Katherine Applegate

The One and Only Ivan

Illustrations by Patricia Castelao Harper

An Imprint of HarperCollinsPublishers New York, 2012

Text © 2012 by Katherine Applegate

Illustrations © 2012 by Patricia Castelao

Бить в грудь – несколько раз подряд громко ударять по груди одним или обоими кулаками (иногда гориллы делают это, угрожая своему противнику и стараясь устрашить его).

Владения – личная территория.

Рявк – фыркающий, похожий на хрюканье звук, который издают раздраженные гориллы-родители.

Катыш – сухой помет, которым можно бросаться в зрителей.

9855 дней (к примеру) – обычно дикие гориллы отслеживают течение времени по смене времен года и разновидностям доступной пищи, Айван же научился измерять его в днях (9855 дней равно 27 годам).

Не-Салки – мягкая игрушечная горилла.

Силвербэк, или серебряная спина (иногда его также называют грейбосс, или серый вожак) – взрослый самец гориллы с серебристой шерстью на спине. Силвербэк пользуется среди сородичей авторитетом, он – защитник своего семейства.

Скользкая макака (сленг, оскорбительное) – человек (отсылка к потной безволосой коже людей).

Болтание – обычные повседневные игры (изначально имелось в виду катание на лианах).

Меня зовут Айван. Я горилла.

Быть гориллой не так легко, как кажется.

Люди называют меня по-разному – гориллой с автострады, обезьяной из съезда 8, могучим силвербэком.

Все это – мои имена, но они – это не я. Я – Айван, просто и всего лишь навсего Айван.

Люди любят тратить слова впустую. Они разбрасывают их всюду, как шкурки от бананов, и оставляют гнить.

А ведь всем известно: самое вкусное в банане – шкурка.

Вы думаете, наверное, что гориллы не способны понимать человеческую речь. Ну конечно, и ходить на двух ногах, мы, по-вашему, тоже не умеем.

Попробуйте сами хотя бы час погулять, опираясь на костяшки пальцев. Ну как? Что приятней?

За эти годы я научился понимать человеческую речь, но понять ее вовсе не означает понять самих людей.

Люди слишком много говорят. Они болтают как шимпанзе, заполняя окружающий мир шумом, даже если сказать им по сути нечего.

Мне понадобилось немало времени, чтобы научиться различать звуки речи и связать слова с вещами. Но я был терпелив.

Терпение – очень полезная вещь, если тебе случилось родиться обезьяной.

Гориллы терпеливы, как скалы. А люди не очень.

Когда-то я был дикой гориллой – и даже сейчас еще немного на нее похож.

У меня осторожный гориллий взгляд и хитрая гориллья ухмылка. Я ношу на спине украшение в форме седла из серебристой шерсти – таков костюм силвербэка. Когда мою спину греет солнце, на земле рядом со мной появляется великолепная гориллья тень.

В размерах моего тела людям мерещится вызов, а в шелесте окружающего меня ветра – воинственный клич, хотя я в этот момент размышляю лишь о том, как же сильно предзакатное солнце похоже на спелый нектарин.

Я сильнее любого из людей – почти двести килограммов чистой силы. Тело мое создано для битв. Если я подниму свои руки над головой, до них не сможет дотянуться и самый высокий из людей.

Ветви моего родословного древа тоже уходят далеко. Я – высший примат, и вы тоже высшие приматы, как и шимпанзе с орангутангами, и бонобо – как вся эта моя далекая и не заслуживающая доверия родня.

Я знаю, что принять это непросто.

Я и сам с трудом могу поверить, что какая-то протянувшаяся через время и пространство нить связывает меня с этой расой маловоспитанных клоунов.

Шимпанзе… И зачем они вообще существуют на этом свете?

Я живу в особом месте обитания людей, которое называется «Съезд 8, “Шатер”: цирк, магазины и игровые автоматы». Мы удачно расположились прямо у автострады И-95, представления в два, четыре и семь часов ежедневно, 365 дней в году.

Так говорит Мак в трубку то и дело трезвонящего телефона.

Мак работает здесь, в торговом центре. Он босс.

Я тоже здесь работаю. Я горилла.

В нашем «Шатре», торговом центре, весь день напролет вертится скрипучая музыкальная карусель, а посреди магазинов живут обезьяны и попугаи. В середине торгового центра есть круглая арена, а вокруг нее скамейки, скамейки, скамейки – чтобы люди могли усесться на свои зады и пожевать мягкие кренделя. Пол тут покрыт опилками, сделанными из мертвых деревьев.

Мои владения находятся на краю арены. Меня поселили здесь, потому что, хотя и горилла, во мне есть и чуть-чуть от человека.

Владения Стеллы расположены рядом с моими. Она слониха. Стелла и Боб (это пес) – мои лучшие друзья.

Друзей-горилл у меня сейчас нет.

Мои владения сделаны из толстого стекла, ржавеющего металла и цемента. Владения Стеллы – из железных прутьев. У малайских медведей владения деревянные, а у попугаев – проволочные.

Три моих стены сделаны из стекла. Одна из них с трещиной, и в углу, у самого пола, нет кусочка стекла – небольшого, с мою ладонь. Я сделал эту дырку бейсбольной битой, которую Мак подарил мне на мой шестой день рождения. Биту он после этого забрал, зато оставил подаренный вместе с ней бейсбольный мяч.

На четвертой стене моих владений нарисованы джунгли. Там изображен водопад без воды, цветы без запаха и деревья без корней. Хотя эту картину рисовал не я, смотреть на нее мне нравится (пусть даже на настоящие джунгли это все не очень-то и похоже).

Мне повезло, что у моих владений целых три окна. Благодаря этому я могу видеть весь торговый центр и даже больше – неистово верещащие игровые автоматы, розовые глыбы сладкой ваты и огромную парковку без единого дерева.

За парковкой виднеется шоссе, по которому несутся бесконечные автомобили. Огромный рекламный щит на краю дороги зазывает их, как газелей на водопой, остановиться и передохнуть.

Щит уже поблек, и краски выцвели, но я отлично знаю, что там написано. Однажды Мак громко зачитал надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! СЪЕЗД 8, “ШАТЕР”: ЦИРК, МАГАЗИНЫ И ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ – ДОМ АЙВАНА, ЕДИНСТВЕННОГО И НЕПОВТОРИМОГО, МОГУЧЕГО СИЛВЕРБЭКА!»

Я, к сожалению, читать не умею – а научиться хотелось бы. Это был бы замечательный способ скоротать мои праздные часы.

Впрочем, однажды мне и без того удалось насладиться книгой, которую в моих владениях оставил один из смотрителей.

Ее вкус напомнил мне термитов.

На щите у шоссе изображены Мак в костюме клоуна, вставшая на задние ноги Стелла и злобный зверь с яростным взглядом и взъерошенной шерстью.

Этот зверь вроде как я, но художник сделал серьезную ошибку. Я никогда не впадаю в гнев.

Гнев – особое качество. Силвербэк впадает в гнев, чтобы поддерживать порядок в своей семье и предупреждать об опасности. Когда мой отец бил себя в грудь, это означало: «Внимание! Слушайте все! Я тут главный! Я в гневе, чтобы защитить вас, потому что для этого я и рожден!»

А здесь, в моих владениях, защищать мне некого.

Мои соседи здесь, в «Шатре», умеют делать множество разных трюков. Они образованные ребята, гораздо талантливей меня.

Одна из моих соседок умеет играть в бейсбол, и при этом она – курица. Другой сосед управляет пожарной машиной, хотя он и кролик.

Была у меня и еще одна соседка – смышленая лоснящаяся тюлениха, которая могла с утра до вечера продержать у себя на носу мяч. Ее голос был похож на хриплый лай собаки, которую в холодную ночь оставили на цепи.

Дети загадывали желания и бросали монетки на дно ее пластмассового бассейна, где они поблескивали, как плоские медные камешки.

Как-то раз тюлениха проголодалась, а может, просто заскучала, и проглотила сразу сотню монет.

Мак сказал, что ничего плохого с ней не случится.

Он ошибся.

Мак называет наше шоу «Самое маленькое цирковое представление на свете». Каждый день в два, четыре и семь часов люди приходят сюда пить газировку, обмахиваться программками и хлопать. Младенцы вопят. Мак в костюме клоуна раскатывает на крошечном велосипеде. Пес по имени Сникерс ездит на спине у Стеллы. Стелла садится на табуретку.

Это очень крепкая табуретка.

А я никаких трюков не вытворяю. Мак говорит, что мне достаточно быть самим собой.

Стелла как-то сказала мне, что некоторые цирки переезжают из города в город. Там есть люди, которые болтаются на веревках, привязанных к потолкам цирковых шатров. А еще – ворчливые львы с блестящими клыками и целые вереницы слонов, каждый из которых держится за болтающийся хвост стоящего впереди. Слоны лучше всего видят то, что находится вдалеке, и поэтому не замечают людей, пришедших на них поглазеть.

Наш цирк никуда не переезжает. Мы сидим на одном месте, как старый зверь, который слишком устал, чтобы куда-то брести.

После представления наши зрители отправляются рыскать по магазинам. Магазины – это такие места, где люди покупают вещи, без которых им не выжить. В некоторых магазинах «Шатра» продаются новые вещи, например воздушные шары, футболки и кепки, которыми люди прикрывают свои блестящие макушки. В других можно купить старые вещи, которые пахнут пылью, сыростью и давней стариной.

Весь день я смотрю, как люди шмыгают из магазина в магазин. Они дают, берут обратно и снова отдают друг другу зеленые бумажки, которые шуршат, как сухие листья, и пахнут тысячами рук.

Они охотятся лихорадочно – рыщут, толкаются между собой, ругаются. А потом уходят, ухватившись за пакеты, набитые самыми разными вещами – яркими, мягкими, большими. Но как бы туго ни были набиты эти пакеты, люди всегда возвращаются за новыми вещами.

Нет, существа они, конечно, умные. Они умеют делать розовые облака, которые можно есть, они строят жилища с плоскими водопадами на стенах.

Но вот охотники из них никудышные.

Некоторые звери живут сами по себе, вдали от посторонних глаз – но это не про меня.

Моя жизнь полна сияющих огней, непрошеных гостей и наставленных на меня пальцев. Люди плющат свои маленькие ладони о стеклянную стену – нас разделяют считаные сантиметры.

Это стекло будто говорит за них: мы – это одно, а ты – совсем другое, и так будет всегда.

Своими измазанными в конфетах и скользкими от пота руками люди оставляют на стекле множество отпечатков. Их оттирает усталый человек, который специально приходит сюда каждый вечер.

Иногда и я прижимаюсь к стеклу носом. Его отпечаток – так же, как и отпечатки ваших пальцев, – один-единственный такой, уникальный и неповторимый.

Но стоит человеку провести по стеклу тряпкой – и я исчезаю.

Здесь, у себя во владениях, делать мне особо нечего. Бросаться в людей катышами наскучивает уже после пары-тройки штук.

Катыши – это мой помет, который я скатываю в шарики размером с небольшое яблоко и оставляю сохнуть. У меня всегда найдется парочка таких под рукой.

А вот мои посетители их почему-то с собой не носят.

В моих владениях есть качели из покрышки на веревке, бейсбольный мяч, крошечный пластмассовый бассейн с грязнющей водой и даже старый телевизор.

И маленькая мягкая игрушечная горилла у меня тоже есть. Ее мне дала Джулия, дочь того усталого человека, что убирается в торговом центре по вечерам.

Взгляд у этой игрушки пустой, а лапы безвольно болтаются, но я все равно каждый вечер засыпаю только вместе с ней. Я зову ее Не-Салки.

Мою сестру-близняшку звали Салки.

Джулии десять лет. Волосы у нее черные и блестящие, будто из стекла, а улыбка широкая, четким полумесяцем. У нас с ней много общего. Мы оба – приматы, и оба – художники.

Это от Джулии мне достался мой первый цветной карандаш, голубой огрызок, который она просунула вместе со сложенным куском бумаги через дырку в стекле.

Я знал, что с ним надо делать. Я не раз наблюдал за тем, как Джулия рисует. Когда я провел этим карандашом по бумаге, за ним осталась линия, похожая на ползущую голубую змею.

Рисунки Джулии переполнены цветом и движением. Она любит рисовать то, чего не бывает, – облака на ее рисунках улыбаются, а машины – плавают. Джулия рисует без остановки, пока не сломаются карандаши и не порвется бумага. Ее рисунки похожи на кусочки сна.

Я так рисовать не умею. Я никогда не запоминаю своих снов, хотя и просыпаюсь иногда со сжатыми кулаками и отчаянно колотящимся сердцем.

По сравнению с рисунками Джулии мои кажутся бледными и робкими. Она берет идеи для рисования у себя из головы, а я – в своей клетке. Это то, что наполняет мою повседневную жизнь, – яблочные огрызки, банановые шкурки, обертки от конфет (я нередко съедаю предмет, прежде чем начать его рисовать).

Но даже несмотря на то, что я снова и снова рисую одно и то же, мне это никогда не наскучивает. Когда я рисую, то перестаю думать обо всем другом – о том, где я, о том, что было вчера и будет завтра. Я просто вожу карандашом по бумаге.

Люди, похоже, не всегда догадываются, что же изображено на моих рисунках. Они щурятся, вертят головами, что-то бормочут. Я рисую банан, великолепный спелый банан, а они говорят: «Это желтый самолет!» или «Это же бескрылая утка!».

Ну и пусть. Я рисую не для них – я рисую для себя.

Мак быстро понял, что люди готовы платить за рисунки, сделанные гориллой (даже если и не понимают, что на них изображено). Теперь я рисую ежедневно. Мои произведения можно купить за двадцать долларов (с рамкой – за двадцать пять) в сувенирном магазине рядом с моими владениями.

Когда я устаю рисовать и мне хочется отдохнуть, я просто сгрызаю карандаши.

Кажется, художником я был всегда.

Даже детенышем, еще цепляясь за шерсть матери, я смотрел на мир взглядом художника. В очертаниях облаков мне виделись фигуры, в нагромождениях камней на дне ручья – скульптуры. Я пытался ухватить яркие краски – багровый цветок, дотянуться до которого не получалось, или проносящуюся мимо черную как смоль птичку.

У меня осталось не так уж много воспоминаний из детства, но я отлично помню, как при первой же возможности окунал пальцы в холодную грязь и пытался рисовать на спине матери, как на холсте.

Она была добрая и терпеливая душа, моя мама.

Я надеюсь, что однажды научусь рисовать так же, как и Джулия, воображая несуществующие миры.

Я знаю, что думает большинство людей. Они считают, что у горилл нет воображения. Утверждают, что мы не помним своего прошлого и не в состоянии размышлять о будущем.

Если задуматься, в чем-то они правы. Бо́льшую часть времени я думаю о том, что есть, а не о том, что могло бы быть.

Я научился ни на что особо не надеяться.

Когда наш торговый центр только построили, тут пахло свежей краской и сеном, а посетители шли с утра до вечера. Они проплывали мимо моих владений, как бревна по неспешному течению реки.

А в последнее время случаются дни, когда сюда вообще никто не заглядывает. Мак говорит, что это его очень беспокоит. Он говорит, что я перестал быть забавным. Он говорит: «Айван, старина, ты растерял все свое очарование. Ты же был звездой».

Некоторые посетители и правда уже не задерживаются у моих владений так, как прежде. Они стоят у стекла, цокают языком и хмурятся, глядя, как я смотрю свой телевизор.

Говорят: «Кажется, ему одиноко».

Не так давно у моего стекла остановился маленький мальчик. По его гладким румяным щекам сбегали слезы, и он сказал, сжимая руку мамы: «Это, наверное, самая одинокая горилла на свете».

В такие моменты мне очень хочется, чтобы люди были способны понимать меня так же, как я понимаю их.

Не так уж все и плохо, вот что я хотел тогда ответить этому малышу. За достаточно долгое время можно привыкнуть практически ко всему на свете.

Мои посетители обычно удивляются, когда видят, что я смотрю телевизор, который Мак поставил в моих владениях. Похоже, вид гориллы, уставившейся на крошечных человечков в ящике, кажется им весьма странным.

Иногда, правда, я задумываюсь: а не так же ли странно выглядят они сами, уставившиеся на меня, сидящего в тесном ящике?

Телевизор у меня старый. Он работает не всегда, и порой много дней проходит, прежде чем кто-нибудь вспомнит о нем и включит.

Я готов смотреть что угодно, но больше всего люблю мультфильмы с их яркими красками. Особенно мне нравится, когда кто-нибудь поскальзывается на банановой кожуре.

Пес Боб, мой друг, любит смотреть телевизор почти так же сильно, как я. Он предпочитает профессиональные соревнования по боулингу и рекламу кошачьей еды.

Немало мы с Бобом посмотрели и мелодрам. В таких фильмах много обнимаются и иногда лижут друг другу лица.

Правда, ни одной мелодрамы с гориллой в главной роли мне пока еще не попадалось.

Еще нам очень нравятся старые вестерны. В любом вестерне кто-нибудь обязательно говорит фразу вроде: «Этот город слишком мал для нас двоих, шериф!» В любом вестерне сразу ясно, где хорошие парни, а где – плохие, и хорошие всегда побеждают.

Боб говорит, что в настоящей жизни все совсем по-другому.

Я провел в своих владениях уже девять тысяч восемьсот пятьдесят пять дней.

В одиночестве.

Одно время, будучи еще молодым и глупым, я считал себя последней живой гориллой на свете.

Впрочем, я старался не думать об этом. И все же непросто сохранять спокойствие при мысли о том, что на свете не осталось ни одного твоего сородича.

Но однажды вечером, после того как я закончил смотреть фильм о людях в черных шляпах с пистолетами и их глупых лошадях, началась другая передача.

Это был не мультфильм, не мелодрама и не еще один вестерн.

Я увидел пышные заросли и услышал щебет птиц. Трава шевелилась, деревья шелестели.

А потом я увидел его. Он был немного потрепанный и тощий – да и вообще, если честно, выглядел не так хорошо, как я. Но он совершенно точно был гориллой.

В следующий миг он так же неожиданно исчез, а его место занял сначала какой-то белесый лохматый зверь (это был, как я узнал позже, белый медведь), а за ним – жирное морское животное, ламантин, потом появилось еще одно существо, и еще, и еще…

Весь вечер я провел в раздумьях об этой случайно увиденной мною горилле. Где он живет? Придет ли навестить меня? Если где-то есть он, то, значит, может быть, где-то есть и она?

Или же на всем белом свете есть только две гориллы, и каждая заперта в свой ящик?

Стелла уверяет меня, что однажды я обязательно встречу другую живую гориллу, и я верю – ведь она даже старше меня, ее глаза блестят, как черные звезды, и вообще она знает больше, чем мне когда-либо доведется узнать.

Рядом со Стеллой я кажусь небольшим камнем, а Боб – песчинкой.

Каждый вечер, когда магазины закрываются и луна омывает мир своим млечным светом, мы со Стеллой беседуем.

Общего у нас не так уж и много, но при этом вполне достаточно. Мы оба большие и одинокие, оба любим изюм в глазури.

Иногда Стелла рассказывает о своем детстве, что прошло под окутанными туманом балдахинами из листвы и было наполнено хлопотливыми песнями бегущей воды. В отличие от меня она помнит свое прошлое в мельчайших подробностях.

Стелла очень любит луну с ее безмятежной улыбкой. А я люблю ощущение солнечного тепла у себя на животе.

«Живот у тебя будь здоров, друг мой», – говорит Стелла, а я отзываюсь: «Спасибо, у тебя тоже ничего».

Мы разговариваем, но не слишком много. Слоны, как и гориллы, не любят тратить слова попусту.

В свое время Стелла выступала в большом знаменитом цирке, и она до сих пор исполняет во время нашего представления некоторые из своих старых трюков. Один из них такой: Стелла поднимается на задние ноги, а Сникерс в это время подпрыгивает у нее на голове.

Непросто стоять на двух ногах тому, кто весит больше сорока человек.

Если ты цирковой слон и послушно встаешь на задние ноги, пока у тебя на лбу подпрыгивает собачонка, ты получаешь вкусную награду. А если не встаешь, в дело идет коготь-палка.

Шкура у слона толстая, как кора древнего дерева, но коготь-палка способна легко проколоть ее, словно молодой листочек.

Однажды Стелла видела, как дрессировщик ударил коготь-палкой взрослого самца слона – быка, как их называют. Слон-бык – это все равно что силвербэк среди горилл: благородный, сдержанный, такой же хладнокровный, как кобра. Когда коготь-палка вонзилась в тело этого быка, он одним взмахом бивня подбросил дрессировщика высоко в воздух.

Стелла говорит, что человек в полете выглядел как уродливая птица. Больше она этого слона-быка никогда не видела.

Хобот Стеллы – настоящее чудо. Она способна с изящнейшей точностью поднять один-единственный орешек арахиса, пощекотать пробегающую мимо мышку или похлопать по плечу задремавшего смотрителя.

Ее хобот удивителен, но и он не в состоянии отпереть щеколду на дверях ее давно уже нуждающегося в ремонте жилища.

Ее ноги окольцованы старыми шрамами от цепей, которые Стелла носила в юности – «мои браслеты», как она их называет. Когда Стелла работала в знаменитом цирке, она балансировала на тумбе, это был один из самых сложных ее трюков. Однажды она не удержалась и упала, повредив ногу. Стелла охромела и перестала поспевать за другими слонами – тогда-то цирк и продал ее Маку.

Больная нога так до конца и не выздоровела. Стелла хромает при ходьбе, а иногда, если Стелла долго простоит на одном месте, нога воспаляется. Прошлой зимой она распухла настолько, что увеличилась в два раза. У Стеллы началась лихорадка, и она пять дней не вставала с холодного сырого пола своих владений.

Это были очень долгие пять дней.

Я и сейчас не уверен, что она оправилась до конца. Впрочем, Стелла никогда не жалуется, так что наверняка не скажешь.

