапной болезни, то ли по установившейся традиции был убит.

Следующим префектом претория, то есть командующим римской армией, стал Марк Юлий Филипп, сын арабского шейха родом из римской провинции Аравия. Его называли Филипп Араб, и он гордился этим прозвищем.

Армия продолжила движение вдоль Евфрата, в начале 244 года встретилась с персидским войском близ г. Массис (ныне г. Фаллуджа) и потерпела поражение. Начались неурядицы со снабжением. Филипп Араб, новый префект претория, по словам биографа Юлия Капитолина, умышленно задержал корабли с провиантом и принялся настраивать оголодавших солдат против императора Гордиана III: мол, тот слишком молод и не может править без отеческого пригляда... ну, например, того же Филиппа!

Так Филипп I Араб (правил в 244-249 гг.) стал соправителем Гордиана III, а спустя несколько месяцев юный император уже просил Филиппа оставить ему жизнь. Араб, после раздумий о переменчивости солдатских симпатий, все же решил убрать знатного соперника. Приказ был исполнен, но, как замечает римский историк, умертвив Гордиана, Филипп не осмелился ни удалить его изображения, ни сбросить статуи, ни стереть его имя. С неримской хитростью Филипп Араб всегда называл Гордиана божественным и чтил его даже перед участниками убийства.

В начале своего пятилетнего правления Филипп попытался насадить отношения с сенатом, благочестиво заявив о приверженности старинным римским традициям и добродетелям. Эта благородная задача вскоре ушла на второй план, поскольку самой насущной нуждой императора стали — вы не поверите! — деньги. Требовалось выплатить донативы солдатам по случаю восшествия на трон нового императора, выдать контрибуции персам, и построить на месте родного села правителя новый город под названием Филиппополь (его часто путают с одноименным городом so Фракии) и, главное, устроить грандиозные игры и празднества по случаю тысячелетия Рима.

Император начал с того, что повысил налоги и прекратил «иностранную помощь» дунайским племенам. Это было стратегической ошибкой: варварские получатели субсидий должны были поддерживать мир на границе и, в свою очередь, покупать лояльность своих дружин. Когда деньги из Рима перестали поступать, готы сочли себя свободными от обязательств и пошли в атаку.

Приграничными набегами тут и не пахло: в 244 году войско готского рикса Остроготы Амалунга далеко углубилось в земли империи и даже разрушило Маркианополь в Нижней Мёзии. Поэтому Филипп в 245-246 годах самым срочным образом заключил мир с Персией, уступив ей часть Армении, и поспешил на север, чтобы отбросить варваров за Дунай и заодно провести превентивный рейд в Дакию.

В Рим Филипп вернулся в 247 году. Тысячелетие Города (считается, что столица была основана 21 апреля 753 года до н. э.) имело огромное символическое значение для единства империи, особенно в дни внешних угроз и внутренней нестабильности. Подготовка роскошных празднеств длилась долго и стоила дорого. Жителям Рима раздали памятные монеты с несколько двусмысленным пожеланием императору вечности (Aeternitas Augustorum).

Правление Филиппа Араба не назовешь неудачным: ему удалось поддерживать мир на Востоке, замирить готов и поладить с армией. Он даже попытался основать собственную династию, назначив своего сына соправителем, брата — командующим сирийскими легионами, а тестя — наместником стратегически важных провинций Мёзия и Македония.

Империя Сасанидов

Ублаготворить сенат, умаслить персов и жителей Рима, подавить мятежи... Об одном забыл Филипп Араб — об иллирийских легионах, стоявших в Паннонии и Мёзии. Свое недовольство солдаты выразили привычным способом: в 248 году они провозгласили императором одного из командиров, некоего Пакациана.

Неудачливого узурпатора легионеры вскоре зарезали по собственной инициативе, но на Востоке, куда Филипп послал своего брата выжимать налоги, тоже было неспокойно и попахивало мятежом. Филипп, не ожидавший такого быстрого ухудшения ситуации, то ли обдуманно, то ли в отчаянии заявил в сенате, что готов уйти в отставку. Его успокоил Гай Мессий Квинт Траян Деций, префект претория родом из Паннонии, заявив, что узурпатор долго не проживет. Что ж, нравы земляков были ему знакомы...

Император, исполнившись доверия к Децию, весной 249 года назначил его главнокомандующим легионов обеих провинций, отправил усмирять мятеж и затем провести рейд на племя гепидов, которые неосмотрительно тревожили римские границы.

В 249 году легионы Паннонии и Мёзии объявили Деция Траяна императором.

Филипп I Араб повел против Деция огромную армию, но летом 249 года его вместе с сыном убили преторианцы.

Деций стал первым в череде иллирийских императоров.

Мы уделили достаточно времени событиям на вершине пирамиды империи. Пора выяснить, как перевороты и внутренние конфликты переменили лицо страны и почти уничтожили тот неявно существующий общественный договор между гражданами и государством, который обеспечивает возможность населению мирно и безопасно трудиться.

Гражданские войны учащались и охватывали все больше территорий. Передвижения многочисленных войск, всегда испытывавших проблемы со снабжением, сопровождались солдатскими грабежами, часто с ведома и по благословению командиров. Огромный размах приобрело дезертирство, ведь солдаты, сражавшиеся на проигравшей стороне, ожидали наказания от победителя. Нарастал внутренний непорядок. Все больше граждан Римской империи превращалось в люмпенов, все больше разбойничьих шаек караулило у дорог прохожих и проезжих, а сельских жителей грабили все чаще. Но кое-где на разбойников нашлась управа!

От века известно, что если государство неспособно обеспечить правопорядок, люди обращаются к частному насилию. Виллы и поместья в III веке начали приобретать черты укрепленного поселения. Крупные землевладельцы-куриалы, состоявшие в городских и общинных советах, постепенно обзавелись собственными войсками (часто наемными, реже — состоящими из местного ополчения) и даже частными тюрьмами.

В исторических трудах «частные войска» зачастую характеризуют как общественную самооборону. В ряде случаев это, несомненно, так и было: наемные головорезы под водительством местного босса защищали арендаторов, колонов и соседей. Но эти же отряды могли захватывать земли, угрожать крестьянам и конкурентам. Так многие территории Римской империи фактически выходили из-под власти государства и закона. Так сближалось положение рабов-сервов и свободных крестьян, так складывался класс зависимых земледельцев, вынужденных платить за защиту.

Рядом с хозяйствами колонов на арендуемых землях работали зависимые земледельцы. Эти свободные и полноправные римские граждане были членами местной общины, но постепенно попадали в зависимость к более крупным землевладельцам, сначала неформальную.

Крестьяне, свободные и полусвободные, искали покровительства крупных латифундистов, потому что те могли укрыть клиентов от грабежей, поборов и воинской повинности. Такое покровительство, или патронат, патроциний (patrocinium) стоило им остатков свободы. Патроциний в Италии, Галлии и Испании выражался в том, что крестьянин передавал свои угодья патрону-землевладельцу, который затем ему же и отдавал эти земли в аренду, в качестве временного держания (т. н. precario).

Сделка была выгодна обеим сторонам: покровитель мог уплатить взятку или отступное за «свободного» работника, мог защитить от захвата земли, разбойников и любезных соседей, порой немногим отличавшихся от бандитов.

Земледелец, находящийся под защитой и покровительством, ставил на своих полях камни с надписью, гласящей, что это хозяйство находится под патронажем такого-то магната. Видная отовсюду крупная надпись могла спасти от вымогательства или грабежа, связываться с частными армиями олигархов чревато — найдут и выпотрошат. Патрону же эта система была выгодна, так как увеличивала площадь имения; как мы помним, главной ценностью тогда была земля.

Здесь мы вновь наблюдаем расхождение между Западом и Востоком: на Востоке колонат был распространен куда меньше, а против патроната власти приняли действенные местные законы. Да и сам патронат отличался от западного: патронами порой выступали армейские подразделения, за мзду защищавшие крестьян от преступности и напора сборщиков налогов.

Восхитительно, не правда ли? Вообразите, что какой-нибудь колхоз на Тамбовщине обращается за помощью в ближайшую мотострелковую часть: мы вам поставляем говядину и масло для столовой, вы же отстреливаете бандитов и гоняете налоговых инспекторов!

Разумеется, цезари издавали законы, пытаясь ограничить патронат, но ни один западный император не покушался на эту систему и не пытался ее ликвидировать на корню. Самым радикальным оказался совершенно беспомощный смехотворный закон, повсеместно упраздняющий понятие патрона — нет слова, нет и патроната...

Грозные указы императоров ничего не изменили, и принцепсы в конце концов решили вовсе позабыть о проблеме. Отправить под сукно. Так было спокойнее и безопаснее, ибо самыми жестокими угнетателями-патронами были богатейшие и влиятельнейшие люди империи.

В свою очередь почти не знавшие патроната Северная Африка, Палестина и Сирия благоденствовали; неплохо жили и земледельцы Анатолийского полуострова.

Запад же стремительно катился по наклонной плоскости.

Тиберий Август говаривал, будто управлять империей — все равно что держать волка за уши. Как мы упоминали, в III веке лишь двум императорам-везунчикам удалось умереть своей смертью.

С пресечением династии Северов череда убийств и предательств в верхушке Римской империи принялась набирать обороты. Высшим приоритетом жизни принцепсов становится физическое выживание — предать и убить мог самый доверенный соратник, близкий друг или родственник. Недоверчивость и подозрительность теперь являются профессиональными качествами правителя Римской империи.

Узурпаторы всегда нуждались в поддержке значительной части армии, а посему императору приходилось следить за армейскими настроениями и доверять командование лишь тем, кто доказал абсолютную лояльность. Однако прежние заслуги приближенных и солдатские клятвы верности не избавляли правителя от опасности, исходившей от армии. Любая попытка сократить армию могла ускорить если не мятеж, то появление очередного узурпатора, которому для успеха достаточно было пообещать уволенным вновь принять их на службу.

Всеобщий страх царил и среди приближенных к трону, приводя к «превентивным убийствам»: Коммода, Каракаллу и ряд других императоров прикончили люди, полагавшие, что им грозят репрессии.

Каждая новая насильственная смерть правителя, каждый новый мятеж узурпатора означали следующий виток перманентной гражданской войны и сотни, если не тысячи, смертей. Смертью грозило императору поражение в войне с иностранным противником. Смертью грозил всякий, мысленно примеривший пурпур и считающий, что уж он-то удержится у власти. При Констанции II казнить могли лишь за то, что у человека нашелся отрез пурпурной ткани, размера которого хватило бы для императорского плаща. Безумие нарастало и усугублялось.

Страх лишал императоров понимания своей роли в государстве. Их мысли занимали не государственные дела, а удержание власти. После раскрытия заговора, истинного или мнимого, и даже после восхождения нового цезаря на престол начинались массовые чистки при дворе и в армии. Убивали потенциальных наследников, политических соперников, убивали их соратников, клиентов и родню. Страх от императора передавался военным и чиновникам, потому что они точно так же опасались своих сослуживцев и подозревали их в коварных замыслах.

От Палатинского дворца в Риме до низовых канцелярий, от ставки командующего до палатки центуриона все интересы сосредоточились на сиюминутных целях и пустых амбициях, на богатстве и влиянии, на уничтожении конкурентов. Честность и компетентность перестали быть инструментами достижения личного успеха, их заменили умение ликвидировать соперника, нанеся удар первым, и обогатиться, не гнушаясь самыми предосудительными методами.

Римская история видела немало неприятных, эгоистичных и жестоких людей. Это было не ново. Однако теперь столь вопиющее поведение сделалось массовым и считалось нормой.

Вероятно, если бы Римской империи грозил уничтожением близкий и мощный противник, наподобие Карфагена, отношения в обществе вынужденно бы оздоровились.

Но такого противника пока не наблюдалось — империя по-прежнему была сильнее любого потенциального противника, удары варваров по северным рубежам существенного урона не наносили, а войны на Востоке были явлением таким же привычным, как дождь, малярия или понос. Не было катастрофических поражений, способных консолидировать нацию, как во времена Ганнибала.

Прошло очень много времени, прежде чем империя столкнулась с последствиями неэффективности, коррупции и грязи, пропитавших и отравивших ее организм.

Рим вынужденно сосредоточил армии на востоке, и его варварские противники в Европе получили свободу рук. Именно в этом контексте надо рассматривать все, что произошло в правление императора Деция (249-251) и в последующие страшные годы, когда империя фактически распалась.

Прежде неприятели Рима могли добиваться локальных успехов, но империя, мобилизовав наличные ресурсы, легко сводила эти достижения к нулю. С одним грозным врагом Римская империя справилась бы и теперь, однако практически одновременно с возвышением сасанидской Персии за Рейном и за Дунаем начинают формироваться новые племенные союзы алеманнов, франков и других германских народов — союзы непрочные, но от того не менее опасные! В 240-250-х годах произошло несколько серьезных алеманнских нападений на римские территории, а обычных набегов было без числа.

Зимой 250 года войско из карпов и готов пересекло замерзший Дунай и вторглось в Мёзию. Варварами командовал рикс по имени Книва, его орда захватила г. Филиппополь (ныне Пловдив) в самом центре Балканского полуострова, вырезала население и осталась там зимовать. Весной Книву отбросил наместник Верхней и Нижней Паннонии Требониан Галл.

Император Деций летом 250 года присоединился к армии, и одно время казалось, что римлянам удалось решить «готскую проблему». Но после начальных побед римского войска у Никополя в 251 году Требониан Галл изменнически погубил римскую армию, по сговору с готами заведя ее в болото.

За недолгое время, пока Деций носил пурпур, он сумел завершить проект ремонта и восстановления дорог и пограничных крепостей, чему свидетели мильные камни, установленные на римских трассах от Сирии до Британии. Нет сомнения, что проживи Деций подольше, он укрепил бы империю реформами. В годы своего правления ради борьбы с коррупцией Деций ввел цензуру (нечто вроде госконтроля), несколько обуздал армейскую вольницу и даже укрепил авторитет сената. Подобно Филиппу Арабу, Деций пытался опереться на традиционные римские ценности и римскую религию, для чего затеял борьбу с восточными и чужеземными богами, от Солнца-Элагабала до германских Вотана и Доннара.

Христианство, можно сказать, попало под эту кампанию: в 251 году император издал эдикт о преследовании христиан во всей Империи — это был не целенаправленный антихристианский акт, другим не-римским культам досталось не меньше.

Стычки, бои, сражения... В одном из таких боев «местного значения» у Береи в районе Добруджи и был убит Деций Траян. Историк Аммиан Марцеллин сообщает:

Деций стал первым (но не последним) цезарем, павшим в бою с варварами. Нельзя исключить и его гибель от римского меча, так как предателя Требониана армия мигом провозгласила императором. Новый правитель заключил мир с готами, пообещал врагам большую ежегодную дань, равнодушно наблюдая, как победители опустошают завоеванные земли и уходят за Дунай с добычей и пленными.

И все же на западных рубежах в эти годы произошел перелом в предкритической ситуации, Римская империя восстанавливалась, и последующие императоры закрепили военные и политические успехи Деция.

Прибыв в Рим, император Требониан провозгласил своим соправителем младшего сына Деция, юного Гостилиана. Это создавало видимость преемственности, и вдобавок сын популярного императора мог служить некой гарантией от переворота или солдатского меча... С другой стороны, законный наследник Гостилиан начал представлять опасность, и Требониан, боявшийся переворота, замыслил убийство молодого — ему не было и двадцати лет — соправителя. Его замыслы опередила страшная Киприанова чума, которая унесла Гостилиана.

Эта эпидемия, пронесшаяся по империи в 250-262 годах, погубила бы менее прочное государство. Полагают, что «чума» была занесенной из Ливии геморрагической лихорадкой наподобие недавно поразившей Африку лихорадки Эболы. В грязном и скученном Риме мор уносил до пяти тысяч человек в день. Оценочно, население Римской империи после Киприановой чумы сократилось до пределов времен Октавиана Августа.

В XII томе «Кембриджской древней истории» (1961) содержится предположение, что численность населения империи уменьшилось в III веке примерно с 70 до 50 миллионов человек, то есть почти на треть.

Виновниками мора Требониан Галл объявил христиан. Одновременно император принял единственную известную в то время меру против эпидемии, обеспечив захоронение всех умерших, не исключая бедных и бездомных. В остальном он проявлял поразительную неспешность и даже пассивность, хотя ситуация на границах государства становилась угрожающей.

Требониан Галл недолго носил пурпур. Наместник Верхней Мёзии Марк Эмилий Эмилиан в 253 году отказался выплачивать готам дань, разгромил германцев сначала в своей провинции, а затем за Дунаем, после чего солдаты легионов Мёзии и Паннонии провозгласили его императором. Когда в 253 году в Риме разнесся слух о том, будто Эмилиан идет на столицу, войска в городе «взбунтовались» и, стремясь купить милость нового императора, убили Требониана Галла.

Печально знаменитый Валериан (правил в 253-260 гг.), римлянин знатного рода, восходящего к древней семье Лициниев, был ставленником сената. В соправители он взял сына по имени Галлиен.

Валериан с Галлиеном встали к штурвалу в пик кризиса, когда Римская империя фактически пала, разорванная на части внешними и внутренними врагами. Алеманны постоянно нападали на границы Италии, в Галлию вторглись франки — обленившиеся и деградировавшие пограничные войска организовать сопротивление не смогли.

Одновременно под ударами готов и герулов пало римское владычество на Дунае и на Балканах. Лишь отдельные города пытались обороняться, положившись на крепость своих стен — как, например, уже упоминавшийся Византий, отразивший нападение пятисот лодей герулов.

В провинциях Востока хозяйничал Шапур I. Армения попала в руки персов, о прочих азиатских территориях можно лишь сказать, что власти Рима там больше не существовало, а военачальники, которых август посылал на врага, сами провозглашали себя императорами, оказавшись во главе легионов. Так поступили Эмилиан и сам Валериан, так поступили Ингенуй, посланный в Мёзию, и Постум в Галлии...

Во всем этом хаосе Валериан и его сын Галлиен мужественно пытались восстановить хоть какой-то порядок. Отец и сын разделили между собой сферы управления. Западной частью, включая Италию, должен был управлять Галлиен, восточной — император-отец. Провинции пытались защититься от врага самостоятельно и мало внимания обращали на метрополию, от которой все равно не было никакого толка.

Понимая значение преемственности во внутренней политике, Валериан в 257 году издал очередной эдикт против христиан, угрожая казнями и конфискациями, если они будут отказываться от службы в армии и от исполнения императорского культа. Плодов это новое гонение не принесло, наоборот, христианство продолжало развиваться и завоевывать новых сторонников.

Галлиен, уже имевший опыт сражений с германцами, принял на себя командование рейнской армией, когда началось наступление франков, но затем, в 259 году, изменившаяся ситуация позвала его в ставку в верховьях Дуная, держать границу.

Здесь в нашем рассказе появляется неординарная личность — Марк Постум, галл невысокого происхождения, наместник обеих Германий. Вместе с сыном Галлиена Сапонином он принял командование рейнскими легионами и создал по Рейну настолько прочную оборону, что перешедшие реку франки не сумели ее прорвать со стороны Галлии — то есть не смогли вернуться домой!

Обескураженные варвары двинулись на юг, прокатились по Галлии, ворвались в Испанию, подорвали испанскую торговлю оловом (в результате чего, вероятно, оживился спрос на продукцию корнуоллских оловянных рудников и случился кратковременный подъем экономики римской Британии). В Испании франки сожгли Тарракону, прошли до южного побережья и оттуда на кораблях направились в Африку. Там они и сгинули. Домой никто не вернулся, некому было петь героические песни о великих победах.

А в это время на востоке Шапур полностью оккупировал Сирию и осадил Эдессу. Одновременно в 259 году готы взяли и разграбили города Трапезунд, Никомедию и Никею.

Однако Галлиен прочно удерживал дунайскую границу, а Постум сумел загнать германцев на восточный берег Рейна. За рубежи на Западе можно не беспокоиться, решил Валериан, и в роковом 259 году отправился к Евфрату, навстречу своей печальной судьбе.

Опасность для императора в походе представлял не столько враг, сколько собственные солдаты. Восточные легионы занимались грабежами, порой отказывались исполнять приказы (даже в бою!) и в любой момент могли поднять мятеж. Поэтому совсем не ясно, что именно произошло под Эдессой. В римском лагере буйствовали голод и «моровая язва», легионы привычно во всем обвинили Валериана и потребовали немедленной капитуляции перед персами.

Можно ли верить словам британского историка Эдуарда Гиббона о том, что Валериан попытался подкупить Шапура — вернее, купить для римских войск право отступить? Было ли римлянами дано (и проиграно) генеральное сражение под стенами Эдессы? Неизвестно. В любом случае Валериан очутился в персидском плену, а римское войско сложило оружие.

Валериан в цепях прошел за шахиншахом Шапуром I Сасанидом, и тот, садясь на коня, поставил ногу на спину римского принцепса — позор вселенского масштаба! Лактанций сообщает, будто Шапур приказал влить в горло пленнику расплавленное золото, содрать кожу и, набив соломой и навозом, сделать чучело — военный трофей. Впрочем, другие авторы, не столь поэтичные и не столь ангажированные, сообщают, что император Валериан умер от полученных в бою ран.

Когда франки прорвали оборону по Рейну, с востока пришла весть о пленении Валериана персами. Обстоятельства вынудили Постума действовать независимо. В 259-260 годах этот командующий рейнской армией взял власть в свои руки и объявил себя императором, попутно организовав убийство юного Сапонина, сына Галлиена, а также его опекуна, обладавшего полномочиями в прирейнских областях.

Вскоре под властью Постума оказались германские провинции и вся Галлия. Со временем к ним добавились Британия и значительная часть Испании. Уникальный случай среди узурпаторов, сколь-нибудь долго сохранявших власть: Постум не пытался нанести поражение Галлиену и вообще не нападал на имперские войска. Вместо этого он стал оборонять границу и сражался с римлянами, лишь когда те на него нападали.

Режим Постума принято называть «Галльской империей». Постум и его преемники в течение почти 15 лет вели себя как законные владыки всей империи и даже каждый год назначали консулов, хотя Галлиен в Риме делал ровно то же самое. Должности при правителях Галльской империи со столицей в городе Колония Агриппина (ныне Кёльн) занимали галло-римские аристократы. Казалось бы, удачливый узурпатор должен идти до конца, то есть взять Рим — но этого не сделали ни Постум, ни его преемники. Ни один из шести или семи императоров этого «виртуального государства» не умер своей смертью, зато Галльская империя разбила варваров и отстояла рейнскую границу.

Распад Римской империи в III веке

В Риме это оценили: после разгрома Галльской империи ее последнего императора не стали казнить и ограничились тем, что провели в цепях во время триумфа.

Что произошло дальше? Около 261 года империя навсегда потеряла упоминавшиеся Декуматские поля — клин германских земель между Рейном и Дунаем, находившийся во власти римлян с начала I века. Это не было варварским завоеванием, просто правитель Галльской империи Постум вынужденно отозвал из региона войска «для более важных задач». Он понимал, что без подкреплений Декуматские поля не удержать — и осознавал, что подкреплений не получит.

На Черном море практически весь III век правили бал готские пираты: германцы быстро и успешно освоили мореплавание. Они несколько раз высаживались в Малой Азии, захватывая и разрушая богатые города побережья. Затем варвары через Дарданеллы вышли в Эгейское море и больше не ограничивались атаками по побережьям. Пали Трапезунд и Халкидон, пал Эфес со своим знаменитым храмом Дианы, были захвачены Афины, Аргос и Спарта. Сопротивления готам никто не оказал: римских войск в этих регионах попросту не было.

Набеги готов на территории Римской империи в III веке

В 269 году готы отправили на завоевание 2000 (по другим данным, 6000) кораблей и высадились в Македонии. Такого нашествия римляне еще не видели.

Войны, голод, чума — это не полный перечень несчастий. В 262 году Римскую империю потрясла еще одна, совершенно непредвиденная катастрофа:

«Земля на много дней покрылась мраком. Были слышны раскаты грома, но это гремел не Юпитер, а грохотала земля. Во время этого землетрясения было поглощено много зданий с их обитателями, многие умерли от страха. Несчастье это было еще более тяжелым в городах Азии. Земля тряслась и в Риме и в Ливии. Во многих местах в земле образовались расщелины, причем во рвах появилась соленая вода. Много городов было затоплено морями»,

— сухо пишет Требеллий Полион, нелицеприятный биограф Галлиена.

Пожалуй, это было самое мощное землетрясение в Средиземноморском регионе за две тысячи лет и, разумеется, оно оказало дополнительное деморализующее воздействие на армию и граждан.

Современники называли 260-е годы «временем тридцати тиранов»: столько «императоров» появилось и исчезло на разных территориях империи! О Галльской империи мы уже говорили, но были попытки создать Дунайскую империю, а на Востоке от Рима отделилась Пальмира, восточный торговый город, население которого составляли купцы-караванщики. Та самая Пальмира, что была изображена на советском учебнике античной истории и за которую в 2016-17 годах нашего столетия вели ожесточенные бои армии Сирии и военный контингент России.

В состав Римской империи Пальмира вошла при императоре Адриане, наделившем ее италийским правом и дал название Hadriana Palmyra. Когда в 259 году исчезла власть Рима на востоке, город решил самостоятельно обороняться от персов. Городское собрание под руководством местного уроженца Септимия Одената организовало ополчение из граждан и остатков римского гарнизона. Отразив нападение, Оденат сам атаковал персов, а затем пальмирская армия вторглась в Месопотамию и, выгнав персидские войска из нескольких городов, дошла до самого Ктесифона, столицы Персидской империи.

Разодранная на три части Римская империя достигла низшей точки падения. Отсюда было лишь два пути — наверх или в историческое небытие.

Сын Валериана и наследник пурпура, император Галлиен (253- 268) хорошо это понимал. В целях «сохранения лица» он признал фактическую независимость Пальмиры и даровал Оденату ничего не значащий, но гордый титул «вождя Востока». Избавившись таким образом от «пальмирской проблемы» и освободив руки, Галлиен приступил к стремительным и эпохальным реформам.

Прежде всего — к переустройству армии, которая, будем честны, прогнила насквозь и была неспособна выполнять задачи обороны страны.

   ●  194 г. — Север разбивает и предает смерти Песценния Нигера.

   ●  195 г. — разрыв между Севером и Альбином, который объявляет себя августом.

   ●  197 г. — Клодий Альбин терпит поражение и гибнет при Лугдуне (совр. Лион).

   ●  197-202 гг. — кампании Севера по приведению Востока в покорность.

   ●  218 г. — Сторонники Элагабала, провозглашенного императором в результате мятежа, наносят поражение Макрину, который вскоре гибнет.

   ●  222-235 гг. — попытка узурпации, совершенная Таврином, в Сирии.

   ●  234 г. — Максимин Фракиец провозглашен императором войсками в Паннонии.

   ●  235 г. — Александр Север убит взбунтовавшимися солдатами на Рейне.

   ●  235-238 гг. — попытки узурпации, предпринятые на Рейне Магном и Квартином.

   ●  238 г. — Гордиан I и его сын поднимают в Северной Африке восстание, оба Гордиана гибнут при его подавлении. Выбранные сенатом Пупиен и Бальбин гибнут от рук преторианцев. Максимин вторгается в Италию, неудачно осаждает Аквилею, и его убивают собственные солдаты.

   ●  240 г. — восстание Сабиана в Карфагене.

   ●  244 г. — Гордиан III умирает или гибнет. Префект претория Филипп (Араб) провозглашен императором.

   ●  244-249 гг. — попытки узурпации: Марка — в Сирии, Сильбаннака — в Германии и Спонсиана — в Паннонии.

   ●  249 г. — Деция провозглашают императором, он наносит поражение Филиппу и убивает его на севере Италии. Узурпатор Иотапиан терпит поражение в Сирии.

   ●  250 г. — неудачная попытка узурпации со стороны Юлия или Приска на востоке и Валента в Риме.

   ●  253 г. — Эмилиан поднимает восстание на Дунае. Он одерживает победу над Требонианом Галлом и убивает его, но через несколько месяцев его убивают собственные воины. Узурпация Урания Антонина.

   ●  253-259 гг. — неудачная попытка узурпации, предпринятая Мареадом в Сирии.

   ●  258 г. — узурпатор Ингенуй поднимает восстание на Дунае.

   ●  260 г. — волна узурпаций в связи с пленением Валериана, в том числе: узурпация Регалиана в Иллирике, Валента в Македонии, Постума в Галлии, Регалиана на Дунае, Макриана, Квиета и Баллисты на Востоке и другие — в Египте, Италии и, возможно, в Африке.

   ●  261 г. — Макриан терпит поражение от армии Галлиена и гибнет, Квиет убит Оденатом, который принимает титул дукса и «повелителя Востока». Валент поднимает восстание в Македонии, попытка узурпации наместника Египта Муссия Эмилиана.

   ●  265 г. — Галлиен нападает на Постума.

   ●  267 г. — военачальник Ауреол восстает против Галлиена.

   ●  268 г. — Галлиен убит, Ауреол терпит поражение и гибнет.

   ●  272 г. — Аврелиан одерживает победу над Зенобией.

   ●  275 г. — убийство Аврелиана. Тацит провозглашен императором.

   ●  276 г. — Тацит убит, ему наследует Флориан. Проб поднимает восстание, восточные легионы провозглашают его императором. Флориан убит своими людьми.

   ●  280 г. — попытка узурпации Боноза и Прокуда.

   ●  281 г. — попытка узурпации Сатурнина.

   ●  285 г. — Диоклетиан одерживает победу над Карином.

   ●  286 г. — Караусий поднимает восстание в Британии.

   ●  296 г. — Констанций разбивает Аллекта и отвоевывает Британию.

   ●  298 г. — подавлен мятеж Домициана в Египте.

Каждая строка этого списка дышит смертями и разрухой. Пахнет большой кровью.

Три причины кризиса империи нам уже известны. Первая — прекращение завоеваний и притока богатства извне, то есть изменение стратегической ситуации и переход империи к стратегической обороне. Вторая — упадок сельского производства, основанного на рабском труде, развал финансовой системы и сжатие рынков. Третья — кризис управления, который привел к обрушению внутреннего порядка империи, все еще пытавшейся управлять огромными территориями как полисным государством.

Есть и четвертая причина фактического распада Римской империи в III веке. Она заключается в том, что исчезло равновесие между нищающим Западом и динамичным, традиционно богатым Востоком. Кризис рабовладения закономерно поразил в первую очередь Запад, где этот способ производства пророс во все поры общества и обусловил громадную разницу в экономическом развитии с Востоком.

В культурном отношении слава Запада тоже была на ущербе: главным языком литературы и философии еще при Марке Аврелии стал не латинский, а греческий.

На Востоке вызревали новые богатства, знания, технологии, новые религии, и прежде всего христианство. Все эти перемены, увы, вовсе не отражались на политической структуре Римской империи! Сенат примерно на треть состоял из греков родом из эллинизированных городов Востока, но он постепенно утрачивал власть, а на имперских верхах после Филиппа Араба (244-249) представителей азиатских и африканских провинций не появлялось вовсе.

Выходило, что самые богатые, самые культурные и урбанизированные регионы были отстранены от участия в государственном управлении. Пока у сената оставалась возможность выбирать императоров, он назначал землевладельцев латинского Запада, чему примером испанец Бальбин и римлянин Тацит, последние сенатские выдвиженцы III века. Запад был фундаментом мира классической античности и основой римской экспансии. Романизация Запада — это землевладельческий класс, проживающий в городах, устроенных по римскому образцу, это латынь, из официального языка становившаяся разговорным и смешивающаяся с местными диалектами.

Именно на Западе латинский язык стал поначалу среди чиновников, а затем и среди народа основным разговорным. Но прежде всего романизация — это перенос рабовладельческой экономики римской Республики на завоеванные и колонизированные земли Запада, где до римлян царил родоплеменной строй. «На этой расчищенной от архаичного прошлого социальной почве римское рабовладение в его самой жесткой и окончательной форме натурализовалось, принялось и зацвело», — утверждает историк экономики Перри Андерсон.

На Востоке, где основным языком оставался греческий, картина была принципиально иной. Здесь римское завоевание наложилось на богатую и развитую эллинистическую цивилизацию, к моменту прихода римлян тут процветали крупные и богатые города, в окрестностях которых проживали фермеры и знать. Здесь, на Востоке, действовали унаследованные от былых монархий управленческие и общественные структуры.

Римские завоеватели не стали ничего ломать, а рационально приспособили эти структуры к своим нуждам. Поэтому не на Востоке, а именно на Западе полностью раскрылись противоречия рабовладения. Это архаичное, негибкое, окаменелое устройство общества пришло к своему логическому завершению именно на Западе, где его не сдерживало предшествующее развитие или альтернативные формы общественного уклада. «Там, где среда была наиболее чистой, симптомы были наиболее острыми»[22].

Неудивительно, что более всего упадок коснулся царства рабовладельческого производства — территорий Италии и нескольких северных европейских провинций, опустошаемых гражданскими войнами и набегами, в особенности Галлии, Белгики и Нижней Германии. Говоря о Галлии, Мамертин в начале IV века сообщает об опустевших регионах, заброшенных полях и виноградниках, о болотах и лесах там, где прежде были засеянные поля.

Папа римский Геласий в V веке писал, будто в Эмилии, Тоскане и соседних провинциях Италии население почти вымерло, а последующие события показали, что это было лишь началом трагедии древней италийской земли.

И — какой контраст! — в Британии, на Ближнем Востоке, в центральных провинциях Северной Африки (в особенности в Нумидии, Бизацене и Проконсульской Африке) в III и IV веках растет как население, так и производство.

Расхождение в уровнях экономического развития западных и восточных земель было разительным. Экономическим центром обновленной империи, обогащенной романизированными землями, стали восточные и африканские провинции. Богатство одних регионов компенсировало упадок других, и получается, что, хотя центральные и западные провинции поразил упадок, «в среднем» империя жила в довольстве. Если угодно, «общий градус по больнице» был вполне удовлетворительным.

Дело в том, что на Востоке соотношение сил государства и знати было совсем иным, чем на Западе, а потому Восток оказался гораздо устойчивее политически и экономически.

На Востоке свободные деревни чаще ухитрялись сохранять общинную независимость, было широко распространено мелкое и среднее землевладение. Здесь рабский труд не прижился в качестве всеобщей основы производства, в отличие от Галлии, Испании и Италии. Не укоренился и патронат, хотя впервые он появился в Египте. Налоговое бремя Востока было традиционно легче западного.

Рабов на Востоке было не меньше, чем на Западе, но их эксплуатировали в ремеслах и в домашнем услужении, а не в сельском хозяйстве. Еще одно отличие: если на Западе основное сельское производство сосредотачивалось в крупных хозяйствах, принадлежащих большей частью сенаторским и аристократическим семьям, сложно переплетенным семейными и родственными узами, то на Востоке сельские землевладельцы были средними собственниками, «индивидуальными предпринимателями», переводя в современные термины. Они зачастую жили в городах, обладали меньшими активами, не были связаны с имперским центром власти (сохраняя лояльность ему) и не основали ни одной императорской династии.

Именно эта независимая страта средних хозяев после кризиса III века стала оплотом имперской администрации Востока, и именно она стала поставлять империи кадры бюрократии, а потом и константинопольского сената.

Как мы недавно говорили, с середины III века императоры и высшее офицерство все чаще были выходцами из дунайско-балканских провинций, то есть из Паннонии, Далмации и Мёзии. Поднявшие империю из праха Деций, Клавдий Готикус, Аврелиан и Проб, блестящий реформатор Диоклетиан, решительный Констанций Хлор, упорный Галерий, Иовиан, способный и терпимый основатель династии Валентиниан, победитель вандалов и реорганизатор римского права блистательный Юстиниан, а также многочисленные командующие римскими армиями, — всех этих людей в наше время назвали бы «иллирийской хунтой».

Одно из объяснений «иллирийского феномена» состоит в том, что Паннония и Далмация подобно стратегическому мосту связывали восточную и западную части империи. Через эту зону неизбежно проходили все войска, двигающиеся по оси восток-запад. Паннония имела большое значение для исхода множества гражданских войн, разъедавших империю. Кто владеет стратегически важной областью, тому нетрудно приблизиться к имперской власти, в том числе высшей.

Паннония, Далмация и Мёзия позднее других подверглись романизации и переходу к сельскому хозяйству, основанному на виллах магнатов. Рабовладельческое производство тут приживалось с трудом, аграрные структуры походили на восточные, а не западные. Соответственно, их гораздо меньше затронул кризис III века.

Политически же регион был тесно связан с Римом: здесь говорили только по-латыни, а греческого не знали вовсе. Это была грубая и некультурная окраина латинской цивилизации, но именно там сохранился утраченный метрополией «имперский дух» прежнего Рима. Ментальность хозяев Вселенной, способная позвать в бой и принести себя в жертву на алтарь отечества — во имя сената и народа Рима!

Захват императорского трона выходцами с Дуная и Балкан отражал смещение римской политической системы из Италии к провинциям и, прежде всего, на Восток. Этот сдвиг в конце концов позволил сохранить единство и латинский характер государства. Иллирийские императоры отодвинули окончательное падение Западной Римской империи на добрых сто пятьдесят лет.

Как некогда внутренний кризис и столетие гражданских войн поглотили Республику, так катастрофа III века уничтожила созданную Октавианом Августом систему принципата. От прежнего государства не осталось почти ничего, кроме некоторых традиционных структур, да, пожалуй, названия. К концу III века изменилось само содержание, глубинная суть посткризисной империи.

Строго говоря, в III веке Римская империя пала — подобно тому, как пала Республика в I веке до н. э., — а затем последовала ее «пересборка» на новых основах.

Прологом к этой пересборке становится замена «принципата» «доминатом». Это произошло в конце II — начале III века. Вначале отдельные императоры, а затем все правители империи, начиная с Аврелиана, начали объявлять себя dominus et deus и насаждать восточные церемониалы падения ниц при появлении императора — proskynesis. Прежде словом dominus раб называл хозяина, а низший — высшего. Теперь этим словом принялись называть императора-бога. Любой человек, применяя эту словесную формулу, объявлял себя рабом императора (как впоследствии и рабом Божьим в христианской традиции).

Новый титул впервые пытался ввести сын Веспасиана, непопулярный Домициан (81-96). Однажды он начал письмо от имени прокураторов словами «Господин наш и бог повелевает...». Этот эпизод не получил развития и, возможно, вызвал улыбки современников, но через век, при Септимии Севере, эта формула уже становится нормой, а при Аврелиане «Dominus et Deus» — «господин и бог» — официальное и обязательное титулование.

