Отец Александр сидел на черном от времени и влаги крылечке и созерцал. Закатные небеса были цветов невероятных – багровое и золото на темной лазури.

Он ничуть не походил на «батюшку», а уж тем более на образ тиражируемый в соцсетях и отдельных СМИ – розовощекого, дородного, с благообразной окладистой бородой и непременным «мерседесом» в кирпичном гараже. Вовсе наоборот, отец Александр был худощав и почти щупловат, сутул, бородка росла клочьями, а «благородная седина» перемежалась прядями темно-металлического и почему-то желтоватого цвета. Вместо серебристого «мерса» владел затрепанной «Ладой-калиной».

В свои пятьдесят пять выглядел отец Александр лет на десять старше и обладал семейством в составе матушки Елены (вот она-то как раз выглядела образцовой женой приходского священника!), и двумя великовозрастными сыновьями – младший Вовка работал на «скорой помощи» фельдшером, старший же Миша давно уехал в Питер и поступил в Военно-Медицинскую.

– Знаю, грех, – вздохнул Александр Николаич, чуть украдкой затушив беломорину о доску всхода. Выкинул бычок в стоящее поодаль ржавое ведро. – Но с армии отучиться не могу. Ты не подумай, при прихожанах ни-ни, нехорошо…

– А почему грех? – спросил я, усаживаясь рядом. Тоже хотелось посмотреть на сказочный закат над Волховом.

– Потому, что вредная и ненужная бессмыслица, – пожал плечами отец Александр. – Бог создавал мир осмысленно: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма…» Но ты же не веришь?

– Я не говорил, что совсем не верю. Что-то там наверняка есть.

Я непроизвольно взглянул на небо, вспыхнувшее совсем уж невероятным спектром красок: оранжевый, темно-синий, серебристый, алый…

– «Что-то…» – вздохнул батюшка. – Впрочем, однажды собственным умом дойдешь.

Замолчали. В кустах шебуршился Трофим – кот Александра Николаича, крутобокий и усатый, серый в полоску сибиряк. Иногда выглядывал из-за веток и взирал на нас светло-яшмовыми глазами. Потом снова исчезал.

Было тоскливо. Я уже месяц сидел на карантине с престарелым дедом. В приходской церкви отца Александра служб для прихожан не проводилось. Правда, он ходил в храм каждодневно: облачался, ставил на подоконник смартфон направленный камерой к алтарю, включал трансляцию «В Контакте» и служил литургию. Шутил потом, что пресловутая «информационная цивилизация» послужила для прославления Слова Божия куда больше, чем все печатные брошюры вместе взятые – щелкнул мышкой, и внимай проповеди. Интернет в нашем богоспасаемом отечестве копеечный, быстрый и доступный каждому в любое время, не взирая на любые чрезвычайные обстоятельства.

Двор у нас общий, по восточному «Торговому» берегу реки Волхов, неподалеку от устья Тарасовецкого ручья и Славенской рощи. Самая окраина Новгорода Великого.

Бревенчатый дом моего деда чудом уцелел во время войны, – и то потому, что при оккупации в нем жили немецкие офицеры, а когда в январе 1944 вернулись наши, в избе квартировал сам генерал-полковник Говоров, командующий фронтом. А вот одноэтажное кирпичное здание, которое занимал отец Александр с семьей было уже послевоенной постройки, конца сороковых годов.

Назначение на приход батюшка получил лет пять назад. До начала истории с коронавирусом я с ним общался нечасто, но теперь встречаемся ежедневно: все-таки соседи. Иногда беседуем о высоких материях – как сейчас.

Дед мой, Иван Ильич, в свои девяносто два еще крепок, может сходить за водой к колонке и дров наколоть. Однако едва в конце марта нынешнего года всех рассадили по домам, отец с матерью командировали меня из Чудово надзирать за дедом. Нечего на карантине штаны без толку протирать: жить у старика, следить, чтобы он ни шагу из дома, покупать продукты и готовить как умеешь. Заодно обучишься пользоваться русской печкой.

Обучился я довольно быстро, с учетом, что у деда были и горшки, и ухваты – как в кино. Новгородские томленые серые щи я (при дедовом активном руководстве) умудрился сделать как надо с первого раза.

Сижу я тут уже больше месяца – с начала апреля нынешнего 2020 года. Дед, как человек советской закалки, узнав что дан приказ жилища не покидать, пожал плечами, смирился, заявил, что «наверху виднее», освоил онлайн-кинотеатры на моем ноутбуке и теперь вовсю смотрит фильмы черно-белой эпохи да занимается делами по дому и по двору – наличник поправить да в сарае порядок навести.