Здесь, в торговом центре, нет нужды держать слона на железных цепях. Привязали грубой веревкой к вбитому в пол болту – и хватит.

«Они думают, что я слишком стара для того, чтобы доставить им неприятности, – говорит Стелла. – Преклонный возраст, – добавляет она, – это прекрасная маскировка».

Уже два дня нет ни одного посетителя. Мак ходит в плохом настроении. Он говорит, что мы терпим здоровенные убытки. Говорит еще, что продаст всех нас.

Когда Тельма, желто-голубая самка попугая ара, в третий раз за 10 минут выкрикивает «Поцелуй меня, хозяин!», Мак швыряет в нее банку с газировкой. Крылья Тельмы подрезаны, чтобы не улетела, но скакать она очень даже может. Попугаиха отпрыгивает в сторону как раз вовремя и с пронзительным присвистом кричит: «Подставляй губки!»

Тяжело топая, Мак уходит в свой кабинет и с грохотом захлопывает дверь.

Может, я наскучил посетителям? Может, если я разучу трюк-другой, это исправит ситуацию?

Людям явно нравится глядеть на то, как я ем. А я, к счастью, голоден всегда. У меня талант к еде.

Если силвербэк хочет остаться силвербэком, он должен съедать 20 килограммов в день. 20 килограммов фруктов, листьев, зерна, стеблей, коры, веток и гнилой древесины.

Не откажусь я и от насекомого, если попадется.

Я постараюсь есть больше, тогда, может быть, и посетителей прибавится. Завтра я съем двадцать два килограмма, а может, даже двадцать пять.

Тогда Мак снова повеселеет.

Я излагаю свой план Бобу.

«Айван, – говорит он, – поверь мне, проблема вов се не в твоем аппетите». Он прыгает мне на грудь и лижет подбородок – на случай, если там остались крошки еды.

Боб – бродячий, то есть у него нет постоянного места жительства. Он такой быстрый и изворотливый, что работники торгового центра уже давно перестали его ловить. Боб проскальзывает сквозь любые трещины и отверстия не хуже спасающейся крысы. Он прекрасно живет за счет недоеденных хот-догов, которые находит в мусорных ящиках, а на десерт лакает пролитый лимонад и подъедает упавшие рожки с мороженым.

Я пытался поделиться с Бобом своей пищей, но он весьма привередлив в еде и сказал, что предпочитает добывать пищу самостоятельно.

Боб мелкий, поджарый и стремительный, словно научившаяся лаять белка. Он орехового цвета, с большими ушами. Хвост у Боба все время изгибается и танцует, как высокая трава на ветру.

Из-за этого хвоста у меня кружится голова, я теряюсь. Он, как и язык людей, умеет передавать сложные мысли, одна внутри другой. «Мне грустно», – говорит хвост Боба. «Мне весело». А еще: «Берегись! Я, может, и невелик, но зубы у меня острые!»

Гориллам хвосты ни к чему. Наши чувства просты. Наши седалища лишены украшений.

Когда-то у Боба было трое братьев и две сестры. Щенкам исполнилось всего несколько недель, когда люди выкинули их из грузовика прямо на шоссе. Боб скатился в канаву у дороги.

Остальные – нет.

Первую ночь Боб провел в ледяной грязи на дне канавы. Он так сильно замерз, что, когда проснулся, целый час не мог согнуть лап.

Потом он ночевал под каким-то грязным сеном около мусорных контейнеров нашего торгового центра.

А в следующую ночь он отыскал дырку в одном из углов моих владений. Мне приснилось, что я съел маленький лохматый пончик, а когда я проснулся, то в полной темноте обнаружил у себя на животе крошечного посапывающего щенка.

Я так давно не чувствовал мирного тепла чужого тела, что даже не знал, как поступить. Нет, гости у меня, конечно, случались. В мои владения, естественно, заглядывал Мак, да и другие смотрители заходили. Я повидал здесь немало крыс и случайных воробьев, пробиравшихся через дырку в потолке.

Но никто из них никогда здесь не задерживался.

Той ночью я ни разу не пошевелился до самого утра, чтобы не разбудить Боба.

Однажды я спросил Боба, почему он не ищет себе постоянный дом. Люди, насколько я заметил, питают совершенно необъяснимую любовь к собакам – и я очень даже могу понять, почему с щенком им возиться гораздо приятнее, чем, скажем, с гориллой.

«Я всюду как дома, – ответил Боб. – Я дикий зверь, друг мой, неукротимый и неустрашимый».

Я сказал Бобу, что он вполне мог бы участвовать в нашем представлении, как Сникерс, пудель, что ездит верхом на Стелле.

Боб ответил, что Сникерс спит на розовой подушке в кабинете у Мака. Он, сказал Боб, ест ужасно пахнущую собачью еду из жестяных банок.

Тут он скорчил гримасу. Его губы сморщились, открыв маленькие иголки зубов.

«Пудели, – сказал Боб, – сущие паразиты».

Мак дал мне новый карандаш, желтый, и десять листков. «Пора отрабатывать свой хлеб, Пикассо», – пробормотал он.

Интересно, кто такой этот Пикассо? И есть ли у него такие же качели, как у меня? А свои карандаши он ест?

Я знаю, что растерял свое очарование, и на этот раз постараюсь изо всех сил. Я сжимаю карандаш и задумываюсь.

Осматриваю свои владения. Что тут есть желтого?

Банан.

Я рисую банан. Бумага рвется, но только с краешку.

Я выпрямляюсь, и Мак поднимает листок. «Что ни день, то новые каракули, – говорит он. – Один готов, осталось девять».

Оглядывая свои владения, я думаю: «Что тут еще есть желтого?»

Рисую еще один банан. А потом еще восемь.

У меня трое посетителей – женщина, мальчик и девочка.

Я расхаживаю для них по своим владениям. Я болтаюсь на качелях. Я съедаю три банановые шкурки кряду.

Мальчик плюет на мое стекло. Девочка бросает в меня пригоршню гравия.

Иногда я рад, что тут есть стекло.

После представления плююще-швыряющие дети возвращаются.

Я демонстрирую свои внушительные клыки. Я плещусь в грязном бассейне. Я рычу и ухаю. Я ем, снова ем и ем еще немного.

Дети бьют себя в свои тощие груди. Они снова бросаются камешками.

Я бормочу: «Скользкие макаки». Я бросаю в них свой катыш.

Хотел бы я, чтобы здесь не было стекла.

Мне жаль, что я обозвал детей скользкими макаками.

Маме за меня было бы очень стыдно.

Джулия, как и плююще-швыряющие дети, тоже ребенок – но это, в конце концов, не ее вина.

Вечерами, пока Джордж, ее отец, убирается в магазине, Джулия сидит у моих владений. Она могла бы усесться где угодно – у карусели, в опустевшем ресторанном дворике, на покрытой опилками арене. Но я не выдумываю – она всегда садится рядом со мной.

Думаю, это потому, что мы оба любим рисовать.

Раньше в уборке помогала и Сара, мама Джулии. Но потом она заболела, стала очень бледной, ссутулилась и приходить перестала. Каждый вечер Джулия предлагает Джорджу свою помощь в уборке, и каждый вечер он твердо отвечает: «Домашнее задание, Джулия. Пол все равно опять испачкают».

Домашнее задание, как выяснилось, это что-то связанное с остро наточенными карандашами, толстыми книгами и тяжелыми вздохами.

Я очень люблю грызть карандаши, так что и с домашним заданием наверняка отлично справился бы.

Иногда Джулия дремлет, порой читает свои книги, но чаще всего рисует и рассказывает мне о том, что случилось за день.

Я не знаю, зачем люди разговаривают со мной, но делают они это часто. Может быть, думают, что я их не понимаю.

А может быть, потому, что я не могу ответить.

Больше всех других предметов Джулии нравятся естествознание и изобразительное искусство. Она не любит Лилу Бёрпи, которая смеется над ее старой одеждой, и Дишон Уильямс, которая тоже смеется над ней, но только не так обидно. Джулия хочет стать знаменитым художником, когда вырастет.

Иногда Джулия рисует меня. Я получаюсь у нее элегантным красавцем с серебристой спиной, мерцающей, словно мох под лунным светом. И я никогда не бываю у Джулии злым – таким, как на рекламном щите у шоссе.

Хотя всегда выгляжу немного грустно.

Мне очень нравятся портреты Боба, которые рисует Джулия.

Она рисует его летящим через страницу – такое смазанное движением пятно меха с лапами. Она рисует его неподвижным, выглядывающим из-за мусорного ящика или мягкого холма моего живота. Иногда в своих рисунках Джулия украшает Боба крыльями или львиной гривой. А однажды она нарисовала его с черепашьим панцирем.

Но самым замечательным из того, что Джулия подарила Бобу, стал не очередной рисунок. Она дала Бобу имя.

Никто не знал, как обращаться к Бобу. Время от времени работники торгового центра пытались подобраться к нему с какой-нибудь приманкой. «Сюда, песик», – подзывали они, держа в руке палочку картошки фри. Или же: «Ко мне, собачка, хочешь кусочек сэндвича?»

Но он всегда ускользал в тень еще до того, как к нему успевали подобраться.

Однажды Джулия решила нарисовать песика, свернувшегося в углу моих владений. Сперва она долго глядела на него, покусывая ноготь большого пальца. Ясно было, что она смотрит на него точно так, как художник смотрит на мир, – пытаясь постичь его.

И вот она наконец взяла карандаш и принялась за работу. Закончив, Джулия подняла листок.

И на листке был он – маленький пес с большими ушами. Смышленый и милый, вот только взгляд у него был печальный.

Под рисунком толстыми уверенными линиями были прочерчены и обведены большим кругом три знака. У меня не было никаких сомнений, что это слово, хотя прочитать его я и не мог.

Отец Джулии взглянул на рисунок из-за ее плеча. «Один в один, – сказал он, кивая. А потом ткнул пальцем в обведенные знаки: – А я и не знал, что его зовут Боб».

«Я тоже, – ответила Джулия и улыбнулась. – Я поняла это, только когда его нарисовала».

Боб не позволяет людям прикасаться к нему. Говорит, что от их запаха у него ухудшается пищеварение.

Но теперь я то и дело вижу, как он сидит у ног Джулии, а ее пальцы нежно перебирают шерсть за его правым ухом.

Обычно Мак уходит сразу после вечернего представления, но сегодня он засиделся в своем кабинете допоздна. Закончив наконец все дела, он подходит к моим владениям и долго смотрит на меня, время от времени прикладываясь к коричневой бутылке.

Джордж с метлой в руке останавливается рядом с ним, и Мак говорит все то же, что обычно: «Как тебе вчерашний матч?», и «Сейчас дела не очень, но все наладится, вот увидишь», и «Не забудь вытряхнуть все урны».

Потом Мак смотрит на рисунок, которым занята Джулия, и спрашивает: «Что ты рисуешь?»

«Это для мамы, – отвечает Джулия, – летающая собака. – Она поднимает листок и оценивающе разглядывает его. – Мама любит самолеты. И собак».

«Гм… – неуверенно мычит Мак, а потом поворачивается к Джорджу: – Кстати, как там дела у жены?» «Да все то же, – отвечает Джордж. – Бывают хорошие дни, бывают плохие».

«Ну да, как у всех нас», – говорит Мак.

Он поворачивается к дверям, а потом останавливается. Запустив руку в карман, Мак выуживает оттуда смятую зеленую купюру и сует Джорджу.

«На вот, – говорит он, коротко пожав плечами, – купи девчушке еще карандашей».

Мак уже почти исчезает за дверями, когда Джордж наконец выкрикивает: «Спасибо!»

«Стелла, – говорю я, когда Джулия и ее отец уходят домой, – я не могу заснуть».

«Ну да, как же, – откликается она, – ты же король всех сонь».

«Ш-ш-ш, – шипит Боб со своего лежбища у меня на животе, – мне снится картофель фри с чили».

«Устал, – говорю я, – но спать не хочется».

«И отчего же ты устал?» – спрашивает Стелла.

Я некоторое время думаю. Это сложно выразить словами. Гориллы по природе своей не жалобщики. Мы мечтатели, поэты, философы и любители вздремнуть.

«Точно не знаю. – Я бью по висящей шине. – Может, я немного устал от своих владений».

«Потому что это – клетка», – говорит мне Боб.

Порой он бывает не слишком тактичен.

«Знаю, – говорит Стелла. – Это очень маленькие владения».

«А ты очень крупная горилла», – добавляет Боб.

«Стелла?» – окликаю я.

«Да?»

«Я заметил, что сегодня ты хромала сильнее, чем обычно. Нога беспокоит?»

«Чуть-чуть», – отвечает Стелла.

Я вздыхаю. Боб устраивается поудобней. Его уши подергиваются, из пасти капает на меня слюна, но я не против. Я привык.

«Попробуй что-нибудь съесть, – говорит Стелла. – Это всегда поднимает тебе настроение».

Я съедаю старую потемневшую морковку. Это не помогает, но Стелле я ничего не говорю. Ей надо поспать.

«Или можешь попробовать вспомнить какой-нибудь хороший денек, – предлагает Стелла. – Я сама так делаю, когда не могу заснуть».

Стелла помнит каждый миг своей жизни с момента рождения – каждый запах, каждый закат, каждую мелочь, каждую победу.

«Ты же знаешь, я мало что могу вспомнить», – говорю я.

«Есть разница, – мягко говорит Стелла, – между “могу вспомнить” и “хочу вспомнить”».

«И правда», – признаю я. Вспоминать забытое непросто, но у меня на это есть уйма времени.

«Воспоминания бесценны, – добавляет Стелла. – Они позволяют нам понять, кто мы есть. Попробуй вспомнить всех своих смотрителей. Тебе всегда нравился Карл – тот, с губной гармошкой».

Карл. Да-да. Помню, как он мне, тогда еще совсем молодому, дал кокос. Я весь день потратил на то, чтобы его расколоть.

Я пытаюсь вспомнить и других смотрителей, которых знал, – тех людей, которые чистили мои владения, готовили мне еду и иногда составляли компанию. Был еще Хуан, который лил пепси-колу в мой призывно подставленный рот, и Катрина, тыкавшая в меня, спящего, метлой. А еще Эллен – когда она чистила мою миску для воды, то грустно улыбалась и напевала «Почем обезьянка с витринки?».

И Джеральд, который однажды принес мне целую коробку крупной свежей клубники.

Джеральд был моим любимым смотрителем.

У меня уже давным-давно не было настоящего смотрителя. Мак говорит, что у него нет денег на няню для обезьяны. А в те прежние дни Джеральд чистил мою клетку, а Мак меня кормил.

Когда я думаю о всех тех людях, что заботились обо мне, то перед глазами прежде всего встает Мак, который был рядом день за днем и год за годом. Мак, который купил меня, вырастил и говорит теперь, что я перестал быть забавным.

Как будто силвербэк вообще может быть забавным.

Лунный свет падает на замершие карусели, на безмолвную стойку с попкорном и прилавок с кожаными ремнями, которые пахнут давно умершими коровами.

Звук тяжелого дыхания Стеллы напоминает шум ветра в кронах деревьев, и я терпеливо жду, когда сон наконец меня отыщет.

Мак дает мне новый черный карандаш и кучу чистой бумаги. Пора снова работать.

Я нюхаю карандаш, катаю его в руках, слегка вдавливаю острый кончик себе в ладонь.

Нет ничего, что бы я любил больше новенького карандаша.

Я оглядываю свои владения в поисках предмета для рисования. Что тут есть черного?

Можно было бы нарисовать старую банановую шкурку, но я их все съел.

Не-Салки коричневого цвета. Мой маленький бассейн – голубого. Изюм в глазури, который я отложил, чтобы съесть днем, белый (по крайней мере, снаружи).

И тут я вижу какое-то движение в углу.

У меня посетитель!

Меня навестил блестящий жук. Букашки часто пересекают мои владения на своем пути.

«Привет, жук!» – говорю я.

Он замирает, не издав ни звука. Букашки никогда не желают общаться.

Этот жук – красавец, его тело похоже на блестящий орех. Он черный, как беззвездная ночь.

Вот оно! Его-то я и нарисую.

Сложно рисовать что-то незнакомое. Со мной такое редко случается.

Но я пытаюсь. Я смотрю на жука, который оказывается достаточно любезен, чтобы не двигаться, а потом опять на бумагу. Я рисую его тело, ноги, маленькие усики, его общее мрачное выражение.

Мне везет. Жук остается до вечера. Обычно букашки здесь не задерживаются. Я начинаю волноваться, все ли с ним в порядке.

Боб, который не прочь время от времени перекусить насекомым, предлагает его съесть.

Я говорю Бобу, что в этом нет необходимости.

Я уже почти заканчиваю свой последний рисунок, когда возвращается Мак. С ним приходят Джордж и Джулия.

Мак входит в мои владения и поднимает рисунок. «А это еще что такое? – спрашивает он. – Ума не приложу, что себе думает Айван, когда рисует. Это же ни на что не похоже. Большущее черное ничто».

Джулия стоит снаружи моих владений. «Можно мне?» – спрашивает она.

Мак подносит мой рисунок к стеклу. Джулия наклоняет голову. Она прикрывает один глаз. Потом открывает его и осматривает мои владения.

«Знаю! – восклицает она. – Это же жук! Видите, вон, около бассейна, жук!»

«Эй, я же недавно обрабатывал тут все от насекомых!» – С этими словами Мак подходит к жуку и поднимает ногу.

Но прежде, чем он успевает ее опустить, жук уносится прочь и исчезает в трещине в стене.

Мак поворачивается к моим рисункам. «Так ты считаешь, что это жук, да? Ну как скажешь».

«О, это точно жук, – говорит Джулия, улыбаясь мне. – Его ни с чем не спутаешь!»

Как хорошо, думаю я, когда рядом есть коллега-художник.

Стелла первая замечает признаки близящихся перемен, а вскоре и все мы начинаем ощущать их.

В наш «Шатер» везут новое животное.

Как мы об этом узнали? Ну мы же слушаем, мы смотрим, и – это самое главное – мы держим нос по ветру.

Когда близятся перемены, от людей всегда начинает странно пахнуть.

Вроде запаха гнилого мяса с легкой примесью папайи.

Боб опасается, что нашим новым соседом будет огромная кошка с прищуренными глазами и гибким хвостом. Но Стелла говорит, что сегодня днем грузовик привезет к нам маленького слоненка.

«Откуда ты знаешь?» – спрашиваю я и втягиваю воздух носом, но чувствую лишь запах сладкого попкорна.

Я люблю сладкий попкорн.

«Я ее слышу, – говорит Стелла, – она плачет и зовет маму».

Я прислушиваюсь. Шум проносящихся машин. Храп малайских медведей, доносящийся из их проволочных владений.

И никаких слонов.

«Ты просто надеешься на это», – говорю я Стелле.

Стелла прикрывает глаза. «Нет, – говорит она мягко, – я ни на что уже не надеюсь. Ни на что».

Мой телевизор выключен, так что пока мы ждем нашего нового соседа, я прошу Стеллу рассказать какую-нибудь историю.

Стелла поднимает правую переднюю ногу и чешет ее о стену. Нога опять воспалилась и приобрела ужасный темно-красный оттенок.

«Если ты плохо чувствуешь себя, Стелла, – говорю я, – то лучше отдохни, а историю потом расскажешь».

«Все хорошо», – откликается она и аккуратно опускает ногу на пол.

«Расскажи про Джамбо», – прошу я. Это моя любимая история, но Боб ее еще, кажется, не слышал.

Благодаря своей удивительной памяти Стелла знает множество историй. Я люблю, чтобы они были разноцветными – с черным началом, бурной серединой и безоблачным ярко-голубым концом. Впрочем, любая история хороша.

Не в том я положении, чтобы выбирать.

«Жил-был, – начинает Стелла, – один человек, мальчик. Он часто навещал семейство горилл в месте, которое называется зоопарк».

«А что это такое?» – спрашивает Боб. Жизнь на улице многому научила его – но, видно, не всему.

«Хороший зоопарк, – говорит Стелла, – это такие большущие владения. Вольная клетка. Место, где безопасно. Там есть где побродить, и люди не причиняют вреда. – Она замолкает, обдумывая свои слова. – Хороший зоопарк – это людской способ извиниться перед природой».

Она чуть-чуть шевелится и негромко кряхтит от боли. «Мальчик стоял на стене, – продолжает Стелла, – глядя вниз, тыкая туда пальцем, а потом потерял равновесие и упал в вольную клетку».

«Люди неуклюжие, – перебиваю я ее. – Если бы они умели ходить, опираясь на костяшки пальцев, то не падали бы так часто».

Стелла кивает.

«Верно подмечено, Айван. В любом случае мальчик неподвижно лежал там внизу, пока все остальные люди ахали и кричали. Силвербэк по имени Джамбо, как и положено вожаку, подошел ближе, чтобы изучить мальчика, а остальное стадо наблюдало за этим с безопасного расстояния.

Джамбо аккуратно потрогал ребенка. Он почуял боль мальчика и замер рядом с ним, взяв его под свою охрану.

Когда мальчик пришел в себя, люди стали кричать: “Лежи! Не шевелись!”, потому что были уверены (люди вообще всегда во всем уверены), что Джамбо отнимет у мальчика жизнь.

Мальчик застонал. Толпа замерла, ожидая худшего.

Джамбо же повел свое стадо прочь.

Мужчины спустились к мальчику на веревках и подняли его навстречу протянутым рукам людей».

«Он был в порядке?» – спрашивает Боб.

«Он не пострадал, – отвечает Стелла, – хотя я и не удивилась бы, узнав, что вечером того дня ему кроме объятий и поцелуев досталась от родителей и хорошенькая взбучка».

Боб перестает жевать свой хвост и замирает, наклонив голову набок: «Это произошло на самом деле?»

«Я никогда ничего не выдумываю, – отвечает Стелла, – хотя в деталях иногда путаюсь».