Таково было веление времени и требование высокой политики. Даже императоры Аврелиан и Диоклетиан, известные личной скромностью и неприхотливостью, подчинились политической нужде и сочли необходимыми пышную атрибутику и спецэффекты, поражающие воображение простецов: золотые короны, шитая драгоценными камнями раззолоченная одежда и обувь, масштабные церемонии и запредельно расточительное содержание двора.

(заметка на полях: если вы видели фильм «Клеопатра» от 1963 года, учитывайте, что показанная там роскошь Рима более принадлежит эпохе Диоклетиана, а не куда более скромным и спартанским временам Юлия Цезаря)

Рим не выказал удивления: с обожествлением высших должностных лиц он был знаком еще в эпоху Республики, когда консул-триумфатор появлялся в одеждах Юпитера Капитолийского и выкрашенными красной краской руками и лицом, чтобы больше походить на терракотовую статую воплощаемого божества. К тому же после правления безумного Элагабала и отпетого кутилы Галлиена понятия о том, что такое «причуда», «каприз» и «безумная роскошь», сильно изменились.

Менялись не только публичные церемонии. Династия Северов (правила с перерывами в 193-235 гг.) трансформировала систему имперского администрирования. Италия, ранее привилегированная часть империи, теперь превратилась в рядовую провинцию и облагалась налогами наравне с прочими землями. Об этом и поныне свидетельствует надпись на арке Септимия Севера на Forum Romanum. Грань между Италией и провинциями стерлась не по прихоти императоров, а потому, что, во-первых, Италия утратила приоритетное экономическое значение и, как отмечалось выше, в сравнении с другими областями резко обеднела.

Во-вторых, нужды управления империей повелевали уравнять в правах все ее части и всех жителей, тем самым увеличив число налогообязанных. Эдикт Каракаллы 212 года, юридически утвердивший ситуацию равенства всех жителей империи, римских граждан и провинциалов, логически продолжил дело Септимия Севера.

   ●  В далеком прошлом Республика строго разделяла военную (проконсульскую) и гражданскую (трибунскую) власть. Военный или гражданский imperium (право действовать от имени государства) при Республике был временным и выборным, причем действовал лишь за пределами померия[23]. Империй наделял военными полномочиями консулов и преторов, а также некоторых низших магистратов.

   ●  Принципат, ранняя форма монархии, изменил эту практику. Принцепсу, «первейшему», начиная с Октавиана Августа, принадлежала реальная высшая гражданская и военная власть, соединявшая несколько магистратур. Республиканское устройство существовало, но, поскольку важные выборы теперь регулировал принцепс, со временем от прежней Республики осталась пустая форма, видимость, не несущая никакого смыслового наполнения. Политическое значение сената, комиций, магистратур (кроме цензоров) снижалось год от года.

   ●  Принципат еще сохранял республиканские черты. Например, император не имел права облагать налогами. В эпоху принципата сенат и народ — теоретически — наделяли императора полномочиями. Фактически роль народа была формальной, а армия с самого начала желала сказать при выборе императора свое слово.

Император Диоклетиан — любимец историков. Этот здравомыслящий иллириец, настоящий управленческий гений, отыскал решение, прервавшее череду временщиков, подсаженных на трон солдатскими руками, и сумел управиться с жесточайшим кризисом, погубившим старую Римскую империю.

Во времена, когда всякий действовал исключительно в своих интересах и любая подлость была позволительна, Диоклетиан проявил немалое упорство и даже принципиальность. Этот император настолько не похож на своих предшественников и наследников, что историки, век за веком, ищут некую тайну, окутывавшую столь непростую личность.

Диоклетиан, сын безродного вольноотпущенника, начавший службу простым солдатом, при рождении около 245 года носил имя Доклий, затем Валерий Диокл. Родом он был то ли из Иллирии, то ли из Далмации. Низкое происхождение в те времена не слишком мешало карьере, но и не помогало, так что служебные успехи будущего императора следует отнести исключительно на счет его выдающихся способностей.

При Аврелиане, в год уничтожения Галльской империи, Диоклетиан в возрасте тридцати с небольшим лет служил крупным администратором в Галлии. При императоре Каре он трудился в должности (283-285) наместника провинции Мёзия в Нижнем Подунавье. После гибели Кара Диоклетиан становится начальником доместиков, то есть дворцовых войск.

Здесь начинаются необъяснимые загадки — или то, что мы считаем таковыми. Впрочем, загадки эти скорее всего были вполне прозрачны для современников будущего августа.

Предшественник Диоклетиана император Марк Аврелий Кар (282-285) погиб в персидском походе. Его убила то ли болезнь, то ли молния, ясности в этом нет. В «Истории Августов» Флавий Вописк приводит письмо Юлия Кальпурния. Этот человек состоял в должности «обслуживающего память» императора, то есть секретаря. Итак, Кальпурний сообщает о событиях октября 284 года:

Далее автор передает разнесшийся слух о том, будто Кар хотел идти дальше рокового Ктесифона и был поражен молнией за то, что горделиво возжелал перейти назначенные судьбой пределы.

Кара в персидском походе сопровождал его сын и соправитель (в ранге цезаря) Нумериан. После смерти отца его, разумеется, провозгласили императором. Из-за бессонных ночей у Нумериана заболели глаза, и он ехал в закрытых носилках. Там, в носилках, его зарезали люди Аррия Апра, префекта стоявших на Босфоре преторианцев. О смерти императора никто не знал: на вопросы о его здоровье Апр отвечал, что видеть императора нельзя, потому что он укрывает свои больные глаза от ветра и солнца.

Когда от трупа пошел запах, убийство раскрылось. «Тогда все бросились на Апра, чья интрига не могла уже оставаться тайной, и потащили его к значкам на лагерную площадь». Собрали сход, соорудили трибуну и единодушно, словно по внушению свыше, избрали Диоклетиана, начальника доместиков.

Странность невероятная: вроде бы начальник доместиков в ответе за жизнь императора и должен провести расследование — или, по крайней мере, способствовать ему? Но он поступил иначе.

Когда Диоклетиан поднялся на трибуну, его громко провозгласили августом. В ответ на вопрос о том, как был убит Нумериан, новоизбранный император извлекает меч, клянется, что не имеет отношения к убийству и, указав на префекта претория Аррия Апра, закалывает его со словами: «Вот виновник смерти Нумериана!».

Тёмное дело, мистер Холмс! Факты таковы:

   ●  Тело императора Кара сожжено вместе с палаткой якобы паникующими слугами, причины смерти неясны.

   ●  Его наследник убит при крайне загадочных обстоятельствах.

   ●  Организатор убийства ликвидирован прежде, чем сумел дать показания.

   ●  Шеф доместиков при этом ничего не знал и не ведал.

Конечно, об этой удивительной череде смертей (которыми, возможно, дело не ограничилось, ведь исполнителей тоже следовало убрать) ходило много слухов. Но люди осторожные предпочитали не задавать опасных вопросов о тридцативосьмилетнем Диоклетиане, неформальные власть и влияние которого несомненны хотя бы потому, что императором был назван именно он.

Каким бы насильственным и наглым ни был переворот, он, чтобы увенчаться успехом, должен носить черты законности. Чтобы восточная армия поддержала нового императора, ему требовалось хотя бы номинально принадлежать к династии Кара. Без долгих раздумий Диоклетиан прибавил к своему родовому имени Валерий имя Аврелий, которое носили его предшественники на императорском троне Клавдий II, Проб и Кар с сыновьями.

Еще в Галлии некая друидская жрица предсказала суеверному Диоклетиану, будто он станет императором, убив кабана (лат.. aper). Заняв высокое положение, он принялся смеяться над странным пророчеством, а затем перестал об этом говорить. Тем не менее на охоте он всегда, как только представлялась возможность, сам убивал кабанов.

Флавий Вописк, чей дед был лично знаком с Диоклетианом, замечает: «В душе его всегда жила жажда императорской власти, и об этом знали Максимиан и мой дед».

Другой сын Кара, цезарь по имени Карин, правивший Западом, узнав о смерти отца и брата, старательно добивался трона и дал ряд сражений Диоклетиану. В последней битве, которая происходила под Мартом в июле 285 года, он был побежден и пал — либо убит одним из своих офицеров. Последнее заключение выводят из того факта, что поражение и смерть Карина не испортили карьеру его сторонника, префекта претория Аристобула: Диоклетиан оставил его в прежней должности, а впоследствии даже сделал проконсулом Африки и префектом Рима.

Не исключено, что, прав историк IV века Аврелий Виктор, писавший:

Надо полагать, император знал, о чем говорил.

В любом случае оппозиции Диоклетиану более не существовало. Внук раба и сын вольноотпущенника получает в свои руки Римскую империю — униженную, слабую, разобщенную, нищающую, но всё-таки империю!

Диоклетиан с самого начала не пошел стандартным путем «солдатского императора», обреченного мечу или яду. В соправители он призвал своего друга Максимиана, сослуживца по штабу императора Проба, наделил его титулом цезаря (для начала) и объявил своим братом. Неизвестно, где находился Максимиан во время смерти императора Кара и цезаря Нумериана. Мгновенное (после победы над Карином) возведение Максимиана в ранг цезаря и последующее безграничное доверие Диоклетиана навели некоторых историков на мысль о том, что действия друзей исходно были согласованы. Итак, 1 апреля 285 года Диоклетиан назначил Максимиана соправителем. Дополнительно император объявил, что через 20 лет они с Максимианом сложат с себя власть и передадут трон другим избранникам. Никто этому, разумеется, не поверил — что за глупости?!

Дуэт Диоклетиан — Максимиан похож на архетипическую пару из доброго полицейского и злого полицейского. Диоклетиан, незаметный блондин с мелкими, мягкими чертами лица, предпочитал действовать убеждением и не жаловал насилие (возможно, считая его слишком затратным и неэффективным методом). Он не раз корил Максимиана за свирепость и ставил ему в пример печальный случай Аврелиана, которому следовало бы оставаться полководцем, а не лезть в государи.

Историк IV века Евтропий лаконично сообщает: «Диоклетиан был хитрым, но проницательным, очень острого ума и суровостью своей пытался подавить чужую злобу». О Максимиане Геркулии он пишет: «Геркулий был явно жесток и нелюбезного нрава, даже лицо его выражало свирепость. Следуя своей природе, он во всем поддерживал Диоклетиана самыми суровыми советами».

Грубый, малообразованный, агрессивный, «нелюбезного нрава», Максимиан предпочитал размышлениям действие и был нерассуждающей, фантастически эффективной военной машиной в человеческой ипостаси. Неясно, каким образом Диоклетиан добился того, что этот энергичный человек и умелый воин, амбициозный и нетерпимый, стал на редкость преданным соратником и соправителем.

Первое, что сделал Максимиан — взвалил на себя неотложные дела и тем самым дал Диоклетиану время и возможность действовать. Самой критической была проблема Галлии, где полыхало восстание багаудов, да к тому же алеманны и бургунды вновь прорвали рейнскую линию обороны. После подготовки похода в июле или августе 285 года Максимиан отбыл в Галлию.

Евтропий рассказывает о багаудах следующее: это были шайки бунтующих крестьян во главе с вождями Элианом и Амандом, а для умиротворения Галлии Максимиану хватило нескольких сражений. Вероятно, он преуменьшает опасность, так как мятежи багаудов случались и ранее, кроме того, они сотрясали Галлию и Испанию и в последующие два века.

Теодор Моммзен пишет:

Кем бы ни были багауды, крестьянами-партизанами или обычными разбойниками, о «нескольких сражениях», которых якобы хватило Максимиану для наведения порядка, нет и речи. Для умиротворения багаудов цезарю пришлось стягивать легионы из Греции, с Востока и из Италии. Галльские и восточные легионы соединились у подножья Пеннинских Альп (ныне итальянский Пьемонт) и оттуда вошли в Галлию. Убивали сначала всех сочувствующих багаудам, потом всех подозрительных, а потом — просто всех. Однако в открытый бой легионы пока не вступали: выяснилось, что среди легионеров многие жалеют мятежников. Солдат, заподозренных в сочувствии или пособничестве, Максимиан без раздумий казнил, и казней было немало: порой по 200-300 человек разом.

Стоял сентябрь, время сбора урожая, и в ход шла тактика выжженной земли, которая не позволила бы хорошо знавшему местность противнику спрятать продовольствие и припасы. Из выживших в этой резне галлов немногие встретили весну, многие тысячи погибли голодной смертью.

Затем армия Максимиана разбила багаудов при Куси, на территории Северной Галлии, почти на рубежах Белгики. Те отступили в хорошо защищенную крепость, но голодом их принудили к сдаче. С мятежниками поступили как обычно: часть убили, а часть продали в рабство с полным запретом освобождения проданных и их детей. За эту победу Диоклетиан в 286 году даровал Максимиану титул августа.

Триумфа за победу над собственными гражданами не полагалось, но друзья, поразмыслив как бы обставить дело поприличнее, добавили к своим именам «прозвания» и стали называться Диоклетиан Йовий и Максимиан Геркулий (сын Юпитера и сын Геркулеса).

Тогда же, весной 286 года, Диоклетиан впервые формально разделил империю. Соправителю он отдал Запад — Италию, Галлию, Британию, Испанию, Африку, а себе оставил Восток — Грецию с Македонией, Фракию, Малую Азию, Сирию и Египет. В качестве резиденции Диоклетианн выбрал Никомедию на побережье Мраморного моря. В этих местах в 183 году до н. э. покончил с собой Ганнибал, которому грозила выдача Риму...

Максимиан сделал генеральной штаб-квартирой Медиолан, а потом перебрался в Равенну.

И тут новоявленный август совершил огромную ошибку. Да что там ошибку, это был грандиозный провал Максимиана как политика, и этот неуспех обернулся для Римской империи утратой Британии.

Дело было так. Берега Британских островов уже более десяти лет постоянно грабили франкские и саксонские пираты. С пиратами боролся подчиненный Максимиана по имени Мавсей Караусий, родом из земель между нынешними Остенде и Антверпеном. От низшего солдатского чина он дослужился до dux Armoricanus[24] на галльском побережье и до comes litoris[25] на британском. Караусий командовал дислоцированным в Ла-Манше флотом, успешно бил пиратов и захватил много пиратских кораблей. В 286 году его обвинили в присвоении отнятой у морских разбойников добычи, укрывательстве захваченных пиратов и в двойной игре — якобы он продался налетчикам и покровительствует их бесчинствам, получая в обмен за «прикрытие» долю награбленного. (Заметим, что о Помпее Великом, который в I веке до н. э. якобы покончил с пиратством в Mare Nostrum, ходили аналогичные слухи. Правда, официально обвинить участника триумвирата и могущественного военачальника тогда никто не решился...)

Максимиан начал расследование и на всякий случай сразу отдал приказ об аресте Караусия. Геркулий то ли позабыл, то ли не принял во внимание важное обстоятельство: весь флот пролива находился в руках обвиняемого «пособника пиратов» крайне популярного в войсках. Солдат и моряков совершенно не волновало, виновен он или нет!

Зная характер Максимиана, который сначала казнил и лишь потом задавал вопросы, Караусий, видимо, понял, что оправдаться не сможет. Он занял Булонь, переправился в Британию, возглавил стоявшие там два легиона и пошел на союз с франками. Уничтожив всех сторонников Максимиана в регионе, Караусий (ничего нового!) провозгласил себя августом.

Следующие семь лет Караусий контролировал северо-запад Галлии и берега пролива, был фактическим правителем независимой Британии и даже чеканил монеты — между прочим, лучшего качества, чем Диоклетиановы. Для борьбы с Караусием у империи не было ни флота, ни войск, но и оставлять в тылу опасного врага не следовало. Чтобы публично не признавать утрату Британии с ее серебряными (это же деньги!) и свинцовыми рудниками, Диоклетиан принял соломоново решение публично признать Караусия третьим августом. Тем конфликт и разрешился на время.

Но империя никогда ничего не забывала.

Римская Британия

До сих пор мы говорили о трансформации Римской империи как о глубинном процессе, отдельные выплески которого иногда видны на поверхности исторического океана, а чаще проявляются косвенно. Реформы «солдатских императоров» не были упорядоченными, зато помогли империи выстоять. С воцарением Диоклетиана процесс радикальных реформ стал официальной политикой государства.

Несколько лет изменили буквально всё, от управленческого аппарата до армии и от экономики до отношений в обществе. Многие исследователи экономической истории полагают, что отсчет Средних веков начинается с реформ Диоклетиана, юридически закрепостивших свободное население и положивших начало планированию государственного бюджета и налоговой системе, которая надолго пережила Западную Римскую империю и продержалась несколько веков.

Начали с очевидного: с покровительства богов. В войсках были широко распространены восточные культы Митры и Солнца. Стало быть, покровителем Диоклетиана становится их римский аналог — Юпитер, источник власти императора. Титул dominus в сочетании с deus теперь становится официальным (на что не решился Аврелиан).

Прежний император отличался от прочих знатных лиц лишь пурпуром — обычной красной перевязью верховного военачальника. Диоклетиан же украсил императорское одеяние золотом и каменьями. Невероятная, нарочитая пышность двора земного бога Диоклетиана привела в немалое изумление римских горожан, успевших немало повидать в прежние времена и отлично помнивших бесстыдные оргии Элагабала с пьяными выходками Галлиена. Евтропий верно угадывает цель этой нарочитой театральщины:

Действительно, умопомрачительная роскошь была чисто инструментальной. Скромный в быту, Диоклетиан прекрасно понимал, как методами театра, который римляне так любили и ценили, подчеркнуть божественный характер императорской власти и божественность самой особы императора, и пользовался приемами, хорошо известными в сценографии.

Ранее приближенные императора и должностные лица непрерывно интриговали, устраняя потенциальных соперников, а на высших уровнях власти лишь утроенная бдительность помогала (и то не всегда) спастись от козней конкурентов. Чтобы обезопасить себя, Диоклетиан отгородился от двора сложным этикетом и церемониями, затруднявшими возможные покушения. Сегодня, в XXI веке, недопустимо прикасаться к королеве Британии и это прямое наследие Диоклетиановых установлений.

Былых императоров приветствовали рукопожатием или поцелуем, а Диоклетиан ввел восточный обычай adoratio, включавший коленопреклонение, что затрудняло действия возможного злоумышленника. Такие меры, сохраненные и развитые последующими императорами, привели к тому, что в IV веке узурпации стали явлением менее частым, чем в III веке — императоров стало труднее убить.

Самые проницательные писатели того времени поняли, что принципат мертв и что рождается новая монархия во главе с обожествленным императором, намеренным править самодержавно. Формальное верховенство народа в лице сената было ликвидировано, а граждане (elves) превратились в подданных (subiecti). Император становился высшей исполнительной, законодательной, военной и судебной властью.

Сакрализация императора и абсолютность его власти привели к тому, что от политики отошли даже те 10-15 процентов граждан империи, которые раньше принимали в ней участие. Новый порядок — доминат — просуществовал до самого исчезновения Западной Римской империи.

При всем этом система, созданная Диоклетианом, построена скорее на децентрализации власти. Понимая, что проблемы огромной империи в одиночку не решить, император не пытался успеть всюду и быть одновременно везде и лично. Вместо этого он изобрел схему распределенных полномочий, оставив себе лишь важнейшие решения.

Вначале это была диархия, двойное правление: 1 апреля 285 года империя была поделена на Запад и Восток, стратегические интересы которых примерно совпадали. В системе диархии Рим, который прежде уравновешивал Запад и Восток, уже не требовался как столица и центр власти. Вечный город уступил место Медиолану (а позднее Равенне) и Никомедии, куда Диоклетиан переехал, чтобы находиться поближе к театру боевых действий в Персии. Кстати, сразу после этого прекратились нападения готских пиратов, которые больше не могли прорваться через Дарданеллы, перекрытые имперским флотом.

В 291 году, когда внешние и внутренние неурядицы отошли на второй план, Диоклетиан наконец смог приступить к задуманным преобразованиям. Первым делом он провел глубокую административную реформу и превратил диархию в тетрархию. Император поделил страну на четыре части, из которых двумя правили сам Диоклетиан и его друг Максимин — оба носили титул августа.

Посовещавшись в Медиолане, друзья выбрали еще двух императоров-цезарей, Констанция Хлора и Галерия Максимиана. Теперь у каждого августа был помощник (и заместитель), цезарь. Цезарем Диоклетиана стал Галерий, а цезарем Максимиана — Констанций Хлор, служивший у него префектом преторианцев. Такое «оптимизированное» устройство придавало империи стабильность и облегчало оперативное управление огромными разнородными территориями.

Аврелий Виктор пишет о тетрархах:

Для пущей устойчивости конструкции августы переженили цезарей на своих дочерях и повторили обязательство через 20 лет возвести цезарей в сан августов, а затем удалиться в частную жизнь. 1 марта 293 года цезарей ввели во власть.

К семейной истории Диоклетиановых тетрархов мы еще вернемся. Эти четверо, их деяния и судьбы, опрокидывают и опровергают все теории о роли личности в истории. Невозможно переоценить их достижения в трансформации Римской империи и влияние на дальнейшие судьбы Европы.

   ●  Грань III—V веков была эпохой радикальных перемен, которые хорошо видны в произведениях изобразительного искусства. Исчезает реалистическое изображение, знакомое нам по античным стенной живописи, мозаикам, скульптуре, по собраниям Фаюмского портрета. Начиная с конца III века изображения людей на целую тысячу лет теряют индивидуальные черты. Вновь мы увидим интерес художника к человеческой личности, к индивидуальности, не ранее XIV века. Похоже, что в бурные времена поздней античности индивидуальность утратила значение для людей на неком глубинном психологическом уровне. Это, вероятно, связано с кардинальным изменением общей системы ценностей позднеантичного общества. О сути этой перемены мы можем лишь догадываться, потому что знаем очень мало. Мы лишь видим, что в позднеантичном изобразительном искусстве от человека остается знак, символ, абрис. Исчезает восхищение красотой человеческого тела. Эта перемена начинает проявляться задолго до того, как новая религия — христианство — становится массовой.

   ●  Хорошо известна скульптурная группа, изображающая тетрархов — Диоклетиана, Максимиана, Галерия и Констанция. Это искусное произведение в 300 году вышло не из-под грубого резца провинциального ремесленника, а из императорских мастерских, в которых параллельно создавались привычные скульптуры в античном реалистическом вкусе. Возможно, нарочито архаичный, фольклорный стиль скульптурной группы призван донести сообщение о разрыве с аристократической (античной) традицией. Октавиан Август насытил города империи сотнями своих статуй, которые полагалось изготовлять в соответствии с высочайше утвержденным стандартом. И римлянин, и варвар, приезжая в любой город, видели изваяние красивого стройного императора в воинском доспехе, напоминавшее им о единстве и могуществе Римской империи. Точно так же скульптурная группа тетрархов сообщает зрителю о том, что империя сильна, как прежде, и что она идет в ногу с переменами, в ногу со временем.

Четыре тетрарха — скульптурная группа из красного порфира, изготовленная в 300 г. в императорских мастерских. Похищена из византийского дворца в 1204 г. и вмонтирована в южный фасад венецианского собора Сан-Марко

В расчете на тетрархов Диоклетиан разработал принцип легитимной передачи власти: со смертью или отставкой августов их должны были замещать цезари. Оставшиеся вакантными места цезарей, ушедших «на повышение», должны были занимать новые кандидаты в августы. У цезарей не было законодательной или финансовой власти, не было совета-консистория и не было права приказывать имперским должностным лицам.

Цезари, как при Веспасиане, были учениками, кандидатами на испытательном сроке, которые осваивают нелегкое ремесло государственного управления. Им, как несменяемым военачальникам, досталась оборона приграничных земель на Рейне и Дунае, где приходилось отражать частые нападения варваров. Августам, контролировавшим внутренние дела, достались более спокойные территории.

Итак: два августа и два цезаря. В спорных вопросах решающее слово принадлежало Диоклетиану как старшему августу. Четырех императоров свергнуть сложнее, чем одного, и эта задача становится невозможной, когда все четверо находятся не в Риме, а в разных — и, как правило, очень отдаленных от Вечного города — регионах империи.

Рим этой реформой оказался низведен до уровня крупного провинциального города, управляемого префектом (praefectus urbis). Новыми столицами теперь были:

   ●  Медиолан (Милан), откуда тетрарх Максимиан правил Италией и Африкой, а с 402 года — Равенна;

   ●  Августа Треверорум (Трир), откуда Констанций Хлор правил Германией, Галлией, Испанией и Британией;

   ●  Сирмий (Сремска-Митровица) был столицей женатого на дочери Диоклетиана Галерия, отвечавшего за балканско-дунайскую провинцию Иллирия;

   ●  Никомедия (Измит) была столицей Диоклетиана, главного августа, а также — запомним — базой обороны от вторжений из Персии.

Задуманная Диоклетианом принципиально новая схема управления государством была окончательно оформлена уже при Константине I. Административная реформа разделила империю на 12 диоцезов, которыми правили назначаемые императором заместители префекта претория — викарии.

Число провинций довели до ста. Рим утратил столичные функции, но остался центром, так сказать, римской идеи и должен был воплощать величие, могущество и славу государства. Италия давно потеряла исключительное положение, и была обложена налогами наравне с другими провинциями. Экономическим центром империи стал богатый Восток.

Строительство «вертикали» начали с того, что все административные и военные должности официально отдали людям из сословия всадников. Представителям сената оставили назначения лишь на единственный пост — префекта города Рима.

Провинциальными общинами по-прежнему правили декурионы, или куриалы, принудительно организованные в новое сословие. Они отвечали за исполнение общиной общегосударственных повинностей и были освобождены от военной службы. К IV веку «бегство куриалов» стало настоящей головной болью империи — известен пример от 388 года, когда сбежали куриалы сразу четырех городов Малой Азии, причем не просто сбежали, а организовали разбойничьи шайки и занялись грабежом.

Вначале казалось, император Диоклетиан усугубил ситуацию, возложив на куриалов ответственность за сбор налогов, что грозило им разорением. Но император пошел дальше: он превратил куриалов в... государственных служащих и начал с того, что имущество, принесенное куриалами в дар местным общинам, объявил государственным. Теперь выгоды от службы в куриях стремились к отрицательным величинам, а значительные расходы, на которые шли провинциальные аристократы с целью получить власть в своем городе, утратили смысл: ведь куриалы всё больше становились кем-то вроде мальчиков на побегушках у центрального правительства.

Затем на эту картину нанесли последний штрих: общественную должность куриала сделали наследственной и тем самым прикрепили к городу местную элиту. Самовольный отъезд запрещался и карался. Запретили даже переход куриалов в сенаторское или всадническое сословия! По факту куриалы превратились в государственных чиновников, а самоуправление постепенно эволюционировало в профессиональную бюрократию.

Когда эти радикальные меры покончили с «бегством куриалов», империя наделила этих людей обширными правами: правом полицейского надзора, сбора налогов, суда (кроме уголовных дел), а также сбора ополчения. На своей земле, в своей общине крупный землевладелец-декурион становился настоящим правителем — но от имени империи, именем императора.

Сенат же окончательно сошел с политической сцены. Во всех сферах жизни империи теперь доминировали императорские чиновники. Бюрократия стала новой опорой центральной власти, начался численный рост управленческой прослойки. Разница между сенаторскими и всадническими должностями была стерта, а бюрократический аппарат распределили по рангам в виде пирамиды, на вершине которой высился сам император. Ему также был подчинен императорский совет Consistorium principis, совещательный орган без законодательной инициативы, что-то вроде нынешнего Совета безопасности при президенте.

Консисторий совещался под руководством императора, причем его членам запрещалось сидеть в присутствии августа. Во внутренних делах империи большой вес имел городской префект (Praefectus Urbi), в чьих руках была сосредоточена административная и судебная власть.

Для недопущения чрезмерной концентрации полномочий (и рецидивов сепаратизма) должности в госаппарате поделили на придворные (dignitates palatinae), гражданские (dignitates civiles) и военные (dignitates militares). Чиновников распределили по важности на «clarissimi», «perfectissimi» и «egregii». Принято считать, что высших чиновников было около 6 тысяч, а общий штат бюрократов насчитывал 40 тыс. человек — целых восемь легионов! Не станем описывать здесь сложную и громоздкую систему рангов и должностей, и для наглядности покажем лишь шесть высших государственных рангов (магистров, квесторов, препозитов, комитов и т. п.):

   1. Nobilissimi — знатнейшие — императорская чета и члены императорской фамилии.

   2. Clarissimi — светлейшие.

   3. Perfectissimi — совершеннейшие.

   4. Egregii — превосходнейшие.

   5.  Illustres — сиятельные.

   6. Spectabiles — высокородные.

Главное изменение состояло в том, что ранг присваивался лишь при условии занятия определенной должности на карьерной лестнице. Прежде существовали зарезервированные посты для сенаторов и всадников, то есть условием поступления на государственную службу было обладание определенным социальным статусом. А теперь служащий получал статус на основе занимаемой им должности!

Это новшество с Диоклетиановых времен стало неотъемлемой чертой любого государства с развитым бюрократическим аппаратом — ты можешь быть сыном слесаря, но став губернатором, обретаешь высокий, никем не оспариваемый статус.

Военные чиновники (dignitates militares) возглавляли войска. В их число входили командующие пограничниками (limitanei) под управлением duces limitis, а также командующие провинциальных армий, если угодно «внутренние войска», «Римгвардия». Совмещение военной и гражданской властей допустили лишь в беспокойных Исаврии, Аравии и Мавретании.

Все представители имперской администрации получали жалованье натурой, даже военное командование. Четко расписали, кому, сколько и какого качества причитается зерна, одежды, утвари, рабов и прочих материальных благ.

Константин I и последующие императоры уточнят, усложнят и разовьют систему титулов и должностей до мельчайших нюансов.

Диоклетиан принял империю в ситуации экономического краха, с рухнувшей денежной системой, которую пожрала гиперинфляция. Собираемость налогов была хоть и выше нуля, но абсолютно недостаточна для содержания армии и государства. Множество территорий Запада опустошили войны с эпидемиями и налоговых доходов эти провинции почти не приносили. С учетом глобальной кризисной ситуации «экономический блок» реформ Диоклетиана следует признать в целом удовлетворительным.

Успеху реформ, вероятно, способствовали некоторая военная стабилизация и локальное повышение среднегодовых температур. После 266 года крупных извержений вулканов и землетрясений не наблюдалось около полутора веков. Суммарная солнечная радиация выросла, около 300 года достигла максимума по всей Римской империи и сохранялась таковой весь IV и V века. Средние температуры, однако, были ниже, чем в эпоху ранней империи, а климат оставался неустойчивым, с частыми и жестокими засухами.

В 294 году Диоклетиан провел не слишком удачную монетную реформу, выпустив в обращение золотой аурей. Реальная стоимость монеты отличалась от номинальной, и аурей вскоре исчез из обращения — им расплачивались только с варварскими наемниками и прочими не-римлянами. Инфляция продолжала расти, рос и выпуск медных денег, которые теперь считали мешками. Здесь были бессильны и красноречие Диоклетиана, и жестокость Максимиана. Тем не менее начало было положено, а завершать реформу выпало императору Константину I.

А вот в области налогов и их унификации Диоклетиан преуспел куда больше. Из-за инфляции налоги стали взимать в натуральном виде, то есть сельскохозяйственной и иной продукцией. Все территории (не исключая ранее свободные от налогов Италию и Рим) и все граждане стали равны перед потребностями государства, от сенатора до распоследнего мусорщика. Освобождения от налогов не предусматривалось, и даже на сенаторов наложили особую подать; горожане теперь раз в пять лет платили налог «с души».

Главным новшеством было то, что впервые в истории государство начало составлять подробный годовой бюджет, то есть соизмерять расходы с доходами и «по одежке протягивать ножки».

   ●  При расчете налогов администраторы Диоклетиана исходили из подсчета необходимых государству средств. Госбюджет составляли, подсчитав все, что необходимо для снабжения армии, для продовольственных выдач чиновникам и населению Рима, а также поддержания в рабочем состоянии государственных дорог и акведуков. Эти данные — расходную часть — собирал префект претория.

   ●  Доходную часть определили переписью земель и населения. За единицу обложения земли брали «упряжку», jugum, а за единицу рабочей силы человека — голову, caput. Так налоговую систему и называли: jugatio-capitatio. Величина juga зависела от количества и качества земли, от ее близости к торговым путям, производимой продукции и т. п., а размер capita считался как рабочая сила одного мужчины или двух женщин. Понятно, что в каждой провинции был свой размер jugatio-capitatio.

   ●  Любое хозяйство или селение оценивались по количеству juga и capita. Затем сводили данные по городам и провинциям и наконец подсчитанные префектом претория государственные потребности делились на количество juga. Итоговый размер налога публиковали в ежегодных указах императора, которыми руководствовались сборщики.

   ●  Эта стройная и довольно справедливая система продержалась несколько веков и, пережив Западную Римскую империю, органично вписалась в социально-экономические реалии постримской (и даже средневековой!) Европы и Восточной Римской империи.

Новая налоговая схема имела, так сказать, двойное дно: она наполняла государственную казну и одновременно исключала излишнюю самостоятельность элиты в провинциях. Механизм предохранения от внутренних неурядиц изящно встраивал местные элиты в имперскую пирамиду.

Как это работало? Да очень просто! В городах вели записи о правах собственности и прочем, что позволило высчитывать налог. Чиновники-декурионы отвечали за сбор налога и его доставку в центр. Каждые 15 лет имперские бюрократы проводили новую опись имущества и корректировали расчет налогов. Обычно эти чиновники сами были крупными землевладельцами и порой имели прочные экономические связи с инспектируемыми территориями. Если от декуриона зависел размер налога на ближайшие 15 лет, значит, эта немалая власть несла определенные выгоды и делала чиновничью должность желанной для местных землевладельцев.

Более того, схема накрепко привязывала декурионов к «федеральному центру», который в дополнение к прочим преференциям защищал их права.

Налоговая и военная политика Диоклетиана (уточненная и развитая последующими императорами) имела и противоположную сторону. Даже самая идеальная налоговая система не будет работать, если отсутствуют налогоплательщики и некого призывать в армию. Решение проблемы снижения численности податного населения, брошенных земель и бегства куриалов было для команды Диоклетиана очевидным: насильно прикрепить людей к земле и к ремеслам.

Римский юрист Ульпиан в первой половине III века говорил, что члены магистратур должны оставаться там, где они проживают. Это была первая попытка юридически «закрепить налогооблагаемую базу», поскольку за поступление налогов отвечали городские куриалы и владельцы поместий. В интересах последних сначала к земле прикрепили колонов и рабов.

Затем с целью сбора capitatio «крепостными» становится свободное крестьянское население: земледельцы, собственники земли или арендаторы, должны были оставаться там, где их зарегистрировали при переписи. Прикрепление было наследственным, а переписи проводились раз в пять лет. В 332 году император Константин I Великий издает указ с запретом продавать рабов без земли, колонам — покидать виллы крупных землевладельцев, а беглых указ предписывает возвращать на место. Этими и другими законами установилась юридическая власть землевладельцев над теми, кто обрабатывал их угодья. Мы снова наблюдаем зачатки феодальной практики — экономический пейзаж стремительно и эпохально меняется!

В итоге к месту жительства, к определенному участку земли либо к профессии прикрепили всех — фактически имперские власти изобрели институт «прописки». Закон повелевал передавать профессии по наследству: сын торговца мог быть только торговцем, а сын гончара — только гончаром. Жениться им полагалось тоже в пределах своей коллегии или местности. Неизвестно, насколько эти законы выполнялись. По всей видимости, не всегда и не везде, а лишь там, где было кому проводить их в жизнь.

Ко времени, когда император Валентиниан I (он правил в 364-375 гг.) запретил продажу рабов за пределы земель, на которых те трудились, различие между зависимыми сельскохозяйственными производителями — то есть между рабами, лично свободными земледельцами и хозяевами мелких участков земли — почти стерлось.

При этом вышла крупная юридическая неувязка. Догадайтесь, кто от нее пострадал? Крестьянин, который добровольно передал землю своему «патрону», был не рабом, а природным римским гражданином. Как гражданин он платил государству налог. Однако по указу Константина I крестьянин лишался свободы, будучи прикреплен к поместью своего землевладельца!

Это полностью зачеркивало древний статус гражданина Римской империи, а следовательно, ликвидировало немалые права, им предусмотренные.

Экономический блок реформ Диоклетиана был направлен на концентрацию всех сил и всех функций государства по образцу восточных монархий. Реформы создали социально-экономическую систему, при которой любой гражданин находился на службе у государства. Никто не имел права выйти из своего сословия и уклониться от той деятельности, к которым предназначался по рождению или когда-то самостоятельно избрал.

Удивительно, но люди примирились с ограничением свободы в силу высшей необходимости — в целях сохранения и упрочения государства. Возвращения к анархии предыдущих десятилетий никто не хотел — протесты если и были, то незначительные и, в отличие от мятежей, связанных с высокими налогами, они никак не отразились в документах.

Неизвестно, что за «светлая голова» подала императору сомнительную идею установления максимальных цен на более чем тысячу наименований товаров и услуг, сельскохозяйственных и ремесленных — военный коммунизм образца поздней античности. Эдикт 301 года о максимальных ценах (Edictum de pretiis rerum venalium) — крупнейший провал в серии экономических реформ Диоклетиана, по большому счету успешных.

Убедившись, что даже при хорошем урожае цены продолжают расти, император ввел закон, определяющий максимальный уровень цен и зарплат. Опустим вводную лирическую часть закона, возлагающую вину за рост цен на общее падение нравов, и прочтем его содержательную часть:

Эдикт устанавливал одни и те же максимальные цены для всех провинций необъятной империи, от лесов Галлии до пустынь Мавретании и от полей Антиохии до предгорий Альп. Т. Моммзен метко назвал эту меру «административным безумием». Правда, эдикт действовал исключительно на восточных территориях, где правили Диоклетиан и Галерий. Ни Констанций, ни верный Максимиан даже не опубликовали его, напрочь проигнорировав.

Результат эдикта был предсказуем, о чем Лактанций, путая причины и следствия, рассказывает не без злорадства:

Разумеется, в отсутствие твердых денег попытка директивного установления цен привела к исчезновению товаров с рынка и вызвала очередной виток гиперинфляции. Поэтому, каралось неисполнение эдикта о ценах или нет, нарушали его все, повсеместно и в любой момент времени. В 305 году нелепый акт был отменен, а нам остается надеяться, что автору этой безумной затеи справедливо снесли голову — по совокупности деяний и последствий.