Я раззнакомился с семьей отца Александра – скучно же. Как я и говорил, супруга батюшки Елена Аркадьевна полностью соответствовала стереотипу: женщина чуть полноватая, гостеприимства и доброты исключительной, за пирожки с капустой ей надо прижизненный памятник ставить. Вовка-фельдшер, младший сын, двадцати одного года, белобрысый с вихрами, будто у положительных киногероев сталинских фильмов, оказался общителен, пускай и было видно, что родительским домом слегка тяготится – все-таки надо соответствовать, чадо приходского священника.

Последние дни Вовка в основном на работе – берет дополнительные смены. Мол, время необычное, надо набираться опыта.

Самый обычный двор. Самые обычные дома. Самые обычные соседи. В конце концов приходской священник это такая же профессия как слесарь или библиотекарь. По моему скромному мнению.

Начало темнеть, ближе к девяти. Мы сидели на крыльце и молча любовались. Поднялся месяц, правее от него сияла Венера – огромная, яркая, будто сверхновая звезда.

Хлопнула калитка: Вовка явился, у него смена была с девяти утра до девяти вечера.

– Что? – настороженно спросил отец Александр без всякого приветствия.

– Сегодня туда-сюда тихо, – сказал подошедший к нам Вовка. Сбросил на крыльцо «городской» рюкзачок с вещами. Взъерошил пятерней соломенные кудри на лбу. – Вполне справляемся, ничего страшного. В Маловишерском и Чудовском районах зараза расползается, в городе пока тихо…

– Это хорошо, что тихо.

Последние недели Вовка, пусть и скупо, но рассказывал о происходящем. Так сказать, взгляд изнутри. Карантин одобрял – сперва все боялись взрывного роста заболеваемости и коллапса «по итальянскому типу», но по счастью успели вовремя: народ сидит по домам, пути распространения заразы радикально сокращены, стационары полностью готовы. Кто уехал за город, в деревню, без помощи в случае чего тоже не останутся: пускай нагрузки на системы связи выросли в разы, интернет с телефонией исправно работают даже в крошечных деревнях на пять дворов.

– Бать, я поем и спать пойду? Завтра опять рано подниматься.

– Ступай, ступай, – кивнул отец Александр. Повернулся ко мне и спросил внезапно. – Женя, а ты никогда от деда не слышал слово «дорожка»? Относящееся к какому-то определенному месту? Мол, вот там находится эта самая «дорожка»?

– Нет, – я пожал плечами. – Вообще никаких ассоциаций. Но при чем тут какая-то «дорожка»? Что вы имеете в виду?

– Ничего такого, – сказал отец Александр. Мне показалось что батюшка неискренен: такие люди как он врать не умеют. Встал, отряхнул брюки, – дома он носил мирское, а не подрясник, – еще раз недовольно посмотрел на ведро с окурком беломорины, и попрощался: – Спокойной ночи, Женя. Но если вдруг Иван Ильич однажды упомянет «дорожку» – скажи, пожалуйста, мне, хорошо?

Исходно я не придал никакого значения этому разговору, но о «дорожке» я неожиданно услышал от деда 9 мая 2020 года.

Мы смотрели интернет-трансляцию воздушного парада над Москвой – ну раз существует опасность заболеть всем, включая военных, значит лучше переждать и устроить парад самолетов. Пускай. Иван Ильич это понимал без малейших возражений, благо срочную и сверхсрочную служил еще при Сталине и, усмехаясь, говаривал, будто в фильме «Иван Бровкин» сняли его самого, только артист другой.

– Глядишь, 24 июня отпразднуем, – проворчал дед, наблюдая как над Кремлем проносятся Ту-160. – Никогда, ни разу не было, чтоб парад 1945 года повторили! Именно в тот самый день.

– Хорошая мысль, – согласился я. – Дедуль, а ты не жалеешь, что в войне не участвовал? Тебе же восемнадцать случилось в сорок шестом году.

– Упаси тебя Господь от войны, – сплюнул дед. – Нашел о чем жалеть. Видывал я такое на дорожке, не раз – никому не пожелаешь…

И тут Иван Ильич вдруг осекся, будто сболтнул лишнего. Уставился в экран ноутбука с прямой передачей в ютубе.