Я слышал историю про Джамбо уже много раз. По словам Стеллы, людям показалось странным, что огромный силвербэк не убил мальчика.

Я не понимаю, что в этом удивительного. Мальчик был маленьким, испуганным, одиноким.

Он, в конце концов, был таким же приматом, как и силвербэк.

Боб толкает меня своим холодным носом. «Айван, – говорит он, – а почему вы со Стеллой не в зоопарке?»

Я смотрю на Стеллу. Она – на меня. Потом грустно улыбается – одними глазами, едва заметно, как только слоны и умеют.

«Такое наше везение», – говорит она.

Новый сосед появляется у нас после четырехчасового представления.

Когда на парковку с грохотом въезжает грузовик, Боб уносится туда, чтобы все рассказать нам первым.

Боб вообще всегда знает, что и где случается. В этом отношении он очень полезный друг, особенно если сам ты не можешь выйти за пределы своих владений.

Мак с кряхтеньем поднимает вертикальную металлическую дверь у ресторанного дворика, куда доставляют все грузы.

Большой белый грузовик пятится к двери задом, изрыгая дым. Когда водитель открывает грузовое отделение, я вижу, что Стелла оказалась права.

Внутри грузовика – слоненок. Я вижу кончик хобота, выглядывающий из темноты.

Я рад за Стеллу. Но когда я поворачиваюсь к ней, то вижу, что сама она совсем не рада.

«Все на шаг назад! – кричит Мак. – У нас тут новенькая! Это Руби, ребята. Триста килограммов радости, которые спасут нашу жалкую компашку! Эта девочка поможет нам продать уйму билетов!»

Мак и еще двое мужчин залезают в черную пещеру грузовика. Мы слышим шум, возню, а потом выражение, которое Мак использует, когда разозлится.

Руби тоже издает шум, похожий на звуки маленьких труб, которые продаются в нашем сувенирном магазине.

«Пошла! – говорит Мак, но Руби все еще не видно. – Пошла! – повторяет он. – Мы не можем торчать тут весь день».

Внутри своих владений Стелла быстро ходит взад и вперед, насколько ей позволяют стены: два шага в одну сторону, два – в другую. Она шлепает хоботом по ржавым прутьям. Она ворчит.

«Стелла, ты ее слышишь?» – спрашиваю я.

Стелла что-то еле слышно бормочет – то слово, которое она использует, когда злится.

«Расслабься, Стелла, – говорю я, – все будет хорошо».

«Айван, – отвечает она мне, – ничто и никогда не будет хорошо».

И тогда я понимаю, что мне лучше помолчать.

Мужчины по-прежнему кричат. Частью друг на друга, но в основном на Руби.

Мы слышим стук, возню, шарканье. Стены грузовика содрогаются.

«Мне начинает нравиться этот слон», – шепчет Боб.

«Я приведу большую, – говорит Мак. – Может, у нее получится уговорить эту глупую дрянь оттуда выйти».

Мак открывает дверь владений Стеллы и зовет ее: «Идем, девочка». Затем он отвязывает веревку от болта в полу.

Стелла бросается вперед, едва не сбив Мака с ног. Изо всех сил она спешит к грузовику, сильно при этом прихрамывая. По пути Стелла задевает своей распухшей ногой край трапа и вздрагивает от боли, на пол начинает капать кровь.

На середине трапа Стелла останавливается. Шум внутри грузовика стихает. Руби умолкла.

Стелла аккуратно поднимается дальше по трапу, который потрескивает под ее весом. По неуклюжей походке видно, с какой болью ей дается этот подъем.

В конце трапа она останавливается и протягивает хобот в темноту.

Мы ждем.

Тоненький серый хобот появляется вновь. Он робко выпрямляется, ощупывая воздух. Стелла охватывает детский хоботок своим. Изгибаясь, они глухо постукивают друг о друга.

Мы снова ждем. Тишина накрывает весь «Шатер».

Тук. Тук. Шаг, еще шаг, пауза. Шаг, шаг, пауза.

Вот наконец и она – такая маленькая, что может целиком (и даже с большим запасом) поместиться под животом у Стеллы. Ее кожа свисает складками, которые покачиваются, пока Руби спускается по трапу.

«Не лучший экземпляр, – говорит Мак, – зато задешево досталась, купил ее у разорившегося цирка с запада. Они ее из Африки выписали, а спустя месяц уже прогорели. – Мак взмахивает рукой в сторону Руби: – Вся штука в том, что публика обожает детенышей. И слонят, и маленьких горилл… Да мне хоть маленького аллигатора дай, и я озолочусь!»

Стелла ведет Руби к своим владениям. Мак и двое мужчин идут за ними. У дверей загона Руби останавливается в нерешительности.

Мак с силой пихает ее сзади, бормоча: «Лови намек, чтоб тебя!» – но Руби не двигается с места, как и Стелла.

Мак берет в руки метлу. Поднимает ее. Стелла мгновенно делает шаг вперед, закрывая собой Руби.

«Быстро в клетку, обе!» – кричит Мак.

Стелла оценивающе смотрит на него. Мягко, но решительно она вталкивает Руби к себе в загон и только после этого входит сама. Мак с лязгом захлопывает дверь.

Я вижу два сплетенных хобота. Слышу, как Стелла что-то шепчет.

«Бедная малышка, – говорит Боб. – Добро пожаловать в съезд 8, “Шатер”: цирк, магазины и игровые автоматы – дом Айвана, единственного и неповторимого, могучего силвербэка!»

Когда Джулия приходит, она усаживается у владений Стеллы и рассматривает новенькую. Мне она не сказала и двух слов.

Стелла тоже со мной не разговаривает – она слишком занята заботами о Руби.

Она и правда очень милая, эта малышка Руби, со своими висящими, как листья пальмы, ушами, – но зато я хорош собой и силен.

Боб делает круг по моему животу, прежде чем улечься на самое удобное место. «Да брось, Айван, – говорит он, – ты теперь старая новость».

Джулия вытаскивает лист бумаги с карандашом. Я вижу, что она рисует Руби.

Я ухожу в угол своих владений – обижаться. Боб ворчит. Он не любит, когда я прерываю его отдых.

«Домашнее задание», – недовольно напоминает отец Джулии. Она вздыхает и откладывает рисунок.

Я ворчу, и Джулия поворачивается в мою сторону. «Бедный старый Айван, – говорит она, – я совсем не обращаю на тебя внимания, да?»

Я снова издаю ворчание – полное достоинства и подчеркнуто равнодушное.

Джулия задумывается на секунду, а потом улыбается. Она подходит к моим владениям и просовывает в щель листки бумаги и карандаш. Он катится ко мне по цементному полу.

«Ты тоже можешь нарисовать малышку», – говорит Джулия.

Я перекусываю карандаш надвое своими великолепными зубами. А потом съедаю немного бумаги.

Я пытаюсь дуться даже после того, как Джулия с отцом уходят. Но в этом нет никакого толку.

Гориллы по природе своей не любят долго дуться.

«Стелла? – зову я. – Сегодня полнолуние. Видишь?»

Иногда, если повезет, сквозь стеклянный потолок ресторанного дворика нам удается увидеть краешек луны.

«Уже видела», – откликается Стелла. Она шепчет, и я понимаю, что Руби, должно быть, спит.

Спрашиваю: «С Руби все хорошо?»

«Она слишком худая, Айван, – отвечает Стелла. – Бедняжка провела в этом грузовике не один день. Мак купил ее в цирке, как и меня, но она пробыла там совсем недолго. Руби родилась на воле, как и мы».

«Но с ней все будет хорошо?» – спрашиваю я.

Стелла не отвечает на мой вопрос. «В цирке дрессировщики приковали ее к полу, Айван. За все четыре ноги. Цепи снимали только на один час в сутки».

Я пробую понять, отчего они вынуждены были так поступить. Я всегда стараюсь думать о людях хорошо.

«Но зачем они это делали?» – наконец спрашиваю я.

«Чтобы сломить ее дух, – говорит Стелла. – Чтобы она могла научиться держать равновесие на тумбе. Чтобы вставала на задние ноги. Чтобы бессмысленно бродила по кругу, пока на ее спине скачет собачонка».

Я слушаю усталый голос Стеллы и вспоминаю все те трюки, которым ее обучили.

Проснувшись на следующее утро, я вижу маленький хобот, выглядывающий из-за прутьев владений Стеллы.

«Здравствуй, – раздается негромкий чистый голосок. – Я Руби». – И тут она машет хоботом.

«Здравствуй, – говорю я, – а я Айван».

«Ты обезьянка?» – спрашивает Руби.

«Вот уж нет».

Уши Боба встают торчком, хотя его глаза по-прежнему закрыты. «Айван горилла, – говорит пес. – А я – пес сомнительного происхождения».

«А почему пес забрался к тебе на живот?» – спрашивает Руби.

«Потому что у него есть живот», – бормочет Боб.

«Стелла уже проснулась?» – спрашиваю я.

«Тетя Стелла спит, – говорит Руби. – Кажется, у нее болит нога».

Руби поворачивает голову. Ее глаза похожи на глаза Стеллы, такие же черные, с длинными ресницами, – бездонные озера с каймой высокой травы. «А когда завтрак?» – спрашивает она.

Я отвечаю: «Скоро. Когда центр откроется и придут работники».

«А где… – Руби крутит головой во всех направлениях, – где остальные слоны?»

«Тут только ты со Стеллой», – отвечаю я и почему-то чувствую себя виноватым, будто подвел ее.

«А такие, как ты, еще есть?»

«Нет, – говорю, – пока нет».

Руби поднимает с пола пучок сена и некоторое время рассматривает его. «А у тебя есть папа с мамой?»

«Ну… были».

«Родители есть у всех, – объясняет ей Боб. – Это неизбежно».

«До цирка я жила с мамой, тетей и сестрами, родными и двоюродными, – говорит Руби. Она роняет сено, снова поднимает его, крутит в хоботе. – Они умерли».

Я не знаю, что ей ответить. Мне совсем не нравится эта беседа, но я вижу, что Руби еще не закончила. Чтобы не показаться невежливым, я говорю: «Мне жаль, Руби».

«Их убили люди», – говорит она.

«А кто ж еще?» – спрашивает Боб, и мы все замолкаем.

Все утро Стелла ласково похлопывает Руби хоботом, гладит ее, обнюхивает. Они хлопают ушами. Они вскрикивают и трубят. Они раскачиваются из стороны в сторону, как будто танцуют. Руби цепляется хоботом за хвост Стеллы. Она забирается к ней под живот.

Иногда они просто прислоняются друг к другу, свив хоботы, будто лианы в джунглях.

Стелла выглядит очень счастливой. Смотреть на все это гораздо интересней, чем любую из передач про дикую природу из тех, что я видел в своем телевизоре.

Джордж и Мак вышли на шоссе. Я вижу их сквозь одно из окон. Оба взобрались на высокие деревянные лестницы, опирающиеся на рекламный щит, который предлагает машинам остановиться и навестить единственного и неповторимого Айвана, могучего силвербэка.

Джордж держит ведро и метлу на длинной ручке. Мак – стопку листов бумаги. Он шлепает их один за другим на щит. Джордж окунает метлу в ведро, мочит ею листы, и они непонятно как остаются на щите, не падая вниз.

Они прикрепляют очень много листов.

Когда Джордж и Мак уже на земле, я вижу, что, оказывается, они добавили на щит изображение девочки-слоненка. Она криво улыбается. У нее на голове красная шляпа, а хвостик закручен, как у поросенка. Она совсем не похожа на Руби.

Она и на слона-то не похожа.

Даже я смог бы нарисовать Руби лучше, хотя познакомился с ней всего день назад.

Руби задает множество вопросов. Она спрашивает: «Айван, почему у тебя такой большой живот?», и «А ты когда-нибудь видел жирафа?», и «А можешь достать мне одно из тех розовых облачков, что люди едят?».

Когда Руби спрашивает: «А что это у тебя на стене?» – я объясняю, что это джунгли. Она говорит, что у цветов нет запаха, у деревьев – корней, а в водопаде – воды.

«Я знаю, – говорю я. – Это живопись. Изображение, сделанное краской, – рисунок».

«А ты умеешь делать рисунки?» – спрашивает Руби.

«Да, умею, – говорю я и самую чуточку выпячиваю грудь. – Я всегда был художником. Я очень люблю рисовать».

«А почему ты это любишь?» – спрашивает Руби.

Я молчу. Я никогда ни с кем еще об этом не разговаривал. «Когда я рисую, я чувствую… покой в себе».

Руби морщится: «Покой – это скучно».

«Не всегда».

Руби чешет себе шею хоботом: «А что ты вообще рисуешь?»

«Чаще всего бананы. И всякое такое, что есть здесь, в моих владениях. Эти рисунки продают в подарочном магазине, с рамкой – за 25 долларов».

«А что такое рамка? – спрашивает Руби. – А доллар? А сувенирный магазин – это что?»

Я прикрываю глаза: «Мне что-то спать захотелось, Руби».

«А ты когда-нибудь водил грузовик?» – снова спрашивает она.

Я не отвечаю.

«Айван? – окликает Руби. – А Боб умеет летать?»

Перед моими глазами неожиданно встает картина из прошлого. Я вспоминаю отца, мирно похрапывающего на солнышке, и как я отчаянно пытаюсь разбудить его всеми известными мне способами.

И храпел он, понимаю я теперь, далеко не так громко, как мне тогда казалось.

«Как твоя нога, старушка?» – спрашивает Стеллу Джордж.

Она просовывает хобот сквозь прутья и обследует карман справа на груди Джорджа в поисках угощения, которое он непременно приносит ей каждый вечер.

А мне Джордж угощение приносит не всегда. Его любимица – Стелла, да я и не против. Она ведь и моя любимица.

Стелла обнаруживает, что карман пуст. Она разочарованно тыкает Джорджа хоботом в грудь, и Джулия хихикает.

Стелла переходит к карману слева, обнаруживает там морковку и ловко ее выуживает.

Появляется Мак. «В мужском туалете унитаз засорился, – говорит он, – там ужас что творится».

Джордж вздыхает: «Я этим займусь».

Мак поворачивается к дверям. «Да, Мак, пока ты не ушел, – добавляет Джордж, – может, поглядишь на ногу Стеллы? Похоже, опять воспалилась».

«Эта проклятая лапа никак окончательно не заживет. – Мак трет себе пальцами глаза. – Ну, буду иметь в виду. У нас туговато с деньгами – я не могу вызывать ей ветеринара после каждого чиха».

Джордж поглаживает хобот Стеллы. Она еще раз проверяет его карманы – так, на всякий случай.

«Прости, девочка», – говорит Джордж, глядя, как уходит Мак.

«Айван? Боб?»

Я моргаю. Предрассветное небо похоже на огромное серое пятно, все в розовых крапинках, – будто картина, нарисованная всего двумя карандашами. В сумерках я едва различаю Руби, приветственно помахивающую хоботом.

«Вы не спите?» – спрашивает она.

«Теперь не спим», – отвечает Боб.

«Тетя Стелла все еще спит, и я не хочу будить ее, потому что она жаловалась на боль в ноге, но мне очень-очень-очень-очень… – тут Руби прерывается на вдох, – очень скучно».

Боб приоткрывает один глаз. «Знаешь, что я делаю, когда мне скучно?»

«Что?» – нетерпеливо спрашивает Руби.

Боб закрывает глаз: «Сплю».

«Сейчас еще достаточно рано, Руби», – говорю я.

«А я привыкла вставать рано. – Она обвивает хоботом один из прутьев на двери. – В моем старом цирке мы поднимались, еще когда было темно, завтракали и ходили по кругу. А потом мои ноги заковали в цепи, и это было очень больно».

Руби замолкает. Боб сразу же начинает храпеть.

«Айван? – окликает Руби. – А ты знаешь какие-нибудь шутки? Мне особенно нравятся про слонов».

«Э… Дай подумать… Я слышал одну от Мака. – Я зеваю. – Э-э… как узнать, что в холодильник заглядывал слон?»

«Как?»

«По отпечаткам ног на масле».

Руби молчит. Я аккуратно приподнимаюсь на локтях, стараясь не потревожить Боба: «Поняла?»

«А что такое холодильник?» – спрашивает Руби.

«Это вещь у людей, холодный ящик с дверью. Они кладут туда еду».

«Они кладут еду в дверь? Или в ящик? А ящик большой? – спрашивает Руби. – Или маленький?»

Я понимаю, что наш разговор надолго, и поднимаюсь. Боб с ворчанием съезжает у меня с живота.

Я беру карандаш – тот, что недавно перекусил надвое. «Вот, смотри, – говорю я, – сейчас нарисую тебе холодильник».

У меня уходит целая минута на то, чтобы найти в темноте оставленный Джулией листок бумаги. Он слегка отсырел и испачкан чем-то оранжевым. Кажется, это был мандарин.

Я изо всех сил стараюсь изобразить холодильник. Сломанный карандаш в этом деле не лучший помощник, но я делаю все, что могу.

К тому времени, как я заканчиваю свой рисунок, на небе появляются первые мазки утреннего солнца – яркого, как из мультфильма, цвета. Я поднимаю лис ток, чтобы Руби смогла его увидеть.

Она поворачивает голову, уставившись одним черным глазом в мой рисунок, и пристально изучает его. «Ух ты! Получилось! Это и есть та штука, о которой ты мне рассказывал? Живопись?»

«Точно. Я все что угодно могу нарисовать. Особенно хорошо мне удаются фрукты».

«А ты можешь прямо сейчас нарисовать банан?» – спрашивает Руби.

«Запросто». – Я переворачиваю лист и делаю набросок.

«Вот это да! – с благоговением говорит Руби, когда я поднимаю листок. – Такой и съесть можно!»

Она испускает веселый ритмичный звук – так смеются слоны. Этот звук напоминает пение маленькой желтой птички, которое я слышал много-много лет назад, – птички, чей голос звучал как танцующие струи воды.

Странно. Я ведь совсем забыл про эту птичку, про то, как она каждое утро будила меня, надежно укрытого от всех опасностей под боком у матери в нашем гнезде из листьев.

Мне приятно слушать смех Руби, поэтому я делаю на краях листка еще один рисунок, и еще один – апельсин, шоколадный батончик, морковку…

«Чем вы тут занимаетесь?» – спрашивает Стелла, со стоном приподнимая больную ногу.

«Как ты сегодня?» – спрашиваю я.

«Все так, как и должно быть в моем возрасте, – говорит она. – Все нормально».

«Айван рисует мне картинки, – говорит Руби. – А еще рассказал шутку. Айван мне очень нравится, тетя Стелла».

«Мне тоже», – говорит Стелла и подмигивает мне.

«Айван, а хочешь услышать мою любимую шутку? – спрашивает Руби. – Мне ее рассказала Мэгги, это одна из жираф в моем старом цирке».

«Конечно», – говорю я.

«Значит, так. – Руби прочищает горло. – Что у слонов есть такого, чего больше ни у кого нет?»

Хоботы, думаю я, но не говорю, чтобы не испортить Руби удовольствие.

Потом отвечаю: «Не знаю, Руби. Что такого есть у слонов, чего больше ни у кого нет?»

«Слонята!» – отвечает Руби.

«Отличная шутка, Руби», – говорю я, глядя, как Стелла поглаживает ее хоботом по спине.

«Отличная», – мягко говорит Стелла.

Однажды я спросил Стеллу, были ли у нее когда-нибудь дети.

Она покачала головой: «Мне не представилось такой возможности».

«Из тебя получилась бы замечательная мать», – сказал я ей тогда.

«Спасибо, Айван, – отозвалась она с явным удовольствием. – Мне хотелось бы в это верить. Дети – это большая ответственность. Их надо учить принимать грязевые ванны, надо суметь втолковать им, почему так важна клетчатка в повседневной диете…» Она задумалась, глядя куда-то вдаль.

Задумываться слоны умеют лучше всех.

«А самая, думаю, сложная задача для родителя, – добавила она спустя некоторое время, – это уберечь своего ребенка от любого вреда. Защитить его».

«Как силвербэки защищают своих в джунглях», – сказал я.

«Именно», – кивнула Стелла.

«И защитник из тебя получился бы хороший», – сказал я убежденно.

«Не уверена, – ответила Стелла, оглядывая стальные прутья вокруг себя, – совсем не уверена».

Пока Джордж моет окна, Мак подходит к нему перекинуться словцом.

«Джордж, – говорит он, хмурясь, – у нас проблемы с парковкой».

Джордж вздыхает: «Сейчас закончу с этим окном и пойду разберусь. А что там?»

«Она полна машин, Джордж, вот что там! Полна, Джордж! – Мак расплывается в ухмылке. – Кажется, наши дела потихоньку начинают идти в гору. Это наверняка из-за нашей рекламы. Люди видят малыша-слоненка и просто не могут не остановиться, чтобы выложить свои кровно заработанные».

«Надеюсь, что так, – говорит Джордж, – нам это очень кстати».

Мак прав. Я заметил, что посетителей и правда прибавилось с тех пор, как они с Джорджем добавили на рекламный щит портрет Руби. Люди постоянно толпятся вокруг загонов Стеллы и Руби, охая и ахая при виде такого маленького слона.

Я вглядываюсь в огромную рекламу, благодаря которой люди останавливаются и выкладывают свои кровно заработанные. Надо признать, портрет Руби и правда получился весьма симпатичным – пусть даже на настоящего слоненка это вовсе и не похоже.

Я прикидываю: а может, Маку стоит и к моему портрету пририсовать маленькую красную шляпу и закрученный хвостик? Может, тогда бы и у моих владений стало останавливаться больше посетителей?

Парочка охов и ахов были бы для меня очень кстати.

«Айван, расскажи еще одну шутку, ну пожалуйста», – упрашивает меня Руби после двухчасового представления.

«Кажется, у меня уже закончились все шутки», – признаюсь я.

«Ну тогда расскажи историю, – говорит Руби. – Тетя Стелла спит, и мне совсем нечем заняться».