Таких эпохальных перемен, как при Диоклетиане и наследовавшем ему Константине, армия Римской империи не знала со времен Гая Мария. В эпоху принципата армия насчитывала 350-400 тыс. человек, из них на Рим и Италию суммарно приходились 50-60 тыс. солдат преторианских когорт, а остальные легионы стояли в провинциях, в основном в лагерях (castra) и крепостях (castella) пограничных областей.

На первый взгляд, армия Римской империи была достаточно велика. Но читатель, взглянув на карту, поймет, что с учетом протяженности границ, обширности территорий государства, низкой скорости сообщений и медленной переброски армейских частей, эта армия скорее мала и даже недостаточна для задач обороны.

Состояние пограничных частей (limitanei) римской армии в III веке было, скажем прямо, аховым. Стоящие на границах легионы превратились в «колхозы», обросли хозяйством, торговыми связями и даже производствами, а солдаты, получившие дозволение жениться и покупать земли, обзавелись семьями. Армия из мобильной и маневренной превратилась в статичную.

Такое войско едва ли было готово встретить и отразить нападение варваров. Это были типичные военные поселения, проще говоря — носившие форму крестьяне, практически разучившиеся воевать. Детям этих солдат отдавали предпочтение при рекрутском наборе, а затем в III веке солдатская профессия становится наследственной.

При обострении ситуации на границе всегда требовались подкрепления, а войска первой линии должны были выдержать первый удар и дождаться подмоги. В острейших ситуациях из подразделений, размещенных в провинциях, формировали экспедиционный корпус, но с ростом численности вражеских варварских войск и с улучшением их боевых качеств (а они многому научились у римлян!) эта тактика, похоже, перестала действовать.

В сообщениях о нападениях варваров мы постоянно читаем о недостатке сил для отражения атаки. Граница в конце III — начале IV века постоянно пылает войной; ни превосходная выучка легионеров, ни их дисциплина (там, где состояние армии позволяло говорить о хорошей боевой подготовке и строгом орднунге) уже не приносят решительных побед.

«Размягчение», «размывание» прежней римской армии шло еще и потому, что на границах ее начали комплектовать местным населением. Можно рассматривать это явление как романизацию варварского населения, а можно — как варваризацию армии. Влияние было, конечно же, взаимным, как мы увидим далее.

Варваризацию легионов тем не менее нельзя считать однозначно негативным явлением. В конце концов, из варварских земель происходило большинство «солдатских императоров», чьих талантов и заслуг в восстановлении и обороне Римской империи никто не станет отрицать.

В правление Диоклетиана началось строительство новых пограничных крепостей и восстановление старых, часть которых давно лежала в забросе. Возле переправ на Дунае, Рейне и Евфрате возникли предмостные укрепления, было расширено предполье из союзных и просто лояльных Риму племен.

Диоклетиан с соратниками получили в свои руки армию, чей облик сложился в боях III века со своими же соотечественниками, к тому же армия превратилась в питательную среду политического хаоса, вызвав появление бесчисленных узурпаторов. При реорганизации войска Диоклетиан и Константин восстанавливали его из разрозненных частей, уцелевших в гражданских войнах. Главная задача выглядела почти неразрешимой: улучшить эффективность армии, одновременно с этим защитить внутренний мир, покончить с узурпациями и переворотами и сделать власть стабильной.

Эту задачу решили, первым делом разукрупнив воинские части. Их стало больше, но каждая насчитывала куда меньше солдат, чем прежние пятитысячные легионы. Пехотные подразделения полевой армии теперь насчитывали 500-1000 человек, кавалерийские были вдвое меньше пехотных, а отряды limitanei — еще меньше, от пятидесяти до двухсот человек (то есть ближе к роте, чем к батальону). За неимением данных о подробностях такого устройства можно лишь строить догадки: например, нет полной уверенности, что все соединения одного типа имели одинаковую численность.

Рост числа армейских подразделений означал появление новых офицерских должностей, а значит и социальных лифтов. Полковые командиры обычно назывались трибунами, хотя были и другие названия — например, praepositus. Невиданное прежде «размножение» командных чинов было вызвано дроблением властных полномочий, что затрудняло заговоры, а с другой стороны позволяло императору без лишних затрат награждать своих приверженцев повышением по службе.

Такая переформатированная армия была верна только императору (что создавало определенные трудности потенциальным узурпаторам) и совсем иначе видела свою роль и роль императора в жизни государства.

Крупнейшее новшество эпохи Диоклетиана — действующая армия из 70 легионов Востока и 61 легиона Запада общим числом около 435 тыс. человек. Ее легионами и вексиллариями командовали офицеры в ранге magister militum. Полевые армии, comitatenses, были расквартированы там, откуда их легко было перебросить на угрожаемое направление. Эти части снабжались лучше, чем пограничники-лимитаны, а откровенное разложение последних вынудило укрепить границы мобильными отрядами pseudocomitatenses, сформированными по типу комитатов.

Полевые армии теперь квартировали не в казармах, ставших рассадниками бунтов и заговоров, а в крупных городах, в домах гражданского населения — постой был причиной постоянных трений между военными и гражданскими. С точки зрения армейских офицеров, разделение воинской части на малые группы и их распределение по многим жилищам вредило дисциплине, затрудняя быструю мобилизацию с боевой учебой. А по мнению императора, все недостатки такого размещения искупались тем, что потенциальным узурпаторам стало нелегко поднять армейский мятеж среди разобщенных солдат.

Реформаторы постоянно помнили о том, что в любой момент может разразиться очередная гражданская война. Империю поделили на военные округа-дукаты, возглавляемые дуксами. Границы дукатов не совпадали с гражданскими административными границами, что исключало возможные проявления сепаратизма. Дуксов назначали из любого сословия, кроме сенаторского, но в основном это были выслужившиеся солдаты.

      ● К IV веку военное снаряжение, производившееся в мастерских, выглядело функциональнее доспехов и оружия времен первых императоров. Метательное копье pilum и короткий меч gladius заменили мечом с длинным клинком — sputa, и копьями упрощенной конструкции, которые использовали и для метания, и для ближнего боя. Были реорганизованы различные виды соединений — конные лучники (sagittarii), прислуга тяжелой метательной артиллерии (ballistarii), всадники в пластинчатых доспехах (clibanarii). Римский солдат по-прежнему был хорошо вооружен и защищен, что позволяло эффективно вести бой.

      ● Разукрупнение частей усложнило обеспечение армии инженерами, архитекторами, специалистами по ведению осады, а также персоналом метательных орудий. У comitatenses не было постоянных баз, учебных частей и архивов по учету личного состава и снабжения. Записи таскали с места на место и потому они обновлялись нечасто. Все это открывало простор для таких злоупотреблений, как получение жалованья за выбывших по болезни или по другим причинам.

      ● К легионам добавили вспомогательные отряды (auxilia), в которых служили германцы из племен, не входящих в состав империи. Проще говоря, это были наемники, заключавшие с императором договор. (Императору Констанцию дорого обошлась попытка нарушения такого договора.) Были еще союзные войска (foederati) — по мнению Моммзена, это те auxilia, которые до своего зачисления на службу были принуждены к позорному соглашению (foedus), то есть к капитуляции.

Императорский двор при Диоклетиане официально становится ставкой верховного главнокомандующего и теперь называется comitatus. Сенат при этом полностью утратил контакт с армией и императором. Высшие военные чины теперь носят титул магистров армий (magistri militum) в ранге viri illustres, чуть ниже стоят комиты (comites), еще ниже офицеры носят звание комитата.

На Западе система несколько отличалась: войска разделили между двумя магистрами, один из которых командовал конницей (equitum), а другой пехотой (peditum). Часто магистра пехоты делали начальником над его коллегой, магистром армии (magister utriusque militiae) и подчиняли ему обе части армии. При этом магистр армии лишался командования гвардией: уж этот-то урок императоры усвоили на отлично и не собирались вручать потенциальным узурпаторам такое мощное оружие.

Численность преторианской гвардии постоянно сокращали и в конце концов избавились от нее вовсе — решение давно назревшее, но слишком долго откладывавшееся. Самую резкую грань провели между собственно армией и дворцовыми войсками (intra palatium), к которым причислялись телохранители, стражники и дворцовая охрана — domestici и protectores scholae. Во дворцовые войска собирали цвет наемного варварского воинства.

При Диоклетиане и Константине солдатское жалованье сократилось, но общая численность армии выросла на треть, что подразумевало крупное повышение налогов. Римская армия IV века по-прежнему оставалась сильнейшей в мире и уникальным явлением своего времени. Далекая от былого совершенства, она все еще превосходила любых противников, хоть соотношение сил уже изменилось, и войско империи теперь не превышало числом суммарные силы врагов Рима.

Традиционно империя комплектовала армию добровольцами из римских граждан, но теперь солдатам платили мало, а на богатую военную добычу рассчитывать не приходилось. Поэтому римская армия продолжала испытывать трудности с набором. Диоклетиан ввел воинскую повинность, причем призывников определяли по спискам плательщиков налогов, а военнообязанными теперь стали и колоны, и даже работники государственных мастерских.

Реформы Диоклетиана сложно отделить от мер, которыми Константин завершил преобразование римской армии. На первый взгляд, оба императора не совершили ничего принципиально нового, но их реформы ликвидировали прежнюю армию эры принципата и выстроили новую структуру с новой системой лояльностей.

Важно и то, что армия изменилась и помимо воли реформаторов, и вот почему. Служба рядового в III—IV веках не приносила ни денег (жалованье существенно снизилось), ни почета, ни существенной добычи. Фермерство, ранее привлекательное для ветеранов, награждавшихся собственной землей, тоже не несло выгоды. Римское гражданство, которое предоставляли отслужившим варварам, означало огромные налоговые тяготы. Так что в армию шли в основном люмпены, скрывавшиеся от правосудия преступники и все, кто не нашел себе места в гражданской жизни. Принудительные поставки рекрутов землевладельцами дела не поправляли. Ясно, что в армию они отдавали тех, кем тяготились сами. Все эти обстоятельства, мягко говоря, не способствовали укреплению римского войска.

Изменились и отношения в армии. Если служба рядового солдата означала бесчисленные тяготы, то для командиров она несла огромные материальные выгоды. Командиры обирали подчиненных, присваивая довольствие, и занимались открытым вымогательством.

Солдат должен был платить за право отпуска, тратиться на новые оружие и обувь, — да практически за все положенное ему казенное добро! По словам Фемистия, император Валент обнаружил во множестве пограничных частей нехватку оружия и униформы. Поделать с армейской коррупцией ничего было нельзя, и империя в 406 году издала удивительный закон, регулирующий стеллатуру — право трибунов присваивать семидневное довольствие подчиненных! Незачем говорить, что рационы отпускников командование присваивало, а также завышало списочный состав подразделений, чтобы получить жалованье и паек «мертвых душ». Аммиан приводит случай с трибуном Палладием, который прикарманил предназначенные войскам правительственные донативы...

Все это привело к тому, что моральный дух новой армии был — увы — невысок. Солдат не хватало, а уклонистов было много. Те. кому грозил призыв, отрубали себе большие пальцы, после чего не могли держать щит и меч. Был введен закон, каравший за «самострелы» и членовредительство, как обычно игнорируемый и не исполняемый.

Декурионов призывать запрещалось: империи остро требовались квалифицированные чиновничьи кадры, а городам — ответственные управленцы. И, разумеется, армию по-прежнему активно пополняли варвары. Читая о битвах римлян с алеманнами, франками, готами, читателю не следует забывать, что на обеих сторонах сражались в основном германцы.

Императоры-тетрархи обезопасили границы, а их глава Диоклетиан тем временем реформировал армию и провел экономические преобразования. Он создал эффективный бюрократический аппарат, доходные государственные мануфактуры, обложил налогом Италию, уравняв ее с другими провинциями, и денежными поступлениями профинансировал множество общественных работ. Диоклетиан, выходит, изобрел золотой стандарт, контроль над ценами, планирование экономики, прогрессивную налоговую систему, управленческое дело, национализацию промышленности и... то ли прото-кейнсианскую систему, то ли рузвельтовский «Новый курс»...

Успех Диоклетиановых реформ виден уже в том, что за два десятилетия царствования ему пришлось подавить лишь два мятежа — в Британии, где в 287-296 годах правили Караусий и Аллект, и в Египте, где мятеж городов длился меньше года.

В июле 297 года некий Луций Домиций Домициан (происхождение его неизвестно), сговорившись с корректором Египта Ахиллеем, объявил себя императором. Возмущенный эдаким хамством Диоклетиан выступил в поход на Египет и, подчинив его, осадил Александрию. По слухам, император приказал убивать до тех пор, пока кровь жертв не станет по колено его коню. К счастью, конь Диоклетиана при вступлении в город споткнулся и упал. Убийства прекратились, а коню благодарное население воздвигло памятник. Но обычно тетрархи реагировали на региональные мятежи с жестокостью, непригодной для исторического анекдота.

Важнее всего то, что в результате реформ Диоклетиана империя отныне управлялась с использованием ограничений, а не разрешений. Главным орудием государства стала репрессивная бюрократическая машина, которая со временем превратилась в очередное бремя для налогоплательщиков.

Четыре императора свели к нулю шансы возможных мятежников на успех. Разделение военных и гражданских властей на всех уровнях — от имперского до провинциального — стабилизировало ситуацию внутри государства, армия же была приведена к повиновению. Уровень жизни на западе немного вырос, население стало лучше питаться. В городах вновь началось строительство, а в селах появилось больше каменных домов, заменявших глинобитные хижины.

   ●  285-286 гг. — восстание багаудов в Галлии, подавленное Максимианом.

   ●  286-293 гг. — войны Максимиана с прирейнскими племенами.

   ●  294-295 гг. — Констанций Хлор нейтрализует нападение франков и сражается против алеманнов в устье Рейна.

   ●  296 г. — Констанций Хлор отправляется в Британию и разбивает узурпатора Аллекта.

   ●  296 г. — взятие Александрии Диоклетианом.

   ●  296-298 гг. — война с сасанидской Персией, в которой Галерий сначала терпит поражение, а затем, пополнив армию легионами из придунайских провинций, разбивает персидскую армию.

   ●  297-298 гг. — усмирение мавров в Африке Максимианом.

   ●  298 г. — Констанций Хлор проигрывает алеманнам битву при Лингоне, а затем побеждает их у Виндониссы.

   ●  300 г. — еще одна кампания Констанция против франков на Рейне.

Пока Максимиан удерживал рейнские границы, а Галерий — дунайские, Констанций Хлор получил титул старшего цезаря и из резиденции в Августа Треворум (Трир) правил Галлией, Британией и Испанией. Любопытна характеристика, которую дает ему Евтропий:

В конце 293 года Констанцию удалось решить созданную горячностью Максимиана «проблему Британии», а точнее — проблему узурпатора-пирата Караусия. Военачальник и друг Диоклетиана отвоевал Бононию (Булонь) и перекрыл выход из гавани, в которой находился флот Караусия. После этого Караусия убили заговорщики, его место занял некий Аллект, сведений о котором практически не сохранилось.

Из Бононии Констанций повернул на север, против франков, союзников Аллекта. В 295 году он занял территорию Germania Secunda, то есть Нижней Германии, земли франков и фризов между Маасом и устьем Рейна, чем прекратил доходную торговлю британским оловом. Салических франков он из Фризии переселил в Батавию, а союзников Караусия и Аллекта изгнал.

«Проблема Британии» были решена в следующем году: флоты Констанция и его префекта под прикрытием тумана проскользнули мимо флота узурпатора, высадились в Британии и разбили Аллекта. Узурпатор погиб в бою, корнуолльские рудники вернулись под руку императора, а Констанций Хлор оказался правителем огромных территорий от Адрианова вала до Альп.

В 297 году божественным августам Йовию и Геркулию стало ясно, что на Констанция Хлора можно положиться и что он удержит Рейн с севером Галлии. Алеманны числом 60 тыс. бойцов дважды пытались прорваться в Галлию, но Констанций разгромил их в Лангре и при Виндониссе, а затем преследовал на другом берегу Рейна. Теперь рейнская граница была на замке!

Уверившись в прочности рейнской границы, Максимиан через Испанию двинулся на юг, в Мавретанию Тингитану. Мавров он привел в повиновение привычным методом — массовой резней. Укрепив границу от Мавретании до Ливии, Максимиан триумфально вступил в римский Карфаген.

Оттуда он в 299 году вернулся в Рим и приступил к строительству роскошных терм, которые неблагодарные потомки называют Диоклетиановыми. Сейчас на территории терм Диоклетиана находится Национальный музей римских древностей, однако ни одного портрета Максимиана в нем нет. Обидно и несправедливо? Увы, это цена непомерных амбиций и политической недальновидности, о которых будет сказано ниже.

А что же Галерий? Максимиан Геркулий в 298 году отозвал его с Дуная на войну с Персией. На Востоке этот зять Диоклетиана, как когда-то Красс, угодил в засаду и потерял столько людей, что обычно умеренный в эмоциях август люто разгневался. Перед всей армией он унизил Галерия, заставив бежать за своими носилками и докладывать о случившемся. Однако во второй персидской кампании наказанный цезарь проявил немалый военный талант: выйдя из Армении, войско Галерия столкнулось с персидской армией, в ночном бою обратило ее в бегство и разбило наголову.

После этого шахиншах, контролировавший торговые пути в Индию, пригласил римлян на переговоры. Диоклетиан, не надеясь на дипломатические умения Галерия, поспешил в Нисбис и повел дело так искусно, что шахиншах во имя сохранения контроля над индийской торговлей уступил Риму пять провинций, признав римского ставленника царем Армении.

Диоклетиан был осмотрителен и, пожалуй, осторожен. Мир был восстановлен, границы крепки, но император не пытался вернуть дряхлеющей империи утраченные ранее земли.

   ●  285-286 гг. — восстание багаудов в Галлии, подавленное Максимианом.

   ●  286-293 гг. — войны Максимиана с прирейнскими племенами.

   ●  294-295 гг. — Констанций Хлор нейтрализует нападение франков и сражается против алеманнов в устье Рейна.

   ●  296 г. — Констанций Хлор отправляется в Британию и разбивает узурпатора Аллекта.

   ●  296-298 гг. — война с сасанидской Персией, в которой Галерий сначала терпит поражение, а затем, пополнив армию легионами из придунайских провинций, разбивает персидскую армию.

   ●  297-298 гг. — новое усмирение мавров в Африке Максимианом.

   ●  298 г. — Констанций Хлор проигрывает алеманнам битву при Лингоне, а затем побеждает их у Виндониссы.

   ●  300 г. — снова кампания против франков на Рейне.

   ●  307 г. — победа Валерия над сарматами.

Сын пастуха и дочери вольноотпущенника, Флавий Валерий Констанций Хлор не был религиозен. Скорее всего, он поклонялся Геркулесу или Митре, чей культ утвердился в Риме еще во II веке.

Став цезарем при августе Максимиане Геркулии и будучи им усыновлен, Констанций в 289 году по политическим причинам развелся с женой Еленой и женился на падчерице Максимиана Феодоре. Елену греческие источники называют женщиной низкого происхождения, дочерью содержателя постоялого двора, а язычник Зосим, для вящего посрамления христиан, и вовсе назвал ее падшей женщиной.

Это, несомненно, не так. Елена была христианкой (как и Приска, жена Диоклетиана, и множество благородных римских дам). «Политический развод» с Констанцием не повредил ее влиятельности при императорских дворах и не отразился на положении Елены и ее общего с Констанцием сына Константина, будущего Константина I Великого. Елена по-прежнему занимала высокое положение. Что до Константина...

Константин родился неизвестно когда (дату рождения его относят к промежутку 272-282 гг.) и неизвестно где, — то ли в Британии, то ли в Мёзии, где Клавдий II одержал победу над готами; впоследствии Константин по неизвестной причине называл его своим предком. Диоклетиан приблизил молодого человека к своему двору в Никомедии, как и других детей своих соратников. (Эти заложники понятным образом гарантировали устойчивость и безопасность власти.) Император сам занялся практическим обучением Константина как будущего цезаря. При дворе Константин получил и неформальное образование, познакомившись с интригами, лестью, закулисными сделками, двойной игрой и прочими сомнительными, но крайне важными премудростями дворцовой жизни.

Так прошло двенадцать лет. Все эти годы Константин, «учась на цезаря», находился рядом с благосклонным к нему Диоклетианом, в его армии между Египтом и Балканами. В Италии он, похоже, не бывал до зрелых лет. Константин был довольно популярен в войсках и при дворе, Диоклетиан пожаловал ему ранг трибуна.

Все бы хорошо, но у будущего цезаря был серьезный враг, император Галерий. Константин знал, что подходит время, когда августы, по замыслу Диоклетиана, уйдут в отставку, и присматривался к потенциальным будущим соправителям. Выученик Диоклетиана ненавидел Галерия, и эта ненависть была взаимной.

Галерий, смуглый, черноволосый человек огромного роста и неимоверной силы, под пером историков стал воплощением зла. Лактанций, из презрения, даже не называет его по имени. Для него Галерий — «зверь»: грубиян, жестокий человек, тиран, которого боялись слуги и ненавидели солдаты, которому недоступны человеческие чувства, а страдания людей доставляют радость.

Все это похоже на преувеличение ангажированного автора-христианина, радующегося случаю очернить врага, но реальные события и независимые сообщения о Галерии других авторов подтверждают, что портрет, нарисованный Лактанцием, довольно точен и даже близок к натуре.

Полагают, что именно под влиянием Галерия, настоявшего на запрете христианства и жестоких мерах борьбы с этим культом, тетрархи в 303 году издали эдикт, отменяющий права христиан и предписывающий им соблюдение традиционных римских религиозных практик и обрядов.

Инициированные Галерием атаки на христианство длились с 303 по 313 год.

Первые репрессии против христиан начались еще при Нероне, в 64 году. Счеты с христианами сводили прославленный Траян, «философ на троне» Марк Аврелий, и еще с полдюжины других императоров, но все они ограничивались, так сказать, политическо-пропагандистскими кампаниями, которые продолжались недолго. (Точную и подробную летопись гонений с указанием имен императоров можно изучить на фресках римской церкви Сан-Стефано Ротондо, и там же познакомиться с недюжинной фантазией палачей.) В правления слабейших императоров христианство, как правило, набирало силы. Дальновидный Аврелиан с его железным характером видел в христианах опасность, но сделать почти ничего не успел.

Во времена Диоклетиана Римская империя кишела чужими богами и верованиями, которые принесли с собой рабы и солдаты-варвары. Особенно популярными были мистические восточные культы Солнца, Исиды, Сераписа и «солдатского бога» Митры, победившего воплощение зла — Аримана и сулившего вечную жизнь за гробом.

В Риме по сей день сохранилось несколько «митреев», в которых адепты тайного культа собирались для обрядов и церемоний. Империя и духовная свобода ранее никогда не противостояли друг другу. Строго говоря, ранняя Римская империя вообще не вмешивалась в вопросы религии и в борьбу идей — какая разница, в кого веруют граждане, если они платят налоги и не бунтуют? Греческий полис мог казнить философа за «вредные взгляды», но этого не могло случиться в Риме, где утвердилась и развивалась свобода мысли. Даже гибель знаменитого поэта Сенеки, наставника и советника Нерона, была итогом неудачной придворной карьеры, а не следствием его религиозных взглядов.

К середине III века христиане оставались меньшинством, которое на латинском Западе считалось маргинальной сектой, не оказывавшей никакого серьезного влияния на повседневную жизнь империи. А вот на Востоке дело обстояло совершенно иначе. Христиане восточных областей были хорошо заметны и концентрировались не только в больших городах, но и в провинции. Чаще всего христиане происходили из небогатых (а то и совсем бедных) свободных людей. Рабов среди них было немного, да проповедники и не старались привлечь рабов в лоно церкви. Зато огромную роль в общинах играли женщины всех рангов и порой очень высокого статуса.

До воцарения Диоклетиана прежние законы против христиан не исполнялись уже несколько десятилетий. Император не был ярым поклонником древних римских богов, но, как и все, верил в чудеса и оракулов, в пророчества, в гадание на потрохах. Римская религиозность состояла в почитании богов, в строгом и точном соблюдении церемоний (иное могло обидеть незримые силы, а их гнева не хотел никто), в принесении жертв, в содержании храмов и жреческих коллегий. Первые пятнадцать лет своего царствования Диоклетиан в стремлении изжить «двойную лояльность» солдат периодически устраивал в армии чистки от христиан (что тоже можно считать формой почитания богов римского пантеона), но без особого успеха.

Были ли у гонений на христианство рациональные основания?

Следует признать: да, были. Число приверженцев Иисуса — в начале IV века их насчитывалось примерно 10 процентов от населения Римской империи — множилось с каждым днем. Христианская община постепенно трансформировалась в «государство в государстве». Непреклонный отказ от принесения жертв в храме, сознательное несоблюдение ceremoniae Romanae и явно проявляющаяся нетерпимость христиан к согражданам-язычникам, — все это выглядело как претензия на исключительное религиозное знание и на ту особость, что с государственной точки зрения вредна, подозрительна и наказуема.

Конечно, христианская идея шла вразрез с основным принципом домината и не позволяла признавать бога-императора, присягать ему и приносить жертву. Но не это тревожило августов. Быстрый рост популярности христианства в южных и восточных регионах римского мира (и даже за его пределами) и во всех слоях римского общества, в том числе и в высших, сам по себе не был опасен для империи. Неприемлемым было формирование к началу IV в. достаточно мощной и стройной церковной организации, которая могла стать для государства либо серьезной оппозицией, либо (на своих условиях) сильным союзником.

Вместе с христианской иерархией появился в высшей степени опасный для официальных властей новый институт — христианский епископат, могучая и устойчивая структура, не зависящая от государства. Епископ христианской общины не только отправлял религиозные обряды. Он поддерживал дух, мужество и стойкость своих прихожан, организовывал помощь общины вдовам, сиротам и больным, давал приют странникам, помогал хоронить бедняков. Общины обзавелись собственностью, на доходы от которой поддерживали сирых и убогих. Они даже выкупали у варваров пленных и рабов!

Такие действия возвышали авторитет христианской церкви, пока небогатой, но уже влиятельной. Епископы в Александрии и Антиохии были своего рода «теневыми» соправителями имперских наместников, которые в своих решениях были вынуждены считаться с мнением христиан. Это отчетливо попахивало двоевластием, а христиане к тому же открыто заявляли о своей двойной лояльности: в первую очередь своему богу и лишь после него — императору.

Митра побеждает быка. Мраморная скульптура II века н. э. Британский музей

Крещеный солдат или возносящий молитву центурион даже после армейских чисток не был редкостью, в каждой префектуре империи сидело по христианскому епископу, а в состав каждой коллегии ремесленников и каждой фратрии городских кварталов входили христиане. Они были суровы, авторитетны и сплоченны, они помогали своим единоверцам, в том числе и в продвижении на государственные должности. Вот в этом августы и видели опасность для империи.

Важно то, что в столкновении двух монотеистических культов, — культа императора и культа Христа, — обе стороны отвергали возможность компромисса. Диоклетиан с Валерием, по всей вероятности, не раз задавались вопросом, кто одержит верх, если дело дойдет до открытых столкновений? Провал всех прежних попыток подавить христианство силой или изменить его в угоду императорской власти наводил тетрархов на мысли о том, что победитель неминуемой грядущей схватки, пожалуй, уже известен...

Так не лучше ли физически устранить угрозу до того, как грянет решительный бой?

Христиане уже были очень сильны, и потому борьба с ними требовала сосредоточить все силы государства, действовать с максимальной энергией, чтобы покончить с врагом одним сокрушительным ударом. В первые годы правления Диоклетиана империя недостаточно окрепла и не могла позволить себе действия, сопряженные с потенциальной внутренней опасностью. Гонения на христиан, таким образом, были заключительным этапом реформирования и укрепления государства.

Вначале Диоклетиан наивно искал сотрудничества. Пантеон греко-римских богов он предложил заменить культом единого бога — Солнца или Юпитера. Не вышло. Христиане воспринимали концепцию «единого бога» только если это был их собственный Бог.

Существует каноническая история начала гонений. В конце 302 или начале 303 года Галерий приехал в резиденцию Диоклетиана в Вифинии, чтобы убедить императора в опасности христианства и в необходимости принять, наконец, действенные меры — да сколько можно это терпеть?!

Лактанций, очевидец предшествующих событий, сообщает, будто во дворце затеяли гадание, но внутренности закланных жертвенных животных ничего не показали. Затем глава гаруспиков Таг, то ли по подозрению, то ли действительно разглядев нечто нехорошее, известил собравшихся, что жертвы не отвечают, поскольку в священнодействиях участвуют непосвященные. Император разгневался и приказал выгнать христиан из дворца.

Ну, а Галерий потребовал «окончательного решения христианского вопроса».

Снова вопросили богов — и те посоветовали быть решительными в борьбе с сакральным конкурентом. Диоклетиан долго держался, но, уступив напору Галерия, потребовал избежать кровопролития и всего лишь лишить христиан правового статуса, гражданства. Христианское вероисповедание, по мнению Диоклетиана, не должно быть тяжким уголовным преступлением.

24 февраля 303 года вышел закон, запрещающий христианство. Церкви было приказано снести, христианские книги сжечь, христиан лишить правового статуса. В тот же день оба императора наблюдали, как легионеры за несколько часов сровняли с землей церковь, стоявшую на соседнем холме.

Тут же (как вовремя!) во дворце случились несколько пожаров. Константин I Великий, прямой свидетель событий в Никомедии, четко указывает причину пожара: удар молнии. Тем не менее Галерий спешно уезжает, голося на всю округу, что не желает сгореть живьем. Рассвирепевший старый император издает еще два эдикта о жестких мерах против христиан, а первым делом он «принудил дочь (свою) Валерию и жену Приску оскверниться жертвоприношениями».

Начались массовые аресты, пытки, казни и изгнания...

На Востоке у Галерия было больше влияния, чем у Диоклетиана. Здесь ситуация накалилась до предела, а религиозная рознь грозила массовыми беспорядками. Власти начали действовать немедленно и жестоко. Не менее сурово обошелся с сектантами в Италии и Африке Максимиан, а вот о Констанции Хлоре мнения расходятся. Лактанций пишет, будто Констанций в Галлии и Британии исполнил эдикты ровно настолько, чтобы его нельзя было упрекнуть в непокорности. Он, мол, без особого желания разрушил несколько храмов, но не стал устраивать ни пыток, ни казней, а затем попросту игнорировал христиан, сделав вид, будто этой проблемы вовсе не существует. Но документы и, главное, имена мучеников Нанта, Сарагосы, Августы Венделиков (Аугсбург) свидетельствуют, что гонения проходили и в северо-западных регионах, хотя в гораздо меньших масштабах, чем на Востоке.

Большинство ранних христианских мучеников — жертвы Диоклетианова гонения. По своим масштабам оно превзошло все предыдущие совокупно, однако не сломило христиан. Они сопротивлялись так мужественно и так упорно, что привлекли симпатии и массовую моральную поддержку даже тех римлян, кто раньше относился к новой вере с подозрением.

Христиане не оказывали сопротивления мучителям, публично молились за них, выражали надежду на прозрение и спасение палачей и сохраняли лояльность империи. Этим они заслужили ореол мученичества, а их гонители — имперская администрация — ненависть и озлобление. Несмотря на все публичные экзекуции, число христиан росло, а моральный авторитет общин возвысился. Эффект гонений оказался обратным задуманному: чем больше притесняли христиан, тем сильнее росла популярность этой религии.

Христиане же в результате гонений вновь укрепились в своей вере.

После встречи с сыном Констанций прожил всего год, успев совершить экспедицию на север Британии против пиктов. Он заболел и в 306 года скончался в г. Эборак (Йорк). По слухам, Констанций Хлор был христианином, а некоторые уточняют: христианином арианского толка. Будучи при смерти, Констанций рекомендовал армии сына Константина, и войска сразу провозгласили его императором.

В вежливом письме Галерию Константин известил августа о смерти Констанция, о том, что у него есть все основания стать преемником отца и что армия поддержала его кандидатуру. К письму был приложен портрет в императорском венце.

Ультиматум? Да, ультиматум, однако составленный очень вежливо, в примирительном тоне.

Галерий, конечно, обозлился, но, не будучи уверен в своих войсках, признал Константина цезарем. Ему тотчас донесли, что Константин переводит свои легионы в устье Роны и на альпийские границы Галлии. Галерий мгновенно назначил августом своего приятеля-иллирийца Флавия Севера, к чьим владениям отошли Италия и Африка.

Тетрархию уже ничто не могло спасти: 27 октября 306 года пришли вести о восстании в Риме и восшествии на престол Максенция, сына соратника старого императора Максимиана Геркулия. Константин понимал, что претензии Максенция на власть так же справедливы, как и его собственные. Они с Максенцием взаимно признали друг друга.

(Давайте посчитаем, чтобы не сбиться: четыре августа — Галерий, Максимиан Геркулий, Максимин Даза и Флавий Север. Дополнительный август — Лициний, друг и соправитель Галерия, которого тот провозгласил августом в 307 году. Цезари — узурпатор Максенций и Константин. Итого семеро: пять августов и два цезаря.)

Чтобы нейтрализовать Константина, Максимиан Геркулий встретился с ним в Галлии и предложил компромисс: титул «сына августа» и свою дочь Фавсту в жены. Будущий император Константин I Великий согласился и, заключив брак, уехал на Рейн воевать с варварами.

Максимиан с Галерием съездили к Диоклетиану, попробовав убедить его вернуться и вновь повелевать судьбами империи. История сохранила ответ отставного императора: «Если бы вы видели, какую мне удалось вырастить капусту, то не стали бы предлагать мне это». Вероятно, читать эту хрестоматийную фразу следует так: «Вы не исполнили мой план передачи власти, а теперь просите помощи? Сами заварили кашу, сами и расхлебывайте».

Галерий понял, что потерял Италию, Африку и Испанию, еще не зная, что Максенций послал императорскую порфиру отцу, Максимиану Геркулию, который после отречения жил в своем луканийском поместье. Максимиан, старый солдат и из рук вон плохой политик, ослушался своего друга Диоклетиана, слово которого столько лет было для него законом. Вскоре он обнаружит, что у сына куда больше власти, чем у него самого, а затем солдаты изгонят его из Рима...

Флавий Север попытался решить «проблему Максимиана», блокировав Рим, но потерпел неудачу, снял осаду и ушел в укрепленную Равенну. Максимиан же каким-то образом убедил Флавия Севера, что тому угрожает заговор приближенных и что единственный шанс Севера остаться в живых — сдаться ему, Максимиану, который уж точно постарается сохранить жизнь своему лепшему другу.

То ли Север был так легковерен, то ли у него вовсе не оставалось выбора — так или иначе, он сдался Максимиану и был отвезен в Рим. Там его заставили совершить самоубийство.

Максимиан, таким образом, уверенно выигрывал очередную гонку за императорским пурпуром. Этот старый путаник организовал итальянское восстание и возвел своего сына на императорский престол, не смог воспрепятствовать его отстранению, а в 307 году заключил союз с Константином и провозгласил того августом... Похоже, он и сам не знал, что сделает в следующую минуту, вытворяя совершенно невообразимые и противоположные по смыслу вещи.

Еще удивительнее, что Максимиан явился в Арелат (Арль), когда Константин был занят в сражениях с варварами-бруктерами и, публично объявив ложную весть о гибели Константина, попытался занять место будущего христианского святого и императора. Убедительно соврать не получилось, солдаты Максимиану не поверили. Неудачливому интригану пришлось бежать в Массилию (Марсель), где его настиг Константин: вернувшись с Рейна, он подошел к Массилии и жители сами открыли ему ворота.

Константин не забыл, что женат на дочери Максимиана, и решил обойтись с тестем милостиво. Старик выслушал обвинения, с него сорвали императорскую одежду, строго отчитали, но даровали жизнь.

Верить или нет этому рассказу Лактанция — дело читателя. Возможно, Максимиана походя тихо придушили где-то в темном углу. Но Лактанций, очевидец, коллекционер слухов, искусный ритор и истовый христианин, знал, что делал: он создавал легенду о первом христианском императоре Константине, милостивом и справедливом.

Имя Максимиана выскоблили из всех записей и надписей, а изображения уничтожили. Это случилось в 309 году.

В 312 году Константин впервые посетил Рим. Это случилось, когда он двинул свои войска против Максенция, который к тому времени был крайне непопулярен. Налоги при Максенции выросли, пиры и празднества участились, расходы на гулянки августа выросли. Все это вызывало недовольство, не доходящее, впрочем, до восстаний.

Решение подобного рода проблем и восстановление баланса сил римляне, как мы уже выяснили, мудро оставляли армии и бюрократии. Силы Максенция значительно превосходили силы войска Константина, которому пришлось оставить часть своей армии в Галлии для охраны рейнской границы. Тем не менее Константин постоянно атаковал, перешел Альпы, разбил войска Максенция у Турина и Вероны и подошел к Риму, где засел соперник.

Битва у Мульвиева моста считается этапной в истории империи и Европы. Евсевий Кесарийский утверждает, что перед битвой Константину во сне явился Христос и повелел начертать на щитах и знаменах войска христограмму, или хризму — греческие буквы ХР. (Другая легенда относит видение креста и голос: «Сим победиши!» ко времени пребывания Константина в Британии.)

Император действительно приказал солдатам рисовать христограмму на щитах, чтобы воодушевить и вселить в них веру в божественную помощь. Больше Константин этого жеста никогда не повторял.

С помощью мистических знаков или без них, Константин 28 октября 312 года окончательно разгромил силы Максенция. Тот явился на бой прямо с игр, которые давал в честь своего дня рождения. Войска Максенция обратились в бегство, а сам он утонул в Тибре, увлеченный на дно тяжелым доспехом.

Константин I Великий. Фрагмент гигантской бронзовой скульптуры. Начало IV века. Музеи Капитолия, Рим

Константин впоследствии не раз утверждал, будто его приход к власти совершился по воле небес. Те же слова произносили и языческие императоры, и даже варварские короли, освящая и подкрепляя свою власть волей богов.

Антихристианские эдикты пока формально оставались в силе, однако считается, что всемирно-историческое значение победы Константина в битве у Мульвиева моста состоит в легализации христианства и превращении его в государственную религию империи.

Войдя с триумфом в Рим, Константин навсегда распустил преторианскую гвардию, этот неиссякаемый источник смут. Он даже велел снести гвардейские казармы, располагавшиеся в нескольких районах города. Папская базилика Св. Иоанна, что на Латеранском холме, выстроена на развалинах казарм преторианской кавалерии, на месте главных преторианских казарм ныне расположилась станция метро «Кастро Претория», а недавно при строительстве линии метро «С» обнаружили руины еще одного из казарменных комплексов, обширного и богато декорированного мозаиками.