Я, озадачившись, по окончанию воздушного парада оставил деда в покое и вышел на двор – удобства у нас деревенские. Дальше за домом матушка Елена вешала на растянутые шнурки постиранное белье. Весна зеленела вовсю – кот Трофим валялся на травке подставив брюхо солнцу, распускались почки на яблонях. Густо жужжал шмель.

– Привет, – очень тихо сказал как из-под земли появившийся Вовка, едва я вышел и потопал к рукомойнику, прибитому к стене дедова дома. – Есть разговор. Отойдем, не хочу чтобы мать нас видела…

У Вовки выдалось двое суток отдыха. В Новгороде обстановка с вирусной пакостью более или менее спокойная, все-таки не Москва и не Питер, потому на «скорой» никакой особой чрезвычайщины. Да что за секреты?

…– «Дорожка», это такой местный мем, распространенный у старожилов, – втолковывал мне сын отца Александра, едва мы вышли на бережок Тарасовецкого ручья за домами. – Батя уже четвертый год интересуется, что это и откуда возникло. Знаю, он и тебя спрашивал, и Ивана Ильича тоже – только дед твой мигом дал от ворот поворот. Мол, знать не знаю.

– Есть такое, – признался я. – Первый раз услышал от твоего отца, второй раз от деда сегодня. Ничего не понимаю. Ты-то почему этой темой заинтересовался?

– Послушай! – Вовка был явно в некоем экстазе, когда человек столкнулся с невероятным секретом и желает им непременно поделиться. – Я читал кучу книжек про Новгород. В некоторых из них упоминается «дорожка», нечто вроде городской легенды. Фольклор. Если на нее зайдешь, то якобы увидишь град Китеж, найдешь Ильмень-царевну или откопаешь клад Рюрика. Я видел вчера человека с «дорожки». Из 2352 года.

– Что-что? – я поперхнулся. – Ты в уме?

– Да нет же, послушай, – горячо зашептал Вовка. Сумасшедшим он ни разу не выглядел, скорее невероятно заинтригованным, – Я работаю на фельдшерской скорой, один, без врача, только с водителем. Вчера к ночи был вызов – человек в частной квартире, лет за шестьдесят, тяжелая стенокардия. Снял кардиограмму, подтвердилось… Дальнейший протокол обязателен: надо везти в областную – там сейчас, слава Богу, тяжелых совсем мало, плановые госпитализации временно отложили, пока ситуация с короной не стабилизируется. Мест в больницах с избытком хватает! Я инструкцию нарушил.

– Но почему?!

– Дорожка.

То, что далее рассказал Вовка звучало почти что горячечным бредом, хотя я знал его как парня более чем вменяемого, спокойного и благоразумного: семейное воспитание и медицинское образование все-таки способствуют чистоте разума.

Где-то в Новгороде, на Торговой стороне есть… Нечто. Точка, связывающая финал и начало, конечность и бесконечность, былое и небылое. Некая автобусная остановка Вселенной, связывающая разные планы бытия. Таких точек по всей планете многие тысячи, но не все действуют и не все находятся в обитаемых местах.

– Не говори ерунды! Как можно в такую глупость поверить!

Оказывается, было можно.

– Соображал он уже не очень, – упрямо втолковывал Вовка, – однако как-то ухитрился почти сразу взять меня под контроль: похоже на телепатию. Сопротивляться я не мог. Понимаю что поступаю против своей воли, но ничего не могу поделать. Он и «скорую»-то вызвал только потому, что срочно требовался транспорт.

– Почему не такси? – озадачился я.

– Исключено, по лестнице бы не спустился, одышка убьет. А у нас носилки. Понимаешь?

Никогда не подвергай сомнению чудеса, если они происходят, как говаривал Рэй Бредбери. Новгород, как и все города с тысячелетней историей, знаменит бесчисленными легендами, от вполне позитивных, до неимоверно мрачных. Если о гусляре Садко и Рыбе Золотые перья знают все и каждый, то про застывшую голубку с купола Софийского собора или тень полковника Ковалевского в Кречевицах слышали только местные. Я сразу предположил, что «дорожка» проходит по линии сугубо локальных околомистических явлений – случается, что некий миф возникает и живет в пределах одного квартала или даже одной улицы.

Так или иначе Вовкин рассказ звучал странно до крайности. Ни в телепатию, ни тем более во внешний контроль над человеческим разумом я не верю, однако какой смысл врать и выдумывать? Выходило, что странный человек буквально заставил Вовку позвать на помощь соседей по лестничной клетке, которые помогли дотащить носилки с четвертого этажа вниз, а затем отвезти к Старому валу, что у Федоровского ручья: совсем недалеко от нашего двора, не больше полукилометра пешего хода.