Я постукиваю пальцами по подбородку. Я изо всех сил стараюсь что-нибудь придумать. Но стоит мне взглянуть на стеклянный потолок ресторанного дворика, и я забываю обо всем, зачарованный стремительно проносящимися за ним облаками слоновьего цвета.

Руби нетерпеливо притопывает ножкой. «Знаю! Давай я сама расскажу тебе историю, – говорит она, – самую взаправдашнюю».

«Отличная идея, – отвечаю я, – а про что?»

«Про меня. – Руби понижает голос. – Про меня и про то, как я угодила в яму. Большущую яму. Ее люди выкопали».

Боб поднимает уши торчком и устраивается рядом со мной у окна. «Про ямы послушать я люблю», – говорит он.

«Это была большущая полная воды яма неподалеку от деревни, – говорит Руби. – Не знаю, зачем люди ее выкопали».

«Иногда копаешь просто ради того, чтобы копать», – задумчиво откликается Боб.

«Мы искали пищу, – продолжает Руби. – Моя семья и я. Но я отбилась от своих, заблудилась и подошла слишком близко к деревне. – Руби смотрит на меня, ее глаза расширяются. – Как же я испугалась, когда упала в эту яму!»

«Еще бы, – говорю я. – Я бы и сам перепугался».

«И я, – признается Боб. – А ведь я люблю ямы».

«Она была огромная. – Руби просовывает хобот через прутья и очерчивает в воздухе круг. – И знаете что? – Но она не ждет нашего ответа и сразу продолжает: – Вода доходила мне до самой шеи, и я уже думала, что погибну».

Я ежусь: «А что было дальше?»

«Я скажу, что было дальше, – мрачно говорит Боб. – Они поймали ее, засунули в ящик и привезли сюда – вот, полюбуйся. Так же, как и Стеллу. – Он прерывается, чтобы почесать ухо. – Люди… Да у крыс сердца и то добрее. У тараканов души отзывчивей, даже мухи и те…»

«Нет, Боб! – прерывает его Руби. – Ошибаешься! Те люди помогли мне. Увидев, в каком положении я оказалась, они принесли веревки и обвязали ими мои шею и живот. Там была вся деревня, даже маленькие дети со своими бабушками и дедушками, – они все вместе тянули, тянули, тянули…»

Руби замолкает. Ее ресницы намокли, и я понимаю, что сейчас она заново переживает все ужасы того дня.

«…И они спасли меня», – заканчивает Руби шепотом.

Боб хлопает глазами. «Они спасли тебя?» – переспрашивает он.

«Когда меня наконец вытащили, все стали радоваться, – говорит Руби. – А дети начали кормить меня фруктами. И все эти люди повели меня обратно к моей семье. Понадобился целый день, чтобы ее отыскать».

«Да ладно». – Боб все еще не верит.

«Это правда, – говорит Руби. – Все до последнего слова».

«А как же иначе», – говорю я.

«Мне уже приходилось слышать подобные истории. – Это голос Стеллы. Он звучит устало. Стелла медленно подходит к Руби. – Иногда люди способны удивлять. Они непредсказумые создания, эти Homo sapiens».

Боб все еще сомневается. «Но ведь Руби оказалась здесь! – возражает он. – Если люди такие замечательные, то кто ж ее сюда привез?»

Я бросаю на Боба сердитый взгляд. Иногда он совершенно не чувствует, когда лучше было бы помолчать.

Руби сглатывает, и я начинаю опасаться, что она расплачется. Но когда она вновь заговаривает, ее голос тверд: «Мою семью убили плохие люди, и плохие люди отправили меня сюда. Но тогда, в яме, люди спасли меня. – Руби прислоняет голову к плечу Стеллы. – Те люди были хорошими».

«В этом нет никакого смысла, – говорит Боб. – Я их попросту не понимаю. И никогда не пойму».

«Не ты один», – говорю я и снова возвращаюсь взглядом к несущимся серым облакам.

Нога у Стеллы болит так сильно, что на двухчасовом представлении она не в состоянии выполнить ни одного сложного трюка. Мак просто выводит ее, хромающую, на арену, и она бродит там, вытаптывая в опилках круг.

Руби следует за ней по пятам как тень. Ее глаза изумленно распахиваются, когда Стелле на спину, а потом и на голову заскакивает Сникерс.

На четырехчасовом представлении сил Стелле хватает лишь на то, чтобы дойти до входа на арену. Руби отказывается отойти от нее и на шаг.

К семичасовому представлению Стелла из своего загона уже не выходит. Когда Мак приходит за Руби, Стелла шепчет ей что-то на ухо. Руби умоляюще смотрит на слониху, но спустя мгновение послушно следует за Маком на арену.

Она стоит там одна-одинешенька. Моргая от бьющего в глаза света. Хлопая ушами. Издавая крики, напоминающие звуки игрушечной трубы.

Люди перестают жевать свой попкорн. Они охают в умилении. Они хлопают.

Руби – звезда.

Не знаю только, радоваться этому или печалиться.

Когда после представления к нам приходит Джулия, она приносит с собой три толстые книги, один карандаш и еще что-то под названием «Волшебные маркеры».

«Держи, Айван», – говорит она, просовывая два волшебных маркера и лист бумаги ко мне во владения.

Мне нравятся эти закатные цвета – красный и пурпурный, вот только раскрашивать мне ничего не хочется. Я беспокоюсь за Стеллу. Ее весь вечер не было слышно, и на ужин она не съела ни крошки.

Джулия смотрит по направлению моего взгляда. «А куда делась Стелла?» – спрашивает она и идет к воротам слоновьего загона. Руби протягивает свой хобот, и Джулия похлопывает его. «Привет, малышка, – говорит она, – со Стеллой все хорошо?»

Стелла лежит на куче грязного сена. Она прерывисто дышит.

«Пап, – зовет Джулия, – можешь подойти на минутку?»

Джордж отставляет свою швабру.

«Как думаешь, что с ней, пап? – спрашивает Джулия. – Смотри, как дышит. Может, позвать Мака? Мне кажется, с ней что-то очень нехорошее».

«Он наверняка и так все знает, – говорит Джордж, потирая подбородок. – Он всегда в курсе. На ветеринара нужны деньги, Джулс».

«Ну пожалуйста, – глаза Джулии наполняются слезами, – позови его, пап».

Джордж глядит на Стеллу. Потом кладет руки на пояс и вздыхает. Он зовет Мака.

Я не слышу всего, что говорит хозяин, но вижу, как губы Джорджа стягиваются в узкую скорбную полоску.

Мимика у горилл и людей во многом схожа.

«Мак говорит, что ветеринар приедет утром, если Стелле до тех пор не полегчает, – говорит Джордж Джулии. – Сказал, что не позволит Стелле подставить его и умереть, учитывая, сколько денег он в нее вбухал».

Джордж треплет волосы дочери: «С ней все будет в порядке. Она крепкая старушка».

Джулия сидит у владений Стеллы до самого вечера.

Домашнего задания она не делает. Даже не рисует.

Когда я просыпаюсь от голоса Стеллы, мои владения залиты лунным светом.

«Айван? – зовет она меня хриплым шепотом. – Айван?»

«Я здесь, Стелла». – Я резко вскакиваю, и Боб слетает с моего живота на пол. Я спешу к окну. За ним видно Руби, громко сопящую во сне под боком у Стеллы.

«Айван, я хочу, чтобы ты дал мне обещание», – говорит Стелла.

«Все, что скажешь», – отвечаю я.

«Раньше я никогда ничего не просила обещать, потому что обещания, они навсегда, а навсегда – это необычайно долго. Особенно если ты заперт в клетке».

«В своих владениях», – поправляю ее я.

«Во владениях», – соглашается Стелла.

Я встаю в полный рост. «Обещаю, Стелла», – говорю я голосом, похожим на голос моего отца.

«Но ты еще даже не слышал, о чем я тебя попрошу», – говорит она и на мгновение прикрывает глаза. Ее огромное тело сотрясает дрожь.

«Все равно обещаю».

Стелла долго молчит. «Не бери в голову, – наконец говорит она. – Не знаю, что на меня нашло. От этой боли я совсем дурею».

Руби шевелится во сне. Ее хобот двигается, будто она пытается схватить какую-то невидимую вещь.

И тогда я говорю слова, которым сам же удивляюсь: «Ты хочешь, чтобы я позаботился о Руби».

Стелла едва заметно кивает и тут же морщится от боли. «Если бы только ей досталась другая доля… не как у меня. Ей нужно безопасное место, Айван. Не…»

«Не такое, как здесь», – говорю я.

Проще было бы пообещать ей перестать есть, перестать дышать, перестать быть гориллой…

«Я обещаю, Стелла, – говорю я, – даю тебе слово силвербэка».

Знание о том, что Стеллы больше нет, приходит ко мне еще до того, как это узнают Мак и Боб – и даже Руби.

Я знаю это так же, как вы знаете, что лето кончилось и зима уже в пути. Я просто это знаю.

Стелла однажды поддразнивала меня, говоря, что слоны превосходят обезьян, потому что сильнее их способны ощущать радость и скорбь.

«У вас, горилл, сердца сделаны изо льда, Айван, – говорила она, поблескивая глазами, – а наши – из огня».

Сейчас я отдал бы весь изюм в глазури на свете за то, чтобы мое сердце стало ледяным.

Боб услыхал от одной заслуживающей доверия крысы, что тело Стеллы увезли в мусорном грузовике.

Чтобы уложить ее туда, понадобилось пять человек и автоматический погрузчик.

Весь следующий день я пытаюсь утешать Руби – но что я могу сказать?

Что Стелла прожила долгую и счастливую жизнь? Что жила так, как должна была? Что умерла в окружении тех, кто ее любил?

Ну, по крайней мере хоть это правда.

Джулия плачет весь вечер, пока ее отец подметает и моет полы, вытирает пыль и чистит унитазы.

Когда появляется Мак, Джордж кидается к нему. До меня доносится лишь несколько слов: «ветеринар», «должен был», «скверно».

Мак пожимает плечами. Сгорбившись, он уходит, не сказав ни слова.

Когда Джордж стирает следы пальцев с моего стекла, щеки у него мокрые. В глаза мне он не смотрит.

Когда все люди расходятся, я отправляю Боба проведать Руби. «Как она?» – спрашиваю, когда он возвращается.

«Вся дрожит, – отвечает Боб. – Я попытался прикрыть ее сеном. А еще сказал, чтобы не волновалась, потому что ты ее вызволишь».

Я пристально гляжу на него: «Ты так ей и сказал?»

«Ты обещал Стелле. – Боб опускает голову. – Я хотел, чтобы малышке полегчало».

«Мне не стоило давать этого обещания, Боб. Я только хотел… – Я указываю на владения Стеллы и, кажется, на мгновение забываю, как дышать. – Я, наверное, просто хотел успокоить Стеллу. Но я не могу вызволить Руби. Даже самого себя не могу».

Я шлепаюсь на спину. Цементный пол всегда холодный, но сегодня я ощущаю это особо остро.

Боб забирается ко мне на живот. «Ты Айван, единственный и неповторимый, – говорит он. – Могучий силвербэк».

Он начинает лизать мой подбородок, и на этот раз явно не в поисках остатков еды.

«Повтори», – требует Боб.

Я отворачиваюсь.

«Повтори, Айван».

Я не отвечаю, но Боб лижет мой нос до тех пор, пока я не выдерживаю.

«Я Айван, единственный и неповторимый», – бормочу я.

«И никогда не смей забывать об этом», – говорит он.

Когда я поднимаю глаза к стеклянному потолку ресторанного дворика, то вижу, что сегодня луна, которую так любила Стелла, закутана в облака, как в саван.

Всю ночь напролет Руби стонет и всхлипывает. Я расхаживаю по своим владениям. Не хочу случайно заснуть – вдруг ей что-нибудь понадобится.

«Айван, – мягко говорит Боб, – поспи немного. Пожалуйста. Пожалей себя. И меня».

Боб не может спать иначе как у меня на животе.

Я слышу шуршание. «Айван?» – зовет меня Руби.

Я кидаюсь к окну: «Руби, ты в порядке?»

«Мне не хватает тети Стеллы, – всхлипывает Руби. – И еще моей мамы, моих сестер, моих теть и кузин».

«Знаю», – говорю я, потому что ничего другого мне в голову не приходит.

Руби прерывисто вздыхает: «Я не могу заснуть. А ты не знаешь историй вроде тех, что рассказывала тетя Стелла?»

«Вообще-то нет, – признаюсь я. – Истории тут рассказывала только она».

«А ты расскажи мне о том, как был маленьким, – упрашивает Руби. Она просовывает хобот сквозь прутья. – Ну пожалуйста, Айван».

Я скребу в затылке, потом признаюсь: «Я плохо запоминаю события, Руби».

«Это правда, – поддерживает меня Боб, – у Айвана ужасная память. В этом он полная противоположность слонам».

Со стороны Руби слышится долгий прерывистый вздох: «Ну ладно. Все нормально. Спокойной ночи, Айван. И тебе, Боб».

Я слушаю всхлипывания Руби в течение нескольких ужасно долгих минут.

А потом вдруг слышу собственный голос: «Жила-была как-то горилла по имени Айван».

И тогда медленно и с усилием я начинаю вспоминать.

Я родился в тех краях, которые люди называют Центральной Африкой, в густом тропическом лесу такой красоты, какую неспособен передать ни один карандаш.

Гориллы не дают новорожденным имена сразу же, как люди. Мы сперва должны лучше их узнать. Мы ждем, пока в них не проявятся знаки возможного будущего.

Когда родители увидели, как сильно моя сестра-близняшка любит гоняться за мной по лесу, они определились с ее именем – Салки.

О, как же я любил играть в салки со своей сестрой! Она была очень шустрой, а когда мне все же удавалось подобраться слишком близко, запрыгивала на нашего ничего не подозревающего отца. Я прыгал вслед за ней, и мы начинали скакать на его мягком брюхе, пока отец не издавал рявк – резкий хрюкающий звук, который означал «хватит!».

Эта игра просто не могла надоесть.

Хотя сомневаюсь, чтобы наш отец думал так же.

Родителям не понадобилось много времени, чтобы найти имя и мне. День за днем, с утра до вечера, я рисовал. Я рисовал и на камнях, и на коре, и на спине моей бедной матери.

Я рисовал и соком листьев, и мякотью разных фруктов, но чаще всего я рисовал грязью.

Вот так они меня и назвали – Грязь.

Человеку такое имя вряд ли покажется красивым, для меня же не было на свете ничего лучшего.

Моя семья была похожа на любую другую гориллью семью – люди называют их стадами. Нас было десятеро – мой отец-силвербэк, мать, три другие взрослые самки, молодой самец (таких называют черная спина, или блэкбэк) и две другие гориллы еще младше его. Мы с Салки были в нашем стаде единственными детенышами.

В нашей семье, как и в любой другой, случались склоки, но отец умел навести порядок одним сердитым взглядом. Бо́льшую же часть времени мы с удовольствием занимались тем, чем и должны были, – добывали пищу, ели, отдыхали.

Отец всегда умел привести нас к самым спелым фруктам на завтрак, а с наступлением сумерек – к лучшим ветвям для ночевки. Он был всем, чем только должен быть силвербэк, – проводником, учителем, защитником.

И никто не умел бить себя в грудь так, как мой отец.

Детеныши горилл, слонов и людей не так уж и сильно отличаются друг от друга – разве что малыши-гориллы день-деньской разъезжают верхом на маме, как ковбои на коне. И с их точки зрения, просто замечательно, что все устроено именно так.

Постепенно и осторожно маленький горилленок начинает покидать безопасность материнских рук, с каждым разом уходя все дальше и дальше. Он изучает навыки, которые понадобятся ему во взрослой жизни. Например, как сделать гнездо из веток (сплетать их надо туго, иначе разойдутся под тобой посреди ночи). Как бить себя в грудь (ладони надо сложить чашечкой, чтобы усилить звук). Как перескакивать по лианам с дерева на дерево (отпускать их вовремя). Как быть добрым, сильным, верным.

Взросление гориллы происходит точно так же, как и любое другое взросление. Ты совершаешь ошибки. Ты играешь. Ты учишься. И по новой.

Некоторое время это была просто идеальная жизнь.

Однажды в безветренный день, когда горячий воздух звенел от жары, появились люди.

Поймав меня с сестрой, люди посадили нас в тесный темный ящик, провонявший мочой и страхом.

Я каким-то образом смог понять, что если хочу выжить сам, то должен дать умереть своей прежней жизни. А моя сестра так и не смогла от нее отвернуться. Она держалась за память о ней, как за лиану, растянувшуюся на многие километры, – утешающую, удушающую.

Мы еще не успели покинуть ящик, когда сестра подняла на меня невидящие глаза, и я понял, что эта лиана лопнула.

Мак был тем, кто вскрыл наш ящик. Это он купил меня, это он стал растить меня как человеческого детеныша.

Я носил подгузники. Я пил из бутылочки. Я спал в человеческой кровати и сидел в человеческих креслах, я слушал, как слова людей роились вокруг, будто раздраженные пчелы.

Тогда у Мака еще была жена. Хелен легко было рассмешить, но и раздражалась она так же быстро, особенно когда я что-нибудь случайно ломал (а это случалось часто).

Вот перечень всего, что я разбил, сломал и испортил за то время, что жил у Мака и Хелен:

Блендер перестал работать после того, как я выдавил в него три тюбика пасты и вылил бутылку клея. А пальцы на ногах я сломал себе, когда пытался покататься на люстре. 46 стаканов я разбил… в общем, как выяснилось, есть очень много способов разбить стакан.

Каждые выходные Мак и Хелен сажали меня в свою машину с откидным верхом и отправлялись в забегаловку, где заказывали мне картошку фри и молочный коктейль с клубникой. Мака ужасно забавляло, как менялись лица кассиров, когда мы подкатывали к окну и он говорил: «Добавьте-ка еще кетчупа моему парнишке».

Меня возили на бейсбол, в бакалейную лавку, в кинотеатр и даже в цирк (горилл там не было). Я катался на маленьком мотоцикле и задувал свечи на именинном пироге.

Словом, моя человеческая жизнь была по-настоящему роскошной – вот только вряд ли ее одобрили бы мои предпочитающие традиционное воспитание родители.

В моей новой человеческой жизни я ни в чем не нуждался. Питался я листьями салата под соусом «Тысяча островов», яблоками в карамели и попкорном с маслом. Мой живот раздувался, как шар.

Но голод, как и пища, может приходить к нам в разных формах и цветах. По ночам, одиноко лежа в своей пижаме с Винни-Пухом, я испытывал другой сильнейший голод – мне не хватало пальцев друга, умело перебирающих мою шерсть, не хватало веселого ворчания, сопровождающего шуточную борьбу. Я голодал по своему стаду, по поискам пищи в сумерках леса.

«Вспомни, к чему это привело Салки, – говорил я себе. – Перестань думать о джунглях».

И все же до сих пор в иные ночи я лежу с открытыми глазами, мечтая о тепле подобного мне существа, свернувшегося в устланном мягкими листьями ночном гнезде.

Мне нравилось глотать газировку, наполнявшую рот подобно пузырящемуся водопаду. Но и тогда у меня частенько появлялось желание отправиться на поиски нежного побега маранты или потянуться к дразняще близкому и все же недосягаемому плоду манго.

Однажды Хелен пришла домой с каким-то большим и плоским предметом, упакованным в коричневую бумагу.

«Посмотри-ка, что я купила, – сказала она, нетерпеливо срывая бумагу. – Эту картину мы повесим над диваном в гостиной».

«Фрукты в миске, – сказал Мак, пожимая плечами, – ничего особенного».

«Это же произведение искусства, – принялась объяснять Хелен, – оно называется натюрморт. И по-моему, очень даже мило».

Я подскочил ближе, чтобы рассмотреть картину, удивляясь ее цветам и контурам.

«Видишь? – сказала жена Мака. – Айвану она нравится».

«Айвану нравится лепить шарики из своего помета и бросаться ими в белок», – сказал Мак.

Я не мог отвести глаз от изображенных на картине яблок, бананов и винограда. Они выглядели такими реальными, такими соблазнительными, такими… съедобными.

Я протянул руку, чтобы потрогать виноград, но Хелен шлепнула меня по ладони: «Плохой мальчик, Айван! Не трогай!» Потом наставила палец на Мака: «Дорогой, ты не принесешь молоток с гвоздями?»

Пока Мак и Хелен были заняты в гостиной, я пошел на кухню. Там на столе стоял торт, покрытый толстым слоем шоколадного крема.

Мне нравятся торты, да нет – я их обожаю, но в тот момент я думал совсем не о еде. Я думал о рисовании.

Крем, неровно покрывающий торт, был похож на волны, застывшие в маленьком пруду. Он выглядел темным и гладким, густым и липким.

Он был похож на грязь.

Я набрал полную пригоршню шоколадного крема. Потом еще одну.

Пошел к двери холодильника. Она подходила просто идеально – чистый, белый зовущий холст.

Работать с кремом оказалось сложнее, чем с грязью в джунглях. Он был более липкий и, конечно, его сильнее хотелось попробовать.

Но я не отступал. Я соскреб с торта весь крем до последней капли.

Немного, кажется, отъел и от самого торта.

Я не помню, что именно я тогда пытался нарисовать. Скорее всего, банан.

Я знал, что у меня будут неприятности, но в тот момент меня это совершенно не волновало. Я хотел создать что-нибудь – что угодно! – так, как создавал раньше.

Я снова хотел быть художником.

Вскоре я обнаружил, что люди умеют верещать еще громче шимпанзе.

После этого случая мне запретили заходить в кухню.

В те дни наш «Шатер» был поменьше. Дети катались здесь на пони, по парковке разъезжал маленький деревянный поезд, здесь жили несколько потрепанных попугаев да одна угрюмая паукообразная обезьяна.

Но когда Мак привез меня, детеныша гориллы, облаченного в похрустывающий смокинг, все изменилось.