Только это и осталось от суровых преторианцев, почти три века наводивших ужас на Рим и императоров.

   ●  Победе над Максенцием посвящена построенная в том же 312 году рядом с Колизеем грандиозная арка Константина, которой и сегодня любуются туристы, посещающие Рим. Строили наскоро, декор для арки ободрали с ближайших памятников прежних эпох, — с какого-то памятника, посвященного победе Марка Аврелия над сарматами и, похоже, с форума Траяна. Лишние фигуры удалили, добавили рельефный фриз, и вышла вполне приличная арка, не хуже, чем у прочих императоров. Трудно сказать, когда на ней появилась надпись: «Императору Флавию Константину, величайшему, благочестивому, счастливому, Августу, в связи с тем, что вдохновленный Божественным и величием своего разума он со своей армией отомстил во имя общего блага праведным оружием, как самому тирану, так и всем его приспешникам одновременно, сенат и римский народ посвятили эту арку, чтобы прославить его триумфы. Освободителю города. Восстановителю мира».

   ●  Рядом с аркой Константина высится руина базилики, построенной Максенцием. От нее остались часть стены и три свода, под которыми иногда проводят концерты на открытом воздухе.

   ●  Более значимый памятник, до которого туристы добираются нечасто, это сам Мульвиев мост. Сегодня он называется Мильвиевым, Ponte Milvio. Его можно увидеть, если выйти на станции метро «Фламиния» и на трамвае № 2, рельсы которого проложены по древней виа Фламиния, ведущей к Ариминуму (Римини), доехать до конечной остановки.

   ●  Битва у Мульвиева моста произошла на правом берегу Тибра. Мост в этом месте был еще в IV веке до н. э., — правда, деревянный. Каменный мост, который с не слишком существенными изменениями сохранился по сей день, построил в 109 году до н. э. видный политик Марк Эмилий Скавр. На этом мосту Цицерон в 63 году до н. э. устроил засаду, в которую попались послы аллоброгов. С собой у них были письма, содержащие доказательства существования заговора Катилины, тайна которого не раскрыта и по сей день. Там же, на Мульвиевом мосту, в 538 году готы столкнулись с экспедиционным корпусом Велизария, в XIV веке мост был ареной стычек между семействами Орсини и Колонна... Сегодня Понте Мильвио числится в памятниках древности и ходить по нему можно только пешеходам.

Мульвиев мост. Джованни Баттиста Пиранези. Гравюра

В 313 году император Константин I Великий, как его станут титуловать в будущем, навсегда прекратил гонения христиан, издав Миланский эдикт. Скорее всего, он сделал это из политических соображений: если движение нельзя подавить, его следует возглавить. Эдикт провозглашал религиозную терпимость по отношению ко всем верованиям на всей территории Римской империи и был направлен главам провинциальных администраций от имени императоров Константина и Лициния.

Исторический казус: армия, пришедшая из Галлии, навязала Риму веру, рожденную в Палестине. Сам Константин не торопился с крещением, пытаясь остаться «над схваткой» христианских богословов, вскоре призвавших его в арбитры. Вопреки мнению церковных историков, «первый христианский император» рассматривал религию лишь как инструмент внутренней политики. При Константине сделали карьеру немало язычников, ариан и представителей других христианских группировок. Для продвижения по службе при императоре-прагматике компетентность, связи и лояльность были куда важнее религии.

Но, похоже, после 326 года епископы и сами не торопили Константина принимать крещение. Вокруг загадочных событий этого года кто-то возвел непроницаемую стену молчания.

Молчит Евсевий Кесарийский, биограф Константина и его восторженный панегирист.

Молчит Лактанций, наставник сына императора от первого брака, Криспа, так ярко описавший поведение верной мужу Фавсты при покушении Максимиана Геркулия на жизнь Константина.

Язычник Зосим знает очень мало (к тому же он жил значительно позднее). По намекам и обрывочным сведениям нельзя уловить детали. Ясно лишь, что в 326 году Константин то ли заподозрил Криспа в желании заставить отца отречься от трона, то ли, по версии Зосима, поверил в любовную связь своей жены Фавсты с Криспом. Сына он арестовал, допросил и сослал в Полу, а затем приказал тайно убить. Фавсте разрешили умереть с перерезанными венами в горячей ванне.

Кажется, затем император понял, что сын невиновен. Его мучила совесть, он каялся. Тщетно — сделанного не исправишь.

Эта тайна жизни Константина доселе не разгадана, а любые сведения тщательно вытравлены из летописей.

Насаждая новую религию, Константин не слишком доверял христианам и христианству, проявляя известную политическую осторожность. Он не любил глубоко языческий Рим и терпеть не мог старую римскую элиту, но не желал раздражать сенаторов и понимал необходимость компромисса. Невозможно строить храмы новой религии, которая только что была врагом государства, в центре столицы-символа. Поэтому из семи церквей, которые Константин дозволил построить в Риме, пять расположены за Аврелиановыми стенами, в тогдашних пригородах.

Расположение этих храмов выбирали очень тщательно, и выбор был так удачен, что их значение сохранялось на протяжении всего Средневековья и фактически до наших дней.

«Старая» базилика Святого Петра в Риме, построенная при Константине — типичная раннехристианская базилика. До XVI века располагалась на месте нынешнего собора Святого Петра

Базилика Святого Петра в Риме — архитектурный реликварий для мощей святого Петра, выстроена она на предполагаемой могиле апостола, невдалеке от места его казни в цирке Нерона.

Базилика Иоанна Крестителя в Латеране много веков была резиденцией пап, но тоже находится на периферии, вдали от старого центра и старых святынь. Другие храмы (церковь Святого Лаврентия и церковь Святого Павла) постарались вообще убрать подальше, отчего к их названиям добавляют «за стенами», fuori le mura.

   ●  Раннехристианский храм, или базилика, строился по образцу древнеримской базилики — крытого форума, то есть общественного здания, не несущего религиозных функций. Начиная со времен Константина, базилика представляла собой скромное прямоугольное здание с рядом окон на втором этаже, перекрытое деревянным потолком. Снаружи храм не был ничем украшен, разве что резными или коваными дверями. Вход в базилику располагался на западе. Внутри здание делилось с помощью колонн на продольные части — нефы, то есть, на языке того времени, ковчеги. Колонны часто брали из языческих храмов и древних дворцов, многие из которых были давно заброшены. К примеру, в Латеранской базилике есть колонна, взятая предположительно из спальни императора Августа.

   ●  Три или пять нефов (хотя есть и однонефные базилики) ведут с запада на восток, к апсиде — полукруглому пространству, перед которым расположен алтарь. Апсида сверху завершается раковиной-конхой, в которой обычно было мозаичное изображение Христа.

   ●  Скромная снаружи, изнутри базилика была щедро украшена мозаиками, фресками, статуями и резьбой: она воплощала дом Бога, земной образ небес. Пол храма часто был мозаичным. Сохранившиеся до нашего времени раннехристианские базилики не раз перестраивались, но есть и исключения. Несколько позднеантичных храмов в их первозданном виде стоят и по сей день. Это, например, базилика Санта-Сабина, построенная в V веке и расположенная на Авентинском холме в Риме, или храм Сант-Аполлинаре Нуово в Равенне.

Соправителем Константина оставался Лициний, правивший Азией, Египтом и Балканами. Остальная часть империи — Галлия, Италия, Африка и Испания — была под властью Константина. Оставаясь врагами, оба императора то бились, то заключали мирные договоры. Их борьба завершилась только в 324 году — победой Константина у города Адрианополь во Фракии. В обмен на сохранение жизни Лициний согласился отречься, был выслан в Фессалоники и там был то ли убит восставшими готами, то ли удавлен по приказу Константина.

(Через 52 года состоится еще одна битва под Адрианополем — начало конца Западной Римской империи. Эти два сражения не следует путать.)

Рим, далекий от границ, по которым постоянно наносились удары, уже не годился на роль столицы. В Западной империи резиденциями императоров стали Медиолан и Трир, а на востоке таковыми были древние Антиохия и Никомедия. Однако новые времена и новая идеология требовали принципиально новой столицы-символа — города, который был бы достоин постоянного присутствия императора-божества.

Помимо идеологических соображений, имелись и стратегические. Видимо, они и продиктовали Константину выбор места для «второго Рима». Городок Византий на узком мысу, вдающемся в Босфор между морем и заливом Золотой Рог — и как раз на полудороге между Дунаем и границами Месопотамии.

Константинополь. Расположение и примерный план

В 330 году Константин нарек город Новым Римом (Nova Roma) и официально перенес в него столицу. Название это мгновенно забылось и уже при жизни Константина столицу повсеместно называли Константинополем. Некогда захолустный Византий полностью перестроили, возведя по примеру Рима грандиозные Форум, Сенат, цирки и ипподромы для колесничных состязаний, Большой императорский дворец плюс множество роскошных храмов — христианских и, на всякий случай, языческих.

Для защиты Константинополя со стороны суши немедля построили временную стену. Позднее император Феодосий воздвигнет знаменитые укрепления, которые сделают город неприступным на целую тысячу лет, до появления огнестрельной артиллерии. На мысу не было пресной воды, но эту проблему решили строительством акведуков.

Новая столица быстро заселялась, ведь жизнь рядом с императорской резиденцией давала шансы разбогатеть. Вскоре в городе стало не хватать земли, он выплеснулся за пределы городских стен и даже на морские платформы, которые устраивали на вбитых в дно сваях.

Замысел Константина блестяще удался: Константинополь при его жизни превращается в мировой центр. В конце IV века население города на Босфоре насчитывало более 300 тыс. человек, к их услугам было четыреста храмов самых разных религий — латинских, семитских, месопотамских, египетских. Христианскую общину Константинополя основал святой Марк.

Константинополь едва ли не от дня основания был безнадежно перенаселен и потому взрывоопасен. Малейший повод мог привести к беспорядкам, а то и к масштабным бунтам. В беспорядки, например, вылился конфликт между константинопольским архиепископом Иоанном Хризостомом (Иоанном Златоустом) и супругой императора Аркадия (он правил в 395-408 гг.) Евдоксией. Популярный проповедник, Златоуст с кафедры обличал, не называя имен, неких могущественных женщин, известных своим коварством и жаждой чужого имущества. Все поняли, в кого направлены стрелы красноречия, императрица Евдоксия смертельно оскорбилась и в 404 году Иоанн Златоуст был отправлен в ссылку. Его сторонники решили, что никому не позволят занять место популярного и любимого архиепископа. Начались беспорядки, в которых было сожжено и разрушено несколько прекрасных зданий.

Язычник Зосим не жалеет для Константина недобрых слов. Евсевий Кесарийский, напротив, превозносит «первого христианского императора». О Константине написаны сотни исследований и книг, а потому мы отсылаем читателя к ним: изучать и делать собственные выводы.

С расстояния семнадцати веков эпоха Константина не представляется ни катастрофой, ни Золотым веком. Ее можно назвать завершением одного из этапов трансформации Римской империи, великой адаптации великого государства к процессам, происходившим внутри и вовне страны.

Колоссальный труд иллирийских императоров по восстановлению и реорганизации империи увенчался успехом. Император Константин продолжил начатые Диоклетианом политическую, военную и финансовую реформы.

Ограбив языческие храмы и изъяв статуи из золота и серебра, Константин пустил реквизированные сокровища на стабилизацию денежной системы. Для этого он в 309 году ввел новую золотую монету, солид, с содержанием золота 4,55 грамма. 72 солида составляли римский фунт, то есть 327,6 грамма. В обращении также появились мелкие золотые монеты в четверть и треть солида.

Нововведение оказалось удачным и с выпуском золотых солидов денежное хозяйство относительно восстановилось. Спустя несколько веков после крушения Западной Римской империи Константинов солид все еще сохранял свою ценность и чистоту. В Византии его называли греческим словом «номисма», а в Европе «безантом», но даже через тысячу лет это был все тот же Константинов солид.

Император увеличил численность армии: при нем она выросла более чем в полтора раза, оценочно — почти до 450 тыс. человек. Чтобы содержать это воинство, подняли налоги, да так, что годовые бюджетные оценки, или «индикции», с 324 по 364 год выросли вдвое. На сельское и городское население лег непомерный груз.

До 30 процентов собранных налогов уходило на содержание чиновничьего аппарата. Государство щедро одаривало и церковь, 90 процентов своей ренты получавшую от сельского хозяйства, — жертвовались в основном земли, но порой и деньги. Немалые расходы пришлись на возведение Константинополя, а также городское строительство в Медиолане, Тревирах и Сердике, городах, находившихся под прямым покровительством императоров...

Религиозная революция вначале не носила радикального характера: никого насильно не загоняли в христианство, разве что запретили кровавые языческие жертвоприношения. Запретили обращаться к оракулам и таинствам, устанавливать изображения языческих богов и совершать языческие празднества.

По приказу Константина были разрушены некоторые языческие храмы, которые христиане обвинили в практике сексуальных извращений — Эгейский в Киликии, Гелиопольский в Сирии и еще один храм в Финикии.

Сам Константин стоял ближе к античным эллинистической и латинской традициям, об этом говорят его лихие военные кампании, его властолюбие и жажда славы, его жестокость к врагам и более чем активная личная жизнь. Но разум Константина был отдан интересам государства, его единства и могущества, и альянс с христианством он рассматривал как меру по укреплению империи вкупе с политической системой домината.

Был ли Константин крещен? Существуют разные мнения: он то ли принял на смертном одре ортодоксальное крещение, то ли принял крест от арианина, а то и вовсе обошелся без формальностей. Достоверных данных нет, всё прочее — церковное предание, документально не подтвержденное.

Благосклонность Константина к христианству проявилась в последующих его эдиктах. Клирики были избавлены от общественных повинностей, на них распространили иммунитеты, которыми пользовались языческие жрецы, церковные здания освобождались от налога на недвижимое имущество. Константин выделял деньги церквам из императорских средств, а по его примеру начали жертвовать и частные лица. В армии появились христианские священники, которым отводилась для богослужений особая палатка. Словом, христианство и имперская власть очень быстро наладили взаимовыгодные отношения.

Христиане принялись восстанавливать разрушенные при Диоклетиане молитвенные дома и строить новые. Очень кстати пришлись набеги фискальных чиновников на языческие храмы, которые в буквальном смысле слова разграблялись государством. Часто заброшенные древние святилища становились строительным материалом для новых, христианских.

Тот, кто побывал в древнейших христианских церквах Италии и Греции, несомненно, заметил «разнобой» в разделяющих нефы колоннах. Их стаскивали из забытых прихожанами храмов умирающей античной религии. Англичанин Эдуард Гиббон горестно замечает, что вследствие этого бывший в употреблении мрамор стал иметь хождение в таком количестве, что торговля вновь добытым мрамором пришла почти в полный упадок.

Переворот в верованиях, как ни удивительно, нисколько не противоречил взглядам римского общества: империя по-прежнему рассматривалась как меч в руках божества, с помощью которого Высшая сила вершит судьбы мира. На удивление легко и быстро начали «работать на христианство» давние, еще времен Августа, утверждения о связи государственной власти и божественного начала.

Изменилась терминология, а суть осталась прежней: империя — орудие в дланях Бога, при помощи которого Он осуществляет в мире Свою волю. Епископ Евсевий Кесарийский выразил эту идею так: Господь сделал Рим всесильным для того, чтобы через него все человечество обрело спасение. Поэтому «просачивание» христианства во все поры общества и государства шло в основном мирно, а между государством и церковью царили совет да любовь.

Вначале языческие культы не запрещались. В провинциях и городах, где подавляющее большинство элит были или становились христианскими, языческие храмы закрывались (и часто тут же разбирались по кирпичикам). Там, где большинство составляли приверженцы старины, религиозная жизнь оставалась прежней.

Административные меры по насаждению христианства начали вводиться лишь в концу IV века, когда набралась «критическая масса» христианского населения. К тому времени в христианство обратились император и двор, во многих городах христиане стали большинством и преобразования стали набирать темпы.

В 341 году Констанций II ограничил жертвоприношения, в 343 году он освободил христианских клириков от налогов в торговле, а в 353 году — от общественных повинностей. Неуклонное (а порой и насильственное) превращение христианства в государственную религию началось только с воцарением Феодосия I (правил в 379-395 гг.). Сначала власти закрыли языческие храмы, а в 391 году Феодосий окончательно запретил любые жертвоприношения — важную часть языческого культа.

По законам Феодосия все высшие государственные чиновники должны были исповедовать христианство. Среди столичных и местных элит больше всего способствовало распространению христианства понимание того, что назначение на хлебную должность, хоть самим императором, хоть префектом захолустнейшего городка, скорее всего достанется христианину, чем язычнику. Быть римлянином и христианином — таково было условие успеха!

При этом никакого кризиса религиозного сознания. Это очень по-римски!

   ●  Борьба христиан с язычниками шла долго, перевес брала то одна сторона, то другая. Эту борьбу иллюстрирует судьба алтаря с золотой статуей крылатой Победы, стоявшего в здании сенатской курии. Алтарь возвел император Октавиан Август в честь победы в битве при Акции. В 357 году император Констанций II приказал убрать из курии языческий символ, Юлиан Отступник вернул его на место, а император Грациан в 382 году убрал алтарь вновь.

   ●  Аристократическая (сенатская) партия Рима после смерти Грациана возобновила просьбы восстановить алтарь, но столкнулась с противодействием авторитетного епископа Амвросия Медиоланского. Епископ, разбивая доводы сенатора Симмаха, главы языческой партии, писал императору Валентиниану II: «Мы начали свое дело давно, а они уже давно хватаются за то, чего нет. Мы гордимся пролитой кровью, их волнуют расходы. То, что мы считаем победой, они расценивают как поражение. Никогда язычники не принесли нам большей пользы, чем в то время, когда по их приказу мучили, изгоняли и убивали христиан. Религия сделала наградой то, что неверие считало наказанием. Какое величие души! Мы выросли благодаря потерям, благодаря нужде, благодаря жертвам, они же не верят, что их обычаи сохранятся без денежной помощи...»

      ● В последний раз алтарь Победы появился в сенате во время краткого правления узурпатора Евгения в 392-394 гг., после чего его вынесли навсегда. Затем следы алтаря теряются. Возможно, эта реликвия доселе находится где-то в подземельях Рима и однажды на нее наткнутся метростроители. А может, она давно перебита на щебень...

Высокообразованные христиане восхваляли отшельническую жизнь, монашество привлекало на Востоке многих прихожан. Известно достаточно примеров, когда богатые и знатные люди оставляли мир и посвящали жизнь служению Христу. Христианство задавало трудные вопросы, ответы на которые приводили к пересмотру взглядов и обычаев, которые прежде принимались как данность.

Но, по-видимому, основная масса принимала крещение, чтобы «быть как все». Какое дело до религиозных доктрин крестьянину, живущему тяжким трудом и часто впроголодь, или рыбаку, погруженному в заботы о том, как выгоднее продать улов? Простые люди не вникали в споры о догмах: молитва могла и успокоить, и придать сил, а надежда на спасение и блаженство за гробом позволяли увереннее смотреть в будущее.

Церковная иерархия быстро и безо всякой мистики вписалась в государственное устройство, неприметно заменив языческие коллегии жрецов. Епископы и архиепископы получили право вмешиваться в жизнь епархий, которые теперь совпадали с административным делением территорий.

Куриальное сословие, осознав выгоды церковного служения, со всех ног помчалось в церковные иерархи, как чуть ранее — в государственную бюрократию. Местные общины очень быстро лишились права избирать епископов: ими теперь становились землевладельцы, которые, напялив митру, собирали вокруг себя небольшие (а то и большие) дворы.

Очевидно, что в IV веке, на фоне культурной и религиозной революции, имперская власть хорошо усвоила принципы возникновения и эволюции социальных процессов, сумев подчинить и убедить местные элиты, то есть землевладельческий слой и богатейших торговцев. Христианизация достигалась в основном не принуждением, а проповедью и внушением со стороны государства. Но так было не всегда: религиозное чувство (а порой и чаяние выгод) порой заставляло неофитов если не идти на язычников с дрекольем, то отстраняться от них, загоняя в социальную изоляцию.

Император Юлиан пробовал было бороться с проявлениями христианского фундаментализма и даже издал указ о веротерпимости, позволяющий исповедовать языческие культы и реорганизовавший их на христианский манер, за что тотчас был уничижительно прозван Юлианом Отступником. На троне он продержался не более двух лет (361-363) и погиб (либо покончил самоубийством) под роковой для римских императоров столицей Персии Ктесифоном.

Феодорит Кирский сообщает о предсмертном возгласе Юлиана: «Ты победил, Галилеянин!» Но Аммиан Марцеллин, очевидец и участник событий, не подтверждает этой эффектной фразы, которую, несомненно, в уста Юлиана вложили христианские историки.

   ●  Елена, мать Константина, всегда занимала видное место при дворе сначала своего бывшего мужа, а затем и сына. В христианство она обратилась годам к шестидесяти — «под влиянием сына», утверждают христианские авторы, но как мог повлиять на мать сын, который не принял крещение? Скорее, мотив был иным, и он нам неизвестен.

   ●  Елене было за семьдесят, когда она в 326 году отправилась в Иерусалим. Там императрица-мать предприняла раскопки на Голгофе, нашла пещеру, в которой, по преданию, был погребен Иисус Христос, обрела Животворящий Крест, четыре гвоздя и табличку INRI. Об этом сообщают несколько византийских хронистов. С паломничеством Елены в Иерусалим легенда IX века связывает и происхождение Святой лестницы — мраморной лестницы из дворца Понтия Пилата. Она и сегодня находится в папской капелле Sancta Sanctorum, близ Латеранской базилики. Паломники, на коленях поднявшиеся по ее 28 ступеням, получают отпущение грехов.

      ● Равноапостольная Елена была похоронена в Риме, в мавзолее на Лабиканской дороге. Ее тело поместили в роскошный порфировый саркофаг, который сейчас находится в Музеях Ватикана. Матери императора не досталось посмертного покоя: ее тело разнесли на неизвестное количество мощей, а порфировым саркофагом в XII веке воспользовались для погребения одного из римских пап...

Император Константин отбросил бесплодные попытки найти древнее начало, коренившееся в городе Риме, переступил через него и развернул империю к принципиально новому пути. На месте римской идентичности родилась новая, христианская, за три века преследований доказавшая свою силу.

Пока христианская религия находилась на полулегальном или подпольном положении, изолированные группы христиан римских городов редко контактировали друг с другом и по умолчанию предполагали, что веруют одинаково.

Гонения прекратились, исчезла вынужденная изоляция, наладились связи между конгрегациями, и тут-то выяснилось, что накопилась масса разночтений, как богословских, так и иерархических. Начались ожесточенные богословские споры (арианский, донатистский, монофизитский и т. д.), которые выплеснулись на улицы городов Востока.

В этих спорах участвовали буквально все, без разделения на клириков и мирян. Водонос спорил с купцом, грузчик — с ювелиром, а когда в спор вступали клирики, в дело шли взаимные обвинения, изгнания епископов и волнения прихожан, местами перераставшие в уличные бои, далекие от христианского смирения.

Вероятно, в пылу богословского спора диспутанты уронили статуи императора, что выходило за любые рамки приличий и являлось безусловной уголовщиной по статье за оскорбление величия.

Так кто же такие ариане? Давайте выясним.

   ●  Пресвитер Арий (256-336), писания которого до нас дошли лишь в выдержках ортодоксальных богословов, утверждал, что Христос не единосущен с Богом-Отцом, поскольку сотворен Им. Ортодоксальная, то есть православная христианская доктрина утверждает противоположное и определяет соотношение Бога-Отца и Бога-Сына как homousios, т. е. как «единосущное». Бог-Отец и Бог-Сын — едины и неразделимы, являясь одной сущностью.

   ●  Арианский спор поставил вопрос, в каких степени или смысле Христос был Богом. Донатисты из Северной Африки утверждали, что отрекшиеся от веры в результате гонений — уже «не настоящие» христиане (донатистский спор). Монофизиты имели собственное мнение о том, как именно человеческое и божественное соединялось в Иисусе Христе (монофизитский спор). Пелагианцы отрицали влияние первородного греха на человеческую природу, присциллиане обвинялись в манихействе и т. д. Все они как с точки зрения православия, так и католицизма — еретики.

   ●  Константин, вмешиваясь в догматический спор, совсем не был знаком с религиозными верованиями и настроениями Востока, где арианство имело очень сильные позиции. Примерно в 327 году открылись мощи св. Лукиана, считавшегося покровителем ариан, и привлекли столько почитателей, что Константин «расположен был думать, что в арианском споре он погрешил, ошибся», — иначе говоря, император сменил сторону в дискуссии. Он помиловал Ария и теперь поддерживал ариан.

   ●  Раздоры среди христиан, однако, не утихали. Проходил собор за собором, но ничего не менялось. Умер Арий (шептались о яде, поднесенном сторонниками ортодоксов), создавались и распадались церковные коалиции, арианство набирало сторонников среди варварских племен и даже в Риме. В мае 337 года, умирая, Константин якобы — якобы! — принял крещение от арианского епископа.

   ●  Расцвет арианства пришелся на время правления Констанция II. В это время христианизируются германские племена готов и вандалов. Они, не слишком задумываясь над догмами и доктринами, восприняли арианство как часть своей племенной идентичности: есть «Бог-отец» и «Его Добрый Сын». После смерти Констанция арианство на западе перешло к обороне, хотя на востоке сохраняло позиции. Арианином был, например, восточный император Валент.

   ●  Еще полвека христианскую церковь раздирали распри, затронувшие и высшие сферы Римской империи, и самих императоров, менявших религиозную позицию то по политическим, то по религиозным мотивам. Арианский спор на западе переживет Западную Римскую империю и спорадически будет вспыхивать в варварских королевствах. В ходе этих и других догматических баталий через пятьсот лет оказались разорваны отношения между христианами Востока и Запада.

Конгрегация Рима и ее епископ, римский папа, занимали особое место. Апостольский статус Рима означал, что любой принцип и любая формулировка неортодоксальны и могут быть оспорены, если их не признал римский епископ. Но средств принуждения папа не имел и мог лишь высказывать свое мнение, если его вдруг о том попросят. Арианство папа, разумеется, полагал ошибочной доктриной — заметим, что папа римский тогда был православным, то есть ортодоксом.

В 324 году дискуссия между арианами и православными христианами достигла такого накала, что противники принялись ябедничать друг на друга императору Константину. Их не смутило то, что сам Константин не был христианином. Обе стороны конфликта призывали светскую власть как независимого арбитра, который должен был рассудить главный церковный спор о христианской догме — арианский вопрос.

По приказу Константина в Никее, городе неподалеку от императорской резиденции, в 325 году был созван Первый Вселенский собор, выработавший Никейский символ христианской веры, который определил единосущность Бога-Отца и Бога-Сына, а также вынесший постановление о дате празднования Пасхи. Никейский собор был прецедентом, который обеспечил последующим императорам главенство в делах церкви.

Арианский вопрос закрыли только в 380-х годах, когда позицию Никейского собора поддержал император Феодосий I, его убежденный сторонник. В феврале 380 года он издал эдикт, по которому все христиане должны были исповедовать веру по «никейской формуле». Епископы-ариане были низложены, а в следующем году на Втором Вселенском соборе в Константинополе «отрава арианской ереси» была объявлена вне закона. Формула вероисповедания, выработанная в Никее и Константинополе, позднее была закреплена решениями Халкидонского собора 451 года и почти тысячу лет оставалась официальной доктриной Восточной Римской империи.

В IV-VI веках богословские споры насчитывались десятками, но они сходили на нет, как только император, видя возможность раскола, начинал поддерживать ту или иную сторону. С объявлением императорской воли адепты иной точки зрения быстро теряли соратников и союзников и превращались в маловлиятельную секту.

Формально император не был главой церкви, но по императорскому распоряжению созывались соборы, император оплачивал их проведение и диктовал часть повестки дня. Император мог организовать исход спора по проблемам вероучения и обеспечить меры принуждения (обычно это было изгнание несогласных епископов). Он контролировал назначения епископов в важные для него епархии.

Разве это не главенство?

Наследникам Константина досталась Римская империя, не имевшая ничего общего ни с Римской империей столетней давности, ни с Римской империей эпохи первых императоров, а уж тем более с Римской республикой. Теперь это было централизованное бюрократическое государство, в котором сословность и самоуправление заменились на ранги и должностную лестницу.

Прежние понятия сохранили символическое значение, но утратили былое содержание: в IV веке сенат уже не издавал законы, гражданин стал подданным, победоносную римскую армию выхолостили, разбив на небольшие соединения; слово «патриций» стало означать не происхождение, а почетный статус; местное самоуправление переродилось в отросток чиновничьего государства, храмы старых богов пустели, а император объединил в своем лице все ветви власти плюс ранг божества

Забавно, что император оказался «божеством от бюрократизма» — это была государственная должность: есть префект, есть консул, а есть бог, чьи функции, привилегии и статус зафиксированы в надлежащих канцелярских документах, утверждены грозными подписями и заверены гербовой печатью!

Реформы Диоклетиана и Константина по сути создали «другую Римскую империю», прошедшую через глобальный патч и апдейт. Внешняя опасность была устранена, внутренний порядок упрочился, а окончательное и бесповоротное крушение, казавшееся в середине III века неминуемым, отодвинулось почти на два столетия. Ко времени смерти Константина в 337 году на свете уже не осталось никого, кто помнил бы кошмарные времена смуты.

Три сына императора — Константин II, Констанций II и Констант — еще при жизни отца были провозглашены цезарями. Цезарем стал и племянник покойного императора Далмаций. Не так уж и много: четыре цезаря и один август, сам Константин.

Узнав о смерти отца, Констанций II (годы правления 337-361) первым прибыл в Никомедию. Армия (не с его ли подачи?) заявила, что подчинится лишь кровным потомкам Константина, и все четыре месяца междуцарствия, пока номинально продолжал править Константин и его именем подписывались законы, шла жестокая чистка внутри династии. Убивали прежде всего мужчин, в том числе наследников первой жены императора Феодоры. Убили Далмация, Ганнибалиана, детей родных и двоюродных братьев Константина. В живых остались всего два малолетних ребенка.

Их звали Галл и Юлиан. Запомним эти имена.

Три Константиновых сына, три брата приняли титулы августов и в сентябре разделили империю. Констанций как лидер (именно он руководил кровавыми чистками) взял себе богатые восточные провинции и Фракию, Константу досталась остальная часть Балкан, Италия и Северная Африка, а Константину II — Галлия, Испания и Британия. Братья не доверяли друг другу, но открытой войны не затевали, если не считать таковой конфликт Константина II с Константом из-за старшинства. Свара окончилась смертью Константина II, а его владения — Испания, Галлия и Британия — перешли Константу.

После этого империя прожила десять мирных лет. Затем то ли своенравие, то ли выраженная гомосексуальность Константа оттолкнули от него высших военных и бюрократов, и в 350 году армия в Галлии провозгласила императором некого Магненция. Константа убили. Началась гражданская война, жестокая и кровавая, охватившая обширные территории. Магненций был, пожалуй, близок к победе, когда один из высших офицеров, франк по имени Сильван, перешел на сторону Констанция (возможно, с несколькими армейскими частями). С этого времени Магненция преследовали военные неудачи, в конце концов, он в 353 году в Лионе покончил жизнь самоубийством, бросившись на меч.

Теперь под властью Констанция II оказалась вся империя — он остался единственным и неповторимым. Приоритетом недоверчивого, подозрительного правителя стало не управление государством, а выживание, как в старые и очень недобрые времена. Любой претендент на власть в империи всегда был готов убивать, чтобы проскочить на ступень выше, но параноидальное поведение Констанция выделяется особо: видимо, он и впрямь страдал тяжелой формой паранойи.

Жестокостью Констанций, по мнению Аммиана, превзошел грубого Галлиена. Современники полагают, что Констанция подстрекала жена, у которой страсть к мучительству ближнего доходила до откровенного садизма.

Соправителем Констанция был назначен Констанций Галл, тот самый племянник Константина I, которого вместе с братом Юлианом по малолетству оставили в живых, массово устраняя прочих возможных претендентов на власть. В 351 году Галл получил титул цезаря и управление восточными провинциями. Выросший в неволе, он в свои 26 лет стал неплохим военачальником, сумел добиться успехов в войне с персами, покончить с очередным мятежом в Иудее и отразить набег исавров.

Галл оказался плохим администратором и еще худшим политиком. Он завел слишком тесные, на взгляд Констанция, отношения с высокопоставленными чиновниками, спровоцировал бунт в Антиохии, пытал и казнил несколько значительных лиц из сирийской знати, других скормил разъяренной толпе, разорвавшей нелюбимых чиновников в клочья... Словом, молодой цезарь сумел за короткое время так накалить обстановку, что стал попросту опасен как соправитель.

У Галла осторожно забрали войска, постепенно лишили власти, изолировали, а в 354 году, пригласив на празднества в Италию, незамысловато убили по дороге. Исполнитель поручения поспешил в Милан и бросил к ногам императора — нет, не голову казненного, а его обувь, раззолоченную и украшенную драгоценными каменьями.

Подозрительность Констанция II делала его удобным объектом манипуляций. Так погиб magister pedium Сильван, франк-христианин, «сдавший» августу узурпатора Магненция. Сильвана устранили, сфабриковав фальшивые письма и поднеся их императору. Из писем следовало, что Сильван готовит переворот.

Не зная, что император установил факт подделки и оправдал его, франк решил, что все пропало. Он обратился к войскам, был провозглашен августом... Урсицин, magister militum при цезаре Юлиане и командующий полевой армией на Востоке, был у Констанция под подозрением и решил оправдаться. Он притворно примкнул к узурпатору Сильвану, а в это время приближенные Урсицина (в том числе и Аммиан Марцеллин) вербовали солдат для покушения на Сильвана. Полководца Сильвана убили на двадцать восьмой день мятежа.

Затем Констанций учинил массовые репрессии в военной среде. Аммиан, который в это время служил при штабе Урсицина, подробно рассказывает, или, лучше сказать, дает свидетельские показания о происходившем. Вероятно, Аммиан сам ждал ареста, так как император не доверял Урсицину даже после истории с Сильваном. Под подозрение попали армейские офицеры и чиновники, связанные с Галлом. Самых высокопоставленных пытали, выбивая свидетельства против сообщников, настоящих или мнимых, и казнили. Многие были изгнаны.

Аммиан с удовлетворением сообщает, что людей, которые постарались погубить Сильвана и Галла, — бывшего имперского агента Аподемия и нотария Павла, — император Юлиан позднее приказал сжечь живьем. «Судьба, какой и следовало ожидать», — ставит точку историк.

Если бы вы жили в ту бескомпромиссную эпоху и оказались пусть даже самыми отдаленными родственниками императорской семьи, авторы настоятельно посоветовали бы вам уехать в глухую провинцию у моря. От греха подальше.

Константинов золотой солид оказал на экономику Римской империи почти магическое воздействие. Денежное хозяйство быстро восстановилось. Стабилизация денежной системы оживила финансовый сектор. Крупные банки предыдущей эпохи исчезли вместе с крахом серебряных денег, однако теперь они возникли снова и были активнее, чем в любой другой период римской истории.

На Востоке, не испытавшем глубокого экономического упадка, конец III и начало IV века стали эпохой настоящего экономического бума. Иоанн Златоуст описывает антиохийских банкиров, чей кредит неутомимо вращал колеса крупного и среднего бизнеса: торговец, желающий разбогатеть, готовил судно, нанимал матросов, приглашал капитана, брал кредит под жалкие 7-9 процентов годовых и отправлялся в заморские страны за редким товаром. Блаженный Августин Гиппонский восторгался активностью купцов, готовых плыть куда угодно, зарабатывать везде, одновременно питая ум и память, и возвращаться домой с богатством. Плавать и торговать! — таков был девиз эпохи процветания.

Однако эти новые торговые сети не были связаны с прежними, обслуживавшими Италию и крупные города побережья. Развились новые пункты регионального обмена, в которых товарный спрос Италии уже не доминировал. Египет и Палестина с III и IV веков занялись серьезной торговлей винами и тканями, ну, а североафриканской керамикой пользовался весь римский мир — образовалась гигантская зона свободной торговли.

Историкам известно анонимное практическое руководство IV века по географии и международной коммерции. Безымянный восточный торговец составил «Полное описание Вселенной и ее народов», которое рисует небывалую степень экономической интеграции земель Римской империи — это практически была вторая глобализация, после глобализации финикийско-карфагенской.

Оживилась торговля рабами, чей труд и пот составили основу множества состояний. Рабы на Западе были повсюду. Римской элите, составлявшей примерно один процент населения, принадлежали «толпы», «стада», «рои», «армии» или просто «бесчисленные» рабы, трудившиеся в домашних хозяйствах, на пастбищах и в полях. Рабами владели врачи, священнослужители, художники, проститутки, офицеры в малых чинах, актеры и даже сами рабы.

Масштабы экономического расслоения были воистину ошеломляющими. Поместья римских сенаторов походили на города с форумами, храмами, фонтанами, банями и даже ипподромами. Годовой доход богатейших хозяйств составлял 384 тыс. солидов — более полутора тонн золота! — то есть равнялся примерно стоимости годовой продукции 80 тыс. крестьянских ферм, а дома рангом пониже получали доход «всего» в 72 тыс. солидов.

   • В наши времена полторы тонны золота стоят около 2,55 миллиарда рублей или почти 35 миллионов долларов. С учетом разницы в покупательной способности золота с эпохой поздней античности эту сумму надо увеличить раз в двадцать минимум. Сиречь в XXI веке сенаторская латифундия приносила бы 700 миллионов долларов чистого годового дохода. А если учитывать минимальную потребительскую корзину, то итоговая сумма становится недоступна воображению. Такие доходы даже не снились современным нефтяным монополиям, Apple или Google...

Тем не менее, даже во времена процветания самым многочисленным социальным слоем оставалось молчаливое крестьянское большинство, колоссальные 85-95 процентов населения. Многие крестьяне были безземельными. Их положение не назовешь хорошим, но и безнадежным именовать тоже нельзя. В целом жизнь трудящихся классов IV века улучшилась по сравнению со смутными временами вековой давности. Небогатые крестьяне ели из посуды, изготовленной фабричным способом, носили одежду из покупных тканей, и жили в домах под крышами из черепицы, сделанной на мануфактурах. Никогда в истории, ни до, ни после IV-V веков, уровень и качество жизни на юге и востоке Римской империи не были так высоки, как в те времена.