Попутно незнакомец, не произнося ни слова, вложил Вовке в голову некий «пакет» знаний: откуда он взялся и куда его следует немедленно отвезти, поскольку «здесь» ему помочь в принципе не могут ни в какой больнице, пусть даже с самым лучшим оснащением. Между людьми «здесь» и людьми «оттуда» есть некая существенная разница, не то физиологическая, не то генетическая – непонятно…

Отвезли к валу Славенского конца. Он с огромным трудом выбрался из машины, сдержанно поблагодарил, – голосом, а не «мыслью», – посоветовал всё забыть (целее будешь, парень), опираясь на кладку XIV века правой рукой медленно двинулся в темноту и…

И сгинул. Будто фонарик выключили. Был и нету.

– Мнения, соображения? – безнадежным тоном спросил Вовка. – Я в отчете по вызову написал «ушел из машины», инструкции такое допускают, не арканом же его тащить?

– Алкоголь ты не употребляешь, – задумчиво сказал я. – Про изменяющие сознание вещества и говорить нечего. Для выдумки, ради развлечения собеседника, звучит слишком банально и неубедительно: никто в здравом уме не поверит. Значит, правда.

– Логично и обратное: значит, ты сейчас не в здравом уме, – буркнул Вовка. – Он четко сказал: на «дорожку» не суйся, опасно.

– А он вообще по-русски говорил?

– Словами по-русски. Если… Как бы это сказать?.. Если телепатически, то скорее вкладывал в мои мысли готовые образы. Он хотел посмотреть на «изменение мира», по его мнению происходящее прямо сейчас, из-за пандемии. Потому и пришел к нам. Взглянуть своими глазами.

– Две тысячи триста пятьдесят второй год, – медленно, почти по слогам произнес я. – Господи, триста тридцать два года тому вперед… С ума сойти. Но при чем тут «изменение мира»? Что такого у нас должно произойти, чтобы некто из предположительного будущего решил заглянуть в наше скучное столетие?

– Не «произойти», а «происходит». Ты будто новости не смотришь. Европейцы сидят в своих огородах за собственными заборами, таскают у соседей медицинское оборудование и надеются, что трудностей окажется меньше, чем у остальных… Нам куда проще – самодостаточность и богатое советское наследство, а всем прочим каково? По крайней мере сейчас у нас предостаточно аппаратуры и медикаментов, незачем позориться на весь свет и перекупать у китайцев маски с санитайзерами за конские деньги прямо на аэродроме… Ничего как раньше уже не будет. Был мир без границ, да весь вышел. Сгинул за несколько недель.

– Умеешь поднять настроение, – вздохнул я. – Ну хорошо, предположим этот твой «гость» явился к нам лично оценить события двадцатого года. Темпонавт, будто в книжках про попаданцев. Сразу встает вопрос: отчего он прибыл сюда абсолютно неподготовленным? Если бы я отправился в некое условное прошлое, то обязательно прихватил аптечку, оружие и что там еще полагается? Случайное, ненамеренное перемещение на триста с лишним лет? Исключено, иначе он не оказался бы на частной квартире, не знал наших реалий и не отвел тебя к «дорожке»…

– Элементарно, Ватсон, – почти не раздумывая отозвался Вовка. – Он ходит туда-сюда постоянно, соображаешь? А тут чистая случайность, сердечный приступ, но поскольку в их будущем у людей как-то изменилась физиология, нашими средствами помочь было бы невозможно. Эх, да чего тут гадать! Все равно никогда не узнаем.

– Это почему же? – осенило меня. – Говоришь, Старый вал? А ну пошли!

– Куда «пошли»? – Вовка аж попятился. – Сдурел?

– Это почему вдруг? Если «дорожка» всегда и постоянно находится в одном и том же месте, то заблудиться мы вряд ли сумеем. Сунемся «туда», оглядимся, и бегом назад. Зато получим доказательства! Сам сказал, идти вдоль ручья пять минут!

Первое, что я почувствовал – тяжелый смрад. Прежде всего чувствовался запах дыма, но так пахнет не костер и не дымок из трубы, так воняют сгоревшие деревни. Не просто сгоревшие – подожженные намеренно.

К величайшему изумлению нас обоих «дорожка» сработала безотказно. Вовка показал откуда именно начал движение человек-загадка, мы сделали всего пять шагов в нужном направлении и в один миг изменилось всё и вся, кроме, пожалуй, силы тяготения.