Чтобы сфотографироваться со мной, люди начали приезжать в наш торговый центр из самых дальних окрестных уголков. Кто-то из них привез мне кубики и игрушечную гитару. Они постоянно брали меня к себе на колени, а однажды даже уложили младенца на колени мне самому.

Девочка была маленькая и скользкая. На ее губках были пузыри. Она сжала мои пальцы своими. Ее попка была толстой из-за подгузника, а ножки кривыми, словно веточки.

Я сделал гримасу. Она тоже сделала гримасу. Я заворчал. Она тоже заворчала.

Я очень боялся уронить ее и поэтому сжал покрепче, но тут мама малышки поскорее выхватила ее у меня.

Интересно, а моя мама когда-нибудь опасалась меня уронить? Мы всегда держались за нее очень крепко – это легко, когда твоя мама с ног до головы покрыта шерстью.

Дети у людей очень некрасивы, но их глаза похожи на глаза маленьких горилл.

Слишком велики для их маленьких лиц, для всего окружающего их мира.

Однажды днем, после многих недель громких споров, Хелен собрала свои сумки, громко хлопнула входной дверью и уже не вернулась.

Я не знаю, почему так случилось. Я никогда не понимал людей.

Той ночью я спал вместе с Маком на его кровати.

Мои прежние спальные гнезда были сплетены из листьев с прутьями и по форме напоминали ванну Мака – такие зеленые прохладные коконы.

Кровать Мака – так же, как и моя человеческая, – была плоской, жаркой, без прутьев с листьями внутри и звезд над ней снаружи.

А еще во сне Мак издавал звук, очень похожий на тот рокот, что поднимался у моего отца в спокойные минуты из самой середины живота.

Мак становился все угрюмей, а я – все больше. Я стал таким, каким и должен был стать, – слишком крупным, чтобы сидеть на стульях, слишком сильным, чтобы обниматься с людьми, слишком большим для того, чтобы жить жизнью человека.

Я старался быть спокойным, передвигаться аккуратно, есть с изяществом. Вот только научиться людским премудростям очень непросто, особенно если сам ты – не человек.

Когда я увидел свои новые владения, то испытал восторг – да и могло ли быть иначе? Здесь не было мебели, которую я мог случайно сломать. Не было стекол, которые я мог разбить. Не было унитазов, куда я мог случайно уронить ключи Мака.

Зато здесь были качели.

В свой новый дом я вошел с радостным облегчением.

Тогда я почему-то еще не понимал, как много времени мне здесь придется провести.

И вот теперь я пью пепси-колу, ем вялые яблоки и пересматриваю по телевизору старые передачи.

Но случаются такие дни – и очень часто, – когда я вдруг перестаю понимать, кто я и что. Я человек? Или горилла?

Люди придумали невероятно много слов – гораздо больше, чем им на самом деле нужно.

Вот только для такого, как я, нужного названия у них нет.

Руби наконец-то заснула. Я вижу, как поднимаются и опускаются ее бока. Боб тоже посапывает.

А мое воображение и не думает успокаиваться. Впервые за всю свою жизнь я начал вспоминать.

История моя, надо признать, не лучший предмет для воспоминаний. У нее весьма странный рисунок – оборванное начало и лишенная конца середина.

Я начинаю считать дни, проведенные с людьми. Гориллы умеют считать не хуже, чем все остальные, разве что умение это не слишком-то нужно им в жизни на воле.

Я очень многое позабыл, но при этом точно знаю, сколько дней я провел в своих владениях.

Я беру один из волшебных маркеров, что принесла мне Джулия, и рисую на стене с нарисованными джунглями маленький крестик.

Потом делаю еще один и еще. Я ставлю по крестику за каждый прожитый среди людей день моей жизни.

Крестики у меня получаются такие:

Я продолжаю отмечать день за днем почти всю ночь напролет, и, когда наконец заканчиваю, моя стена приобретает вот такой вид:

…и так далее – девять тысяч восемьсот семьдесят шесть крестиков, семенящих по моей стене, как толпа собравшихся на парад уродливых букашек.

Уже под утро раздается шум шагов. Это Мак. От него чем-то резко пахнет. Его качает.

Он останавливается у моих владений. Его глаза покраснели. Он смотрит из окна на пустую парковку.

«Айван, дружище, – бормочет он, – Айван… – Потом прижимается лбом к стеклу. – Мы через многое прошли вместе, ты и я».

Мы не видим Мака целых два дня. Когда он возвращается, то о Стелле больше уже не вспоминает.

Мак говорит, что очень хочет научить Руби кое-каким трюкам. Что рекламный щит привлекает сюда множество посетителей. Что настало время для нового начала.

Весь день и даже часть вечера Мак занимается с Руби. Ее ноги охвачены веревкой, так чтобы она не могла бегать. Тяжелая цепь свисает с шеи. Мак показывает Руби мяч Стеллы, ее тумбу, Сникерса.

Когда Руби слушается Мака, он дает ей кубик сахара и кусочек сушеного яблока. Когда она сопротивляется, он кричит и топает ногой по опилкам.

Мак все еще дрессирует Руби, когда приходят Джордж с Джулией. Джулия усаживается на скамейку и глядит. Она чуть-чуть рисует, но бо́льшую часть времени не сводит глаз с Руби.

Боб тоже наблюдает. Он прячется в углу моих владений, под Не-Салки. На улице идет дождь, а Боб не любит мочить лапы.

Руби с трудом бредет за Маком, ее голова поникла. Они в бессчетный раз обходят арену по кругу. Время от времени Мак шлепает ладонью Руби по боку.

Внезапно Руби резко останавливается. Мак изо всех сил дергает за цепь, но Руби не двигается с места.

«Ну же, Руби, – говорит он почти умоляюще, – да что с тобой?»

«Она измучена, – говорю я сам себе, – вот что с ней».

Мак раздраженно ворчит: «Идиотский слон».

«Идиотский человек», – бормочет Боб.

«Шагай, Руби, – говорю я, хотя и знаю, что она меня не услышит. – Делай, как он велит».

«Пошла! – приказывает Мак. – Ну!»

Руби не трогается с места. Потом шлепается задом на усыпанный опилками пол.

«Я думаю, может, она устала?» – говорит Джулия.

Мак вытирает потный лоб о плечо: «Да, знаю. Все мы тут устали».

Он пинает Руби каблуком своего ботинка. Она не реагирует.

Джордж глядит на происходящее из ресторанного дворика, где он протирает столы. «Мак, – кричит он, – может, пора закругляться? Я все сам закрою».

Мак резко дергает за цепь, но Руби неподвижна, как дерево. Он дергает еще сильнее и падает на колени. «Ну все, – говорит Мак, вставая и отряхивая опилки с колен. – Игры закончились».

Громко топая, он уходит в свой кабинет и возвращается с длинной палкой в руке. Крюк на ее конце кажется почти красивым, он похож на мерцающий осколок луны.

Это коготь-палка.

Мак тыкает Руби острым концом. Без всякого усилия – это всего лишь прикосновение.

Ясно, что он просто хочет показать ей, какую боль способен причинить.

В моем горле поднимается низкое рычание.

Руби не шелохнется. Это серый неподвижный валун. Она закрывает глаза, и мне на мгновение кажется, что Руби уснула.

«Я тебя предупреждаю», – говорит Мак. Он выдыхает. Поднимает глаза к потолку.

Руби издает кашляющий звук.

«Ладно, – говорит Мак. – Так, значит, хочешь?»

Он заносит коготь-палку.

«Нет!» – кричит Джулия.

«Я не причиню ей вреда, – говорит Мак. – Я просто хочу привлечь ее внимание».

Боб рычит.

Рука Мака срывается вниз. Крюк рассекает воздух всего в нескольких сантиметрах от головы Руби.

«Поняла теперь, почему со мной лучше не связываться? – говорит Мак и снова заносит коготь-палку. – А теперь пошевеливайся!»

Внезапно Руби резко поворачивает голову, выбрасывая хобот в сторону Мака.

Она издает крик, от которого взлетают в воздух опилки и дребезжит стеклянная стена передо мной.

Это самый прекрасный яростный вопль, который мне когда-либо приходилось слышать.

Хобот Руби ударяет Мака.

Я не разглядел, куда она попала, – кажется, удар пришелся чуть ниже живота, – но это несомненно очень болезненный удар, потому что Мак роняет коготь-палку, падает на землю и, свернувшись в клубок, начинает вопить как ребенок.

«Точный удар», – говорит Боб.

Мак стонет. Он с трудом поднимается с земли и ковыляет в свой кабинет. Руби провожает его взглядом. Я гляжу на нее и не могу понять, что она чувствует. Страх? Облегчение? Гордость?

Когда Мак скрывается, Джордж и Джулия уводят Руби с арены. «Все хорошо, малышка, все хорошо», – приговаривает Джулия и гладит ее по голове.

Они отводят Руби в ее владения и проверяют, достаточно ли у нее пищи и свежей воды. Вскоре Руби уже спит.

«Пап? – окликает Джулия отца, запирающего стальную дверь Руби. – Как ты думаешь, Мак правда способен сделать ей больно?»

«Не думаю, Джулс, – отвечает Джордж. – По крайней мере, надеюсь, что нет».

«Может, нам куда-нибудь позвонить?»

Джордж скребет подбородок: «Я хотел бы помочь Руби, но не знаю как. Ну кому я буду звонить? В отдел полиции по делам слонов? Да и потом… – Джордж опускает глаза, – мне нужна эта работа, Джулс. Твоя мама, счета за лечение… – Он целует Джулию в макушку. – Так, возвращаемся к работе. И ты и я».

Джулия вздыхает и открывает свой рюкзак. Оттуда она достает лист бумаги, бутылку воды и небольшую металлическую коробку.

«Сперва домашнее задание, Джулия, – говорит Джордж, грозя ей пальцем, – а потом можешь и порисовать».

«Это для домашнего задания по изобразительному искусству, – объясняет Джулия. – Мы сейчас занимаемся с акварельными красками. Я нарисую Руби».

Джордж улыбается: «Ладно-ладно. Но смотри и про правописание не забудь».

«Пап? – снова окликает его Джулия. – Ты видел лицо Мака, когда Руби его ударила?»

Джордж кивает. «Да, – говорит он серьезно, – видел. – Затем качает головой: – Бедный Мак».

Джордж отворачивается от нас, и только тогда я слышу, как он смеется.

Джулия открывает коробочку. Внутри я вижу ряд маленьких квадратиков – зеленый, голубой, красный, черный, желтый, пурпурный, оранжевый. Мне кажется, что они светятся.

Джулия вынимает кисточку с тоненьким хохолком из волосков на кончике. Она окунает ее в воду и смачивает бумагу, а потом касается красного квадратика.

Когда кисточка опускается на влажную бумагу, под ней словно начинает распускаться утренний цветок с розовыми мазками-лепестками.

Я не могу оторвать глаз от этой волшебной кисточки. На миг я почти забываю о Руби, Маке и коготь-палке.

Почти.

Джулия вновь касается красного, потом голубого, и под кисточкой внезапно появляется сочный, как у ягод спелого винограда, фиолетовый. Она касается голубого, и белая бумага преображается в летнее небо. Потом черный цвет, белый – и тут я понимаю, что она рисует портрет Руби. Я различаю ее болтающиеся уши и толстые ноги.

Джулия прерывается. Она отступает на несколько шагов назад и, положив руки на пояс, разглядывает свою работу.

«Не то!» – наконец стонет она и оглядывается через плечо на меня. Я стараюсь всем своим видом выразить одобрение.

Джулия начинает было комкать листок, но потом передумывает. Вместо этого она просовывает его в мою клетку через дырку в стекле. «Вот, бери, – говорит она. – Подлинник кисти Джулии. Однажды он будет стоить миллионы».

Я осторожно поднимаю бумагу и не откусываю от нее ни кусочка.

«Ой, я почти совсем забыла».

Джулия бежит к рюкзаку и вытаскивает оттуда три пластмассовые баночки – желтую, голубую и красную.

Она открывает их, и я чувствую странный и сильный несъедобный запах. Джулия по очереди проталкивает баночки через дырку в стекле. Потом просовывает еще немного бумаги.

«Это называется пальчиковые краски, – говорит она. – Мне их подарила моя тетя, но я правда уже слишком большая, чтобы рисовать пальцами».

Я окунаю палец в красную баночку. Эта краска такая же густая, как грязь. Она прохладная и гладкая, как мякоть банана. Я засовываю палец в рот. Это, конечно, не спелое манго, но тоже неплохо.

Джулия смеется: «Это не едят, этим рисуют! – Она хватает лист бумаги и прижимает к нему свой палец. – Видишь? Вот так».

Я опускаю свой палец на бумагу. Поднимаю его – и на листе остается красное пятно.

Я набираю больше краски и шлепаю по бумаге всей ладонью. Когда я поднимаю ладонь над листом, на нем остается ее красный двойник.

Это совсем не похоже на те призрачные отпечатки, что остаются у меня на стекле после посетителей.

Этот отпечаток так просто не сотрешь.

Ночью я не сплю, а просто лежу, сщипывая с пальцев высохшую краску. Боб, который случайно забрел на одну из моих картин, лижет свои красные лапы.

Время от времени я поглядываю на опустевшую арену. Коготь-палка поблескивает в лунном свете.

«Нет! Не надо!»

Я подскакиваю от внезапно раздающихся отчаянных воплей Руби.

«Руби, – зову я ее, – тебе снится кошмар. Все хорошо. Ты в безопасности».

«Где Стелла? – спрашивает она, испуганно глотая воздух. Но прежде, чем я успеваю ответить, говорит: – Не надо, я вспомнила».

«Иди спи дальше, Руби, – говорю я, – у тебя был тяжелый день».

«Я не смогу заснуть, – отвечает Руби, – я боюсь, что мне опять приснится этот сон… Острая палка, и от нее очень больно…»

Я гляжу на Боба, он – на меня.

«Ой, – говорит Руби, – Ой… Мак… – Она просовывает хобот через прутья. – Как ты думаешь… – Она колеблется. – Как ты думаешь, Мак злится на меня за то, что я его ударила?»

Я мог бы попробовать соврать, но гориллы – бездарные лжецы. «Возможно», – отвечаю наконец.

«Он после этого убежал», – говорит Руби.

Боб издает презрительный смешок: «Скорее уполз».

Мы некоторое время молчим. Ветки скребут по крыше. Стучит слабый дождь. Один из попугаев бормочет что-то во сне.

Руби нарушает молчание: «Айван, чем это так странно пахнет?» «Он просто не удержался», – говорит Боб.

«Я думаю, это она про те пальчиковые краски, что мне дала Джулия», – говорю я.

«А что такое пальчиковые краски?» – спрашивает Руби.

«Ими рисуют картины», – объясняю я.

«А ты можешь нарисовать меня?»

«Однажды, может, и смогу». – И тут я вспоминаю про рисунок Джулии – тот, что со временем будет стоить миллионы. Я поднимаю его к стеклу: – Смотри, это ты. Джулия нарисовала».

«Мне плохо видно, – говорит Руби, – света слишком мало. А почему у меня два хобота?»

Я смотрю на рисунок: «Это ноги».

«А почему у меня две ноги?»

«Это называется художественное допущение», – говорит Боб.

Руби вздыхает. «А ты не можешь рассказать еще одну историю? – просит она. – Мне кажется, я теперь уже никогда не засну».

«Я уже рассказал тебе все, что помнил», – говорю я, беспомощно пожав плечами.

«Тогда расскажи новую историю, – говорит она. – Придумай что-нибудь».

Я пробую, но мои мысли то и дело возвращаются к Маку и коготь-палке.

«Придумал?» – спрашивает Руби.

«Еще придумываю».

«Айван? – Руби пытливо смотрит на меня. – Боб сказал, что ты меня вызволишь».

«Я… я… – запинаюсь я, пытаясь найти верные слова, – я тоже еще только придумываю, как это сделать».

«Айван? – Голос Руби становится настолько низким, что я едва ее слышу. – У меня есть еще один вопрос».

Уже по одному тому, как она спрашивает, я понимаю, что отвечать на этот вопрос мне не захочется.

Руби постукивает хоботом по ржавым прутьям своей двери. «Как ты думаешь, – спрашивает она, – я тоже однажды умру здесь, в своих владениях, как тетя Стелла?»

Мне снова хочется соврать, но при взгляде на Руби уже готовые слова умирают не родившись. «Нет, если я смогу хоть что-то сделать», – говорю я вместо этого.

Чувствую, как что-то сжимается в моей груди, что-то темное и горячее. «И никакие это не владения», – добавляю я.

Потом медлю немного, но все же говорю: «Это клетка».

Я смотрю на арену, покрытую свежими опилками. На прозрачный потолок, на полумесяц.

«Я только что придумал историю», – говорю я.

«Это настоящая история или придуманная?» – спрашивает Руби.

«Настоящая, – говорю я, – надеюсь, что настоящая».

Руби прислоняется к прутьям. Луна в ее черных глазах отражается так же ясно, как звезды в неподвижной воде пруда.

«Жила-была, – начинаю я, – маленькая слониха. Она была очень смышленой и смелой, и ей очень нужно было попасть в место под названием зоопарк».

«А что это за место?» – спрашивает Руби.

«Зоопарк, Руби, – это людской способ извиниться перед природой. Хороший зоопарк – это такое место, где люди заботятся о животных и защищают их».

«А эта маленькая слониха попала в зоопарк?» – мягко спрашивает Руби.

Я отвечаю не сразу. Наконец говорю: «Да».

«А как она туда попала?» – спрашивает Руби.

«У нее был друг, – отвечаю я. – Друг, который дал обещание».

Проходит еще немало времени, но Руби наконец все же засыпает.

«Айван, – шепчет, борясь с зевотой, Боб, – то, что ты сказал… про зоопарк. Как ты собираешься это сделать?»

Неожиданно я ощущаю желание заснуть и проспать тысячу дней кряду. «Не знаю», – признаюсь я.

«Ты что-нибудь точно придумаешь», – с уверенностью бормочет Боб, и голос его становится все тише, а глаза закрываются.

«А если не придумаю?» – спрашиваю я, но он уже спит.

Его маленькие красные лапки подергиваются, и я понимаю, что он бежит куда-то в своем сне.

Боб и Руби спят.

А я – нет. Я думаю об обещании, которое дал Стелле, и о своих рисунках для Руби. А еще я вспоминаю.

Я ведь все помню.

Мы цеплялись за маму, я и сестра, в тот момент, когда люди убили ее.

Потом они застрелили отца.

А потом – отрубили им руки, ноги и головы.

Моя клетка стоит рядом с вонючим захламленным магазинчиком.

Там продается пепельница. Она сделана из кисти гориллы.

Когда наступает утро и парковку за окном усеивают поблескивающие капли росы, я вижу рекламный щит на шоссе.

Вон он я – Айван, единственный и неповторимый, омываемый розовым светом первой зари. Как грозно я смотрюсь со сдвинутыми бровями и стиснутыми кулаками.

Здесь я похож на моего отца в тот день, когда пришли люди.

А ведь я, по сути, существо мирное. Предпочитаю наблюдать за жизнью со стороны и думать все больше об отдыхе да бананах с изюмом в глазури.

Но где-то в глубине меня спрятан другой Айван.

Тот, что способен оторвать руки и ноги взрослому мужчине.

Тот, что способен отомстить за любую обиду быстрее, чем змея наносит свой удар.

Тот Айван, что изображен на рекламном щите.

Я гляжу на щит – на Айвана, единственного и неповторимого, на выцветший портрет Стеллы, – и вспоминаю Джорджа с Маком, забравшихся на лестницу, чтобы добавить туда портрет Руби, который должен был привести новых посетителей в «съезд 8, “Шатер”: цирк, магазины и игровые автоматы».

Я вспоминаю историю Руби – ту, про жителей деревни, пришедших спасти ее.

Я слышу добрый мудрый голос Стеллы: «Иногда люди способны удивлять».

Я смотрю на свои пальцы, испачканные в красном, цвете крови, и теперь я знаю, как мне выполнить данное обещание.

При свете дня я выжидаю. Ночами я рисую.

Я беспокоюсь, когда Мак выводит Руби на арену.

Теперь он постоянно носит с собой коготь-палку, но совсем не использует ее. Незачем.

Руби больше не сопротивляется. Она выполняет все, что приказывает Мак.

Я закрываю глаза. Я окунаю пальцы в краску.

Закончив с очередным листом бумаги, откладываю его сохнуть.

Он такой маленький, один-единственный листочек. И как же много мне их понадобится.

Я берусь за следующий, потом еще за один, еще и еще.

Один за другим я делаю кусочки огромного пазла.

К утру весь пол покрыт рисунками.

Я прячу листы под свой бассейн с грязной водой, чтобы Мак не увидел их. Я не хочу, чтобы мои рисунки оказались на полках сувенирной лавки – по двадцать долларов (с рамкой – за двадцать пять) каждый.

Я рисую их для Руби. Все до одного.

«Айван, – говорит мне Руби однажды утром, когда я пытаюсь подремать, – почему ты всегда такой сонный днем?»

«Я по ночам работаю над одним проектом», – отвечаю я.

«А что такое проект?»

«Это… такая вещь. Рисунок. Вообще-то я рисую его для тебя», – говорю я.

Руби довольна ответом: «А можно мне посмотреть?»

«Пока нет».

Она с досадой тыкает хоботом привязанную к ноге веревку и вздыхает: «Айван, сегодня мне опять придется идти на представление с Маком?»

«Боюсь, что так. Извини, Руби».

Она опускает хобот в ведро с водой. «Все нормально. Я и так это знала».

Снова ночь, все спят. Я рассматриваю только что сделанный рисунок, один из многих дюжин.

Он мутноват и истрепан – этакая грязная клякса.

Я кладу его рядом с другими, устилающими мой пол.

Цвета совсем не те, что нужно. Контуры расплываются. Ни на что это не похоже.