Новое богатство стало неисчерпаемым источником государственных доходов. Государство знало, кто платит основную массу налогов, и защищало своих налогоплательщиков — за дойной коровой стоит ухаживать! Император Константин, внимательно следивший за налоговыми поступлениями, принял законы в защиту низших классов, исходя из которых составлялись индикции (бюджетные оценки), взыскивались долги и даже писались договоры аренды.

Фискальная мощь империи проникала повсюду: епископ Синезий из Киренаики говаривал, что на североафриканских нагорьях живут люди, которые считают, будто Агамемнон, сын Атрея, все еще царствует — и при этом отлично знают о существовании императора, именем которого с них требовали налоги.

Экономический бум Востока, однако, не означал устойчивого процветания. Порой наступали времена жестокого неурожая и голода, как, например, в 384-385 годах в Сирии. Улицы сирийских городов переполнялись беженцами из сел, где погибающие люди пытались есть траву.

Всегда и везде были бедняки, вроде дрожащего от холода свинопаса, с которым святой Мартин поделился своим теплым плащом. Полуголые, бездомные люди прятались в портиках и переулках всех позднеримских городов и надеялись лишь на человеческую жалость да на храмовую благотворительность.

На Западе возрождение сельских районов было неоднородным. Диоклетиан и Константин израсходовали фантастические суммы на укрепления по Рейну и Дунаю, но небезопасность проживания в пограничных зонах надолго вогнала эти регионы в депрессию. А вот в более спокойных провинциях — в Британии, прибрежной Испании, Северной Италии и Южной Галлии — началось оживление сельской жизни и настоящий бум строительства вилл. Большинство хозяйств, хоть и были невелики, умеренно процветали и даже наращивали производство.

Помимо удачно основанного Константином Нового Рима, большой подъем испытали Медиолан, Равенна и Аквилея. Сельское хозяйство, промышленное производство и торговля после денежной реформы Константина кое-где достигли уровня наивысшего расцвета. Даже Галлия почти оправилась от набегов и мятежей.

Впрочем, системный долгосрочный упадок городов и сел Запада не прекратился, они будто застыли в прошлом. Зато к V веку достигли максимальной величины имения римской аристократии, поглотившие клочки земли независимых ранее крестьян.

Гораздо хуже ситуация обстояла во внутренних землях Испании и Италии, где численность населения после бедствий III века так никогда и не восстановилась. В целом демография этих краев показывала прирост, но количественно так и не поднялась до уровня, предшествующего «Киприановой чуме» и гражданским войнам, при всем повышении благосостояния. Площадь обрабатываемых земель в западных провинциях неуклонно сокращалась. Более того: в конце IV века резко растет число письменных источников, свидетельствующих об опустении итальянских провинций и о том, что многие земли оставались необработанными и были заброшены.

Шестьдесят лет спустя после смерти Константина, в 401 году, в одной лишь Кампании, до тех пор самой плодородной и населенной области Италии, насчитывалось 52 842 югера земли, заболотившейся или заброшенной из-за отсутствия производящих хозяев.

Отчаяние итальянских земледельцев, бросавших поля и имущество, дошло до крайности. Правительству не раз приходилось понижать взимаемые с них земельные подати. После вторжений готов Гонорий в 413 году был вынужден снизить налоги с Кампании, Тусции, Пицена, Самния, Лукании, Бруттия до пятой части их прежнего размера, а в 418 году объявить новое снижение податей с Кампании, Тусции и Пицена.

Запад Римской империи IV-V веков был перегружен растущими военными, политическими, идеологическими расходами. Под этим непосильным грузом он хрипел и задыхался, но империя по-прежнему тянула огромную тяжесть — самое себя.

Не исключено, что возрождение римской силы, богатства и мощи стало бы после Диоклетиана необратимым. Вмешался внешний фактор: ренессанс Запада был оборван вторжением мощных и многочисленных сил из-за пределов империи.

Суммируя предыдущую часть, можно утверждать, что в IV веке внутреннее положение Римской империи наконец-то стабилизировалось. Восстановилась экономика Востока, и даже в западной части империи, несмотря на частые неурожаи и похолодание, наблюдалось некоторое оживление. Региональные различия по-прежнему были велики и со временем лишь усиливались: центр тяжести империи решительно сместился на Восток, многолюдный, богатый и культурный.

Периодические набеги племен из-за Рейна и Дуная не вызывали в императорской ставке особой тревоги, даже притом, что теперь через границу рвались многотысячные отряды племен, о которых прежде никто не слышал.

Нежданная напасть пришла с востока Евразии.

Кочевые формирования сюн-ну — федерации племен, подчиненных власти могущественной центральной элиты — веками передвигались между плодородных долин внутреннего Китая и нагорий Центральной Азии, оказывая давление на китайские границы. Постоянные набеги и трения привели к образованию государственных структур у обоих противников. Но с конца второго столетия нашей эры Центральная Азия вошла в период политического и экономического хаоса, о причинах которого до последнего времени можно было лишь гадать.

Некоторый свет на события в восточной части Евразии проливает связка писем одного купца, найденная в 1907 году в сторожевой башне эпохи Хань в Дунганской пустыне, на границе Китая со Степью. Депеши писал торговец из Согдии — малого, но важного торгового узла Великого шелкового пути близ Самарканда.

Датированные 313 годом сообщения из Китая в Самарканд описывают апокалиптические сцены голода, разрухи и опустошения, поразивших внутренние земли на востоке империи Хань. Император покинул свою столицу Лоян, оставив ее на милость кочевников, пишет согдийский торговец и называет этих кочевников гуннами. Неизвестно, были сюн-ну и гунны одним и тем же племенем (или союзом племен) или нет, но они праздновали военный успех совсем недолго: природное бедствие заставило их покинуть опустошенные земли.

Вся Степь двинулась на запад! Предположительно, эту миграцию вызвала катастрофическая засуха, мегазасуха, королева засух. Ее пик пришелся на 350-370 годы, когда Центральная Азия стала «пыльным котлом», территорией неизбежной смерти. Пришедшие в Европу гунны были, по сути, климатическими беженцами.

В Риме еще не знали, что вести о готах Причерноморья, снявшихся с места под давлением племен с востока, были первыми громами надвигавшегося грандиозного шторма. Этот процесс уже столетие или два шел в неизмеримой дали от империи, от степей Маньчжурии до Дона, от Кавказа до Балтики — великое движение племен и народов. Германцы, а потом славяне, тюрки и другие этносы передвигались за сотни и тысячи километров.

Через полтора тысячелетия этот исторический период, продлившийся примерно до IX-X веков, назовут Великим переселением народов.

Часть мигрирующих групп шла за лучшей жизнью, другие бежали от экологических бедствий или грозных завоевателей. Дружины конных воинов, каждое лето отправлявшихся в поход — лето было сезоном войн, — приносили вести о чужих краях и новых возможностях. Если разведывательные данные обещали объединению родов или кланов повышение качества жизни, люди снимались с места. Как правило, переезд устраивали осенью, когда собран урожай.

В миграциях участвовала не только социальная элита племен, не только лидеры и воины, но и свободные вооруженные люди, которые, однако, не были профессиональными бойцами. Если дружина нашла или отвоевала место для переселения, начиналось общее движение. В караванах крытых телег, следующих за воинами, ехали семьи, роды и целые кланы. Разумеется, среди них были женщины, дети и другие члены семей, неспособные участвовать в бою.

Примерно таким же порядком переселялись малые группы пахарей и скотоводов. Величественную картину похожего процесса читатель найдет в первых главах «Комментария о Галльской войне» Юлия Цезаря, где описана попытка переселения в Прованс трехсоттысячного племени гельветов.

Большая часть Европы была покрыта девственным лесом — огромным, беспредельным, протянувшимся от Урала до Атлантики. Великий Европейский лес занимал невообразимые пространства в миллионы квадратных километров. Его реликтовый остаток — Беловежская пуща — и сегодня поражает воображение горожанина.

Обширные безлесные площади можно было увидеть лишь на юге Галлии и в Италии, предположительно островком лесостепи являлась будущая Пруссия — в нынешней Калининградской области эту лесостепь можно наблюдать и сейчас. В остальной части Европы расчищенные и населенные места в этой бесконечной чащобе виднелись редкими прогалинами, не связанными между собой. Дорог через Великий Европейский лес не существовало, и передвижение шло, видимо, в основном по рекам или их берегам. Припасы везли на телегах, которые при надобности вкатывали на плоты.

Иногда делали остановки, чтобы расчистить лес под пашню:

Через два-три года участок оставляли, и переселенцы отправлялись дальше.

Мигрирующие группы не были закрытыми объединениями. Сформированные в XIX и XX веках представления о национальной идентичности и национальных особенностях нельзя переносить на времена, когда не было ни наций, ни этносов (ни этнических чисток). Люди германцев, ираноязычных аланов и множества других племен легко понимали друг друга и быстро перенимали языки. Поэтому состав групп часто менялся: кто-то отставал по пути, кто-то брал жену в одной из встретившихся деревень, кто-то решал остаться с неожиданно разросшейся семьей, а молодые несемейные мужчины сбивались в шайки и, отделившись от своих родов и кланов, искали военной удачи.

Народы и племена доходили до внутренней периферии Империи, оставались там, смешивались с другими, бесследно исчезали, либо объявлялись уже с новыми названиями и даже новыми языками, усвоенными за сотни лет великого пути. Одни давали начало новым народностям и государствам грядущего Средневековья, другие ассимилировались, навеки пропадали в водовороте истории или даже возвращались на прежние земли.

Понятно, что люди всегда старались переселиться из менее развитых регионов в более развитые и климатически комфортные — то есть на юг и запад. Так было в первые три века нашей эры, когда империя поглощала германские земли и нанимала германских рекрутов, а легионы зачастую снабжались германским продовольствием. Но было и движение иного рода: выступления против клиентов Рима в пограничной зоне. Их всячески старались вытеснить племена-конкуренты, желавшие присвоить или закрепить за собой блага, которые приносила жизнь на границе.

В IV веке приграничные «королевства», клиенты империи, простирались лишь километров на сто вглубь Германии от Рейна и Дуная, образуя пояс, за который доступа римлянам не было. Что происходило в тех дремучих дебрях, можно лишь предполагать, интерпретируя археологические находки.

Варвары, при всем численном превосходстве, не имели представления об организации снабжения походов провизией и фуражом — у них наглухо отсутствовало понятие о «службе тыла». Грабежом десятитысячное войско не прокормить, а значит, время набега крайне ограничено! Поэтому целых три века для защиты границ империи было достаточно держать легионы у пределов Сахары, на Евфрате, Дунае и Рейне, проводя редкие, но жестокие карательные походы против варварских племен.

Рейды и иностранная помощь, набеги и торговля, дипломатические пляски и жестокое насилие, заимствование новых аграрных и оружейных технологий, а также самоорганизация с целью противодействия могущественному Риму, — все это привело к экономическому развитию германской периферии, росту ее населения и складыванию более крепких политических структур вокруг новых «центров силы».

К IV веку граница давно стабилизировалась, и легионы, сосредоточенные на оси Мозель-Рейн-Дунай (удобной, кстати, для тылового обеспечения), подолгу оставались в своих гарнизонах. К западу и к югу от этих границ прежние варвары усвоили латынь, городской образ жизни и умение носить тунику. Вместе со всей Римской империей они отказались от прежних верований, приняли сначала римских богов, а потом христианство, начали посещать те же храмы, что и римские граждане.

Постепенно латинский язык и христианство (арианского толка) стали для них родными, и бывшие варвары слились с общей массой населения империи. К описываемому времени римская армия почти полностью состояла из прежних варваров, а многие из них, в том числе франки Сильван и Арбогаст, вандал Стилихон, готы Гайна, Фравитта[27] и Сар прославились и сделали неплохую армейскую карьеру. (Вскоре мы встретимся с этими и другими выдающимися людьми.)

Описанные процессы способствовали формированию ложного тезиса о мирной и безболезненной трансформации античной Европы в средневековую. Увы, у ситуации была и другая сторона, которая собственно и привела к слому эпох.

К IV веку объединения алеманнов и готов существовали как зависимые полугосударственные образования на окраинах римского мира. Когда до Рима дошла внезапная новость о том, что готы массово бегут с обжитых земель, это никого не встревожило. Странно? Вовсе нет: римляне попросту отказывали варварам в разумности и рациональности.

Римляне прагматичны и утилитарны, варвары эмоциональны и суеверны. Варвар был пьяницей и грабителем, неумеренным во всем, а значит, низшим существом, тело которого одерживало победу над разумом. Варваров легко погрузить в уныние и единственная неудача приводила их в отчаяние, тогда как секрет непобедимости низкорослых солдат Цезаря состоял в их слаженности и упорстве, которых недоставало высоким и сильным галлам прежних лет.

На этих мнениях основывалось отношение империи к варварам, которое со времен Юлия Цезаря практически не менялось. А их стоило бы поменять — особенно теперь, когда вместо множества малых племен, о которых писал Тацит, возле римских границ по Рейну обосновалось четыре крупных объединения: алеманны и франки на переднем рубеже, саксы и бургунды в тылу за ними.

Цезарь шел в Галлию, зная многое о населявших ее племенах и племенных вождях: кто с кем в родстве, кровном или брачном, какие кланы склонны заключать между собой союзы и какие враждебны друг другу, сколько воинов или припасов может выставить то или иное племя, как укреплены их поселения, и так далее. Из «Комментариев о Галльской войне» можно заключить, что у Цезаря разведка и сбор сведений о противнике были поставлены на отлично — причем разведка стратегическая, работавшая на глубину, в течение долгих лет.

Три века спустя все обстоит иначе: римские авторы почти не интересуются соседями и практически ничего о них не пишут. Дикари, что с них взять!

Несомненно, у римских погранвойск была какая-то собственная локальная разведслужба. Ранее разведкой занимались прежде всего фрументарии — армейские снабженцы, ведающие поставками зерна. (В середине II века их «переориентировали» на поиск внутренних врагов.) У римских командиров уровня «военного округа» существовала агентура из числа торговцев и просто жителей приграничья, но их сведения часто не представляли интереса, запаздывали либо не поддавались проверке.

В любом случае то ли до нас не дошли соответствующие документы, то ли римское высокомерие не позволяло этим сведениям просочиться за пределы секретных военных отчетов, — варварскую Германию (то есть территории к северу и северо-востоку от Дуная) и германцев в империи знали не слишком хорошо, а то и вовсе игнорировали. Поступавшие скупые данные были сугубо прагматичными, урывочными и не позволяли прогнозировать ситуацию на перспективу.

Готы прочно впечатали себя в римскую и мировую историю. Это племя в поздней империи знали (в отличие от периферийных германцев) хорошо, а их воинские способности и торговые связи еще лучше. В Рим они везли морем рабов, меха, рыбу, зерно, а к себе завозили вина, ткани, предметы роскоши. Готов, расселившихся по Днестру, называли вестготами, а осевших в низовьях Днепра — остготами.

Сегодня известно, что готы — германоязычные племена, вышедшие из Скандинавии и поначалу временно осевшие на территории северной Польши. В конце II-III века распался некий племенной союз и несколько групп готов двинулись в направлении Северного Причерноморья, на территории современных Украины и Молдавии. Возможно, тогда готы и разделились на восточных и западных: остготы заняли левобережье Нижнего Днепра, а вестготы — его правый берег. Часть готов переселилась в Крым, откуда некоторые из них двинулись на Таманский полуостров. На восточной окраине Европы готские земледельческие племена распространились вплоть до Дона, вытеснив или подчинив сарматов и аланов, которые двумя-тремя веками ранее точно так же вытеснили скифов, которые вытеснили... и так до начала времен.

В предыдущих главах уже говорилось о грабительских набегах готов в 50-60-х годах III века на Малую Азию, Пелопоннес и Балканский полуостров. Столь дальние походы готских дружин указывают на сильную социальную дифференциацию, проникшую в эти племена и стремительное овладение ими современными технологиями мореплавания. Еще интереснее указание Иордана на то, что у готов были твердые общие законы — по-видимому, устное обычное право. (Первый свод писаного готского права, кодекс короля Эйриха, появился лишь в V веке.)

Однако сейчас нам интереснее другое племенное объединение, подступившее в IV веке к римским границам, — алеманны, о которых сообщает Аммиан Марцеллин. Вероятно, племя алеманнов возникло при союзе нескольких разнородных племен с собственными независимыми вождями. Такой союз состоял из нескольких округов с советом семей и одной знатной семьей во главе. Главой семьи был рикс или король, которого римляне называли regulus. Предположительно, ренее алеманны ненадолго объединялись для нужд обороны под давлением пришельцев с востока.

Но в IV веке все обстоит иначе: поражение Хнодомара под Страсбургом, о котором пойдет речь в этой главе, не привело к распаду алеманнского союза, как бывало в I столетии, скажем, после разгрома армий Арминия и Маробода. Новое объединение германцев уже образует некую политическую идентичность. Заметим, что с гибелью или пленением вождя алеманны теперь не считают бой проигранным и война не заканчивается, как в былые времена. Союзы, подобные алеманнскому, оказались прологом к ранним королевствам варваров — объединения были крупны и стабильны, организованы и правоспособны.

Кто бы тогда мог подумать, что много столетий спустя на месте Великого Европейского леса, населенного невоспитанными дикарями, появятся суровый Берлин, утонченная Вена и легкомысленная Прага...

В «невоенной» жизни германцев важную роль играл тинг, собрание свободных людей, ограничивавшее власть военных вождей и знати. Порой оно становилось судом, на котором улаживали имущественные споры и другие конфликты; тинг мог засвидетельствовать договоренность или крупную сделку.

Решение готов искать убежище в Римской империи в 376 году приняли именно на тинге, причем после жарких споров.

Четкой границы между обычными свободными людьми и дружиной рикса, скорее всего, не было. Свободная молодежь в большинстве занималась военным делом, и, судя по могилам позднеримского периода, делала это все чаще — пахать землю неинтересно и в чем-то даже унизительно, особенно когда другие отправляются в походы за добычей и славой. У готов формируется культ богов-воителей, Вотана и Доннара, то есть происходит сакрализация войны.

Создание новых крупных союзов в позднеримский период не обошлось без участия и одобрения племенных тингов, но процесс консолидации был непрост и не обходился без конфликтов.

Знать в племенном союзе составляла весомую силу. Власть рикса не была абсолютной и, чтобы сохранить ее, эти протомонархи должны были прислушиваться к мнению авторитетных соратников. К примеру, под Страсбургом вождя Гундомада убили собственные дружинники лишь за то, что тот отказался присоединиться к армии поднявшегося против Рима Хнодомара — Гундомад лишил свое воинство грядущей славы, а это было в глазах германцев непростительно!

Ранние варварские короли должны были не просто приказывать воинам и сподвижникам, а облекать свои приказы в форму просьбы, убеждения или напоминания о долге.

Требования военного и дружинного политеса были очень строгими, а король, который осмелился бы пренебречь ими, рисковал лишиться власти и/или жизни. Тем не менее короли могли принуждать подданных трудиться на строительстве оборонительных сооружений, как это сделал, например, Атанарих, один из готских лидеров, возглавивший строительство оборонительного вала между Прутом и Дунаем.

Королевская власть не передавалась по наследству. Династический принцип передачи власти от отца к сыну возможен, когда личные качества правителя уже не имеют особого значения и система работает сама по себе, как это будет происходить в более поздних, развитых европейских государствах. Пока что решения о судьбе короны принимали представители знати, обладающие собственными дружинами.

Кандидат в вожди должен быть хорошим воином, обладать весомым авторитетом и поддержкой одной или нескольких влиятельных группировок. Кроме того, он должен быть удачлив: если правитель выигрывал сражения, значит, он наделен благословением богов — германцы придавали очень большое значение такой метафизической категории, как «удачливость», и считали ее несомненным проявлением вмешательства в судьбу человека сил высших и потусторонних.

Риксы-короли обладали правом суда. От Аммиана Марцеллина известно, что готских правителей, Атанариха, Алавива и Фритигерна одновременно называли «судьями» и «королями», однако на их предложения собрание свободных людей могло наложить коллективное вето. Источники рассказывают о том, как предводитель племени придунайских тервингов увещевает своих людей согласиться с его решениями. Вероятно, военные советы германцев видели множество бурных дискуссий, а умение убеждать при прочих равных условиях способствовало воплощению планов военачальников — «грубые и дикие» германцы очень трепетно относились к произнесенному слову, а талант красноречия возводили к «мёду поэзии», дару самого Вотана.

Еще нам известно, что алеманнский король и его свита из советников и дружины постоянно путешествовали по своим землям, останавливаясь в путевых «дворцах» — слово «дворец» здесь не более чем метафора, это был обычный древнегерманский «длинный дом», лишь немногим более обширный и богатый, чем у вождя любого из племен. Археологи открыли и изучили несколько десятков таких временных резиденций. Эти сооружения служили центром сбора податей, сюда свозили зерно и другие продукты, а также деньги, янтарь и рабов. Таким образом, расходы по перевозке налогов частично несли подданные, а частично сам монарх.

Население германской Европы, развившейся под воздействием Римской империи, сильно выросло и переживало усиленный процесс социальной стратификации. В ходе этих процессов с I по IV век класс вождей взрастил дружинную силу, с помощью которой увеличил социальный разрыв между собой и прочим людом. Германское общество разделилось на профессиональных военных и тех, кто их содержит.

Источники VI и VII веков описывают довольно стройную систему общественных статусов у германцев. Выше всех стояли риксы-короли и их ближайшие сподвижники, то есть знать, а также их дружины. Ниже на этой лестнице статусов располагались свободные люди. Они пользовались определенным влиянием, были вооружены, обладали достаточным набором прав и обязанностей: поступать на воинскую службу, свидетельствовать в суде, владеть и распоряжаться имуществом.

Среди тех, кто носил оружие, такие свободные люди составляли, согласно остготским и лангобардским источникам, от одной пятой до четверти. Вероятно, именно свободные вооруженные люди были владельцами длинных домов в деревнях III и IV веков на территории древней Германии, крупных и богатых строений.

Еще ниже стояли вольноотпущенники, которые порой могли поступать на военную службу. Самый низший класс — рабы, не обладавшие никакими правами. Рабов было предположительно 10-20 процентов от общего числа населения, причем институт рабства отличался от римского — человек на определенный срок мог стать рабом, к примеру, своих родственников, не отдав вовремя долг или совершив правонарушение. Менялся лишь его статус: он становился не-свободным, отрабатывая прежние грехи, и затем возвращал себе положение свободного. На пленных столь либеральные правила не распространялись, но и они в сравнении с рабами Рима жили куда лучше.

Очень важную роль в германском обществе играл возраст человека, в соответствии с которым он наделялся соответствующими правами и обязанностями. Представителя знати, если он стар, с оружием никогда не хоронили — не положено, железный меч слишком дорог, чтобы отправлять его в загробный мир вместе с усопшим. Детей младше 12-13 лет никогда не хоронили рядом со взрослыми. Женщины играли в обществе и семье важную роль, пока могли рожать. Таким образом, каждому возрасту соответствовал определенный статус. Подробностей мы, к сожалению, не знаем.

Германские территории экономически поддерживали риксов и их дружины. В обмен те устраивали пиры, куда звали воинов и влиятельных свободных людей из находящихся под властью вождя сел. В ранний период англосаксонской Англии, например, короли при объезде своих земель для сбора продовольствия традиционно участвовали в общинных пирах. На пирах не только развлекались, но и решали насущные для обеих сторон вопросы.

Свары между римлянами были чрезвычайно по душе германским воинам: во-первых, когда римская армия занята гражданской войной, некому мешать набегам. Во-вторых, чем больше римляне убивают друг друга, тем выше спрос на германских наемников и тем выше им цена. И, в-третьих, беды врага всегда ослабляют его и тем радуют соперников.

Земледелие к востоку от Рейна в I веке по Рождеству было преимущественно подсечно-огневым, экстенсивным. Свободной земли и лесов оставалось очень много, фантастически много, поэтому незачем было возделывать одно и то же поле постоянно, поддерживая его плодородие.

Германцы знали, что передовая римская агротехника повышает плодородие полей, но северные земли, тяжелые и укрытые толстыми слоями дерна, не сравнить с угодьями Италии, для вспашки которых достаточно деревянной сохи. Распашка земель Северной и Центральной Европы начнется только с изобретением железного плуга, который сможет резать и поднимать вековые слои дерна. А пока варвары ограничивались расчисткой и выжиганием, зола служила удобрением. Едва урожай снижался до известного предела, угодья бросали и переходили на новое место — кругом тысячи квадратных километров незаселенных территорий! Поселения оставались маленькими, а постройки — временными, их век их был короток.

К IV веку положение изменилось. У плугов появились железные лемеха и сошники, в германские земли проникли кое-какие римские методы хозяйствования и римская аграрная культура. В III и IV веках в Германии начинают применять гончарный круг и улучшают технологию обжига. Добротная керамика производится уже в крупных коммерческих масштабах. Расширилось производство металла: примерно к 300 году н. э. в германских кузницах принялись ковать собственные мечи и другое военное снаряжение — пока что по римским образцам. Примерно в тот же период на варварских территориях начали производить собственное стекло.

Доходы росли, и нарастала неравномерность их распределения. Дружину необходимо кормить и вооружать. Металл был дорог, как и все предметы ремесленного изготовления, а его обработкой занимались высококвалифицированные специалисты, которых было немного. О дороговизне металла в германских землях свидетельствует археологическая находка: небольшая вилла, ограбленная дочиста примерно в конце II века. С виллы вынесли буквально все металлические предметы, вплоть до железных крючков для одежды! Для грабителей они были несомненной ценностью.

Отсюда можно судить о цене железного лемеха — купленный за зерно, он стоил целое состояние, на которое семья могла жить несколько месяцев. Железный или медный котел — ценность, которой не грех было похвалиться. За пределами империи римские металл, текстиль, обожженная посуда были не просто вещами, а предметами статусными и не любому человеку доступными.

Обработка металлов и гончарное дело — важнейшие сферы экономики. От степени их развития зависит, дороги нужные каждому товары «массового спроса» или дешевы. Прирост сельскохозяйственной и ремесленной продукции позволял варварским вождям содержать постоянное войско из профессиональных воинов, как это было в Германии III и IV веков, а значит, развитие новых технологий на варварских территориях шло успешно, пускай этот успех был неравномерен.

Первая «технологическая глобализация», пришедшая на варварские земли из Рима, привела к быстрому развитию, накоплению материальных благ и ускоренной социальной дифференциации, наступление которой археологи проследили по захоронениям того периода. Высокий статус покойного подтверждали ценные и редкие предметы, уложенные в могилу, а также золотые и серебряные изделия. А ведь еще в начале I тысячелетия мертвецам в загробное путешествие давали лишь немного глиняной посуды, слепленной вручную, да кое-какие личные вещи...

Развитие германской экономики в первые века нашей эры ускорялось отчасти и из-за необходимости платить за привлекательные римские товары. Показателем высокого статуса в IV веке стали уже не котлы и горшки, а дорогие римские и заморские товары — вино, оливковое масло, ткани, искусные металлические изделия и т. п.

Мы уже говорили о торговых трассах, проходивших через земли Центральной Европы, и о категориях товаров, которые по ним везли. Наиболее прибыльной для варварских вождей была торговля рабами и обеспечение работорговых путей. В IV веке основным поставщиком рабов на экспорт была Паннония. Со временем география добычи рабов изменилась: в V-VI веках живой товар везли из-за Вислы, но эти территории вскоре обезлюдели, и работорговцам пришлось идти дальше на восток.

В VII веке, как отмечает Псевдо-Фредегар, франкский купец, «князь» Само пришел в страну вендов (древнейшее наименование славянских племен, скорее всего их западной ветви) с отрядами таких же авантюристов-работорговцев, а король Дагоберт I воевал с ним за контроль над путями торговых караванов. По знаменитому пути «из варяг в греки» во второй половине X века, помимо меда и воска, везли рабов. Рабство было распространено в Европе повсеместно и после IV-V веков оно будет сохраняться еще более тысячелетия.

Эти и другие потоки богатств постепенно, но бесповоротно преображали социальные и политические структуры германского мира, увеличивали неравенство и способствовали укреплению власти племенной знати. Отсюда уже недалеко до появления политических союзов IV века, которые были прочнее и долговечнее прежних.

Образование варварских королевств и переход к территориальной государственной системе практически всегда сопровождались обращением в христианство. Это нельзя считать исключительно заслугой церкви и ее миссионерских трудов. Принятием христианства — и это было христианство арианского толка! — освящалось отречение от мира родового общества, общинного строя. Как мы увидим далее, первая волна германских завоевателей Римской империи вовсе не была языческой — земли империи и сам великий Город захватывали христиане-ариане.

Принадлежа к христианскому миру, готы-ариане считали арианство частью своей особой идентичности и ревностно хранили свою веру.

   ●  В начале IV века готы-тервинги в очередном набеге на берега Каппадокии захватили в плен семью, у которой был сын с готским именем Ульфила, «волчонок». Мальчик, разумеется, говорил по-готски, но предпочитал греческий, на котором разговаривали многие каппадокийцы. В этой многоязычной обстановке Ульфила также выучил латинский язык.

   ●  Римская империя, особенно ее восток, активно христианизировалась, а тервинги жили очень близко к римской границе. Поэтому в сельской общине, в которой проживали родители Ульфилы, было немало христиан, и будущий готский епископ рос, усваивая религиозные взгляды. Освоив грамоту, он стал младшим священником-чтецом, по-видимому, его проповеди были популярны, а сам он пользовался известным авторитетом у единоверцев.

   ●  Рангом епископа Ульфила обязан императору Констанцию II, который решил продемонстрировать благочестие и для этого поддержать собратьев-христиан, живущих под властью готского вождя-нехристя Атанариха. Император предложил Ульфиле посвятить его в епископы, тот согласился. В 341 году он приехал в Константинополь в составе имперского посольства и был рукоположен арианским епископом Евсевием Никомедийским.

   ●  Ульфила вернулся домой и служил своей пастве, но, когда Атанарих начал гонения на христиан, вместе с единоверцами бежал в земли империи в Мёзии. Там его снова приветствовал Констанций II, назвав готского епископа «Моисеем готов». К этому времени Ульфила, помимо проповедей и миссионерского труда, уже создал готскую азбуку на основе латиницы, письменный готский язык и начал перевод Ветхого Завета. Помимо этого, он перевел на готский Евангелия и часть Посланий. Благодаря Ульфиле сохранился до наших дней готский язык.

   ●  Ульфила активно участвовал в дискуссиях о вероучении, и его характеризуют как яркого, умелого диспутанта. В возрасте 70 лет он в 381 году участвовал в спорах Константинопольского собора.

   ●  Христианский писатель-гот Авксентий Дуросторский писал: «...со славою пребывая в сане епископа в течение сорока лет, Ульфила с апостольской святостью непрестанно проповедовал на греческом, латинском и готском языках... свидетельствуя, что есть лишь одно стадо Христа, нашего Господина и Бога... И все, что он говорил, все, что я записал, есть в Священном Писании: «Питающий да разумеет» (Мф. 24:15). Он оставил после себя несколько трактатов и множество комментариев на этих трех языках для пользы всех желающих воспринять, которые ему вечный памятник и награда».

Во всех ранних варварских королевствах IV-V веков «германская» церковь, то есть арианская, существовала параллельно с «римской». Ариане практически не занимались преследованиями ортодоксального большинства (за исключением вандальской Африки, где вандалы репрессировали и старую аристократию, и ортодоксальную церковь).

Известны два случая, когда правители тервингов противодействовали принятию подданными христианства: в 348 году они просто изгнали римских миссионеров, а после 369 года устроили настоящие гонения на готов-христиан, вплоть до казней. Это были попытки германских лидеров ответить на идеологическое давление Рима и его культурную гегемонию, в ходе которых среди готов появилось немало «своих» мучеников.

В целом же эти две христианские веры сравнительно мирно уживались друг с другом. В Риме, впрочем, «своими» считали всех христиан, чему свидетельство базилика мученика св. Сабы, гота-арианина. А вот остготы в Италии и вестготы в Испании в V веке возвели юридические препоны принятию римлянами арианской веры, чтобы разделение между этими народами сохранялось и в религиозных делах.

Еще одна грань отношений Рима с варварами — покрытие потребности в рабах и солдатах. Мы уже упоминали о рабах, добываемых в результате рейдов на восток. Доказано, что пленников германские племена массово поставляли римским работорговцам, приезжавшим на границу за «товаром». Но спрос империи не ограничивался рабами: римским войскам всегда и постоянно требовались новые и новые рекруты, а в IV веке, с появлением таких социальных лифтов, как государственная служба и церковь, нужда Рима в армейских пополнениях обострилась.

Призывать в полевые (не вспомогательные!) части войск можно было только граждан империи, однако на практике это правило соблюдалось редко. Порой в римскую армию шли варвары-добровольцы, рассчитывая на карьеру и добычу. Других на службу римлянам отправляли принудительно, во исполнение части соглашения между империей и варварским племенем. Этот пункт содержался в большинстве договоров Рима с побежденными неприятелями, еще со времен этрусских войн.

У Аммиана Марцеллина есть рассказ о попытке императора Констанция II пополнить свои части германскими рекрутами. Начало этой истории он, вероятно, записывал с улыбкой.

Империя не желала, чтобы германцы скапливались у ее границ, и Констанций, встретившись в Паннонии с племенем лимитантов-сарматов, пытался заставить их уйти. Варвары не согласились, и убеждать их пришлось с применением грубой физической силы, истребив «амиценсов и пиценсов» (два то ли клана, то ли малых племени). Сарматы ушли. Но год спустя, в 359 году, некоторые из лимигантов вернулись и заявили, что предпочли бы переехать в саму империю в качестве данников.

Какая победа! А сколько выгод! Для заключения договора варварам разрешили переправиться через реку и ступить на римскую территорию. Отчего-то это разрешение дали не полномочным представителям племени, а всему варварскому войску.

Констанций и его приближенные думали не о безопасности, а о том, что, успокоив внешнее волнение и водворив повсюду мир, они приобретут много людей, готовых нести военную службу, и начнут набирать сильных рекрутов. Провинциальное же население охотно будет откупаться от личной службы деньгами. Такого рода расчет не раз ввергал в тяжкие бедствия римское государство, замечает Марцеллин.

Возвели помост, с которого должен был говорить император, расставили охрану. Но едва Констанций открыл рот, чтобы начать милостивую речь к будущим подданным, один из варваров в ярости швырнул сапогом в трибуну и закричал: «марра, марра!» [смерть, смерть!], — это был их боевой клич. Вслед за тем неистовая толпа, воздев свой штандарт, вдруг завыла диким воем и бросилась на императора. Констанций ухитрился сбежать, а трофей — царское сиденье с золотой подушкой — был захвачен варварами без боя.

Этим завершилась комическая часть истории и началась трагическая.

Как мы увидим впоследствии, эти печальные уроки римляне усваивали с трудом — потребность в рекрутах была выше осторожности и здравого смысла.

Из сказанного понятно, что обстановка на границе Римской империи никогда не была мирной идиллией. Варвары постоянно совершали грабительские набеги на приграничные земли и римские территории. Их влекло богатство, экзотические вещи, созданные обществом, находящемся на куда более высокой ступени культурного и экономического развития. Эти набеги не могли поколебать основ римского государства, но представляли опасность для приграничного населения. Людей грабили, утаскивали в плен и в рабство, сжигали поселения и небольшие города. Не спасали даже стены, которые не всегда содержались в порядке, известны случаи подкупа стражи.

В результате реформ Диоклетиана и Константина (и благодаря повышению налогов) империя получила ресурсы для устранения персидской угрозы на востоке и ограничения напора германцев на западе. Сохраняя военное превосходство над соседями, Рим применял упреждающую оборонительную тактику, совершая «для острастки» превентивные карательные рейды, а превосходство поддерживал в том числе и агрессивной дипломатией.

Аммиан оставил нам описание отрядов сарматов и квадов, отправлявшихся в набег на римские территории Паннонии и Мёзии, то есть у срединного течения Дуная, в 358-359 годах.

Констанций II, которому варварские рейды надоели хуже ночного писка комара над ухом, принял контрмеры. После весеннего равноденствия, когда сарматы полагали, что они в безопасности (воюют только летом!), на Дунае поставили понтонный мост, и переправившаяся по нему римская армия обрушилась на варваров:

В ходе превентивных экспедиций римляне жгли и громили все, что попадалось на пути, пока местный владетель не являлся к императору или его представителям с заверениями в своей преданности. Продемонстрировав делом военное преимущество империи, римляне после рейда навязывали противнику мирный договор.

С разными племенами обращались по-разному, сея вражду там, где ее не было, и углубляя там, где она уже была. Эта политика обеспечивала раскол крупных, а значит, опасных для Рима союзов. Так сделали и в описанном выше случае с сарматами и квадами в 358-359 годах: Констанций II принимал главарей варваров поодиночке, объявляя свою волю. К одним побежденным варварам император отнесся милостиво и возвратил им независимость, а царя Арпахария, наоборот, лишил власти над сарматами.

Побежденные были рады тому, что им даровали жизнь, считает Аммиан. Они обещали искупить свои враждебные действия принятием тяжких условий мира и готовы были отдаться во власть римлян вместе со своим достоянием, детьми, женами и всеми землями. Констанций позволил варварам сохранить земли — к чему передвигать и удлинять римскую границу? — с обязательством вернуть всех римских пленных. (Пункт о возврате римских пленных содержался во всех без исключения договорах.) Варвары дали заложников и поклялись повиноваться воле императора.

Договоры составлялись так, чтобы обеспечить интересы государства. Побежденных могли обязать поставлять рабочую силу, рекрутов, продовольствие, стройматериалы, или, напротив, наделить их привилегиями в торговле. Ближайших соседей старались превратить в клиентов империи, действующих в ее интересах.

Такие договоры жили недолго. Как только имперские войска уходили в другой регион, набеги возобновлялись, если только не принимался комплекс иных мер, более радикальных. Судя по Аммиану, куда чаще — три раза за описанные историком 24 года — применялся вероломный, но действенный прием: следовало пригласить на пир вождей опасных племен и захватить их в заложники либо убить. В обоих случаях противник оставался обезглавленным и римляне в худшем случае выигрывали время, а в лучшем полностью деморализовывали противника.