Низенькая, в рост человека, выветрившаяся кладка заместилась полноценной крепостной стеной – впереди виднелась башня с шатровой крышей. Дачные домики по левую руку исчезли, вместо них выросли солидные, в два этажа бревенчатые избы крытые темной дранкой. Никакого побитого асфальта, деревянная подгнившая мостовая.

Солнечный майский день обернулся низкими тучами, моросью и прохладным ветерком, приносившим запах тления, горелой плоти и горького дыма.

– Это явно никакое не будущее, – оторопело сказал Вовка. – Кажется, по незнанию, мы зашли не в том направлении! Слышишь, колокола звонят?

Улица вдоль стены была пуста – ни единого человека, никакого движения. В отдалении, видимо на той стороне Волхова, тяжело бил набат: я немного разбираюсь в типах церковного перезвона, это был именно тревожный набат: размеренный и грозный. От дыма хотелось прокашляться, но пожара, открытого огня, рядом не наблюдалось.

Медленно и осторожно мы добрались до башни, стоявшей шагах в пятидесяти от «дорожки». Ворота настежь, людей нет. Вошли под свод, выглянули наружу. Вместо Федоровского ручья – ров, мост опущен. За мостом, в отдалении, что-то наподобие пылающих рвов: длинные ямы, заваленные горящей древесиной. Несколько человеческих силуэтов, судя по рясам – монахов. Один, увидев нас, что-то крикнул, и замахал руками, но я решительно ничего не понял: это какой угодно язык, но только не русский…

– Почему в городе никого нет? – пробормотал Вовка и дернул меня за рукав. – Давай за мной. Не нравится мне всё это! Очень не нравится!

Мы нырнули обратно в проход под башней и свернули налево, вдоль стены – если это все-таки Новгород, то прямо впереди должна быть река. На берегу будет проще сориентироваться.

– Вот теперь я кажется знаю, где мы очутились, – сказал Вовка, едва мы вышли к Волхову. – И по-моему, нам надо срочно возвращаться. Лучше пятьдесят коронавирусов, чем… Чем то, что происходит здесь и сейчас.

На западном берегу реки, чуть правее, поднимался Новгородский детинец, совсем не похожий на кремль образца XXI века. Со стороны реки крепость белокаменная, но та часть, что прилегает к Людину концу города – деревянная. И опять столбы черного дыма за стенами.

– Да что такое? – я начал отчетливо нервничать, почти до дрожи. – Монголы какие-нибудь? И так понятно, что это прошлое! Дальнее прошлое!

– Книжки надо читать, – огрызнулся Вовка. – Люби и знай родной край. Откуда здесь монголы? Хуже. Великая чума. Черная смерть. Новый детинец начали строить при архиепископе Василии Калике, но в 1348 году работы остановили из-за войны со шведами, поэтому он сейчас на треть каменный, а дальше старинный, из бревен – стройку начнут заново только лет через семьдесят… Не перепутаешь! Понимаешь теперь почему люди исчезли?

– О, нет, – простонал я, наконец-то сообразив. – Только этого нам не хватало!

– Самоизоляция самоизоляций всех времен и народов, – подавленно сказал Вовка. – Самая лютая эпидемия в истории человечества, никого не пощадившая – Китай, Индия, Европа, Русь… Ты хоть понял, что монахи во рвах жгут? Умерших. Хоронить возможности нет. Живые сидят по домам безо всяких приказов вече или архиепископа – похоже, Василий Калика умер недавно: он заразился во Пскове, скончался по дороге в Новгород, тело выставили для прощания в Софийском соборе и в результате здесь тоже началась эпидемия… Теперь хотя бы ясно, что нам монах возле ворот орал – сгиньте отсюда, не вылезайте из дома!

– Я ни слова не разобрал.

– И не мог. В четырнадцатом веке русский язык звучал совсем иначе, но я ставлю что угодно – смысл был именно такой. Смертность от Черной смерти едва не поголовная: в Смоленске осталось всего пять или шесть жителей, они затворили ворота города и ушли, а в Белоозере и Глухове умерли вообще все.

… – Олухи царя небесного! – меня от неожиданности бросило в холодный пот. Это был голос деда. – Да кто вас сюда звал, а?! Уши надеру обоим!

Мы обернулись.