Совсем не то, что я пытаюсь создать. Совсем не то, что задумал.

Не то! А почему – не знаю.

Рекламный щит вдали привычно взывает: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! СЪЕЗД 8, “ШАТЕР”: ЦИРК, МАГАЗИНЫ И ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ – ДОМ АЙВАНА, ЕДИНСТВЕННОГО И НЕПОВТОРИМОГО, МОГУЧЕГО СИЛВЕРБЭКА!»

Если бы только я мог выразить то, что хочу, человеческими словами, все было бы гораздо проще.

Но вместо них у меня баночки с краской и истрепанные листы.

Я вздыхаю. Кончики моих пальцев пылают, как цветы в джунглях.

Я пробую снова.

Я смотрю на то, как Руби, тяжело ступая, наворачивает на арене бесконечные круги, бредет в никуда.

Посетители приходят, но не толпами. Мак говорит, что Руби так и не смогла заменить Стеллу. Говорит, что будет давать нам меньше еды. Что для экономии денег станет отключать отопление по ночам.

Руби сильно отощала – я не помню, чтобы Стелла была такой худой и чтобы у нее на коже было столько морщин.

«Тебе не кажется, что она слишком мало ест?» – спрашиваю я Боба.

«Не знаю. Но что я тебе точно скажу – ты рисуешь слишком много. – Боб морщит нос. – Вонь тут стоит невероятная. А утром у меня весь хвост в желтой краске оказался».

Бобу не нравится мое ночное рисование. Он считает это неестественным.

Теперь, пока я работаю над своими рисунками, он спит на Не-Салки. Утверждает, что она нравится ему больше меня, потому что не храпит. И живот у нее не ходит вверх и вниз, так что теперь морская болезнь ему не грозит.

«Так что у тебя за план такой? – спрашивает Боб. – Я мог бы помочь тебе, если бы ты рассказал. – И он принимается грызть свой хвост. – Я бы вполне мог пригодиться там, где не нужно это… рисовать».

«Я не могу рассказать об этом, – говорю я. – Это всего лишь замысел у меня в голове, а исполнить его не удается. К тому же у меня почти закончилось все необходимое. Как я об этом с самого начала не подумал? – Я бью по свисающей шине. Она вся в брызгах голубой краски. – Глупая идея!»

«Сомневаюсь, – говорит Боб. – Пахучая – да. Глупая? Вот уж нет».

Бо́льшую часть дня я дремлю. Ближе к вечеру ко мне приходит Мак.

Боб юркает под Не-Салки. Он предпочитает не высовываться, когда рядом Мак.

Взгляд Мака останавливается на моем бассейне. Из-под него виднеется краешек одного из моих рисунков. «А это что, здоровяк?» – спрашивает он.

Я не обращаю на него внимания и спокойно продолжаю есть апельсин, хотя мое сердце бешено колотится.

Мак поддевает ногой край моего пластмассового бассейна. Под ним спрятаны все мои рисунки.

Мак дергает за край листа и легко его вытаскивает. Остальных рисунков он, кажется, не заметил.

Лист испещрен зелеными полосами – этот цвет получается, когда голубая краска смешивается с желтой. Сам рисунок должен изображать клочок травы.

«Неплохо. А откуда у тебя вообще краска? От Джорджевой дочки? – Он задумывается: – Хм… Готов поспорить, за этот рисунок я смогу выручить долларов тридцать, а то и сорок».

Мак включает мой телевизор. Там идет вестерн. На экране стоит человек в большой шляпе и с маленьким револьвером. К груди у него прикреплена сияющая звезда. Это означает, что он шериф и что он будет расправляться со всеми плохими парнями.

«Если этот рисунок быстро купят, я принесу тебе еще такой же краски, приятель», – говорит Мак.

И он уходит с моим рисунком. Рисунком Руби. Я на секунду представляю, каково это – быть шерифом.

«Хорошие новости, ага? – говорит Боб, когда Мак уходит подальше. – Похоже, ты можешь получить новые запасы краски».

«Я не хочу рисовать для Мака, – отвечаю я. – Я делаю это для Руби».

«Так рисуй для них обоих, – говорит Боб. – Ты же, в конце концов, настоящий художник».

Я смотрю фильм и пытаюсь придумать новый тайник для своих рисунков. Думаю, что, может, удастся свернуть их, когда высохнут, и запихнуть в Не-Салки.

Это долгий фильм. В конце шериф женится на хозяйке салуна (это такое место водопоя – но для людей, а не для лошадей).

Давненько мне не приходилось видеть вестерна, оказавшегося еще и мелодрамой.

«Мне понравился этот фильм», – говорю я Бобу.

«Лошадей слишком много, а собак почти нет», – отзывается он.

Начинается реклама.

Я не понимаю реклам. Они совсем не похожи на вестерны, в которых точно ясно, кто плохой парень. И романтики в них никакой нету – ну разве что после того, как мужчина с женщиной вместе почистят зубы, они лизнут друг друга в лицо.

Я смотрю рекламу дезодоранта для подмышек. «Как ты их вообще различаешь, когда они перестают пахнуть?» – спрашиваю я Боба.

«От людей всегда воняет, – отвечает Боб. – Просто сами они этого не замечают, потому что носы у них никчемные».

Начинается еще одна реклама. Я вижу, как дети с родителями покупают билеты – совсем как те, что продает Мак. Они идут по тропинке, едят мороженое и смеются.

Потом останавливаются, чтобы поглядеть на двух разлегшихся в высокой траве огромных полосатых кошек с полуприкрытыми глазами.

Тигры. Я знаю их, потому что видел однажды в передаче про дикую природу.

На экране вспыхивают слова и появляется рисунок с красным жирафом. Потом жираф исчезает, и я вижу человеческую семью, уставившуюся на другую семью – слоновью. Двое слонов, старый и молодой, стоят в окружении камней, деревьев, травы и зовущего простора.

Это вольная клетка. Зоопарк. Я вижу, где начинается и где заканчивается та стена, что означает: вам – одно, а нам – другое, и так будет всегда.

Это не идеальное место. Я успеваю понять это за те несколько стремительных секунд, что оно находится на экране моего телевизора. В идеальном месте незачем ставить стены.

Но это то место, которое нужно.

Я смотрю на слонов, а потом перевожу взгляд на Руби, маленькую и одинокую.

Пока реклама не закончилась, я стараюсь хорошенько запомнить каждую деталь. Камни, деревья, хвосты, хоботы.

То, что мне надо нарисовать.

Теперь я рисую по-другому.

Я рисую не то, что находится передо мной, – банан или яблоко. Я рисую то, что вижу у себя в голове. То, чего нет.

По крайней мере, пока.

Я вытащил из Не-Салки всю набивку. Я аккуратно заполняю ее своими рисунками, чтобы Мак их не продал. Она большая, больше Боба, но несколько листов мне все равно приходится скомкать.

Боб пытается устроиться на ней, чтобы поспать. «Ты ее погубил», – жалуется он.

«Мне пришлось», – говорю я.

«Я скучаю по твоему животу, – признается Боб. – Он такой… просторный».

Когда Джулия приходит, она сразу замечает, что я использовал уже всю краску и бумагу. «Ух ты. – Она качает головой. – Ты и правда самый настоящий художник, Айван».

Мой рисунок пальчиковыми красками купили за сорок долларов (вместе с рамкой). Мак счастлив. Он приносит мне огромную стопку бумаги и целое ведро краски.

«Принимайся за работу!» – говорит он.

Днем я рисую для Мака, ночью – для Руби.

А отдыхаю когда придется.

Но моя ночная картина меня по-прежнему не устраивает. Она большая, это да. Когда я раскладываю все листы по полу клетки, один к другому, они покрывают практически весь цемент.

И все же чего-то по-прежнему не хватает.

Боб говорит, что я схожу с ума. «Вот Руби, – говорит он, тыкая носом. – Вот зоопарк. Вот другие слоны. Что не так-то?»

«Нужно еще что-то», – говорю я.

Боб тяжело вздыхает. «А ты художник с темпераментом. И чего же не хватает?»

Я гляжу на огромное пространство красок и контуров. Я не знаю, как объяснить Бобу, что работа еще не окончена.

«Я просто подожду, – говорю я наконец. – Рано или поздно я найду это что-то, и тогда моя картина наконец-то будет окончена».

На последнем за день представлении Руби выглядит очень усталой. Когда она спотыкается, Мак кладет руку на коготь-палку.

Я сжимаюсь, ожидая, что она ответит ударом.

Но Руби даже не вздрагивает. Она продолжает брест и, и вскоре на спину к ней запрыгивает Сникерс.

Я лежу в клетке, на моем животе лежит Боб. Мы смотрим, как Джулия выполняет домашнее задание.

Кажется, ей не нравится это делать. Это видно по тому, что она вздыхает чаще обычного.

И вновь, уже в сотый или в тысячный раз, я спрашиваю себя: чего же не хватает на моей картине?

«Пап, – зовет Джулия отца, когда он проходит мимо нее со шваброй, – можно вопрос спросить?»

«Задать, – поправляет ее Джордж. – Давай».

Джулия опускает взгляд на бумагу: «Почему слова ПРИНЦ и ПРИНЦИП не являются однокоренными?»

«Потому что ПРИНЦ это тот, у кого в руках вся власть, а ПРИНЦИП это то, в чем мы убеждены и что помогает нам знать, что правильно, а что неправильно. – Он улыбается. – Например, против моих принципов делать домашнюю работу за свою дочь».

Джулия вздыхает: «Если я стану художником, когда вырасту, к чему мне изучать грамматику?»

Джордж смеется и отходит.

Бедная Джулия, думаю я. Гориллы прекрасно обходятся без всякой грамматики. Все эти бесконечные буквы, все эти палочки, кружки и зигзаги, заполоняющие книги и журналы, вывески и обертки конфет…

Слова.

Люди обожают свои слова.

Я вскакиваю. Боб слетает с меня прямо в бассейн.

Слово.

«Ты же знаешь, как я не люблю мочить лапы!» – вопит Боб. Он вылезает из бассейна, озабоченно отряхивая их одну за другой.

Я смотрю в окно на рекламный щит. В моей голове по-прежнему звучит голос Мака:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! СЪЕЗД 8, “ШАТЕР”: ЦИРК, МАГАЗИНЫ И ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ – ДОМ АЙВАНА, ЕДИНСТВЕННОГО И НЕПОВТОРИМОГО, МОГУЧЕГО СИЛВЕРБЭКА!»

Я считаю… одиннадцатое… Потом еще раз пересчитываю – чтобы наверняка.

Я выкладываю шестнадцать листов для плаката. Четыре в высоту, четыре в ширину.

Идеальный квадрат.

«Что ты собрался делать? – требует объяснений Боб. – Дай угадаю: уж точно не вздремнуть».

«Я хочу кое-что сделать с рекламным щитом».

«Это не реклама, а уродство. Особенно с учетом того, что на ней нет меня».

Я берусь за ведро с красной краской. «Тебя там нет, потому что ты не участвуешь в представлениях», – объясняю я.

«Строго говоря, меня и здесь, у тебя, тоже нет, – говорит Боб, фыркнув. – Я здесь не живу, я – бездомный по собственному желанию».

«Знаю. Это я так».

Я изучаю нашу рекламу. Провожу две толстые линии, похожие на черенки метлы. Их верхние концы соединены, а нижние – расходятся вниз и в стороны. Потом я соединяю нижние концы еще одной линией, такой же толстой.

Отступаю назад. «Что скажешь?»

«Что это? Нет, стой, дай сам угадаю. Палатка?»

«Не палатка, – говорю я, – а буква. По крайней мере, их, кажется, именно так называют. Мне нужно сделать еще две».

Боб устраивается поудобней под боком у Не-Салки. «Зачем?» – спрашивает он, зевая.

«Потому что тогда у меня получится слово. Очень важное слово». Я окунаю пальцы в краску.

«Какое слово?» – спрашивает Боб.

«Дом».

Боб закрывает глаза. «И не такое уж оно и важное», – тихо произносит он.

Весь день напролет я кругами расхаживаю по клетке на кулаках.

Волнуюсь так, что не могу заставить себя прилечь передохнуть. Даже перекусить.

Ну разве что самую малость.

Я наконец-то готов показать Джулии то, что сделал.

Это обязательно должна быть Джулия. Она художница. Она способна увидеть, по-настоящему увидеть мою картину. Джулия не станет обращать внимание на пятна и рваные края. И пускай линии на листах сойдутся не совсем ровно. Она способна видеть поверх всего этого.

Джулия непременно увидит то, что я вообразил.

Я смотрю, как Руби мрачно бредет с четырехчасового представления, и думаю: что же будет, если я ее подведу? Что, если я не смогу заставить Джулию понять меня?

Хотя ответ, конечно же, мне известен. Ничего. Ничего не будет.

Просто Руби останется главной достопримечательностью «съезда 8, “Шатер”: цирк, магазины и игровые автоматы», удачно расположенного прямо у автострады И-95, представления в два, четыре и семь часов вечера ежедневно, 365 дней в году.

Пришло время показать мою работу.

В торговом центре тихо, только Тельма, самка ара, репетирует новое выражение: «Ой-ой».

Джулия заканчивает с домашним заданием. Джордж убирается снаружи. Мак уже ушел домой.

Я беру Не-Салки и начинаю аккуратно вытаскивать сложенные листы. Сколько же здесь рисунков! Страница за страницей, кусочек за кусочком моего огромного пазла. Я стучу по стеклу, и Джулия поворачивает голову.

Мои пальцы дрожат, когда я поднимаю один из рисунков. Это кусочек из угла моей картины, коричневое с зеленым.

Джулия улыбается.

Я показываю другой рисунок, потом еще один, и еще – крошечные части большого целого.

Джулия выглядит растерянной. «Что это? – спрашивает она. Потом пожимает плечами: – А, не важно! В любом случае красиво получилось».

«Ой-ой», – говорит Тельма.

Нет, думаю я. Нет.

Еще как важно.

Джордж зовет Джулию. Он закончил уборку. «Бери рюкзак, – говорит он, – да побыстрее. Уже поздно».

«Мне пора, Айван», – говорит Джулия.

Она не понимает.

Мне нужно найти главные рисунки. Я роюсь в груде бумаги. Они должны быть где-то здесь. Я точно знаю.

Нахожу один, второй, третий… Пытаюсь прижать к стеклу четыре листа разом.

«Боб, – зову я, – помоги. Быстро!»

Боб хватает листок в зубы и тащит ко мне.

Один за другим я просовываю рисунки через дырку в стекле. Они комкаются и рвутся.

Их слишком много. Мой пазл слишком велик.

«Осторожнее, Айван, – говорит Джулия. – Может, однажды их будут покупать за миллионы долларов.

Почем знать? – Она складывает листы в аккуратную стопку. – Мак, наверное, захочет выставить их в сувенирной лавке».

Она по-прежнему не понимает.

Я просовываю еще и еще, один за другим, все до одного.

«О, Айван снова рисовал, да?» – спрашивает Джордж, надевая куртку.

«И много, – отвечает, смеясь, Джулия. – Просто невероятно много».

«Ты же не собираешься нести их все домой? – говорит Джордж. – Без обид, Айван, но это же просто цветные кляксы».

Джулия пролистывает сложенные в стопку листы: «А для Айвана, может быть, вовсе и не кляксы».

«Давай оставим их в кабинете, – предлагает Джордж. – Мак захочет их продать. Хотя лично я совсем не понимаю, как можно платить сорок баксов за рисунок пальцем, который способен намалевать даже двухлетка».

«А вот мне нравятся работы Айвана, – говорит Джулия. – Он оставляет в каждом часть себя».

«Свою шерсть он на них оставляет», – говорит Джордж.

Джулия машет нам: «Доброй ночи, Айван. Доброй ночи, Боб».

Я прижимаюсь носом к стеклу и смотрю, как она уходит. Вся моя работа, все мои планы пошли прахом.

Я смотрю на сопящую во сне Руби и неожиданно понимаю, что она никогда не покинет эти стены. Она останется здесь навсегда, как Стелла.

Но я не могу позволить Руби стать еще одной единственной и неповторимой.

Посетители часто пытаются изображать меня и бьют кулаками в свои тщедушные груди.

Они лупят по себе там, за стеклом, совершенно бесшумно – не громче, чем новорожденная бабочка трепещет своими влажными крылышками.

Поверьте, удары в грудь разъяренной гориллы – совсем не то, что вам хотелось бы услышать. Даже если вставить в уши затычки.

Даже если вас с вашими затычками будет отделять от гориллы несколько километров.

От настоящих горилльих ударов в грудь все джунгли обращаются в паническое бегство, как если бы сами небеса разверзлись или неожиданно явились люди со своими ружьями.

Бам

Этот звук – мой звук – эхом отдается вокруг. Джордж и Джулия резко оборачиваются.

Джулия роняет рюкзак, Джордж – ключи. Стопка листов разлетается по полу.

Бам. Бам. Бам

Я бросаюсь на стены. Я хрипло реву и вою. Я бью, бью и бью себя в грудь.

Боб прячется под Не-Салки, накрывая уши лапами.

Я наконец-то чувствую гнев.

Мне есть кого защищать.

Проходит немало времени, прежде чем я затихаю. Усаживаюсь. Испытывать гнев – тяжелый труд.

Джулия смотрит на меня широко распахнутыми изумленными глазами.

Я тяжело дышу. Похоже, я немного не в форме.

«Что это, во имя всего святого, было?» – вопрошает Джордж.

«Тут что-то очень-очень не так, – говорит Джулия. – Я никогда не видела, чтобы Айван так себя вел».

«Слава богу, похоже, успокаивается», – говорит Джордж.

Джулия качает головой: «Он все еще не в себе, пап. Посмотри на его глаза».

Мои рисунки разлетелись по всему полу, как огромные опавшие листья.

«Какой бардак, – со вздохом говорит Джордж. – Будто и не убирался».

«Думаешь, с Айваном все в порядке?» – спрашивает Джулия.

«Да, наверное, простой приступ гнева, – говорит Джордж. Он наклоняется, чтобы достать из-под стула красно-коричневый рисунок. – И разве можно его за это винить? Столько лет проторчать в этой крошечной клетке…»

Джулия начинает было отвечать, но вдруг замирает. Она наклоняет голову.

Она пристально смотрит себе под ноги, где в беспорядке разбросаны мои рисунки.

«Папа, – шепотом говорит она. – Иди посмотри».

«Да знаю я, что он новый Рембрандт, – говорит Джордж. – Давай все соберем и пойдем уже, Джулс. Я с ног валюсь».

«Папа, – снова говорит она. – Я серьезно. Посмотри».

Джордж смотрит в направлении ее взгляда: «Я вижу кляксы. Много-много клякс и несколько завитков. Пожалуйста, давай уже пойдем домой?»

«Это буква Д, папа. – Джулия становится на колени и поправляет рисунок, потом второй. – Это Д, а вот, – она берет еще один лист, – это сюда, и, может, еще этот лист. Получается М».

Джордж трет глаза. Я затаиваю дыхание.

Джулия бегает от листа к листу. Она поднимает их, укладывает один рядом с другим. «Это как пазл, пап! Тут что-то спрятано. Это слово, может быть, несколько. И еще какая-то картина. Гигантское изображение».

«Джулс, – говорит Джордж, – это же бред». Но он тоже смотрит на пол, ходит от рисунка к рисунку и чешет в затылке.

«М, – говорит Джулия, – О и Д».

«Мод?»

Джулия кусает губу. «М, О и Д. А вот это очень похоже на… – она вглядывается в лист, – на… э-э…»

«М, О, Д, Э… – Джордж пишет в воздухе пальцем, – О, Д, Э, М…»

«Не Э, нет, – это же глаз! А вот нога. Или, может, дерево. Или хобот. Папа, по-моему, это хобот!»

Джулия подбегает к моему окну. «Айван, – шепчет она, – что ты такое сделал?»

Я гляжу ей в глаза. Я складываю на груди руки.

Да, времени у них на все это уходит гораздо больше, чем я предполагал.

Люди.

По сравнению с ними даже шимпанзе порой могут показаться мудрецами.

Джулия и Джордж переносят рисунки на арену, где достаточно места, чтобы разложить их все друг рядом с другом.

За попытками сложить мой пазл проходит не один час. Руби уже проснулась, и теперь мы наблюдаем за происходящим вместе с ней и Бобом.

«Айван, – говорит Руби, – это я на рисунке?»

«Да», – с гордостью отвечаю я.

«А где это я стою?»

«В зоопарке, Руби. Видишь, вон стены, трава и люди, они смотрят на тебя».

Руби прищуривается: «А кто все эти другие слоны?»

«Ты их не знаешь, – говорю я. – Пока не знаешь».

«Это очень хороший зоопарк», – говорит Руби и одобрительно кивает.

Боб толкает меня своим холодным носом: «Это точно».

На арене Джулия вскидывает руку со сжатым кулаком. «Да! – кричит она. – Я же говорила тебе, папа! Вот оно: Д-О-М. Дом!»

Джордж всматривается в буквы. Потом оборачивается, чтобы взглянуть на меня: «А может, это просто совпадение, Джулс. Ну ты знаешь, один случай на триллион – вроде той старой истории про шимпанзе и печатную машинку. Мол, если дать ему достаточно времени, он может случайно напечатать целый роман».

Я издаю недовольное ворчание. Да шимпанзе и одной буквы нарисовать не сумеет, не говоря уже о том, чтобы написать книгу.

«А как ты тогда объяснишь все остальное? – наседает Джулия. – Картину с Руби в зоопарке?»

«А с чего ты решила, что это зоопарк?» – спрашивает Джордж.

«Видишь круг на воротах? А внутри его – красный жираф».

Джордж прищуривается и наклоняет голову: «А ты уверена, что это жираф? По-моему, больше похоже на изуродованного кота».

«Это знак зоопарка, папа. Он у них там на каждом стенде. Попробуй-ка это объяснить».