Обеспечив таким образом политическое переустройство, с неприятеля взыскивали контрибуцию, которая компенсировала затраты на ведение войны. Порой империя прибегала к тактике депортаций, насильственного переселения племен. Дабы порядок обеспечивался и в отсутствие римских войск, брали заложников из сыновей риксов и племенной знати. В империи с ними обращались хорошо — давали образование и знакомили с преимуществами римского образа жизни. Сыновей особо агрессивных вождей могли и казнить для острастки отцов и всех, кто пожелает последовать их примеру. Ну, а с вождями мятежных племен разговор был короткий: император Константин, например, в 306 году бросил несколько риксов на арену, на растерзание диким зверям.

Германских вождей могли субсидировать, чтобы нужные Риму короли сохраняли власть. Варварские королевства, расположенные у границ империи, можно в этом смысле смело назвать клиентскими: империя столетиями превращала царьков и знать в своих клиентов, навязывая им обязательства и даруя привилегии — в наше время это называют «иностранной помощью в гуманитарной области».

К тому же римские выплаты — новый источник обогащения племенной знати! — усиливали вражду племен и соперничество за субсидии. Отдача от «иностранной помощи», если рассматривать эти расходы как внешнеполитические инвестиции, была довольно высока: римляне научились мастерски (и даже виртуозно!) применять «гуманитарный» инструмент. Император Юлиан, победив алеманнов при Страсбурге, назначил побежденным царькам ежегодные римские пособия, чтобы власть сохраняли те, кто научен горьким опытом поражения.

Субсидии выдавались монетами, слитками золота или серебра, ювелирными изделиями, дорогими тканями, экзотическими для германцев вином, фруктами или оливковым маслом. Однако этот подход имел оборотную сторону: соперничество за римские деньги — такой же инструмент получения доходов, как янтарь и работорговля — приводило к тому, что некоторые племена нарочно переселялись поближе к границе, чтобы потеснить получателей римских богатств и занять их место. Нередко выходило, что Рим награждал субсидиями победителей тех войн, которые велись далеко за пределами зон имперского влияния.

Клиентский статус подразумевал не только денежные и иные выплаты. В рамках этого статуса, то есть под покровительством империи, готы-тервинги оказывали Риму военную помощь, отправляя свои отряды на войну с Персией. Алеманны, как мы видели, тоже присылали своих бойцов на службу в римской армии.

Военное сотрудничество с варварами приводило к неприятным казусам: во времена гражданских войн оба соперника за римский трон стремились нанять германских воинов. Так поступил, к примеру, узурпатор Магненций. Одновременно с ним император Констанций, в стремлении пополнить редеющие ряды своей армии, позволил алеманнскому королю Вадомару в обмен на выступление против узурпатора поселиться на западном берегу Рейна и даже занять часть римской провинции. Подобные сделки совершались не раз и не два, что определенно подтачивало фундамент империи.

Кнутом и пряником, карательными рейдами, взятием высокородных заложников, торговыми привилегиями и субсидиями римляне поддерживали установленный ими порядок. Политика устранения сильных лидеров и поощрения лояльных в целом была успешной, но время шло, в IV веке стремление алеманнов к объединению усилилось, а у Рима не получилось ликвидировать популярных и агрессивных вождей, как это делалось всегда. Результатом стало появление у алеманнов общего и единственного правителя-монарха.

Императоры по своему усмотрению изменяли условия действующих соглашений. Валентиниан I, по словам Аммиана, в 70-х годах IV века снижал объем годичных субсидий алеманнам и сооружал крепости там, где по условиям договора их не должны возводить. Это был серьезный промах. Император не учел, что алеманнские вожди часть имперских даров передавали своим союзникам для подкупа и поддержания престижа, а решение Валентиниана лишило их этой возможности. Результатом была тотальная дестабилизация алеманнского сектора границы по Рейну.

Жившие у рубежей Рима германцы уже в какой-то мере были частью римского мира, но не по доброй воле и не на взаимовыгодных условиях. Поэтому им требовались постоянные напоминания о военном превосходстве империи. Превентивные атаки, сожженные деревни, заказные убийства лидеров, развязывание войн между потенциальными союзниками — таковы были средства политики Рима в отношении варваров.

Военная жестокость и агрессивная дипломатия вызывали острую враждебность германских племен, ненависть к Риму копилась и все чаще прорывалась сквозь границу. Варварская знать, претендующая на власть, могла возвысить свой авторитет среди воинов через восстания или одиночные акции против Рима.

Страсти накалялись, но теперь у римлян не было преимущества в вооружении по сравнению с варварами, какое существовало во времена Цезаря или какое имеют сегодня более развитые страны по сравнению с менее развитыми: с дубиной против танка на попрешь. Политические воды за пределами двойной дамбы из пояса клиентских королевств и пограничных гарнизонов становились все неспокойнее. В III веке в этой «плотине» появились трещины, в которые ринулись первые волны германского потопа, а в IV веке прорехи расширились и превратились в огромные бреши.

Ситуацию усугубили внутренние конфликты в империи, пассивность императоров (часто вынужденная и обусловленная нехваткой ресурсов), а более всего неполное понимание растущей опасности: в заботе о единстве государства римские императоры полагали, что от соотечественников исходит большая опасность, чем от варваров.

Алеманны, старинный враг империи... Их набеги начались еще в 213 году при Каракалле, в 258 году они ворвались в Италию через Иллирию и подошли близко к Риму. На алтаре-жертвеннике, обнаруженном в Майнце, найдены надписи об ответном рейде римлян, в ходе которого были освобождены тысячи пленников, захваченных алеманнами в Италии.

В 261 году империя отвела войска от Декуматских полей, что говорит о серьезной нехватке ресурсов для удержания границ в обострившейся ситуации.

Набеги алеманнов продолжались до начала IV века, пока войска под командованием тетрархов и императора Константина не установили на границе что-то отдаленно похожее на временный мир. Но уже к началу 357 года казалось, что Римская империя вот-вот потеряет свои владения в Галлии, где вовсю хозяйничали германцы: на верхнем Рейне — алеманны, на среднем и нижнем — франки.

После неудачных попыток опытнейших римских полководцев вернуть эти земли, император Констанций послал туда — практически на верную смерть — своего молодого родственника Юлиана, которого давно невзлюбил и которому не доверял. Мы с ним уже встречались: Юлиан — один из двух младенцев, оставшихся в живых в династической бойне после смерти Константина.

Племянник Константина I Великого Флавий Клавдий Юлиан родился в 331 году. Его мать умерла сразу после родов, а в шесть лет он стал свидетелем резни во имя обеспечения передачи власти родным сыновьям умершего императора. Убили Юлианова отца, старшего брата и всю родню. Пощадили лишь его самого его единокровного брата Галла, который был тяжко болен и не представлял угрозы. Юлиан, надо думать, в детстве и юности жил в ожидании смерти.

Воспитанием и образованием братьев руководил арианин Евсевий, епископ Никомедии. Вряд ли наставник пользовался авторитетом у воспитуемых: им было хорошо известно, что Евсевий приложил руку к убийству их родных, будучи главным лжесвидетелем по обвинению жертв расправы в отравлении императора Константина. Вероятно, Юлиан уже тогда усомнился в христианской религии: все убийцы, начиная с императора Констанция, были ревностными христианами.

Чувства надлежало скрывать — и он их скрывал: таково было условие выживания. Скрывал и в раннем детстве, и в отрочестве, когда в 344 году Юлиана с Галлом выслали в резиденцию близ Кесарии, окружив соглядатаями и доносчиками, следящими за поведением, разговорами и поступками мальчиков.

Когда Юлиану исполнилось девятнадцать лет, бездетный император Констанций II вызвал его в Константинополь, поселив в императорском дворце для продолжения образования. Юноша завел знакомства с военачальниками и высокопоставленными чиновниками. Констанцию это пришлось не по вкусу, Юлиана опять вернули в Никомедию, где тогда учительствовал Либаний, знаменитый ритор и эрудит, знаток классической древности. Брать уроки у язычника Юлиану запретили, и он нанял человека, который записывал лекции Либания и приносил читать.

Юлиан в 350-353 годах жил то в Пергаме, то в Эфесе. Он познакомился со школой неоплатоников и с философом-язычником Максимом Эфесским, которого многие современники полагали шарлатаном. Влияние этой личности, видимо, было причиной окончательного разрыва будущего императора с христианством. Положение Юлиана было неопределенным до 354 года, когда был убит его брат Галл и перед Констанцием вновь встал вопрос о наследнике и соправителе.

События 355 года — натиск персов на Востоке и нашествие алеманнов на Галлию — ускорили провозглашение двадцатидвухлетнего Юлиана цезарем. Констанций поставил его управлять опустошенной войнами Галлией, Испанией, Британией и Белгикой. Юный цезарь только что завершил учебу в Афинской академии, где изучал латинскую и греческую литературу, и не имел ни военного, ни административного опыта. Ему выделили 300 человек охраны, командир которой, magister militum по имени Марцелл, Юлиана терпеть не мог, причем не скрывал этого. Тем более, что Юлиан не отличался способствующей подвигам внешностью, был низкоросл и некрасив лицом.

Марцелл получил от Констанция совершенно определенные указания и отступать от них не собирался. Инструкции Констанция — а вернее, ограничения и запреты — были направлены на то, чтобы обезопасить империю от возможной узурпации.

Не обладавший свободой действий, окруженный людьми Констанция, следящими за каждым его словом, Юлиан неожиданно проявил себя талантливым военачальником и администратором.

Зимой 355/356 года германцы осадили в Августодуне (Отене) Юлиана с горсткой его людей. Юлиан, взяв с собой панцирную конницу и баллистариев, попытался пробиться через кольцо окружения, всего при цезаре было не более тысячи человек. При подавляющем численном превосходстве варваров, Юлиан разметал несколько алеманнских отрядов, некоторых, сдававшихся из страха, взял в плен, а остальным позволил уйти, так как тяжелая кавалерия угнаться за ними не могла.

Юлиан дошел до Трикасина (Труа), дал войску отдых и направился в Реймс, где приказал собраться всей армии во главе с Марцеллом. Между прочим, жители Труа не сразу открыли римлянам ворота — сначала понадобилось убедить их, что в город хочет войти регулярное и дисциплинированное имперское войско во главе с самим цезарем, а вовсе не грабители. Видимо, для местного населения разница между армией и разбойниками была неочевидна, тем более что в сражениях — а точнее, в стычках — участвовали совсем небольшие отряды.

У Аммиана Марцеллина есть много подробных и интересных описаний кампаний, которые вели малые воинские группы под командованием Юлиана. (Однажды римляне застали врасплох германцев, когда те, моясь в реке, красили волосы в рыжий цвет — любопытная подробность.) Нельзя сказать, чтобы эти микропобеды оказывали влияние на общую ситуацию: Галлию все еще наводняли варвары, пограничные укрепления и города доселе не были восстановлены, а оказывать помощь Юлиану никто в империи не собирался.

Пусть справляется как хочет и как умеет! Провалит задание императора? Тем хуже для него!

Монета с профилем Флавия Клавдия Юлиана

Варвары действовали крошечными летучими отрядами и, видя приближение римлян, старались уйти с их дороги. Не встречая активного сопротивления, Юлиан отвоевал Колонию Агриппину (Кельн), разрушенную варварами еще до его прибытия в Галлию, после чего цезарю пришлось остановиться в Колонии до тех пор, пока не удалось заключить мир, то есть выиграть долгожданную передышку. Затем Юлиан направился на зимние квартиры в Сеноны (Санс), где его небольшое войско вновь осадили германцы. От перебежчиков они знали, что с Юлианом нет значительных сил. Находившийся всего в двух переходах Марцелл даже не подумал прийти на помощь цезарю.

Осада была безуспешной, варвары сняли ее через месяц. Примерно в то же время до Констанция дошли слухи о предательской трусости Марцелла. Его со скандалом уволили с должности и приказали удалиться из расположения войск. Оскорбленный нежданной отставкой Марцелл явился в Медиолан, получил аудиенцию Констанция и обвинил Юлиана в «вызывающей дерзости и в том, будто он примеряет на себя крылья для более высокого полета». К счастью, за Юлиана поручился евнух Евтерий, доверие Констанция к которому было абсолютным.

Трудностей у Юлиана меньше не стало, его по-прежнему окружали ненавистники из числа приближенных Констанция. Запланированное в Риме на 357 год наступление на алеманнов провалилось: Юлиан должен был повести атаку со стороны Рейна, а магистр пехоты Барбацион со стороны Дуная, но алеманны обошли обе армейские группировки, проникли вглубь Галлии и даже пытались штурмовать Лугдунум. Юлиан преследовал варваров и большую часть уничтожил.

Римские войска затем собрались переправиться через Рейн, для чего построили семь крупных кораблей для десанта. Однако германцы, поселившиеся на «римской» стороне Рейна, перегородили дороги огромными засеками и, когда Юлиан потребовал корабли для поимки врагов, Барбацион, который завидовал внезапной военной славе и удачам будущего императора, попросту сжег их, чтобы навредить молодому цезарю.

Пришлось искать мелководное место. Солдаты переправлялись кто на челнах, кто на щитах, затем выбрались на берег и перебили всех мужчин и женщин без различия возраста, как бессловесный скот. Захватив лодки германцев, римляне пустились вплавь по реке и губительным валом прокатились по островным и прибрежным селениям. Когда им надоело убивать, они повернули домой, нагруженные изрядной добычей, часть которой потеряли из-за сильного течения реки.

Не попавшие под римский каток германцы покинули убежища на островах и с семьями, припасами и имуществом ушли подальше на восток, вглубь страны.

Галлия была очищена от алеманнов. Освобожденную землю, которую столетие набегов и восстаний привело в запустение и упадок, можно было поднимать из пепла и снабжать продовольствием морем, из римской Британии. Юлиан решил начать с восстановления разрушенного форпоста Tres Tabernae, который сегодня называется Савернь. С окончанием работ в укрепление начали свозить взятые из окрестных сел запасы продовольствия для гарнизона, который Юлиан хотел там оставить. Руками солдат с бывших полей варваров собрали хлеб.

Людей у Юлиана было по-прежнему немного. То, что небольшие отряды, бьющиеся в неприметных для истории стычках, водит не центурион, как встарь, а сам цезарь, — характерная черта пост-диоклетиановской армии. Аммиан Марцеллин в описании кампаний Юлиана замечает:

К этому времени степень недоверия центрального правительства к армии, уже раздробленной на мелкие отряды, была такова, что личное участие цезаря оказалось необходимо даже в «боях местного значения»! Едва ли такие предосторожности связаны с особой подозрительностью императора Констанция — всякий армейский командующий едва ли не автоматически попадал под подозрение в желании узурпировать власть...

Когда обоз с собранным римлянами добром проходил мимо ставки Барбациона, тот захватил себе часть запасов, а остальное свалил в кучу и сжег — вредительство и саботаж в чистом виде. Этот и другие его неблаговидные поступки Аммиан объясняет упорно ходившими слухами о том, будто Юлиан был избран в цезари на свою погибель в жестокой войне; считалось, будто он по своей полной неопытности в военном деле «не вынесет даже звука битвы».

Барбацион вскоре вернулся в Медиолан, «чтобы там, по своему обычаю, интриговать против цезаря». Возвращение не пошло ему на пользу. Жена Барбациона продиктовала рабыне письмо, в котором умоляла мужа после смерти Констанция не бросать ее и не вступать в брак с красавицей императрицей Евсевией. Копию этой сомнительной депеши рабыня передала некоему завзятому интригану, а тот доложил о письме императору.

Следствие велось без задержки: Барбациону и его жене отсекли головы, а кроме них, пострадали многие, виновные и невиновные. Одного трибуна безвинно подвергли пытке, но он не сознался, выжил и в компенсацию за страдания был назначен дуксом в Иллирике.

Но нам пора назад в Галлию, к Юлиану.

О самовольном отъезде Барбациона быстро узнали алеманнские лидеры — Хнодомар и Вестральп, а также Урий и Урсицин с Серапионом[28], Суомарием и Гортарием. Решив, что Юлиан, спасаясь от поражения, отступил, вожди, воодушевившись бегством врага, собрали армию возле Аргентората (Страсбург). Уверенность алеманнов укрепил перебежчик, который сообщил, будто с Юлианом осталось только 13 тысяч человек (так и было в действительности). Алеманнов же было 35 тысяч, сообщает Аммиан. Судя по дальнейшим бурным событиям, вряд ли эта цифра преувеличена.

Алеманнский правитель Хнодомар не раз сражался с римлянами в надежде отвоевать для своего народа земли на западе, подальше от наступающих с востока кочевников. В 352 году его войско даже одержало победу над римским узурпатором Магненцием, в ходе але маннских восстаний и набегов римляне принудили брата Хнодомара к самоубийству. Рикс алеманнов этого не забыл и жаждал мести.

Однако в 357 году среди алеманнов не было единства: два брата-царя, связанные с Римом мирным договором, не пожелали участвовать в восстании. Тогда одного из них, Гундомада, у которого было больше войск и желания оставаться в союзе с Римом, убили, а его народ перешел на сторону воинственного Хнодомара. Брату убитого, Вадомару, долгие уговоры не потребовались, и он присоединился к врагам римлян, что еще сильнее отягчало незавидное положение Юлиана.

Аммиан красочно описал битву 24 августа 357 года, очевидцем которой был сам. Алеманнские воины закричали, что царевичи должны сойти с коней и биться пешими, чтобы, в случае неудачи, им нельзя было ускользнуть с поля боя. Хнодомар, уверенный в исходе битвы, сам соскочил с коня. В ходе сражения Юлиан остановил бегущую римскую кавалерию и вернул всех к исполнению воинского долга[29]. Неожиданно вперед вырвался отряд знатнейших германцев, среди которых сражались и вожди.

Но победа всегда одна, и она досталась империи. Перебив раненых, оставшихся на поле боя, римляне загнали алеманнов в реку, откуда выплыть удалось немногим. Хнодомар пытался бежать, скрыв лицо, его настигли и он сдался вместе со свитой.

В плену он вскоре умер — говорят, от болезни.

В этой битве пало с римской стороны 243 солдата и 4 офицера, сообщает Аммиан. У алеманнов насчитали 6000 трупов, лежащих на поле брани; целые груды мертвых тел унесла река.

Алеманны отошли за Рейн. Долина Великой реки снова была римской.

Битва при Страсбурге была единственной крупной победой Юлиана за пять лет, что он провел в Галлии. Сразу после сражения армия попыталась провозгласить цезаря Юлиана августом, и он приложил много усилий, чтобы помешать этому. Для него не было тайной подозрительное и ревнивое отношение Констанция, и попытка солдат воздать почести командиру могла обернуться гибелью.

Затем Юлиан обнаружил, что часть алеманнов ниже по Рейну не пожелала капитулировать и подняла очередное восстание. Пришлось построить мост в районе Майнца и совершить стремительный рейд в глубинные районы проживания алеманнов с обычным набором жестокостей, пожаров и разрушений. После того, как был приведен этот решающий аргумент, настало время традиционной дипломатии.

Аммиан сообщает:

Масштаб операций Юлиана был невелик. Он ни разу не углублялся за Рейн дальше чем на 30 миль. Показателен эпизод, когда зимой 357/358 года он два месяца осаждал шайку всего из шести сотен франков, окопавшуюся в заброшенных римских фортах. Римляне не стали их атаковать, поскольку франки были ценным людским резервом и, когда те сдались, их... отправили служить в армии Констанция.

Так или иначе, до конца короткой (увы!) жизни Юлиана алеманны были укрощены.

   ● Прошло немного лет и римляне забеспокоились: у алеманнов появился авторитетный лидер. Это был Вадомар (Вадомарий). Римляне ловко его устранили, подослав наемных убийц, но с другим лидером, Макрианом, пришлось повозиться. Аммиан рассказывает, будто один из преемников Юлиана, император Валентиниан I, трижды пытался ликвидировать Макриана, захватив его или убив. Ему мешало то одно, то другое, а чаще всего помехой было своеволие римских солдат. Магистру пехоты Северу, получившему такой приказ, ради скрытности продвижения особой группы пришлось убить случайно наткнувшихся на нее работорговцев, чей товар он, разумеется, присвоил. Что было дальше — неясно, так как в тексте большой пропуск, но, похоже, римский спецназ отвлекся от задания и не выполнил его: «...ему [Северу] помешал шум, поднятый своими же людьми, хотя он постоянно внушал им воздерживаться от грабежей и поджогов, но не мог этого добиться».

   ● Макриан был решительно неуловим, а бардак в римских подразделениях «особого назначения» не позволял надеяться, что проблема будет решена привычным для империи способом. «Предав огню земли врага до пятнадцатого милевого столба, император огорченный вернулся в Тревиры». Дело закончилось тем, что на середине Рейна сошлись два судна, на которых состоялась встреча императора с варварским царем, и Рим признал лидерство Макриана над алеманнами.

Императора Констанция II успехи двоюродного брата не радовали. Молодой командующий был опасен уже потому, что по факту кровного родства оказался единственным «наследным принцем» Римской империи, плюс Констанций хорошо знал, что армия предпочитает удачливых полководцев. Август публично высмеял победу Юлиана над алеманнами под Страсбургом в 357 году, заявив, что битвы с полуголыми дикарями — чепуха по сравнению с войной с персами, настоящими врагами римлян.

Это была не ревность к успеху цезаря, а попытка поставить под вопрос военную удачу и компетентность потенциального соперника, а, следовательно, его популярность в армии: ведь успех Юлиана означал для Констанция возможность свержения.

Лояльность Юлиана ничего не меняла в расстановке сил. Это знали при дворе, и все самые влиятельные придворные, признанные знатоки в искусстве лести, высмеяли хорошо продуманные планы цезаря Юлиана и безусловную удачу, что им сопутствовала. Повсюду распространялись глупые шутки, например, что он «больше походил на козла, чем на человека» (намек на Юлианову бороду), а «его победы начинают приедаться». «Краснобайствующий прыщ», «обезьяна в пурпуре», «грек-любитель» — никакой корректности, лишь зубоскальство и незаслуженные оскорбления.

Поочередно донося их до ушей императора, жаждавшего слышать именно такие слова, враги Юлиана пытались очернить его способности. Цезаря укоряли в слабости, трусости и — ну надо же! — в сидячем образе жизни! Одновременно порицали его излишнюю образованность и отсутствие классического образования!

Тем не менее против Юлиана император пока ничего не затевал. Он выжидал и даже решил соблюсти хоть какие-то минимальные приличия: водрузить в Большом Цирке в честь победы цезаря Юлиана доставленный из Александрии обелиск высотой 32 метра, который, как мы знаем сейчас, был создан в Египте в XV веке до н. э. при фараоне Тутмосе III.

(В 1587 году обелиск откопали расколотым на три части, отреставрировали и перенесли на площадь Сан-Джованни. Там, возле базилики Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме, и по сей день высится обелиск в честь Юлиана Отступника. История — дама ироничная...)

В 359 году Юлиан перенес ставку в Лютецию Паризиорум (Паризий, Париж). Остальные города на востоке Галлии были разорены нашествием алеманнов, и Париж начал постепенно крепнуть, превращаясь в один из важнейших центров Галлии и Европы — формально Юлиана можно считать основателем Парижа как столицы. Именно из Парижа в следующие два года Юлиан совершил несколько карательных походов на алеманнские территории, предавая их огню и мечу.

Когда пришлось защищать Галлию от салических франков, которые попытались переселиться на территорию империи, цезарь принял послов, выдвинул какие-то запутанные условия, сделал подарки, а когда они отбыли, скрытно последовал за ними и внезапно напал на франков. Варвары не смогли оказать сопротивление, молили о пощаде, и Юлиан «не стал пользоваться плодами победы и, склонившись к милосердию, принял их в подданство с детьми и имуществом».

• Слово «салические» происходит, по-видимому, от латинского «sails», «побережье моря», а название второй ветви франков от «ripa», то есть «речной берег». Отсюда понятно, что салические франки обитали по берегам Северного моря, а рипуарские — к востоку, по среднему и нижнему течению рек. С IV века обе группы начали продвижение вглубь Галлии. При императоре Юлиане они уже прочно укрепились в провинции Токсандрия на территориях, ограниченных с юга реками Соммой и Самброй. Земли вдоль Шельды и нижних течений Мааса и Рейна стали историческим ядром будущего Франкского государства.

Римская Лютеция (Париж) эпохи Юлиана. Гравюра 1705 г.

Основным занятием Юлиана в Галлии была попытка навести хоть какой-то порядок в управлении и снизить налоговый гнет. Это была очевидная узурпация власти, так как у Юлиана не было права на административную деятельность. Префект претория Флоренций немедленно состряпал кляузу императору, но у Юлиана не было выбора: имперские и городские чиновники растаскивали последние ресурсы с разоренных войнами и восстаниями земель. В советах городов и общин заседали богачи, которые распределяли налоги так, что основная часть тягот падала на долю бедных. Авторитет, который Юлиан завоевал при Страсбурге, помог ему принять решительные (пусть и незаконные) меры: он выгнал из Белгики всех чиновников-сборщиков налогов и взял налоговый учет в свои руки. Затем Юлиан занялся восстановлением старых пограничных укреплений.

С 359 года в Галлии настал относительно долгий мир, а в 360 году в связи с наступлением персов Юлиан получил приказ отправить на восток лучшие войска. Отправка федератов на восток нарушала договор, который обязывал их служить только в Галлии.

Аммиан намекает, будто легионы Юлиана вовсе не горели желанием воевать на Востоке, а сам цезарь едва ли хотел лишиться немногих имеющихся в его распоряжении войск. После оглашения приказа Констанция в Галлии всерьез запахло армейским мятежом... Молодой цезарь пытался объяснить эту проблему Констанцию, но тот остался глух. Пришлось приказать войску выступить на восток, даже рискуя возможностью бунта.

Юлиан догадывался, что задумал Констанций: он помнил, как изолировали Галла, отбирая у него армейские части, одну за другой, пока цезарь не остался без защиты. Войско Юлиана оставалось невелико числом, но это были лучшие, проверенные солдаты. Удивительно, но армия не взбунтовалась, лишь выразив молчаливый протест, который видит всякий командир, когда солдат внезапно становится хмур и «тяжел на подъем».

Что-то носилось в воздухе. Что-то назревало...

...И наконец прорвалось: во время марша через Париж солдаты внезапно провозгласили Юлиана августом. Тот якобы не желал становиться императором и, веря в предопределение судьбы, вопросил богов. Боги, разумеется, дали формальное согласие.

(В скобках укажем, что, с учетом отношений с Констанцием, отказ от императорского пурпура означал бы для Юлиана верную смерть. Вероятно, он сам готовил эти события: незадолго до «провозглашения» один из комитов, особенно преданный Констанцию, был срочно командирован в Британию. По возвращении этого человека сразу арестовали, причем он даже не знал, что Юлиан объявлен армией императором.)

Юлиан направил Констанцию формальное письмо, содержание которого известно:

Далее Юлиан выдвигает Констанцию относительно мягкие условия: совместное правление, то есть признание Юлиана как властителя Запада, причем префекта претория назначает Констанций, остальных чиновников — Юлиан. Пополнения на восток будут отправлены, пусть и в меньшем числе.

К этому письму было приложено другое, секретное, гораздо резче, настоящий ультиматум: или совместное правление, или гражданская война. Констанций II не оценил ни уступок, ни угроз и начал готовиться к сражениям. Однако в ноябре 361 года его в возрасте сорока четырех лет настигла внезапная смерть, о причинах которой ходили разные слухи — если верить летописцам, это была малярия, хотя, как обычно, поговаривали об отравлении.

На смертном ложе император все-таки назначил Юлиана своим официальным преемником: тот был единственным оставшимся в живых продолжателем рода Константина Великого.

В ноябре 375 года император Валентиниан в верховьях Дуная принимал старейшин племени квадов. Седобородые старцы со шрамами на лицах заявили августу, что недавние набеги совершали вовсе не они, а некие иноземные бандиты, и что строительство римлянами новых укреплений — провокация против их мирного и благолепного племени, славящегося своим богопочитанием, верностью договорам и прочими добродетелями, славными на пятьдесят дней конного хода окрест.

Разумеется, это была бесстыдная ложь.

Валентиниан, известный своей неуравновешенностью, пришел в такую ярость, что его на месте хватил удар. Аммиан Марцеллин описывает подробности в гл. XXX «Деяний»:

Голова «Барлеттского колосса». Статуя предположительно изображает императора Валентиниана I. Бронза. Г. Барлетта, Италия

Валентиниану I наследовал его племянник, шестнадцатилетний Грациан, которому выпало защищать Запад империи. Восток, как вы помните, держал под своей рукой константинопольский император Валент.

И снова, и снова узурпация: группа влиятельных чиновников и армейских офицеров провозгласила августом младшего брата нового императора Грациана, Валентиниана II, которому было всего четыре года. Они решили основать отдельный императорский двор и править от имени Валентиниана II без контроля со стороны законных цезарей.

Этих людей было много, за ними стояли немалые силы. Валент и Грациан сочли за лучшее не противиться и не конфликтовать с теми, кто стоял за спиной ребенка-императора. Династия была основана недавно, еще не укрепилась на престоле, и потому безопаснее было оказать уважение мнению ответственных товарищей из имперской администрации. Словом, империю разделили на три части: Валент по-прежнему контролировал восточные провинции, Грациан — западные, а Валентиниану II отошли Италия и Северная Африка с ее неисчислимыми зерновыми богатствами.

Отказ Валента и Грациана от конфликта был мудрым решением хотя бы потому, что исключал гражданскую войну, которая была совсем не ко времени: с середины IV века на нижнем Дунае было очень неспокойно. Готы, явившиеся из Северного Причерноморья, пришли в движение. Эти германские племена объединились в союз, во главе которого встал вождь остготов Германарих. Они не собирались нападать на Римскую империю, союз был заключен в оборонительных целях: с востока, из задонских степей, шли племена чужаков.

Аммиан Марцеллин бесстрастно уточняет:

В империи это известие вначале приняли с недоверием и пренебрежением. Часто случалось, что сообщения об отдаленных войнах в землях варваров прибывали, когда они давно завершились. Кроме того, даже последнему рабу было известно, что главный враг Римской империи — Персия. Взгляд империи всегда обращался на богатый восток, в сторону мощной сасанидской державы.

Римские стратеги веками были поглощены соперничеством сверхдержав и полагали, что всегда сумеют отразить атаки патлатых варваров с любого направления. Нельзя сказать, что римляне не принимали всерьез обитающие за Рейном и Дунаем народы, однако стратегические приоритеты империи в IV веке оставались теми же, что и триста лет назад, хотя глобальная ситуация резко изменилась.

Римская стратегическая доктрина, ставившая во главу угла единство империи, не то чтобы устарела, но уже не вполне соответствовала реалиям времени. Германские племена, во II и в III веках поглощенные внутренним соперничеством и связанными с ним племенными войнами, в IV веке шли к политическому единству. В частности, готы-тервинги с их развитой иерархией и экономикой, основанной на производстве и обмене, выработали сложную конфедеративную структуру, основанную на наследовании власти.

Есть обоснованное мнение, что тервингами в 330-370 годах правила единая династия. Это говорит об определенной политической зрелости готского протогосударства, причем союзные тервингам племена не откололись после поражения, которое нанес варварам Константин I в 330-х годах. На глазах римлян формировались новые политические общности, но империя не смогла или не захотела этого заметить.

Если о готах в Риме знали достаточно, то весть о приближении гуннов римлян поначалу и вовсе не заинтересовала. Гунны — кочевники из Великой Евразийской степи, бесписьменный народ, чьи происхождение и языковая принадлежность неизвестна до сих пор. Мы даже не знаем, какие у гуннов были имена, потому что они взяли привычку использовать германские имена или клички.

Неизвестно в точности, что погнало гуннов на запад: катастрофическая засуха в степях Монголии, о которой сообщал купец из Согдии в своих письмах, или манящие плодородные степи Причерноморья? А может, гунны бежали от более могущественных союзов кочевых племен? Так или иначе, именно гунны стали причиной глобального поворота, который летом 376 года привел готов на берега Дуная.

На пространствах исторического океана взбурлила первая волна грядущего потопа.

Возник узел, который завязала история; узел, породивший анклавы варваров на римской территории.

Этот вопрос мы разберем подробно.

В мае 376 года готы начали переправу через холодные воды Дуная. Несколько дней и ночей, на судах, на плотах, на переполненных лодках-долбленках и даже вплавь германцы пересекали Дунай. Уровень воды в реке из-за дождей был высок, много людей утонуло.

Сколько готов прибыло на берег Дуная? Аммиан отвечает на этот вопрос цитатой из Горация: «Кто хотел бы это узнать, — говоря словами знаменитого поэта, — тот справляется о ливийском песке, сколько песчинок поднимает зефир», и говорит о «толпах вооруженных людей».

Исходя из последующих событий, численность готов можно оценить тысяч в двести.

Воображению не по силам представить картину переправы такой массы людей, и, вероятно, читатель отнесется к этой цифре с недоверием. Но из упоминавшихся ранее «Комментариев о Галльской войне» Юлия Цезаря нам известен прецедент: точное число гельветов, переправившихся через Рону, а Цезарь считается ответственным и достоверным автором:

Оценка числа готов, перешедших Дунай, в двести тысяч человек вполне реалистична. В числе переправившихся было (оценочно) не менее пятнадцати тысяч хорошо вооруженных воинов с неплохим боевым опытом. Скорее всего, больше.

Осенью или зимой 376 года, пока шли переговоры о том, где будут жить готы, среди иммигрантов начался голод. Римские чиновники, обязанные снабжать новых поселенцев, развернулись во всю мощь, явив оскаленную морду насквозь коррумпированной и запредельно циничной имперской бюрократии. Они воспользовались отчаянным положением готов и организовали настоящий работорговый рынок, на котором отчаявшиеся люди за еду продавали в рабство себя, своих жен и детей. Комит Фракии Лупицин и командующий войсками Максим неплохо нажились на работорговле: одну собаку (приятного аппетита!) они меняли на одного раба и ухитрились увести в рабство даже сыновей готских старейшин.

В конце зимы 377 года, когда тервинги поняли, что их задерживают намеренно, Лупицин велел им перейти к городу Маркианополю, где готов якобы ожидали запасы продовольствия. Немногие войска, что имелись у Лупицина с Максимом, сопровождали тервингов в этом переходе, а на рубеже Дуная римлян не осталось вовсе. Этим воспользовались грейтунги, которых, как мы помним, римляне отказались принять. Уяснив, что переправе больше никто не препятствует, они пересекли Дунай и разбили лагерь вдалеке от людей Фритигерна. При этом тервинги, похоже, нарочно замедлили продвижение, чтобы позволить грейтунгам догнать их и, соединившись, при случае ударить по римлянам.

Лупицин понял, что ситуация становится, мягко говоря, неоднозначной. В запасе у римлянина был стандартный прием решения внешнеполитических проблем — зазвать вождей варваров на пир, опоить и вырезать: обычная, пусть и вероломная практика.

Простаками готские риксы не были и подготовились к такому развитию событий.

Вот что сообщает об этом Аммиан:

Готы восстали, причем к ним с радостью присоединились местные — солдаты-ветераны варварского происхождения, а также рабы и колоны. Лупицин худо-бедно наскреб какое-то войско, скорее всего из числа приграничных гарнизонов, ударил по германцам, стоявшим поблизости от Маркианополя, и предсказуемо проиграл.

Разграбив поселения близ Маркианополя, готы решили поживиться в более богатом краю, в юго-восточных римских Балканах. Перед ними лежали богатые, никем не охраняемые территории. Стремительным маршем готы дошли до Адрианополя, не встречая сопротивления.

От Аммиана Марцеллина мы знаем, что по дороге земляки готов или даже их пленники сами указывали варварам богатые селения, и что грабежа избежали лишь самые недоступные и отдаленные земли.

Основной причиной разорения германцами римской Фракии стал просчет императора и правительства: они не сумели обеспечить силовой поддержкой соглашение с готами; у Рима не нашлось достаточно войск, чтобы принудить германцев к исполнению договоренностей.

Впрочем, настоящая беда лишь стучалась в дверь.

Константинопольский император Валент понял, что стоит на краю пропасти, и отправил одного из своих легатов заключать мир с Персией. Срочно, на любых — подчеркиваем, на любых! — условиях. Одновременно он отозвал из Армении бездействовавшие армейские части, отправив их на Балканы.

Летом 377 года это воинство соединилось с присланным с запада Европы небольшим отрядом под командованием знатного франка Рихомера, состоявшего на римский службе. Готов следовало поставить на место любой ценой! Одни пойдут в рабские бараки, на рудники, в цирки, а немногие счастливчики — во вспомогательные армейские части! Возмездие неотвратимо!

Римляне принялись тянуть время, ожидая подкреплений от Грациана, обещавшего лично прибыть с Запада, встав во главе своих легионов, — в этом случае удалось бы достичь решающего перевеса. Римские войска удачно перехватили инициативу, окопавшись на горных перевалах:

Грациан не смог прийти на помощь, а готы тем временем привлекли на свою сторону отряды гуннов и аланов. Они разграбили и выжгли Фракию, а затем произошло немыслимое: готы подошли к стенам Константинополя. Археологические данные показывают, что в тот период опустели крупные римские поселения в регионе, во многих городах обнаружен мощный слой со следами разрушений и пожаров. Путем уступок удалось заключить мир с персами и в следующем, 378 году к Константинополю начали стягиваться войска из Месопотамии и с Кавказа.

Слухи в пограничье разносятся быстро, и о римских неудачах очень скоро узнали за Рейном. Едва Грациан в 377 году выслал на восток подкрепления, частью оголив оборону, одно из алеманнских племен, обитающее в альпийских предгорьях, в Реции, немедля пересекло замерзшую в верховьях реку. Натиск многотысячного алеманнского войска удалось отразить, но Грациан выяснил, что это была лишь разведка боем, проба сил перед могучим наступлением многотысячных орд. Экспедиционные части Грациана пришлось вернуть в места постоянной дислокации, а в Галлии объявить дополнительный рекрутский набор.

С середины июня по август 378 года Валент с войсками ожидал Грациана возле Адрианополя, но получил лишь его послание с перечислением славных побед над алеманнами и уверением, что помощь близка. Учитывая расстояния и скорость коммуникаций, западный император мог узнать о происходящем лишь через несколько драгоценных недель...

Грациан опоздал. То ли ревнуя племянника к славе, то ли надеясь поднять боевой дух застоявшихся войск, Валент после получения письма Грациана, вопреки мнениям своих военачальников, не стал дожидаться подмоги и подошел к Адрианополю. Между императором и готами завязались переговоры, в которых у Фритигерна был свой интерес: он хотел, чтобы август признал его верховным владыкой готов.

И тут два отряда римлян без приказа пошли в атаку — как и почему это случилось, неизвестно.