Не отнимешь, парочка живописная до крайности. Дед напялил древние как мир кирзачи, штаны в полоску и плащ-палатку, небось помнившую еще маршала Жукова. Стоявший за его плечом отец Александр был в подряснике, с корявой палкой в руках. С довольно большой натяжкой они вполне могли бы походить на новгородцев XIV века. Особенно если смотреть в сумерках и очень издалека.

– До кондратия меня едва не довели, – бушевал Иван Ильич. – Бегом назад! И чтоб ни шагу! В погребе запру!..

Какие-никакие объяснения мы получили уже «на нашей» стороне – «дорожка» пропустила беспрепятственно, будто улицу по зеленому светофору перешли. Добрались до родного двора по берегу ручья. Дед беспрерывно бухтел: нельзя мол, шутить, с тем, о чем толком не знаешь! Откуда только пронюхали, а?! И ведь как назло, сунулись туда, куда и помыслить страшно! Вы хоть с кем-нибудь там говорили, лоботрясы?! Нет? Слава Богу!

Отец Александр помалкивал, но судя по его озадаченному виду, раскрытие секрета «дорожки» вызвало у батюшки некоторое душевное смятение. Он потом признался мне, что взъерошенный Иван Ильич ворвался в дом, громогласно объявил, что «надо спасать мальцов», заставил надеть подрясник («Ты ж священник, примут за своего!») и потащил к Старому валу – вдвоем надежнее будет. Нашли они нас почти сразу, сообразив, что дорог всего две – или к воротам, или в сторону реки вдоль стены…

– В баню! Оба! – рявкнул дед, едва мы добрались до дома. – И ты, Александр Николаич, соберись! Сейчас растоплю! Мало ли какой заразы там нахватались!

– Зря дергается, – шепнул мне Вовка. – Чума передается от человека к человеку, иногда от собаки или от домашней свиньи. Мы ни с кем на той стороне не общались, опасности никакой…

Вечером 9 мая 2020 года посиделки на крыльце были уже втроем – я, отец Александр и его младший сын, не сказать, что непутевый, вовсе наоборот. Дед продолжал сердиться, от объяснений про «дорожку» отказывался, сидел после бани в доме и демонстративно смотрел комедию «Весна» с Любовью Орловой, нас целиком игнорируя.

– Уверены, что нам это не привиделось? – расстроено сказал Вовка. – Запах этого дыма поганого никак не отвяжется…

– Не привиделось, – отозвался батюшка. – Чудеса Господни несчитаны и разумом нашим неизмеримы. Говоря языком понятным тебе, Евгений, – Бог это бесконечность в плане Творения. Любое чудо возможно.

– Вы уверены, что тамошняя чума – это вот прям чудо? – не удержался я. – Не хотелось бы тогда оказаться во рву за городской стеной. Кстати, а почему умерших сжигали именно монахи?

– Больше некому было, я читал, – серьезно сказал Вовка. – Остальные попрятались, а монахи по тем временам были чем-то вроде МЧС. Пытались лечить заболевших, забирали к себе сирот, хоронили огненным погребением, поскольку на каждого погибшего от Черной смерти могилу не выроешь. Наше счастье, что сейчас все по-другому: больница с полным оборудованием, кровать с чистым бельем, лекарства… А главное вовремя приняли меры, в отличие от многих других. Вы только представьте, что случилось бы, очутись мы при серьезной эпидемии веке эдак в позапрошлом? Я уже не говорю про эпоху Василия Калики? У нас сейчас есть всё, о чем могли только мечтать монахи семьсот лет назад!

… – Сидите, значит? – Иван Ильич вдруг выбрался на крыльцо. Бородища веником, взгляд мрачноватый, но уверенный, будто принято некое решение. – Застынете после бани-то. Давайте в дом, я чай заварил. Заодно расскажу кое-что… Пускай и не хотел.

– Дед? – осторожно сказал я. – Уверен?

– Да чего там теперь, – махнул рукой Иван Ильич. – Надо же кому-то знание передать. Вовка, у этого твоего сердечника часом шрама на правой брови не было?

Дед чиркнул большим пальцем по лбу, показывая.

– Б-был… – заикнулся Вовка, разинув рот. – Сантиметра два.

– Так и знал, – сказал дед. – Он тут давно ходит. Турист, чтоб его…

И мы пошли в дом. Кот Трофим увязался следом.

PS: летом 1352 года эпидемия Черной смерти выкосила более половины населения Пскова и Новгорода Великого, придя туда из Скандинавии. Если верить летописям, большинство выживших укрылись в окрестных монастырях, закрывших ворота на карантин и не допускавших к себе посторонних, пока зараза не откатилась.