Джордж беспомощно улыбается: «Не могу. Ни одной идеи. Я просто хочу сказать, что этому должно быть логичное объяснение».

Джулия смотрит на меня. Она грызет ноготь. Я вижу немой вопрос в ее взгляде.

Она поворачивается к рисункам и внимательно всматривается в них, очень внимательно.

Неожиданно на ее лице появляется и расцветает улыбка.

«Папа, – говорит она, – у меня есть идея. Большущая идея. – Джулия обегает груду моих рисунков, раскинув руки: – Размером с рекламный щит!»

«Я тебя не понимаю».

«Я думаю, что место этим рисункам – на нашем рекламном щите. Вот чего хочет Айван».

Джордж складывает на груди руки. «Чего хочет Айван… – повторяет он медленно. – А ты это знаешь, потому что вы частенько болтаете?» «Потому что мы оба – художники».

«А-а», – говорит Джордж.

Джулия складывает ладони: «Ну же, пап, умоляю!»

Джордж качает головой: «Нет. Я этого делать не буду. Никакого рекламного щита, нет-нет-нет».

«Я возьму лестницу, – говорит Джулия, – а ты неси клей. На улице темно, но наш щит освещен».

«Мак уволит меня, Джулс».

Джулия задумывается: «Но ты подумай и о другом, пап! Ведь тогда все узнают про Руби!»

«Ты хочешь, чтобы я вывесил здоровенную картину с Руби в зоопарке и огромными буквами “Дом”? – Джордж протягивает руку в сторону моих рисунков. – Буквами, которые – вы только не удивляйтесь, такое случается сплошь и рядом, – написала горилла?!»

«Именно, пап».

«И ты хочешь, чтобы я сделал это без разрешения Мака?» – спрашивает Джордж.

«Именно».

«Нет, – говорит Джордж. – Ни за что».

Джулия доходит до края арены, аккуратно переступая через мои рисунки. Она поднимает коготь-палку Мака. Идет обратно и протягивает ее отцу.

Джордж проводит пальцем по острию.

«Она ведь еще совсем ребенок, пап. Разве ты не хочешь ей помочь?»

«Но как это поможет, Джулс? Пускай даже плакат Айвана увидит очень много людей – это ничего не изменит».

«Я еще не знаю точно. – Джулия качает головой. – Может быть, люди увидят его и поймут, что Руби здесь не место. Может быть, они тоже захотят помочь».

Джордж вздыхает. Он смотрит на Руби. Она помахивает хоботом.

«Это дело принципа, пап. ПРИН-ЦИ-ПА».

«ПРИН-ЦИ-ПА», – повторяет Джордж.

«Пап, – мягко говорит Джулия. – А что, если Руби ждет та же судьба, что Стеллу?»

Джордж смотрит на меня, на Руби, на Джулию.

Отбрасывает коготь-палку.

«Лестница, – негромко говорит он, – в кладовой».

Я вижу, как машина Мака с шумом останавливается на парковке.

Он выпрыгивает из нее и замирает, уставившись с открытым ртом на рекламный щит. Он очень долго не двигается с места.

Разъяренная горилла способна издавать очень громкие звуки. Разъяренный человек, оказывается, тоже.

Особенно когда он швыряет в разные стороны стулья, переворачивает столы и вдребезги разносит машины для приготовления сладкой ваты.

Телефон звонит в тот момент, когда Мак ударом ноги посылает в полет по ресторанному дворику мусорную урну.

Побагровевший, весь в поту, он хватает трубку.

«Что за…» – начинает он.

Потом смотрит на меня.

«Я не знаю, о чем вы…» – говорит Мак, но потом замолкает и слушает.

«Кто? Какая Джулия? – спрашивает он. – А, ну да. Дочь Джорджа. Так это она вам позвонила?»

Снова слушает. Прижимая к уху трубку, Мак подходит к моей клетке, подозрительно буравя меня взглядом.

«Да, да, – говорит он. – Он рисует. Точно. Мы уже давно продаем его рисунки».

Еще одна долгая пауза. «Да. Безусловно. Это была моя идея».

Мак кивает. Уголки его губ чуть-чуть приподнимаются в показавшейся улыбке.

«Сфотографировать? Никаких проблем. Хотите увидеть его за работой? Милости просим, приезжайте. Мы работаем 365 дней в году. Мимо не проедете – мы сразу за съездом с И-95».

Мак поднимает опрокинутую урну. «Да, я думаю, что это не последние его рисунки. Как говорится, работа в полном разгаре».

Когда разговор окончен, Мак встряхивает головой. «Невероятно», – говорит он.

Час спустя приезжает человек с фотоаппаратом, чтобы сделать мой снимок. Он из местной газеты, в которую позвонила Джулия.

«Может, щелкнете и меня со слоном?» – предлагает Мак. Он кладет руку на спину Руби и широко ухмыляется. Вспышка.

«Отлично», – говорит фотограф.

«Отлично!» – соглашается Мак.

Фотографию моего плаката публикуют в газете. Мак приклеивает лист со статьей мне на стекло.

С каждым днем здесь собирается все больше любопытных. Они паркуют свои машины перед рекламным щитом, тычут в него пальцами и качают головами. Фотографируются.

Потом они идут в сувенирную лавку и покупают мои рисунки.

Под взглядами посетителей я окунаю пальцы в новенькие ведра с краской. Я делаю рисунки для сувенирного магазина и новые кусочки плаката на рекламном щите. Деревья с птицами. Новорожденный слоненок с блестящими черными глазами. Белка, лазурная птичка, червяк.

Я даже рисую Боба, чтобы и он наконец попал на рекламный щит. Я вижу, что рисунок ему нравится, хотя Боб и заявляет, что я не вполне смог передать его выдающийся нос.

Мак и Джордж ежедневно добавляют мои новые рисунки на рекламный щит. Видя это, проезжающие автомобили притормаживают, водители сигналят и машут.

Теперь мои рисунки в сувенирной лавке стоят шестьдесят пять долларов (вместе с рамкой).

У меня появились новые имена. Люди называют меня Обезьяний художник и Примат Пикассо. Посетители идут ко мне с утра до вечера. И к Руби тоже.

Но для нее ничего не изменилось. Каждый день в два, четыре и семь часов Руби бредет по опилкам со Сникерсом на спине. Каждую ночь ей снятся кошмары.

«Боб, – говорю я как-то, когда Руби наконец засыпает после моей очередной истории, – моя идея не сработала».

Боб открывает один глаз: «Будь терпелив».

«Я устал терпеть», – говорю я.

Тем же вечером сюда приходят мужчина с женщиной, чтобы взять интервью у Мака, а заодно и у Джорджа с Джулией.

На плече у мужчины громоздится большая тяжелая камера. Он снимает меня, пока я рисую. Он снимает Руби в ее клетке, снимает ее ногу, привязанную к вбитому в пол болту.

«Вы не против, если я тут похожу?» – спрашивает он.

Мак взмахивает рукой: «Милости просим!»

Пока Мак и женщина беседуют, оператор ходит по торговому центру. Он водит своей камерой направо и налево, вверх и вниз.

Когда его взгляд падает на коготь-палку, он останавливается. Наводит свою камеру на поблескивающее острие. Потом идет дальше.

Мак включает телевизор.

Нас будут показывать по «Первым новостям в пять».

Боб говорит, чтобы я не придавал этому особого значения.

И вот они, все мы. Мак, Руби, я. Джордж и Джулия. Рекламный щит, «Шатер», арена.

И коготь-палка.

Следующим утром на парковке собирается несколько человек. В руках у них палки с плакатами.

На плакатах написаны слова и есть рисунки. На одном из них нарисована горилла, обнимающая слоненка.

Хотел бы я уметь читать.

Сегодня людей с плакатами стало больше. Они хотят, чтобы Руби освободили. Некоторые даже требуют, чтобы Мак закрыл торговый центр.

Вечером Джордж с Маком разговаривают про них. Мак говорит, что на него накинулись по ошибке. Что теперь все пойдет прахом. Он говорит: «Вот уж удружил, так удружил, Джордж»

Громко топая, Мак уходит. Джордж со шваброй в руках провожает его взглядом. Потом трет глаза. Он выглядит обеспокоенным.

«Пап, – говорит Джулия, поднимая голову от домашнего задания, – знаешь, какой плакат нравится мне больше всех?»

«А? – спрашивает Джордж. – Какой?»

«Тот, на котором написано “Слоны – тоже люди!”».

Джордж устало улыбается дочке.

Он возвращается к работе. Его метла двигается по пустому ресторанному дворику, как огромная кисточка, рисунок которой никто никогда не увидит.

К нам приходит высокий человек с доской-планшетом и карандашом. Он говорит, что должен провести инспекцию нашего заведения.

Больше он почти ничего не говорит, но ставит очень много галочек в своих бумагах.

Он смотрит на пол моей клетки. Галочка. Осматривает сено Руби. Галочка. Проверяет наши миски для воды. Галочка.

Мак хмуро наблюдает за этим.

Боб снаружи, прячется у мусорных контейнеров. Он не хочет превратиться в галочку.

С каждым днем протестующих и камер в окружении ярких огней становится все больше. Иногда люди с плакатами начинают кричать: «Освободите Руби! Освободите Руби!»

«Айван, – спрашивает меня Руби. – Почему эти люди выкрикивают мое имя? Она за что-то на меня злятся?»

«Они злятся, да, – говорю я, – но совсем не на тебя».

Неделю спустя вновь появляется мужчина, проводивший у нас проверку. На этот раз он приходит вместе с женщиной, глаза которой, темные и умные, похожи на глаза моей матери. Она одета в белый халат, от нее пахнет цветущей лобелией. Волосы у нее густые и коричневые – цвета гнилой древесины, кишащей сочными муравьями.

Она долгое время наблюдает за мной. Потом за Руби.

Она говорит с мужчиной. Затем они вдвоем беседуют с Маком. Мужчина вручает Маку лист бумаги.

Мак закрывает лицо руками.

Потом он уходит в кабинет и хлопает дверью.

Происходит что-то странное. Женщина в белом халате вернулась в сопровождении других людей.

В центр арены они поставили большой ящик.

Он с Руби величиной.

И неожиданно я понимаю, зачем здесь эта женщина. Она пришла забрать Руби.

Женщина ведет Руби к ящику. Внутрь она кладет яблоко. «Руби хорошая девочка, – дружелюбно говорит она. – Не бойся».

Руби исследует ящик с помощью хобота. Небольшой кусочек металла в руке у женщины издает щелчок. Она дает Руби кусочек морковки.

Каждый раз, когда Руби дотрагивается до ящика, она слышит щелчок и получает угощение.

«Зачем ей эти щелчки?» – спрашиваю я Боба.

«С собаками такое делают сплошь и рядом, – говорит Боб. В его голосе слышится неодобрение. – Это называется кликерная дрессировка. Они хотят, чтобы для Руби этот звук ассоциировался с угощением. Каждый раз, как она сделает то, что они от нее хотят, будет раздаваться щелчок».

«Молодчина, Руби, – говорит женщина. – Ты быстро учишься».

После множества щелчков и морковок она отводит Руби обратно в клетку.

«Почему эта дама угощала меня морковками, когда я прикасалась к ящику?» – спрашивает меня Руби.

«Думаю, она хотела, чтобы ты зашла внутрь», – объясняю я.

«Но ведь там же ничего нет, – говорит Руби, – кроме яблока».

«Внутри этого ящика, – говорю я, – кроется путь наружу».

Руби наклоняет голову набок: «Я не понимаю».

«Видишь рисунок с красным жирафом на ящике? Думаю, эта дама из зоопарка, Руби. Думаю, тебя готовятся туда везти».

Я жду, что Руби радостно затрубит, но вместо этого она просто молча смотрит на ящик.

«Не уверен, что ты поняла. В этом ящике тебя, скорее всего, отвезут в место, где будут другие слоны, – говорю я. – Туда, где будет больше простора и люди станут о тебе заботиться».

Но, даже говоря это, я с содроганием вспоминаю тот ящик, в котором мне последний раз довелось побывать.

«Я не хочу в зоопарк, – говорит Руби. – Я хочу быть с тобой, Бобом и Джулией. Мой дом здесь».

«Нет, Руби, – говорю я. – Здесь твоя тюрьма».

Дама вновь возвращается. Она приводит с собой ужасно пахнущего доктора, который лечит животных, один вид его чемодана вызывает опасение.

Он проводит с Руби целый час, ощупывая и оглядывая ее. Он смотрит ей в глаза, осматривает ее ноги, хобот.

Закончив с Руби, он входит в клетку ко мне. Я чувствую желание спрятаться под Не-Салки, как это делает Боб.

Вместо этого я хорошенько (и весьма громко) бью себя в грудь, после чего доктор сразу же меня покидает.

«Этого придется успокаивать», – говорит он.

Я не совсем понимаю, что он имеет в виду, но тем не менее расхаживаю по клетке с чувством одержанной победы.

Сегодня никто не просит меня рисовать. Никто не заставляет Руби выступать.

Представлений нет. Нет и посетителей (если не считать протестующих).

Мак весь день не выходит из кабинета.

Я встаю после долгого утреннего сна. Боб лежит у меня на животе, но он не спит. Он смотрит на арену, где четверо мужчин ставят большой металлический ящик.

Он величиной с меня.

«Что это?» – спрашиваю я, еще не до конца проснувшись.

Боб тыкается носом в мой подбородок: «Думаю, это ящик для тебя, друг мой».

Я не совсем понимаю, о чем он. «Для меня?»

«Пока ты спал, они привезли целую кучу ящиков. По-моему, собираются забрать всех вас, – говорит он обыденно, вылизывая лапу. – Даже Тельму».

«Забрать? – повторяю я. – Куда забрать?»

«Ну, одних в зоопарк, наверное. Других – в приют для животных, где люди попытаются найти им хозяев. – Боб отряхивается. – Так что, похоже, все хорошее рано или поздно заканчивается, да?»

Голос у него звонкий, а в глазах – отстраненность и печаль. «Мне будет не хватать твоего брюха, здоровяк».

Боб закрывает глаза. Из его горла раздаются странные звуки.

«Но… а как же ты?» – спрашиваю я.

Я не уверен, заснул Боб или только притворяется, но мне он уже не отвечает.

Я смотрю на огромный мрачный ящик и неожиданно понимаю, что чувствует Руби. Я не хочу туда идти.

В таком ящике умерла моя сестра.

Когда Джулия с отцом приходят вечером этого дня, Джордж не берется за метлу или швабру. Он собирает все свои вещи и инструменты, а Джулия тем временем бежит к моей клетке.

«Это мой последний вечер здесь, Айван, – говорит она и прижимает ладонь к стеклу. – Мак уволил папу. – Слезы сбегают по ее щекам. – Но дама из зоопарка сказала, что скоро у них может появиться свободное место – чистить клетки и все такое».

Я подхожу к стеклу, которое разделяет нас, и прикладываю свою руку к ручке Джулии – ладонь к ладони, палец к пальцу. Моя кисть больше, но вообще-то не так уж они и различаются.

«Я буду скучать по тебе, – говорит Джулия. – И по Руби с Бобом. Но это к лучшему. Ты заслуживаешь иной жизни».

Я вглядываюсь в ее темные глаза и очень хочу, чтобы у меня нашлись слова для ответа.

Шмыгая носом, она идет к клетке Руби. «Счастливой тебе жизни, Руби», – говорит Джулия.

Руби испускает негромкий трубящий звук. Она просовывает свой хобот между прутьев и касается плеча Джулии.

«А где же Боб? – спрашивает она. Оглядывается, смотрит под столами, в клетке, возле урн. – Пап, – говорит она, – ты не видел Боба?»

«Боба? Нет», – отвечает Джордж.

Джулия хмурит брови: «Что же теперь с ним будет, пап? Что, если Мак закроет весь торговый центр?»

«Говорит, что попытается сохранить его и без животных, – отвечает Джордж. Он засовывает руки в карманы. – Я тоже волнуюсь за Боба. Но такие, как он, никогда не пропадут».

«Знаешь что, пап? – В ее глазах зажигается огонек. – А ведь Боб мог бы жить вместе с нами. Мама любит собак, ей с ним было бы веселее и…»

«Джулс, я еще даже не уверен, будет ли у меня новая работа. Может статься, я не смогу прокормить даже вас, не говоря уже о какой-то дворняжке».

«Я могла бы тратить на него свои деньги за выгул соседских собак…»

«Извини, Джулс».

Джулия кивает: «Я понимаю».

Она уже идет к выходу, но вдруг разворачивается и снова бежит к моей клетке. «Я почти совсем забыла. Это тебе, Айван».

Она просовывает в мою клетку листок бумаги. Это рисунок, на котором изображены Руби и я.

Мы едим изюм в глазури. Руби играет с другим слоненком, а я держусь за руку какой-то симпатичной гориллы.

У нее красные губы, а в волосы заправлен цветок.

Сам я, как и на всех остальных рисунках Джулии, выгляжу весьма элегантным парнем, вот только у этого портрета есть одно маленькое отличие от предыдущих.

На этом рисунке я улыбаюсь.

Дверь в мою клетку распахнута. Я не могу отвести от нее глаз.

Моя дверь. Открыта.

Огромный ящик сдвинули с места, и теперь он тоже открыт. Люди поставили его прямо напротив выхода из клетки.

Если я выйду из нее, то войду в ящик.

Дама из зоопарка (ее зовут Майя) снова здесь.

Щелк. Изюм в глазури.

Щелк. Крошечные зефиринки.

Щелк. Спелая папайя.

Щелк. Долька яблока.

Час за часом, щелчок за щелчком.

Я гляжу на Руби. Она внимательно следит за тем, как я поступлю.

Я касаюсь ящика.

Я вдыхаю запах его темного нутра, где меня ждет спелое манго.

Щелк, щелк, щелк

Я должен сделать это. Из-за прутьев своей клетки на меня смотрит Руби, а этот ящик – путь наружу.

Я делаю шаг вперед.

После того как я возвращаюсь из ящика обратно в клетку, меня осеняет одна очень хорошая идея.

Я говорю Бобу, что он мог бы украдкой пробраться ко мне в ящик и поселиться в зоопарке.

«Ты что, забыл? Я же дикий зверь, Айван! – говорит он, обнюхивая пол в поисках крошек. – Неукротимый и неустрашимый!»

Он пробует кусочек сельдерея и выплевывает его. «К тому же меня заметят. Люди, конечно, существа тупые – но не настолько же».

«Айван? – зовет Руби. – Как думаешь, я понравлюсь другим слонам?»

«Я думаю, что они будут от тебя в восторге, Руби. Ты станешь частью их семьи».

«А что ты думаешь про себя и других горилл?» – снова спрашивает она.

«Я силвербэк, Руби. Вожак. – Я расправляю плечи и выше поднимаю подбородок. – Я не должен нравиться им. Это они должны уважать меня».

Но, говоря это, я задаюсь про себя вопросом: смогу ли я вообще заслужить среди них хоть какой-то авторитет.

В своей жизни мне почти не приходилось бывать настоящей гориллой – не говоря уже о роли силвербэка.

«Как ты думаешь, другие слоны будут знать какие-нибудь шутки?»

«Если нет, – говорю я, – ты их научишь».

Руби хлопает ушами. Взмахивает хвостиком: «Знаешь что, Айван?»

«Что?» – спрашиваю я.

«Думаю, завтра я войду в этот ящик».

Я смотрю на нее с нежностью: «По-моему, это правильно. И Стелла со мной наверняка согласилась бы».

«А как ты думаешь, другие слоны умеют играть в салки? Я очень люблю салки».

«Я тоже», – говорю я и вспоминаю свою проворную сестричку, несущуюся сквозь кусты, всегда на полшажка впереди меня.

Поздней ночью Мак открывает дверь в мою клетку. Полная луна освещает его поникшие плечи. Мне кажется, будто он стал меньше ростом.

Встревоженный Боб в мгновение ока спрыгивает с моего живота и ныряет под Не-Салки.

«Можешь не прятаться, пес, – говорит Мак. – Я знаю, что ты здесь спишь, – он садится на свисающую шину, – так что вполне можешь провести здесь еще одну ночь. Завтра твой приятель уезжает».

Завтра? Внезапно в животе у меня становится пусто. Я не готов. Мне нужно больше времени. Я еще не со всеми попрощался. Я еще не все обдумал.

Мак вытаскивает из кармана рубашки маленькую фотографию. Это я в молодости. Мы с Маком сидим на переднем сиденье нашей машины. Верх ее откинут. У меня на голове бейсболка, а в руке – рожок с мороженым.

Я был ладным парнем, но надо признать, что на этой фотографии выгляжу попросту смешно. Меньше всего похож на настоящую гориллу.

«У нас ведь было немало хороших деньков, правда же, парень? – говорит Мак. – Помнишь, как мы ходили на американские горки? Или как я учил тебя играть в баскетбол? – Он со смешком покачивает головой. – Бросок в прыжке у тебя всегда получался хуже некуда».

Он встает, вздыхает, оглядывается кругом. Потом убирает фотографию обратно в карман.

«Мне будет не хватать тебя, Айван», – говорит Мак и уходит, ни разу не оглянувшись.

Майя со множеством других людей появляются рано утром.

Некоторые из них в белых халатах, другие держат в руках шуршащую бумагу. Все они немногословны, деловиты и решительны.

Руби входит в свой ящик первой.

«Мне страшно, Айван, – говорит она изнутри. – Я не хочу уезжать от тебя».

Что-то во мне тоже не хочет, чтобы она уезжала, но я знаю, что говорить ей об этом нельзя.

«Подумай о всех удивительных историях, которые ты расскажешь своей новой семье», – говорю я.

Руби замолкает.

«Я расскажу им твой анекдот про слонов, – говорит она после долгого молчания, – тот, про холодильник».

«Им наверняка понравится. А еще обязательно расскажи о Бобе, Джулии и обо мне. – Я откашливаюсь. – И о Стелле».