Дальнейшее было сущим кошмаром. Готы выбили левое крыло римлян, а германская конница смела римскую кавалерию, оставив пехоту без прикрытия. Легионеры сгрудились около императора, надеясь, что он сможет переломить ход сражения; варвары окружили римлян со всех сторон, отсекая пути к отступлению. Погибла значительная часть римского войска, которое, пытаясь вырваться, рубило и топтало своих же, задыхаясь в страшной давке. Римская кавалерия бежала, пехота была полностью уничтожена. В этой невиданной резне погибла армия, погиб и сам император Валент — его тело так и не нашли.

Готы стали владыками Балкан. Брать укрепленные города они пока не умели и на Константинополь не пошли, хотя дорога к столице Востока была открыта.

По Аммиану, имперские войска потеряли две трети солдат, число 20 тысяч погибших с римской стороны представляется реалистичным. Было уничтожено элитное ядро армии и множество опытных командиров. Этот удар по римским вооруженным силам ощущался впоследствии много десятилетий и был, пожалуй, одним из самых значимых в цепочке событий, погубивших Западную империю.

От разгрома под Адрианополем римская армия уже не оправилась.

В возникшей сумятице первым делом следовало решить, кто станет преемником сгинувшего под готскими клинками императора Восточной Римской империи. В момент наивысшей опасности для государства нежданно-негаданно вспомнили об опальном Феодосии, происходившем из испано-галло-римской знати, чей род якобы восходил к императору Траяну.

В отчаянии империя призвала на трон первого со времен Галлиена августа, чье происхождение не было дунайским.

В IV веке Римская империя по-прежнему располагала внушительными мобилизационными и материальными ресурсами, превосходя любых своих противников и соседей — правда уже не всех вместе, а лишь каждого по отдельности. Но даже при зримом превосходстве в людях и средствах ушло целых шесть лет, чтобы одолеть готов во Фракии.

В регионах, где шли военные действия, гибли земледельцы, горели частные хозяйства и поселения. Возрастание опасности хорошо видно на примере городов Галлии: до прихода римлян они располагались на вершинах холмов, откуда проще заметить врага и где выгоднее создать оборонительное укрепление. В Римской Галлии I—II веков поселения вырастают в размерах и перемещаются на равнины: легионы стоят на страже общей безопасности, нападения крайне маловероятны. В конце III и начале IV веков галлы, особенно на северо-востоке, подверженном нападениям из-за Рейна, вновь принимаются за строительство на возвышенностях и обносят города стенами: нужны убежища от нападений варваров.

Экономика Запада мало-помалу восстанавливалась, но и здесь трудностей было больше, чем успехов. После лютых гражданских войн и налетов из-за Рейна шли годы, менялись поколения, память о прошлом угасала, и мало кто замечал, что хозяйство возрождалось на более низком, чем прежде, уровне. Кое-где в конце IV века появляется керамика, слепленная «вручную», а не на гончарном круге. В Италии, Испании, Галлии вместо каменных домов строят глинобитные, черепичные крыши заменяются соломенными. Экономическая активность сосредотачивается в немногих административных центрах, торговые связи рушатся, морем перевозят все меньше товаров.

С точки зрения империи самая серьезная проблема, терзавшая экономику IV века — не отсутствие безопасности, а нехватка людей и квалифицированных профессионалов. Частота, с которой принимали законы, обязывавшие сыновей наследовать дело отцов, говорит о том, что недостаток ремесленников и специалистов стал критическим и что эти законы исполнялись плохо. Удалось ли ограничить перемещение закрепощенных крестьян и наемных сельских рабочих — тоже большой вопрос. Скорее всего нет, судя по количеству императорских указов конца IV — начала V века об усилении наказаний за бегство и укрывательство беглых.

Куда ярче рисуют картины всеобщего отчаяния законы, которые запрещают продавать в рабство себя и детей, а также умерщвлять детей, которых нечем кормить. Императоры, начиная с Константина, пытались решить проблему массового обнищания благотворительными мерами, но средства императорского фиска и местных властей были слишком незначительны по сравнению с масштабами всеобщего упадка. Люди, доведенные до отчаяния бедностью, покидали свои дома, шли в кабалу или в разбойники, продавали в рабство своих детей, убивали себя вместе с семьями. Эти несчастья и обезлюдение обширных местностей начали влиять на политику империи и заставляли выделять имперские земли чужакам-германцам.

Рабочих рук не хватало, зато распухал государственный аппарат. Жалованье чиновников было невелико, но должность позволяла иметь дополнительные доходы. Сначала взятки брали за особые услуги, но постепенно они становились законной формой дохода, и заинтересованное лицо должно было платить за любые действия чиновника. На стене одной из городских управ в североафриканском городе нашли надпись времен Юлиана с прейскурантом выплат, полагающихся каждому из бюрократов, занятых в судебном процессе, от доставки повестки до ведения записей в суде. Вряд ли этот случай был исключением из общего правила.

Государство страдало от бесконтрольности чиновников. Одно время назначали агентов, то есть наблюдателей, обязанных доносить о ненадлежащих действиях работников аппарата, но во многих случаях лекарство оказывалось пуще болезни и можно лишь догадываться о масштабе взяток, которыми одаривали этих агентов и старших нотариев.

При всех минусах система госуправления позволяла кое-как находить и использовать ресурсы для содержания армии и одновременно обеспечивала защиту от узурпаторов. Да, имперские структуры были неэффективны, но задача эффективного управления по умолчанию невыполнима, если верховный правитель опасается рассердить элиту, армию или тех и других одновременно, и вынужден балансировать между различными группировками и их интересами.

Для любого правительства империи внутренний мир был важнее эффективного управления, а неэффективное управление оказалось способом купить этот мир у элит, незаконно обогащавшихся за счет государства. Пока ресурсов хватало, этот механизм худо-бедно работал. Но когда начали истощаться ресурсы — плательщики налогов, деньги, солдаты — имперская машина стала пробусковывать.

В январе 383 года в Римской империи было четыре императора. На востоке Феодосий делил власть с сыном Аркадием, которого провозгласил августом, а Западом правили Грациан с одиннадцатилетним братом Валентинианом. Солдаты давно обвиняли Грациана в том, что он отдает предпочтение аланам, а не «старой римской армии», чуть ли не дружит с варварами и даже иногда надевает варварскую одежду. (Римская армия давно состояла по большей части из выходцев из германских племен, но армейская дисциплина не могла заглушить сильную традицию племенной вражды.)

Это обвинение звучит очень странно, но мы попробуем разобраться, что за ним стоит. Скорее всего, против Грациана выступали «римские традиционалисты», которых не устраивала антиязыческая политика молодого императора, находившегося под сильным влиянием епископа Амвросия Медиоланского.

Обвинения в «любви к варварам», то есть германцам-христианам, зазвучали еще громче, когда в 383 году Грациан принял ряд мер против язычества: он первым из императоров отказался от титула великого понтифика, запретил казне оплачивать языческие обряды и жертвоприношения, и отказал в государственном содержании храмам, жрецам и весталкам, лишив их древних привилегий. Храмовые и жреческие земли были секуляризованы. Это был не запрет языческого исповедания, а самое настоящее отделение религии от государства. Без подпорки государственного финансирования древние культы начали быстро рушиться.

Той же зимой 383 года — спустя лишь год после заключения договора с готами! — Магн Максим, римский военачальник, а вернее, очередной «солдатский император», провозглашенный таковым в Британии (против воли, утверждают некоторые историки), высадился в устье Рейна. Грациан отказался признать узурпатора, но был предан своим военачальником:

Юный соправитель Грациана, Валентиниан II, номинальный правитель Запада, был вынужден делить власть с узурпатором. Максим был, видимо, неплохим военачальником, раз ему удавалось взимать налоги с германских племен, но он не нашел общего языка с влиятельными епископами и даже рассорился со святым Мартином Турским, самым авторитетным прелатом Галлии.

Феодосий не стал ввязываться в борьбу с Максимом, признал узурпатора, возвел его сына Виктора в августы, поставил статую Максима в Александрии, но втайне принялся готовиться к войне. Когда Максим в 387 году неожиданно объявился в Италии, восточный август начал открытые боевые действия. В 388 году солдаты Феодосия (говорят, не обошлось без предательства приближенных Максима) ворвались в Аквилею, где находился «солдатский император». С него сорвали императорский пурпур и прикончили.

Феодосий, теперь единоличный правитель Востока и Запада империи, стоял у штурвала обеих частей государства до 391 года, затем передал власть на Западе Валентиниану II, оставив при нем (а, по сути, над ним) своего военачальника-галла по имени Арбогаст. Реальная власть оставалась в руках Феодосия.

Валентиниану II был 21 год, когда в мае 392 года его нашли повешенным в галльской резиденции во Вьенне. Покойного — сплетничали, будто его убили по приказу Арбогаста — объявили самоубийцей. Арбогаст провозгласил императором своего давнего приятеля, язычника Евгения, преподавателя и ритора в Риме, а затем чиновника императорской администрации. Итак, очередной узурпатор...

Разъяренный Феодосий назначил в соправители своего сына Гонория и двинул против Евгения войска. Армию возглавил Стилихон.

К этому времени варвары составляли более четверти римского войска. Феодосий со Стилихоном сознавали опасность ситуации и задумали одним выстрелом убить двух зайцев: выставить против язычника-узурпатора армейские части, набранные из германцев, и чем больше погибнет в битве тех и других, тем лучше! Для этого под знамена римлян призвали Алариха из рода Балтов, полководца готов, за которым шло двадцатитысячное войско. Так в критический для Римской империи момент во главе враждующих сил встали два варвара, гот Аларих и вандал Стилихон.

В битве с войском Арбогаста у реки Фригид (территория современной Словении) готов-тервингов поставили в передовые линии и первыми бросили в бой, а «чисто римские» войска придержали в резерве. Арбогаст был разбит, языческая оппозиция побеждена — ценой жизней десяти тысяч готов! Аларих лично разыскивал живых среди груд мертвецов. Распознав предательство, он отомстил тем, что увел готов из римской армии и направился на Балканы за добычей, разорив полуостров.

Феодосий I умер в 395 году, и готы сочли, что со смертью императора договор с Римской империей прекратил действие. Они провозгласили королем Алариха и восстали, чтобы вынудить империю заключить новый договор, в котором Рим признавал бы право готов на независимость в составе империи, давал обязательство оказывать готам экономическую помощь и предоставить территории для заселения, а также должен был согласиться на неоспоримое главенство Алариха над своим народом.

Подобных требований империи не предъявлял еще никто и никогда. Нет сомнений, что Аларих был искренен, сообщая о своем стремлении сблизить готов с римлянами, чтобы два народа стали единым. Вместе с тем он был опытным вождем и искушенным политиком, а потому знал, что прямого пути к этой цели нет. Любые договоры у Римской империи варварам приходилось выгрызать зубами, выставляя силу в качестве решающего аргумента.

Так было и на этот раз: чтобы приневолить Восточную империю к переговорам, готам понадобилось разгромить и выжечь Балканы и ворваться в Грецию. Аларих не скрывал цели этого похода: нанести империи как можно больше ущерба, чтобы принудить к диалогу и территориальным уступкам, которые привели бы к долгосрочному сотрудничеству.

О другой задаче можно догадаться без труда: Аларих желал укрепить свою власть над готами. Не имея иных активов для вознаграждения сторонников за верность и службу, германский лидер повел своих воинов к новому богатству и новой славе.

Вся история V века — это постепенное увядание военной мощи Рима и утрата пространственной гегемонии на западе. Север Галлии разделился на отдельные территории, где римской власти уже не было. Бывшие провинции, подобно Британии, медленно уходили из поля имперского зрения, позабытые Римом и обязанные теперь справляться с трудностями собственными силами. Провинциалы пришли в уныние, их лояльность пошатнулась. Пускай коренное римское население еще превосходило численностью германских гостей, но парадом отныне командовали варвары. Пройдет совсем немного времени, и обширные территории империи начнут контролировать готы, франки, вандалы...

Пока что целиком автономными стали мелкие образования: города, в которых часто шла грызня за власть, а также крупные земельные владения, «государства в государстве» влиятельных латифундистов. Рука империи до них уже не дотягивалась. Магнаты в лучшем случае платили налоги, а на практике были независимы.

На местах госадминистрация утратила прежнее влияние, а назначенный из Рима чиновник перестал быть всемогущим представителем «вертикали» — его указания могли по привычке выполнять, а могли саботировать.

К началу V века такие автономии на словах признавали императорскую власть, но в повседневной практике обходились без нее. Император не мог уследить за чиновниками, и уж совсем затруднителен был контроль над высшими придворными и военачальниками, которые объемом фактической власти часто превосходили императоров и беззастенчиво пользовались этим. Как показывал опыт, проще было убить такого администратора, чем отправить в отставку.

Провинциальные элиты теперь возводили христианские храмы, как прежде строили бани и театры. Число и размеры церковных зданий в IV веке выросли в большинстве регионов, а это значит, что местные богачи хранили древние традиции и по-прежнему финансировали общественные блага. Однако императорский контроль над церковью и ее авторитетными епископами тоже был ограниченным, и вот тому пример.

Случилось так, что в 390 году в Фессалониках арестовали популярного колесничего, и народ потребовал отпустить его. Когда армейский офицер отказался это сделать, толпа буквально разорвала его на клочки. Император Феодосий решил покарать город и велел солдатам атаковать собравшихся в цирке. В резне погибло, по разным источникам, от семи до пятнадцати тысяч человек.

После этого прискорбного инцидента святой Амвросий Медиоланский написал направившемуся в Милан императору, что запрещает ему входить в храм, и потребовал исполнить епитимью. Феодосий подчинился! Он пришел в миланский собор в обычной, не императорской одежде, без регалий, упал ниц и, рыдая, покаялся за массовое убийство.

Злые языки утверждают, что это был спектакль, задуманный для прославления христианских чувств августа, однако невозможно представить себе публично кающихся в церкви Константина Великого или Констанция. Да и едва ли от римлян укрылось то, что император по велению епископа пожертвовал своим сакральным статусом...

Увы, эпоха всесилия правителей империи ушла безвозвратно, а влияние епископов выросло неизмеримо. Теперь это были образованные и богатые люди с большими связями, причем соперничество между ними было таким же острым, как конкуренция придворных и бюрократов. Александрийский и антиохийский епископы не желали подчиняться константинопольской церкви. Епископы даже спорили и с главами местных администраций: знаменитое убийство в 415 году философа, математика и астронома Ипатии сторонниками Александрийского епископа Кирилла было эпизодом в борьбе церковного иерарха против Ореста, префекта города. Боевые дружины монахов Кирилла наводили страх даже на наместника провинции.

Ипатия погибла потому, что Кириллу понадобилось наглядно продемонстрировать силу, а вовсе не из-за отрицательного отношения епископа к женигцине-ученому. Но и после этого случая, о котором скорбел весь город, некому было остановить князя церкви — предводителя христианских боевиков, по уровню фанатичности, жестокости и пренебрежения к жизни противника сравнимых с современными исламскими фундаменталистами.

Куда менее известно крупное противостояние христиан и иудеев в 413 году в Александрии. Обе общины постоянно нападали друг на друга, и эта вражда выливалась в ожесточенные уличные бои. Однажды все иудеи, чтобы опознать друг друга в стычках, договорились надеть кольца из коры пальмы. Ночью они вышли на улицы и закричали, будто горит церковь. Христиане выбегали из домов, чтобы тушить пожар, и попадали в руки иудеев. Было убито множество христиан, и наутро епископ Александрийский повел паству на жилища иудеев и их синагоги... Иудейскую общину заставили покинуть город, а ее имущество захватили христиане.

Префект и военные пресечь безобразия не захотели или не смогли.

Центральные власти начала V века были бессильны, а местные чиновники утратили способность объединяться в преследовании общей цели — поддержании мира и блага государства. Создается впечатление, что Римская империя попросту надоела ее гражданам.

Мать императора Феодосия I исповедовала никейскую веру, а его отец перед смертью принял крещение от ортодоксального епископа. Сам Феодосий стал первым на востоке императором никейского вероисповедания после того, как в январе 380 года тяжело заболел и крестился в ожидании неминуемой кончины. Веру никейского толка исповедовал и западный император Грациан, находившийся под сильным влиянием епископа Амвросия Медиоланского.

Никейство для императоров было предпочтительнее политически, и вот почему.

Религиозные разногласия часто становились предметом и орудием политической борьбы, то есть препятствием для столь необходимого государству внутреннего мира. Правители разных эпох, будь то Феодосий, франк Хлодвиг или русский Владимир Мономах, решали задачу выбора «правильной» религии, исходя из нескольких условий и ограничений. Цель религиозной политики Феодосия, как и его коллег, состояла в достижении политического единства государства.

Во-первых, внутренней стабильности можно было достичь, поддержав религию, которой симпатизировало большинство населения и к которой склонялись высшие социальные слои.

Во-вторых, эта религия должна была представлять правителя человеком нравственным и не противоречить его убеждениям.

В-третьих, важен позитивный политический опыт искомой религии.

Язычество во всех этих категориях было бесперспективным, на что указывал опыт Диоклетиана и Юлиана, да и общий баланс складывался не в пользу древних верований. Казалось бы, император Феодосий должен выбрать христианство арианского толка, которое исповедовали все прежние императоры и преобладавшее на востоке, а также среди германских варваров. Но арианином был Валент, который в глазах империи отвечал за катастрофу при Адрианополе, и к тому же ариане-варвары были противниками Рима. Принять арианство означало бы символически капитулировать перед врагами империи.

Выбор был сделан.

Вскоре после крещения в 380 году Феодосий издает знаменитый Солунский эдикт Cunctos populos и повелевает всем народам под его властью исповедовать никейскую веру. По своему историческому значению этот строжайший указ Феодосия сравним разве что с Миланским эдиктом Константина:

Эдикт Cunctos populos почти полностью воспроизводит Никейский символ веры, придавая ему силу и форму закона, санкционированного государственной властью. Никейское христианство тем самым получает официальный и исключительный статус. Теперь религия — не частное дело, а важный государственный институт. Борьба с инакомыслием становится функцией государства.

Это была одна из немногих задач, с которой империя действительно справилась. Опыт гонений на христианство показал, что насилие в этой сфере общественного устройства неэффективно и лишь плодит фанатиков. Поэтому теперь религиозное принуждение было не столько жестоким, сколько неуклонным и последовательным.

Феодосий действовал решительно, но без кровавых репрессий: в 381 году обратившиеся из христианства обратно в язычество частично лишаются гражданских прав, запрещаются жертвоприношения, соединенные с гаданиями. Последующие церковные соборы утвердили антиязыческую и антиарианскую политику. На время церковь была приведена к единству на Востоке и на Западе. За свою религиозную политику император Феодосий I заслужил от христианских авторов прозвание Великого.

Считается, что запрет языческих культов позволил беспрепятственно расхищать и разрушать языческие храмы. Это, мягко говоря, неправда. Уже из эдиктов императора Констанция I известно, что покинутые языческие храмы много лет растаскивали на стройматериалы. Старых богов никто не боялся, и былые культы давно не находили приверженцев за своей архаичностью и несоответствием требованиям эпохи. Даже храмы Римского форума с этого времени окончательно опустели и были заброшены.

Язычество умерло своей смертью, перестав быть актуальным и, главное, востребованным народом. Согласимся, что унылое царство Аида проигрывает в привлекательности христианской Жизни Вечной.

Разделение Римской империи на Восточную и Западную

   ●  Новый государственный культ при всей поддержке императоров не смог быстро изменить громадную империю с массой языческих и варварских традиций. Великие идеи христианства пока что вынашивались в умах отцов Церкви да на островках монастырей и храмов, мало влияя на повседневную жизнь населения Римского государства.

   ●  Особенно большая неловкость вышла с гладиаторскими играми — наследием язычества, в котором отразился давний обычай человеческих жертвоприношений. Еще тысячу с лишним лет назад этруски устраивали гладиаторские бои во славу погибших на поле брани, заставляя пленных убивать друг друга. Константин I в 326 году так называемым Бейрутским эдиктом запретил посылать осужденных на гладиаторскую службу. Преступников теперь следовало отправлять в качестве рабов на рудники. После смерти Константина в 337 году этот указ был забыт и к середине века гладиаторские игры вновь оказались на пике популярности. Епископ Рима Дамас в борьбе за папскую тиару нанял гладиаторов, которые свергли его соперника и при этом убили в уличных боях 137 человек.

   ●  Император Гонорий в 404 году запретил гладиаторские бои, будучи под впечатлением мученической смерти некого монаха, попытавшегося воспрепятствовать сражению гладиаторов в Колизее и растерзанного за это толпой плебса. Запрет, вероятно, действовал лишь на Западе. Валентиниан III в 423 году вновь вернул игры в Колизей.

   ●  Сведения о гладиаторских поединках появляются до 440-х годов. После титул западного императора стал пустым звуком, народ Рима перестали подкупать зрелищами, а с увяданием Западной Римской империи кровавые игры стало некому организовывать.

   ●  Вандалов, захвативших римскую Африку в 430-х годах, нельзя назвать гуманистами, но они с отвращением относились к этому жестокому развлечению и запретили его на подвластной вандалам территории.

   ●  307 г. — Галерий и Север вторгаются в Италию, однако в итоге отступают. Север взят в плен Максенцием и впоследствии казнен.

   ●  308 г. — Максимиан вновь отрекается от власти под нажимом Диоклетиана. Лициний принимает титул августа.

   ●  308-309 гг. — в Северной Африке Домиций Александр поднимает мятеж против Максенция, терпит поражение и погибает.

   ●  310 г. — Максимиан вновь объявляет себя императором, но терпит поражение и гибнет. Максимин Даза провозглашен августом.

   ●  312 г. — Константин вторгается в Италию и одерживает победу над Максенцием в битве у Мульвийского моста.

   ●  313 г. — Константин и Лициний заключают союз. Лициний наносит поражение Максимину Дазе. Союзники выпускают Миланский эдикт.

   ●  316 г. — начало войны между Константином и Лицинием, Лициний уступает фактически все свои владения в Европе.

   ●  324 г. — возобновление войны между Константином и Лицинием. Последний терпит поражение и отправляется в ссылку, но впоследствии его казнят.

   ●  340 г. — гражданская война между Константином II и Константом. Константин погибает.

   ●  350 г. — узурпатор Магненций провозглашен императором в Галлии, а Констант терпит поражение и погибает.

   ●  353 г. — Магненций терпит поражение и кончает жизнь самоубийством.

   ●  355 г. — недолгая узурпация Сильвана.

   ●  361 г. — гражданская война между Юлианом и Констанцием II, которая заканчивается из-за естественной смерти последнего.

   ●  365-366 гг. — мятеж узурпатора Прокопия под Константинополем.

   ●  372-373 гг. — узурпатор Фирм провозглашает себя августом в Северной Африке, Феодосий-старший подавляет восстание.

   ●  383-388 гг. — Магн Максим поднимает мятеж в Британии и вторгается в Галлию, наносит поражение Грациану и Феодосий на время признает его императором.

   ●  392 г. — Валентиниан II найден мертвым, а его военачальник Арбогаст провозглашает императором сенатора Евгения. Последний предпринимает попытку добиться поддержки от язычников.

   ●  394 г. — Феодосий побеждает Арбогаста и Евгения в битве на реке Фригид.

   ●  397-398 гг. — мятеж наместника Гильдона в Африке.

Окончательное разделение Римской империи на Восточную и Западную историки уговорились отнести к 395 году. Это условная дата, связанная с 17 января 395 года, днем смерти Феодосия I, который поделил империю между сыновьями. Распределение провинций между соправителями, как мы знаем, устанавливалось и ранее.

Отдадим должное императору Феодосию: ему удалось одолеть по-настоящему опасных узурпаторов, заключить мир с готами, и, не имея иного выбора, позволить германцам компактно поселиться в Нижней Мёзии и Фракии. Он сделал федератами арабские племена и поделил с персами Армению, разбив ее на зоны влияния. Феодосий I принимал решения самостоятельно и рационально, несколько месяцев он правил Римской империей самовластно. Он был, пожалуй, последним императором единой Римской империи, заслуживавшим этого титула.

Смерть Феодосия стала началом трагедии V века. Разделение империи на Западную и Восточную означало неизбежное в будущем разделение и перераспределение ресурсов. Прежде различные регионы государства помогали друг другу, но у Востока и у Запада были разные заботы: богатому Востоку угрожала Персия, а обедневшему и обезлюдевшему Западу — племена по Рейну и Дунаю, пусть и несравнимые с Персией по мощи, зато многочисленные, агрессивные и нецивилизованные.

К моменту смерти Феодосия I Западная Римская империя сохраняла все свои территории. Всего полвека спустя, ко времени смерти внуков Феодосия II и Валентиниана III, половина империи оказалась на грани небытия. Спасти ее мог сильный император-долгожитель, хорошо ориентирующийся в реальной расстановке внутриполитических сил и способный уравновесить интересы военных и бюрократов.

В III—IV веках таких августов было мало, а в V веке — ни одного.

Большей частью западный императорский престол в V веке занимали подростки, выраставшие нерешительными, неумными и слабыми. Они попадали под влияние военачальников и придворных, отдавая им реальную власть и ответственность.

По числу мятежей, узурпаций и гражданских войн, приведенных чуть выше, IV век лишь немногим отличался от кризисного III века. Западная империя продолжала пожирать себя изнутри, но римская армия пока оставалась сильнее традиционных внешних противников.

Вот только это была уже не «старая римская армия» — она лишь отдаленно напоминала грозную и необоримую военную машину первых веков империи.

Отвлечемся от хронологического изложения событий и зададим вопрос: какова была численность армии Западной Римской империи в описываемое время, в конце IV — начале V века? Могла ли она противостоять сотням тысяч пришельцев, первой волной которых были готы?

Казалось бы, ответ лежит на ладони. Сохранился документ, составленный чиновниками императора Феодосия I, Notitia Dignitatum, список основных официальных должностей обеих частей империи по состоянию на 395 год. Обновления в него вносились до 420-х годов. В этом списке значатся не только должности армейских командующих, но и подразделения, которыми они руководили, а также краткая характеристика этих частей.

По Notitia Dignitatum, численность войск империи составляла 500-600 тысяч человек. (Два века назад армия была вдвое меньше.) Из этого числа на Западную Римскую империю приходится менее половины, примерно 250 тысяч человек, которые в основном размещались на границах по Рейну и Дунаю.

Вы замечаете противоречие? Такого числа солдат должно было хватить и для охраны границ империи, и для отпора варварам. Федераты и наемники, составлявшие весомую часть римских войск, по подготовке и вооружению были минимум не слабее германцев, а бывало, что и сильнее. К тому же римлян было больше, ведь в среднем численность варварских войск редко превышала 10-15 тысяч человек, подобно «полчищам» алеманнов. Римляне, вероятно, превосходили числом даже войска тервингов Алариха и вандалов, аланов и свевов Гейзериха, в которых было соответственно 40 тысяч (эта цифра, похоже, завышена) и 20 тысяч бойцов.

Но если проанализировать данные Notitia Dignitatum, картина устрашающе меняется.

Римская армия после реформ Диоклетиана и Константина состояла из пограничных частей-лимитанов и полевых армий, расположенных в стратегически важных пунктах, откуда их можно было срочно откомандировывать на помощь лимитанам, буде в том придет нужда.

Здесь нас подстерегает малоприятная неожиданность. По Notitia Dignitatum, погранвойска, разбросанные по гарнизонам и крепостям, хуже обученные, менее мобильные и менее дисциплинированные, в начале V века составляют не менее двух третей римской армии. Вдобавок армии Запада, расположенные в Северной Африке и занятые обеспечением безопасности поставок зерна в Рим, нельзя перебросить в другие регионы. После вычислений получаем численность мобильных полевых армий Запада — не более 50 или 60 тысяч человек. Этого ничтожно мало!

Самое печальное: когда империи угрожает враг, армия порой становится «невидимкой», а области, которые на бумаге считались надежно защищенными, оказываются оголенными и открытыми врагу. Куда подевались эти войска? Или, иначе: насколько Notitia Dignitatum отражала реальность?

Полевые армии во внешних и гражданских войнах несли тяжелые потери. Их доукомплектовывали в первую очередь служащими пограничных частей, тем самым ослабляя угрожаемые районы Галлии, Реции и Норика с крайне напряженной ситуацией на границах. Это подрывало оборону рубежей, а качество пополнений было низким и не улучшало общую ситуацию в полевых войсках.

Учтем также, что многие соединения лишь числились в документах, а другие насчитывали до половины указанного в официальных отчетах личного состава (как уже говорилось, рационы и жалованье «мертвых душ» присваивали недобросовестные командиры). В беспокойном и стратегически важном Египте в начале 300 года численность воинских частей очень мала: в одном папирусе упоминается кавалерийская ала составом в 116 человек, приданная легиону, численность которого вообще неизвестна (обычно меньше тысячи человек, но насколько меньше? Вдвое, втрое?); плюс кавалерийская вексилляция из 77 человек и отряд конных лучников из 121 человека.

На границах дела обстояли совсем плохо. Солдаты сокращенных еще при Диоклетиане пограничных гарнизонов зависели от милости офицеров, а те обирали рядовых, эксплуатировали их труд, совсем не интересуясь военной подготовкой и дисциплиной. В докладах о личном составе царили приписки, а жалованье и продуктовое обеспечение офицеры бесстыдно прикарманивали.

После поражения под Адрианополем началось массовое дезертирство из пограничных укреплений и гарнизонов, их численный состав резко упал. Потомственные пограничники, как становится ясно из закона 409 года, исчезали незнамо куда. Они бежали прочь от опасности, остановить которую были не в силах.

Сегодня данным Notitia Dignitatum ученые верят с оглядкой и полагают, что этот документ лишь своего рода штатное расписание, численность подразделений в котором завышена и едва ли совпадает с реальной. Император Юлиан в Персии выводил в сражение 55 тысяч солдат, и Зосим отмечает, что это была одна из самых больших армий того времени. Менее чем через 50 лет в войне с Радагайсом в 406 году Стилихон ведет войска, числом не превышающие 30 тысяч бойцов, а возможно, и чуть более 20 тысяч. В эти времена уже 15 тысяч солдат считается большой армией, а экспедиционные войска составляют не более трети от этого числа, а то и меньше.

На недостаток людских резервов указывает и то, что 4000 солдат, высланных с востока в Равенну против Радагайса, существенно изменили соотношение сил в ходе кампании. О нехватке людей говорит и то, что на защиту Рима — 17 километров стен! — в 409 году направили всего 6 тысяч солдат. Это 352 человека на километр.

Получается, что римляне в начале V века уже не имели численного превосходства над варварами. Ослабление армии лишь провоцировало атаки на границу, которые усиливались и повторялись все чаще.

Огромная Западная Римская армия, в которой в начале IV века числилось около 140 тысяч пограничных и около 125 тысяч полевых войск, армия, поглощавшая колоссальные средства, шедшие на содержание и вооружения, на бумаге разрослась, но реально уменьшилась и с каждым десятилетием все хуже и хуже выполняла свои функции. К середине V века это были, по-видимому, разрозненные отряды, которым императоры не слишком доверяли, предпочитая водить в бой наемников-варваров.

Но существует ли армия, способная управиться с последствием климатических и социальных катаклизмов глобального масштаба? Похолодание и натиск с востока сорвали с места сотни тысяч людей, ринувшихся на запад и юг в поисках спасения, вызвав цепочку событий, неотвратимо ведущих Западную Римскую империю к гибели.

Проблемы с набором солдат возникли уже в первой трети III века, и к началу IV века была введена воинская повинность. В 375 году Валентиниан I организовал ежегодный призыв, а Феодосий I не слишком успешно пытался провести набор в армию в масштабе всей империи. Землевладельцы, которые должны были поставлять новобранцев пропорционально размеру их земель, саботировали призыв либо отправляли в армию физически непригодных или смутьянов, пьяниц и люмпенов. Чиновники, куриалы и клирики армейскому призыву не подлежали, а от горожан толку было мало. Вся нагрузка по исполнению воинской повинности падала на мелких землевладельцев и арендаторов.

В эти смутные времена военная служба полностью утратила былой престиж — солдатская профессия стала малооплачиваемой и крайне опасной. Льготы для отставников постепенно растворились незнамо куда, а на военную добычу рассчитывать не приходилось. Армейская служба уже не предлагала повышения социального статуса, да и сражаться было не за кого: элиты прочно отгородились от бедняков, народ ненавидел богачей, а все вместе терпеть не могли досаждавшую всем и каждому армию, которая пожирала драгоценные ресурсы, при этом не обеспечивая мира даже внутри страны.

Мало того: отчуждение населения от государства достигло опасной черты, и призыв приводил к росту социальной напряженности. Святой Амвросий Медиоланский писал, будто на солдатчину смотрят как на рабство, которого любой стремится избежать. Чтобы не попасть в солдаты, люди прибегали к членовредительству, хотя по закону за это полагалось сожжение живьем. Судя по обилию предписаний и директив против уклонения от призыва, проводить эти законы в жизнь было некому, а уклонистов становилось все больше.

С дезертирами обращались не мягче, чем с уклонистами: бедняков отправляли на рудники, а у богачей отбирали половину имущества. Аналогичные наказания полагались за укрывательство дезертиров. Дезертиры не только снижали боеспособность армии, они были опасны тем, что, прихватив оружие, объединялись в разбойничьи банды. Кончилось дело тем, что новобранцев начали клеймить.

Рост числа карательно-репрессивных мер и их исключительная жестокость прямо указывают на то, что государство подошло к последней черте системного кризиса.

По закону 403 года новобранцев еще призывают ежегодно, но по указам 440 и 443 годов призывы на Западе ограничиваются чрезвычайными ситуациями. Более того, Валентиниан III в тяжелейшей для империи ситуации заявляет, что «ни одного гражданина Рима нельзя принудить служить», за исключением случаев защиты родного города, если таковой подвергается опасности. После смерти энергичного Аэция[33] в 455 году сообщения о призыве граждан Рима на военную службу навеки исчезают из исторических хроник.

В конце IV века правительство пришло к мудрому выводу: кто не дает рекрутов, должен за это платить золотом — по 25 золотых солидов за голову. Когда Валент перед катастрофическим поражением при Адрианополе пригласил в провинции Рима готов, он сделал это из-за необходимости увеличения армии и роста доходов государства, поскольку выплаты жителей провинций за освобождение от воинской службы превышали расходы на выплату вознаграждения германцам. Может, такое решение и вредило общественной морали, зато давало средства нанять на службу германцев.

Так таяло римское войско, так армия римлян становилась армией варваров.

При Константине германцы охотно шли в римскую армию. В 382 году Феодосий I, столкнувшись с неразрешимой проблемой набора солдат, принялся энергично вербовать германцев не индивидуально, а целыми племенами вместе с вождями, которые получали от императора Рима выплаты для солдат деньгами и товарами. Эти люди служили в армии добровольно и на выгодных условиях, германцам разрешалось демобилизоваться, если они находили себе замену.

Впрочем, иллюзии о надежности федератов быстро рассеялись. О понятии «дисциплина» готы имели самое расплывчатое представление. Они могли покинуть позиции самовольно под любым предлогом, а неподчинение офицерам доходило до прямой измены. Известен инцидент, когда воевавшие в Испании вестготы связали командира-римлянина и выдали вандалам.

Сами римляне воевать не рвались, да и латинян стало числом куда меньше, чем прежде.

По мере сужения границ Западной Римской империи снабжение армии все больше и больше ложилось на Италию. Но истощенная, малонаселенная страна, экономика которой более столетия находилась в стагнации, была не в состоянии нести это тяжкое бремя, а главное не имела желания — как мы заметили выше, римлянам словно бы надоела собственная империя. Безразличие и усталость пронизывали некогда великий народ.

В IV веке слабость римлян ощутили варвары на рейнской и дунайской границах; эта немощность провоцировала участившиеся и ужесточившиеся набеги. Правда, угрозы организованного и масштабного нападения пока не было, но постоянные атаки создавали массу трудностей и деморализовали население. Карательные рейды римлян производили впечатление на противника лишь локально и ненадолго, а расположить истаявшую, ненадежную армию вдоль всей границы, заткнуть все дыры, было невозможно.

Рим уже проигрывал врагу числом, но пытался латать рвущуюся ткань обороны, отзывая с границ войска на другие участки, против внешних или внутренних врагов. Римляне по-прежнему зазывали варваров для помощи текущему императору в очередной гражданской войне против соперника — германцы в свою очередь наблюдали, делали выводы и приходили к заключению, что империя прогнила насквозь, а значит...

А значит, при согласованном ударе объединенных германских племен Рим не устоит.

После смерти Феодосия в 395 году его сыновья поделили империю между собой. Эта унылая пара юнцов, не обладавших никакими талантами, свалила властные функции на фаворитов и высших бюрократов. Одиннадцатилетний Гонорий, которого Феодосий перед смертью поручил заботам Стилихона, был провозглашен императором Запада. На константинопольский трон воссел девятнадцатилетний Аркадий: Стилихон одно время настаивал, чтобы умирающий император оставил под его опекой и старшего сына. В Константинополе Стилихона не поддержали, а фаворитом Аркадия стал префект преторианцев Руфин.

Стилихон, его жена Серена и сын. Диптих. Собор г. Монца

Стилихон был внимательным опекуном юного Гонория. Настолько внимательным, что, едва дождавшись его законного совершеннолетия (15 лет), женил императора на своей дочери Марии, вызвав в придворных кругах недовольство и разговоры о смешении варварской крови с кровью августов.

Стилихон получил права регентства, а с 400 года стал консулом и фактическим правителем Западной Римской империи. Одновременно ему приходилось сдерживать натиск врагов.

На переломе IV и V веков центральная власть Западной Римской империи стремительно теряла влияние, а у неприятеля тем временем шли мощные процессы консолидации. Скоро германцы начнут объединенными силами в 10-15 тысяч мечей отсекать солидные куски римских территорий, то есть уменьшать имперскую налогооблагаемую базу и увеличивать свою.

Но не будем забегать вперед.

Императоры Аркадий (правил в 395-408 гг.) и Гонорий (правил в 395-423 гг.) не ладили между собой. Каждый мечтал объединить империю под своей рукой. Вскоре неприязнь превратилась в открытую вражду, и Аркадий принялся натравливать готов Алариха на Западную Римскую империю.

   ●  Спор императоров за Иллирию едва не перешел в открытое столкновение. Префектура Иллирии до правления Феодосия I находилась в составе Западной Римской империи. В нее входили Греция и придунайская часть Балкан, кроме Фракии, которая управлялась напрямую из Константинополя. Феодосий передал Иллирию Востоку и в Константинополе полагали, что эта договоренность остается в силе. Политика Стилихона была направлена на превосходство Запада над Востоком. Он объявил, что по желанию Феодосия следует вернуться к прежним границам, так, чтобы за Аркадием оставались только префектуры Фракия и Восток.