«Я всех запомню, – говорит Руби. – Особенно тебя».

Прежде чем я успеваю ответить, ее клетку увозят к грузовику.

Теперь моя очередь.

Боб прячется в углу клетки, за бассейном. Его люди даже не замечают.

Пока они хлопочут вокруг моего ящика, Боб пробирается ко мне. Он лижет мой подбородок – на тот случай, если там остались крошки еды.

«Ты, – говорю я ему шепотом, – Боб, единственный и неповторимый».

Затем тянусь за Не-Салки. Без набивки она превратилась в тощий коврик.

Ее мех испещрен брызгами краски.

Я протягиваю ее Бобу. Он удивленно наклоняет голову.

«Чтобы тебе было удобнее спать», – говорю я.

Боб берет Не-Салки в зубы и тихонько утаскивает.

«Хороший Айван, хороший мальчик», – приговаривает Майя, пока я неуклюже устраиваюсь в ящике. Я слышу щелчок и получаю маленькую зефиринку.

Потом Майя дает мне сладкий напиток со вкусом манго и каким-то горьковатым привкусом.

Мои веки тяжелеют. Мне интересно, что будет дальше, но хочется спать, просто ужасно хочется спать.

Мне снится, что я снова рядом с Салки и мы скачем по лианам, а за нами наблюдает Стелла. Солнечные лучи пробиваются сквозь толстый потолок листвы, а у ветерка вкус спелых фруктов.

Мои глаза приоткрываются.

Ящик движется.

Я нахожусь в гремящей утробе какого-то огромного зверя.

Вновь засыпаю.

Я просыпаюсь в окружении стекла и стали. Это новая клетка, и она не особо отличается от моей предыдущей – разве что здесь намного чище.

Рядом стоит Майя и другие уже знакомые мне люди.

«Привет, Айван, – говорит Майя. – Он приходит в себя, ребята».

Три стены сделаны из стекла, четвертая – из скрепленных леской деревянных планок.

Все это совсем не похоже на зоопарки, которые я видел по телевизору. А где остальные животные?

Где гориллы?

Значит, и Руби оказалась в похожем месте? В такой же клетке, как и раньше, но только теперь совсем одна? А вдруг ей холодно? Или она хочет есть? Грустит?

И кто теперь станет рассказывать Руби разные истории, когда она не сможет заснуть?

Я скучаю по своей старой уютной клетке.

Мне не хватает моего рисования.

Но больше всего мне не хватает Боба.

Мой живот замерзает без него.

Кормят здесь хорошо.

Хотя ни газировки, ни сладкой ваты не дают.

Здесь у меня не бывает посетителей, никаких детей с липкими пальцами или умученных родителей.

Ко мне приходит только Майя да ее люди с успокаивающими голосами и мягкими руками.

Интересно, значит ли это, что я перестал быть знаменитым?

День за днем проходят бесконечной чередой, а потом я ощущаю что-то.

Что-то новое.

Я не знаю, что это, но оно наполняет собой воздух, как собирающиеся на горизонте грозовые облака.

Майя приносит мне телевизор. Он больше моего старого.

Она щелкает выключателем. «Думаю, тебе понравится эта передача», – говорит Майя с улыбкой.

Я надеюсь на мелодраму или, может, вестерн.

Но это передача про дикую природу, и ни рекламы, ни человеческого голоса в ней нет. Это передача про горилл, живущих горилльей жизнью. Я смотрю, как они едят, перебирают друг другу шерсть и устраивают шуточную борьбу. Я смотрю даже, как они спят.

Не понимаю, почему Мак никогда не включал мне этот канал.

Я смотрю на горилл с экрана каждый день. Это небольшая семья, и притом странная – всего три самки и самец-подросток. Силвербэка, который защищал бы их, нет.

Они перебирают друг другу шерсть, едят, спят, а потом еще некоторое время ухаживают за своим внешним видом. Это спокойная группа, мирная и доброжелательная, хотя, как и в любой семье, время от времени у них случаются склоки.

Этим утром передачу с гориллами мне почему-то не показывают.

Майя и все остальные люди взбудоражены. Они щебечут, как птицы на заре.

«Пора!» – говорят они.

Я видел многих людей, глазевших на меня, но они никогда не выглядели такими счастливыми.

Майя подходит к стене из деревянных планок.

Она глуповато ухмыляется.

И тянет за леску.

Гориллы.

Три самки и самец-подросток.

Это та семья, за которой я наблюдал. Но они не на экране телевизора.

Они по другую сторону стекла, и мы смотрим друг на друга.

Я вижу себя.

Множество себе подобных.

Я закрываю глаза.

Потом вновь открываю.

Они по-прежнему здесь.

Каждый день я наблюдаю за ними из-за стекла, как когда-то наблюдали за мной мои посетители.

Видишь, как они гоняются друг за другом и ухаживают? Видишь, как играют и спят? Видишь, как они живут?

Они двигаются с тем же изяществом, что было у Стеллы, – ровно столько, сколько им нужно, сколько они хотят.

Они глядят на меня, склоняя головы, показывая на меня друг другу и ухая. Интересно, вызываю ли я у них то же восхищение, что они – у меня?

От ее уханья моим ушам становится больно.

Я издалека заглядываюсь на ее безупречные клыки.

Ее зовут Киньяни.

Она быстрее, чем я, проворней и, наверное, даже смышленей, но зато я в два раза больше, а это тоже важно.

Она вселяет в меня страх.

И она прекрасна, как ожившая картина.

Сегодня люди подвели меня к двери.

С той стороны Киньяни и все остальные ждали меня.

Я к этому еще не готов. Я не готов быть силвербэком.

Я – Айван, просто Айван, всего лишь Айван.

Я решил, что день для выхода в общество сегодня неподходящий.

Завтра попробую еще раз.

Ночь напролет я не сплю и думаю о Руби.

Прошла ли она уже через ту дверь, перед которой я стоял?

И было ли ей так же страшно, как мне? Так же страшно, как, наверное, в тот день, когда она упала в яму?

Я думаю о неуемном любопытстве Руби и обо всех вопросах, которые она обожала задавать. «А ты когда-нибудь танцевал с тигром, Айван?» «А твоя шерсть когда-нибудь станет синей?» «А почему у этого маленького мальчика нет хвоста?»

Если бы Руби была здесь, со мной, она обязательно спросила бы: «А что по ту сторону двери, Айван?»

Руби наверняка захотела бы узнать это и уже давно вошла бы в эту дверь.

«Хочешь попробовать еще раз, Айван?» – спрашивает Майя. Я вспоминаю Руби и говорю себе, что время пришло.

Дверь открывается.

Небо.

Трава.

Дерево.

Муравей.

Палка.

Птица.

Земля.

Облако.

Ветер.

Цветок.

Камень.

Дождь.

Я втягиваю носом воздух и приближаюсь к ним, слегка выставив грудь вперед. Но меня не приветствуют. У них острые зубы и громкие голоса.

Я сделал что-то не так?

Киньяни бросается на меня. Она швыряет в меня палку. Она загоняет меня в угол.

Я знаю, так она проверяет меня – настоящий ли я силвербэк, способен ли защитить ее семейство.

Я съеживаюсь и опускаю глаза.

Майя пускает меня обратно в клетку.

Я снова лежу без сна и пытаюсь вспомнить, как все было, когда я еще не перестал быть гориллой.

Как мы двигались? Как прикасались друг к другу? Как мы узнавали, кто главный?

Я пытаюсь дотянуться до прошлого сквозь толщу детей, мотоциклов, попкорна и свои короткие штанишки.

Я пытаюсь представить Айвана таким, каким он мог бы стать.

Ко мне идет самец-подросток. Он с жадностью смотрит на мою пищу.

Я воображаю другого Айвана, сына моего отца.

Я ворчу, колочу землю и красуюсь. Я бью себя в грудь так, чтобы меня услышал весь мир.

Киньяни наблюдает за этим, как и все остальные.

Я делаю шаг навстречу молодому выскочке, и он отступает.

Будто бы и правда поверил, что я и есть тот силвербэк, которым притворяюсь.

Я сооружаю на земле гнездо. Оно не похоже на настоящее, из джунглей. Листья здесь гораздо хуже тамошних, а ветки очень хрупкие. Они ломаются, когда я переплетаю их между собой.

Остальные наблюдают за мной, неодобрительно ворча: «слишком маленькое», «хлипкое чересчур», «ну и уродство».

Но когда я наконец забираюсь в эту зеленую колыбель, мне кажется, будто я оказался в объятиях тумана, окутывающего верхушки деревьев.

Майя хочет, чтобы я вернулся в свою стеклянную клетку. Она пытается подманить меня к двери дорожкой из крошечных зефиринок.

Я пытаюсь не обращать на это внимания. Я не хочу уходить отсюда. День выдался безоблачный, и я только что нашел подходящее место, чтобы вздремнуть. Но когда она добавляет к зефиринкам изюм в глазури, моя решимость слабеет. Майя слишком хорошо знает мои слабости.

Телевизор в стеклянной клетке включен. На экране очередная передача про дикую природу, изображение нечеткое и трясется.

Я жду появления горилл, но их нет.

Затем раздается пронзительный крик, напоминающий звук игрушечной трубы.

Мое сердце убыстряет бег.

Я спешу к экрану, а там – она.

Руби.

Она плещется в отличной луже грязи с двумя другими молодыми слонами.

Появляется слониха. Она возвышается над Руби, словно башня. Ее хобот поглаживает и ласкает Руби. Слониха издает мягкие звуки.

Они прислоняются друг к другу точно так же, как Руби прислонялась к Стелле. Их хоботы сплетаются. В глазах Руби я вижу что-то новое.

Радость.

Я досматриваю до конца, и Майя снова запускает для меня эту передачу, а потом еще раз. Наконец она выключает телевизор и выносит его из клетки.

Я кладу руки на стекло. Майя оборачивается.

«Спасибо, – вот что я пытаюсь ей сказать глазами. – Спасибо».

Киньяни неспешно идет в мою сторону. Она хлопает меня по плечу и тут же убегает прочь на кулаках.

Я смотрю на нее, скрестив руки на груди. Я стараюсь не проронить ни звука.

Я не совсем понимаю, что происходит.

Она возвращается, толкает меня и уносится прочь. И тогда я все понимаю.

Мы играем.

Мы играем в салки.

И я – во́да.

Встретиться взглядами.

Показать себя.

Важно пройтись.

Поворчать.

Запустить палкой.

Еще поворчать.

Правильно подвигаться.

Отношения с самками – непростой труд.

По телевизору это выглядело гораздо проще.

Не уверен, что когда-нибудь смогу это освоить.

Вот бы здесь был Боб. Мне очень нужен совет.

Я пытаюсь вспомнить все мелодрамы, что мы смотрели вместе.

Я вспоминаю разговоры, объятия, облизывание лиц.

У меня это не слишком хорошо получается.

Но мне нравится пробовать.

Может ли быть что-то более приятное, чем прикосновение той, которая вытаскивает у тебя из шерсти дохлое насекомое?

Гориллы не так разговорчивы, как люди, обожающие сплетни и глупые шутки.

Но время от времени и мы, нежась под солнцем, обмениваемся историей-другой.

Однажды наступает моя очередь рассказывать.

Я рассказываю своему стаду про Мака и Руби, Боба и Стеллу, Джулию и Джорджа, мою мать, и отца, и сестру.

Когда я замолкаю, они молча смотрят вдаль.

Киньяни подвигается ближе. Ее плечо касается моего, и мы не двигаемся, позволяя солнцу напитывать теплом нашу шерсть. Вместе.

Я изучил уже все закоулки этого места, за исключением дальнего холма, где рабочие ремонтировали стену.

Они наконец-то ушли. Остались только новенькие белые кирпичи да куча черной земли.

Пока остальные нежатся под утренним солнцем, я отправляюсь исследовать вершину холма. Они-то там уже бывали, а я – нет. Все здесь для меня внове.

Я не спеша поднимаюсь по склону, наслаждаясь ощущением травы под кулаками. Ветер доносит до меня крики детей и усыпляющее гудение шмелей. На вершине растет дерево, ветви которого начинаются от самой земли, – моя сестра была бы рада такому.

Стена не имеет конца – чистая и белая, она уходит далеко вниз к другим, находящимся за нашим, владениям. Она высокая и широкая, аккуратно выстроена тут для того, чтобы мы оставались внутри, а другие – снаружи.

И все же, несмотря ни на что, это клетка.

Ночью прошел дождь, и поэтому, когда я касаюсь кучи земли, земля оказывается мягкой. Я набираю полную ладонь и вдыхаю ее глинистый аромат.

Она лежит в моей ладони тяжелая и прохладная, сочного коричневого цвета.

А стена напротив терпеливо ждет, как бесконечный белый рекламный щит.

Это большая стена.

Но и куча земли большая, да и я – большой художник.

Я шлепаю целые пригоршни грязи на теплый цемент. Ставлю отпечаток руки.

Грязным пальцем я мажу себе нос и ставлю отпечаток носа.

Я скольжу ладонями вверх и вниз. Эта грязь густая, работать с ней непросто, но я продолжаю ходить туда и обратно, черпать ее и размазывать.

Я не знаю, что именно рисую, да и не думаю об этом. Я делаю мазки, завитки и провожу толстые линии. Фигуры и узоры. Свет и тень.

Я – художник перед полотном.

Закончив, отступаю, чтобы оценить результаты своей работы. Но это очень большой холст, и нужно найти другую точку обзора.

Я подхожу к дереву с толстыми сучьями, цепляюсь за нижнюю ветку и пытаюсь забросить на нее ноги.

Ох. Приземляюсь я жестко. Похоже, я слишком велик, чтобы скакать по веткам.

Я пробую снова, но на этот раз, задыхаясь от напряжения, подтягиваюсь на ветку с помощью рук.

Потом еще одна ветка, еще – а дальше мне хода нет. Усевшись посередине дерева, я вижу свое мирно дремлющее стадо.

Потом оглядываю стену, исчерченную и забрызганную грязью. Не слишком много цвета, но зато сколько движения! Мне это нравится. Рисунок выглядит необузданно и не от мира сего – такой вполне могла бы нарисовать Джулия.

Со своего места на дереве я могу заглянуть за стену. Я вижу жирафов и гиппопотамов. Вижу оленей, ноги которых похожи на тонкие сучки. Медведя, спящего в пустой колоде.

Я вижу слонов.

Она далеко-далеко, в высокой, до живота, траве и в окружении других слонов.

Руби.

«Вот она, Стелла, – шепчу я. – Руби в безопасности. Как я и обещал».

Я зову Руби, но ветер срывает слова с моих губ, и я понимаю, что она никогда меня не услышит.

И все же Руби на секунду замирает, а ее уши раскрываются, как маленькие паруса.

А потом она с тяжеловесной грацией продолжает свой путь среди травы.

Вечернее небо закрыли облака, холодно, моросит. Скоро будет ужин, но я о нем не думаю.

Ночь мы проводим в помещении, и я всегда захожу туда последним. Я слишком много времени провел в четырех стенах.

В это время посетителей всегда немного. На разделяющую нас стену опирается лишь несколько заплутавших бродяг. Они тычут в нас пальцами, делают несколько фотографий и уходят к живущим по соседству жирафам.

Один из смотрителей машет нам. Я неохотно поворачиваюсь, чтобы идти внутрь.

Краем глаза я замечаю бегущую фигурку и останавливаюсь.

Это черноволосая девочка с рюкзаком за спиной. Сзади, пытаясь поспеть за ней, бежит мужчина.

«Айван! – кричит девочка. – Айван!»

Это Джулия!

Я мигом взбираюсь на край широкого рва, опоясывающего стену.

Джулия и Джордж машут мне. Я мечусь взад и вперед, ухаю и рычу в горилльем танце радости.

«Успокойся, – раздается чей-то голос. – Ты ведешь себя, как шимпанзе».

Я замираю.

Из рюкзака Джулии высовывается маленькая головка орехового цвета с большущими ушами.

«Славное местечко», – говорит Боб.

«Боб, – говорю я. – Это правда ты?»

«Во плоти».

«Как… где…» – Я не могу подобрать слов.

«Джордж начнет работать здесь, в зоопарке, только через месяц, так что они с Джулией договорились так: она берется выгуливать еще трех собак, кроме своих постоянных, чтобы заработать мне на еду. И ты только представь: все трое – пудели!»

«Ты же говорил, что тебе не нужен дом», – говорю я.

«Ну да, – говорит Боб. – Но мать Джулии рада моему обществу, вот я и решил сделать окружающим одолжение. А выиграли в итоге все».

Джулия заправляет голову Боба обратно в рюкзак. «Тебе вообще сюда нельзя», – напоминает она.

«Айван отлично выглядит, правда ведь, Джулс? – спрашивает Джордж. – Сильнее стал. Даже как-то счастливей».

Джулия протягивает мне маленькую фотографию, но она слишком далеко, чтобы я мог что-то разглядеть. «Это Руби, Айван. Она теперь среди других слонов. Благодаря тебе».

Мне хочется ответить ей, что я все знаю, что я сам ее видел.

Мы смотрим друг на друга через разделяющее нас пространство. Наконец Джордж касается руки дочки: «Нам пора, Джулия».

Джулия грустно улыбается: «Пока, Айван. Передавай привет своей новой семье». Она поворачивается к Джорджу: «Спасибо тебе, пап».

«За что?»

«За… – Она протягивает руку в мою сторону. – Вот за это».

Они поворачивают к выходу. Лампы, освещающие аллеи зоопарка, начинают включаться, укрывая мир желтым цветом.

Я едва успеваю разглядеть маленькую голову Боба, снова высунувшуюся из рюкзака. «Ты Айван, единственный и неповторимый», – выкрикивает он.

Я киваю, а потом поворачиваюсь, чтобы идти к своей семье, своей жизни, своему дому.

И шепчу: «Могучий силвербэк».

«Айван, единственный и неповторимый» – художественное произведение, но на его создание меня вдохновила реальная история.

Айван – это реально существующая горилла, ныне живущая в зоопарке Атланты. Однако на пути к этому счастливому финалу долгой жизни он больше 30 лет был лишен возможности общаться с себе подобными.

Еще детенышем Айвана поймали в лесах нынешней Демократической Республики Конго (его сестра также попала в неволю и погибла либо по пути в США, либо вскоре по прибытии). Попав в Америку, Айван рос в обычном доме до тех пор, пока не перестал слушаться своих хозяев. После этого его отправили в весьма странное собрание животных, живших при оформленном в цирковом стиле торговом центре в штате Вашингтон.

Айван провел двадцать семь лет своей жизни за решеткой, в полном одиночестве. Со временем, по мере появления новых данных о потребностях приматов и их поведении, в обществе зрел протест против одиночного содержания Айвана. Особенно сильно повлияла на этот процесс посвященная Айвану передача «Городская горилла», показанная на канале National Geographic. Она вызвала мощнейший общественный резонанс и помимо прочего стала причиной появления множества трогательных детских писем в защиту Айвана. Когда торговый центр, в котором жил Айван, объявил о своем банкротстве, Айвана на условиях бессрочной аренды передали в зоопарк Атланты, где в неволе содержится крупнейшая в США популяция западных равнинных горилл.

Теперь Айван – всеобщий любимец и достопримечательность зоопарка Атланты, где он и поныне продолжает свое мирное существование рядом с Киньяни и другими гориллами. Айван широко известен своими рисунками, которые он часто «подписывает» отпечатком пальца.

Итак, Айван и Киньяни – реально существующие гориллы, как, между прочим, и Джамбо, историю которого Стелла рассказала Айвану с Бобом. Ну а все без исключения остальные герои и ситуации, описанные в этой повести, являются плодом моего воображения. Когда я взялась описывать мрачные факты одинокого существования Айвана, то под моим пером постепенно начала вырисовываться новая история. Хотя бы на бумаге, где возможно все, я хотела дать Айвану (пускай даже запертому в стенах крошечной клетки) свой собственный голос и собственную историю, которую он мог бы нам рассказать. Я хотела дать ему кого-нибудь, кого он смог бы защитить, а еще – шанс стать могучим силвербэком, которым он и был рожден.

Спасибо талантливой команде издательства HarperCollins за их профессионализм и энтузиазм. Особая благодарность – воистину экстраординарному главному художнику Эми Райан, несравненной Саре Хой за замечательный дизайн нашей книги и литературному редактору Рене Кафиеро, лучшей из лучших в этом деле.

Больше всех остальных я обязана Энн Хопп, моему замечательному редактору с ее слухом поэта, взглядом художника и терпением воспитателя дошкольной группы (и это далеко не полный список ее сверхъестественных способностей). Спасибо тебе, Энн, за все. Без тебя эта книга не получилась бы. Правда.

Спасибо моим родителям, Роджеру и Сюзанне, брату Стю и сестрам Марте и Лизе; моим дорогим старым (но не старым!) подругам Лизе Лик и Сюзанне Халтман – я отлично понимаю, как же мне повезло, что в моей жизни есть вы.

А еще – Джулии, Джейку и Майклу. Люди придумали невероятно много слов – гораздо больше, чем нам на самом деле нужно. И все же не найти слов, которые были бы способны выразить мою к вам всем любовь.

Среди множества книг Кэтрин Эпплгейт следует особо упомянуть серию «Правила Роско Райли», а также детскую книгу с картинками «Бизонья буря». Ее повесть «Дом храбрых» была признана «Школьным библиотечным журналом» лучшей книгой года, кроме того, писательница получила за нее Золотой воздушный змей и награду имени Джозетты Фрэнк за лучшее детское художественное произведение. Совместно со своим мужем Майклом Грантом Кэтрин создала серию бестселлеров «Аниморфы», разошедшуюся по миру тиражом более 35 миллионов экземпляров.

Кэтрин живет в Калифорнии с мужем, двумя детьми и целым набором горячо любимых (хотя и несколько эксцентричных) домашних животных.

Кэтрин Эпплгейт можно навестить по следующему адресу: www.katherineapplegate.com.