   ●  Причина спора за Иллирию состояла в том, что из тамошних горных районов набирались лучшие войска. Легионов Стилихона явно не хватало для обороны Запада, и в его желании вернуть Западной Римской империи часть Балкан нет ничего удивительного. Однако правительство Аркадия во главе с преторианским префектом Востока Руфином на это не соглашалось.

Пока дворы восточного и западного императоров спорили между собой, Аларих подошел под стены Константинополя. Чтобы остановить готов, Стилихон привел на Балканы несколько западных легионов и несколько восточных. В Фессалии он столкнулся с Аларихом и был готов нанести решительный удар, когда из Константинополя пришел стоп-приказ с требованием немедленно вернуть восточные легионы.

Стилихон подчинился, но затаил злобу на префекта Руфина. Когда Аркадий с Руфином выехали из Константинополя навстречу войскам, которыми командовал гот Гайна, те взбунтовались и убили императорского любимца. Стилихон никогда не отрицал, что причастен к этому убийству.

Аркадий после смерти Руфина утешился тем, что эпатировал константинопольский двор, сделав консулом евнуха Евтропия, препозита императорской опочивальни. Это, прямо скажем, авангардистское решение вызвало непонимание и отторжение патрициата. Константинопольский двор был в бешенстве: звание консула, издревле служившее символом высокого почета и военной славы, получил кастрат, который вдобавок желает договориться с готами!

Двор с увлечением ринулся сочинять сатиры и пасквили, расходящиеся в народе. В Константинополе так увлеклись внутренними интригами, что позабыли о войне с готами — последним удалось занять Пирей, разграбить Элевсинский храм, ворваться на Пелопоннес и больше года оставаться там, захватив все крупные города.

Святой Амвросий Медиоланский в конце IV века точно выразил последовательность внешних вторжений:

Стилихон вмешался весной 397 года, двинув войска на Пелопоннес, но в Константинополе на талантливого вандала гневались и не желали видеть в Греции, даже ценой полного разграбления полуострова.

После нескольких стычек полководец внезапно заключил с Аларихом некое соглашение (явно назло императору Аркадию!), документельно не зафиксированное, и позволил германцам уйти с Пелопоннеса.

Аларих шел к грядущему триумфу сложными путями, уверенно гнул свою линию, принуждая империю считаться с готами — и одновременно настраивая Восточную империю против Западной. Соглашение с засевшим в Медиолане императором Гонорием позволило бы Алариху формально основать готское королевство с обязательством защиты римских границ.

Достичь взаимовыгодного договора не получилось: Аркадий и Гонорий, а вернее, их правительства, жили устаревшими традициями и обычаями, не желая ронять императорское достоинство унизительным общением с варварами на равных правах. Они равнодушно наблюдали, как в 397 году власть Алариха повисла на волоске: если готский рикс не сможет обеспечить своим людям довольства и благополучия, голодающие готы свергнут его, как свергали других вождей и царьков.

Аларих начал переговоры с регентом Восточной империи Евтропием, и добился обещания выделения земель в Иллирии, а также должности иллирийского magister militum, то есть командующего римской армией.

Эти усилия пошли прахом... При дворе Аркадия составился заговор против Евтропия возглавленный Евдоксией, супругой императора. Подогреть столицы гнусными слухами было минутным делом, и в обоих мегаполисах, в Константинополе и Риме, начались антиварварские погромы. Убивали жен и детей союзников Стилихона!

Когда о погромах узнали в римской армии, началось массовое дезертирство солдат-варваров — они уходили к Алариху. В общей неразберихе бежало много пленных германцев, проданных в рабство, еще более усиливавших войско готов!

Враги Евтропия торжествовали и прямо указывали на главного виновника событий. Евтропий, предчувствуя неминуемую гибель, попытался укрыться в храме, но, когда ему пообещали сохранить жизнь, покинул убежище. Бывшего фаворита отправили в изгнание на Кипр, а затем обвинили в заговоре против августа и казнили по смехотворному обвинению в ношении императорских одежд.

Ссылка и казнь Евтропия в 399 году не остановили погромов готских кварталов и поселений, а Гонорий с Аркадием решили, что планируемый договор невозможен: ненависть римлян к готам была слишком сильна. Аларих и сам, на примере служивших римлянам и ими же казненных военачальников Гайны и Фравитты, увидел, что «варваров», даже самых лояльных, больше не жалуют.

Вслед за Аркадием и Гонорием все правители Восточной Римской империи начали придерживаться одной и той же политики: никаких переговоров с готами.

Смертный приговор Риму был подписан, оставалось дождаться палача.

Почему Восточная Римская империя в эти тяжелейшие годы не пришла на помощь Западной? Ответ прост.

Пока конфликтовавший с Константинополем Стилихон находился у власти, у Запада не было шансов получить военную поддержку Востока. После падения Стилихона Константинополь предоставил небольшую военную и финансовую помощь, но к тому времени варвары прочно окопались на имперской территории.

К тому же в 406-408 годах Стилихон оказался в патовой ситуации. Римских войск не хватало для сражений со всеми врагами сразу, а врагов было столько, что поражение одного из них автоматически усиливало остальных! Военачальник принялся действовать в соответствии со старой стратегической доктриной времен абсолютного военного превосходства Римской империи, гласившей, что внутренняя угроза важнее и страшнее угрозы внешней.

Консул решил, что занявший Арль узурпатор Константин опаснее готов, и в 406 году предложил Алариху сделку: люди Алариха включаются в состав римской армии, вышибают Константина из Галлии, а услуги готского войска оплатит западный император Гонорий.

Аларих согласился. Король готов не был легковерным простачком и не ждал от римлян ничего, кроме предательства, но его войско изрядно поиздержалось и оголодало, а если стратегического соглашения с империей достичь не удалось, то следовало хотя бы вознаградить бойцов за верность.

В хаосе нашествий и контрударов империя не могла диктовать условия Алариху, и он этим воспользовался, потребовав у Стилихона за военную помощь 4000 римских фунтов золота (более 1,3 тонны). Подтверждая свои претензии, готский король в 407 году выдвинул свое войско в римскую провинцию Норик в предгорья Альп, на территории современной Австрии, откуда рукой подать до Италии.

Этот аргумент, однако, не подействовал на римский сенат, который, забыв об узурпаторе и вандалах, грабящих Галлию, вдруг уперся рожищами в стену и заговорил о гордости римлян и недостойных варварах, договариваться с которыми — позор, унижение и бесчестье.

Стилихон каким-то волшебным образом убедил сенаторов выдать Алариху компромиссную сумму в 3000 фунтов серебра (982 кг). Если готам не заплатить, предупредил Стилихон императора и сенаторов, жди открытого мятежа, а то и чего похуже.

Поначалу Гонорий не стал возражать. Ах, если бы император сдержал слово! Иордан сообщает, будто Аларих просил императора поселить готов в Италии, рядом с римлянами, чтобы оба народа стали единым. Интриганы в Равенне тем временем припомнили, что Стилихон и сам наполовину вандал. Опять пошли слухи, что военачальник сговорился с варварами и подсказал им план действий.

Некто Олимпий, горя патриотическим негодованием, нашептал правителю, что Стилихон готовит переворот, желая усадить собственного сына на трон Восточной империи. Гадкие намеки упали на благодатную почву: Гонорий давно тяготился опекой Стилихона и охотно внимал... наветам? доносам? непроверенным сведениям? Словом, император благосклонно выслушал Олимпия. В армии же слухи о готовящейся измене консула ходили издавна. Поведение Стилихона и его уступки готам и прежде вызывали вопросы в войсках, выплата же огромной субсидии Алариху вовсе свела популярность полководца к нулю. Его возненавидели.

Когда в мае 408 года из Константинополя пришло известие о смерти 31-летнего императора Аркадия, громыхавшие в отдалении войны отошли на второй план. Императором Востока стал семилетний Феодосий II. Стилихон и Гонорий (которому не терпелось освободиться от навязчивой опеки вандала-консула) объявили, что отправляются в Константинополь, на церемонию интронизации мальчика-императора — а заодно попросить помощи в войне с варварами.

Поездка сорвалась, когда в Тицине взбунтовались готовые к отправке в Галлию, против узурпатора Константина, войска готов под водительством военачальника Сара. Германцы убили несколько верных Стилихону офицеров и гражданских чиновников. Гонорий тоже был там, но не пострадал. К моменту, когда Стилихон в сопровождении небольшого войска достиг Равенны, император отдал приказ о его аресте. По традиции во всей Италии тут же начали резать сторонников опального полководца, а заодно и любых попавшихся под руку варваров.

Стилихона, обещая сохранить ему жизнь, выманили из равеннской церкви, где тот укрылся, и зарезали.

Греческий историк Олимпиодор[35] пишет:

Не пощадили и сыновей Стилихона, их убийц вознаградили придворными должностями. Гонорий даже расправился с командующим войсками в Ливии, так как тот был женат на сестре Стилихона, а убийцу ливийского военачальника поставил на вакантный пост.

Новый режим возглавил Олимпий, которому дали чин магистра оффиций (magister officiorum). Его действия полностью противоречили политике Стилихона и вели к неизбежной войне с готами.

Политический идиотизм ширился: сенат империи, терзаемой варварскими нашествиями и утратившей огромные территории, собрался, чтобы проголосовать за казнь жены опального полководца Серены, племянницы и приемной дочери Феодосия I. Женщину задушили.

Смерть Стилихона сопровождала волна антиварварских настроений. Римские солдаты начали убивать жен и детей германских солдат-федератов, и те начали тысячами переходить на сторону Алариха. В последующие пятьдесят лет ни один германец не смог занять поста главнокомандующего.

Последствия этой вопиющей истории не заставили себя ждать.

Ошибка Гонория оказалась больше чем ошибкой — это было преступление. Преступление перед империей.

В 409 году в Италию вторгся Атаульф, шурин Алариха — он вел помощь родичу. Олимпия в связи с этим отрешили от должности и выгнали из дворца — как будто это могло сделать бывшее не-бывшим, вернуть Стилихона и остановить варварский потоп! Разумеется, ни изгнание Олимпия, ни смерть Серены с детьми не повлияли на продвижение готов к Риму.

Возможно, римляне так и не поняли, что в 376 году Дунай переходили разрозненные племена, объединенные лишь тактической необходимостью, и далекие от единства — тервинги, грейтунги и некоторые другие, — а вот в 409 году в Италию вторглись политически единые готы, племенная разница между которыми стерлась всего за одно поколение.

На подходе к Риму Аларих обнаружил, что к нему явились подкрепления, и прежде всего многочисленные бывшие рабы. Нет сомнений, что среди них оказалось немало проданных в рабство пленных германцев, в том числе солдат Радагайса. Готы, которые от Радагайса переметнулись на сторону римлян, поняли, что сделали не лучший выбор, и тоже присоединились к Алариху. Считают, будто под Римом Аларих собрал сорокатысячное войско.

Готы взяли город в осаду. Империя платить Алариху, как мы знаем, отказалась, а вот римляне-горожане согласились. Обедневший город собрал для выкупа серебро и золото из храмов, переплавили даже золотые и серебряные статуи, в том числе особо почитаемые «Мужество» и «Стойкость». Готам вручили 5000 фунтов золота, 30 000 фунтов серебра, а также «4000 шелковых туник, 3000 красных высушенных кож и 3000 фунтов перца». За это Аларих открыл горожанам свободный проход к порту Остия, то есть к поставкам продовольствия.

Был составлен договор, по которому Аларих получал все, чего хотел: ежегодную «гуманитарную помощь» золотом и зерном, а также право селиться на территориях современных Венето, Австрии и Хорватии. Из этого соглашения могла родиться новая латино-греко-готская империя!

Аристократ из Северной Галлии, преторианский префект Иовиан, составив договор, отправил документ императору вместе с секретным письмом. В нем он советовал Гонорию назначить Алариха командующим обеими армиями, без чего не будет мира.

Но император закусил удила и по-прежнему отвергал реальность, отказываясь от переговоров. Тем временем близ Равенны встал лагерем очередной узурпатор по имени Приск Аттал, оказавшийся прозорливее законного августа. Этот безродный грек из азиатской провинции мгновенно сообразил назначить Алариха главнокомандующим имперский армии!

В этой угрожающей ситуации префект Иовиан получил императорский нагоняй за опрометчивые и преждевременные решения, то есть за попытку обратить его внимание на страшную действительность.

Отчаявшись спасти Гонория, Иовиан ушел в лагерь Аттала и даже посоветовал тому отрезать действующему правителю, живущему в параллельной реальности, какую-нибудь важную часть тела. Аттал посмеялся и дал Иовиану титул патриция, побранив его за мысль калечить императора-самоубийцу, который — вы только посмотрите! — и сам не держится за власть.

Аттал успел выпустить монеты и медаль с надписью: «Непобедимый вечный Рим» (INVICTA ROMA AETERNA). Вскоре этот прохвост утратил власть (вероятно, стараниями Иовиана), но уцелел и остался при Аларихе на положении частного лица.

Тем временем в Равенне у руля ненадолго очутился препозит опочивальни Евсевий, который, впрочем, немедленно умудрился нагрубить офицеру-германцу и был забит палками до смерти в присутствии Гонория.

Аларих, подойдя к Риму, ждал на переговоры императора, однако на готов напали римские отряды. Переговоры были сорваны, скорее всего, с ведома и даже с благословения Гонория. Готский король уже понимал, что ни одно его предложение не будет принято, и на всякий случай выдвинул очередные, крайне умеренные условия. Демонстративная голубиная кротость Алариха означала одно: получив от римлян гигантский выкуп, он снимает с себя ответственность за все, что произойдет дальше. Если пострадает Рим, то виноват в этом будет император.

Гонорий, приняв смягчение позиции Алариха за слабость, вновь отверг предложения договориться. Сторонники Алариха уже несколько лет не получали наград, зерно из Африки поставлялось с перебоями, а крестьянские хозяйства близ Рима готская армия ограбила дважды и брать в них было больше нечего.

Именно тогда готский король решил вознаградить своих людей, отдав им Вечный город.

Гарнизона в Риме не осталось, прочные Аврелиановы стены некому было оборонять. Готы снова заняли порт Остия, через который в город поставлялось зерно. Горожане, столкнувшись с угрозой голода, быстро капитулировали.

Осады и штурма не было. Римляне открыли готам Соляные ворота.

Рим пал.

Варварам-готам удалось то, чего не добился даже карфагенянин Ганнибал, представитель древней и высокоразвитой западно-финикийской цивилизации.

Готские анклавы, как инородные тела, внедренные в больную средиземноморскую сверхдержаву, отравили ее организм, сделав болезнь смертельной и неизлечимой. Но будем справедливы и припомним длинный перечень гражданских войн с узурпациями, в борьбе с которыми центральная власть выхолостила армию и лишила права голоса тонкий политический слой — те самые 5 процентов населения, решения за которых теперь принимали бюрократы, заботящиеся лишь о своей позиции в иерархии и личных доходах.

Неэффективность системы управления и отсутствие союзников за пределами этой системы не позволяли римской бюрократии даже частично мобилизовать на борьбу с врагами огромные ресурсы империи. Даже будь империя сильна и едина, как при первых императорах, вряд ли она смогла бы грамотно выстроить оборону невероятно протяженных границ, на которые обрушились неисчислимые (в буквальном смысле этого слова) враги, неплохо вооруженные и политически единые.

Некомпетентность, лень, коррупция, политическая и стратегическая слепота — вот имена всадников грядущего римского апокалипсиса.

Третий раз повторим: римляне устали от своей империи.

В августе 410 года обитаемая вселенная испытала роковое потрясение: безо всякой осады, прямиком через Соляные ворота, в Рим ворвались готы Алариха, объединенные навсегда тервинги и грейтунги.

Грабежи и насилия длились три дня. Готы ограбили богатейшие храмы, забрали сокровища иудеев, вывезенные из Соломонова храма в Иерусалиме — более 300 лет они хранились в Риме! В числе прочих варвары увели в плен прекрасную Галлу Плацидию, двадцатилетнюю дочь императора Феодосия, сестру константинопольского императора Аркадия и равеннского императора Гонория. С Галлой Плацидией мы встретимся еще не раз, поскольку ее судьба связана с событиями начала V века и как в зеркале отражает путь Западной Римской империи в эти годы.

Сказать по правде, материальный ущерб от захвата Рима был велик, но еще больше оказался ущерб символический и психологический. Разграбление Рима повергло империю в тяжкий шок: на глазах людей рушились основы мира! Аристократическая оппозиция и язычники увидели в этом кару древних богов за отступничество, а христиане винили в несчастии греховность языческой веры, которая продолжала жить в Риме, несмотря на грозные указы Феодосия I.

Святой Иероним, к тому времени уехавший в Иерусалим, написал о крахе всего мира, и это не было ни метафорой, ни преувеличением. Блаженный Августин, епископ Гиппонский, откликнулся на падение Рима утешительным произведением «О Граде Божием» (De civitate Dei), в котором писал, что о Риме горевать не стоит, ибо в конце времен падут все царства, включая Рим, но Господь же создаст новое, вечное небесное царство, в сравнении с которым падение земного Рима ничего не значит. Даже через 140 лет византийский историк Прокопий Кесарийский не мог поверить в легкое завоевание Рима и передал ходящие в изобилии слухи об измене и о том, будто ворота города открыли рабы.

В традиционной исторической литературе это разграбление порой называют «цивилизованным» и даже «джентльменским»: главные базилики Вечного города готы, будучи христианами, не тронули, да и к другим святыням отнеслись уважительно. Разрушений и пожаров было якобы совсем немного. Никакого сравнения с нашествием галлов в 390 году до н. э.: тогда город был сожжен полностью, и уцелела лишь крепость на Капитолии. В 410 году сгорело лишь несколько домов близ Салариевых ворот да старое здание сената.

Рассказы о «милосердном и цивилизованном» поведении готов при разграблении Рима — откровенная ложь. Сквозь умолчания и эвфемизмы хроник, а равно дошедших до нас исторических документов прочитывается, что римскую знать по большей части перебили, увели в плен или продали в рабство.

Некоторые римляне бежали морем в Северную Африку и Азию, на острова и в отдаленные провинции. Земли Восточной империи были наполнены знатными беглецами с Запада, просившими подаяние.

Историк Олимпиодор долго думал, как бы покорректнее сообщить о том, о чем принято умалчивать, и в конце концов вымучил следующее:

Откуда взялись родившиеся практически одновременно дети римлянок, как нам кажется, объяснять не надо.

Ограбив Рим, Аларих двинулся по Италии на юг. Он планировал переправиться в Африку — главную житницу Рима, богатейшую провинцию империи. Армия германцев по дороге разграбила юг Италии, чтобы обеспечить себя продовольствием. Язычник Олимпиодор пишет:

На самом деле готский флот пострадал от шторма и поход на Сицилию не состоялся.

В конце 410 года Аларих умер в Козенце. Короля готов похоронили на дне реки Бусенто, отведя на время воды, а затем вновь затопив русло, чтобы его могила никогда не подверглась осквернению.

Престол кочевого готского королевства после Алариха занял Атаульф, брат жены покойного короля. Иногда пишут, что Атаульф был «настроен проримски». Это не совсем так: он ненавидел римлян, но, считаясь с реальностью, пытался сблизиться с ними и воспользоваться оставшейся мощью империи во благо своего народа.

Передвижения вестготов в 376-418 годах

Павел Орозий сообщает:

Записывая этот рассказ, Орозий ссылается на святого Иеронима, которому эти слова передал «некий муж из Нарбоны, прославившийся на службе у Феодосия, человек весьма религиозный, рассудительный и серьезный». Сам Орозий в 414 году прибыл к Августину в Гиппон, а оттуда направился в Иерусалим к святому Иерониму, от которого, вероятно, и услышал приведенную историю. Насколько тесен был тогда мир образованных христианских авторов!

В конце 412 года Атаульф повел войско в Галлию. Свою прекрасную пленницу он использовал для того, чтобы выторговать у военачальника Флавия Констанция если не хлеб, в котором так нуждались готы, то хотя бы время:

Олимпиодор здесь ясно говорит о том, что обе стороны прибегли к хитрости и коварству, стараясь переиродить друг друга: Атаульф с самого начала не собирался отдавать Галлу Плацидию, а у Констанция не было обещанного готам хлеба.

В 412 году голодное войско Атаульфа пересекло Альпы и вошло в разоренную вандалами Галлию.

   ● Разграбленный и опозоренный Рим был наименьшей проблемой империи. Куда важнее то, что внешний враг обнажил слабое место в политической системе Римского государства. От Аммиана мы знаем, что в ходе битвы под Адрианополем к готам присоединились не только низшие слои населения, но и привилегированные, в основном — крупные землевладельцы; ровно то же самое произошло, когда готы вошли в Италию. Почему они это делали и на что надеялись?

   ● Ведущим затруднением было политическое устройство империи, которая состояла из множества самоуправляемых общин, и по неписаному договору между центром и периферией, в обмен на уплату налогов центр обеспечивал защиту собственности местных элит, то есть землевладений. Этот договор начал трещать, когда гражданские войны обратили внутренний порядок в хаос, и окончательно рухнул с появлением сильного внешнего врага.

   ● Провинциальные элиты — и прежде всего землевладельцы — переметнулись к варварам не из-за низких моральных качеств и не в расчете на новые блага из рук завоевателей, а в силу того, что их богатством была земля. Ее не положишь в мешок и не унесешь с собой в безопасное укрытие. Тот, кто бросал землю, лишался всего, и, главное, лишался богатства и статуса. Выбор у землевладельцев был невелик: либо стать никем, либо попробовать договориться с завоевателями и приспособиться к новым условиям. Так сделали землевладельцы Фракии и Мёзии, так в будущем поступят их собратья в Италии, Испании и Галлии.

В 411 году правил император Гонорий, но реально Западную Римскую империю контролировали две группировки варваров — готы и вандалы. Третьей стороной был узурпатор Константин III. Империя вновь попала в патовую ситуацию. Нельзя было двинуть италийскую армию одновременно против готов и узурпатора: война на два фронта неизбежно привела бы к поражению. Точно так же было невозможно послать войска на любого из противников по выбору: разгром одного врага с неизбежными потерями в римском войске означал бы усиление другого.

Падение Рима имело и положительную сторону. Невероятная моральная встряска наконец пробудила империю от военно-политического паралича. Гонорий, наконец осознав, что с объективной реальностью надо хоть как-то взаимодействовать, назначил нового командующего войсками Запада по имени Флавий Констанций. Этот талантливый полководец и одаренный придворный с 411 года был главной военной опорой Гонория.

Констанций возглавил италийскую армию и ворвался в Галлию, где сместил не менее трех узурпаторов, плодившихся как кролики. Вначале он атаковал Константина III и одержал победу — не в последнюю очередь благодаря тому, что Константину обещали сохранить жизнь. Это обещание, разумеется, никто не собирался выполнять. Осенью 411 года голову узурпатора доставили в Равенну и водрузили на кол. С падением Константина поступление налогов из Британии не возобновилось, так как на остров уже несколько лет нападали саксы, потихоньку колонизируя его, а имперская власть там пришла в ничтожество.

Ситуация в Галлии оставалась катастрофической — эти земли пострадали от варварских нашествий V века куда сильнее других территорий. Современные исследования указывают на многочисленность покинутых в IV-V веках жилых домов и сельхозугодий в Северной Галлии и в Бретани, в среднем течении Луары и в Лимузене. Жители уходили в более безопасные и труднодоступные места: в Провансе земледельцы, обрабатывающие поля крупных вилл, переселялись на вершины соседних возвышенностей, в Савойе — на горные отроги, где люди обитали еще в конце бронзового века. В Лангедоке и в Аквитании Секунде под жилье приспособили древние строения, заброшенные в годы римского владычества, а в некоторых областях люди даже занимали пещеры своих доисторических предков.

Нельзя сказать, что повсюду царило запустение. Некоторые позднеримские писатели рисуют идиллические картины времяпрепровождения на уцелевших от огня и разорения галльских виллах. Это подобие золотого века, разумеется, не коснулось ни большинства крестьян-землевладельцев, захлестнутых волной бурных событий, ни обитателей крошечных поселений, лежащих на путях завоевателей.

Хуже всего приходилось тем, кого не защищали крепкие стены или хотя бы местные отряды самообороны. Обитатели Галлии, разоренные налогами, разбойными нападениями и солдатским грабежом, в отчаянии поднимали восстания, а с приходом римских войск уходили к варварам — у германцев еще осталось понятие «справедливости», чем варвары были куда привлекательнее имперских властей.

Марсельский монах Сальвиан свидетельствует:

Истерзанная Галлия становится источником непрекращающегося хаоса. Узурпатор Иовин завладел югом и стремился в Италию, рассчитывая на содействие Атаульфа в борьбе против Гонория. Атаульф, не теряя надежды договориться с Равенной, вступил в контакт с высшим должностным лицом Галлии, префектом претория, и тот устроил переговоры готов с Гонорием.

На сей раз императору было некуда деваться и ему пришлось идти на компромисс. Готам в обмен на согласие сражаться за империю в качестве федератов передали (пока неофициально) Аквитанию Секунду с городами Бордо, Тулузой и Пуатье, а также сопредельные земли Нарбоннской провинции. Кроме того, им пообещали поставки зерна. Выхода к Средиземному морю вестготы — так мы будем называть их с этого момента — пока не получили.

Передавая галльские территории варварам, император тем самым поселил их достаточно далеко от Равенны и Италии, чтобы избежать вмешательства пришельцев в дела империи. Предоставление земли вестготам ценой утраты доходов с плодородных угодий отчасти изолировало пылающую очередным мятежом багаудов Арморику (ныне Бретань и часть Нормандии). Там, на полуострове, отчаявшиеся люди восстали, изгнали римских чиновников, поделили земли галло-римских землевладельцев и по сути завоевали подобие независимости от Римской империи.

   ● Тем временем и в Константинополе наконец осознали нешуточную угрозу своим территориям на Балканах и начали с того, что в 412 году приступили к усилению дунайской флотилии. Спустя год, в 413 году, началось строительство системы укреплений вокруг Константинополя, которые ограждали город с суши. Этот фантастический тройной пояс стен, рвов и башен, чье описание заняло бы не одну сотню страниц, оберегал город восемьсот лет, до вторжения в 1204 году крестоносцев. Стены простояли тысячу лет, оказавшись в 1453 году под огнем турецких пушек, но туркам удалось пробиться лишь на одном участке, через ворота св. Романа. В современном Стамбуле сохранилось два пояса древних укреплений.

Знакомый нам узурпатор Иовиан не внял судьбе возмечтавших об императорском троне предшественников. Ему удалось получить поддержку вестготов и нацепить императорский пурпур в Майнце. Полководец Флавий Констанций не спешил двигать армию против Иовиана; не имело смысла распылять силы, достаточно выждать.

В 413 году вестготы, которых Флавий Констанций обещаниями предоставления земель и продовольствия убедил перейти на сторону римлян, выдали ему несостоявшегося августа. Неудачника буднично казнили, и его голова украсила еще один кол в Равенне, о чем без единой эмоции повествует Олимпиодор:

«...в том месте, где раньше были обезглавлены Константин, Юлиан и Максим, которые, посягнув на власть при Феодосии Великом, таким же образом закончили свою жизнь»

Летом 413 года уцелевшие армии Западной Римской империи наконец объединились — впервые с 406 года! Ведущей задачей вооруженных сил государства становится подчинение вестготов, осевших в Нарбонне и возобновивших войну против римлян.

Чего хотели вестготы под началом Атаульфа? Казалось бы, они получили в свое распоряжение чудесные плодородные земли, получили статус федератов Рима, который ко всему прочему обязан был их снабжать зерном. Но вот зерна-то как раз не было: новый узурпатор по имени Гераклиан провозгласил себя августом и перекрыл поставки. В Аквитании начался голод.

Не получив от империи хлеб, вестготы сочли договор нарушенным и обратились против римлян. Под их натиском капитулировали Тулуза и Нарбонн, падение грозило Массилии.

Здесь, в Нарбонне, гот Атаульф женился на своей высокородной пленнице Галле Плацидии. Дочь и сестра императоров не хотела идти за варвара, но ее согласия не спрашивали, и в 414 году в Нарбонне сыграли свадьбу, которую описывает Олимпиодор:

Хронисты отмечают, что Галла Плацидия в конце концов полюбила мужа-варвара и даже перешла в арианство. Эта свадьба сделала Атаульфа законным зятем римского императора Гонория.

Казалось, план Атаульфа договориться с Гонорием вот-вот исполнится: Плацидия забеременела, и у нее родился сын. Атаульф нарек его Феодосием — вопреки традиции готов, но в полном соответствии с давней мечтой о Готско-Римской империи. Младенец Феодосий был внуком одного римского императора с таким же именем, двоюродным братом другого правителя Восточной Римской империи Феодосия II, и племянником императора Гонория, властителя Запада. Блестящее родство! И блестящие перспективы, так как Гонорий был бездетен. Король готов — отец наследника трона Западной Римской империи?

В Галлии давно иссякли припасы, готское войско жестоко страдало от недоедения. Из попытки завязать дипломатические отношения с императором опять ничего не вышло: Гонорий любил сестру, но решения ему диктовали не семейные узы, а политика.

Войска Констанция заблокировали побережье, чтобы нельзя было морем доставить продовольствие, и в Нарбонне провианта не осталось вовсе. Тогда готы, разорив юг Аквитании и спалив Бордо, отступили в Испанию, поближе к богатым африканским провинциям, куда Атаульфу не суждено было попасть.

Из аквитанского огня вестготы попали в испанское полымя. Страну, которой уже девять лет правили вандалы, терзал еще более жестокий голод, там даже наблюдались случаи людоедства. Атаульф попробовал договориться с Констанцием, посулив ему в обмен на земли северо-востока Испании голову Приска Аттала, — читатель, конечно, помнит этого неудачливого узурпатора.

Обмену помешала смерть Атаульфа. Олимпиодор замечает:

Валия, вероятно, был родственником Атаульфа (как полагает Орозий), но степени родства мы не знаем. Иордан пишет, что новый король вестготов был человек строгий и благоразумный. Поэтому он, вероятно, долго обдумывал план Алариха вторгнуться в Африку. Попав в сильный шторм в Гибралтарском проливе и помня о судьбе Алариха, Валия решил отказаться от этой затеи.

Голод был жесток, а римский военачальник Констанций уже стоял возле Пиренейских гор. Завязались новые переговоры, готы смягчили свою позицию и в обмен на продовольствие согласились выступить на стороне империи против вандалов в Испании.

Галла Плацидия вернулась домой.

Если взглянуть на ситуацию с точки зрения варваров, она будет выглядеть примерно так: гунны, в последней четверти IV века вторгшиеся в пределы Европы, в два этапа вытеснили группы прежних сателлитов Римской империи на ее же территорию. Первый этап в 375-380 годах был вызван нашествием гуннов в Северное Причерноморье, а второй — продолжением их похода на запад до долин Паннонии. Беженцы оказались меж двух огней: позади гунны, а впереди римляне, которые убивали иммигрантов либо обращали их в рабство.

Уцелевшие германцы объединились в две крупные и сравнительно сплоченные ассоциации (вестготскую и вандальско-аланскую), под давлением обстоятельств развили более или менее централизованные руководящие структуры, основали правящие династии.

Богатства, добытые грабежом, позволили этим династиям укрепиться и удерживаться у власти. Остальных пришельцев упадок военной мощи империи побуждал занять чью-либо сторону, вестготов либо вандалов.

В войнах 395-410 годах регулярные армии Запада понесли невосполнимые потери, до 40-60 процентов личного состава. Основные потери пришлись на вторжения захватчиков в 405-406 годах. Тяжелее всех пришлось римской армии на Рейне. Были утрачены или разорены огромные территории, от которых теперь не приходилось ждать ни налоговых поступлений, ни новобранцев в армию.

Постоянные грабежи несли смерть мелкому земледельцу, будь он колоном, арендатором или свободным собственником земли. Вооруженные отряды Рима, варваров или обычных грабителей конфисковали запасы, без которых нельзя дожить до следующего урожая, и, таким образом, приговаривали к голодной смерти целые селения.

Военные тактики V века не стали гуманнее, но качественно изменились: ввиду недостатка солдат командующие не желали рисковать, чтобы не понести крупных безвозвратных потерь — понятие «генерального сражения» ушло в прошлое, и масштабных битв почти не было. Для Западной Римской империи солдаты были буквально на вес золота. Федератские войска ненамного смягчали эту проблему, вдобавок не пользовались полным доверием центра.

Стилихон и Констанций предпочитали не бить врага в чистом поле, а блокировать его, лишать припасов и изматывать. На тактику этих и других командующих могло влиять и то, что тяжелые, трудно возместимые потери неизбежно дискредитировали военачальника, что влекло за собой его смещение и гибель.

Отныне варварские отряды начали использовать в своих целях как законные правители империи, так и узурпаторы. При физической невозможности дать генеральное сражение боевые действия протекали в форме малых стычек, набегов, засад и внезапных нападений. Именно от них, а не от крупных, хорошо спланированных баталий, начал зависеть исход операций стратегического масштаба.

Насилием были пропитаны воздух, земля и воды. По всей империи перемещались массы людей. Лишь единицы искали битвы, славы и богатства, а большинство жаждало хоть какой-то стабильности и безопасности.

Разделившиеся в 395 году Западная и Восточная Римские империи расходились все дальше. Западные провинции уже двести лет оставались ареной внутренних столкновений, в этих землях появлялось на порядок больше узурпаторов; на Востоке же попытки узурпации были единичными случаями. Гражданские войны прокатывались по Западу так часто, а варварских набегов, спровоцированных этими войнами, было так много, что жители провинций справедливо считали, что метрополия ими пренебрегает и даже не думает оказать поддержку.

Гражданские войны на востоке случались, однако они были редки и локальны. Борьба за власть ограничивалась императорским двором, а военачальники никогда не имели такого влияния, как западноримские Стилихон, Аэций или Рикимер.

Наконец, Восточная Римская империя была несравнимо богаче Западной. Как обычно, экономический достаток оказал решающее воздействие на судьбы провинций разделенного государства.

Чтобы понять дальнейшие события, разберемся с расстановкой сил в высшем командовании Запада и в самой армии.

Военной группировкой в Италии командовал Феликс (его интриганке-жене Галла Плацидия могла бы предъявить немалый счет за попытки лишить ее влияния, изолировать от Гонория, за ссылку и просто за все хорошее). Бонифаций руководил войсками в Африке, богатейшей провинции империи. Галльскими армиями командовал Кастин, сторонник узурпатора Иоанна. Его в 422 году сменил Флавий Аэций.

Флавий Аэций, magister militum и трижды консул, около тридцати лет был самой влиятельной персоной Западной Римской империи, но никогда не пытался стать императором — изумительное отсутствие честолюбия! Иордан называет Аэция «последним римлянином». Григорий Турский в своей «Истории франков», со ссылкой на не дошедший до нас труд Рената Фригерида, сообщает:

Полное отсутствие алчности и такая черта, как великодушие, настолько нехарактерны для высших военачальников той эпохи, что в строках хрониста слышится немалое удивление — как такое вообще возможно?!

Из приведенного отрывка становится понятно и то, насколько изменилась ситуация в V веке. Прежде римляне никогда не давали заложников другим народам. Теперь баланс сил изменился: знатная семья отдает сына в заложники сначала Алариху, а затем гуннам.

Надо сказать, Аэций не провел даром эти годы. Живя среди готов и гуннов, он стал прекрасным всадником и лучником, а также завязал множество полезных знакомств и связей, которые очень пригодились ему (и империи) в будущем. Кстати, первым браком он был женат на внучке Фритигерна, победителя битвы при Адрианополе, а вторым на Пелагее, дочери вестготского короля Теодориха I и вдове своего врага Бонифация.

После смерти императора Гонория Аэций принял сторону узурпатора Иоанна. Это было вынужденным решением: Константинополь долго не мог решить, кому править на Западе, Иоанн же действовал молниеносно и отказать ему в поддержке, пока нет нового императора, было опасно. Сердечной дружбы узурпатора с военачальником не вышло: Иоанн понимал, что Аэций слишком независим, а потому неблагонадежен. Однако, когда вразумлять Иоанна отправился экспедиционный корпус восточного императора Феодосия II, именно Аэция, с его давними связями у варваров, узурпатор отправил к гуннам за поддержкой.

План этой операции излагает Григорий Турский:

В 425 году в Италию вошло гуннское войско под водительством Аэция. Скорее всего, «последний римлянин» исходно задумал перебежать от узурпатора на сторону законного правительства, то есть Галлы Плацидии и ее сына, поэтому гунны прибыли с сильной задержкой (дорожные случайности, знаете ли...).

Дальнейшее предсказуемо: Иоанн не дождался помощи, Равенну осадили и захватили, Иоанна казнили за три дня до прибытия гуннских войск, а Галла Плацидия оказалась единоличным правителем Западной Римской империи — разумеется, как регент своего сына Валентиниана III.

Аэций, у которого для переговоров с новым правительством образовался весомый аргумент в 60 тысяч стоящих за его плечами гуннских копий, покаялся перед Галлой Плацидией и убедил императрицу оставить его на службе в качестве командующего армией в Галлии. Получив желаемое, военачальник убедил друзей-гуннов уйти — конечно, не бесплатно.

В 426 году Аэций умиротворяет вестготов под Арелатом, в 428 году выступает против франкского короля Хлодиона и отбивает у него земли по Рейну, а в 429 году получает высший военный титул magister militum.

У Аэция были три соперника, равных по титулу, влиянию и богатству: Бонифаций, Феликс и Кастин. Эти трое погибнут в борьбе за власть, где победитель получает всё, а голову проигравшего насаживают на кол.

Мозаичный потолок мавзолея Галлы Плацидии. Равенна

Но это произойдет в будущем, а пока с воцарением Валентиниана III и регентством отставной готской королевы обстановка не стала стабильнее. Придворные, военные и бюрократы искали влияния на ребенка-императора. В эти игры решительно вступила и Галла Плацидия, но она с самого начала она была вынуждена делиться властью с Аэцием — с 433 года безусловным и неоспоримым правителем западной части империи. Августа Галла пыталась противопоставить влиянию Аэция других военачальников, но без особого успеха.

Удивительная судьба этой дамы словно зеркальное отражение эпохи. Порой создается впечатление, что Галла Плацидия притянула к себе все беды, проблемы и заботы исчезающей империи, став живым воплощением своего времени.